Василий Седугин

Мстислав Великий. Последний князь Единой Руси

Брату Алексею

I

Первым детским воспоминанием Мстислава была бескрайняя, скованная морозом белая равнина с красным негреющим солнцем на краю желтого неба и большие черные птицы, пересекающие его в разных направлениях. А он стоит на крыльце дома в селе Берестове, месте пребывания великих князей, закутанный в теплую меховую шубейку и соболью шапку, на ногах у него высокие валенки, под которыми скрипит хрустальный снег. Стоит один, и никого вокруг...

Потом видит он себя сидящим перед пламенем у печки. Ему уютно и приятно после уличного холода, он протягивает ручонки к огню, а сзади, в вечерней темноте избы, ходит отец и говорит кому-то сурово и наставительно:

– Двоюродный брат мой, Олег Святославич, нисколько не радеет о своей отчизне. Привел снова из диких степей разбойные полчища половцев, разоряют они родную землю, полонят русских людей, а ему и горя мало, только бы повыше стол занять...

И еще врезалась в детскую память картина, как он, закутанный в тулуп, полулежал в санях возле какой-то лесной избушки. Вокруг только сумрачный лес. Над ним нависают темные разлапистые ветви огромных елей, они упираются в самое небо, и кажется, что скоро из-за них выглянет заросший волосами, с горящими зелеными глазами леший, а рядом с ним начнет кривляться сухонькая старушонка кикимора. Где находилось это загадочное, сказочное место, Мстислав потом вспомнить не мог, но оно возникало в его памяти всю жизнь...

Когда ему исполнилось четыре года, в Соборе епископ обрезал ему волосы, а отец, черниговский князь Владимир Мономах, посадил на коня и сказал с ласковой настойчивостью:

– Держись крепче в седле, сын. Придется тебе пребывать в нем во многих походах и битвах!

Потом пришел к нему монах Феодосий, в черной сутане, с добрыми глазами на полном бородатом лице, и принес с собой толстую книгу с листами из пергамента – телячьей кожи в древнем переплете, окованном серебром, и пророкотал густым басом:

– А теперь, чадо, примемся за изучение грамоты русской...

Учиться Мстислав любил. Быстро освоил чтение и письмо, научился считать и, сидя за столом, старательно водил пальцем по страницам Священного Писания и Псалтыря. Потом, с годами, полюбил сочинение Илариона «Слово о законе и благодати». В нем священник великокняжеской церкви в селе Берестове подчеркивал связь Руси с мировыми державами и доказывал, что она является наследницей великой Римской империи, а Владимира Святого, крестившего страну, сравнивал с императором Константином Великим. Как Константин со своей матерью Еленой принес крест из Иерусалима и утвердил веру в Римской империи, так и Владимир со своей бабкой Ольгой принес крест «от нового Иерусалима» – града Константина и утвердил веру в Русской земле. Его дело продолжал сын – «благоверный каган» Ярослав Мудрый, укрепивший силу и могущество северной державы.

Но учеба учебой, а детские забавы сами собой. Летом любимым местом времяпровождения была река Десна. В погожую погоду отправлялись туда со сверстниками на весь день. Забирали еду, предпочтительно что-нибудь из зелени: перья лука, благо они вырастали еще ранней весной, редиску, репу, а во второй половине лета – яблоки, груши, вишню, смородину, крыжовник. Как они были вкусны с ржаным хлебом на вольном воздухе!.. Бегали на луга‚ искали красную, пряно пахнущую землянику, рвали дикий лук, обирали шиповник. Возились на просторных пляжах, сооружая из песка башни и крепостные стены, дома и дворцы, различные фигуры, а иногда вырывали водоемы, куда запускали пойманных сеточками мальков.

Рядом с Мстиславом постоянно находился дядька Вячеслав. Это был удивительный человек! Ему перевалило за тридцать, у него появились залысины на высоком лбу, но он оставался по-детски наивным и непосредственным человеком и принимал участие во многих детских играх, да так, что все забывали про его возраст. Вместе с ним постоянно находился его приемный сын, Ярий. Он его вместе с Мстиславом в один день научил плавать довольно простым способом: сажал себе на плечо, заходил в реку по грудь и, произнеся:

– Господи благослови! – бросал в воду.

Сначала мальчики, выпучив испуганные глазенки, истошно крича и беспорядочно махая руками, недолго держались на поверхности и начинали тонуть; тут Вячеслав длинной рукой подтягивал их к себе и сажал на плечо. Дав отдохнуть и успокоиться, вновь бросал перед собой.

На четвертый-пятый раз мальчики переставали кричать и уже сами подплывали к нему, а на другой день, радостно визжа, звали его с собой, чтобы показать, как они умеют плавать.

Загадочным и недоступным был противоположный берег. Туда добирались только взрослые ребята, а младшие провожали их завистливыми взглядами. Они пока ограничивались состязанием, кто дольше продержится под водой или быстрее проплывет вдоль берега. Однако уже на другое лето Вячеслав предложил:

– А что, сорванцы, махнем на ту сторону, ну?

Не все решились, но Мстислав не был среди таких. Очень долгим показалось ему это плавание! Сначала он плыл по-собачьи, потом, выдохнувшись, перевернулся на спинку; так передвигаться гораздо медленнее, зато и силы сберегались; а потом снова ложился на живот и усиленно греб, а берег еще так далеко! Так далеко, что в сердечко закрадывался страх: а вдруг не хватит сил и утону?.. Но рядом дядька Вячеслав, весело подмигивает: не дрейфь, немного осталось, одолеем!

И одолел! Вот она, казавшаяся такой далекой и такой загадочной другая сторона Десны! Здесь и луг обширней, и земляники больше и крупнее она, и чувствуешь себя совсем другим человеком, намного сильнее и мужественнее, чем был!

Любимым местом игр был заброшенный сарай. Для ребятишек это была настоящая крепость со стенами и башнями. Вооружившись щитами и деревянными мечами, сходились куча на кучу, а иногда крались вокруг, нападая из-за угла, стремясь захватить врасплох...

Однажды Мстислав спускался со стены, рубашкой зацепился за доску и повис. Ни туда ни сюда. И Вячеслав, как назло, куда-то отлучился. Стал громко звать друзей. Те бегают вокруг, но из-за маленького росточка помочь ничем не могут. Залезли наверх, тоже не достать. Пришлось бежать в княжеский терем, звать взрослых.

Мать Гита была сильно разгневана. Отшлепав проказника, она, коверкая слова (русский язык ей давался трудно), крепко его отругала:

– Гадкий, гадкий малчишка! Несносный! Расстройство мама приносишь!

Зато отец отнесся к этому случаю довольно снисходительно. Только спросил, щуря искорками блестевшие глаза:

– Плакал?

– Заплачет! Упрямый! – возмущалась мать.

– Молодец! Настоящим воином растет!

Иногда игры перемещались на пустырь, заросший лебедой, крапивой, полынью и лопухами. В дремучих зарослях ребята проделывали ходы, ползали по сумрачным коридорам, где пахло сыростью и чем-то затхлым, кислым. Зато, внезапно встретившись с противником, вздрагивали от неожиданности и тотчас вступали в рукопашную... Однажды, прокрадываясь по одному из таких ходов, Мстислав наткнулся на куриное яйцо, одиноко лежавшее на земле. Видно забрела сюда какая-то беспутная курочка, тут ей и приспичило...

Любили ходить в лес по грибы и ягоды. Вячеслав в этом отношении был незаменим. Он знал полянки с черникой и земляникой, умел находить грибные места. Когда шли по лесу, учил Мстислава:

– Чувствуешь, как пахнет грибами? Ищи, ищи, где-то рядом должны быть!

Или:

– Нечего тут задерживаться. Сушь, сквозной ветер. Где тут расти грибам? Может сыроежки попадутся, на большее рассчитывать нечего.

Но один он быстро терялся среди деревьев и не мог определить, в какую сторону идти. Поэтому, шагая рядом с мальчишками, часто повторял:

– Меня не теряйте. А то пропаду в чащобе, не выберусь. Ну?

Он имел привычку к месту и без места в конце сказанного «нукать».

Как-то они увлеклись с Мстиславом, напав на полянку грибов. Мальчишки ушли вдаль, их было не слышно. Небо затянуло облаками, и Вячеслав всполошился:

– Ахти мне! Куда идти? Пропали мы...

– Не расстраивайся, дядька Вячеслав! – успокаивал его Мстислав. – Я сейчас огляжусь, и мы выйдем прямо на черниговскую дорогу.

– Куда идти? В какую сторону двигаться? Пропали мы с тобой. Ну?

На Мстислава на какое-то время подействовали причитания Вячеслава, и ему тоже показалось, что не сможет найти верное направление. Как назло, солнышко не показывалось. Он вглядывался в серенькое небо, в котором то в одном, то в другом месте образовывались просветы в облаках, и не мог решить, в какую сторону идти. Видя растерянность Мстислава, дядька заволновался еще больше:

– Зачем согласился пойти с вами, глупыми? Не выберемся, сгнием в чащобах...

Вдруг он раздвинул заросли липняка и стал звать к себе Мстислава:

– Глянь-ка, глянь-ка, какое чудо!

Мстислав подошел и ахнул: в липняке светло-оранжевым ковром рассыпались волнушки.

– Смотри, все маленькие, свежие. Только что вылезли! – продолжал восхищаться дядька. – Собираем побыстрее, ну?

Охваченные азартом грибников, они забыли про все: и про то, что находятся в самой чаще леса, и что потеряли направление и заблудились, и что вся ватага где-то далеко и на все их окрики не откликается...

Они в короткое время набрали полные корзины. А в это время выглянуло солнышко, Мстислав легко определил, в какой стороне находится дорога, и они довольно быстро вышли на нее. Идя рядом с дядькой, Мстислав думал о том, что какой он все-таки чудной. Вроде бы взрослый, а порой бывает беспомощным, хуже чем дитя.

Зимой забавы переносились на берег Днестра, катались на санках и лыжах. Была там одна круча, с которой редко кто решался спуститься. Только взрослые парни, и то очень отчаянные, отваживались на такой рискованный шаг. Многие падали, получали ушибы, набивали шишки...

Мстислав долго приглядывался к заманчивой крутизне. Чего сложного? Надо пригнуться пониже, как только что сделал парень, удачно преодолевший спуск, и палками немного подправлять движение...

И Мстислав решился. Зная, что ни мать, ни Вячеслав никогда не разрешат ему, он ушел на берег ранним утром один. Никого вокруг не было. Он глянул вниз. По льду бежала собачонка, она казалась маленькой, почти игрушечной. У Мстислава тревожно сжалось сердце: может не стоит? И тут же бесенок шепнул на ушко: «Валяй, ничего не случится!» И он оттолкнулся с места и ринулся в снежную пропасть...

Его спасло то, что он, не набрав скорости, почти сразу упал и закувыркался по крутизне. С ног слетели лыжи (он по примеру взрослых к валенкам их не привязал). В лицо ударила снежная пыль, в разные места тела стало сильно и безжалостно бить и толкать, он молча терпел, ожидал конца стремительного спуска.

Остановился где-то посредине, на небольшой площадке. Вниз, виляя из стороны в сторону, мчалась его пара лыж... И все-таки одолел он свой страх!

Однажды, когда Мстиславу исполнилось десять лет, отец и мать повели такой разговор:

– Не пора ли, Гита, помолвить нашего старшего с какой-нибудь боярыней? – спросил Владимир Мономах.

– Надо. Обязательно. Буду знать будущую невестку, – рубленными фразами отвечала княгиня.

– А то мальчик вращается среди простого люда. Мало ли чего может случиться? Окрутит какая-нибудь бойкая! А нам, княжеского рода, не к лицу родниться с подлым сословием.

– Я – дочь короля и желаю иметь достойную невестку! – подняв подбородок и вытянув сухую шею, гордо произнесла Гита. Была она дочерью английского короля Гарольда, убитого при Гастингсе, когда норманский полководец Вильгельм в 1066 году высадился в Англии с войском викингов и разгромил англо-саксонские силы. Гита бежала в Данию, где ее увидела сестра Владимира Мономаха, Елизавета, и сообщила о ней на Русь. В семье Мономаха тотчас откликнулись: Гита – это не какая-то дочь графа или герцога, а самого английского короля, пусть и изгнанная из родного королевства и лишенная отчей земли, по сути бездомница; все равно она поднимала уважение рода Мономаха среди русских князей.

– Есть у меня на примете красавица, девчонка из боярского рода Бугумиров. Светловолосая, кудрявая, личиком – ангел небесный! – продолжал Мономах.

Гита поджала тонкие губы, свысока взглянула на мужа.

– Недостойно иметь дочь боярина.

– Тогда среди князей рода Рюриковичей можно поискать.

– Нет, нет. Надо женить Мстислава на иностранной принцессе.

– Где ее взять, принцессу-то?

– Искать. С купцами говорить.

– Что ж, будем беседовать, времени еще много впереди. Может, и подберем какую-нибудь принцессу!

Как-то пригласил Мстислава к себе дядька Вячеслав. Жил он в добротном пятистенном доме, с разноцветными стеклами в окнах, что считалось тогда признаком зажиточности. Дом этот был не его, а жены, которая потеряла в сражениях супруга и вторично вышла замуж за Вячеслава. Мстислав удивился, как сразу сник его дядька. Едва переступив порог, он будто стал ниже ростом, передвигался мелкими шажками, голос его стал угодливым, подобострастным. Зато его красавица жена распоряжалась им как хотела.

– А ну-ка, надоеды, – обратилась она к Мстиславу и своему сынишке, Ярию, – куда грязь в избу несете! Снимайте башмаки и на цыпочках быстро за стол садитесь. И чтобы никуда не шастать, не для вас мыто!

– Ну что ты так, Млава, – каким-то скорбным голосом заговорил Вячеслав. – Мальчики хорошие, послушные, ну? Пусть перекусят, потом мы снова гулять пойдем. Какое мытье? У тебя пол даже не подметен, ну?

– Опять занукал, зануда прилипчивая. Сам подмел бы, долго ли?

Мстислав застыл на скамейке, боясь шевельнуться. Ему было мучительно жаль доброго воспитателя и стыдно за то, как его унижала эта высокомерная и жестокая женщина.

– Вернусь, чтобы в доме был полный порядок! – напоследок приказала Млава и вышла вон.

– Вот так всегда, – сокрушенно говорил Вячеслав, растерянно стоя посредине избы. – Набелится, нарумянится и пошла по своим подружкам, а до домашних забот и дела нет.

Он быстро подмел избу, поставил в угол веник, сунулся в печку, огорченно крякнул:

– Даже печку не топила. И чего она ела, ну?

Вячеслав со двора принес охапку дров, сунул в печь, разжег огонь. Хитро подмигнув мальчишкам, сказал заговорщическим голосом:

– Пусть некоторые голодными бегают. А мы с вами кашу пшенную молочную сварим. Вкусная – пальчики оближешь!

Пока каша варилась, дядька поставил в угол избы деревянное корыто, накидал в него кучку грязного белья, налил горшок нагретой воды и стал стирать. Мстислав видел, как шевелилась его округлая спина и в такт двигалась плешивая голова.

В другой раз, придя к дядьке, Мстислав застал его в ссоре с женой.

– Я тебе и пищу варю, и полы мою, и белье стираю. Чего еще тебе надо, ну? – плачущим голосом спрашивал Вячеслав.

– Надоел ты мне, вот что! – в сердцах ответила жена. – Мне надоело, что в нашей семье живет один мужик, и этот мужик – я!

Примерно через полгода за столом Владимир Мономах проговорил сокрушенно:

– Ушла от Вячеслава жена.

– Куда ушла? К родителям? – спросила Гита.

– Нет. С каким-то заезжим купчишкой из Болгарии смоталась. Бросила сынишку и смылась.

– Как можно бросить своего ребенка? И сколько ему лет?

– Одногодок Мстислава.

– А, помню! Кажется, они не раз бывали в нашем дворце.

– Вот, вот.

– Куда же теперь пойдет мальчик?

– Его дядька Вячеслав будет воспитывать! – встрял в разговор Мстислав. – Он такой добрый!

– Вот добрым людям и попадают такие стервы! – ругнулся Мономах. – Мать родная бросает свое дитя, а чужой человек берет его воспитывать!

– Ярий мне как родной брат, – продолжал Мстислав. – Я его очень люблю!

– Дружите, – деревянным голосом сказала Гита. – Дружба – это хорошо.

Так спокойно текла жизнь Мстислава, пока события на Руси сурово и властно не вмешались в его судьбу.

II

После Ярослава Мудрого осталось пять сыновей. Но на великокняжеский престол претендовали трое старших: Изяслав, Святослав и Всеволод. С 1054 по 1072 год они мирно совладели Русской землей. Однако в 1072 году Святослав и Всеволод стали подозревать Изяслава в тайном стремлении захватить единоличную власть в стране, двинули свои дружины к Киеву и прогнали старшего брата с великокняжеского престола. Тот, прихватив с собой много золота, серебра и дорогих вещей, бежал в Европу, чтобы набрать войска и вернуть власть на Руси. Великим князем стал Святослав, человек жестокий, подозрительный и хитрый, в нем таилась неистребимая жажда власти. Достигнув высшего престола, он стал забирать у других князей их земли и передавать своим сыновьям, рассаживая по важнейшим княжествам: Роману определил второй по значению город на Руси Чернигов, Глебу – богатый и влиятельный Переславль, Давыду – Смоленск, а Олегу – Владимир-Волынский, переведя туда Владимира Мономаха на Волынь.

Под стать Святославу были и его сыновья – «Святославичи», как их звали в народе. Они были такие же злобные, властолюбивые и неразборчивые в средствах при достижении своих целей, как и отец. Старший сын Глеб в Новгороде собственноручно топором зарубил волхва, потом при сборе дани проявил такую злобную жадность и жестокость, что был убит своими подданными. Олег Святославич с детства приучался к лицемерию и показной благовоспитанности. Он носил маску благотворителя, будто бы заботящегося о нищих и убогих, был лжив и изворотлив. Он впервые в борьбе за власть пригласил на Русь половецкие орды и столько горя и страданий принес народу, что получил прозвище «Олег Гориславич».

В 1075 году великий князь Киевский Святослав решил совершить поход в Чехию, чтобы наказать короля Братислава за помощь свергнутому киевскому князю Изяславу. Во главе своего войска он поставил двоюродных братьев – Олега Святославича и Владимира Мономаха. Старшим, несмотря на молодость, был назначен Мономах. Отец хорошо знал Олега, пылкого, безумно храброго воина. Но ему было известно, что им движут в первую очередь сердечные порывы, которые могут привести к серьезным просчетам в военном походе, неразберихе и большим человеческим потерям. Он мог выиграть поединок, может, даже битву, но не длительную войну. На это был способен Владимир Мономах, умный, внутренне собранный и вдумчивый, который приобрел не по годам большую зоркость и зрелость.

В 1076 году русская рать перешла границу, соединилась с войсками польского короля Болеслава, а затем переправилась через реку Одру. Здесь уже начинались чешские земли. В ожесточенном сражении объединенные силы добились блестящей победы над чешско-немецкими войсками. Несмотря на уход польских войск, король которых заключил мир за спиной русского князя, полки продолжали двигаться в глубь Чехии, взяли приступом ряд крепостей и городов и добились почетного мира. Русы возвращались на родину с честью, отяжеленные добычей и дарами.

Во время похода двоюродные братья крепко сдружились. Быстрый в движениях, пылкий в словах, Олег пришелся по сердцу спокойному и рассудительному Мономаху, а в основательном и благоразумном Мономахе Олег видел пример и опору в жизни.

В 1076 году внезапно скончался князь Святослав. Из-за границы возвратился Изяслав и по согласованию с братом Всеволодом стал главой Руси. И тотчас почти все Святославичи лишаются своих княжеств и переводятся в малозначительные и отдаленные владения или остаются совсем без земли – «изгоями». В числе изгоев оказался Олег Святославич, которого Изяслав выгнал из Владимира-Волынского и отправил в Чернигов под надзор Всеволода.

В Чернигов приехал Владимир Мономах, чтобы свидеться с отцом, женой Гитой и двоюродным братом и милым другом Олегом, с которым прошел боевой путь по западным странам. Оба чрезвычайно обрадовались друг другу, вместе пошли на пир, затеянный Всеволодом; пир был в разгаре, они присоединились к нему, мало кем замеченные.

Двоюродные братья внешне совсем не были похожи друг на друга. Владимир Мономах был невысок, приземист, крутолоб, большеглаз, с крупным горбинкой носом, волосы рыжеватые и кудрявые. Во всем его облике было что-то крепкое, прочное, основательное. В то же время Олег Святославич был высок ростом, красив лицом, с лихими голубыми глазами, волнистые светлые волосы его красиво ниспадали на плечи. Весь вид его выдавал характер пылкий, даже вспыльчивый, это был человек безумной храбрости и безрассудной смелости.

Братья долго преданно смотрели друг другу в глаза.

– Ну, рассказывай, как жил эти годы, – наконец произнес Олег.

– Ох, лучше не вспоминать, – вздохнул Владимир Мономах. – Заартачился полоцкий князь, со своей дружиной напал на Новгород, и великий князь послал меня с дружиной на Полоцк. И знаешь кого дал в союзники? Половецкое войско! Этих угрюмых, узкоглазых, молчаливых хищников на низких мохнатых лошаденках. До чего же надо дойти в ссорах и междоусобицах русским князьям, если на своих же русских наводить исконных врагов?..

Мономах замолчал, сухими невидящими глазами стал смотреть куда-то в угол, как видно, еще переживая картину нашествия кочевников на полоцкие земли...

– Полоцк мы взяли приступом, – продолжал он глухим голосом, – а потом началось разграбление русских земель. Сердце кровью обливалось, когда в степь двинулся огромный половецкий обоз, полный всякого добра, связанных русских пленников, которых продадут на невольничьих рынках Крыма, Византии... И это мы, русские князья, вершим своими руками! Грабим сами, а главное – позволяем грабить хищникам-кочевникам!

Олег долго молчал, потом какими-то странно потемневшими глазами посмотрел на Мономаха и вдруг заговорил горячо, напористо:

– Разве это одна несправедливость творится на Руси? А лишать отчих владений? Это как расценить? Я только что был князем. Владел пусть захудалым Владимиром, но я там был полным хозяином, мог поступать так, как хочу. Потому что я с рождения – князь! А что сейчас? Изяслав отнял все, сделал меня изгоем. Я живу в Чернигове, в своей бывшей отчине. Здесь я увидел свет, крестился в соборе Спаса, в этом же соборе лежат останки моего отца и старшего брата. Я вырос в этих краях, я знаю каждую тропку в черниговских лесах, потому что в детстве бегал за грибами и ягодами. На черниговских стенах с мечом в руках отстаивал родной город от врагов. А кто я теперь? Никто! Князь-изгой! Меня содержат здесь как пленника, за моим каждым шагом следят люди твоего отца, который хозяйствует на земле моих предков! Это-то как вынести?

«Что у кого болит, тот о том и говорит», – подумал Мономах, ответил:

– Это временно. Вгорячах великий князь отослал тебя подальше от Киева, чтобы подумать, какое княжество отдать во владение. Не надо горячиться. Не ты первый, не ты последний. Нас, рюриковичей, столько расплодилось, что на всех уже не хватает княжеств. Скоро на Руси будут жить одни рюриковичи, – пошутил он и взглянул в лицо Олега в надежде, что и он поддержит или хотя бы поймет его шутку. Но тот был мрачен и по-прежнему непримирим, проговорил глухо:

– Настоящее бесчестье происходит на Руси. Как является новый великий князь в Киев, так сразу устраивает великий передел Руси в пользу своего рода. Так было раньше, так случилось и сейчас. Изяслав вместе с твоим отцом поделили страну между собой, а Святославичи получили жалкие, отдаленные уделы или, как я, превратились в бездомных бродяг. Вот только что мне сегодня рассказали: Изяслав изгнал из Новгорода моего брата Глеба, тот бежал в Заволочье, за Северную Двину. А на его место знаешь кого посадил? Сына своего, Святополка. Вот так! А ты говоришь!..

– Ладно, брат, давай выпьем. Чуточку потерпи, думаю, все уладится.

С тяжелым чувством уходил с этого пира Владимир Мономах. А наутро к нему в горницу вбежал гридень и, задыхаясь, сообщил страшную весть:

– Олег бежал из Чернигова! Прихватил с собой всю черниговскую казну, дорогие заморские золотые и серебряные сосуды, все-все самое ценное!

– И куда направлялся? – спросил пораженный Владимир.

– Говорят, в Тмутаракань, к двоюродному брату Борису. Напоследок поклялся, что скоро вернется с войском и с боем возвратит себе отчий черниговский престол!

Мономах сразу понял, что на Руси начинаются новые великие междоусобия, потому что поднимается весь род Святославичей, род упрямый и жестокий, который в достижении своих целей не остановится ни перед чем, а возглавит его Олег Святославич, полководческие таланты которого он, Мономах, высоко ценил.

Изяслав и Всеволод завтракали, пригласили присесть Мономаха. Отец, бросив искоса взгляд на сына, спросил:

– Слышал новость?

– Про Олега?

– И что думаешь по этому поводу?

Мономах положил ложку возле себя, ответил не спеша:

– Вскорости надо ждать с войском под Черниговом. Я бы подтянул киевскую и переяславскую дружину и встал на его пути.

Братья рассмеялись, а Изяслав ответил:

– Не надо из мыши делать кота. Достаточно пошевелить мне одним пальчиком, как этот Олег окажется где-нибудь в Муромских лесах или еще дальше. Не забывай: в наших с твоим отцом руках сегодня без малого вся Русь!

Отец согласно кивал головой.

Владимир хотел возразить, что Олег не смирится, ему наплевать, каков перед ним противник, но подумал, что это будет выглядеть непочтительно к старшим, великому князю и отцу... А через пару месяцев неожиданно для всех с конными отрядами и половецкими ордами к границам Руси вышли Олег и Борис и стремительно двинулись на Чернигов. Всеволод был застигнут врасплох, кое-как успел собрать свою дружину и двинулся навстречу. 26 августа 1078 года на реке Сожице он был разбит наголову и с немногими людьми бежал в Киев. Олег без боя занял Чернигов. В то же время половцы волчьей стаей рассыпались по черниговской земле, грабя города, села и погосты. Стон стоял на черниговской земле. «Олег же и Борис пришли в Чернигов, мня, что одолели уже, а земле Русской много зла сотворили, пролив кровь христианскую, за которую взыщет с них Бог, и ответ дадут они за погубленные души христианские», – писал летописец.

Владимир Мономах в это время был в своем владении, в Смоленской земле. Получив известие о нападении Олега и Бориса на Чернигов, он поднял дружину и повел в Киев на соединение с войсками других князей. Он ехал и думал, что началась необычная война, война с Олегом, с братом и другом, с крестным отцом его первенца, Мстислава, война страшная – братоубийственная...

Чернигов затворился наглухо и отказался сдаться. На помощь ему спешили новые войска – одно из Тмутаракани, его вели Олег и Борис, другое – половецкая конница. Однако объединенная русская рать во главе с великим князем Изяславом удачным маневром отсекла половцев и 3 октября 1078 года около села Нежатина Нива встретилась с тмутараканцами. Силы были неравны, поэтому Олег стал уговаривать Бориса пойти на переговоры с князьями:

– Не пойдем против них, не можем мы противостоять четырем князьям, но пошлем со смирением к дядьям своим.

Однако Борис, отличавшийся самонадеянным и недалеким умом, ответил ему с явной насмешкой:

– Смотри, я готов и стану против всех!

Он сам повел в бой тмутараканскую рать. Изяслав не замедлил бросить навстречу ему киевскую дружину. Закипел жестокий встречный бой. Борис был убит, его силы были разгромлены и бежали. Однако в разгар боя небольшая группа южан прорвалась сквозь строй и напала на великого князя. Один из воинов нанес Изяславу смертельный удар в спину...

Великим князем Руси стал Всеволод, отец Владимира Мономаха. Он устроил новый передел владений княжествами. Изяславовы сыновья сразу же были оттеснены в сторону, Святославичи получили второстепенные столы: Роману была оставлена Тмутаракань, а Олегу – далекий, лесной Муром, окраина Руси.

Зато в свои руки Всеволод взял все знаменитые русские города – Киев, Чернигов, Переяславль, Смоленск, Ростов, Суздаль. Больше половины русских земель стали достоянием его дома. Ранее спокойный и мудрый правитель в одночасье превратился в жестокого и порой коварного владыку, не желавшего считаться с интересами и пожеланиями других княжеских родов. Неизбежна была новая феодальная смута.

И она началась. Уже в 1079 году против великого князя выступил брат Олега, тмутараканский князь Роман Святославич. Но на войну он отправился не только со своей дружиной, а прихватил с собой полчища половцев. Руси грозило новое разорение.

Весть о выдвижении соединенного русско-половецкого войска Владимиру Мономаху принес гонец с пограничной заставы.

– Беда, князь. Черной тучей идут вороги!

– Когда их ждать в Чернигове?

– Судя по пути, ими избранному, направляются они на Киевское княжество, князь!

Наскоро поцеловав Гиту и сынишку, Мономах вскочил на коня и в сопровождении своей дружины поскакал к Киеву. Уже в пути его перехватил гонец от отца с приказом повернуть на Переяславль.

Войска соединились южнее Переяславля. Отец, невысокий, поджарый, со злым прищуром синих глаз, прохаживался возле шатра и говорил, презрительно стягивая в сторону жесткие губы:

– Этот Роман всегда был недалеким человеком, не зря даже Изяслав закинул его в Тмутаракань.

– Но он ведет с собой полчища кочевников!

– Ведет-то он ведет. Но вот только доведет ли он их до Руси?

– А что ему может помешать?

– Забыл, кто у тебя в мачехах? – вдруг резко спросил сына Всеволод. – Половчанка! Думаешь, зря я женился на ней? Зря посылал сватов к половецкому хану, вез дорогие подарки? Династический брак в наше время – это великая сила. Он означает длительный мир с тем царским домом, с которым удалось породниться. Когда на русскую землю с корабля сошла византийская принцесса Анастасия, твоя мать, я уже знал, что это на десятилетия вперед означает для Руси мир с великой империей. Так и сегодня. Разве половецкий хан забыл, кому он отдал свою дочь? Разве решится сражаться против родного дитяти? Все мы чьи-то отцы и чьи-то дети, и останемся ими до конца своей жизни. И будем подчиняться единым для людей законам родства...

– Ты послал гонцов к половецкому хану, отец?

– А как ты думаешь? Неужели упущу такую возможность? Вот уже пять дней назад как ускакали в степь приближенные Анны, супруги моей. Половцы. Так что должны договориться.

Всеволод пригласил сына в шатер, усадил за небольшой походный столик, слуги быстро поставили им еду, питье. Стали разговаривать неторопливо.

– Тебе только двадцать пять лет, а ты уже второй по влиянию князь на Руси, – говорил Всеволод, руками выбирая кусок баранины повкуснее. – У тебя дальновидный ум, крепкая воля, за тобой много побед. Ты будешь достойным моим преемником – великим князем!

– Но есть старше меня в других княжеских родах. Они займут твое место, – возразил Мономах.

Оба знали, о чем идет речь. Власть в стране не передавалась от отца к сыну, от сына к внуку. Делилась она между родом Рюриковичей по старшинству. Самый старший владел страной и находился в Киеве. Это был великий князь киевский. Князья помоложе владели сильными и богатыми княжествами; средние по возрасту распоряжались в средних по значению княжествах, а младшим доставались окраинные, самые захудалые владения. Но, подрастая, младшие переходили в средние княжества, а из средних – в более значимые земли, поближе к Киеву, а – повезет – и становились великими князьями.

Этот порядок можно было сравнить с деревом: младшие князья размещались по краям кроны дерева и стремились попасть на его ствол, а по стволу старались добраться до вершины дерева – на престол великого князя. На Руси такой порядок замещения княжеских мест назывался «лествицей».

Сначала он действовал довольно успешно. Но в ХII веке род Рюриковичей размножился и распался на несколько параллельных ветвей, и трудно стало распознать, кто старше и на сколько и кто кем кому доводится. Сложно было даже сосчитать всех наличных князей. Появились князья, которые были недовольны окраинными княжествами и хотели получить более лакомые куски, они готовы были в любую минуту выступить с вооруженной силой для отвоевания для себя части великокняжеского пирога. А были и такие князья, которым вообще ничего не досталось, их называли «князьями-изгоями». Окончательно запутывал этот порядок произвол великих князей, которые по своему усмотрению передавали княжества своим детям и близким, не считаясь с правилами «лествицы», как, например, Всеволод, наградивший своего сына Владимира Мономаха сразу тремя богатыми и обширными княжествами – Черниговским, Смоленским и Ростово-Суздальским.

– Придет после тебя на киевский стол другой великий князь и все переиначит, – возразил Мономах.

– Вот и надо, пока у меня великокняжеская власть, укрепиться нашему роду! – перегнувшись через стол и горячо дыша в лицо сыну, проговорил Всеволод. – Сейчас половина страны в наших руках, а через несколько лет мы еще больше заберем! На примете у меня Новгород. Сидит там Святополк, сын Изяслава. По отзывам местных жителей, никудышный правитель. Думаю забрать новгородский стол под свою руку. Пусть тогда кто-нибудь попытается выступить против моего рода!

– Значит, снова войны, снова братоубийство, снова кровь, – произнес Мономах с невольной дрожью в голосе.

– Никакого сопротивления нашему роду не будет, если после меня вы будете держаться вместе! – почти выкрикнул Всеволод. Потом вскочил и стал бегать по шатру. – Почему в последнее время шла смута на Руси? Потому что ни у одного княжеского рода не было перевеса в силах. Не было рода, который смог бы привести другие к повиновению! А теперь есть, есть! Мы – сила! У нас всех больше земли, богатства, вооруженных людей! Кто против нас сможет пойти? Так, мелочь! Вот увидишь как я скручу Романа! Только сок из него брызнет!

Побегав по шатру, великий князь несколько успокоился, присел на скамейку. Мономах спросил:

– Насколько я знаю, все мои братья получили по наделу. Кому же из нашего рода ты намерен передать Новгородское княжество?

Всеволод вскинул взгляд на сына, некоторое время непонимающе глядел на него, ответил нехотя:

– Не знаю, пока не решил... Знаю только одно: Новгород надо взять в любом случае.

После некоторого молчания вдруг спросил:

– А твоему сыну Мстиславу сколько лет?

– Да мал он еще для княжения...

Всеволод весело подмигнул:

– Ничего. Скоро подрастет. Вот ему и подарим северные земли Руси!

На другой день прибыло посольство, направленное к половецком хану женой Всеволода Анной. Послы рассказали, что к ногам властителя степей были положены золотые и серебряные сосуды, паволоки, узорочье и чернь, ковры и драгоценные шкурки. Было обещано, что к этому богатству тесть, великий князь Киевский, добавит еще больше различного богатства, только половцы не должны трогать границы Руси. Хан осведомился о здоровье своей дочери, великой княгини Руси, и обещал сохранить клятву о вечном мире с северным соседом.

Не успели уехать русские послы, как в стан хана прискакал тмутараканский князь Роман Святославич. Соскочив с загнанного коня, он влетел в шатер и стал выкрикивать в лицо хану:

– Где твое слово, данное мне? Почему ты нарушил свою клятву и не идешь на Русь?

Хан даже не взглянул на невоздержанного князя, только дал незаметный знак своим телохранителям. Сверкнули в полутьме шатра кривые половецкие сабли и Роман, обливаясь кровью, упал на ковер. Уже через месяц в Тмутаракань прибыл Ратибор, наместник великого князя Всеволода. Тмутаракань стала частью Всеволодова удела.

Что касается Олега, то после гибели Романа хазары захватили его неподалеку от Тмутаракани и отправили в Византию, где он сгинул в неизвестности. Ходили слухи, что беспокойный князь был продан в рабство.

III

В июне 1083 года великий князь Всеволод и его сын Владимир Мономах сидели за небольшим столиком в одной из горниц дворца. Из окна открывался прекрасный вид на Днепр и Заднепровье с его привольными степями и небольшими перелесками, слабый ветерок доносил пряный запах трав и горьковатый запах дыма – кто-то жег костер недалеко от пристани.

– Ну что я тебе говорил? – весело спрашивал Всеволод сына, молодцевато поглядывая на него синими прищуренными глазами. – Как стали мы хозяевами половины земли Русской, так и тишина настала, никто не смеет голоса поднять против меня, не то что ратью пойти.

Действительно, эти четыре года прошли на удивление спокойно. Только торки попытались было совершить нападение на Киев, но Мономах одним ударом разгромил их немногочисленные и разрозненные силы, и теперь они, усмиренные и покорные, верно несли службу, охраняя рубежи Руси.

– Мало того, что мы установили спокойствие и порядок в государстве, нам удалось еще прирастить к нему огромные территории в междуречье Волги и Оки. Приструнил-таки ты наконец полудиких вятичей!

Да, трудно пришлось Мономаху с непокорным славянским племенем вятичей. Против них ходил еще его прадед Святослав, привел к покорности Киеву. Но едва начиналась смута в государстве, как вновь поднимались эти гордые и непокорные лесные люди. На сей раз во главе их стали умные и умелые полководцы, Ходота с сыном. Стояли они за древние дедовские обычаи, не признавали христианства, а молились языческим богам.

Дождался Мономах, когда в необъятном крае установится морозная зима, и двинулся всем войском. Устраивали вятичи в глухих чащах засады, мастерили в непроходимых дебрях хитрые ловушки, заманивали в заранее приготовленные засады, истощали дружинников Мономаха внезапными нападениями, короткими стычками, но избегали решительного сражения и скрывались в необъятных лесных просторах. Думал одним ударом сокрушить противника Мономах, а получилось так, как он вроде нанес удар могучим кулаком в пустоту.

Пережил неудачу, переборол самолюбие, признал поражение. Переставил силы, разместив их по окраинам вятических владений, и начал наступление со всех сторон. И снова ускользнули отряды Ходоты и его сына из-под удара, растворились в лесных массивах.

Понял Мономах, что не взять ему прямым боем хитрого и изворотливого врага. Тогда, на другой год, заслал он в вятический край своих разведчиков, большими подарками подкупил кое-кого из старейшин, занял отрядами основные продовольственные базы Ходоты и, наконец, настиг его самого и ближайших приспешников и вырубил в короткой ожесточенной схватке...

– Даже половцы присмирели, бояться сунуться в наши пределы, – продолжал Всеволод.

Мирную беседу отца и сына прервал приход боярина Добрыни. Тяжело ступая по чисто выскобленным половицам, устеленным половиками, так, что половицы слегка поскрипывали, он попросил разрешения приблизиться и стал докладывать срочную весть:

– Примчал гонец из Тмутаракани, великий князь, с неожиданной вестью: объявился Олег Святославич из Византии...

– Как же он сумел вырваться? Ведь хазары продали его в рабство! – удивленно воскликнул Всеволод.

– Ничего не известно. Только вернулся он не один, а с красавицей женой, знатной гречанкой Феофанией Музалон. Едва ступил в город, как его сторонники разоружили воинов князей Давыда и Володаря, бросили их в темницу. Потом по приказу Олега были схвачены хазары, в свое время продавшие его в рабство, и казнены на центральной площади...

Мономах тотчас вскочил с кресла в сильном возбуждении:

– Отец, дай мне дружину, и я смету Олега в море! Иначе он завтра приведет на Русь новые полчища половцев!

Мономах знал отца как решительного, беспощадного правителя, умевшего собраться в кулак и нанести смертельный удар по врагу. Но годы скитаний и тяжкие заботы великокняжеского правленая сделали свое дело. Теперь перед ним сидел кроткий, сухонький старичок с потухшим взглядом и тонкими бессильными руками.

– Бог ним, с Олегом, – слабым голосом проговорил он, избегая встречаться взглядом с сыном. – Пусть сидит себе в Тмутаракани. Подерется с Давыдом и Володарем, ослабят друг друга. Только выгода нам с тобой будет: не посмеет Олег с малыми силами снова сунуться на Чернигов. Он не глупый и понимает, что без половцев ему нас не одолеть. А с половцами у нас союз давний и прочный. Надо будет распорядиться, чтобы послали хану золота и тканей, вина и русского узорочья...

Олег же засел в своей Тмутаракани, зорко наблюдая за тем, что творится на Руси, готовый вновь кинуться в междоусобицу. Постоянно чувствовал на себе его пристальный, прилипчивый взгляд Владимир Мономах, будто глядел на него Олег из какой-то щелки в заборе...

А жизнь на Руси запутывалась все больше и больше. То там, то здесь вспыхивали межкняжеские распри, родственные неурядицы, грозившие вовлечь страну в кровавую усобицу. Видя раздор на Руси, лезли жадные до грабежа степняки, воинственные венгры, высокомерные поляки. Старый Всеволод уже не мог возглавлять войска и вместо себя посылал своего сына. Владимир Мономах почти не слезал с коня. Зимой половцы напали на Стародуб. Вели их ханы Асадук и Саука. Они намеревались, используя хорошую дорогу по замерзшей Десне, разорить богатейшие черниговские земли. Действовали кочевники коварно и хитро, заметая следы. Но изворотливее их оказался Мономах. Стремительным переходом своей дружины он пересек их путь и в густых прибрежных кустах устроил засаду. Русы ударили по врагу со всех сторон и на ровном льду вырубили большую часть разбойников, остальные попали в плен. Было освобождено много невольников, возвращены награбленные богатства.

А через полгода восстали торки. Долгие годы жили они в мире и согласии с Киевом, стерегли русские границы. Но вот послали в Переяславль Ростислава, брата Мономаха, человека недалекого и жадного. Тот перестал платить уложенную дань за охрану границы, с вождями племен обращался грубо и надменно. Тогда торки двинулись на Киев. Всеволод призвал на помощь сына.

Мономах не стал медлить и бросил против торков конную дружину. Он воспользовался тем, что торки шли разрозненными группами, напал на одну из них и рассеял по степи; остальные испугались и повернули обратно.

А тут в Киев прибежал Ярополк Изяславич, изгнанный из Владимира-Волынского Володарем, Васильком и Давыдом, враждовавшими с великим князем. И вновь Всеволод посылает Мономаха восстанавливать порядок на Руси, дав ему киевскую дружину. На Волыни уже знали, что к 30 годам Мономах не проиграл ни одного сражения, поэтому смирились без брани.

Еще в пути с Волыни в Киев его застала весть: половцы взяли город Горошин. Мономах повернул свое войско против степняков и прогнал за реку Хорол...

Кажется, можно было отдохнуть от ратных забот в кругу семьи. Но – нет. Тут же приходит весть с юга: едва Владимир ушел с Волыни, как Давыд на Днепре ограбил греческих купцов. Пришлось разбираться с ним.

Не успел оглянуться, как за спиной поднял мятеж двоюродный брат Ярополк, чтобы отделиться от Киевской Руси, бежал к ляхам и стал готовить большую войну Польши и Руси. Кое-как удалось уговорить брата взять в управление Владимир-Волынский и перестать творить каверзы против своей родины.

И вот неожиданно объявился Олег Святославич...

Всеволод поморщился, но промолчал: именно он передал большие ценности хазарам, чтобы навсегда избавиться от опасного противника. И вот на тебе, вывернулся этот прохвост, да еще его верных князей сумел изгнать, в подвал запереть.

– Надо что-то придумать, чтобы освободить Давыда и Володаря, – наконец с трудом проговорил он.

– Не требуется. Олег придумал хитрый ход: он отпустил их обоих на Волынщину, которую те считают своей вотчиной. Теперь там закрутилась кровавая карусель...

Жизнь на Руси запутывалась все более и более, и походов Мономаха уже не хватало для водворения спокойствия. Казалось, смутам не будет конца...

IV

В 1087 году в военных действиях наступила передышка, во всех княжествах наступили мир и спокойствие. Строптивых усмирили, недовольных наградили владениями. Владимир Мономах приехал в Чернигов. Ему было тридцать четыре года, он не потерпел ни одного поражения, его имя гремело по всей Руси, о нем народ начал слагать песни. Но сам он безмерно устал и жаждал спокойного отдыха в кругу семьи. К этому времени у него родились сыновья Изяслав, Святослав, Роман и Ярополк. Вместе с супругой Гитой забавлялись их игрой, выезжал на охоту, брал с собой подрастающего Мстислава.

Внезапно прискакал гонец из Киева с известием, что в гости едет великий князь Всеволод. В тереме началась суматоха. Стали жарить, парить, варить и печь угощение для высокого гостя.

Мономах встретил Всеволода далеко за крепостной с стеной. Отец и сын сошли с коней, обнялись, пошли пешком, разговаривая о текущих делах. На крыльце терема стояла Гита с девушками, которые держали хлеб и соль. Отведав и того и другого, Всеволод трижды поцеловал сноху и прошел в дом. Там столы ломились от угощения. Мономах приказал налить всем гостям в бокалы, наполнил свой, подозвал Гиту; она отпила из него глоток вина и вернула Мономаху. Мономах сказал:

– Свой бокал поднимаю за здоровье нашего дорогого гостя, великого князя Руси! Дай ему Бог долгих лет жизни и мудрого правления!

Он до дна выпил бокал, высоко поднял его и перевернул вверх дном: дескать, убедитесь, опорожнил полностью, и вы должны следовать моему примеру.

Слуги быстро разносили все новые и новые кушанья. Перед Всеволодом было поставлено опричное блюдо, из которого он раздавал куски гостям, сидевшим близко от него, а тем, которым не мог подать, отсылал на тарелках со слугами. Слуги, поднося подачку от великого князя, говорили:

– Чтобы тебе, господин, кушать на здоровье!

В середине пира появилась Гита. Рослая, прямая, с невозмутимым выражением лица, она в сопровождении слуг и прислужниц, которые несли вино и сосуды, подошла к Всеволоду с бокалом вина и с поклоном подала ему его. Дождавшись, когда он выпьет и закусит, приняла от него пустую посуду и тотчас удалилась.

Через некоторое время она пришла снова, но уже в другом платье и стала угощать бояр, прибывших с князем. потом снова покинула всех и вновь вернулась в новом платье, преподнесла вино и угощение дружинникам. Так являлась она до десяти раз и всегда в новых платьях, чтобы показать роскошь и богатство хозяина.

Затем на середину палаты поочередно стали выходить гости и предлагали выпить за каждого из присутствующих в отдельности. Пир набирал силу.

Вот великий князь хлопнул в ладоши, и в палату трое слуг внесли богатые подарки Мономаху и Гите; тут были и ценные шкурки пушных зверюшек, и искусно расшитая одежда, и обувь, и – особо – драгоценности Гите: браслеты, кольца, серьги. Слуги кланялись хозяину с хозяйкой и говорили:

– Чтобы вам, государь и государыня, здравствовать!

Следом за князем подарки хозяевам стали делать другие гости. А потом явились музыканты с гуслями, гудками, сопелями, сурьмами, волынками, медными рогами и барабанами и ударили во всю силу. Слуги и меньшая дружина кинулись в пляс.

Знатным плясать было не положено. Всеволод пригласил Мономаха в соседнюю горницу, усадил перед собой, стал расспрашивать о здоровье. Мономах, чувствуя, что отец затевает важный разговор, отвечал сдержанно, прикидывая, в каком направлении на сей раз бросит великий князь его с дружиной. Однако разговор пошел совсем в другую сторону.

– Скажи-ка, сын, сколько полных годочков твоему Мстиславу исполнилось?

– Одиннадцать, – недоумевая, ответил Мономах.

– Очень хорошо. Наблюдал я за ним. Смышленый он у тебя растет.

– Не жалуюсь. Грамоту одолел, книги пристрастился читать. Развит не по годам.

– Вот и хорошо. Надумал я его определить князем в Новгород.

– Мал он еще для такой должности! – с болью в сердце проговорил Мономах, по себе зная, какие тяготы наваливаются на князей.

– А мы ему дадим хорошего воеводу. Вот он и станет руководить вместо Мстислава. А сын твой будет постепенно, с годами набираться знаний, умения. Смотришь, через несколько лет из него вырастет достойный правитель.

– Так-то так, но...

– Что – но? Жаль отпускать от себя?

– Не то слово! Будто сердце себе вырвать! Совсем малый он!

– Привыкай. Государственные заботы – превыше всего.

– Да уж сколько раз жертвовал. Покоя не знал!

– Знаю и ценю. Но надо выдернуть ядовитый зуб у Изяславичей! Выкорчевать их из богатой и могучей Новгородской земли и забрать ее под начало нашего рода. Тогда мы будем несокрушимы.

– Боюсь, отец, что это послужит новым толчком для больших усобиц.

– Ничего. Как говорят, волков бояться, в лес не ходить.

На этом и был закончен разговор. Пир еще продолжался, а Мономаху было уже не до него. Мысли крутились вокруг одного и того же: как отпустить малолетнего сына в чужой город, к враждебным людям, одного, без отца-матери?..

V

Через месяц с воеводой Скрынем и пестуном Вячеславом Мстислав въехал в Новгород. Перед его взором открылся огромный город с деревянной стеной и крепостными башнями, домами из толстых дубовых бревен, с маленькими окошечками, двухэтажными купеческими и боярскими теремами, украшенными затейливой резьбой наличников и дверных косяков, кувшинообразными столбами, поддерживавшими крыши над крыльцами. И над всем этим возвышался пятиглавый храм Святой Софии, возведенный сыном Ярослава Мудрого, Владимиром, по образцу и подобию Софии Киевской как знак величия и мощи Новгородской земли. По кривым, узким улочкам, где кое-как разъехаться двум телегам, проследовали к княжескому дворцу, где предстояло жить.

Через несколько дней князя представили народному вече. С интересом и любопытством рассматривала толпа нового правителя. Стоял он перед ней в роскошной одежде: в червленом плаще, отделанном золотом шишаке, с пристегнутом к поясу маленьким, разукрашенным драгоценными камнями мечом. Лицо строгое и бледное от волнения. Рядом с ним возвышался воевода Скрынь. Представлял народу посадник новгородский Трунда:

– Господа новгородские! Прислал нам великий князь в правители внука своего, Мстислава! Прошу любить и жаловать!

– Молод очень! – выкрикнул из толпы веселый голос.

– Ничего! Пройдет время, подрастет. Пока подсказывать ему и направлять его будет воевода Скрынь, человек многоопытный и военачальник бывалый!

– Только чтобы новый князь наши народные обычаи соблюдал!

– Это само собой. Чтобы ты, князь, – обратился посадник к Мстиславу, – без вече никакого важного решения не принимал, а с народом советовался!

Мстислав кивнул головой. Чувствовал он себя неловко под взглядами сотен людей. Единственное, что его успокаивало, взгляды эти были хоть и без страха и почтения, но дружелюбными и благожелательными. А что вече в Новгороде большое влияние имело, ему еще в Чернигове растолковали.

– И торговле и промыслу препятствий не чинить, а, наоборот, способствовать! – продолжал посадник.

– Обещаю, – тоненьким голоском пропищал Мстислав. И это сразу развеселило толпу. Послышались голоса:

– А у него голос прорезался!

– Ай да мальчик! Смелым воином будет!

– Валяй в том же духе!

Новгородцы охотно приняли нового князя. И вот для него началась дни, мало отличные от черниговских. Только дома он был под постоянным наблюдением матери, здесь же за ним приглядывал дядька Вячеслав. Появились первые друзья-товарищи. Среди них главным был Ярий, сын Вячеслава, приехавший с ним из Чернигова. Их связывала давнишняя дружба. Со светлыми волнистыми волосами, веселыми, неунывающими глазами и постоянной улыбкой, он везде был заводилой и балагуром, смелым и отчаянным. Главное же, за шутками и веселым нравом оставался он здравомыслящим и исполнительным, аккуратным в любом деле, что особенно ценил в нем Мстислав.

Совсем другим был Вавула, сын конюха. Высокий, жилистый, с продолговатым лицом, на котором четко вырисовывался длинный нос. Взгляд зеленоватых глаз холодный, тяжелый, и когда он смотрел на Мстислава, то ему становилось не по себе, он невольно чувствовал себя в чем-то виноватым перед ним.

По-иному держался Воимир, сын боярина, в аккуратно пошитой одежде, с чистеньким личиком, пухлыми губками, а глаза его будто говорили: «Стоп! Я не таков, как все, я – особенный». Какой он особенный, Мстислав так и не понял, потому что во всех мальчишеских забавах принимал тот непосредственное и активное участие, и все же княжич невольно выделял его среди всех.

Крепла дружба четверки в различных забавах и проделках. Конечно, началось все с военных игр. Любимым местом был полуразрушенный дом, который в воображении новоявленных воинов превращался то в крепостную стену, то в неприступную башню, а то и в княжеский дворец, в котором они принимали заморских гостей...

А вскоре друзья затащили Мстислава на берег Волхова, где собирались мальчишки с двух противоборствующих сторон – Софийской и Торговой. Взрослые свои спорные вопросы выясняли в кулачных боях на Великом мосту; кто кого победит, тот и прав. А мальчишки заходили по колено в воду и начинали кидать друг в друга камешками-голышами, при этом выкрикивались самые обидные слова:

– Ловите, сопляки!

– А этот вдогонку, брюхи мякинные!

– В штаны не накладите со страха, пузаны!

Порой приносили длинный пастушечий кнут, привязывали к нему камень и, разбежавшись, резко взмахивали. Камень со свистом летел через реку. Мальчишки на мгновенье замирали, следя за его полетом, ловко увертывались (прозевал – голову снесет!), и камень со смачным хлюпаньем врезался в землю.

Так какое-то время продолжалась перестрелка. Наконец кем-то овладевал азарт. Подняв над собой камень и блестя возбужденными глазами, кидался такой вожак в воду и кричал громко:

– А что, прогоним шантрапу торговую!

– Прогоним! – дружно отвечали ему остальные и, наложив за пазуху голышей, кидались в воду. Завязывалась ожесточенная схватка. Иногда противник позорно бежал, но чаше всего дело кончалось ничьей: израсходован весь запас камней, противники расходились в разные стороны.

Мстислав подрастал. И как-то весной вдруг почувствовал, что все вокруг странным образом изменилось, стало казаться весомым и значимым, наполненным особым смыслом: и дали казались таинственными и манящими, и закаты насыщены особой красотой, и девчонки из озорных и надоедливых существ превратились в притягательных и загадочных. Он заметил, что и его друзья становились порой задумчивыми и отстраненными и все чаще переводили разговоры на своих подруг. Если раньше по вечерам они бегали на луга лишь побаловаться и пошалить, то теперь стали охотно принимать участие в хороводах, а Ярий и Воимир возвращались с них на пару с девушками и говорили, что у них с ними любовь.

Мстислав тоже решил влюбиться. Наметил боярскую дочь Власту. Она ему нравилась милым личиком и независимым характером и представлялась привлекательнее всех остальных девчонок. Правда, за последнюю зиму она сильно вытянулась и стала на полголовы выше его, но это Мстислава не смущало: в конце концов, они равны по годам, а скоро и он подрастет!

С таким решением и пришел он однажды на луга, что раскинулись по берегу Волхова, где собиралась молодежь Новгорода. Весь вечер он старался быть возле Власты, а когда она направилась домой, пошел рядом с ней. Она сначала шла молча, потом остановилась и спросила:

– А ты чего пристроился?

Он сначала растерялся и не знал, что ответить. Потом произнес неуверенно:

– Проводить тебя решил...

Она фыркнула, точно кошка, проговорила презрительно:

– От горшка два вершка, а туда же...

И пошла вперед ускоренными шагами.

Это было крушением всех мечтаний, и Мстислав почувствовал себя самым несчастным человеком на белом свете.

Впрочем, сокрушался недолго. На другой день друзей собрал Вячеслав и сказал:

– Предлагаю совершить путешествие по Волхову на плоту. В юности мне довелось проплыть пару раз по Десне, это было так замечательно, что до сих пор не могу забыть! А главное, получите уроки походной жизни. Ее у вас будет предостаточно.

Все тотчас согласились. В небольшой мелководный затон была сплавлена дюжина толстых сосновых бревен, Вячеслав привез металлические скобы, длинные гвозди, пеньковые канаты, несколько досок.

– Засучивайте рукава, и – за работу! – весело скомандовал он.

– Я должен плот сколачивать? – возмутился Воимир. – Скажу отцу, он позовет с десяток слуг, они за полдня всю работу спроворят!

– Это неинтересно, чтобы кто-то за тебя работу делал, – миролюбиво проговорил дядька. – Надо самим сколотить, тогда и плот станет родным, и плыть на нем будет вдвойне приятней.

– Колотите, коли нравится, а я не буду!

– Тогда никуда не поплывешь, – с необычной для него твердостью заявил Вячеслав. – Без тебя обойдемся.

– Как ты смеешь такое говорить мне, холоп?

– Он не холоп, – вступился Мстислав. – Он мой дядька. И можешь катиться на все четыре стороны!

Воимир тотчас стих. Мстивлав был князем, а он всего-навсего сыном боярина. Для вида посопел, попыхтел, а потом принялся за работу, но всем видом показывал, что делает только под принуждением. Движения его были вялыми, нарочито медлительными. Зато Ярий и Вавула трудились увлеченно, быстро, споро. Мстиславу с непривычки не все удавалось, но он старался изо всех сил.

Общими усилиями бревна были прилажены друг к другу, связаны между собой, для надежности скреплены скобами. Сверху бревен был уложен настил из досок, сбита скамеечка для отдыха. Для управления плотом выстругали пару весел, бросили шесты. На третий день плот был готов.

Утром четвертого дня Вячеслав привез палатки, одеяла, мешки с продуктами. Все это быстро приладили, перевязали.

– Ну, с Богом! – произнес дядька и оттолкнул плот от берега. Мстислав почувствовал, как плот зыбко закачался и стал медленно удаляться от берега; кто веслами, кто шестами стали отталкиваться от дна, ускоряя его движение. Наконец выгребли на середину реки, поплыли по течению. Все с восторгом смотрели на медленно проплывающие берега. Было удивительное очарование в этом спокойном, медлительном движении.

– Чур, я встаю за весло, буду управлять плотом! – встрепенулся Воимир и направился к корме.

– Почему это ты? – тотчас возмутился Мстислав. – Я – князь. Значит, мое место у руля!

– Тихо, тихо, – успокоил их Вячеслав. – Пусть вы князья и бояре, но во время плавания главным стану я, а вы будете беспрекословно подчиняться мне, как будто мы в военном походе. Понятно?

Плот миновал Новгород и вышел на простор. Стояла удивительная июльская погода. Высоко в небе светило ослепительное солнце, почти недвижно стояли редкие кучевые облака; казалось, что не плот, а берега плывут мимо них, плывут медленно и величаво, открывая одну картину за другой: густые, полные таинственности непроходимые леса, просторные луга с копнами сена, стадами коров, овец и коз. Вот стадо коров по брюхо вошло в воду, спасаясь от жалящих слепней; пастух и подпасок, закинув кнуты за плечо, молча провожают плывущих взглядами... А потом появляется с десяток бревенчатых домишек с соломенными крышами и маленькими окошечками, притулившимися к ним сараями, длинными колодезными журавлями. А впереди кажущаяся бездонной голубая лента реки с барашками отраженных кучевых облаков...

Пообедали прямо на плоту солониной с черным хлебом, запили речной водой. На свежем воздухе простенькая еда показалась такой вкусной!

К вечеру Вячеслав сказал:

– Присматривайте местечко на ночь.

– А какое оно должно быть? – спросил Мстислав.

– Ну, какое... Чтобы пристать можно было, не по грязи ходить. Чтобы ровная площадка для палаток. И лес обязательно недалеко, чтобы сушняку для костра натаскать.

Плыли долго, а подходящей стоянки не находилось: то берег крутой, то широкий пляж рядом с лугом, то из берега сочились подземные воды и берег был рыхлым, по колено можно было увязнуть. Наконец из-за поворота надвинулся на них невысокий ровный берег с аккуратненькой рощицей. Место подходящее, но оно было занято, там уже стояли три шалаша.

– Кто же это может быть? – щуря подслеповатые глаза, спрашивал Вячеслав.

– Мужики какие-то, – отвечал востроглазый Ярий.

– Вооруженные? В доспехах?

– Нет. Больше похожи на рыбаков.

– Тогда пристаем! Все-таки будет веселей и безопасней.

Налегли на весла, а потом, поближе к берегу, взялись и за шесты. Плот ткнулся в травянистый берег. Совместными усилиями вытащили его повыше, закрепили канатами к двум кольям.

– Так всегда будем делать, – пояснил Вячеслав. – А то может ветер налететь, волнами смоет.

Потом каждый занялся своим делом: Мстислав и Воимир начали ставить палатки, а Вавула с Ярием отправились за сушняком. Скоро заполыхал костер, над ним подвесили котелок с водой, чтобы сварить репу с солониной.

В это время к ним подошел рыбак, средних лет, с длинными, натруженными руками. Спросил:

– Не выручите ли нас?

– Пожалуйста, – тотчас ответил Вячеслав, оглядев всех строгим взглядом: дескать, попробуйте отказаться, голову оторву!

– Вот какое дело, – мялся рыбак. – Закоптили мы сазана, а всего съесть не смогли. Может, возьмете остатки?

«Сколько он с нас сдерет за этого сазана? – мучительно рассуждал Вячеслав, у которого хранились общие деньги. – Если кусок такой большой, что на всех хватит и недорого запросит, то возьму».

Осторожно проговорил:

– Мы, конечно, не против, если только...

– Вот и хорошо, вот и прекрасно, – обрадовался рыбак и засеменил к своей палатке. Вернулся он скоро, неся на решетке огромный кусок рыбы. От нее шел такой дурманящий запах, что у парней закружилась голова.

– Сколько тебе за нее? – глотая слюни и про себя уже удваивая цену, спросил Вячеслав.

– Да что ты! Какие деньги! Спасибо, что взяли! А то бы пропал наш сазан до утра, такая жара стоит. Большое спасибо, что выручили!

Ошарашенные путешественники молча проводили рыбака, забыв поблагодарить. И только в последнее мгновенье догадался Воимир, истерично выкрикнув:

– Спасибо большое!

– На здоровье, – равнодушным эхом откликнулся рыбак...

Тотчас все накинулись на сазана, резали ножами, жадно поедали. Его мясо еще хранило тепло копчения и, напитанное соком и жиром, было мягким и нежным, а по вкусу напоминало пряную свинину, только еще слаще, прямо-таки таяло во рту, можно было не жевать.

Некоторое время за костром раздавалось громкое чавканье, потом послышались членораздельные возгласы:

– Вот это да!..

– Ну, братцы, я скажу...

– Нет, это немыслимо вкусно!

– Ой, объемся, держите меня!..

Осоловевшие от еды, уползли они в свои палатки и тотчас уснули. Только хозяйственный Вячеслав не забыл припрятать под перевернутое ведро оставшийся кусок сазана. Пригодится на завтрак, мы – не рыбаки, у нас не пропадет!

Утром перед отплытием хотели еще раз поблагодарить рыбаков за божественный ужин, но тех и след простыл: уплыли куда-то промышлять. Когда доедали остатки сазана, Вячеслав предложил:

– Давайте сегодня вечерком порыбачим?

– Неплохо бы на ужин уху сварить, – мечтательно проговорил Мстислав. – Только чем будем ловить?

– Я сеточку сплел. Забредем вдоль бережка, может, с полведра возьмем мелочи.

– Мелочь – тоже рыба! – деловито проговорил всегда хмурый Вавула.

– Может, сейчас порыбачим? – предложил Мстислав.

– Куда улов девать? До ужина протухнет.

– Подсолим.

– Чистить надо. Возни много.

– Ничего. Беру на себя.

Вячеслав свез губы в одну сторону, в другую, ответил:

– Ради такого случая сделаем внеочередную остановку.

После обеда высадились на берег, развернули сетку, приладили ее к двум длинным палкам. Вячеслав командовал:

– Я иду по глубине, а вторую сторону поведет Воимир, он самый рослый среди вас.

– А нам что делать? – спросил Мстислав.

– Вы с Ярием и Вавулой шумнете.

– Как это – шумнете?

– Когда будем подводить бредень к берегу, кричите и бейте палками по воде. Рыба испугается и кинется прямо в нашу сеть. Приготовьте ведро для рыбы.

– Хватит ведра-то?

– Остатки выкинем в реку, если что...

Вячеслав с Воимиром вошли в воду и потащили бредень, выводя его к пологому месту. Когда до берега оставалось с пяток шагов, Вячеслав дал негромкую команду:

– Шумите...

Оба заорали во весь голос и изо всей силы ударили палками по воде. Воимир, увлеченный рыбалкой, слов Вячеслава не расслышал, от внезапного рева двух молодцев, бросившихся, как ему показалось, с дубинами в руках прямо на него, страшно испугался, ухнул в воду и выпустил свою палку; сетка медленно потекла по течению.

– Сетку держи! Сетку, растяпа, подхватывай! – вне себя кричал Вячеслав.

Они забрели еще три раза, но ни одной рыбки так и не поймали.

– Ну что, будем разводить костер и варить уху? – невинным голосом спросил Ярий.

Вавула в сердцах запустил в него дубиной.

– Я-то, я-то при чем? – отскакивая в сторону, чуть не со слезами прокричал Ярий. – Все это они, рыбачки несчастные...

– Да я ведь никакой не рыбак, – оправдывался Вячеслав смущенно. – В жизни сеток не плел. Это первая. Наверно, что-нибудь не так.

– Конечно, не так! – тотчас отозвался Вавула. – У тебя в ячейку кулак пролезет. Какая же рыба в ней задержится?

Легли спать, поужинав вареной репой с солониной.

Наутро неспеша позавтракали, стали укладывать веши на плот. Вячеслав поглядел на небо, сказал озабоченно:

– Кажись, дождичек будет.

– Это почему? – спросил Мстислав. – На небе ни облачка.

– Плохо смотришь. Вон гряда кучерявых облачков, от которых нет тени. Это предвестники ненастья.

Весь день была хорошая погода.

Вечером высадились на берег. Расставили палатки, набрали хворосту, разожгли костер. Едва успели сварить пшенную кашу с салом, как небо заволокло и пошел мелкий, противный дождичек. Он шел непрерывно всю ночь, а потом еще два дня. Костра не разжечь, ели всухомятку. Куда ни сунься, всюду сырость. В палатках плавала водяная пыль, она пробиралась в постель, которая стала волглой и плохо согревала по ночам.

– Ничего, ничего, ребятишки, – подбадривал Вячеслав. – В военном походе порой еще хлеще бывает. Так что держитесь!

«Ребятишки» держались.

Наконец на третий день появилось несмелое солнышко. Но как они ему были рады! Разложили палатки, вещи, стали сушить. В обед установился уже настоящий солнечный день, тучи ушли, на смену им появились крутобокие кучевые облака.

– Живем, братцы! – прыгал по берегу неугомонный Ярий. – Завтра снова на плоту поплывем в заморские края! Там меня сказочная девица-красавица ждет!

– Вернемся, я все расскажу твоей Заренке про девицу-красавицу! – проговорил въедливый Вавула.

– Ну и что, коли расскажешь? – спросил Ярий, а глаза у самого как-то неестественно заблестели.

– Она тебе тогда покажет! – продолжал издеваться Вавула.

Все переглядывались, пересмеивались.

На другой день поплыли дальше. Погода наладилась. Забот было много: и стояли на веслах, и шестами работали при крутых поворотах реки, и накупались вдоволь. Но под вечер Мстислав вдруг проговорил с тоской:

– А что, на ужин опять солонина с кашей будет?

– Ишь, зажрался, – шутливо ответил Ярий. – Мясо ему надоело!

– Рыбки бы хотелось! Все-таки по реке плывем...

– Вот пристанем к берегу, где местные рыбаки промышляют, будет тебе и рыбка!

– Даже сазан копченый перепадет!

– Или лещ вяленый!

– А то и икра соленая с луком! – поддразнивали друзья.

– Дядька, – обратился Мстислав к Вячеславу, – неужто ты ничего из рыбацких припасов не взял, кроме сетки?

– Как не взял. Удочки лежат.

– А почему молчишь?

– Неловко как-то предлагать. Раз уж сеткой не смогли поймать, то на удочки и подавно.

– Но можно попробовать.

– Сегодня попытаемся. Только место подходящее надо поискать.

– Конечно. Пляж песчаный точно не подойдет.

– Яра надо держаться. Там глубина, а где глубина, там и рыбка водится, – авторитетно проговорил Вавула.

– Еще лучше, если заросли водорослей, – вмешался Воимир. – Мы как-то с папой рыбачили, не успевали удочки закидывать!

– Ври больше! – тотчас осадил его Вавула, не очень-то любивший изнеженного Воимира. – Ты, наверно, на речку-то ни разу не ходил!

– Точно! Заливает для выхвальбы, – поддержал его Ярий.

– С этого места не сойти, ловилась неплохо!

– Ты хоть глаз один прикрой, когда врешь! – не унимался Вавула.

Воимир оглядел всех недоуменным взглядом, потом махнул рукой и отошел на край плота. Ярий и Вавула переглянулись, фыркнули, довольные своим розыгрышем.

Долго плыли, выглядывая рыбное место. Наконец Вячеслав скомандовал:

– Пристаем! И крутизна берега подходящая, и водоросли видны!

Сразу за яром начинался небольшой пляж, к нему и пристали. Надежно закрепили плот. Вячеслав вынул удочки, раздал всем. Лески были из конского волоса, крючки ковались умелым кузнецом.

– А на что будем ловить? – тотчас спросил бойкий Ярий.

– На берегу червей добывать придется, – сделал предположение Мстислав.

– Э нет, – возразил Вячеслав. – Наживку я припас заранее. В огороде червей накопал. Их у меня там неисчислимо! А положил я их под помост, поближе к воде, где прохладно. Так что сохранились они у меня в лучшем виде!

Раздав наживку, он вдруг проговорил жалобно:

– Только чур, не смеяться, если ничего не поймаем. Мне и так из-за сеточки попало.

Вячеслав, оказывается, был очень ранимым душой человеком.

Вавула и Ярий направились к крутому берегу, а остальные вошли по пояс в воду, где росли водоросли. Мстиславу не раз приходилось рыбачить на Волхове и даже пару раз выезжали на Ильмень. Поэтому он привычно насадил червячка и закинул в небольшое пространство воды между водорослями. Не успел приладиться, как поплавок нырнул в воду. Он потянул за удилище, и сердце его затрепетало от рыбацкого азарта: на крючке трепыхалась рыба. Он рванул на себя добычу и прижал к груди. Это был довольно приличных размеров окунь.

– Поймал? – спросил его Вячеслав, еще не успевший забросить свою удочку.

– Окуня! – торжествующе объявил Мстислав и показал его всем. – Какой жадный попался, крючок с наживкой аж в желудок заглотил!

– И у меня окунь попался! – закричал восторженно Воимир.

– Не кричи, рыбу распугаешь, – предупредил его Вячеслав и тут промолвил удивленно:

– Глянь! И у меня на крючке окунь!

Рыба пошла дуром. Они уже перестали удивляться, только успевали класть добычу в мешочки, которые висели у них на боку.

Иногда ловились ерши. Их Вячеслав не любил, ворчал добродушно:

– Вот не везет. Опять сопливый попался...

Через час сказал:

– Сматываем удочки. У нас с вами полведра, да еще Вавула с Ярием наловили, наверно. Хватит на уху!

Пристроились на краешке воды, вынули ножи, стали чистить каждый свой улов. Скоро подошли Ярий и Вавула. Поймали они меньше, но рыба их была много крупнее, в основном лещи и подлещики.

Кашеварить стал Вячеслав. Сначала отварил мелочь – ершей, пескарей, и выбросил в реку.

– Это для навара, – пояснил он.

Потом запустил крупную рыбу, кинул горсть пшена, соли. Вдоль реки поплыл одуряющий запах. На него явилась старая собака, улеглась поодаль, грустными глазами стала наблюдать за людьми.

– Наверно, где-нибудь человечье жилье, – предположил Вавула.

Уха сварилась быстро. Половником каждый зачерпнул себе столько, сколько хотел, присели в сторонке от костра, стали хлебать. Одной чашки не хватило, налили еще по одной. Остатки отдали собаке. Она неторопливо, с достоинством стала есть. Закончив, улеглась на песочке, взглядом сторожа действия людей.

– Вот у нас и добровольный охранник появился, – сказал Вячеслав. – Пока она рядом, можем спать спокойно. Ни один зверь не подойдет.

Целых четыре дня стояли на этом месте. Питались почти одной рыбой. Ее и варили, и жарили, и сушили, и солили. Наконец поплыли дальше.

– Я бы чего-нибудь такого особенного съел, – произнес Вавула, сидя на скамеечке и задумчиво глядя вдаль.

– Чего бы этакого такого? – поддразнил его Воимир.

– Сам не знаю. Но так надоели и рыбная и мясная пища! Эта солонина поперек горла стоит.

– Не видно, чтобы стояла! – с притворным возмущением проговорил Ярий. – Чашка у тебя всех больше, жрешь все без разбора и еще жалуешься!

Действительно, у Вавулы чашка была необъемных размеров, он наливал ее с краешком, съедал полностью и еще просил добавки. Сам он был высоким и тощим, кожа до кости. И друзья удивлялись:

– И куда в тебя помешается столько? Прямо можно сказать, что не в коня корм!

– А чего бы тебе хотелось съесть? – спросил его участливый Вячеслав. – Может, кабанчика поджарить?

– Не отказался бы и от кабанчика. Может, организуем охоту на кабана?

– Я вам поохочусь! Я вам поохочусь! – пригрозил дядька. – Я за ваши жизни в ответе перед вашими родителями. А вы тут про кабана заговорили. Шутки с ним плохие, клыками животы пропорет, будете знать!

– Ты же сам первый про кабана заговорил, а теперь мы стали виноваты! – удивленно и обиженно проговорил Ярий.

– Ладно, ладно, разговорились. Беритесь за весла, поворот впереди.

Назавтра Вячеслав встал с восходом солнца, потихоньку выбрался из палатки и ушел в лес. Вернулся с мешком грибов. Присел возле воды, почистил, в большой сковороде нажарил с луком и маслом. Сел возле костра, ожидая когда проснутся его подопечные.

Первым высунул из палатки продолговатую голову с длинным носом Вавула, поглядел вокруг совиными глазами и спросил:

– Это чем таким вкусным пахнет?

– Подойдешь – узнаешь, – ответил Вячеслав.

– Чую запах жареных грибов! – проговорил Воимир. Он уже сидел рядом с Вавулой. Личико у него кругленькое, щечки пухленькие, глаза голубые, с виду – чистый ангел.

– Угадал! – поощрительно поддержал его Вячеслав. – Умывайтесь и с ложками побыстрее к костру.

Жареными грибами объедались. Вавула хлебом подчистил сковородку, покачиваясь от переедания, направился к речке, наскоро вымыл ложку и, тут же ткнувшись в песок, снова уснул.

На обед Вячеслав сварил грибной суп, в котором были лишь вода, грибы и соль. Но это было такое объедение, что ребят от котелка было невозможно за уши оттащить.

После обеда стал задувать ветер, повеяло прохладой, запахло дождем. В это время откуда ни возьмись к ним прибежала молодая, лет тридцати, женщина, стала причитать:

– Ай, ай, беда! Только сено раскидала, а тут дождь собирается! Насквозь промочит, сгубит все сено! А мужики, как назло, на другой луг ушли. Помогите, не дайте пропасть добру!

Вячеслав только мигнул, как все повскакали и помчались к лугу. Там кто вилами, кто вручную стали сгребать душистое, высушенное сено и складывать в стожки. Только управились, как хлынул ливень. Все спрятались под навесом, который когда-то был сооружен сельскими жителями.

– Спасибо вам, милые, спасибо, хорошие, – распевно говорила женщина, любовно глядя на путешественников. – Уж я вас отблагодарю, уж так я вас отблагодарю!

И верно, в течение трех дней, пока они стояли на берегу, носила она им по две крынке парного молока, оставляла возле палаток, а сама торопливо уходила: летом жителю села время на вес золота!

Молоко они и пили, и ели с ягодами, которые собирали в лесу, а однажды сварили молочную пшенную кашу. Добрая попалась женщина!

Последние дни плавания прошли спокойно. К плоту привыкли, виды на природу прискучили и стали казаться однообразными. Зато после ужина не сразу разбредались по палаткам, а окружали костер и вели неспешные разговоры, рассказывали случаи из жизни или разные истории.

Вечера выдавались удивительно тихими. На небе ни облачка, Волхов словно замирал. Ни волн, ни ряби, стальная гладь воды. Только изредка всплеснет рыба да вздохнет вырвавшийся откуда-то из глубины бурун. И снова тишина.

Взгляды людей приковывало пламя костра, живое, подвижное и переменчивое, а потому всегда привлекательное, взгляда не оторвать. Вечер незаметно сменялся ночью, темнота сгущалась и вплотную подступала к лагерю, пугая своей таинственностью, загадочностью и неизвестностью. Иногда глухо ухал в лесу филин или коротко кричала какая-то птица. А тут еще рассказы один другого страшнее.

– Слышали про волка, который не так давно бродил возле Новгорода? – спрашивал Мстислав.

– Это который двух человек загрыз?

– Вот-вот!

– Ну и чего?

– Говорят, это оборотень! Волхв в волка превратился!

– Да что ты!

– Вот и что! Обозлился волхв на всех христиан, заделался волком и давай охотиться за нашим братом!

Города и их окрестности давно приняли христианство, но в непроходимых лесных чащобах многие продолжали верить языческим богам, а религиозные требы совершали жрецы – волхвы.

– Разве может человек оборотиться волком? – спрашивал Воимир.

– В кого угодно! Может свиньей или лисицей стать. Для него это – раз плюнуть, – отвечал всезнающий Вавула.

– Но как они это делают? Тайна, наверно, большая?

– Тайны нет. Надо найти в лесу пенек, на котором любят сидеть леший или кикимора, положить шапку, перепрыгнуть через него три раза, произнести заклинание, и станешь волком!

– Заклинание бы узнать...

– Проще простого! Набрать побольше драгоценностей или денег и купить у волхвов. Они богатство любят, расскажут.

– Кто отвергнет богатство? Я бы тоже с удовольствием забрал.

– Ишь чего захотел. А кукиш не хочешь?

– Да ладно вам! Тоже мне, нашли, из-за чего вздорить. У самих вошь на шнурке, а тоже мне, – урезонил их Ярий.

– Ты больно богатый!

– Какой есть! Я про другое. Кто из вас видел лешего или кикимору, когда они сидели на пеньке?

Наступило недолгое молчание. Наконец Вавула произнес медленно:

– Сколько живу, ни разу не встречал.

– А я, кажется, видал! – сказал Воимир. – Иду как-то лесом, а в глубине чащи зеленые глаза горят... Ну, думаю, леший! Кому еще быть?

– Но ведь не на пне же!

– Нет...

– То-то и оно! А нам надо, чтобы они на пенечке сидели.

– Вместе или порознь?

– Чего – вместе или порознь?

– Сидели-то!

– Леший и кикимора, что ли?

– А кто же еще?

– Да какая разница? Главное, чтобы сидели.

Оказывается, никто их на пне не видал.

– Выходит, не удастся нам волками побывать, – удрученно сказал Вавула.

– Ну и слава Богу, – ответил Воимир. – Станешь волком, а как обратно заделаться человеком, не знаешь. Надо очень, всю жизнь по лесу голодным мотаться!

Друзья с ним согласились, человеком жить все-таки лучше!

– Человека домовой охраняет. А волка кто? – спросил Ярий.

– Домовой наш защитник. Главное, не обидеть. А то он может отомстить, – добавил Вавула.

– Это верно. Наведет порчу на скот или самих людей, бед не оберешься.

– А у нас однажды дедушка-домовой помог пожара избежать, – сказал Вавула.

– Это как?

– Очень просто. Истопили мы печь, спать легли. А огненные угли и высыпи на пол. Пол затлел, дым пошел. Вот-вот пожар мог начаться! А тут домовой во сне подошел к папе и говорит: «Просыпайся, хозяин, а не то сгоришь!» Вскочил отец – и правда: еще немного – полог бы загорелся, он возле печки сушился. Никто бы не выбрался. Вот у нас какой заботливый домовой!

– А я как-то шел по полю вечером, уже солнце за край неба скрывалось, и вижу – среди жнивья русалки забавляются, – рассказывал Ярий.

– Девушки, наверно, гулять вышли, на них такое находит, – проговорил недоверчиво Воимир.

– Не-е-ет! Я бы сразу отличил. Русалки были прозрачные, будто хрустальные.

– Если были русалки, то они тебя до смерти бы защекотали!

– Они и пытались защекотать. Как кинутся ко мне, как окружат! А я не растерялся, сорвал веточку полыни и перед собой выставил. Одна из них и спрашивает: «Что у тебя в руках?» Я ей сразу под нос сунул веточку и говорю: «Полынь вонючая». Она отпрянула назад да как крикнет громко так: «Прячьтесь под тын!» И все разом исчезли.

– Эх ты, лапоть! – в сердцах сказал Вавула. – Встреча с ними приносит несметные богатства, а ты проворонил!

– Или большие несчастья, – добавил Мстислав. – Так что ты, Ярий, правильно сделал, что сумел от них оборониться.

И так из вечера в вечер, история за историей...

Две недели продолжалось плавание. Наконец показалась Ладога. Жаль было расставаться с плотом, который им казался чуть ли не одухотворенным существом. Они поднимались по крутому берегу и все оглядывались: что-то с ним будет? На него уже налетели мальчишки, облепили со всех сторон. Самый бойкий встал у кормового весла, громко прокричал:

– Я объявляю себя кормчим! Приказываю слушаться всем моим приказам! Сейчас поплывем в тридевятое царство, в тридесятое государство!

– Куда правишь, куда правишь, кормчий? Дурак ты, а не кормчий! Давай лучше я буду кормчим! – напирал на него другой мальчишка.

Плот продолжал путешествие, но теперь по сказочным путям-дорогам.

VI

Мстислав вернулся в Новгород в каком-то странном возбуждении. Его не покидало предчувствие наступления чего-то радостного, светлого, необычного в жизни. Ему и город казался изменившимся: и дома и терема выше и красочнее, и себя он чувствовал повзрослевшим и более зрелым.

На другой вечер после приезда к нему пришел Ярий.

– Чего в горнице засиделся? Пойдем на луга! Сегодня весь город собирается в честь праздника Чаши Велеса.

– По Дарине своей соскучился? – улыбнулся Мстислав.

– И по ней тоже.

Легкий человек этот Ярий. Кажется, ничем его не проймешь, всегда весел, всегда в настроении. Вот и сейчас стоит возле порога, улыбается во весь рот, а глаза добрые, словно весь мир хочет полюбить. Недаром девчонки к нему ластятся.

– Хорошо, пойдем, – согласился Мстислав. – Все равно спать рано. Да и не хочется.

На берегу Волхова собрались и стар и млад. Степенно ходили под ручку пожилые, бегали детишки, хороводилась молодежь.

– Вон твоя Дарина стоит, – снисходительно проговорил Мстислав.

Дарина была крупной, упитанной девушкой, на полголовы выше Ярия. Мстислав не раз видел, как она командовала им, а тот с удовольствием подчинялся. На недоуменный вопрос друга отвечал:

– Умная и основательная она у меня. С такой не пропадешь!

– Жду, жду тебя, где прохлаждался? – встретила она Ярия строгим голосом.

– За Мстиславом заходил. А у князя всегда есть дела! – заливал Ярий, как видно побаиваясь гнева Дарены.

Мстислав усмехнулся, но промолчал. Какие у него дела? Все государственные вопросы решают за него Скрынь и посадник.

Рядом с Дареной стояла подружка, которую звали Росавой. Он знал ее с детства. Была она обыкновенной, ничем не примечательной девушкой. Тонкая фигурка, негустые волосы, худенькое лицо с небольшим носиком и пухленькими губками. Но на этом ничем не привлекающем внимания лице выделялись глаза – большие, темно-синие, которые из глубоких глазниц смотрели то внимательно и строго, то таинственно и загадочно. Была она всегда сдержанной и серьезной, с ней никто не решался затевать легкомысленных шуток. Мстислав знал, что жила она с тетей, зарабатывали на жизнь шитьем и вязанием кружев.

Они стали прогуливаться по лугу. Впереди шли Ярий и Дарена, за ними Мстислав и Росава. Росава поглядела на Мстислава, удивленно проговорила:

– Как ты вымахал за последнее время. Я даже не уследила.

Мстислав повел широкими плечами, усмехнулся – довольный. Ответил:

– Ты тоже в чем-то изменилась. Какой-то другой стала.

– И какой же? – бросив на него пытливый взгляд, спросила она.

– Не знаю. Загадочной кажешься...

Она ничего не ответила, на губах ее блуждала легкая улыбка.

– Мне много уверенности придало плавание на плоту, – продолжал Мстислав. – Там все от тебя зависит. Все время в деятельности. Все время работаешь, хлопочешь, чем-то занят.

– Интересно было?

– С самого отплытия и до последнего дня. Плот стал родным домом, жаль было расставаться.

– И не страшно было одним по реке среди леса плыть? А вдруг из воды водяной за пятки схватит? Или леший в чащобу затащит?

– Не страшно, – смеялся Мстислав.

Они посмотрели выступления скоморохов. Бесовские увеселения запрещала церковь, но народ представления любил, охотно собирался вокруг бродячих комедиантов. Платили чем могли: и монетами, и яйцами, и пирожками, и разными сладостями. Посмешив народ в одном месте, они переходили на другое, но большинство зрителей шли за ними, восхищенно и восторженно наблюдали за их проделками. А скоморохи и плясали, и пели, и кувыркались через голову, да еще ручной медведь на цепи выделывал невиданное: танцевал, кивал головой, валялся на земле, будто пьяный, с шапкой в лапах обходил людей и собирал подношения.

Молодежь водила хороводы. Это было тоже красочное зрелище, когда наряженные в пестрые одеяния парни и девушки слаженно двигались кругами и пели различные песни.

Заинька беленький!

Хожу я по хороводу,

Гляжу я, смотрю я

По всему народу,

Ищу себе ладу милую.

Нашел я, нашел я себе ладу милую.

Будь ты мне, лада, невестой,

А я тебе женихом.

Кое-где парни затевали соревнования по стрельбе из лука, некоторые принимались бороться. Возле берега издавна лежал большой камень. К нему подходили любители, поднимали над собой столько раз, сколько осиливали. Победителей хвалили, девушки дарили им венки из цветов.

С наступлением темноты во многих местах зажглись костры. Вокруг них собиралось все больше и больше молодежи. Звучали песни, рассказывали диковинные истории, от которых стыла кровь в жилах, а влюбленные перепрыгивали через пламя, стараясь не разрывать тесно сплетенных рук...

Поближе к ночи народ стал расходиться. Мстислав проводил Росаву до ее дома, она медленно удалилась и скрылась за скрипучей дверью. У него всю ночь сладко ныло сердце и снились какие-то неясные, расплывчатые тени...

Утром прибежал Ярий, взъерошенный, возбужденный:

– Ты все спишь? Пойдем купаться!

Он организовал группу парней и девушек, среди них были и Дарена с Росавой, и все отправились на Волхов. Купалась отдельно, границей был небольшой песчаный мысок, вдававшийся в реку, за эту условную линию переходить парням не полагалось. Девушки купались в белых рубашках и издали были похожи на русалок. Но порой кто-то из парней не выдерживал, выныривал среди них. Девушки шарахались в разные стороны, брызгали водой, кричали весело:

– Охальник! Поди прочь, бесстыжие твои зенки!

Возвращались вчетвером. Ярий дурачился, рассказывал небылицы:

– Плывем мы по Волхову. И захотелось мне искупаться. А река в этом месте бездонная, леса вплотную к воде подступают, самое место водяного! Боюсь, а все-таки тянет освежиться. Ну не утерпел, прыгнул с плота, а он как хватит меня за стопу!

– Кто? – замирающим голосом спросила Росава.

– Как кто? Водяной!

– А ты?

– А я его пяткой в нос!

– Да ну!

– Тогда он меня хвать когтями за лодыжку. До сих пор следы когтей остались!

– Покажи!

– Да ладно тебе, Росава. Какая ты доверчивая! Заливает он, – с улыбкой сказала Дарена.

Все засмеялись, и Росава тоже.

– Вечером встретимся? – спросил Ярий.

– А что делать, если не на луга идти? – сказала Дарена.

– Мне что-то не хочется, – произнес Мстислав.

И вдруг увидел исподлобья устремленный на него взгляд Росавы, глубокий, внимательный, и неожиданно для себя сказал:

– Вообще-то верно. Чего дома сидеть? Я тоже приду.

На другой день Росава стала вдруг грустной, все больше жалась к Дарене, не выпуская ее руки. И Мстиславу стало скучно, неинтересно. Он потыкался туда, сюда, а потом побрел домой. Сердце ныло смятенно и тревожно. Наутро не находил себе места, не мог дождаться вечера, чтобы пойти на луга. Там стал искать глазами Росаву. Она стояла и разговаривала с подружками, но беспокойно смотрела по сторонам, словно ища кого-то. Вот взгляды их встретились. Она вздрогнула, глянула на него вопросительно и строго, отвернулась. В его сердце будто что-то ударило, оно забилось гулко и неровно.

Мстислав подошел поближе, стал смотреть куда-то вдаль, а сам краем глаза наблюдал за Росавой. Она взглянула на него, а потом отделилась от подруг и притулилась возле деревца. Тогда он решительно подошел к ней, взял за руку. Она улыбнулась ему, и они пошли рядом.

И вдруг Мстислав почувствовал в себе прилив неудержимого счастья. Он не знал, откуда оно пришло. Но ему хотелось улыбаться, веселиться и громко смеяться. Он не делал ни того, ни другого, он просто беспричинно улыбался. И Росава тоже затаенно улыбалась, глядя себе под ноги.

Они обходили все те же представления скоморохов, те же хороводы и соревнования парней, но их это мало интересовало; им было весело и интересно друг с другом, каждый взгляд, каждое слово приобретали какой-то необыкновенный смысл, особое значение...

Так продолжалось несколько дней. А потом все вдруг изменилось. Мстислав заметил, что Росава больше внимания уделяет не ему, а Ярию, что она почти все время разговаривает с ним, приглашает в хоровод, а его избегает, и когда оставались наедине, хмурится и замыкается. Он подумал, что чем-нибудь обидел, и спросил ее об этом, но она независимо ответила:

– Нет, не обижаюсь.

– Так в чем дело?

– Что – «в чем дело?»

– Почему ты такая... хмурая?

– Я?.. Я наоборот веселая, – и неестественно засмеялась.

На другой день он взял ее за руку и повел в хоровод (ладонь у нее маленькая, но твердая, мозолистая). Она была какой-то вялой, глаза скучные и тоскливые, на его вопросы отвечала коротко и односложно, и он понял, что она разочаровалась в нем, малоразговорчивом и неинтересном, и, конечно, с Ярием ей намного интересней. Он такой веселый и озорной, каждое слово искрится остроумием, и она предпочла его ему. Мстислав чувствовал себя униженным, оскорбленным и подавленно молчал. Он хотел уйти тотчас, но не мог, скованный какой-то неведомой силой. А Росава в это время уже кружилась в хороводе рядом с Ярием, весело заглядывала ему в глаза, и ему ничего не оставалось делать, как встать рядом с Дареной.

Наконец в нем вспыхнула злость, он решил выяснить отношения с Росавой и направился к ней. Она взглянула на него, поняла его намерение и тотчас ухватила Ярия за локоть:

– Пойдем поиграем в ручеек.

Этого Мстислав вынести не мог. Круто повернулся и ушел домой. В нем все кипело, клокотало, он не мог найти себе места и, обессиленный, ничком бросился на кровать. Хотелось плакать, выть, кричать, – все что угодно, лишь бы забыть про Росаву, про жестокую обиду, которую она нанесла ему. Хотел и не мог, удрученный и подавленный.

На другой день пришел Ярий. Спросил:

– Что с тобой? Почему вчера ушел с луга?

Мстислав боялся поднять на него глаза, понимая, что по ним он сразу поймет его состояние, как оскорблено его самолюбие, как кипит злоба против него, недавнего друга, а теперь самого ненавистного человека, и он глухо ответил:

– Не знаю.

– Заболел?

– Да... Что-то нехорошо...

Тот потоптался, участливо осведомился:

– Сегодня на луга не пойдешь?

– Нет.

Ушел. Мстислав лежал и вспоминал первый вечер после плавания на плоту, когда повстречал Росаву, какой она необыкновенной ему показалась, перебирал в памяти встречи, ее поведение и негодовал, как она могла так легко и просто играть чувствами.

На следующий день был молчалив и как мог избегал встреч с Ярием. Он это чувствовал, но, узнав про его размолвку с Росавой, воспринял как желание побыть одному и только глядел на него сочувственно и понимающе.

Два вечера Мстислав не ходил на луга. Думал забыться в книгах. Взял самую интересную – «Александрию», про походы Александра Македонского, переведенную с греческого. Но мысли путались, строчки сливались, и на страницах возникало лицо Росавы, такое близкое и родное, и он начинал разговаривать с ней. Росава, говорил он, моя Росава, вот ты так поступила со мной, очень жестоко поступила, и я за это ненавижу тебя и не знаю, что бы сделал с тобой. Но, Росава... я люблю тебя. И скажи мне только одно слово, и я забуду все. Понимаешь, Росава, все, все... И мы будем вместе. И тогда отправимся с тобой на Волхов, возьмем лодку и поплывем. Ты наденешь свое серенькое платьице, то самое, в котором я увидел тебя после возвращения из Ладоги, в нем ты такая легкая, воздушная. Мы сядем в лодку и будем плыть молча, пусть говорят за нас наши взгляды... И он так ярко представлял всю картину плавания по Волхову, что готов был поверить, будто она состоялась на самом деле.

Потом встряхивался, проклинал свою слабость, начинал читать, но строчка наползала на строчку, и снова появлялось лицо Росавы.

Это было какое-то наваждение. Мстислав бросал книгу и шел бродить по Новгороду, но непослушные ноги возвращали его на луга, где была она, Росава. Он видел ее в кругу молодежи – то с Ярием, то с другими ребятами, и порывался подойти, и боялся попасться ей на глаза.

На третий вечер Ярий стал уговаривать Мстислава пойти на гуляние. Ему не надо было тратить много усилий, чтобы получить его согласие. Он хотел видеть Росаву и, как всякий влюбленный, таил надежду на ответное чувство. Влюбленный надеется даже тогда, когда нет никакой надежды.

Гуляние было в самом разгаре. Кружились хороводы, парни и девушки развлекались разными играми, горели костры, слышались песни, звуки рожков, дудочек, барабанов, отовсюду разговоры, смех, веселье...

И вдруг – Росава. Она стояла полубоком к Мстиславу и наблюдала за весельем. Но, видно, почувствовав его взгляд, вздрогнула и повернулась. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза – взгляд ее холодноватый, отчужденный, – и она первой отвернулась.

Подходили парни, приглашали ее в хоровод, на игры, но она всем отказывала. Наконец Мстислав решился и встал перед ней, протянул руку, приглашая с собой. Она смерила его холодным взглядом, немного помедлила и беззвучно, одними губами произнесла: «Пойдем».

Вошли в один из хороводов. Он изредка смотрел в ее усталые, грустные глаза и не знал, что сказать, а она молчала и упорно избегала его взгляда.

Тогда он вывел ее из хоровода, и они пошли вдоль Волхова.

Шум гуляния постепенно стихал за спиной, одурманивающе пахла полынь, цеплялся репейник, а они шли и молчали.

Наконец Мстислав выдавил:

– Ну?

Она как-то обиженно:

– Что – «ну?»

– В чем дело?

– Что – «в чем дело?»

Получалось глупо, но Мстислав не мог придумать нужных слов.

Наконец нашелся:

– За что обижаешься на меня?

– Ни за что...

– Я же вижу.

– И ничего ты не видишь...

Мстислав не знал, что говорить, помолчал и нерешительно взял ее за руку, и вдруг увидел, что грудь ее часто-часто подымается, а на глаза навертываются слезы.

– Росава, – позвал он, – Росава...

Она обернулась, полными слез большими глазами смотрела на него и вдруг упала ему на грудь, и зарыдала, а он в беспамятстве гладил ее по волосам и повторял: «Росава, Росава...», а она смеялась и плакала на его груди радостными слезами. А потом спросила, стеснительно заглядывая в лицо Мстислава:

– И ты больше не будешь ухаживать за Даренкой?

– Я, за Даренкой?

– Да.

– За какой Даренкой?

– За Ярия...

Только тут Мстислав понял все.

– Росава, какие мы глупые, Росава, – говорил он, целуя ее солоноватые от слез щеки, глаза, губы, – какой я глупый, Росава, какие мы оба глупые!..

В ту ночь они до рассвета просидели на скамеечке возле какого-то дома. Сидели, тесно прижавшись друг к другу. Росава полностью доверилась Мстиславу и, обычно замкнутая и сдержанная, рассказала всю свою жизнь. В каком-то сражении, которых на Руси было много за последние годы, потеряла отца, мать вышла за другого, а ее отдала на воспитание тете. Тетя ее обучила многому – и шитью, и кружевоплетению и даже научила читать и писать[1], но часто попрекала, что «вырастила» и «выкормила» ее.

Однажды Росава сильно заболела, тетя уже не верила, что выздоровеет, попросила мать прийти, но та даже не ответила.

– Я поняла, что должна сама пробивать себе дорогу в жизни, – говорила она, и ее глаза сухо блестели в ночи. – Никто мне в этом не поможет, никто на всем белом свете!

– А я? – возражал ей Мстислав. – Я люблю тебя и буду твоей защитой; что бы ни случилось.

– Ты – князь! Это пока за тебя правят другие, и у тебя полная свобода. А вот пройдет какое-то время, женят тебя на княжне или заморской принцессе, и ты забудешь про меня, – говорила она, прижимаясь теснее к нему.

– Никто на Руси не может притеснить своего дитя к насильственному браку! – уверенно отвечал Мстислав. – На этот счет издан Устав великого князя Ярослава Мудрого, деда моего, не препятствовать воле юноши или девушки.

– Мало ли чего написано...

– Ты мне веришь? Нет, Росава, ни на ком я не женюсь, а только на тебе!

– А Вавула говорит, что нам никогда не быть вместе. Погуляешь и бросишь.

– Почему?

– Потому что ты княжич.

– Ну и что – княжич? Разве мало князей женятся на любимых девушках из простых семей!

– Кто, например?

– Ольга была сельской жительницей. Ее князь Игорь во время прогулок возле Пскова увидел и влюбился. А потом какой она великой княгиней стала! Мудрая управительница, каких бы побольше на Руси!.. Или Малуша, мать князя Владимира Святого!

– И что, я тоже могу стать княгиней?

– Конечно, станешь. Кто нам может помешать?

– А вот Вавула сказал...

– Вечно он недовольный ходит, этот Вавула. У него вид такой, будто все ему чего-то должны. Слова доброго от него не услышишь. А с чего у вас разговор зашел про нас с тобой? Он ухаживает за тобой?

Росава немного помялась, ответила неохотно:

– Есть немного.

– И давно?

– Давно. Года два уже. Скучно мне с ним. Говорить не о чем. Молчит он все больше.

– Ну и пусть молчит. Нам-то с тобой какое дело?

Не прошло и недели после этого разговора, как в Новгород явилось посольство во главе с боярином Яромиром. Мстислав был приглашен в гридницу, где проходил торжественный прием доверенных Владимира Мономаха.

Яромир, большой, пузатый, с ласковыми глазами, обнял князя новгородского, шумно дыша, говорил растроганно:

– Мальцом, малым совсем видел тебя в последнюю встречу. А теперь гляди какой вымахал! И на отца стал похож, ну прямо вылитый Владимир Ярославич! Привык, освоился в Новом Городе? Не скучаешь по Чернигову?

– Иногда вспоминаю, – с запинкой отвечал Мстислав, смущенный таким напором чувств со стороны боярина, которого успел позабыть.

– У тебя и мать, и отец там. А мать как скучает! За крепостные ворота провожала нас, все наказывала хорошенько разглядеть тебя да передать, как теперь выглядишь, как чувствуешь себя, не болен ли?

– Не болел княжич, – удовлетворенно рокотал Скрынь, любовно глядя на своего воспитанника. – Здоровьем Бог не обидел, так и передай матери.

– Но мы теперь не скоро в Чернигове будем, – продолжал Яромир, не отпуская от себя Мстислава. – Сначала посетим Швецию. Туда нас направил князь черниговский Владимир Мономах. И знаешь за чем? Сватать для тебя невесту! У самого шведского короля! Такую принцессу заморскую привезем, все лопнут от зависти!

– Не надо мне заморских невест, – насупившись, ответил Мстислав. – И не следует никуда ехать. На Руси много красавиц.

– Аль уже подыскал себе зазнобу? – с улыбкой отстранил боярин от себя княжича и заглянул ему в глаза. – Ну-ка признавайся, нашел, что ли?

– Нашел. Ну и что? – с вызовом ответил Мстислав.

– А то, что придется забыть о ней. Всегда помни: ты – будущий великий князь Руси, и на первом месте у тебя должны быть государственные интересы. Слышал о династических браках? Ради спокойствия страны ты должен отречься от своих мечтаний. Как поступил твой прадед Владимир Святой? Он женился на византийской принцессе Анне и тем самым обеспечил не только мир на Руси, но и содействие византийского патриархата в крещении нашего народа. Ярослав Мудрый женил своего сына Всеволода на византийской принцессе. Его дочь, Елизавета, была выдана за норвежского короля Гаральда, а другая дочь, Анна – за французского короля Генриха Первого. Кто твоя мать? Твоя мать не кто иная, как английская принцесса. А возьмем сестру отца и твою тетю Евпраксию. Она за германским императором... Ну да ладно перечислять! Без этого все понятно: другой судьбы, как соединить свою жизнь со шведской принцессой, у тебя нет!

– Плевать мне на ваш династический брак! – выкрикнул Мстислав, вырвался из рук Яромира и убежал на улицу.

В тот же вечер он встретился с Росавой.

– Весь Новгород говорит, что тебя будут сватать за шведскую принцессу, – отвернувшись, сказала она.

– Не огорчайся, – взяв ее за руку, просто сказал Мстислав. – Я все продумал. Мы с тобой обвенчаемся. А церковный брак никто разрушить не в состоянии. Знаешь, как написано в Священном Писании: «Кого Бог соединил, человек да не разделит».

Она с надеждой взглянула на него повлажневшими глазами.

– Нас никто не станет венчать без разрешения родителей. Тем более твоих.

– А мы не в Новгороде обвенчаемся. У меня есть на примете одна церквушка в глухой лесной деревне, я туда с охотниками забредал. Там батюшка добрый служит. Он нам поможет.

– А он не побоится тайно венчать нас?

– А кого ему бояться? Я – князь новгородский! Притом он не за так обвенчает. Я уже приготовил сорок гривен. На них можно целых двадцать коней купить!

– А когда мы к нему поедем?

– Завтра. Я сегодня же прикажу приготовить возок для тебя.

– Я могу и верхом!

– Невесте не пристало верхом. Только надо какой-нибудь предлог придумать, за чем мы поедем в глухие леса?..

– По грибы!

– Пусть будет так – по грибы! – охотно согласился Мстислав.

– Завтра будешь готова?

– Конечно!

– Только нужны свидетели. От меня Ярий...

– Я могу пригласить Вавулу...

– Только не его!.. Давай так: у тебя свидетелем будет Ярий, а я попрошу Вячеслава. Он меня ни разу нигде не предал, не выдаст и на сей раз. Только о нашем сговоре, кроме свидетелей, никому!

От Росавы Мстислав направился к Вячеславу. Выслушав его, дядька стал говорить сокрушенно:

– И чего же ты задумал, ну? Отец твой, Владимир Мономах, только что в Швецию посольство отправил, чтобы сосватать тебе принцессу, а ты решил по-своему поступить? Это же международный скандал! Король шведский может оскорбиться и объявить нам войну...

– Пусть объявляет! Впервой, что ли, отбивать ворогов от границ русских? Отобьемся и на этот раз!

– Глупенькие мысли! Глупенькие разговоры! Когда ты повзрослеешь и станешь рассуждать по-государственному? Ну?

– Я и решаю и поступаю, как настоящий князь! Мне уже семнадцать лет! В моем княжестве не будет места бракам по расчету, никакого насилия не допущу! Так ответь мне прямо, будешь моим свидетелем при венчании или откажешься?

– Куда я от тебя денусь? Конечно, согласен. Ох, попадет мне, ох попадет! Ну?

В конюшне Мстислав приказал приготовить к поездке возок: проверить, все ли исправно, смазать оси, да и коня чтобы выделили лучшего.

– Головой отвечаешь, Клуд! – наказал он старшему конюху. – Завтра утром сам лично все проверю!

– Исполню, как ты сказал, князь, – заверил его тот.

Ложился спать Мстислав с чувством выполненного долга. А под утро его разбудил Вячеслав:

– Вставай, беда, князь!

– Что, уже возок подогнали?

– Какой возок! Князь смоленский Давыд Святославич с войсками ворвался в Новгород, крушит все подряд! Спасаться надо!

– А Росава где?

– Не до Росавы! Потом заберем! Самим ноги уносить надо! Садимся на коней и скорее на Ростовскую дорогу, пока она свободна!

– Без Росавы я никуда не поеду!

– Хочешь, чтобы тебя убили? Святославичи ненавидят ваш род! Не приведи Господь попасться им на глаза, приколют и не моргнут!

– Но как же Росава?

– Беру на себя твою Росаву! Мои люди найдут и привезут ее к тебе!

– Обещаешь?

– Обещаю, ну?

Они выскочили из княжеского дворца. По улицам мчались конники, бежали пешие воины, кое-где происходили схватки вооруженных людей, в ряде мест вспыхнули пожары, черный дым поднимался в небо, застилая белесое предутреннее небо. А над городом плыл тягучий звон вечевого колокола...

Возле дворца стояли запряженные кони. Мстислав и дядька вскочили на них и помчались к восточной башне, через нее дорога вела на Ростов, где сидел младший брат Мстислава Язяслав.

VII

Захвату Новгорода Давыдом Святославичем в 1093 году предшествовали такие события. 13 апреля 1093 года умер великий князь Всеволод, отец Владимира Мономаха. В Киеве собрались бояре мономаховой дружины. Настроение было подавленное. Все чувствовали, что на Русь надвигаются тяжкие испытания.

Первым говорил Володарь, ведавший разведкой в половецкой степи:

– В «Дикой степи» происходит что-то страшное для Руси. Пришли в движение все половецкие роды. Всегда «Черная Кумань», что обитает на Левобережье Днепра, кочевала отдельно от «Белой Кумани». «Белая Кумань» прочно оседлала Правобережье. Нападали они на нас всегда поодиночке, и нам легко было с ними справиться. А теперь поступили сообщения, что вытоптали они места своих кочевий, и скоту нечем питаться. Впервые объединились обе орды, чтобы найти новые места проживания. А такое место они видят только на Руси. Забыты прежние распри и обиды, их ханы Шарукан и Боняк заключили союз и ждут удобного случая, чтобы напасть на нас. Мы должны встретить половцев объединенным войском. Это может сделать только великий князь.

– Но кто заступит на киевский престол? – задал вопрос боярин Иван Войтиш. – Князья сидят по своим городам, готовые вцепиться в горло друг другу, чтобы начать новый передел Руси.

– Нельзя пускать на престол Святополка! Ни в коем случае! – частил словами солидный, с брюшком, Дмитра Иворович. – Ходил я с ним пару раз в походы. Никчемный человек! Характером слабый. Но самовлюбленный и самовольный. Чтобы было только по его. Как он решит, так и делай. А решает он из рук вон плохо!

– Был я у тестя в Новгороде, когда он правил, – вмешался пухленький, с большими живыми глазами Иван Войтиш. – Давно, правда, это было, но до сих пор новгородцы его не забыли. Плохую память о себе оставил. Святополк любит деньги, роскошь, веселую жизнь. Узнали о его слабинке иностранные купцы, дали в долг большие деньги. А чем ему отдавать? Нечем! А кредиторы давят! Вот он и предоставил большие льготы иностранным гостям. Ропот поднялся среди торговых людей. Чуть до бунта не дошло. Сбежал из Новгорода Святополк...

– Теперь он в Турове, поближе к Киеву. Метит на великокняжеский престол.

– Беда в том, – сказал Буривой, порывисто откинув на спинку кресла свое упругое мускулистое тело, – что, согласно порядку наследования, этой самой лествице, у него все права на Киев.

Было Буривому лишь двадцать лет, поэтому к его словам особо не прислушивались.

– Какие права? Не больше, чем у Мономаха или Олега Святославича! – горячо возразил ему Дмитра Иворович.

– Не скажи! Во-первых, он старше Мономаха на три года. К тому же отец был великим князем прежде отца Мономаха.

– Подкрепить бы нам, черниговцам, своими силами Мономаха, – встрял в разговор Иван Войтиш.

– А киевляне что, в стороне будут стоять? – тотчас откликнулся Дмитра Иворович. – Их надо ждать в первых рядах. За ними решающее слово. А им хорошо известна тяжелая рука Мономаха. Своевольничать не даст. Это при Всеволоде они чувствовали себя вольготно. Так что едва ли киевляне захотят нашего князя.

– Наплачутся они со Святополком, – убежденно проговорил Иван Войтиш. – Бездарный и жадный правитель. Куда еще хуже?

– Киевлянам он неведом. Правил где-то на севере. Теперь перебрался в Туров. Это опять в глухих припятских болотах.

– Да-а-а, дела, – вздохнул Буеслав Буривой. – Ну, а сам Мономах-то как? Он-то на что решился?

– Не пойдет на войну за престол Мономах. Мир и покой на Руси – главное для него.

– Вот и будет вам и мир, и покой, если в Киеве сядет Святополк, – обреченно проговорил Дмитра Иворович...

Владимир Мономах от притязании на великокняжеский престол отказался, во главе Руси встал Святополк. И сразу нагрянула на Русь половецкая беда. К Святополку прибыла делегация от половцев с предложением возобновления мира. Это означало, что новый великий князь должен был передать им золото, ткани, скот и одежду. Так поступали все князья до него, покупая мир и покой для Руси. Но недалекий и жадный до богатства Святополк решил запугать степняков и бросил послов в темницу. И тогда полчища кочевников двинулись на Русь. Святополк растерялся окончательно. Он приказал отпустить послов, но разбойники дорвались до желанной добычи, и остановить их было невозможно. Великий князь обратился за помощью к удельным князьям.

Черниговская дружина собралась быстро. Никогда Буривой не видел Мономаха таким. Он был бледен от ярости и негодования, кидал коня то в одну, то в другую сторону, отдавал короткие приказы, распекал нерадивых. Воины боялись попадаться ему на глаза.

Из Чернигова дружина двинулась на юг. Под Киевом соединились рати Святополка, Мономаха и переяславского князя Ростислава, младшего брата Мономаха. Святополк и Мономах пошли в Печерский монастырь помолиться и попросить благословления игумена, а Ростислав остался на берегу Днепра. Стоял весенний солнечный денек. В воинах бродила молодая кровь, хотелось чего-то необыкновенного. Первым не выдержал князь, которому не было еще и двадцати лет. Он отстегнул от пояса баклажку с вином и стал пить, подавая пример остальным. Началось повальное пьянство.

В это время с горки стал спускаться какой-то старик в монашеской одежде. Одни из воинов окликнул его:

– Эй, дедушка, откуда бредешь?

– Из монастыря, юноша, – спокойно ответил старец.

– Как зовут тебя?

– Инок Григорий, чадо.

– Смотри, споткнешься, нос разобьешь! – юродствовал воин.

– Костей не соберешь, старый! – поддержал его другой.

Мучившиеся от безделья дружинники нашли себе потеху и стали выкрикивать потешные и срамные слова.

Старец остановился в печали, посмотрел на них и изрек:

– О чада мои! Вам бы нужно иметь умиление и многих молитв искать, а вы зло делаете. Не угодно это Богу. Плачьте о своей погибели и кайтесь в согрешениях своих, чтобы хоть в страшный день принять отраду. Суд уже настиг вас, все вы с князем вашим умрете в воде.

Слова старца вызвали приступ хохота. Многие хватались за животы, дурашливо катались по земле. Ростислав подошел к нему в упор и сказал:

– Врешь, старик! Сам ты умрешь от воды. А ну, вяжите его!

Несколько воинов подскочило к старику, они связали ему руки и ноги, повесили на шею камень и с хохотом кинули в Днепр.

– Пей досыта водицы, дед!

Киевская, черниговская и переяславская дружины двинулись на юг, на помощь осажденному половцами городу Торческу. Сил было немного: не откликнулись на призыв великого князя ни смоленский, ни тмутараканский, ни владимиро-волынский, ни другие князья.

Буривой подъехал к Владимиру Мономаху, спросил обеспокоенно:

– Идем малым числом. Почему пеших воинов не взяли? Как отражать конных половцев?

– Нам надо опередить половцев на Трипольском валу, – мимоходом ответил князь. – Это мы можем сделать только в конном строю. Половцы уткнутся в вал, а рядом река Стугна. Вал невелик, но конному половцу невозможно въехать на его крутые бока, да еще через реку надо перебираться. Волей-неволей степнякам придется спешиться, а это потеря быстроты и неожиданности натиска. Вот тут мы на них и навалимся!

После обеда небо заволокло тучами, заморосил дождичек, который вскоре перешел в ливень. Буривой накинул плащ, невольно прислушиваясь, как конь копытами шлепал по лужам. Стало зябко и неуютно.

Но вот впереди показалась река Стугна. И почти одновременно появились лавины половецкой конницы. Противники заняли оба берега реки, которая гнала мутные потоки воды. Из-за дождя пришлось обходиться без огня, ужинали солониной и хлебом, запивали вином и квасом.

Святополк в своем шатре собрал военный совет. Снаружи бушевала стихия, но под парусиной было сухо и светло, горело несколько свечей. Великий князь уселся на походный стульчик, правую руку упер в ремень, меч положил вдоль ноги, старался держаться уверенно и властно.

– Что ж, получилось так, как я и задумал, – начал он, разглаживая вислый ус. – Половцы в растерянности. Они не ожидали столь скорого подхода наших войск. Завтра мы первыми ударим и прогоним их в степь!

Бояре согласно закивали головами.

Святополк остановил взгляд на хмуром лице Мономаха, спросил:

– Я вижу, князь Черниговский со мной не согласен?

– Согласен, великий князь, – ответил Мономах. – По всем признакам, наше появление перед Стугной явилось совершенной неожиданностью для противника. Я бы попытался воспользоваться этим и предложил заключить с ним мир. Половцы значительно превосходят нас в силе. Чтобы их достать, нам надо преодолеть водный рубеж, а это связано с большим риском. К тому же каждая битва несет в себе много неожиданностей, надо готовиться ко всему. А отступать через быстрые потоки реки...

– Отступать мы не будем! – выкрикнул один из бояр Святополка, прибывший с ним из Турова.

– Вот-вот! – еще более приободрился Святополк. – Били степняков русские князья. Побьем и мы!

– И все же погибнут многие русские воины. Не лучше ли избежать крови и разойтись миром? – не унимался Мономах.

– Мы не трусы! – снова перебил его другой боярин. – Хотим биться! Перейдем на ту сторону!

Окружение великого князя одобрительно зашумело.

– Так тому и быть! – заключил Святополк, закрывая совет.

К утру дождь прекратился, выглянуло невеселое солнце. Святополк красиво проскакал вдоль строя русов, остановился перед Мономахом.

– Как видишь, Бог на нашей стороне! Продует ветерком, солнышко подсушит. Ударим во всю мочь на силу половецкую, только пух полетит!

Войско переправилось на ту сторону реки, встало на валу. В центре Святополк поставил переяславцев Ростислава, Мономаха расположил с левой стороны от него, сам встал справа.

Половцы широкой лавиной подошли к валу, остановились на значительном расстоянии. Вот небольшой отряд выскочил на быстрых конях и помчался вдоль строя русов, осыпая их тучей стрел. Не успела эта группа всадников умчаться за линию основных сил, как вырвались новые степняки, и рой длинных тяжелых стрел устремился на неподвижный строй. За второй волной последовали третья, четвертая... Святополк нервничал, видя, как его воины несут большие потери. Бой начинался совсем не так, как он планировал. Наконец он не выдержал и бросился вперед, увлекая за собой киевлян. Половцы только этого и ждали. Их удар был настолько сильным, что правое крыло русов дрогнуло и стало подаваться к валу. И вот уже половцы на их плечах взобрались на вал. Ни Ростислав, ни Мономах не могли ничем помочь: на них навалились превосходящие силы противника.

Буривой оказался в самом центре сражения. Он дважды бросал своих конников на врага, отгонял от вала, но возвращался обратно, видя, что может быть окружен. Потом почувствовал, что наступил перелом. Кочевники лезли со всех сторон. Буривой понял, что врагам удалось разгромить киевлян, и теперь они всеми силами бросились на Мономаха и Ростислава. Русы стали медленно пятиться к реке, с остервенением отбиваясь от озверевшего врага.

Выскочив на берег, Буривой с ужасом увидел, что река вспухла желтыми потоками и вот-вот выйдет из берегов. Видно, в ее верховьях прошли еще более сильные дожди, и большая вода дошла до них. Выставив линию лучников, он приказал своим воинам переправляться на ту сторону.

Недалеко от него оказался Ростислав. Переяславский князь был растерян, шлем был сбит с его головы, мокрые волосы ниспадали на лицо, он что-то выкрикивал, пятясь к воде. Наконец его конь вошел в воду и поплыл, но сильный поток развернул лошадь, она завалилась на бок. К брату кинулся Мономах, за ним Буривой и еще несколько воинов, но железные доспехи потянули юношу на дно. Он несколько раз беспомощно взмахнул руками и исчез в бурлящем водовороте. Буривой услышал животный крик Мономаха, его безумные глаза. К нему кинулись дружинники, подхватили на руки и вытащили на берег. Там его усадили на коня, и он, мокрый, согнувшись, с потухшим, мертвым взглядом, не оглядываясь, поехал прочь от страшного места.

Вокруг Буривого сгрудились с полтора десятка оставшихся в живых воинов его сотни. Он некоторое время подождал, вглядываясь в кипевший от множества людей и лошадей бурный поток воды, откуда неслись дикие крики, ржанье коней и звон металла, и дал приказ на отступление. Они медленно двигались на север, отбивая наскоки отдельных отрядов половцев. Впрочем, долго их не преследовали: враг торжествовал небывалую победу и не стал испытывать судьбу в борьбе с вооруженными людьми, их ждала беззащитная Русь с ее богатствами и многочисленными пленными, которых можно было увести и продать в рабство.

«Это Бог напустил на нас поганых, не их милуя, а нас наказывая, чтобы мы воздержались от злых дел, – писал летописец. – Наказывает он нас нашествием поганых; это ведь бич его, чтобы мы, опомнившись, воздержались от злого пути своего...

И наказаны теперь. Как поступили, так и страдаем: города все опустели, села опустели; пройдем через поля, где паслись стада коней, овцы и волы, и все пусто – ныне увидим; нивы заросшие стали жилищем зверям. Но надеемся все же на милость Божью, справедливо наказывает нас благой Владыка, «не по беззаконию нашему соделал нам, но по грехам нашим воздал нам».

Половцы завоевали много и возвратились к Торческу, и изнемогли люди в городе от голода, и сдались врагам. Половцы же, взяв город, запалили его огнем, и людей поделили, и много христианского народа повели в вежи к семьям своим и сродникам своим; страждущие, печальные, замученные, стужей скованные, в голоде, жажде и беде, с осунувшимися лицами, почерневшими телами, в неведомой стране, с языком воспаленным, раздетые бродя и босые, с ногами, исколотыми тернием, со слезами отвечали они друг другу говоря: «Я был из этого города», а другой: «А я – из того села»; так вопрошали они друг друга со слезами, род свой называя и вздыхая, взоры возводя на небо к Вышнему, ведающему сокровенное».

VIII

Ослаблением позиций Владимира Мономаха тотчас воспользовались его противники. Великий князь Святополк отнял у него Смоленск. Туда был посажен брат Олега – Давыд Святославич, который тут же внезапно напал на Новгород и выгнал оттуда сына Мономаха – Мстислава. В августе 1094 года тмутараканская дружина Олега Святославича появилась под Черниговом. С собой Олег привел огромное половецкое войско. Город был взят в плотное кольцо. Олег приказал жечь посады, чтобы показать, что не уйдет, пока не возьмет город, владение своего отца. Половцы кинулись грабить округу.

Рано утром 7 августа войска Олега пошли на приступ. Половцы стояли в стороне, они ждали своего часа, чтобы русы истощили себя во взаимной борьбе, и без больших потерь взять Чернигов и подвергнуть его грабежу, а жителей увести в полон.

Буривой защищал крепостную стену между двумя башнями. В его дружину влились вооруженные крестьяне, городской люд. Горе-вояки, мечи держали, как палки. Но других воинов не было, и обучать их времени тоже не было. Женщины, подростки кипятили воду и смолу.

Прислонившись плечом к зубцу, Буривой мрачно наблюдал, как из Олегова стана выскакивали воины и торопливо бежали к крепостной стене. Скоро они будут рядом, их надо будет поражать всеми силами и средствами, убивать и калечить русских людей, таких же, как он сам. Кто выдумал эту проклятую войну?..

Приступ был отбит с большими потерями для Олегова войска. Под стенами крепости среди головешек и разрушенных очагов валялись трупы, ползали и стонали раненые. Подъехали всадники, стали кричать, чтобы позволили убрать своих, убитых похоронить по-христиански, а раненых перевязать и унести с собой. Со стен отвечали, что препятствий чинить не станут.

На княжеском совете гадали, пойдет или не пойдет Олег на новый приступ? Ряды защитников тоже значительно поредели, противник мог прорваться, а там недалеко до беды...

– Надо, князь, идти на переговоры, – хмуро говорил Дмитра Иворович, держа между коленами длинный меч. – Показали мы Олегу, что город будет защищаться. Можно выторговать выгодные условия мира.

– А не поймет ли он это как нашу слабость? – возразил осторожный Ратибор.

– Может. Но если тмутараканцам удастся прорваться, а следом хлынут половцы?..

Мономах прохаживался по горнице. Сказал после долгого молчания:

– Не будем торопиться. Любая война несет долю риска. Думается мне, что не решится Олег напасть на город в ближайшие дни. Надо ему зализать раны. И половцев он постарается не допустить в Чернигов. Как-никак, он намерен править черниговской землей, и грабежей степняков черниговцы ему не простят. Не резон ему восстанавливать против себя своих подданных... Давайте подождем.

На седьмой день осады к главным воротам подъехал всадник, заиграл в рожок. Когда отворилось окошечко, крикнул:

– Приглашает князь Олег своего брата Владимира на переговоры в чистое поле. Говорит, что надо решать споры родственников не оружием, а добрым согласием.

Доложили Мономаху. Тот не замедлил с ответом:

– Передайте брату Олегу, что согласен на мирные переговоры.

Встретились они на виду обоих войск. Владимир Мономах подъехал рысцой, не спеша слез с коня, взял его под уздцы. Олег примчал галопом, поднял коня на дыбы, легко соскочил на землю, высокий, тонкий, гибкий. Внешностью он пошел в мать, женственное лицо его с мягкими чертами было красиво, губы толстые, чувственные. Только большие глаза смотрели холодно и настороженно, они были будто с другого лица, жили своей жизнью, выдавая внутренний мир этого человека, равнодушного и беспощадного к людям.

– Здравствуй, брат, – сквозь зубы сказал Олег, вглядываясь в непроницаемое лицо Мономаха.

– Здравствуй, брат, – ответил Мономах, не шелохнувшись. Они долго стояли, молча разглядывая друг друга. Помнили то время, когда вместе шли походом в Богемию, когда были не только братьями, но и лучшими друзьями, когда бок о бок сражались против общего неприятеля, не щадили своей жизни ради обшей победы, ради славы Руси. А теперь разделы и переделы Рюриковых земель превратили их в непримиримых, смертельных врагов.

– Пришел я получить отчину свою, – вымолвил наконец Олег, едва шевеля непослушными губами.

– Это моя отчина. Я получил ее от отца своего, – ответил Мономах, не отводя свинцового взгляда от лица Олега.

– Незаконно получил ты ее. В обход стародавних обычаев отдал Чернигов отец твой, великий князь киевский Всеволод. И ты это знаешь.

– Решения великого князя всегда признавались на Руси.

– Но не те, которые нарушали лествицу. Она сложилась до нас и будет жить после нас. И мы обязаны признавать и следовать ей. Иначе – кровь.

– Крови хочешь ты. Даже разбойников-половцев привел в родную страну.

– Потому что я прав в нашем споре. И ты должен уступить.

– Если я уступлю, то только силе. Правда на моей стороне.

– Тогда будет кровь. Кровь русских людей. Я не хочу этого.

– Я тоже не хочу.

– Тогда верни мою отчину.

– А что остается мне?

– Ты получишь Переяславское княжество. Оно принадлежит тебе по праву старшинства.

Мономах долго стоял и думал. Собственно, он уже все решил еще до переговоров. Нужно было выторговать Переяславское княжество, но это только для начала. Теперь следовало получить ручательство безопасности для себя, своей семьи и окружения. Пойдет ли на это Олег? Не обманет ли? Не захочет поквитаться с ним, Мономахом, раз и навсегда? Разве впервой ему проливать кровь ради достижения своих целей? Тем более когда под рукой шайка полудиких степняков...

Однако Олег понял долгое молчание Мономаха по-своему. Он решил, что тот не собирается отдавать ему Черниговского княжества, а это означало, что придется идти на новый приступ. А Олег знал, что воины его, положив столько голов у стен города, не намерены снова карабкаться по высоким лестницам навстречу своей смерти. Что касается половцев, то, действительно, ему не хотелось отдавать им на грабеж и насилие свое будущее владение... И он сказал несколько торопливо:

– Давай забудем прошлые распри, Мономах! Я предлагаю честный раздел владений рода Рюриковичей. Строго по старшинству. Издавна так сложилось, что первым городом на Руси был Киев, за ним следовал Чернигов, а уж потом – Переяславль. Святополк среди нас самый старший, ему по праву принадлежит Киев и великое княжение. Я тебя старше на три года, мне положен Чернигов. А тебе отойдет Переяславль – один из славных городов страны.

– Хорошо, – ответил Мономах. – Но ты должен обещать наш безопасный проезд до Переяславля.

– Обещаю, – тотчас проговорил Олег, по-видимому, не ожидавший столь быстрого согласия Мономаха.

– Готов ли поклясться на кресте? – сурово спросил его Мономах.

Олег на мгновенье задумался.

Клятве на кресте на Руси придавали чрезвычайно важное значение. Так повелось, что нарушить крестное целование считалось делом бесчестным. И если становилось явью, что человек принес ложную клятву, то он не получал причастия даже при последнем издыхании. Такого человека до конца жизни преследовало презрение окружающих, ему не разрешали входить в церковь, ему плевали вслед. Русы были твердо убеждены, что клятвопреступники никогда не замолят своего греха и после своей смерти прямиком направятся на вечные муки в ад.

Именно поэтому князь тмутараканский ответил не сразу. Он взглянул на стан своих воинов, на войско половецкое, на город Чернигов, что-то прикинул в уме, потом сказал твердо:

– Да, я готов целовать крест.

– Хорошо. Я жду.

Олег снял с себя большой серебряный крест, перекрестился и трижды поцеловал его.

Мономах облегченно вздохнул.

– Да будет так, – сказал он. – Завтра в полдень я оставлю Чернигов.

Они разъехались, больше не сказав друг другу ни слова.

На следующий день все войско Олега и половецкие конники скопились возле главной башни городских укреплений. Ровно в полдень дубовые, обшитые железом ворота медленно отворились, в них показались дружинники Владимира Мономаха. Олегово войско отхлынуло в стороны, оттесняя половцев и освобождая проезд. Первым выехал Мономах. Сжимая рукоятку сабли и пристально вглядываясь в лица Олеговых воинов, отгородивших собой всадников на низеньких лохматых лошаденках; он хмуро наблюдал, как из-под пушистых треухов смотрели на них злые и жадные глазки степных разбойников, готовых, словно стая волков, в любой момент кинуться на соблазнительную жертву.

В конце людского коридора на белом коне, покрытом красной, расшитой серебряной нитями попоной, восседал Олег. На нем были блестящие доспехи и длинный, до самой земли, белый шелковый с красной каймою плащ. Он в упор смотрел на Владимира Мономаха, рядом с которым ехали его жена Гита и пятеро сыновей. Мономах тоже не сводил упрямого взгляда со своего двоюродного брата. Так они разминулись, упорные в своей вражде и непримиримости.

IX

В ночь, когда на Новгород напал Давыд Святославич, Росаву растолкала тетя:

– Поднимайся скорее, дочка! Беда случилась, супостат проклятый объявился! Скрыться тебе надо куда-нибудь!

Куда скроешься? Избушка маленькая, подпола нет, только погреб в сарае. Кинулись туда. В сенях столкнулись с Вавулой.

– Ничего с тобой не случилось, Росава?

Какой он все-таки заботливый, сосед и друг детства Вавула! Не убежал трусливо в укрытие, а в первую очередь решил справиться, как идут дела у нее.

– Пойдем с нами прятаться, Вавула! – крикнула она ему.

– В погреб, что ли? – догадался парень.

– Куда же еще?

В это время в сени ворвался вражеский воин. В утренних сумерках лица его было не видно, просто проем в двери загородило какое-то огромное, разъяренное существо.

– Вот это пожива! – закричал он голосом, который показался им громовым.

– Ты разве поганый, коли нас, христиан, грабить хочешь? – накинулась на него тетя.

– Уйди с дороги, старая! – и воин ударил женщину железным кулаком в висок, она полетела в угол. – А эта пташка будет моей добычей!

Он схватил Росаву и повалил на пол. Борьба продолжалась недолго. Вдруг насильник ослабел и упал рядом с ней, вместо него появилось лицо Вавулы.

– Вставай! Мы должны немедленно убежать, иначе нас казнят за убийство воина! – крикнул он ей, и она увидела в его руке окровавленный нож.

Росава не помнила, как выскочили из дома. Вавула держал ее за руку, тащил по каким-то улицам и переулкам. До них доносились шум, крики, звяканье оружия, пахло дымом от пожаров.

Наконец они вбежали в какое-то помещение. В нем было три стола, скамейки, сидел старик, в глубине помещения виднелась стойка с горящей свечой.

– Это харчевня, – придушенным голосом проговорил Вавула. – Присядем и сделаем вид, что пируем с вечера.

Старик быстро оглянулся на дверь, хитровато улыбнулся, спросил:

– Аль набедокурили?

– Нет, дед. Просто я не дал сохальничать над девушкой, – ответил Вавула, раздувая ноздри.

– И то верно! Только вам надо что-то из угощения поставить перед собой, – проговорил старик, проворно подскочил к стойке, крикнул: – Оляпко, выдь на чуток!

Из двери выглянул испуганный хозяин харчевни.

– Не бойся, – успокоил его старик. – Свои это. Спроворь им побыстрее хмельного и из закуски что-нибудь! Я уплачу потом.

Хозяин исчез ненадолго, вернулся с кувшином вина, куском мяса и ломтем черного ржаного хлеба, поставил перед молодыми людьми. Молча исчез. Вавула и Росава сидели напряженные, как натянутые луки.

Старик склонился к ним, посоветовал:

– Вы ешьте, ешьте. А то придут завоеватели, сразу скумекают, что дело нечистое: ночь за столом просидели, а к еде не притронулись. Ты, раб Божий, налей себе и девушке своей. Звать-то тебя как?

– Вавулой.

– Вот и хорошо, Вавула. А меня Клямом кличут. Выпьем за жизнь и здоровье. Они в наше время ничего не стоят!

Выпили. Закусили.

Вавула в полутемноте разглядел нечаянного сотрапезника. Лицо маленькое, в морщинах, окаймлено короткой бородкой, из темной глубины глазниц весело сверлил их колючий взгляд.

– И куда вы теперь? – спросил он, вытягивая петушиную шею.

Вавула неопределенно махнул рукой: куда пойдешь, когда в доме труп вражеского воина?

– Некуда, значит? – тотчас определил старик. – Тогда, может, со мной двинете?

– Это куда? – насторожился Вавула. (Росава сидела безучастной, будто и не жила; она была еще там, в своем доме...)

– А куда решу. Авось выйдем на какую-нибудь дорожку.

Вавула мрачно взглянул на него, кивнул:

– Веди, старик. Хуже не будет.

Клям вывел их из харчевни, огляделся. Всходило солнце. В разных местах полыхали пожары, доносился шум, крики, в дальних концах улиц мелькали фигурки людей.

– Пойдемте, рабы Божьи, вон в том направлении, – указал старик на крепостную стену, которая виднелась недалеко. – Живет там друг заветный, авось примет!

Они пробежали некоторое расстояние, оказались возле землянки. Клям постучал в дверь. Оттуда спросили:

– Кого Бог прислал?

– Кнах, открой, голубок, это я, Клям.

Дверь отворилась, в проеме показалось волосатое лицо, на котором виднелись пуговкой нос и узкие глазки. Человек хмуро осмотрел пришедших, кивнул головой:

– Ладно, заходите.

Землянка тесная, в углу горела лампада, освещая лик святого. С одной стороны был пристроен помост, на котором, накрывшись лохмотьями, спал какой-то мужчина, с другой – стояли грубо сколоченные столик и лавка.

Присели. Хозяин строго спросил Кляма:

– Го-ко вел-при?

– Шие-хоро ди-лю. Жные-ну ман дут-бу.

– Чаешься-ру!

– Ад[2].

Хозяин подумал, спросил Вавулу:

– Есть будете?

Вавула ошарашенно смотрел на этих людей, которые изъяснялись на тарабарском языке, и не сразу смог ответить. Вместо него проговорил Клям:

– Мы из харчевни. Лучше побыстрее выведи из города.

Тот молча кивнул, пошарил под лавкой, вытащил палицу, коротко бросил:

– Шагайте за мной.

Они прошли до крепостной стены. Кнах разгреб какую-то ямку, вытащил веревочную лестницу с крюком, ловко закинул наверх, скомандовал:

– По одному! И поспешайте!

Перебрались на ту сторону, направились в сторону леса. Шли долго. Сначала шагали по проселочной дороге, потом запетляли по еле заметным тропинкам. В полдень оказались в густой чаще леса, миновали болото; наконец сквозь темную колючую стену елей продрались к землянкам, вырытым на песчаном холме; рядом текла узенькая речушка с прозрачной коричневатой водой.

Из землянки выползли двое мужчин: один высокий, долговязый, с медлительным взглядом и неторопливыми движениями, второй пузатенький, с большой головой на короткий шее. Оба стали рассматривать Вавулу и Росаву безо всякого выражения. Наконец длинный спросил:

– Чем-за вел-при щину-жен?

– Меч ано ен виться-нра? – в свою очередь спросил Клям.

– Баба шать-ме дет-бу.

– Рот-наобо гать-помо нет-ста.

– Меч отэ?

– Дишь-уви[3].

– О чем это они говорят? – спросила Росава‚ прижимаясь к Вавуле; ей страшен был мрачный лес, пугали эти полудикие люди.

– Кто их знает. Видно, мы чем-то им не понравились.

– А кто они?

– Не догадываешься? Разбойники.

Он сказал это очень тихо, но, как видно, у Кляма был тонкий слух, он услышал его слова и тотчас зачастил:

– Не разбойники мы, а лесные работники. Кто как может, так и устраивается. Мы вот в лесу устроились, в лесу работаем. Стало быть, лесные работники.

– И чем же вы промышляете, добрые люди? – спросил Вавула.

– А тем, что Бог подаст. Кому лес валить, кому смолу собирать, а кто по ягоды-грибы ходит или на лесного зверя. Мы же некоторым людям облегчаем их ношу. Это тоже работа, к тому же весьма прибыльная. Поняли теперь?

– Поняли. Куда еще понятней, – протянул Вавула.

– И у вас пути иного нет, как присоединиться к нам. Потому что пойдете в Новгород, так сразу в лапы князя Давыда Святославича попадете, и он вам ваши головушки отрубит за убийство своего воина.

– А где они жить будут? В землянке и так тесно, – спросил долговязый.

– Выроют новую.

– Тогда пусть копают. Я им не помощник.

– Все будем помогать! – строго сказал Клям. – Мы живем единым лесным братством. Стало быть, все заботы должны делить поровну.

Долговязый опасливо глянул на Кляма и промолчал, и Вавула сделал вывод, что порядок здесь держится на старике и его побаиваются.

Коротыш все это время не сводил масляного взгляда с Росавы, наконец, подошел к ней и предложил миролюбиво:

– А давай землянку на двоих копать. Знаешь, какой я ловкий!

Вавула тотчас загородил собой девушку:

– Не лезь! А то на кулак нечаянно нарвешься!

– Ишь ты! Испугал очень.

– Я предупреждаю раз, – пригрозил Вавула; глаза его потемнели, видно было, что он с трудом сдерживает себя.

– Но-но-но, петухи! – прикрикнул на них Клям. – Еще из-за бабы ссоры не устраивали! Только сцепитесь, живо головы поотрываю!

Он сходил куда-то под обрыв, вернулся с лопатами, кинул каждому:

– Накопили силы из-за безделья. Вот немного порастряситесь, скиньте дурь!

Вавула и оба парня начали копать яму. Клям подозвал Росаву:

– А мы с тобой обедом займемся. Шти варить умеешь?

Росава молча кивнула головой.

– Вот и ладненько, вот и хорошо! Вот котел, вот мясо, репа, лук. Водичка в реке. Чистенькая вода! Течет из торфяного болота, поэтому коричневатая с виду, но вкусная, слов нет! А я пока костерок сварганю, веток сухих здесь полно, как в лесу! – пошутил он, ласково поглядывая на девушку; видно, она ему понравилась.

После обеда настроение у всех сразу повысилось. Клям объявил небольшой послеобеденный отдых. Разбойники легли спать. Вавула с Росавой уселись возле воды, в таком месте, где их никто не мог услышать.

– Как нам быть, Вавула? – со страхом спросила Росава. – Ведь мы к разбойникам попали!

Вавула помолчал. Он и сам понимал, что положение у них хуже некуда. И в Новгород нельзя возвращаться, и с разбойниками не по пути. Он все время думал об этом и не мог найти правильного решения.

Ответил хмуро:

– Жить пока будем в лесу. А там посмотрим.

– Чего смотреть-то?

– Может, сбежать удастся.

– Сбежишь тут! Мы шли такими топями, так петляли, что у меня в голове кругом пошло!

Вавула долго думал, наконец произнес:

– Ну не вечно же здесь сидеть! Наверно, задание какое-нибудь дадут, выведут из чащобы на свет вольный. Вот тут и дадим деру!

Ночь провели у костра. Все бы ничего, но заели комары, которые пролезали в малейшие щелочки в одежде и чкалили немилосердно.

Землянка была готова на другой день. Стены у нее укрепили жердями, крышу покрыли елочными лапами.

– Будьте покойны, ни одна капля дождя не протечет! – любовно оглядывая сооружение, говорил Клям. – Проверено многими годами жизни в лесу!

– Нары для вас общие делать или как? – осклабясь, спросил коротышка.

– Опять не в свое дело лезешь, Клуд? – строго оборвал его Клям.

– Молчу, молчу, – покорно ответил тот и отошел в сторону.

– Вот так-то лучше. Как захотят, так и соорудят.

Вавула по обе стороны землянки приладил настилы для спанья, накидал сухого сена, которое разбойниками было заготовлено заранее.

– Вот бы комаров выгнать, тогда было бы все в порядке, – сказал он.

– А ты не знаешь, как это делается? – удивленно спросил Клям.

– Не приходилось.

– Я подскажу.

Он натаскал в землянку горячих углей, сверху бросил зеленую траву, и из двери повалил белый дым. В нем серенькими точками наружу устремилась масса кровососов. И вправду говорят, что в каждом деле бывают маленькие радости. Такую радость испытывали и Вавула с Росавой, засыпая в землянке без надоедливого комарья.

Два дня прошли спокойно и однообразно. Ели, спали, вели неторопливые разговоры. На третий Клям отозвал в сторонку Росаву, сказал строго:

– Вот что, девонька, пора хлеб отрабатывать. А задание у тебя будет несложным. Оденешься нищенкой, пойдешь по окрестным селам милостыню собирать...

– Я никогда побирушкой не была! – возмущенно проговорила Росава.

– Станешь. Станешь, милая. И побирушкой, и еще кое-кем придется побывать, коли я прикажу. – И Клям взглянул ей в глаза таким ледяным взглядом, что у нее сердце холодом обдало. – Так что лучше не перечить и делать то, что я прикажу!

– Хорошо, хорошо, дядя, – поспешно согласилась она.

– Вот так-то лучше, – продолжал Клям. – А теперь слушай меня внимательно. Пойдете с Клудом...

– Я бы хотела с Вавулой.

– Мало ли чего тебе захочется! Я сказал – пойдешь с Клудом!

– Я боюсь его. Он пристает ко мне.

– Я ему в ушко пару ласковых слов скажу, и он отстанет от тебя раз и навсегда. Поняла?

Росава, мертвая от страха, только молча кивнула головой.

– Так вот, пойдете с Клудом. Он останется в деревушке, для него местечко заранее припасено, где будет тебя ждать. А ты прогуляешься по селениям. Внимательно приглядывайся и прислушивайся. Тут как раз купцы останавливаются. Бывает, в одном селении ночуют, бывает, в другом. Как заметишь, так не торопись бежать, а хорошенько выгляди, выведай, сколько народу при купцах, сколько охраны с ними. Все-все выведай. Потом скоренько к Клуду. Так и так, мол. Расскажешь все, что видела. А дальше дело наше. Мы решим, как поступать, что предпринимать. Понятно я говорю?

– Понятно, дяденька.

– Ну вот завтра с утра и ступайте с Богом.

Ночью Росава шепталась с Вавулой.

– Хитер старик! – вздыхал Вавула. – Боится нас вместе отпускать, знает, что сбежим. Тебе волю дает, а меня в заложниках держит. Потом тебя в землянке оставит, меня на дело отправит. Затягивает постепенно в разбойники, гад!

– Попались мы, Вавула. Как куры в ощип попались! И выхода никакого нет!

– Не бойся. Что-нибудь придумаю.

После завтрака Росава вместе с Клудом вышли из лагеря. Напарник шел уверенно, видно, не раз приходилось проделывать этот путь. Еще раз убедилась Росава, в какай глухомани жили разбойнички. Не зная местности, утонешь в болотах и трясинах не один раз, пропадешь в самом неожиданном месте. Так что даже не стоит одним пытаться вырваться.

Клуд в дороге вел себя с ней благопристойно, приставать даже не пытался. Видно, Клям его сильно застращал. Только рассказывал кое-что из своей разбойничьей жизни. Как подстерегали отдельных купцов или богатеньких путников. Грабили подчистую, часть добычи делили между собой, а драгоценности забирал себе Клям, куда-то прятал.

– Как закончим промышлять, разделим поровну и разойдемся в разные стороны, – говорил убежденно Клуд. – Нам верить нельзя, можем промотать, прокутить или проиграть, мы на это мастера. Да и как по-другому? Если трудом заработаешь, так ценишь. А тут богатство само в руки дуром прет, какая ему цена? Как приходит, так и уходит.

– А что за язык такой у вас тарабарский? – спросила она. – Долго ему надо учиться?

– А ты ничего не поняла? – удивился он. – Тут и учиться не надо. Делишь слова пополам. Сначала произносишь последнюю часть слова, а потом – первую. Ну, например: сейчас повернем направо. А я говорю так: час-сей вернем-по право-на.

– Так просто? – удивилась Росава.

– Конечно. Зато для других непонятно.

– Я ничего не разобрала из ваших разговоров. И немножко страшно становилось, когда слушала. Вроде бы вы какие-то особенные люди.

– А мы и есть особенные! – вздохнул Клуд. – И не только ты, а все нас боятся. И ненавидят.

Росава в душе согласилась с ним. С детства мать пугала ее разбойниками:

– Не ешь с ножа, разбойником будешь.

Не думала, не чаяла, что придется встретиться с ними, а вот довелось. Даже помогать приходится в их черном деле.

– А если тебя поймают? – спросила она и испугалась вопроса: вдруг Клуд обидится и, чего доброго, прибьет ее? Но он спокойно, почти не задумываясь, ответил:

– С нами разговор короток: повесят на первом дереве. Да еще петлю покрепче затянут.

– Как же ты выбрал себе такую судьбу?

– Ты выбирала? А тоже оказалась среди нас. Попадешься, и тебя сушиться на солнышке повесят. Рядом висеть будем!

По телу Росавы пробежала дрожь. И вправду, разве ее помилуют? Ведь идет она сейчас на разбойное дело. Пусть не грабить и убивать, всего-навсего пособлять, но и с пособниками расправляются так же безжалостно, как и с преступниками. Боже мой, куда ее судьба занесла!

За разговорами вышли к селищу – запустевшему селению. Когда-то здесь жили люди, пахали пашню, на лугах пасся скот. Но земля истощилась, крестьянам пришлась перебраться на новые участки. Остались разрушенные и полуразрушенные дома, торчали печные трубы, кое-где виднелись колья, полусгнившие жерди от загородей, гордо стоял колодезный журавль.

– Вот здесь я и обитаюсь, – сказал Клуд и нырнул в какую-то нору.

Некоторое время его не было, потом высунулась одна голова.

– Все в порядке! – весело проговорил он. – Никто мое обиталище не навещал, все в целости и сохранности.

Он вылез наружу, отряхнул руки, стал говорить наставительно:

– Вот тебе тряпье, сумка для подаяния. Сначала пойдешь по дороге на полдень. Селения встречаются часто. Кто будет спрашивать, отвечай, что пришла из Новгорода, что во время нападения князя Давыда сгорел твой дом и все имущество, что с голоду умираешь. Правда, личико у тебя кругленькое, но тут ничего не поделаешь... Побольше плачься, что отца убили, мать лежит больная, при смерти, а вокруг нее детей куча, мал мала меньше. Слезу подпусти для убедительности, вы, женщины, на это мастера.

Он ухмыльнулся своей шутке, продолжал:

– Но, главное, присматривай купцов. Большие обозы для нас не под силу, тех пропускай мимо и побыстрее иди дальше. А вот одиночные да с малой охраной бери на примету, сопровождай, выведывай, что можно. А потом ко мне сюда, я тебя в любое время дня и ночи ждать буду.

– А если никого не будет? Тогда что?

– Чаще всего так и случается. Не так уж много купцов проезжает. Иногда месяц-другой приходится ждать. Ничего страшного, вернешься ко мне. Отдохнешь и снова в путь. Может, в землянки сходим, отчет главарю дадим.

Росава отошла в сторонку, переоделась, через плечо навесила сумку, в руку взяла посох и тронулась по дороге. Шла не спеша, со страхом думая о том, как встретят ее селяне. Хотелось сбежать куда глядит, да как бросишь Вавулу? Измордуют парня, а то и убьют, с них станется. Не люди, а звери.

Она вошла в починок, и ей стало казаться, что из-за каждого угла за ней наблюдают люди и указывают пальцами: вот идет помощница разбойников, сторожите каждый шаг ее, а лучше хватайте и расправляйтесь безо всякой жалости!.. Но никто на нее не обращал внимания, и она успокоилась.

Починок был небольшой, всего пять домов. Здесь люди только поселились, отсюда и название его. От леса был отвоеван небольшой участок земли, выкорчеван, распахан. В одном месте еще видна была зола от сожженных деревьев. Дома были новенькими, сараи и изгороди даже не успели почернеть от сырости. По улице гуляли куры, овцы, козы.

Среди домов играли дети. Увидев Росаву, прыснули в разные стороны. Взрослых не было видно. Она подошла к колодцу. На срубе стояло привязанное к длинной веревке ведро с чистой водой. Она вынула из сумки кружку, зачерпнула воды и присела на скамеечку отдохнуть. Скоро из-за углов на нее стали глядеть любопытные глазенки. Одной рожице она подмигнула. И вот уже к ней несмело приблизились пятеро голопузых детишек – трое мальчиков и две девочки. Остановились недалеко, стали разглядывать. Наконец самый смелый спросил:

– Тетя, ты нищенка?

Росаву жаром обдало с ног до головы: ее назвали нищенкой. Позор какой! Но делать нечего, пришлось кивнуть головой:

– Да, погорельцы мы.

– Все сгорело? – сочувственно спросила самая взрослая девочка.

– Все как есть. А взрослые где?

– Где им быть? В лесу охотятся, бортничают, – вразнобой ответили дети.

– Ну ладно. Вкусная у вас водичка. Пойду дальше.

– Тетя, ты, наверно, голодная? – спросила та же девочка. – Я сейчас тебе яйцо принесу. Только что курочка снесла.

– Нет-нет! – испугалась почему-то Росава. – Ничего не надо! Я сыта, я только что поела!

«Не хватало того, чтобы я еще детей объедала! – сгорая от стыда, думала она, удаляясь от починка. – Совесть до самой смерти замучает».

Часа через полтора пути вошла она в слободу – крупный поселок на пересечении дорог. Здесь было несколько десятков домов, много колодцев. Сразу видно, что место многонаселенное, обжитое. Это почему-то испугало ее. И хотя на улице были одни дети и старики, а взрослых ни одного, она постаралась побыстрее пройти селение. Вновь ей стало казаться, что ее в любое время могут разоблачить и схватить, закричав на всю округу: «Лови ее! Лови разбойницу!»

Потом встретилась деревня, в которой находилось с десяток дворов. Здесь когда-то под пашню «драли» новь, целину (отсюда и название – деревня), соорудили постройки, развели скот, птицу. Теперь это были обжитые места. И народ оказался добрым, приветливым. Едва она прошла несколько домов, как к ней выбежал мальчишка и сунул в руку кусок пирога с рыбой. «Видно, недалеко река или озеро, – догадалась Росава. – Хорошо бы искупаться после пыльной дороги!»

Прошла еще несколько шагов, как позвала старушка:

– Зайди, милая, в мой дом. Супом покормлю.

Она немного поколебалась, но потом решила откликнуться на просьбу. А то что это за нищенка, если брезгует угощением? Да и есть хотелось.

Росава вошла в дом. Из небольших окошечек, прорубленных почти у самого потолка, лился слабый свет, в углу стояла печь, вдоль стен разместились широкие лавки, которые служили как для сидения, так и для спанья, наверху были пристроены полати. Старушка усадила ее за струганый, хорошо сколоченный стол, в глиняную чашку налила суп из репы, дала кусок хлеба, положила деревянную ложку, присела рядом.

– Ешь, милая. Не обессудь, что суп пустой. Лето, кто скотину забивает? Вот перебиваемся кое-как. Сама-то откуда?

Росава принялась хлебать горячее варево, успевая отвечать на несложные вопросы хозяйки.

– Да, беда на Руси, – сказала старуха, выслушав ее рассказ. – Вот уж сколько лет нет покоя на Руси. Князья что-то все не могут поделить. И чего им не хватает? Земли у нас столько, что только засучивай рукава да работай! Корчуй леса, осушай болота... На века хватит нам землишки! А им все мало. Друг у друга рвут да головы мужиков кладут безо всякой жалости. Мало своих воинов-разорителей, так еще половцев приглашают для разбоя! В лихое время мы живем...

– Тяжелый труд крестьянский? – спросила Росава, познавшая с пяти лет ремесленное производство.

– Каждый труд нелегкий, – ответила не спеша старушка. – Да только он в радость, коли здоровье есть. Помню, когда молодой была, так нахандакаешься за день, что вечером еле ноги волочишь. Ничего не надо, только бы в постельку скорее. А поспишь, утром ноги сами на поля несут! Нет ничего прелестней наших полей!..

Старушка вздохнула и задумалась, вспоминая свою молодость.

Продолжала:

– Урожаи у нас неплохие. Сеем рожь и овес в основном. Рожь дает сам-четвертый, сам-пятый, а овес даже немного побольше. Хватает и с князем рассчитаться, и местным властям отдать сполна.

– Нахлебников много?

– Где их мало? Налетают как грачи: и данщики, и писцы, и волостели, и тиуны...

– И как много отбирают?

– Год на год не приходится. В неурожайный приходится до трети отдавать, а в удачный и пятую часть хватает. Остальную часть урожая себе оставляем, даже на рынок кое-что вывозим...

Старушка пригласила Росаву остаться переночевать, приладила постельку в сенях. Находившись за день, Росава легла и тотчас уснула, блаженно вытянув натруженные ноги. Сквозь сон слышала, как пришли с поля женщины и мужики, о чем-то разговаривали, куда-то ходили, наверно, ухаживали за скотом.

Утром она встала, едва хозяева ушли на работу. Старушка угостила ее пшенной кашей с топленым маслом, сказала на прощание:

– Хорошая ты девушка. Дай тебе Бог счастья. Случится, заходи, крышу над головой всегда найдешь.

Так два дня она шла в одну сторону, потом повернула обратно. По зеленой травке ступать босыми ногами было мягко и приятно. Шла не спеша, задумалась. Внезапно над самой головой раздался задорный голос:

– Аль не боишься, что стопчу!

Она шарахнулась в сторону, сердечко ушло в пятки. Оглянулась. Держа крепко в обеих руках вожжи, на крытой повозке сидел красивый парень, скалился, потешаясь ее беззащитностью.

– У, зенки твои бессовестные! Нет бы крикнуть! – осерчала она на него.

– Кричу, кричу, и толку мало. Видно, про милого своего думала и про все забыла! – не унимался тот.

Лицо у него круглое, полнощекое, глаза синие, волосы льняные, волнистые. Ни дать, ни взять купчик на свою беду объявился.

– Проезжай, чего встал, – исподлобья глядя на него, сказала она. – А то товар испортится!

– Небо-о-ось! А ты куда направляешься? Садись рядом, подвезу!

– Езжай, езжай себе. Тоже мне, ухажер нашелся.

– А почему бы и не поухаживать за такой красавицей! – ответил тот и лихо подбоченился на облучке. – Садись, пока я добрый.

Росава подумала. До следующего селения топать и топать, а солнышко уже к вечеру клонилось. Ночевать в лесу не очень приятно.

– Что ж, спасибо, – решилась она и устроилась рядам с бесшабашным парнем. – Только не баловать, а то!.. – и она пригрозила кулачком.

– Мы не из таких! – ответил он и лихо крикнул: – А ну, залетные! Скоро на ночевку встанем!

Упитанные кони дружно взяли с места. Он отпустил вожжи, обратился к ней:

– Как звать-то?

Она назвалась.

– А меня Влесославом кличут, в честь старинного бога торговли и богатства Велеса. У меня и отец, и дед купцами были.

– Издалека едешь?

– Не очень. В Смоленске был. Хотел до Киева махнуть, но встретились сурожские купцы и весь мой товар взяли. Такая удача!

«Будет тебе удача, когда с людьми Кляма повстречаешься!» – подумала Росава, искоса наблюдая за разухабистым купчиком. Спросила:

– Не боишься ездить в одиночку?

– А чего бояться? Пусть попробует кто-нибудь напасть, у меня для них кое-что припасено!

Он наклонился и вынул короткий меч, покрутил им перед носом Росавы.

– Живо голову срублю!

Она отвернулась. Одному, может, и успеешь срубить, но когда нападут трое-четверо...

Влесослав кинул меч под ноги, стал расспрашивать ее: как здесь оказалась, откуда и куда идет? Она рассказала свою историю, в которой не так уж много было выдуманного.

– Значит, теперь в Новгороде Давыд Святославич правит? – задумчиво проговорил он, когда она закончила свое повествование. – Слышал о нем в Смоленске. Жадный до богатства князь, так и норовит себе побольше отхватить. Не приживется он в Новгороде, не любят там таких.

– А кому по душе скупые и корыстолюбивые? Нигде их не любят.

– Новгород – особый город. У нас исстари народные вольности сильны. Княжеской власти окорот дают. Не задержится Давыд в нашем городе.

– А как Мстислав правил? – внутренне сжимаясь, спросила она, боясь услышать что-нибудь плохое о своем любимом. Но купчик ответил уклончиво:

– Чего про него говорить? Он и не правил вовсе, вместо него всеми делами заправлял воевода.

– Но все же какое мнение о князе осталось? – настаивала она.

– Ничего плохого о князе не слышал. Хвалить, может, и не хвалили, но и не ругали.

«Вот и хорошо, – облегченно подумала Росава. – Значит, Давыда все равно изгонят, и вернется Мстислав и наша любовь будет продолжена. Подумать только, всего одного дня не хватило, чтобы мы стали мужем и женой»!

Они продолжали разговаривать о пустяках, вспоминали новгородские истории. И чем больше Росава разговаривала с Влесославом, тем больше он ей нравился. Легкомысленный и самонадеянный с первого взгляда, оказался он душевным и внимательным, за все время пути даже ни разу не пытался надоедать с приставаниями.

За разговорами незаметно подъехали к деревне.

– Здесь и заночуем, – сказал купчик, спрыгивая на землю. Он помог ей слезть с облучка, предложил: – Может, поужинаешь со мной?

– Нет, спасибо. У меня свой запас есть, – отказалась она и направилась к окраине деревни. Отсюда до пустоши, где обитал Кнах, было с полчаса ходьбы, и она решила, как стемнеет, добежать до него и предупредить о приезжем купчике.

Она шла и стала думать о том, что завтра утром разбойники внезапно выскочат из-за деревьев, стрелой или палицей, а может, ножом убьют этого славного парня, и она будет виновата в его гибели. Росава представила Влесослава убитым, с закрытыми глазами, по которым ползали мухи, и ей стало муторно. Нет, никогда она не пойдет на убийство человека! Не может пойти!.. Но как быть, ведь если она не известит Кнаха, и с ней и с Вавулой расправятся разбойники, у них рука не дрогнет.

«А они ничего не узнают, – вдруг решила она. – Проедет он мимо Кнаха живой и здоровый. Даже если Кнах увидит, скажу, что проглядела, может, проспала возле дорожки. Устала от мытарств, прикорнула на часок, а он в это время миновал меня...»

Сразу стало легче на душе. Она облюбовала стог, стоявший на окраине деревни, раскопала в нем нору, залезла в нее и, немного повозившись, уснула сном праведника.

Назавтра проснулась, когда солнце стояло высоко в небе. Отряхнулась от сена, разложила нехитрый завтрак: хлеб, яйцо, соль. Поела, стала думать, в какую сторону идти. Надо бы, конечно, направиться к пустоши и сделать кое-какой отчет Клуду, но так не хотелось его видеть!.. Лучше пройтись по безлюдным дорогам, среди лесных просторов, вдоль лесов и лугов... Поразмышляв, Росава все же решилась встретиться с разбойником, иначе могут возникнуть какие-нибудь подозрения, а ей они были совершенно ни к чему.

Она подошла к пустоши, нашла заброшенный подпол, позвала Клуда. Никто не ответил. Она уже хотела спуститься в темный проем, но вдруг увидела, как из леса машет Вавула. Ей было удивительно, что он оказался здесь, а не в лесном лагере, поспешила к нему.

Нырнув в кусты, увидела, что на земле лежали Клуд и второй высокий разбойник, имени которого она так и не узнала. С первого взгляда поняла, что оба мертвы. Чуть в стороне, в неловкой позе, валялся купец Влесослав. Рубаха его была в крови, он тоже был мертв. К Росаве откуда-то сбоку выскочил Клям, схватил за грудки и притянул к себе:

– Это что же ты, девонька, о купце-то нас не предупредила?

– Не узрела я его, – дрожа всем телом, ответила Росава.

– Не видела? Как же ты его не заметила, если он с той же стороны ехал, с какой ты сейчас вышла?

– Не знаю... не могу сказать, – заикаясь, говорила она, косясь на мертвецов.

– А я знаю, я знаю! Пожалеть решила! А он нас вот нисколько не пожалел! Двоих положил, и рука у него не дрогнула!

– Оставь ее, – вмешался Вавула, становясь между ними. – Чего пугать девушку? Людей не вернешь. Самим надо было быть осторожными, а не кидаться безрассудно. Ты вот скажи, что нам делать теперь?

– Что делать, что делать, – недовольно бормоча, Клям отошел в сторонку. Маленький, согбенный, с длинными руками и шевелящимися усами, он был сейчас похож на только что вытащенного из воды рака. Он взглянул на них, и глаза его Росаве показались похожими на рачьи: круглые, выпуклые и немигающие – наверное, от злости. – Неужели сами не догадываетесь, что делать? Похоронить надо всех, пока не поздно, пока кто-то не увидел. Вон тот подпол и приспособим под могилу.

Когда трупы были закопаны, Клям присел в кустах, напротив него на поваленном дереве примостились Вавула и Росава. Все были перемазаны в земле, но им было не до этого.

– Через пару дней купца хватятся, – после долгого молчания проговорил Клям. – Князь наверняка пришлет вооруженный отряд, местные жители укажут на землянки, и нам не спастись. Надо срочно сниматься с этого места, искать другое. Думаю, следует выходить на полоцкую дорогу. Там меньше всего придет в голову искать нас. Как вы считаете?

Вавула и Росава пожали плечами. Вид был у них испуганный и покорный.

Клям как-то сразу успокоился, расслабился, присел рядом с ними, поднял веточку, стал водить ею по земле. Они внимательно и строго следили за его движениями.

– Давайте сделаем так, – наконец произнес он решительным голосом. – Завтра с восходом солнца тронемся на повозке купца в сторону Полоцка. Поворот недалеко, я знаю. А сейчас пойду в лагерь, заберу драгоценности и до темноты вернусь. Вам сидеть здесь тихо, чтобы ни гу-гу! Поняли?

Вавула кивнул головой в знак согласия.

Клям встал, отряхнул штаны, сказал озабоченно:

– Так я пошел. А вы ждите!

И исчез среди деревьев.

Когда стихли шаги Кляма, Росава прижалась к плечу Вавулы и проговорила жалобно:

– Я боюсь. Я ужасно боюсь, Вавула!

– Ничего, все обойдется. Самое страшное позади.

– А как вы узнали про купца? Кто вам сказал?

– У Кляма, кроме тебя, где-то в деревне имеются осведомители. Они и сообщили.

– А я-то думала, что спасла парня от смерти...

– Так ты видела его? – удивился Вавула.

– Конечно. Даже ехала вместе с ним на повозке. Славный парень. Веселый и бесстрашный.

– Сражался он, как матерый волк. Даже раненый не сдавался. Его Клям со спины достал.

– Как я ненавижу этого Кляма. Мне кажется, он на все способен. И на обман, и на измену, и на убийство из-за угла.

– Тут мы с тобой сходимся во мнении. Я тоже ни одному его слову не верю. Думаю, что он сейчас уже обманывает нас. Не вернется он к нам.

– Скажешь! Повозка купца стоит в кустах. Куда он без нее денется? Там столько товара, что Клям ни за что не расстанется с таким богатством!

– Это капля в море по сравнению с тем, что хранится в тайнике. Здесь тюки с тканями, ковры, еще кое-какая рухлядь. А у него там золото и серебро, куча драгоценностей!

– Ты что, видел?

– Удалось однажды. Жадный он, ему эти богатства покоя не давали. Он ночами вставал, тихонько крался к тайнику, разрывал землю, вынимал и при свечке любовался. Тут-то я и выследил, где у него все спрятано. При такой жадности он никогда и ни с кем не поделится. Думаю, Клям заранее продумал другой путь от лагеря, минуя нас. Так что напрасно ждем его здесь.

– Ну и шут с ним! Пусть уходит. От него только смерть и преступления. А мы с тобой давай все бросим и уйдем в Новгород.

– Ты забыла, что возвращаться домой нельзя? Забыла, что я убил смоленского воина?

– Так что же нам делать? – чуть не плача, спросила Росава. Странно, но когда рядом с ними был Клям, ей было спокойней. Он знал все ходы и выходы, он их куда-нибудь бы вывел. А теперь она просто не знала, в каком направлении идти, что делать. Вавулу же она считала таким же неопытным, как и сама.

Между тем Вавула напрягся, видно, что-то прикидывая в уме, потом решительно встал и приказал:

– Сиди здесь. Я пойду в лагерь. Нельзя позволить Кляму одному уйти с драгоценностями.

– Пусть скроется с глаз долой! – вцепилась в него Росава. – Это не наше богатство! Оно наворованное! На нем кровь людей! Давай скорее уйдем отсюда!

– Ничего ты не понимаешь! – он грубо оттолкнул ее от себя. – Такое раз в жизни случается. Мы сможем в один час обогатиться на всю жизнь. Мы будем совсем другими людьми. У нас будет богатый дом, мы купим землю, откроем лавку, станем торговать. Или построим мастерскую, наймем мастеров, они на нас будут работать, ткать полотно или плести кружева...

– Вавула, миленький! Ничего мне этого не надо! Давай только сбежим отсюда целыми и невредимыми. Это сейчас самое главное для нас!

– Много ты понимаешь! – У Вавулы глаза стали холодными как сталь, и Росава поняла, что ей не отговорить его. Она села на дерево, закрыла лицо и заплакала, горько и безнадежно.

– Значит, так, – Вавула приладил к поясу нож, кинул за спину котомку. – Жди. К вечеру вернусь. Не один, а с Клямом. Против меня ему слабовато. Приведу сюда как миленького!

Он ушел. Потянулись долгие часы ожидания. Наконец под вечер, пошатываясь, из леса вышел Вавула. Он был один. Тяжело ступая, подошел к ней, скинул котомку на землю, кривясь промолвил:

– Вот... драгоценности...

– А Клям?

– Нет Кляма. Нет его больше. И не будет.

– Ты... убил его? – шепотом спросила она его.

– А что было делать? Он напал на меня, ранил...

Вавула отнял ладонь от живота. На рубашке темнело пятно. Росава кинулась к нему, усадила на дерево, отбросила пропитанную кровью тряпку, которой он закрыл рану. На животе зияла резаная рана, из которой сочилась кровь.

– Как же ты шел по болотам? – холодея внутри, спросила она.

– Вот так и шел... – неопределенно ответил он.

– Ложись на траву, – командовала она. – Я сейчас!

Она заметалась по пустоши. Сначала достала из колодца свежей воды, обмыла рану. Среди разнотравья отыскала тысячелистник и пастушью сумку, вымыла их и приложила к ране, а потом перевязала свежей тряпкой.

– Ну как, теперь полегче? – с надеждой спросила его.

Он скривил губы в улыбке, ответил как можно бодрее:

– Ничего. На мне как на собаке зарастает. Ночку полежу, рана затянется, завтра утром поедем.

– Тебе нельзя двигаться несколько дней, – возразила она. – В дороге трясет, рану разбередишь, хуже будет.

– Но и здесь оставаться опасно. Из Новгорода нагрянут, заарестуют нас с тобой.

– Авось не увидят!

– Но если заметят, сбегать будет поздно.

– Ладно. Давай дождемся утра, а там решим.

Ночь прошла спокойно. Утром проснулись рано, позавтракали. Вавула подтянул к себе мешок, раскрыл его, поманил Росаву. Она ахнула: он был полон различных драгоценностей. Здесь были золотые и серебряные кубки, чаши, браслеты, кольца, серьги, цепочки, подвески, монеты греческие, арабские, русские... Они перебирали их, любовались красотой, блеском в лучах утреннего солнца.

– Мы богаты, мы сказочно богаты с тобой, Росава, – говорил Вавула, а глаза его азартно блестели. – Мы уедем в Полоцк и заживем роскошной жизнью. Мы никогда не узнаем нужды.

Она поддалась очарованию драгоценностей, не могла оторвать от них взгляда.

– И все это он хотел утащить с собой, – проговорил Вавула. – Еще немного, и я бы опоздал.

– Он хотел сбежать?

– Да. Когда увидел меня, ощерился и сразу кинулся с ножом, будто бешеный.

– Ты бы его уговорил поделить поровну. Здесь на всех хватило бы.

– Куда там! Он и слушать не хотел. Рычал и брызгал слюной, точно дикий зверь. Пока я его не прикончил.

– Хоть и разбойник, а жаль человека.

– Какой человек! Жил хищником и помер ненасытным животным. Хватит о нем! Давай собираться в путь.

– Сначала сменю повязку на ране.

Рана немного подсохла и опасений не вызывала.

– До свадьбы заживет, – улыбнулась она ему.

У него неестественно заблестели глаза, он спросил:

– До нашей с тобой свадьбы?

Она – чтобы не обидеть:

– Там увидим.

Он блаженно потянулся, проговорил как бы про себя:

– Я надеюсь...

Потом спохватился, спросил:

– Коней запрягать умеешь?

– Приходилось. И не раз.

– Тогда берись.

Она запрягла коней в повозку, подвела ее к Вавуле, помогла взобраться, уложила между тюками с товаром.

– Ну что, тронулись? – спросила, садясь на облучок.

– Двигай потихоньку, – подбодрил он ее.

До обеда ехали на полдень, потом Вавула приказал свернуть на проселочную дорогу.

– Теперь правь прямо, никуда не сворачивай, и мы будем в Полоцке.

Росава подчинилась.

Въехали в леса. Дорога была песчаной, повозка шла ровно. Но потом начались холмы, овраги, небольшие речки. Повозку мотало из стороны в сторону, трясло на ухабах. Она услышала, как Вавула начал постанывать. Остановила повозку, переползла к нему.

– Что, плохо?

– Горит все внутри, как гвоздь раскаленный вбили, – превозмогая боль, ответил он. – Посмотри, что у меня там?

Она размотала окровавленную повязку, и ее замутило. Рана вскрылась, из нее сочилась кровь и светлая жидкость.

– Надо остановиться на несколько дней, – решительно сказала она. – Иначе ты погибнешь.

Он не возражал. Наскоро перевязав рану, Росава завернула лошадей обратно и вернулась к реке, которую только что переехали. Здесь нашла просторную полянку, распрягла коней, стреножила их и пустила в высокую траву.

После этого распаковала один из тюков, вытащила пару ковров, расстелила между оглоблями, помогла Вавуле перебраться на них. Потом тщательно промыла рану, наложила на нее вымытые растения (когда-то тетя научила ее врачеванию травами), тщательно перевязала чистыми тряпками.

– Лежи спокойно. Только это тебя вылечит. Договорились?

– Слушаюсь, – ответил он, силясь улыбнуться бескровными губами.

Когда стало припекать солнце, на оглобли накинула полотно, закрыла Вавулу прохладной тенью.

– Совсем хорошо стало, – снова улыбнулся он ей. – Присаживайся рядом, мне с тобой сразу легче становится.

По дороге она купила хлеба, солонины, яиц, репы, лука, так что можно было с неделю никуда не отлучаться. На обед сварила суп из солонины и репы, стала кормить Вавулу, но он хлебнул несколько ложек и отказался.

– Поешь немного горяченького, – настаивала она. – Тебе надо сил набираться.

– Не хочется что-то. Пить дай, горит внутри.

К вечеру ему стало хуже. Рана набухла, загноилась. Росава меняла повязки, прикладывала к пылающему лбу мокрые тряпки, они быстро высыхали, как на печке.

– Ничего, ничего, еще немножко переборю себя, и все пройдет, – успокаивал себя Вавула.

Ночью он беспокойно метался во сне, но утром полегчало, он даже подмигнул Росаве:

– Я же говорил, что двужильный!

Но к вечеру ему стало снова плохо. Он весь горел, как в огне. Из раны постоянно тек гной, Росава не успевала менять повязки. Вавула ловил ее руки, шептал горячечно:

– Не уходи от меня, Росава. Я боюсь тебя потерять. Я всегда тебя любил. С детства любил. Никакой другой девушки у меня не было, только тебя видел. Наконец-то мы остались вдвоем. Мы теперь никогда не расстанемся. Обещаешь мне?

– Обещаю, – сквозь слезы отвечала она, видя, как он угасает.

– Как приедем в Полоцк, сразу пойдем в церковь и обвенчаемся. Дом я построю... Нет, не дом, а целый терем возведу на просторном месте, рядом выкопаю пруд, деревьями обсажу, рыбу разведу. Ты веришь мне?

– Верю, верю, Вавула! Только выздоравливай поскорее!

– Мне обязательно надо выздороветь, подняться. Я всю жизнь прожил в бедности, на конюшне спал вместе с лошадями. А теперь у нас с тобой такое богатство! Мы славно заживем, нам люди будут завидовать. Я человеком наконец-то себя почувствую!

– Да, да, Вавула! Все будет так, как ты говоришь. Крепись, набирайся сил. Нам бы только из этого проклятого леса выехать, а там все наладится.

Ночью он стал бредить, Росава не сомкнула глаз, ухаживая за ним. Когда рассвело, взглянула на его лицо, и ее охватило чувство отчаяния. У Вавулы заострился нос, от него к уголкам рта с двух сторон протянулись белые полосы. Это были предвестники смерти. Она молча заплакала.

Вавула вдруг взглянул на нее мутным, лихорадочным взглядом, в нем на мгновенье проявился интерес, говоривший о проблеске сознания.

– Ничего, – сказал он хриплым голосом. – Я еще поборюсь с курносой. Главное, ты не раскисай. Возьми мою ладонь, прижми к своей груди. Это мне придаст новые силы. Не уходи никуда, а я посплю немного.

В полдень он скончался.

Она долго сидела возле его изголовья. Вавула, Вавула, нелюдимый и отчаянный парень... Жили в соседях, росли вместе. Сообща развлекались детскими играми, поверяли друг другу нехитрые тайны. Приставал он порой к ней со своими ухаживаниями, но никогда она всерьез их не воспринимала, относилась шутливо. А он, оказывается, прикипел к ней всем сердцем. И вот пришлось ей закрыть навсегда его глаза...

Вздохнув, она поднялась, долго смотрела на медленное течение реки, словно спрашивая у нее совета, как поступать дальше. Наконец направилась к повозке, вынула лопату и стала копать могилу. Место выбрала на высоком обрывистом берегу, чтобы не размыло весенним половодьем. По лесу ходили дикие звери и могли добраться до покойного, поэтому могилу выкопала глубокую. Затем, завернув в ковер, бережно опустила в нее тело, забросала землей, на холмике поставила крест, прочитала молитву.

Усталая, присела на бережок, начала думать, куда ехать, как поступать дальше. В последнее время привыкла, что рядом было надежное мужское плечо – то Мстислава, то Вавулы. А теперь осталась одна, решать приходилось самой, и на какое-то время она растерялась.

Может, вернуться в Новгород, к родным, близким? Всегда помогут, поддержат. Но вдруг вспомнят про гибель смоленского воина?.. А как быть с повозкой купца? Наверняка родные всполошились, послали в розыск. Вдруг перехватят по дороге? Как оправдаться, что сказать? Разбойников редко доводят до суда, где можно что-то объяснить и доказать. Ненависть к ним такая, что сразу при дороге вешают на первом попавшемся дереве.

Нет, в Новгород нельзя. Надо продолжать путь, намеченный Вавулой. Если кто будет расспрашивать, отвечать, что ехала с братом, в пути он внезапно заболел и умер. А ей одной теперь приходится добираться до Полоцка.

X

Дружину свою Мстислав из Новгорода увел в Ростов, который был тогда владением отца. Вместе с воеводой Скрынем подняли верных людей, усилили караулы, кое-где стали ремонтировать стены, подправлять ров. Ждали нападения Давыда Святославича, но он так и не появился.

Через месяц в Ростов прибыл Владимир Мономах. Обнял сына, они пошли во дворец. Окружающие улыбались, глядя на них: вымахал сын ростом с отца и обличьем и повадками пошел тоже в него, такой же кряжистый, с крепкими руками, глубоко посаженными глазами, с крупным горбинкой носом, небольшими жесткими губами. Походка тяжелая, уверенная.

– Значит, внезапно напал Давыд? – спрашивал Мономах, внимательно вглядываясь в лицо сына. Сидели они за столом напротив друг друга, перед ними стояла еда из многих блюд. – Наперед тебе урок: ухо держи востро в любом случае. Не жалей средств на заставы вдали от города, секреты в опасных местах. Сторицей расходы окупятся. Представляешь, сколько теперь нужно потратить на то, чтобы вернуть Новгород?

Мстислав подавленно молчал.

– Не переживай, мы все равно его из Новгорода выкурим. Нигде Святославичи не приживались. Потому что порода у них самовлюбленная и жестокая. Видят только себя и никого больше не признают. Только чтобы им было хорошо, а на всех остальных наплевать. И на народ наплевать, и на Русь наплевать. Поэтому у них у всех и жизнь идет кувырком. Все они пошли в отца, Святослава Ярославича. Тот прежде всего заботился о личной наживе, часто начинал войны ради захвата богатых городов. Обманом выгнал из Киева своего простоватого брата Изяслава и сел на его место. За время своего княжения сумел накопить большие сокровища, но держал их в собственной казне, не оделяя ими приближенных. Вот и сыновья его такие же.

Мономах сжал тяжелый кулак, легонько стукнул им по столу.

– Ничего. Придет время, доберемся мы до этого коварного Давыда, недолго ему сидеть в Новгороде. Давай сейчас переберем в памяти лучших друзей, кто готов поддержать тебя в эту лихую минуту. Не пожалею средств на подарки, а может, и подкуп. Без этого всего не обойтись, такова жизнь...

Через неделю в Новгород уехал первый посланец Мономаха, доверху нагрузив свою телегу разным добром. Следом за ним отправились другие. Въезжали в город под видом купцов, но не столько торговали, сколько вели тайные беседы с друзьями и знакомыми, родственниками и близкими людьми. Расхваливали княжение Мстислава и порочили князя Давыда. Да его и порочить особо не требовалось. Был Давыд нелюдим, жаден и жесток, сразу не полюбился новгородцам. Все чаще и чаще раздавались голоса, что надо вернуть Мстислава, благо он вырос на глазах новгородцев.

Давыду донесли о слухах, которые распространялись в городе. Приказал он хватать тех, кто хулит его, но чем больше арестовывали людей, тем их больше становилось.

Мстислав все это время жил как на иголках. Ростов для него был вроде клетки, в которую его заперли, разлучив с любимой девушкой. О Росаве он думал почти непрестанно. Она была в его мыслях всегда – когда оставался один или решал какие-то важные дела. В одном был спокоен: она его любит, ждет, и они обязательно встретятся. «Жди меня, Росава, жди терпеливо. Я обязательно вернусь», – часто повторял он про себя.

Ему сообщили, что из Швеции вернулось посольство во главе с боярином Яромиром. Принцессу удалась сосватать, но свадьбу решили отложить на более позднее время. Это обрадовало Мстислава. «Пока она собирается, я тайно женюсь на Росаве, – решал он. – Никто меня не заставит соединить судьбу с нелюбимой женщиной!»

В 1095 году новгородцы на вече приняли решение об изгнании Давыда Святославича и прислали приглашение Мстиславу занять княжеский престол. В Ростове начались быстрые сборы.

– Как приедем в Новгород, – говорил Мстислав Ярию, – я займусь государственными делами, а ты разыщи Росаву и приведи ее ко мне.

– А чего ее разыскивать, – беззаботно отвечал Ярий. – Она недалеко от нас живет. Сама прибежит!

– Может, прибежит, а может, нет. Я несколько раз наказывал своим людям, но они нигде не смогли ее найти. Ни ее самой, ни тети. Дом стоит пустой, окна заколочены. Куда они делись? Неужели Давыд пронюхал, что она моя невеста, и выслал из города?

– Будет он связываться с какой-то девчонкой! – возразил Ярий. – Что, у него других забот нет?

– Кто его знает! Жестокий и мстительный человек, говорят. А от таких всего можно ждать.

Новгородцы вышли встречать Мстислава за крепостные ворота. Он ехал среди людского моря, ему кидали цветы, тянулись руки, кричали приветствия; на площади сняли с коня и на руках занесли в княжеский дворец. А потом начался пир, для народа были выкачены бочки пива и медовухи.

Когда пир был в самом разгаре, к Мстиславу протиснулся Ярий.

– Ты был прав, князь. Росавы нигде нет, и соседи ничего о ней не знают.

– Когда она исчезла?

– В ночь, когда напал Давыд. Сказали мне, что наутро из дома вынесли два трупа – тети Росавы и смоленского воина.

– Кто же их убил?

– Можно только догадываться. В ту же ночь пропал и Вавула.

– Росава говорила мне, что он пытался ухаживать за ней.

– Она любила только тебя, князь.

– Я не сомневаюсь. Просто к слову сказал.

– Думаешь, воина Вавула убил?

– Кто их знает. Искать надо.

– Где искать, князь?

– Это верно, я сам не знаю, в какую сторону кинуться. Будем ждать, может, сама объявится.

Но Росава не появилась ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Она как в воду канула.

Едва отшумел пир во дворце, как из Переяславля от отца прискакал гонец: Владимир Мономах требовал прибыть с дружиной в Переяславль.

– Ты явился вовремя, – сказал Мономах сыну. – Разведчики сообщают о движении половецких орд к русским границам. Решили воспользоваться моим ослаблением и потрепать пограничные земли. Знают, что дружина моя только создается, воины неопытные, что ни Чернигов, ни Смоленск, ни Тмутаракань не помогут, сомневаться не приходится. Да и Киев после поражения на Стугне едва ли рискнет. Надежда только на самих себя.

– Но ведь половцы только что заключили договор с Русью...

– Разве в первый раз им нарушать соглашения? Сегодня заключают, завтра нарушают. Как им выгодно, так и поступают. Даже брачные союзы для них нечего не значат. Видно, с ними следует воевать по-другому, чем с венграми и поляками. Порой мне кажется, не следует придерживаться вообще никаких правил войны. Они хитрят, а ты должен быть еще хитрее. Они идут на обман, так ты их трижды обмани!

Вскоре половецкие орды подошли к Переяславлю, разбили станы, зажгли костры. Потом направили послов к Мономаху с требованием уплатить богатые дары, тогда они снимутся и уйдут в степь, не разоряя русских земель. Послы вели себя нагло и весело. Видно, ханы были уверены в совершенной беспомощности Мономаха и своей полной безнаказанности.

Мономах решил потянуть время. Он стал говорить послам, что половцы нарушили договор, что он не может решить вопроса о войне и мире, не посоветовавшись с великим князем, а пока предлагает обменяться заложниками, чтобы ни у одной стороны не было сомнений. Послы согласились.

Наутро Владимир Мономах в качестве заложника отправлял своего четвертого сына – десятилетнего Святослава. Никогда не приходилось ему провожать его в такую страшную дорогу. Сыну был подведен боевой княжеский конь, изукрашенный дорогой сбруей, покрытый красивым, шитым золотом чепраком. Сам Святослав был в червленом плаще, позолоченном шлеме. Несмотря на возраст, выглядел он строго и внушительно. Каждый, кто взглянул бы на него, сразу бы определил, что это не кто-нибудь, а княжеский сын.

В тот же день в Переяславль въехал хан Итларь с дружиной. Их разместили на приготовленном дворе воеводы Ратибора неподалеку от княжеского дворца.

Вечером из Киева от великого князя прискакал гонец, княжеский дружинник Славята, и передал речи Святополка, чтобы Мономах держался изо всех сил. Дело в том, что основная часть половецких сил ушла на Византию и под Константинополем была разбита греческими войсками, многие пленены и ослеплены, другие разбежались кто куда. Под Переяславлем неприятель долго не продержится, убеждал великий князь, потому что зимой кормов им взять негде. Но сам Святополк помощи не обещал, отговариваясь нехваткой людей и своей скудостью.

У Мономаха собрался совет. Он сказал:

– Великий князь советует держаться сколько можно долго, дескать, половцы скоро уйдут из-за бескормицы. По нашим подсчетам, они привезли на возах столько сена, что хватит на месяц, а то и больше. К тому же по окрестностям у наших смердов награбят премного. Так что на быстрый их отход рассчитывать нечего. А долго мы не продержимся, у нас нет ни сильной дружины, ни запасов продовольствия. Что будем делать, господа военачальники?

Первым выступил Ратибор, бывалый и опытный воевода. В свое время он был посадником в Тмутаракани, но его изгнал оттуда Олег, потом служил тысяцким в Киеве, а теперь руководил войсками Мономаха.

– Прав князь, – густым басом проговорил он. – Не резон нам затевать войну с язычниками. Но и дань платить накладно. Откупиться – это значит отдать последнее. Тогда мы не создадим нового войска, не изготовим нового оружия, не будет средств на обновление крепостных стен.

– Тогда надо напасть и разгромить степняков в поле! – горячо высказался Иван Войтиш.

– Нарушить договор, который только что скрепили? – возмущенно спросил Мономах. – Где это видано, чтобы русский князь не держал слова? Кто же нас после этого уважать будет? Кто пойдет на переговоры? Лучше погибнуть, чем опозорить свое имя!

– Смотря с кем имеешь дело! – не сдавался Войтиш. – Ну, с венграми или поляками я понимаю, не говоря о русских князьях. Так у нас принято. Но с половцами? Сколько раз они нас обманывали! Да вот хоть на этот раз, разве не пришли они под Переяславль в нарушение недавнего договора?

– Верно, князь, – неожиданно поддержал Войтиша Ратибор. – Они поставили нас в безвыходное положение своей бессовестностью, а мы о чести говорим!

– Значит, и ты, Ратибор, настаиваешь на нарушении договора и истреблении половцев? – удивился Мономах.

– Настаиваю, князь. Каков привет, таков и ответ.

– И другие воеводы и бояре так думают?

Все дружно закивали головами.

Мономах устало опустился на кресло. Потом – тихо:

– А как же мой сын?

– Выкрадем! – тотчас ответил Войтиш. – Половцы ничего не подозревают, настроены безмятежно. Пошлем небольшой отряд и похитим Святослава. А потом на спящих навалимся и перережем!

– Складно говоришь...

– Другого выхода нет, – как отрубил Ратибор.

– Хорошо, – чуть подумав, согласился Мономах. – Давайте обсудим все подробно.

Следующим днем повезли люди Мономаха теплую шубу для Святослава, потому что наступили холода и в шатре княжич может простудиться. Не заподозрили половцы никакого умысла в этом и провели русов прямо в шатер, где содержался сын Мономаха. Место его пребывания было установлено.

Ночью несколько воинов незаметно выскользнули из крепости и направились в половецкий лагерь. Среди них были русы и торки, хорошо говорившие по-половецки, все они были одеты в половецкое платье. В стане противника на них никто не обратил внимания. Они открыто подошли к шатру, где содержался княжич, и закололи беззаботно беседовавшую у костра охрану. Одна часть ворвалась в шатер, а другая стала пускать в ночное небо огненные стрелы.

И тут же открылись крепостные ворота, и к половецкому лагерю понеслась конная дружина русов. Удар был столь неожиданным, что степняки ничего не смогли понять. Началась паника. Хан Китан с телохранителями был окружен, и все они были изрублены. Кочевники метались между шатрами и гибли под русскими мечами. Лишь немногие ушли в ночную степь. Войско Китана перестало существовать.

Ничего этого не знал хан Итларь. Вместе с дружиной он весь вечер пил и веселился на дворе Ратибора. Наутро они собрались в натопленной избе и принялись за завтрак. И в тот же миг воины Ратибора подскочили к дверям и заперли их.

Часть русов забралась на потолок, подняла заранее подрезанные потолочные доски и стала пускать в половцев стрелы. Ольбер, сын воеводы Ратибора, первой стрелой угодил прямо в сердце хана Итларя. Половцы заметались по избе, кинулись к окнам, но там их встретили мечами дружинники Мономаха. Вскоре было все кончено. «И так страшно окончил жизнь свою Итларь, в неделю сыропостную, в часу первом дня, месяца февраля в двадцать четвертый день», – писал летописец.

После такого разгрома двух половецких орд Владимир Мономах решил предпринять глубокий поход в степь. Он пригласил принять участие в нем Святополка и Олега. Олег отказался. Более того, имея давний союз с половцами, он принял у себя бежавшего из-под Переяславля Итларева сына.

Но великий князь привел свои полка под Переяславль, и объединенное киевско-переяславское войско впервые в истории вторглось в половецкие владения. Мстислав с любопытством вглядывался в раскинувшийся в ковыльной степи кочевой стан из темно-фиолетовых громад шатров и кибиток, вокруг которых догорали ночные костры и дремали караульщики, в загонах стоял скот, побрехивали собаки. Половцы спокойно почивали, уверенные в своей безопасности, потому что никто и никогда не решался напасть на них на их же земле. Если для половцев это было место проживания, то для русов – рассадник набегов и разбоя, несчастий и клятвопреступлений, насилий и обманов, и ничего, кроме ненависти, не испытывали и Мстислав, и все воины-русы к этому половецкому стану.

В предутренней темноте взвились сигнальные огненные стрелы, и русы с криками и гиканьем понеслись между шатрами, рубя выбегающих из них воинов. Мстислава охватила опьяняющая страсть убийства, когда человек не задумывается, кто перед ним, а рука не знает пощады...

После разгрома нескольких станов Мстислав заметил, что половцы стали оказывать все более ожесточенное сопротивление. Они были лишены той подвижности, которую обычно приписывают кочевникам. Для причерноморских степей характерны обильные снегопады с большой толщиной снега. В таких условиях скот не может питаться подножным кормом. И в снежную зиму половцы вынуждены были держаться возле мест зимовок с заготовленным кормом для скота, а летом – сенокосов, поэтому с подходом русов они не убегали со своих стоянок, а быстро составляли свои телеги в несколько кругов, накидывали на них бычьи шкуры, чтобы русы не могли поджечь их, и, укрывшись внутри этих колец, отчаянно отбивались от неприятеля. Через проходы между телегами они порой вырывались конными отрядами на смелые вылазки. Однако подавляющее превосходство русов ломало всякое сопротивление, и вот уже десятки повозок с завоеванной добычей – коврами, сосудами, тканями, войлоком – двигались в сторону Переяславля, рядом с ними победители гнали отбитый скот и множество пленных.

Далеко за город выбежали жители встречать победителей. Ликованию не было предела. Впервые русы ходили в глубь степи, и этот поход завершился блестящим успехом! Казалось, наступил конец разбойничьим налетам степняков, и теперь мир и покой установятся на Руси.

В честь славной победы в большой палате своего дворца Владимир Мономах устроил пир. Во главе пиршества восседал великий князь Святополк, рядом с ним – хозяин переяславской земли, а далее, сохраняя старшинство, располагались воеводы и бояре, знатные гости и прославленные дружинники. Столы ломились от яств и питья. Пришли музыканты и скоморохи, началось большое веселье. Рядовые воины пировали прямо на улицах, для этого выкатили бочки вина и пива, зажарили туши телят и баранов. Переяславль праздновал победу.

В разгар веселья из Новгорода прискакал гонец с известием, что, пользуясь отсутствием Мстислава, на княжество двинул свои войска Давыд.

– Беда, князь! – настойчиво говорил гонец. – В городе поднимают голову сторонники Святославичей. Тебе надо немедленно возвращаться!

XI

Перед Полоцком повозку Росавы окружили всадники, стали кричать:

– Кто такая? Куда едешь?

«Разбойники! Пропала я!» – в страхе подумала она, но потом пригляделась, поняла: вовсе не лихие люди, а воины какого-то боярина, может, даже князя, потому что одеты были не в разношерстные одеяния, а в нарядные кафтаны и цветные плащи, под которыми у некоторых виднелись панцири и кольчуги.

– Купчиха я, – сжавшись в комок, ответила она, все еще опасливо поглядывая на разгоряченные лица мужчин. – Еду торговать в Полоцк.

– Откуда едешь? Что за товар? – сыпались со всех сторон вопросы.

Не успела она ответить на них, как перед ней выехал богато одетый всадник и сказал удивительно мягким голосом:

– Как вам не совестно обижать слабую женщину? Видите, как она напугана, а вы стращаете еще больше. Надо сжалиться над беззащитным человеком и помочь чем только возможно.

Росава взглянула на говорившего и была поражена его необыкновенным лицом. Сказать, что оно было добрым, – мало; оно излучало саму доброту. Его большие светло-синие глаза смотрели с такой лаской, что у Росавы пропали все страхи, она выпрямилась и проговорила с благодарной улыбкой:

– Спасибо тебе, добрый человек, за участие в судьбе беззащитной девушки. Дай тебе Бог счастья и благополучия!

– Ты находишься на земле полоцкой, а я князь полоцкий Михаил, – и всадник слегка поклонился Росаве. – Так что можешь ехать спокойно, ты под моей защитой, и тебя никто не обидит.

– Спасибо еще раз, князь. Я очень рада, что встретила тебя и твоих воинов, и уверена, что беспрепятственно доеду до места своего назначения.

– Но почему едешь одна? Разве можно девушке, да еще такой хорошенькой, путешествовать в одиночку?

– Мы отправились вдвоем с братом. Но в пути сучилась беда. Брат заболел и умер. Поэтому продолжать путь пришлось мне одной.

– Ах, какое несчастье, – искренне проговорил Михаил. – Я всей душой сочувствую твоему горю. А кто у тебя остался в Новгороде?

– Никого. Родители давно умерли, я теперь одна на всем белом свете.

– Как тяжело жить, не имея никого из родни! – на глазах князя навернулись непритворные слезы. – Некому рассказать о своих заботах, не от кого услышать доброго слова!

В это время к ним подъехала пожилая женщина, по-видимому, мать Михаила. Одета она была в куртку из плотной ворсистой ткани с золотой нитью и штаны, отороченные серебряной каймой; красный шелковый плащ подчеркивал ее прямой стан и гордую осанку. Она резко осадила своего коня и устремила на Росаву холодный взгляд темно-синих глаз.

– Князь, почему ты задержался возле этой повозки? Нам надо спешить в Полоцк. Разве забыл, что нас ждут гости из Владимира?

При ее появлении лицо Михаила сразу потухло, на нем появилось беспомощное и виноватое выражение, словно у ребенка, застигнутого при совершении какой-нибудь проделки.

– Да, да, я еду, еду, – проговорил он торопливо и поскакал вперед. Росава глядела ему вслед, и ей показалось, что сидит он в седле как-то неловко, чуть скособочившись, подпрыгивая и мотая головой. Следом за ним, даже не взглянув на нее, устремились его мать и дружинники.

Отряд воинов скрылся в лесу, а она еще продолжала думать о князе. Перед ней стояло его лицо с большими синими глазами, в которых застыло детское выражение. «Он большой ребенок, – с теплотой думала она о нем, благодарная за его заступничество. – С его непорочной душой, наверно, трудно править княжеством. Впрочем, он, как видно, и не правит. Вместо него всем руководит мать».

С такими мыслями въехала Росава в Полоцк. На высоком холме, омываемом реками Двиной и Полотой, раскинулся Верхний город, его защищали каменные стены и башни; к нему примыкал Нижний город с домами ремесленников и просторной рыночной площадью. На ней она и остановилась, прикидывая, к кому бы обратиться, чтобы снять на время торговли жилье.

В это время к ней подскакал дружинник и передал приказание князя прибыть во дворец. У Росавы упало сердце: значит, стало известно, что товар чужой, а ее хотят привлечь к ответственности за убийство купца. Сначала она хотела бросить повозку и бежать куда глаза глядят, но потом поняла, что бежать-то некуда, она не в лесу, где можно легко спрятаться, а находится в городе, ее схватят в любой момент, потом не отвертеться. Нет, придется ехать и объяснить, как все произошло, может, поверят...

Князь стоял на крыльце. Едва завидев ее, кинулся навстречу, помог сойти с повозки, взял за руки и стал смотреть в ее лицо, восторженно и восхищенно говоря:

– Как я рад, что снова встретил тебя! Я все глаза проглядел, не отходя от окна. Верилось и не верилось, что ты согласишься посетить мою обитель. Пойдем же со мной во дворец. Там уже накрыт стол в твою честь. Моя мама будет так рада тебя видеть! Скажи‚ как тебя зовут?

Она назвалась.

На втором ярусе в чистой светлице стоял небольшой стол с яствами и питьем. Во главе его восседала княгиня.

– Мама! – восторженно воскликнул Михаил. – Посмотри на нее, как она прекрасно выглядит после столь долгого пути! И зовут ее очень красиво – Росавой!

Княгиня смерила Росаву суровым взглядом, поджала толстые губы и ничего не сказала. Росава внутренне сжалась, уже проклиная себя, что согласилась приехать во дворец. Впрочем, был ли у нее выбор?

Михаил между тем усадил ее за стол, сам сел рядом, стал подкладывать ей кушанье за кушаньем, нахваливая их без меры:

– Вот студень отменный, только вчера сваренный! Повар у нас превосходный, такой умелец, он и ухо свиное положит, и курочки немного, и кусочек свиной головы не забудет! Не студень, а настоящее объедение! Или вот рябчики, тетерева и куропатки, приправленные молоком, а эти жаренные со сливами... Рядом стоит блюдо с гусем, начиненным гречневой кашей, с говяжьим салом...

– Право, князь, я не стою твоего внимания, – пыталась отговориться Росава, совершенно обескураженная таким приемом и неловко чувствуя себя под взглядом его матери. – Я совершенно сыта, только что в дороге перекусила...

– Что можно в дороге съесть? Солонину с черным хлебом и водой холодной запить? А здесь и шти с курицей, забеленные сливками, и икра паюсная...

– Михаил, сядь прямо и оставь девушку в покое, – строго сказала княгиня. – Пусть она поест спокойно, ты ей мешаешь. Она сама выберет еду по своему вкусу.

Михаил оборвал себя на полуслове, сел на стул и положил руки на стол, как малое дитя, только краем глаза продолжал наблюдать за Росавой. Она пододвинула к себе глиняную чашку, взяла деревянную ложку и, откусывая маленькими кусочками ржаной хлеб, стала хлебать шти. Они были наваристые, с большим количеством мяса и показались ей очень вкусными. Она съела всю чашку и, сытая, блаженно откинулась на спинку стула, ее сразу потянуло в сон.

– А вот еще пирожок с осетриной, – начал было Михаил, но мать тотчас осадила его:

– Сиди смирно! Сегодня ты не в меру разбаловался!

«Что уж она его одергивает, будто ребенка? – внутренне возмущаясь, подумала Росава. – Все-таки он князь, и не мальчишка какой-нибудь, хоть и сын ее!» Росаве он показался таким милым и обходительным, что она решила тут же отблагодарить:

– Спасибо, князь, за угощение. Все было таким вкусным, что у меня слов не хватает для благодарности. И тебе, княгиня, спасибо. А теперь пора и честь знать. Я должна где-то устроиться на ночь.

– И не думай! Останешься во дворце. Комнат свободных у нас предостаточно. Правда, мама?

Лицо княгини передернулось, но она пересилила себя и ответила:

– Сегодня поздно искать пристанища. Пусть слуги отведут ее в баню, а потом и приготовят для нее светлицу, ту, что окнами выходит на восход.

– А как мои лошади, повозка?

– О них побеспокоились наши конюхи, – ответил Михаил и, забегая наперед, отворил перед ней дверь и повел по коридору. – У нас во дворце тишина и покой, мы за этим строго следим, особенно моя мама. Она страсть как любит тишину! Чтобы все на цыпочках ходили, пока она спит.

– Мне показалось, что мама у тебя очень строга.

– Это только с первого взгляда. А так она замечательная, умная, добрая, заботливая. Она тебе понравится, когда поближе узнаешь. А вот и слуги, они отведут тебя в баню. Баня у нас всегда топлена и готова для приема гостей.

Росава привыкла к баням маленьким, тесным, с мутным окошечком, а здесь были настоящие хоромы, с объемистыми кадушками, наполненными горячей и холодной водой, раскаленной каменкой. Девушки сначала ее напарили, а потом натерли мочалками с мылом до того, что тело стало красным и пылало, будто огненное. На воздух она вышла, блаженно щурясь и покачиваясь от легкого головокружения: ах, какая все-таки замечательная русская баня!

Михаил терпеливо ждал ее у дверей светлицы. Увидев, расплылся в улыбке, произнес торжественно:

– С легким паром!

– Спасибо, – ответила она, непроизвольно улыбаясь.

– Теперь ты с дороги хорошо отдохнешь. Можешь спать хоть до самого обеда, никто не посмеет тебя беспокоить!

– Нельзя мне так долго спать, – с улыбкой возразила Росава, которой нравилось такое внимание князя. – Мне надо вставать с утренней зарей и сразу приступить к распродаже товара. Иначе какая же я купчиха?

Это она прибавила к слову, чтобы он поверил, что она – настоящая торговка.

– Об этом не беспокойся! Я куплю весь твой товар.

– Но, может, он не нужен будет для дворца?

– Какая разница! У нас столько ненужных вещей приобретается, что привыкли.

– Спасибо, князь, за твою доброту, – сказала она, закрывая за ним дверь светлицы. – Мне вовек не забыть такого радушного приема!

Утром ее разбудил солнечный свет, бивший прямо в лицо. Росава открыла и снова закрыла глаза, наслаждаясь покоем. Она так хорошо спала, даже ни разу не проснулась. Сказалась усталость с дороги, тревоги и беспокойства... Теперь все это позади! Конечно, она сейчас позавтракает и уйдет из дворца, нельзя пользоваться добротой князя, который по какой-то причине готов сделать для нее все. Она видела перед собой суровое лицо княгини, ее жесткий взгляд, который прямо говорил, что ей не место во дворце, что чем скорее она удалится, тем лучше будет для нее самой. Она не была на нее в обиде. Наоборот, очень благодарна за приют и чудесную ночь! Вот только чуть понежится в мягкой постельке, а потом встанет, умоется, позавтракает...

Росава сладко потянулась, повернулась на другой бок и снова уснула. Проснулась только в полдень. Желудок подсасывало от голода. Теперь надо обязательно вставать! Она сошла с кровати, оделась, открыла дверь светлицы. Как видно, одна из служанок ожидала ее пробуждения, повела в умывальную комнату, а потом в трапезную. Там сидел князь. Он вскочил с места, устремился ей навстречу.

– Как спалось? Не потревожил ли кто? – участливо спрашивал он ее, проводя за стол и усаживая в кресло.

– Спала так, что ничего не помню, будто в чудесную яму провалилась. Никаких снов не видела, ни разу не пробуждалась.

– Дорога изматывает, – хлопотал он вокруг нее. – Наверно, проголодалась, ведь уже полдень! Вот каша пшенная с молоком и сливками, вот заяц с гречневой кашей, а вот...

– Спасибо, князь, мне, право, неловко от твоих забот.

– Я себе тоже положу отварного мяса. Хотя нет, сначала отведаю штей. В обед я без них не могу обойтись. Если не поем, то голодным чувствую целый день...

Они ели молча, только изредка обменивались взглядами, и князь при этом радостно улыбался. И снова она отметила, что улыбка у него открытая и искренняя, как у ребенка.

Поев, она поблагодарила за еду и сказала:

– А сейчас я должна съехать из дворца и занять место на рынке. За полдня я могу много продать.

– Не надо никуда ехать. Я договорился с мамой, весь твой товар уже куплен.

Росаву холодом обдало: она вспомнила про драгоценности разбойников, которые лежали под тюками. Неужели добрались до них? И что могли подумать про нее?

– И вы сгрузили весь товар?

– Нет. Повозка стоит нетронутой. Это мы сделаем в твоем присутствии. А чего ты так испугалась? Во дворце у нас честные люди служат, ничто из твоего товара не пропадет.

– Нет, я просто так.

«Все равно надо бежать из дворца. Мало ли что! Вдруг прибудет гонец из Новгорода и расскажет, какие товары были у купца Влесослава. Потом сунутся, а они вот, лежат целехоньки в повозке! Нет, рисковать нельзя. Надо срочно получить плату и незаметно уехать из города! Да, но как незаметно взять сумку с драгоценностями? Князь шагу ступить не дает, ни на мгновенье не отстает... Влюбился, что ли? Или от природы такой гостеприимный? Ненормальный какой-то, право», – заключила она, совсем сбитая с толку.

Встав из-за стола, Росава осторожно сказала:

– Если вы купили мой товар... нельзя ли получить плату за него?

И невинно взглянула в глаза князя. Тот сразу засуетился, как растревоженный петух:

– Все будет сделано! За все будет уплачено. Но это потом! А сейчас я хочу показать тебе наш город и его окрестности. Я приказал оседлать двух коней, они уже ждут внизу. Мы совершим чудесную прогулку!

Глаза его сияли такой неподдельной радостью и приветливостью, что отказаться было невозможно.

«Если он влюбился, то чего хорошего нашел во мне? – недоумевала она. – Никто не считал меня в Новгороде красавицей, даже Мстислав ни разу не говорил, что я самая красивая. Глазами порой восторгался, но ведь этого мало, чтобы влюбиться с первого взгляда». Сама она к князю, кроме благодарности, не испытывала никаких чувств.

Они поехали по улицам Полоцка.

– В Верхнем городе живут богатые и знатные, – говорил Михаил. – Посмотри, какие красивые терема бояр и купцов. В основном кирпичные, побеленные известью, крытые черепицей и железом. И обрати внимание на нашу гордость – Софийский собор, который соперничает по красоте с киевским собором! – глаза князя сияли гордостью. – Потому что город наш стоит на большом торговом пути, который проходит по реке Двина. На пристани стоят суда из разных стран – и из Византии, и из Арабского халифата, и из Скандинавии, и из Европы. Торговля обогащает и государеву казну, и купцов, и бояр, и ремесленников. Растет и богатеет город Полоцк, а могучие кирпичные стены надежно защищают его от набегов ворогов!

Они миновали сторожевую башню и въехали в Нижний город.

– В нем живут ремесленники, торговцы и всякий посадский люд, – продолжал с воодушевлением рассказывать князь. – Но посмотри, какой богатый у нас торг! Здесь ряды и оружейный, и драгоценных изделий, и одежный, и обувной, и мясной, и рыбный. А вон там торгуют коврами, их привезли из Персии и Шемахи. Рядом целый ряд с тканями из Византии, Аравии и Китая, благовония из восточных стран... Такое ли богатство на рынке у вас в Новгороде? – ревниво спросил он.

– Такое, князь, – не стала она врать в угоду ему. – Новгород – очень большой и зажиточный город.

Она думала, что он обидится на нее за такой ответ, однако князь охотно с ней согласился:

– Я много наслышан о Новгороде и не буду спорить.

Они выехали за пределы предместья и направились вдоль Двины. Широкий разлив реки уходил в синеватую даль безбрежных лесов, в спокойных водах реки отражались неподвижные кучевые облака, создавая видимость бездонности вод.

– Полоцк издавна противопоставляет себя и Новгороду, и Киеву, – повествовал Михаил. – Он не хочет подчиняться ни тому, ни другому княжеству. Это началось со времен Владимира Святого. Когда он начал властвовать в Новгороде, то посватался к дочери полоцкого князя, Рогнеде, но она отвергла его.

– Почему?

– Потому что Владимир был рожден рабыней Малушей, ключницей Ольги, в которую влюбился ее сын Святослав. Значит, был сыном рабыни. По обычаю, жена в первую брачную ночь должна разуть своего мужа. Но Рогнеда ответила: «Не хочу разуть сына рабыни». Тогда в отместку Владимир пошел войной на Полоцк, взял его на щит, убил князя полоцкого, отца Рогнеды, и двух его сыновей, а ее насильно взял себе в жены.

– Как можно жениться без любви? Ведь он до этого не видел ее. Женился по прихоти, а она его и вовсе не любила?

– Я согласен с тобой. Я бы тоже так никогда не поступил.

– И как же они жили между собой?

– А вот послушай. Привез Владимир Рогнеду в Киев, завел себе много жен, потому что при язычестве у русов было многоженство, а на Рогнеду не обращал внимания. Рогнеда была гордой женщиной и не могла вынести подобного унижения. К тому же она была первой женой Владимира, стало быть, имела определенные преимущества перед другими женами. И вот когда Владимир пришел к ней и заснул, она взяла нож и замахнулась, чтобы убить его. Но Владимир внезапно проснулся и, схватив за руку, спросил, почему она решилась покуситься на него. Она ответила: «Уж мне горько стало: отца моего ты убил и землю его полонил, а теперь не любишь меня и младенца моего». В ответ Владимир велел ей одеться во все княжеское платье, как была представлена в день свадьбы своей, сесть на богатой постели и дожидаться его – он хотел прийти и убить ее. Рогнеда исполнила его волю, но дала обнаженный меч в руки сыну своему Изяславу и наказала: «Смотри, когда войдет отец, то ты выступи и скажи ему: разве ты думаешь, что здесь один?» Владимир, увидав сына и услышав его слова, сказал: «А кто ж знал, что ты здесь?», бросил меч, велел позвать бояр и рассказал им все, как было. Бояре отвечали ему: «Уж не убивай ее ради этого ребенка, но восстанови ее отчину и дай ей с сыном». Владимир построил город и отдал им, назвав город Изяславлем. С тех пор наше княжество враждует с внуками Владимира.

– Вражда – плохой советчик в деле, – задумчиво проговорила Росава. – Она может толкнуть на необдуманные действия и роковые решения.

– Удивляюсь мудрости твоих слов, Росава! – восторженно воскликнул князь. – Чем дольше я нахожусь рядом и разговариваю, тем сильнее привязываюсь к тебе!

Она хотела ответить какой-нибудь шуткой, но взглянула в его честные, по-детски открытые глаза и промолчала, поняв, что может обидеть нечаянным словом.

Они выехали на высокий, обрывистый берег Двины.

– А эту площадку молодежь называет «берегом любви». Сюда приходят влюбленные, чтобы дать клятву верности друг другу, отсюда прыгают и разбиваются те, кто был обманут.

– Какое страшное место! – невольно уводя коня подальше от обрыва, проговорила Росава. – Я бы не хотела возвращаться когда-нибудь сюда!

– А я, наоборот, мечтаю приехать однажды с тобой, – проговорил князь и несмело взглянул ей в лицо.

Только тут она окончательно утвердилась в своих подозрениях, что не только из чувства гостеприимства князь уделяет ей столько внимания; но своему открытию нисколько не обрадовалась: князь был симпатичен ей, но только как красивый мужчина и чрезвычайно добрый человек. Сердце ее по-прежнему тянулось к Мстиславу.

Росава ударила ногами в бока коня и понеслась вдоль берега, за ней поскакал князь, крича на ходу:

– Осторожнее, осторожнее, Росава! Здесь такие ухабы, что можно легко разбиться!

Однако все обошлось благополучно. Он догнал ее, поехал рядом, с опаской посматривая в ее лицо. Однако она не оборачивалась и не заговаривала с ним, и это, видно, его огорчало. Росава же решила твердо про себя, что как только они вернутся, сразу съедет из дворца, – купят или не купят у нее товар. Обманывать такого ранимого и нежного душой человека, как князь, она не могла, это было сверх ее сил. Она его не любила и не могла полюбить и должна была поступить честно и открыто.

Сдав коня подбежавшему слуге, Росава быстро поднялась в светлицу и стала собираться. В это время открылась дверь и вошла княгиня Ульяна, молча уселась на скамейку, кивком головы пригласила Росаву занять место за столом напротив.

Лицо Ульяны было, как обычно, сурово, глаза скорбны. Она проговорила глухим голосом:

– Ты умная девушка, Росава, поэтому я и решилась поговорить с тобой начистоту.

Росава чутьем поняла, что речь пойдет об их отношениях с Михаилом, поэтому была спокойна: она не собиралась претендовать ни на руку, ни на сердце ее сына, даже ради высокого звания княгини. Поэтому ответила:

– Я готова выслушать тебя. Но сразу хочу сказать, что готова уехать в любое время, как только распродам товар. Меня больше ничто не задерживает в Полоцке.

– Я верю тебе. Но это меня как раз и не устраивает.

– Что же тебе надобно, княгиня?

– Мне хотелось, чтобы ты осталась в нашем княжестве.

Росава вспомнила о Мстиславе и ответила решительно:

– Нет. Ни за что на свете.

– В Новгороде у тебя любимый? – догадалась княгиня.

– Да, Новгородский князь Мстислав.

– Как же ты здесь оказалась?

– А разве сюда еще не дошли слухи о том, что престол обманным путем захватил Давыд и изгнал своего племянника?

– Нет. Впервые слышу. А где же теперь Мстислав?

– Не знаю. Наверно, уехал к своему отцу, Мономаху.

– Тебе тоже пришлось бежать от преследований Давыда?

– Да, но не от него самого, а от его воинов.

– Это понятно. Но как далеко зашли ваши отношения с Мстиславом?

– Мы собирались обвенчаться.

– С согласия его отца?

– Нет. Отец в Переяславле и ничего не знает.

– Вон как... Такой брак – князя с купеческой дочкой – в Новгороде возможен. Ведь там у вас любой богатый человек считается боярином – хоть купец, хоть землевладелец. Лишь бы был потомственным новгородцем.

– У меня родители кровные новгородцы.

Княгиня немного помолчала, потом проговорила со вздохом:

– Что ж, пусть будет так. Но для меня такой разговор крайне огорчительный.

– Почему? – удивилась Росава. – Ведь ты подумала, что я хочу заполучить в мужья твоего сына, – осмелела Росава.

– Сначала, может, и подумала...

– Но это не так! И не надо расстраиваться без причины!

– Я как раз и расстраиваюсь из-за того, что у тебя есть жених, – возразила княгиня. – Михаил так привязался к тебе...

– Разве я последняя у него? На свете много красивых девушек, более красивых, чем я. Встретит, полюбит.

– В том-то и беда, что до тебя он ни на кого не глядел!

И вдруг по щекам Ульяны побежали крупные слезы, она их не вытирала.

– Княгиня, – встрепенулась Росава, – чем я могу помочь тебе?

– Ничем, – вздохнув, ответила она. – Беда в том, что...

Она вдруг замялась, вынула платочек, стала обмокать им щеки. Наконец продолжила:

– Мой бедный сынок родился больным. У него с рождения какие-то отклонения в головушке. Еще старушка-повитуха заметила это при его появлении на свет, но я не обратила на ее слова внимания, слишком много радости у мамы при виде своего первенца... А потом у него начались судороги. Никакие травники, никакие кудесники не смогли излечить. Правда, судороги прошли. Но он сильно отстает от своих сверстников в развитии. Ему уже скоро двадцать лет, а он кое-как научился читать, а в счете одолевает только до пятидесяти. Его развитие остановилось на детском возрасте, и ему никогда не стать взрослым. Из окружающих признает и любит только меня. На девушек не обращает никакого внимания. Я уж отчаялась, что он полюбит когда-то, ведь он – властитель огромной державы! Ему нужен наследник! Что будет с княжеством, если он умрет бездетным? Сразу начнется кровавая борьба за власть, вспыхнут бесконечные междоусобные войны. Вот чего я боюсь!

Росава молча смотрела на княгиню, все яснее понимая, куда она клонит разговор.

– До сих пор я не знала, как поступить. Потому что каких только красавиц я ему не предлагала, какие девушки не пытались его заловить в свои сети. Все-таки такой завидный жених – князь!.. Но он был равнодушен ко всем, пока не встретил тебя. Ты первая, к кому он так привязался. Я вижу, что тебя он обожает, что ради тебя готов на все.

– Но ведь мы знакомы с ним всего два дня, – пыталась возразить она.

– Для него этого достаточно. Он не может жить в полжизни. Все воспринимает всерьез и в полную меру. Может любить или оставаться совершенно безразличным. Он или чем-то увлечен и уходит в дело всей душой, и не замечает никого. Скажи, вы были на площадке любви, что над Двиной?

– Да, были.

– Этого я и боялась.

– Он что, может...

– Да он верит в легенду, что с обрыва бросаются отвергнутые влюбленные.

Росава подумала, сказала:

– Я сразу заметила, какой он замечательный человек, добрый и отзывчивый. Но, к сожалению, этого мало, чтобы полюбить.

– Я и не требую твоей любви. Прошу только об одном: останься во дворце на некоторое время. Кто знает, куда занесет его болезнь в ближайшее время? Может, разочаруется и остынет к тебе, может, ты станешь ему как сестра, он успокоится, и тогда уедешь в Новгород.

– Хорошо, я подумаю. Но сначала я поговорю с ним. Можно?

– Да, конечно. Но всегда помни, что перед тобой не взрослый человек, а десятилетний ребенок, способный на самые неожиданные поступки. Пусть его обличье никогда не обманывает тебя.

В конце разговора с княгиней у Росавы мелькнула неожиданная мысль, а теперь она еще больше окрепла: надо рассказать Михаилу всю правду о себе, и тогда он разочаруется и отвернется от нее. Да, именно так она и поступит, и тогда сможет свободно уехать из Полоцка.

Князь стоял у дверей и, увидев ее, бросился навстречу:

– Как ты, поговорила с моей мамой? Правда, она замечательный человек?

– Да, да, конечно, – рассеянно ответила она и пригласила его к себе в светлицу. Он с радостью последовал за ней. Они уселись за столом напротив друг друга. Она поднесла сложенные вместе ладошки к губам, сказала, стараясь быть как можно серьезнее:

– Князь, я должна рассказать тебе что-то очень важное...

– Да, да, я слушаю, – качнувшись к ней всем телом и смотря с обожанием в ее лицо, ответил он.

– Дело в том, что я не тот человек, за кого выдаю себя, – медленно и старательно выговаривала она слова, чтобы он понял ее.

– Да нет же, как же может быть такое! Я вижу тебя перед собой, ты для меня самая удивительная девушка на свете! Я не вижу иной и не хочу видеть, потому что ты сидишь передо мной вся-вся!

– Не в этом дело, – несколько теряясь от его прямолинейности и детской непосредственности, внушала она ему. – Просто я вовсе не купчиха и весь этот товар не мой...

– Ну и что? Наверно, кто-то поручил тебе продать его, и ты должна вернуть его стоимость. Мы это сделаем вместе, нам в этом поможет мама...

– Ох, ну как тебе объяснить! Да не так все! – почти в отчаянии выпалила она. – Разбойничья добыча в мои руки попалась! И кони, и повозка, и товар – все это когда-то принадлежало новгородскому купцу Влесославу!

– А где он, этот Влесослав?

– Убили его!

Глаза Михаила наполнились ужасом, и Росава даже подумала, что он сейчас закричит, и приготовилась к худшему, но он промолчал, а потом тихо произнес:

– Но ведь убила его не ты, а разбойники...

– Но я была среди них! Теперь ты видишь, что мне не место во дворце и надо срочно уехать, чтобы грязное пятно не легло на ваше семейство!

– Какое пятно? О чем ты говоришь?

– Нельзя мне, сообщнице разбойников, быть гостьей княжеской семьи!

– Какая же ты сообщница, когда никого не убивала? – На его лице появилась такая обезоруживающая улыбка, что она поперхнулась словами и замолчала, только немигаюче глядела на него. Выходит, ему было совершенно наплевать на ее прошлое, она была в его глазах чистым и беспорочным существом. И тогда она решилась на последний, по ее мнению, убедительный, неопровержимый довод.

Она сказала:

– Под тюками товара, на самом дне повозки лежит мешок с драгоценностями. Они сняты с десятков убитых людей. Понимаешь, какой грех я взяла на себя, привезя с собой это золото и серебро? Не может мне быть прощения! Мне даже рядом с тобой, князь, сидеть нельзя! Ты такой чистый и непорочный человек, а мои руки прикасались к вещам, залитым кровью людей!

Она ждала, что после этих слов он или разразиться потоком слез и с ужасом выбежит из светлицы, или вызовет слуг и ее отведут в темницу, или, на крайний случай, позовет свою мать и попросит помочь ему советом. Но он чуточку помолчал, а потом произнес спокойно:

– На эти золото и серебро мы построим церковь в Полоцке. Придут люди и будут молиться за упокой душ убиенных и спасение тех, кто взял на себя великий грех.

И тут заплакала она. Вместе со слезами уходили те угрызения совести, которые терзали ее все последние дни, когда она нечаянно оказалась рядом с разбойниками...

Потом она встала, низко поклонилась Михаилу и сказала тихим голосом:

– Спасибо, князь. Ты вылечил меня от великой болезни, которая разрывала мое сердце. Теперь я спокойна. Я оставляю повозку со всем товаром и конями, а сама пойду в Новгород пешком, питаясь подаянием. Только так сумею хоть немного загладить ту вину, которая лежит на мне. А теперь прошу оставь меня одну, мне надо помолиться.

Он послушался и ушел, не сказав ни слова. Она встала перед образами и долго молилась. Потом оделась в скромное платье, закинула за плечо мешок с необходимыми вещами и кое-какой провизией, еще раз от двери поклонилась иконам и пошла на выход.

Когда ступила на крыльцо, то увидела перед собой Михаила. Он стоял перед ней без головного убора, ветер развевал его длинные белокурые волосы. Увидев ее, он опустился на колени перед ней и проговорил дрожащим от волнения голосом:

– Оставайся, Росава, со мной. Я знаю, мне не жить без тебя. Если уйдешь, у меня одна дорога – на площадку любви, чтобы потом, на том свете, когда-нибудь соединиться с тобой.

Она посмотрела на его детски-наивные, преданные глаза, которые были наполнены непритворными слезами, судорожно сглотнула слюну и ответила:

– Хорошо, князь. Я остаюсь.

XII

– Удивляюсь я, – оглядываясь вокруг, говорил наблюдательный Ярий. – Только что по Черниговской земле прошлись половцы, а домишки стоят повсеместно. Правда, кое-где пепелища остались, видно, хозяева погибли или уведены в полон. А так вроде и разорения не было.

Они проезжали по окраине Черниговского княжества, на которое наводил половцев князь Олег Святославич. Ехали, остерегаясь внезапного нападения Олеговых войск; в разных направлениях кружили отряды разведчиков, которыми руководил Ярий. Был он в этом деле неутомим, Мстислав даже не знал, отдыхает ли он когда; постоянно на коне, везде старался успеть и поспеть. На этот раз он подъехал, чтобы переброситься парой слов и вновь ускакать.

– Великая сила в народе заложена, плохо мы, князья, ценим ее, – ответил Мстислав. – Нет бы мирную жизнь ему обеспечить, а мы воюем, убиваем, разоряем...

– Про твоего отца такого не скажешь. Он поднимает дружину только тогда, когда надо защищать мир и спокойствие на Руси или дать отпор ворогу. Об этом все говорят. Тебе, князь, это неведомо, потому что среди бояр да купцов вращаешься, а я постоянно среди народа обитаю.

– Но что может сделать один человек, да к тому же и не великий князь!

– Многое ему удается, – спокойно ответил Ярий. – Я другого в толк не возьму: почему народ черниговский спокойно смотрит на то, что князь Олег наводит на них половцев? Степняки грабят, уводят в рабство, а они будто немые и слепые или малые дети! Попробовали бы у нас в Новгороде так безобразничать князья, мы их быстро укоротили!

– В Новгороде сильно народное вече. Так исстари повелось. А на юге Руси князья под себя подмяли народную волю. Здесь вече собирают от случая к случаю, да и то только тогда, когда князю угодно.

– Почему? Народ другой породы? Вроде бы везде русы живут...

– Наверно, потому, что на севере Руси никто не нападает, народ живет спокойно и в князьях не очень нуждается. А юг находится под постоянными ударами кочевников. Кого здесь только не было! И мадьяры, и хазары, и печенеги, теперь вот половцы нагрянули... А кто лучше сумеет объединить воинов и возглавить оборону против врага? Только князь! Вот поэтому народ и доверил князьям такую большую власть, уступив свои народные вольности.

– Что ж, каков народ, такой и правитель! Вот люди Черниговского княжества и мучаются из-за Олега Святославича! – в сердцах проговорил Ярий и, ударив плетью коня, поскакал к ближайшему перелеску.

Из Переяславля в Суздаль Мстислав с дружиной возвращался кружным путем, огибая владения Олега: вдоль рек Оскол и Воронеж. В Суздале, где княжил его младший брат, Изяслав, собирался он взять подкрепление и ударить по Давыду объединенными силами.

Изяслав выехал встречать брата чуть ли не к самой Клязьме. У них была теплая братская дружба. Погодки, они росли вместе, развлекались одними играми, были неразлучными во всех забавах, за шалости их обоих наказывала мать, строгая, но справедливая Гита. И вот теперь они опять вместе.

Завидев вдалеке пыль, поднятую конями дружинников Мстислава, Изяслав не утерпел и поскакал навстречу. Братья, немного не доезжая, спрыгнули с коней и бросились в объятия друг другу.

– Олег в пути не беспокоил? – заглядывал в глаза Мстислава, спрашивал Изяслав.

– Бог миловал. Наверно, думает, что я через древлянские земли поеду.

– Ну и пусть думает! – отмахнулся Изяслав. – А я тебя обрадую: на днях прискакал гонец из Новгорода, сообщил, что новгородское вече направило к Давыду послов, и те сказали: «Не ходи к нам». И Давыд воротился в Смоленск несолоно хлебавши.

– Прекрасно! – обрадовался Мстислав. – Лучшего не придумаешь! Но я так думаю, что не успокоится Давыд, еще подаст весточку о себе.

– И не только Давыд, а все Святославичи. Такая у них порода. Тем более, в их руках, почитай, чуть не пол-Руси!

– Я вот и прикидываю: а не укоротить ли нам с тобой им руки! Ударить по Смоленску, выгнать оттуда Давыда, а может, и еще кое за кого приняться. Как ты на это смотришь?

Они сели на коней, тронулись по дороге на Суздаль.

– С отцом надо посоветоваться. Нельзя без его мнения.

– Иногда можно. Думаешь, отец будет против? Вспомни позор семьи Мономаховичей в Чернигове, как сквозь строй Олеговых и половецких войск прошли? Такой позор не забывается никогда!

– Не наломать бы дров...

– А ты забыл, что рядом с нами будет мой воевода Ставка Гордятич? Военачальник опытный и решительный.

– Ты говорил с ним о войне против Святославичей?

– И не раз!

– И как он?

– Считает, что надо ударить. Самое удобное время, потому что Святославичи добились больших земельных приобретений, успокоились и нападений не ждут. Слишком сильными себя чувствуют!

Некоторое время Мстислав ехал молча, раздумывая над предложением Изяслава. Знал он своего братишку как храброго, порой отчаянного, но слишком доверчивого человека. Не передоверился ли он своему воеводе? Можно разворошить муравейник, а потом горько покаяться...

– Решайся, брат, – настаивал Изяслав. – Сейчас у нас с тобой такая сила в руках, что грех ею не воспользоваться!

– Поговорю со Ставкой Гордятичем, потом решу, – уклончиво ответил Мстислав.

В княжеском дворце Мстислава и его дружину ждали накрытые яствами и питьем столы. Пир был устроен на славу. Разгоряченный хмельным, Изяслав обнимал Мстислава, говорил, расчувствовавшись:

– Помнишь, как заблудились с тобой в лесу? Два дня блуждали. Все думали, что медведь нас задрал или волки съели. А мы сами вышли к жилью!

– Страху натерпелись!

– Ерунда! Я тогда сделал вывод, что удачливые мы с тобой. Если и на этот раз решимся прищучить Святославичей, то верный успех нас ждет! Не так ли, воевода?

Ставка Гордятич сидел рядом, пил мало, узкими глазками хитровато поглядывал на братьев. На вопрос Изяслава ответил:

– Если по-умному и расчетливо организовать поход, то можно многого добиться.

– А получится – «умно и расчетливо»? – спросил Мстислав.

Воевода не колебался:

– Должно получиться, князь.

– Тогда я согласен.

Изяслав кинулся обнимать Мстислава:

– Ай да брат! Не подвел-таки!

Наутро, подумав о своем решении, Мстислав пожалел, что принял его на пьяную, а не на трезвую голову. «Первый и последний раз!» – решил он про себя.

Войско выступило через неделю. Изяслав решил свою палатку не брать, а ночевал вместе с братом.

– Я так соскучился по тебе, – говорил он, когда они ужинали у костра. – Ты всегда был для меня примером. А когда в одиннадцать лет тебя отправили княжить в Новгород, то в семье только и говорили нам, детям: «Вот видите, какой у вас умный брат! Он в одиннадцать лет правит княжеством! А вы...» Я не мог дождаться, когда хоть на денек заскочишь домой, чтобы взглянуть на тебя.

Эта преданность и умиляла, и трогала Мстислава. Он знал, что она была по-настоящему братской, без какой-либо корысти и расчета, и за это еще больше привязывался и любил младшего брата.

К Смоленску подошли на десятый день. Огромная крепость на высоченном холме смутила Мстислава. Он как-то заезжал по пути в этот город, но не обращал особого внимания на его укрепления, потому что никак не мог предположить, что придется брать приступом русскую твердыню.

Видно, каким-то образом Давыд узнал о приближении их войска и изготовился к обороне. На стенах густо стояли защитники, за их спиной вился парок, значит, кипятили в котлах смолу и воду, а рядом наверняка запасены бревна и камни, которые будут обрушены на головы штурмующих.

Он подъехал к Ставке Гордячему, сказал озабоченно:

– Легкой прогулки у нас, кажется, не получилось. Людей можем положить под этими стенами видимо-невидимо...

– Да, внезапно подойти не удалось. – Круглое лицо воеводы на сей раз было серьезно, глаза потемнели, а пальцы нервно перебирали повод коня. – Может, попытаться в переговоры вступить?

– А что мы можем предложить?

– Сдачу, – ухмыльнулся воевода.

Поняв его шутку, Мстислав ответил:

– Вот именно...

Подскочил на коне Изяслав, глаза горели от азарта:

– Приглядел с восточной стороны невысокие стены, да и ров так себе. Кину свою дружину, а вы с этой стороны подсобите!

Воевода и Мстислав молчали, будто и не слышали.

– Вы что, против приступа? Потеряем время сейчас, завтра будет поздно! Смоляне изготовятся, крепости тогда не взять!

– И сегодня она не по зубам, – медленно проговорил Мстислав. – Неужели сам не видишь?

– Глупости говоришь! Ради чего тогда шли?

– Только не за тем, брат, чтобы оставить под стенами свои дружины! – резко повернувшись к Изяславу, проговорил Мстислав. – Давыд – Давыдом, а русских людей класть понапрасну я не буду!

– Ставка Гордятич, а ты чего молчишь? – обратился к воеводе ошарашенный Изяслав.

– Прав твой брат, – ответил тот, даже не шелохнувшись крепко сбитым телом. – Отступить придется.

– Отступить? – почти истерично выкрикнул Изяслав. – Да ни за что!

– Вот только думаю, в какую сторону двинуться, – продолжал воевода, будто не слыша князя. – Как бы нам обмануть Святославичей да найти у них слабое место, чтобы не промахнуться во второй раз.

Изяслав возмущенно фыркнул и отъехал в сторону. Мстиславу он в этот момент напомнил мартовского кота, и ему с трудом удалось удержать себя, чтобы не расхохотаться.

– Какие твои соображения, князь? – обратился к нему воевода.

– Я бы изобразил позорное отступление, будто мы испугались, а сами напали на Любеч, к примеру. Он как раз на пути в Чернигов стоит.

– Давыд не дурак. Только отойдем, как пошлет гонцов ко всем Святославичам с предупреждением. Тут и ума много не надо.

Неожиданно Изяслав развернул к ним коня и проговорил как ни в чем не бывало:

– А давайте прикинемся, что мы вовсе не на Смоленск шли, а появились под его стенами по пути, к примеру, в Новгород!

Мстислав знал, что брат его бывает вспыльчивым, но отходчивым. Поэтому ответил:

– Не поверят. Чего тебе со своей дружиной в Новгороде делать? С финнами или корелами воевать? У нас с ними войн никогда не было!

– Это верно, не поверят, – согласился Изяслав, и вдруг его осенило:

– Половцы напали! И великий князь позвал нас на границу! Пошлем к Давыду человека, предложим и ему с нами в поход против степняков пойти!

– А вдруг пойдет? Тогда что? – усмехнувшись, проговорил воевода.

– Откажется. Но только спросит, почему его великий князь не позвал?

– Не спросит, если мы скажем, что Мономах нас требует, – убежденно сказал Мстислав. – Вот Мономаха он никогда не станет выручать.

– В этом ты прав, – задумчиво проговорил воевода. – Тут резон есть.

– И скажу ему об этом я сам! – решил Мстислав.

Он взял с собой трубача, поехал к главным воротам. На зов явился князь Давыд, высокий, черноволосый, с мрачным лицом. Спросил неприветливо:

– Чего тебе надо? Сдаваться, что ли, предлагаешь?

– К Переяславлю подошли орды половцев, Мономах просит помощи. Присоединяйся к нам!

– Мне никто не угрожает. Так что никуда идти не собираюсь. Что-то еще хочешь сказать?

– Это твое последнее слово?

– Два раза повторять не собираюсь.

– Тогда все.

Они разошлись. А еще через час объединенное войско снялось и ушло на юг. Через две недели оно появилось перед крепостью Курском, в которой сидел посадник Олега Святославича. Стояла глубокая осень, половцы были разбиты Мономахом, их набегов не ожидалось, и посадник отправился на охоту, оставив крепость на произвол судьбы. Появление большого числа войск было совершенно неожиданным, сопротивления никто не оказал, город с волостью перешли к Суздальской земле. Не дав опомниться, Изяслав и Мстислав двинули силы в направлении затерянного в лесах Мурома и без особого труда взяли его. Огромные пространства северо-востока Руси вновь отошли к Мономахову дому.

Провожая брата, Изяслав говорил растроганно:

– Как я рад был плечо о плечо воевать рядом с тобой! Теперь не знаю, когда встретимся. Но знай: только слово молвишь, как я со своей дружиной явлюсь тебе на помощь, где бы ты ни был!

– Спасибо, братишка, я верю тебе. На меня тоже надейся, что бы ни случилось!

XIII

Мстислав приближался к Новгороду, усталый от долгого похода и военных столкновений, но в благодушном настроении: всюду, кроме Смоленска, удалось добиться победы, потери в дружине были незначительными. Дома он надеялся отдохнуть, заранее решив переложить все заботы на посадника и воеводу.

Когда въезжал в крепостные ворота, к нему сквозь толпу горожан, приветствовавших воинов, протиснулся дядька Вячеслав и проговорил придушенным голосом:

– Поспешай, князь, во дворец! Там тебя ждут отец твой и невеста, принцесса шведская Кристина! Уже без малого неделю сидят!

У Мстислава упало сердце. О сватовстве шведской принцессы он забыл, а о Росаве вспоминал часто и, возвращаясь в Новгород, тайно надеялся, что она вернулась в город и ждет его появления. И вдруг!..

Владимир Мономах встречать сына вышел на крыльцо. Был навеселе, как видно, выпил с заморскими гостями. Крепко прижал к себе сына, расцеловал и, обнимая за плечи, повел во дворец, на ходу говоря:

– Ох, красавицу мы тебе сосватали! Ягодка, а не невеста! И по-нашему неплохо говорит, и края наши ей очень понравились. Пришлась твоя будущая жена мне по сердцу, думаю, и ты полюбишь всей душой!

Во дворце Мстислав заметил усиленные приготовления к свадьбе: бегали слуги, варились различные кушанья, пахло пивом и медовухой.

– Проходи в свою горницу, – говорил отец. – Переодевайся – и в баню. Помойся с дороги, а завтра состоится венчание.

Оставшись один, Мстислав долго сидел на скамейке, совершенно разбитый новостью. Он понимал, что его жизнь теперь пойдет по иному пути. Вместо Росавы рядом с ним будет находиться женщина, к которой он совершенно равнодушен, женщина чужая, нелюбимая. И не один день, не один год, а весь век проживут они рядом друг с другом, и ничего уже не изменить, не исправить. Мстислав чувствовал себя слепым котенком, которого сильная и безжалостная рука совала в какую-то бездну, а он вынужден был подчиниться ей.

По обычаю до свадьбы жених не должен был видеть своей невесты. Значит, некоторое время он свободен. Ах, если бы нашлась Росава, оказалась рядом, он смог бы сбежать с ней и тайно обвенчаться. Наплевать на скандал, на гнев отца – на все бы пошел ради Росавы! Но где она? Может, еще сыщется?

Мстислав позвал к себе Ярия.

– Слышал, меня женят?

– Весь город говорит.

– О Росаве ничего неизвестно?

– Нет.

– Искать не пытался?

Ярий пожал плечами.

– Поспрашивай, может, где объявится?

– Едва ли...

– Ты хорошенько поищи! Не как князь приказываю, а как друг прошу!

– Расшибусь, Мстислав, но во все дырки пролезу! И если она в Новгороде, то представлю перед тобой!

Мстислав пошел в баню, не торопясь помылся, не переставая думать о Росаве. Если бы не нападение Давыда, если бы тот не влез со своим войском в Новгородские земли, они обвенчались с Росавой, и их никто не смог бы разлучить, кроме Господа Бога! Какого-то одного дня не хватило для их счастья!

Уже в начале ночи явился Ярий.

– Все бесполезно, Мстислав. Опросил всех соседей, обошел другие улицы. Сам понимаешь, ворвались в город войска Давыда, грабеж, насилие, пожары... Всем было самим до себя! Никто не видел, никто не знает, куда подевалась Росава. Подтверждают, что у нее в доме нашли убитыми мать и смоленского воина, как я тогда и говорил.

Он помолчал и добавил:

– И знаешь еще что... Вавула с тех пор не появлялся. Отец говорит, что в этой суматохе отлучился куда-то и не вернулся.

– Не говорил, что к Росаве пошел?

– Ничего не сказал. Да ты знаешь, каким он молчаливым был, слова порой не вытянешь! Не могли они вместе убежать?

– Не думаю. Хотя Росава говорила однажды, что Вавула пытается ухаживать за ней, но она была к нему совершенно равнодушна.

– Тогда не знаю, что думать.

Они помолчали.

– Вот что я решил, – встрепенулся Ярий. – Завтра поутру проеду по соседним селениям, поспрашиваю, не видал ли кто их?

– Поздно. Завтра венчание.

– Значит, не судьба, – сказал Ярий.

– Значит, не судьба, – эхом откликнулся Мстислав и отвернулся к стенке...

Уже от порога горницы Ярий сказал:

– Я назначен к тебе тысяцким, что в народе иногда называют дружка. Так что постоянно буду сопровождать тебя.

Мстислав ничего не ответил, и Ярий ушел.

Наутро начались приготовления к венчанию. Мстислава нарядили во все праздничное: красную шелковую рубашку, подпоясанную золотистым кушаком, богатые шаровары, сафьяновые, расшитые золотом и серебром сапоги. Гости уселись за столом, шумные, веселые. Бокал за бокалом пили вино и медовуху. Потом прискакал гонец из терема невесты с сообщением, что к приему жениха все готово. Поднялся из-за стола священник и провозгласил:

– Достойна есть!

Встал Владимир Мономах и посаженная мать (Гита болела и в Новгород не приехала), в руках у них было по образу. Мстислав опустился на колени и поцеловал их. Отец и посаженная мать благословили его на брак. Потом все направились в терем невесты. Впереди шли каравайники с караваями, свечники и фонарники со своими принадлежностями. За ними шествовал священник с крестом, потом бояре, а за ними Мстислав, которого вел под руки Ярий, следом родственники и все остальные.

Возле терема посаженные родители невесты встретили гостей и повели в помещение. Мстислав выполнял все, что требовалось от него, бессознательно, не размышляя. И только когда его подвели к скамейке, на которой сидела невеста, он понял, что его затягивают в такое действо, из которого нет обратного выхода, и всем его существом постепенно стало охватывать оцепенение. До этого он еще надеялся, что какое-то чудо спасет его от венчания, что, может, неожиданно появится Росава и они сбегут в лесную церквушку и обвенчаются. Теперь он с ужасом чувствовал, как все мечты, как догорающий дом, рушатся на глазах.

Мстислав занял место рядом с невестой, украдкой стал разглядывать ее. Она была ниже его на полголовы, достаточно упитанная, но не толстая, именно такая, какие были в почете на Руси. Тогда он вгляделся в зеркало, которое специально поставили перед ними, чтобы они смогли рассмотреть друг друга. На него был устремлен взгляд синих глаз, внимательный и строгий. Лицо с приятными очертаниями, нос с горбинкой, губы узкие, тонкие. «Серьезная девица», – невольно сделал он вывод.

А дальше пошло как во сне. Гости ели и пили, громко разговаривали и что-то выкрикивали. Потом все встали и поехали в церковь. Мстислав сел на коня и тоже поскакал к храму – там он должен был оказаться раньше невесты. Затем их по раскинутой на крыльце цветной материи ввели в церковь, поставили на аналой, священник читал молитвы, после чего заставил целоваться. Мстислав коснулся упругих губ принцессы, и неприятный холодок пробежал по спине: эта ледышка отдана ему навек...

Три дня продолжалось свадебное пиршество. На четвертый Мономах позвал Мстислава в свою горницу и сказал:

– Веками страдала Европа от набегов скандинавов, которые вдоль и поперек прошли ее в разных направлениях, безжалостно грабя и убивая. Шутки с норманнами плохи, это скажет любой европейский житель. Но Русь со времен Рюрика была защищена от их набегов благодаря умной политики дружбы с викингами. Сначала славянин Рюрик женился на норманнке Эфанде, сестре Олега, потом другие князья устанавливали дружеские отношения со скандинавами. Ярослав Мудрый отдал в жены за принца норвежского Гаральда свою дочь Елизавету, а сам женился на дочери шведского короля Олофа. Теперь ты породнился со шведским королевским двором. Для Руси это великое облегчение: север обезопасен от нападения самое малое на двадцать-тридцать лет, а может, и более. Со времен Олега Вещего Русь установила дружеские отношения еще с одним разбойничьим государством – Венгрией, которая также наводила ужас своими набегами на всю Европу. Немало способствовали миру с ней четыре княжны, выданные за венгерских королей. Так что у нас остался один враг – половцы. А если бы мы вели войну со всеми своими соседями, нашу страну враги бы растащили по частям. Вот что значат династические браки для Руси!

Мономах прошелся по горнице, присел перед сыном, продолжал:

– Главная задача сейчас – справиться с половцами, пресечь грабительские набеги на Русь. Для этого надо загнать их как можно подальше от наших границ – за Дон, а может, и за Волгу. Но для этого нужно единство действий всех русских князей. Я уже говорил со многими, кое-кому направлял письма и получил согласие на совместную борьбу с врагом. Вот только Олег Святославич противится. Послушай, что написали ему русские князья.

Мономах вынул из мешочка, висевшего у него на ремне, берестяную грамоту, прочитал:

– «Приди в Киев, да заключим договор о Русской земле перед епископами, и перед игуменами, и перед мужами отцов наших, и перед людьми городскими, чтобы оборонили мы Русскую землю от поганых».

– И что ответил Олег Святославич?

– Олег же, исполнившись дерзких намерений и высокомерных слов, сказал нашему гонцу так: «Не пристойно судить меня епископу, или игуменам, или смердам». И не захотел идти к нам, послушав злых советников.

– Но есть великий князь Руси! Неужели он не сможет применить против мятежного князя крутых мер?

– На этот раз великий князь Святополк проявил настоящее мужество и предупредил Олега, что за отступничество тот понесет кару. Вот наше с ним письмо Олегу: «Так как ты не идешь на поганых, ни на совет к нам, то, значит, ты злоумышляешь против нас и поганым хочешь помогать – так пусть Бог рассудит нас».

– Значит – война? – тихо спросил Мстислав.

– Да, война русских князей против Олега Святославича. Всем он насолил, все хотят свести с ним счеты. Святополк не может простить ему, что он привел половецкие орды и разорил Русь. Давыд Волынский будет мстить за изгнание его из Тмутаракани. Я ему никогда не прощу своего унижения под Черниговом, когда с семьей покидал город, а Олег вместе с половцами усмехался, глядя на меня и моих детей. Змею надо убивать прежде, чем она попытается еще раз ужалить. А сейчас самое подходящее время для расправы над ним!

– Я с тобой, отец! – твердо проговорил Мстислав.

– Когда сможешь выступить со своей дружиной?

– Вместе и отправимся.

– Тогда через три дня. Не жаль расставаться с молодой женой? У вас ведь медовый месяц! – и Мономах лукаво подмигнул Мстиславу.

– Дела важнее, – ответил тот, отводя взгляд...

Давно Киев не видел такого количества войска, как в мае 1096 года. Узкие улочки были забиты воинами. Колыхались, растекались в разные стороны островерхие шишаки шлемов, разноцветные плащи, расписные щиты, холодно поблескивали панцири и кольчуги. Настроение воинов было боевым. Раздавались голоса:

– Прищучим наконец-то Святославичей!

– Ответит Олег за пособничество половецким набегам!

– Все слезы народные ему отольются...

Дружину Мстислава Мономах поставил передовым отрядом. Разведчики Ярия веером рассыпались по округе. При подходе к Чернигову к Мстиславу подскакал Ярий, выкрикнул в азарте:

– Побывали в городе! Сбежал Олег в неизвестном направлении!

– Не может быть! – не поверил Мстислав. – Это же его главная опора, основная крепость. Без Чернигова он – ничто!

– Там собралось вече и вынесло решение: защищать князя, который приводил на черниговскую землю половцев, и они разорили ее, горожане не намерены и откроют ворота великому князю. Когда об этом узнал Олег, то бежал куда-то на север. Пойдем по его следам!

Мстислав поскакал к отцу, чтобы лично доложить важную новость.

– Доигрался, подлец! – не удержался Мономах, когда выслушал сообщение. – Теперь ему каюк. Как ты думаешь, великий князь?

Святополк, невысокий, кряжистый, очень подвижный, с хитрым прищуром глаз, поиграл поводьями и ответил, задумчиво глядя на проходившие мимо войска:

– Во всяком случае, из рук своих не выпустим. Ответит за свои злодеяния сполна!

Олег со своими сторонниками заперся в крепости Стародуб. Небольшой городок отличался мощными стенами, высокими башнями, а население горой встало за своего князя и на предложение сдаться ответило обидным отказом:

– Дождемся, когда увидим ваши спины и вас, убегающих в леса!

Такого нахальства нельзя было снести, и Святополк и Мономах решились на приступ. Два дня готовили лестницы, а на третий с четырех сторон воины полезли на стены. Мстислав сначала руководил засыпкой рва разным мусором, мешками с землей, кустарником и прочим хламом, потом помог приладить лестницу и, не выдержав наплыва азартного настроения, первым кинулся наверх. Об его щит затенькали стрелы, ударил вскользь камень, но он упорно карабкался, пока не оказался на уровне с защитниками. Против него бились двое стародубцев, как видно, из посадских людей, державших мечи как палки. Извернувшись, Мстислав ловким ударом вышиб оружие из рук одного, тут же уколол другого и выскочил на площадку стены. Следом за ним запрыгнул Ярий, они встали спинами друг к другу и вступили в схватку с нестройным рядом противника.

– Как ты, Ярий? – спрашивал Мстислав, нанося молниеносные удары.

– Держусь, князь! Ты не ранен?

– Бог миловал! Ты-то как?

– Все в порядке!

К ним присоединился с десяток дружинников, была отвоевана значительная часть площадки. Еще один напор, и сражение можно было переносить на улицы городка.

Но тут на Мстислава и его воинов в большом числе бросилась отборная Олегова дружина. Отлично вооруженные и хорошо обученные, имевшие за своими плечами не одну битву воины сразу стали теснить группу Мстислава, а помощь почему-то запаздывала. Напрасно оглядывался Мстислав на стоявшее в бездействии войска киевского князя, надеясь, что они бросятся им на выручку. Подкрепления не было. Один за другим падали сраженные воины.

– Ярий, на лестницу! Я прикрою! – кричал Мстислав.

– Князь, первым спускайся! – отвечал Ярий; лицо его было в крови, он бился из последних сил.

Мстислав оглянулся назад и увидел, как к стене бежит подмога. Закричал радостно:

– Бьемся, братцы! Выручка идет!

И в этот момент что-то тяжелое ударило его по голове, он откинулся назад и потерял сознание...

Очнулся на земле. Возле него хлопотал Ярий.

– Очухался? Ну слава Богу, значит, жить будешь.

– А как стена? Отстояли? – слабым голосом спросил Мстислав.

– Отстояли, отстояли, – успокоил его друг, и он снова провалился в черную пропасть.

Вновь Мстислав очнулся в шатре. Было тихо, сквозь парусину пробивался солнечный свет, пахло соснами и дымом костра. В шатре никого не было. Он поднялся, но тотчас голову будто прострелило; застонав, откинулся на подушку. В шатер вошел Ярий, улыбнулся весело и добродушно:

– Отлежался малость? Теперь на поправку пойдешь.

– А крепость взяли?

Ярий присел рядом, поправил одеяло, ответил нехотя:

– Возьмем, какой наш век!

– Как? Неужели все-таки сбросили нас со стены?

– Сбросили, сбросили. Еле ноги унесли.

– Но ты же говорил...

– Чтобы тебя успокоить. Плох ты был. Что, добивать надо было сообщением, что приступ оказался неудачным?

Мстислав с досады заскрежетал зубами.

– Да успокойся ты! Подумаешь, какой-то вшивый городишка перед такой махиной войск. Дай срок, раздавим, только мокрое место останется. Попей вот настоя, сам готовил.

Ярий помог приподнять голову Мстиславу, напоил из кружки.

– В чьем шатре лежу?

– В отцовском. В чьем еще?

– Надо было перенести в мой шатер.

– Моя бы воля! Против князя не поспоришь.

Снаружи раздались голоса, а затем в шатер вошли Святополк, Владимир Мономах, князь Давыд Волынский, воеводы. Ярий шмыгнул в дверь.

Мономах подошел к сыну, наклонился над ним, спросил участливо:

– Как ты? Голова болит?

– Побаливает.

– Ничего. Самое трудное позади. Отлежишься, снова на коня сядешь.

– Спасибо, отец.

Мономах ободряюще кивнул ему головой, погладил по руке, отошел к столу. Там уже сидели все военачальники.

Первым заговорил великий князь Святополк:

– Приступ провалился из-за несогласованности наших действий. В двух местах на стену поднялись наши воины, а мы проморгали, увлеклись другими картинами боя и вовремя не оказали помощи. Не случись такой промашки, город лежал бы у наших ног. Не скрою, в первую очередь вина здесь моя.

Мстислав слушал, затаив дыхание. Да, в бою так: дорого каждое мгновенье, чуть-чуть промедлил, и победа выпадет из твоих рук; кажется, только что держал ее в руках, а она уже стала недосягаемой. И вновь перед его глазами встала картина, когда он со своими воинами стоял на площадке стены, теснил неприятеля, надо было только немного помочь, бросить подкрепление, и они были бы на улицах города. Но вот, оказывается, кто-то проглядел, кто-то промедлил, погибли люди, крепость не взята... Мстислав отвернулся к пологу шатра, по лицу его потекли слезы боли и бессилия.

– На новый приступ идти нет смысла, – сказал Мономах. – Охотку нам сбили. Второй раз с той же злостью и яростью воины не полезут. Надо думать, как по-другому взять крепость.

– И чего они так уперлись? – удивлялся Святополк. – Защитников мало, силы подошли наши тяжкие. Все равно сдадутся! На что они надеются?

– Перебежал горожанин, не шибко воевать хочет. Сообщил, будто Олег послал нарочного к хану половецкому Боняку, чтобы тот ударил нам в спину. Правда ли, врет ли – время покажет. Но такого поворота дела исключить нельзя.

– Да, нам надо быть настороже, – сказал кто-то из угла шатра.

– Великий князь! – обратился Мономах к Святополку. – У тебя в тестях хан Тугоркан. Попроси его напасть на Боняка. Пусть задержит его в степях, пока мы со Стародубом не расправимся!

Тотчас со всех сторон загомонили:

– Верно!..

– Хороший ход!..

– Наверняка сработает!

– Хорошо, хорошо, – довольным голосом произнес Святополк. – Сегодня же снаряжу гонцов к своему тестю Тугоркану. Заодно попрошу жену свою, дочь Тугоркана, повлиять на своего отца.

«Опять династический брак! – думал Мстислав, прислушиваясь к разговору военачальников. – На сей раз полочанка на чужой стороне. Каково-то ей, привыкшей к степному раздолью, куковать в тесном тереме под надзором тетек и нянек! Да еще ублажать мужа-старика!..»

Он вспомнил свои ночи с Кристиной, ее постылые ласки, и ему стало тошно. Конечно, ни при чем славная шведская принцесса, которой он, кажется, пришелся по душе. Но в его сердце поселилась Росава, и ее образ непрестанно стоял перед его глазами. Порой стыдно было перед супругой, что не мог дать ей ласку и любовь, но что мог поделать с собой?.. Как тяжело жить, когда ты не волен в своих чувствах!

– Но нам надо решить, каким образом быстрее взять Стародуб, – продолжал Святополк. – У кого какие предложения?

– Следует закрыть все пути в город, чтобы ни крошки хлеба не получили защитники извне! – решительно проговорил воевода Ратибор. – И днем и ночью стеречь, все овраги и буераки перекрыть, чтобы, как говорится, и мышь не проскользнула!

– Все сделано, – успокоил его Святополк. – Но этого мало. У каждого горожанина свой огород, подворье со скотом, во дворах колодцы. Да еще склады с запасами, как во всякой крепости. Так что измором не возьмешь, месяца три-четыре продержатся, а то и больше.

– Не можем столько стоять, обнажив южные границы! – настойчиво произнес Мономах. – Половцы хорошо осведомлены о всех делах на Руси. Сейчас Боняк собрался, а завтра другие ханы захотят пограбить русские земли. Их всех Тугоркан не удержит!

– Это верно! Жди степняков в любой момент. Они того и глядят, чтобы у нас какой разлад случился. Тогда они тут как тут! – раздались голоса.

– Я вот что предлагаю, – когда наступила тишина, сказал Святополк. –Возведем деревянные башни выше стен, подвезем к укреплениям и начнем с них забрасывать город стрелами со смоляными горящими наконечниками. Через полдня запалим весь город! Тогда защитников можно будет брать голыми руками.

Тотчас раздались голоса одобрения, но Мономах возразил:

– Это же русские люди! Как оставим их без крова и пищи? Весь город выгорит дотла! Мы что, поганые? Это только поганые так поступают при набегах! Нет на то моего согласия!

Мстислав внутренне сжался, слушая слова отца. А ведь и он сначала был согласен с великим князем и готов превратить русский город в головешки. Вот до какого остервенения дошли в этой междоусобной войне, даже забываем, что все мы русские, не считаем зазорным убить соплеменника!

– Вишь ты как, неприятельский город пожалел! А жизней своих воинов не жалко? Оставить жен их вдовами, а детей сиротами печали нет? И сострадания не испытываешь? – взорвался Святополк.

– И боль, и сочувствие сжигают мое сердце! – горячо проговорил Мономах. – Но не будем торопиться убивать друг друга! Давайте помозгуем, как избежать братоубийства!

– Вот ты и предлагай, как это сделать, – набычился Святополк.

– Давайте для начала припугнем, – немного успокоившись, проговорил Мономах. – Башни построим. К стенам их двинем. Но не сразу огненными стрелами станем палить, а для начала просто постращаем. Пусть подумают, поразмышляют. Может, и сдадутся.

Так и порешили. Расходились медленно, хмурые и молчаливые. Слова Мономаха о братоубийственной войне ранили каждого...

Начались строительные работы. Мстислав лежал в шатре отца и слышал стук топоров и визжание пил, громкие разговоры воинов. Ежедневно приходил к нему травник, накладывал на раны мази, делал перевязки, успокаивал:

– Ран хоть и много, но они неопасны. Полежишь еще немного и снова будешь готов к новым битвам и сражениям.

Однажды забежал Ярий. От него пахло сосновой стружкой, глаза струились радостью молодого, здорового человека. Рассказал новости. Потом посетовал:

– Обитаюсь в этих краях, и таким родным все кажется! Ведь мы с тобой родились здесь! Такое яркое солнце, столько тепла, такое высокое небо. А как вспомнишь новгородчину с ее серыми, низкими облаками, моросящими дождями, и тошно на душе становится. Нет, никак не могу привыкнуть!

– Переезжай со своей любимой обратно на Черниговщину. Кто тебе помешает, ты – вольный человек!

– А что? И перееду! Вот закончится эта кутерьма, брошу все в Новгороде и со своей ненаглядной Дариной поселюсь где-нибудь на берегу красивой реки. Страсть рыбалку люблю!

– Помню, помню по плаванию на плоту...

Они повспоминали путешествие по Волхову. Потом, посерьезнев, Мстислав сказал:

– Ты славный воин, Ярий. А князья замечают таких. Давай я поговорю с отцом. Он сейчас правит в Переяславском княжестве. Войны идут беспрерывно, гибнут бояре. Наверняка освободились поместья, надо на них сажать новых людей. Предложу Мономаху тебя на одно из свободных поместий. Будешь взамен приводить ему вооруженных крестьян, сам поведешь их в бой.

Ярий даже растерялся от неожиданности.

– А это возможно?

– Почему бы и нет? Князья дают владения на то время, пока боярин жив. Погиб – земля отходит другому боярину. Правда, жене и дочерям оставляют на прожиток, но это уже другое дело...

– Если бы мне дали деревни с крестьянами, я бы таких воинов подготовил!

– Поговорю, поговорю с отцом. Все-таки хорошо знаю тебя, могу поручиться. Мы же друзья детства!

Когда башни были построены и пододвинуты к стенам, пришла горькая весть: к Киеву вышел со своей ордой хан Боняк, повоевал села и городки около столицы, овладел княжеским селом Берестовым, сжег двор великих князей и в тот же день с большим полоном ускользнул в степь. Одновременно к Переяславлю вышел хан Куря, ограбил и пожег села вокруг города. Без малого все южные земли Руси лежали в пожарищах и руинах, а уж сколько пленных русов уведено в рабство, о том и говорить было невмоготу.

Не успели русы оправиться от этой вести, как пришла еще одна, горше прежней: тесть великого князя Тугоркан не только не удержал половецких ханов от набега, но сам со всей своей ордой нагрянул на Переяславль и стал продвигаться в сторону Киева, оставляя после себя сожженную пустыню. Вот и династический брак! Вот и десятилетия перемирия и мира, которые должны были нести установление родства между правящими семьями! Для половцев не было ничего святого. Про мирные переговоры можно было и не говорить, сколько раз они нарушали их чуть ли не на второй день после подписания. Оказалось, даже родство для них было ничем. Главным в их жизни были лишь грабеж и обогащение!

Святополк после этих известий метался на коне как угорелый.

– Кто говорил, что Стародуб надо было жалеть? Вот, дожалелись! – гремел он. – К чертовой матери сожгу этот проклятый городишко и всеми силами обрушусь на поганых! Поджигайте стрелы и пускайте их на головы пособников степняков!

Но едва первые десятки огненных стрел полетели на городские строения, как из крепостных ворот вышли бояре и объявили о сдаче города. Святополк потребовал, чтобы Олег явился вместе со своими ближними людьми и сложил оружие.

И вот выстраивается войско киевского князя и его военачальников в два ряда, отворяются крепостные ворота Стародуба, и из крепости выезжает Олег со своими боярами и дружинниками. Он одет в княжеское облачение, но тих и мрачен, ни на кого не глядит. Дорогу ему заступает Мономах на белом коне. Он помнил свое унижение под Черниговом и теперь добился, чтобы такое же унижение пережил и Олег. Двоюродные братья какое-то время смотрят друг на друга, глаза их полны вражды и ненависти, души их не смягчились и не готовы к прощению и прекращению борьбы. Обменявшись непримиримыми взглядами, они разъезжаются в разные стороны в полной уверенности, что еще встретятся на узенькой дорожке.

В шатре великого князя произошел суд над Олегом. Его лишили Чернигова и определили в далекий лесной Муром, на самую окраину Русского государства.

Тотчас войска двинулись на юг. Орда Тугоркана и его сына продолжала осаждать Переяславль, который был укреплен Мономахом и успешно противостоял приступам степняков. Святополк и Мономах ночной порой тайно вышли в тыл половцев и изготовились к наступлению. С рассветом поганые двинулись на приступ города. И в этот момент на них обрушились русы с двух сторон – из степи и из крепости. Началась страшная рубка. В этой сече половецкая орда была уничтожена почти полностью, сам Тугоркан и его сын зарублены. Их нашли под грудой тел, по приказу Святополка привезли под Киев и похоронили между дорог, идущих в Берестов и Печерский монастырь.

XIV

– Мама, Росава остается у нас! – радостный Михаил вбежал в светлицу и упал перед княгиней, зарывшись лицом в ее подол. – Я так рад, мама! Она такая хорошая, такая добрая! Все свое богатство отдала на строительство храма!

Мать гладила светловолосую голову сына, едва сдерживая слезы. Правду говорят, что детей, обиженных судьбой, любишь больше, чем обычных. Те растут и растут сами по себе, а здесь переживаешь и страдаешь за каждый шаг и за каждый вздох!

– Что ж, пусть живет во дворце. А ты приглядывай за ней, чтобы не обидели.

– Кто ей может пожелать зла? Разве может найтись такой человек на всем белом свете?

– Ты забыл про своих дядей – Давыда и Глеба. Я тебя всегда предупреждала, чтобы ты им не верил.

– Что ты, мама! Они такие хорошие, такие добрые люди.

– У тебя все люди только хорошие и добрые, – вздохнула княгиня. – Всему-то ты веришь, всем доверяешь, ни от кого не ожидаешь зла, потому что не веришь в зло. А оно есть, оно живет на белом свете. И его творят не какие-то существа, а обыкновенные люди, только ты их не хочешь или не можешь замечать.

Она погладила волосы сына, поцеловала его в макушку, продолжала:

– Мы вдвоем будем заботиться о ней. Пусть живет, потихоньку привыкает к своему новому дому, а там, смотришь, и насовсем останется!

И для Росавы потекли месяцы спокойной и безмятежной жизни в Полоцке. Иногда она прогуливалась по городу или его окрестностям, но чаще всего сидела в своей светлице, вязала кружева или занималась шитьем. Тенью за ней ходил Михаил, к которому она привыкла и стала даже скучать, когда долго не видела.

Однажды они зашли на рынок. Прогуливаясь вдоль рядов, остановилась возле купца, который ей показался знакомым.

– Ты случайно не из Новгорода? – спросила она его.

– Из него самого, нашего Великого города, – с гордостью ответил тот и в свою очередь задал вопрос: – Уж не землячка ли?

– Землячка, землячка, дядя, – обрадовалась Росава. – Что нового на моей родине?

– Новости есть, – удобнее рассаживаясь на маленьком стульчике, важно проговорил купец. – Ну, во-первых, Давыда мы прогнали, и теперь снова нашим князем стал Мстислав. Слыхала о таком?

– Слыхала! Еще как слыхала! – лицо Росавы раскраснелось от радости. – И давно это случилось?

– Да нет, совсем недавно. Народу новгородскому не по нраву пришелся Давыд Святославич, на вече решили его сместить и сместили!

– Значит, мне можно возвращаться в Новгород! – обратилась она к Михаилу и, не заметив, как он изменился в лице, продолжала расспрашивать: – Ну, а еще чем обрадуешь? Прибавилось ли вольности новгородской?

– Вольности у нас и так хватает. Как бы друг друга резать не стали из-за этой вольности. Порядку бы побольше, вот это важнее.

– Да, конечно, и порядок нужен, – согласилась, почти не думая, Росава, потому что видела перед собой только Мстислава. – Ну, а князь-то как, здоров ли, не в походе ли?

– Как не в походе? Обязательно в походе! Из одного пришел, во второй отправился. Половцы со степей наседают, жгут и грабят, как тут дома усидишь? Даже с молодой женой некогда позабавиться. Такова сегодняшняя жизнь на Руси!

– Как с молодой женой? – спросила обескураженная Росава. – Ведь он все время был холостым!

– Был, да сплыл! Оженил его отец на шведской принцессе Кристине. Видная такая девица, во дворце теперь сидит, к новой стране привыкает.

– Ты ничего не путаешь, дядя? – заплетающимся языком переспросила она. – Ведь он не хотел на ней жениться. Я точно знаю!

– Видно, передумал! Но я так скажу, что у них, у князей, свои порядки. Желания их не очень спрашивают. Вот та же самая Кристина. Разве кто-нибудь справлялся о ее мнении? Думаю, отец приказал: поезжай на Русь, вот она и поехала! Это ведь не на соседнюю улицу замуж отдают и даже не в другой город увезут! В другую страну, с чужими порядками, с чужой речью! И домой никогда не вернешься, отца-мать больше не увидишь!

Но Росава уже не слушала купца. Она, точно слепая, побрела ко дворцу, повторяя про себя: «Мстислав женился... Мстислав женился...» Нарушил свою клятву, обманул ее, бросил на произвол судьбы... Как же теперь ей быть, куда деваться? Может, и вправду, как принято у полоцких влюбленных, кинуться вниз с «площадки влюбленных»?..

Сзади шел Михаил, что-то спрашивал, что-то говорил, но она его не слышала. Вошла в светлицу, кинулась в кровать, заплакала горько и безутешно. Все пропало, вся ее жизнь пошла вкось и вкривь. И все из-за того, что поверила коварному обманщику Мстиславу. Нет теперь для нее более ненавистного человека, чем он. Никогда она о нем не вспомянет, вырвет из своего сердца и станет жить, будто его и нет на белом свете! И не такая уж она бедная и несчастная! Она обласкана в княжеской семье, ей оказывают почет и уважение, с ней в любую минуту готов связать свою судьбу сам князь полоцкий, человек искренний и справедливый, который никогда и нигде ее не введет в заблуждение и не обманет...

Несколько дней она ходила сама не своя, избегала людей, замкнулась в себе. Михаил наблюдал за ней издали, боясь приблизиться, сильно переживал. Но потом она стала прежней, ласково обращалась, готова была подолгу гулять с ним, и он не помнил себя от счастья. Однажды она завела его на «площадку влюбленных» и начала пытать:

– А что, князь, часто ты ходил сюда с девушками и признавался им в любви?

– Никогда! Только с тобой.

– Обманываешь, наверно. Нас, девушек, ведь так легко обмануть! Ведь мы верим каждому слову любимого.

– Ах, как бы хотел быть твоим любимым! – воскликнул он искренне. – Я бы всю свою жизнь положил к твоим ногам!

– Все так говорят, – притворно вздохнула она. – А потом оставляют бедных девушек на произвол судьбы, чтобы мы страдали и исходили от тоски по любимому...

– Я никогда тебя не оставлю! Для меня счастье находиться рядом с тобой! Я не мыслю жизни без тебя! – горячо говорил он.

– Неужто, князь, ты так влюбился в меня? – спрашивала она, лукаво поглядывая на него.

– С первого дня, как увидел!

– Так я и поверила! Ведь ты меня даже ни разу не поцеловал...

– Я не смею этого сделать...

– Но ведь все влюбленные целуются. Почему бы и тебе не решиться?

Она видела, какую борьбу пришлось ему выдержать с самим собой, когда он приближался к ней. Наконец оказался рядом и несмело чмокнул ее в щечку. Бедняжка, в свои двадцать лет он ни разу не целовал девушек!

Она потупилась и сказала тихо:

– Князь, я тоже боялась сказать тебе. Но сейчас не в силах таить свою тайну перед тобой и хочу тоже признаться, что тоже люблю тебя...

Он вихрем сорвался с места, схватил ее в охапку и закружил по площадке.

– Осторожней! Осторожней! – смеясь, говорила она. – Мы можем свалиться в обрыв!

– Не свалимся! Мы никуда с тобой не денемся! Мы теперь навеки будем вместе!

– И ты вправду готов жениться на мне? – подталкивала она его к главному решению. – Решишься взять девушку из простой семьи?

– Я готов сделать это хоть сегодня!

– И объявишь на весь дворец!

– Обязательно! Как придем, так сразу расскажу маме!

И было в нем столько искренности, что и она в эти мгновения прониклась к нему теплым чувством.

Княгиня, узнав новость, не скрывала своей радости и тотчас назначила день свадьбы. Затем, оставшись наедине с Росавой, спросила озабоченно:

– Но у тебя был жених, Мстислав. Что случилось?

– Он женился. В женах у него шведская принцесса Кристина.

– Ты сильно по нему тоскуешь?

– Тосковала несколько дней, места себе не находила. Но сейчас, кажется, все прошло.

Княгиня с сомнением посмотрела на нее. Потом сказала:

– Запомни, деточка, Михаила нельзя обманывать. Он – ребенок, он совершенно не понимает и не воспринимает ложь. Ему надо говорить правду или совсем ничего не говорить. Запомни это на всю жизнь. Он и так обижен судьбой, нельзя его обижать еще больше. Это – просто грешно. Обещаешь ли мне быть честной и искренней с ним?

– Обещаю, княгиня.

– Скоро будешь звать меня мамой. А я постараюсь для тебя быть настоящей матерью. Я буду оберегать вас обоих от всех зол, которые могут встать на вашем пути.

– Разве нам что-то грозит?

– Князьям всегда что-то грозит. Вот хотя бы дядья. Будь с ними поосторожней. Они оба шалопаи и бездельники, но себе на уме.

– Но чем я их не устраиваю?

– Как чем? Детей у меня больше нет, на Михаиле род по прямой линии прерывается. Так что правителями княжества в случае чего становятся они. Скорее всего, старший из них, Давыд. А ты можешь родить сына, наследника престола. В таком случае возможность встать во главе Половецкого княжества они теряют навсегда. Разве легко примириться с такой утратой?

– Я буду их остерегаться.

Во дворце начались приготовления к свадьбе. Однажды, когда Росава проходила по коридору, сильные руки схватили ее и затащили в одну из комнат. Оглядевшись, она увидела двух дядьев – Давыда и Глеба. Давыд был черноволосым, с набухшим носом, по которому рассыпалась сеточка кровеносных сосудиков – признак частых и неумеренных выпивок. У Глеба было светлое лицо, на нем выделялись синие глаза с неприятным прилипчивым взглядом. Оба были пьяны.

– Вот, полюбуйтесь на нее: присосалась к нашему дворцу, зараза, и ничем не оторвешь! – со злостью проговорил Давыд, страшно вращая темными глазами.

– Что вам от меня надо? – еле слышным голосом проговорила Росава; так она была напугана, когда попалась в банду разбойников. – Я никому плохого не делала...

– Эта девка, подлого рода-племени, явилась из Новгорода и захотела стать княгиней. И еще говорит, что ничего такого не замышляет!

– Я готова вернуться в Новгород хоть сейчас. Только отпустите меня! – стала умолять она их. – Вы меня можете прямо сейчас увезти, я не буду сопротивляться!

– Ишь ты, какой овечкой прикидывается! Так мы и поверили. Слышь, Глеб, она рассчитывает, что выйдет из горницы, закричит, сбегутся слуги и отнимут у нас! Как бы не так! Слуг мы отослали на рынок, этот дурачок Михаил побежал заказывать себе свадебную одежду, а княгиня еще вчера уехала в монастырь. Так что ты в наших руках, голубушка. Что захотим с тобой, то и сделаем!

– Не надо ничего со мной делать, – пролепетала она. – Лучше посадите в возок и увезите подальше от Полоцка. А там я сама пешком до Новгорода дойду!

– Дойдешь, сейчас дойдешь! – угрожающе проговорил Давыд и направился к ней. – Держи ее крепче, Глеб, мы сейчас положим ее на постельку и накроем подушкой. Пару раз дрыгнет ножками и успокоится.

– Навсегда успокоится, – подтвердил Глеб и схватил ее сзади.

И тогда она закричала, закричала от ужаса, который овладел всем ее существом. Она отбивалась и руками и ногами, но они грубо потащили к кровати. В этот момент у нее молнией промелькнула мысль: если она не спасет сама себя, то ее никто не выручит. Это мгновенье просветления и придало ей силу и смекалку. Каким-то звериным чутьем она угадала то единственное движение, которое могло избавить от убийц. Воспользовавшись тем, что правую руку не стали крепко держать (Глеб перехватывал, чтобы поудобнее взяться), она указательным пальцем ткнула в глаз Давыда. Тот взвыл и ослабил хватку. Этого мгновения было достаточно, чтобы Росава проскользнула между их ног и выскочила в дверь. Ее гнал страх смерти, поэтому действовала она так быстро и стремительно, что братья не успели перенять. Кубарем скатилась по лестнице и выскочила на крыльцо. И тут увидела, как к дворцу подъезжает возок, которым управлял Михаил. Не ожидая, когда он приблизится, опрометью бросилась к нему, вспорхнула на возок к нему и прижалась к груди.

– Что с тобой? Кто-то гонится? – встревоженным голосом спросил он.

– Нет, – еле отдышавшись, ответила она. – Просто ты куда-то исчез, и я соскучилась по тебе!

– Ну что ты! Я всего на часок отлучился.

Росава оглянулась на крыльцо. Там стояли оба брата, смотрели на них. У нее от страха сжалось сердце. Она поняла, что теперь будет трепетать при одном их виде, и решила, что никогда, ни при каких обстоятельствах не останется одна. Она всегда будет или при Михаиле, или при его матери.

Через неделю сыграли свадьбу, а еще через неделю с княгиней случился удар, и она, не приходя в сознание, умерла. Смолкли громкие голоса во дворце, все притихли, затаились, как видно, ожидая перемен. Давыд и Глеб ходили крадучись, точно кошки, загадочно улыбались и перешептывались по углам. Видно было, что чего-то затевали. На Росаву они кидали такие взгляды, что у нее холодом обдавало сердце.

По обычаю, в утренние часы князь проводил заседание Боярской думы. Раньше, когда Михаил садился на престол, место рядом с ним занимала княгиня, она всем и руководила, он же только поддакивал или кивал головой в знак согласия. Когда через десять дней после похорон князь сел на свое место, рядом с ним решительно встала Росава. Среди присутствующих бояр прошло легкое движение, но возразить никто не посмел.

– Открываю заседание Боярской думы, – произнес тихим голосом Михаил. – Какие вопросы будем обсуждать сегодня, Росава?

Все взгляды устремились на нее. Она поджала тонкие губы, насупила брови, собираясь с мыслями. Наконец произнесла чуть вздрагивающим голосом:

– Мы с князем считаем, что главным вопросом сегодня является охрана границ княжества. Воеводы за последнее время распустились, службу несут спустя рукава. Как донесли наши люди, многие крепости находятся в печальном состоянии. А ведь всем известно, что на Русь постоянно нападают половцы...

– До нас им не дойти! – нагловато подбоченившись, выкрикнул Давыд. – Сколько было половецких нашествий, но наших земель они не трогали! Так что не разумны твои речи, Росава!

– Не Росава она тебе, а княгиня! – вдруг вспыхнув, горячо проговорил Михаил. – И впредь чтобы все к ней так и обращались!

Бояре были поражены этой выходкой князя: видно, крепко любил свою супругу, раз проявил такую твердость и настойчивость. Стало быть, придется слушаться Росаву, как когда-то слушались княгиню Ульяну!

– Хорошо, княгиня, – смирился Давыд, недобро вращая белками глаз. – И все же не вижу разумности в твоих речах!

– Разумны или неразумны – это мы еще посмотрим, – тотчас возразила Росава и сама подивилась своей смелости. Может, потому, что все глядели на нее и отступать было некуда; струсь, испугайся в первый раз, потом не станут считаться совсем. – Но вот недавно князь черниговский приводил половцев под Смоленск. А до Смоленска от нас три дня пути! Аль забыл про это, князь?

Давыд нахмурился и отвернулся, а бояре заулыбались, стали переглядываться друг с другом, пересмеиваться, перешептываться: крепко княгиня подцепила Давыда! Обоих братьев во дворце недолюбливали, особенно старшего. Знали, что от них всякой пакости ожидать можно.

– Кроме того, – продолжала Росава, оглядывая всех строгим взглядом, – на Руси уже много десятилетий междоусобная война идет, князья друг у друга лакомые куски земли стараются оторвать. Пока что схватки обходили нас стороной. Но кто поручится, что завтра какому-нибудь шальному правителю не захочется поживиться нашими деревнями, переселить наших крестьян на свои пустующие земли?

Бояре закивали головами в знак согласия. Беда нагрянула на русское государство. Князья на своей земле ведут себя как иноземные завоеватели, грабят и уводят в полон своих же русских людей. Им не столько нужны пашни, луга и леса, потому что своих предостаточно, а гоняются они за рабочими руками, чтобы было кому осваивать и обрабатывать бесконечные русские пространства, поэтому выхватывают друг у друга крестьян, селят на своих землях и заставляют работать на себя. Это затрагивало интересы каждого боярина, поэтому все слушали Росаву с особым вниманием.

– Стало быть, надо крепить наши города, в первую очередь пограничные. А князю уже доложили, что стены в некоторых местах прогнили и требуют обновления, рвы обвалились, их надо углублять, кое-где не запасена смола на случай нападения противника, котлы порастащили для своих нужд горожане... Да мало ли каких срочных дел накопилось!

На сей раз никто не возражал и не противоречил, потому что знали истинное положение: полоцкая земля находилась на отшибе от остальных русских княжеств, опасных соседей не было, поэтому давно уже не воевали и благодушие охватило не только население, но и военачальников. А вот этого допускать нельзя, это грозит многими неожиданными бедами. Войско надо держать во всеоружии, а крепости наготове.

– Поэтому мы посовещались с князем и решили направить в важные пограничные города наших лучших воевод, которые смогут навести порядок и обеспечить нашу безопасность в случае вражеского нападения.

Все напряглись, ожидая, кого же назовет княгиня. Не всем хотелось уезжать из Полоцка в захолустные городишки, отрываться от привычного образа жизни. Она обвела всех внимательным взглядом и стала говорить медленно и настойчиво:

– В город Изяславль, что на Свислоче, поедет воевода Задора. Готов ли, боярин, выполнить княжескую волю?

Высокий, худощавый, с вислыми усами боярин встал, поклонился и ответил:

– Готов выполнить княжескую волю.

– С востока нас прикрывает важная крепость Минск. Долго думали мы с князем, кому поручить столь важную границу, и надумали...

Росава немного помолчала, вглядываясь в лица бояр, наконец остановила свой взгляд на Глебе и произнесла твердым голосом:

– Пусть этот город возьмет в свои руки князь Глеб, ибо, кроме него, некому навести в нем должного порядка!

Глеб, до этого с легкомысленной улыбкой беседовавший с боярином, встрепенулся, некоторое время непонимающе смотрел на Росаву, потом перевел взгляд на брата, снова на Росаву, приподнялся с места и спросил несколько наивно и растерянно:

– А почему я? Разве других воевод нет?

– Такова наша княжеская воля, – настойчиво повторила Росава. – Завтра же отправишься в Минск и займешься всеми необходимыми работами.

Глеб как-то смешно развел руками и плюхнулся на свое место. Это вызвало среди бояр смех и оживление.

– У нас есть еще один важный город, который прикрывает нас с севера. Это Усвят. Не дай Бог отдать его противнику, тогда ни одной крепости на пути к Полоцку не окажется. Ввиду важности усвятской крепости долго решали мы с князем, кого послать на ответственный участок границы, перебрали многие боярские роды и пришли к выводу, что только одному человеку по плечу справиться со столь тяжелым делом. И я с особой торжественностью объявляю имя его. Это – князь Давыд, прославившийся своими воинскими подвигами и стараниями по укреплению княжества нашего.

Давыд некоторое время в упор смотрел на Росаву, видно, не находя слов для ответа, только рот у него открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Наконец бешено выкрикнул:

– Это все твои проделки, Росава! Это ты меня гонишь прочь из Полоцка! Но у тебя ничего не выйдет!

– Нет, это не мое решение, а князя. Князь Михаил, – учтиво обратилась она к мужу, – подтверди во всеуслышание свою волю.

– Да, – ответил Михаил и важно кивнул головой.

– Ну это мы еще посмотрим, ехать мне или не ехать! – непримиримо набычив голову, проговорил Давыд и сел, замерев в неудобной позе.

Боярская дума обсудила еще несколько вопросов и разошлась. Росава ушла в свою светлицу, чтобы прийти в себя и отдохнуть после напряженного заседания. А Давыд тотчас направился к Михаилу и с порога обрушился на него:

– Это что же такое делается? Раньше всем командовала женщина, теперь тоже заправлять стала твоя жена? Что же это у нас за женское царство такое? И сколько можно терпеть?

– Дядя, ты не прав, – слабо возражал Михаил. – Она просто выполняет мою волю.

– Тогда как же ты решился отправить меня на границу? Ты представляешь, какой вред наносишь княжеству и своему правлению?

– Какой же я вред наношу, дядя?

– Какой вред? – Видно Давыд не готов был к этому вопросу, он несколько замешкался, но потом продолжал с тем же напором: – Какой вред, говоришь? Вред огромный, только ты не видишь и тебе надо его объяснять.

– Объясни, пожалуйста. Я как-то не могу сообразить.

– А вот смотри сам. В Полоцке у тебя может быть много врагов...

– Какие такие враги, я что-то не вижу. Меня все любят, все относятся хорошо.

– Это тебе кажется. А на самом деле многие бояре не прочь бы захватить власть в княжестве, а тебя сослать или даже убить.

– Не пугай, дядя, напрасными страхами. Кто же хочет покуситься на мою жизнь?

– Есть такие! Я их знаю.

– Так сообщи мне. Я приму меры.

– Сейчас нельзя. У меня нет веских доказательств, поэтому мои сведения могут посчитать клеветой.

– Клевета – это такая гадость!

– Вот-вот, поэтому я молчу. Пока.

– Но ты уж предупреди меня, когда надо.

– Но как же я могу предупредить, если ты отсылаешь меня на границу?

– И вправду. Надо решение отменить.

– Вот и отмени.

– Сейчас прикажу позвать ко мне княгиню, пусть она распорядится.

– А разве ты – не князь? Скажи свое веское княжеское слово! Кому бы ты хотел доверить Усвятскую крепость?

– Право не знаю. А как ты думаешь?

– Да у нас столько опытных военачальников! Я думаю, Велигор справится с поручением.

– Хорошо. Вызови ко мне Велигора, я ему отдам приказ.

Давыд проявил удивительную быстроту, Велигор был тотчас приведен к князю и получил от него задание. При выходе из дворца он столкнулся с Росавой, сказал удивленно:

– А князь Михаил отменил решение Боярской думы и в Усвят направил воеводой меня.

Росава тотчас догадалась, чьих это рук дело, но не подала вида и сказала спокойно:

– Собирайся в путь, воевода, раз князь приказал. Но поедешь только после вторичного извещения.

Сама направилась к Михаилу. Он сидел за столом, обедал. Увидев Росаву, радостно воскликнул:

– Присаживайся рядом. Отобедаем месте. У меня только что был князь Давыд, я его тоже оставлял на обед, но он куда-то торопился...

– И что нового сказал тебе твой дядя?

– Да вот попросил не посылать его в Усвят.

– А ты что?

– Направил вместо него воеводу Велигора.

– Нельзя было этого делать, князь.

– Почему? Разве я не имею права менять решение Боярской думы? За князем всегда было последнее слово.

– Все верно. Но ты нарушил завет своей матери.

– Какой завет? Она мне ничего не говорила относительно моего дяди.

– Зато со мной беседовала.

– Почему же ты мне ничего не сказала?

– Некогда. То свадьба, то похороны. Но об укреплении границ княжества она говорила со мной неоднократно.

– И велела направить в Усвят Давыда?

– Только его. У него настойчивый, упорный характер, только он сможет навести там порядок.

– Раз ты так считаешь...

– Не я, а покойная княгиня распорядилась в свое время.

– Что же мне делать? Разве я могу пойти против воли усопшей матери?

– Никак нельзя, князь.

– Тогда вот что... Ты уж сама... сама как-нибудь объяви о моем новом решении... А то мне как-то неудобно...

– Мне он не поверит. Надо, чтобы приказ он услышал из твоих уст.

– Вот ведь какая неприятность... Но ладно, зови.

Явился Давыд. Набычившись, встал у порога, перевел взгляд с князя на княгиню. Михаил барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Все трое молчали.

Наконец Давыд не выдержал, с трудом выжал из себя:

– Звали?

– Видишь ли, какое дело, дядя, – неуверенно начал Михаил, пряча от него глаза. – Мы вот тут посовещались...

– И что надумали?

– Надо тебе ехать в Усвят...

– Но ведь ты только что мне приказал остаться в Полоцке! – выкрикнул Давыд.

– Ну ты понимаешь, все как-то особым образом изменилось, и я ничего не могу поделать...

– Но ты князь или не князь?

– Князь, князь, я знаю это!

– Тогда почему позволяешь решать за себя другим людям?

– Нет, нет, на этот раз решал я сам. Самолично.

– Не верю! Потому что мы только что с тобой беседовали, ты говорил одно, а теперь совершенно другое. Почему?

– Да, почему? – обратился Михаил к Росаве.

– Так завещала покойная княгиня.

– Да, дядя, так повелела в свое время моя мама. А я не могу ослушаться ее, даже если она уже не пребывает с нами.

– Но почему ты мне раньше ничего не говорил о завете твоей матери?

– Я не знал...

– Она через меня передала свое повеление, – поспешила вмешаться Росава, видя, как все больше теряется и слабеет волей ее муж. – Так что, князь, собирайся в путь, и ничего другого тебе не остается делать.

Давыда всего передернуло, он метнул злобный взгляд на Росаву и молча вышел из горницы.

– Не понимаю, чем плохо жить в Усвяте? – недоумевал Михаил после его ухода. – Был я там. Приличный городишко, хорошие, приятные люди. А леса на редкость богаты дичью и зверями, охотиться одно удовольствие. Я ведь знаю, дядя заядлый охотник. Так что быстро привыкнет и освоится. И не надо слишком беспокоиться, не правда ли, Росава?

XV

Возвращения Мстислава в Новгород никто не ждал, он появился со своей дружиной неожиданно. Так ему захотелось. Чтобы без толп народа, выбегающих в поле родственников, криков, плача. Потихоньку проехать во дворец, увидеть жену, близких, а потом в баньку попариться с дороги и в чистую постель, о которой забываешь во время походов...

Так оно и случилось. Суета началась только после прохождения воинов через главные ворота города. Не успели разнести весть по улицам, как он уже подъезжал к крыльцу дворца. Навстречу выскочила Кристина, только косы разлетались на ходу. Он слез с коня, обнял ее, нежную, трепещущую, чмокнул в губки. Вот ведь как получается! Подарила ему судьба существо искреннее, бесхитростное, любящее, только бы миловаться и радоваться. А нет у него к ней глубокого чувства. Так, пару раз вспомнил во время разлуки, да и то по какому-то житейскому поводу: вот платок на дорогу вышила, вот полотенце с каймой сунула в походную сумку...

Обняв и прижав к себе, Мстислав повел ее во дворец, по пути выспрашивая:

– Ну как без меня жила? Никаких происшествий?

Она, преданно заглядывая ему снизу радостно блестевшими глазами, на которые навертывались слезы счастья, отвечала односложно:

– Все хорошо. Я здорова. Во дворце спокойно. Я счастлива. Очень.

Она хорошо говорила по-русски, но, видно, боялась ошибиться и поэтому говорила короткими фразами.

– Как дядя Вячеслав? – Для него он был вторым отцом, поэтому про него он никогда не забывал.

– Болеет. Но держится. Я ему сказала, выйдет встречать.

– Воимир все грамоты пишет?

– Пишет.

Воимир в последние годы увлекся книгами, много читал, стал сочинять летопись, поэтому Мстислав в поход его не взял, а поставил во главе государева двора, чтобы он вел все хозяйственные дела и записывал расходы и приходы в казну; Воимир был не только грамотным, но и старательным, точным до мелочей человеком и очень подходил для такой должности.

– Значит, во дворце все в порядке? – спрашивал Мстислав.

– Да. И еще вот что, – произнесла она таинственно, гладя его по груди свободной рукой. – У нас будет ребенок.

– Ты беременна? – наклоняясь к ней, спросил он.

– Да, – прижимаясь к нему, затаенным голосом ответила она. – Ты доволен?

– Конечно! – ответил он, хотя в душе от этого известия не пережил ничего – ни радости, ни огорчения.

Тут Мстислав увидел Вячеслава. За последние два года тот сильно сдал и постарел: появилась обширная лысина, морщины прорезали лицо, глаза стали слезиться. Но все та же ласковая улыбка, те же добрые, любящие глаза. Вот человек, который всех устраивал, никогда не имел недругов, всем старался помочь, каждому стремился чем-то посодействовать!

Мстислав шагнул к нему навстречу, но его обогнал Ярий, кинувшийся на шею отца...

Мстиславу очень хотелось чем-то порадовать своего дядьку, и он сказал, когда они направились во дворец:

– Скучаешь, наверно, по родным черниговским краям?

– На крыльях бы полетел! Как вспомню, какие там денечки стоят хоть летом, хоть зимой, аж душа разрывается от тоски! Гнетут меня здесь и дожди бесконечные, и туманы холодные и сырые...

– Скоро поедете с Ярием на юг. Только не в черниговские, а в переяславские земли. Исхлопотал я для него имение на берегу Псёла. Сам Мономах награждает его за храбрость и отвагу в бою, а также за верную службу. Готовься, дядька, старость проведешь в собственном боярском тереме и в окружении внуков!

– Неужто правда? – по лицу чувствительного Вячеслава потекли слезы. – Мне такое даже во сне не грезилось...

– Правда, правда, отец, – подтвердил Ярий. – Мне сам Мономах выделил земли на Псёле. Беспокойное место, половцы рядом, но ничего, обживемся, привыкнем. Не мы одни в тех краях жить будем!

– Дай-то Бог, дай-то Бог, – бормотал растроганный старик.

Не прошло и месяца, как из Киева пришли плохие вести. Половецкая орда совершила набег на русские земли и с добычей направилась в места своего кочевья. Войско Святополка и Мономаха рассыпалось по степи, стремясь отбить у нее полон. Их уходом воспользовался Боняк и напал на Киев. 20 июля 1096 года вечевой колокол разбудил горожан. Хотя Боняк застал киевлян врасплох, но пойти на приступ не решился: слишком велика и многолюдна была столица Руси. Но он огнем и мечом прошелся по пригородам и окрестным деревням. Дым пожарищ высоко поднимался к небу, заслоняя Заднепровские дали.

Одновременно половцы нанесли удар по Печерскому монастырю. Монахи в это время мирно почивали в своих кельях, не ведая о беде. Половцы выбили монастырские ворота и ворвались вовнутрь. Начался повальный грабеж. Рассыпавшись по кельям, они выносили все, что попадало на глаза, выжгли дом Святой Владычицы, в церкви хватали иконные оклады, всякие ценные вещи: серебряные кресты, одежду, разный скарб. Кое-где монахи пытались организовать сопротивление, но были рассеяны, половцы нападали большими конными массами, действовали стремительно и беспощадно. Они дошли до гроба Феодосия, встали рядом и начали насмехаться и над мощами преподобного, и над христианским богом. «Где ваш бог? – кричали они. – Пусть же он поможет и спасет вас!»

От Печерского монастыря половцы двинулись к Выдубицкому Всеволожскому монастырю и овладели им, пожгли его постройки и церкви, разгромили и в пепел превратили княжеский двор.

Когда Святополк и Мономах примчались под Киев, Боняк, отяжеленный награбленным добром и полоном, уже ушел в степь. Их взору предстали лишь сожженные деревни и монастыри, перепуганные жители, вылезавшие из своих укрытий, да изрытая колесами телег и копытами лошадей степь...

Ослаблением власти великого князя Святополка и его брата, Владимира Мономаха, тотчас решил воспользоваться Олег Святославич. Забрав с собой сторонников из Смоленска и Рязани, он направился к Мурому, где княжил сын Мономаха Изяслав. Остановившись под городом, направил своему племяннику письмо, в котором потребовал от него, чтобы он освободил город, потому что Муром, Стародуб и другие города издавна принадлежали Чернигову, отчине Святославичей, и волей великого князя переданы ему. «Иди в волость отца своего Ростов, – настаивал он, – а эта волость отца моего. Хочу же, сев в Муроме, договор заключить с отцом твоим. Это ведь он меня выгнал из города отца моего. Или и ты мне здесь моего же хлеба не хочешь дать?»

Изяслав зачитал письмо боярам и воеводам.

– Как будем поступать? Олег, дядя мой, ждет ответа.

– Сил у нас мало, – осторожно сказал воевода Ставка Гордятич. – Ввязываться в сражение не резон.

– Неужели город без боя сдадим? – вспылил молодой и неопытный в сражениях боярин Славко.

– Ничего зазорного в этом нет, – тотчас урезонил его Ставка. – Она, война, в этом и состоит: сегодня мы побили, а завтра нас могут побить, но где-то следует избежать битвы и отступить, чтобы накопить сил и ударить наверняка!

– Я хочу сказать, – встал со скамейки боярин Честимир. – Насколько я знаю, к нам идет помощь из Ростова, Новгорода и других земель, что поддерживают Мономаха. Надо чуть-чуть потянуть в переговорах, а потом дать сражение.

– Разумно, – поддержал его Изяслав. Сам он склонялся к тому, чтобы Муром не уступать и дать решительный бой Олегу под его стенами. У него в памяти был недавний победоносный поход по Олеговым владениям, он был уверен, что и на этот раз ему удастся одолеть своего дядю. Молодая кровь требовала действия, хотелось всем доказать свои полководческие способности, быть достойным сыном непобедимого отца, Владимира Мономаха.

Только новгородские отряды из-за дальности расстояния опаздывали, остальные подошли вовремя. Князь решил не медлить и первым ударить по противнику. Он вывел свое войско и направился к лагерю Олега.

– Александр Македонский победил в несколько раз превосходящие силы персов своей личной смелостью, – говорил Изяслав Ставке Гордятичу. – Он в окружении своих телохранителей прорубился к стягу Дария, и тот позорно бежал с поля боя, а за ним и все персидское войско. Я тоже думаю нанести удар в центр Олеговых воинов!

– Боем надо руководить, – отвечал осторожный Ставка, которому горячность молодого князя была не по душе. – Чаще всего бывает так, что намечаешь один ход действий, а развитие боя заставляет изменять его, иногда по несколько раз. Сражение я бы сравнил с двумя бурлящими водными потоками, которые срываются с двух гор навстречу друг другу. Там и водовороты, там и гребни на гребни идут, и чего только в нем нет. Надо острый глаз иметь и большой опыт, чтобы управлять своими ратями.

– Ты и управляй, воевода! Я оставляю тебя под стягом, а сам поведу своих дружинников в бой! Я разорву строй неприятеля надвое и разобью по частям!

Ставка Гордятич вынужден был подчиниться, надеясь, что все сложится благополучно. Он приказал поставить друг на друга две телеги и вскарабкался на них. Поле боя было перед ним как на ладони. Он видел, как бой начал Изяслав. Картинно подняв над собой меч, повел своих дружинников на центр Олегова войска. Удар был нанесен с большим азартом и напористостью. После некоторого сопротивления противник стал отступать, казалось, еще немного, он дрогнет и побежит. Однако Олег, прошедший через многие сражения и имевший большой военный опыт, выждал подходящий момент и бросил против зарвавшейся молодежи своих бронированных дружинников. Они ударили с двух сторон и отсекли небольшую группу с Изяславом, все больше и больше сжимая кольцо вокруг них.

Ставка Гордятич тотчас понял всю опасность положения юного князя, соскочил с вышки, прыгнул на коня и повел запасные войска на помощь. Казалось, ему вот-вот удастся пробиться сквозь неглубокий строй противника, но тут в бок ударила конница Олега; как видно, старый и опытный Олег заранее предусмотрел удар Ставки и бросил наперерез свободные войска. В центре сразу все смешалось, закрутилось, трудно было разобрать, где какие подразделения ведут сражение, бой стал неуправляемым. Нанося удары налево и направо, напрасно пытался воевода разглядеть, где теперь находится Изяслав, но его самого конники Олега все дальше и дальше отжимали от центра. В последний раз мелькнул где-то вдали серебряный шлем князя и исчез среди шишаков, пик и мечей...

Муромцы были разгромлены. Часть их бежала в город, другая рассеялась по лесам. Олег подъехал к тому месту, где, как он видел, упал с коня его племянник. Он нашел его в груде тел бездыханным. Несколько ударов пришлось по шлему, лицо князя было залито кровью, кровь запеклась и на груди, в том месте, где сильным ударом меча был разрублен позолоченный панцирь.

Олег приказал своим воинам забрать тело Изяслава и унести с поля боя, а остальных похоронить в братской могиле.

Муром открыл ему ворота. Тело племянника по его приказу было погребено в монастыре святого Спаса. Затем, не делая передышки, Олег бросил свои войска на Суздаль, который был взят приступом и разграблен. Следом за Суздалем пал Ростов и другие, более мелкие города. Теперь уже весь обширный край от Рязани до Белоозера были под властью Олега Святославича. За него стояло Черниговское княжество, где сидел его брат Давыд, и Тмутаракань. Население было обложено высокой данью, словно это были земли какого-то иноземного государства, а не Руси.

Весть о гибели брата Мстиславу принес Ставка Гордятич. Ничего не сказал Мстислав старому воеводе, только потемнели его глаза да обострились скулы. Ушел он к себе в горницу и заперся на несколько дней. Потом вызвал к себе Ставку Гордятича и сказал ему:

– До каких пор будут убивать русы русов? Ненависть порождает ненависть. Надо разрубить этот порочный круг. Решил я предложить Олегу мир на взаимных уступках. Пусть он оставит исконные наши владения – Ростов и Суздаль, а мы не станем трогать его земли. Как ты думаешь, закончатся на этом раздоры?

– Ожесточился Олег, – задумчиво ответил воевода. – А победа вскружила голову... Но, может быть, и ему надоели междоусобные войны, и он хочет мира? В крайнем случае, ничего не потеряешь, если предложишь замирение. Все-таки вы родственники, а это много значит.

– Именно родственники и ругаются, постоянно что-то деля, – неопределенно махнув рукой, произнес Мстислав, но в тот же день сел за письмо Олегу. В нем он писал: «Иди из Суздаля и Ростова к Мурому, а в чужой волости не сиди. И я пошлю с дружиной своей просить к отцу своему и помирю тебя с моим отцом. Хотя и убил ты брата моего, но это не удивительно, в бою ведь цари и мужи погибают».

Весть о смерти сына Мономах получил от Мстислава. За окном выл сентябрьский ветер, по цветным стеклам текли потоки дождевой воды, раздавался заунывный звон колокола церкви святого Михаила, а думы князя были горестными и тяжелыми. Он вспомнил своего второго сына, который рос шустрым мальчишкой, любителем разных проказ. Так, когда собирались они всей семьей за обеденным столом – семь сыновей и две дочери, – вспыхивали порой между детьми короткие стычки за обладание горбушкой от каравая, которая считалась у них почему-то лакомством, они старались вырвать ее друг у друга. И тут Изяслав превзошел всех. Когда к нему попадала горбушка, он тотчас облизывал ее, клал напротив себя и победоносно улыбался: ну, кто теперь отнимет, кому нужна она, облизанная?.. И вот теперь лежит он мертвым где-то в далекой земле, зарытый чужими руками, а он, отец, даже не бросил в его могилу комок земли... Страшна не сама гибель сына, он знал, что придется нести потери, такова жизнь мужчин. Страшно время на Руси, когда сын погибает не от руки врага, а пораженный своим дядей...

Первым побуждением Мономаха было собрать войско и идти на Олега, чтобы отомстить за смерть сына. Но потом он еще раз более внимательно прочитал письмо Мстислава, особенно то место, где он писал, что Олег приходится ему не только дядей, но и крестным отцом, и у него нет сил поднять на него руку. Далее сын просил его уладить дело с Олегом миром, и пусть Изяслав будет последней жертвой в этой кровавой борьбе за владения.

Впервые Мономах подумал о своем сыне Мстиславе как о взрослом, сформировавшемся человеке, который нашел в себе силы встать над личным горем и обидой и призывал к примирению. Хорошая замена ему растет. Состарится, есть кому отдать княжескую власть, надежные руки ее подхватят.

И тогда Мономах оставил мысль о мести и сел писать грамоту Олегу: «Олег, брат мой... Все мы тленны, и потому помышляю, как бы не предстать перед страшным судьею, не покаявшись и не примирившись между собою... Это я тебе написал, потому что понудил меня сын мой, крещенный тобою, что сидит близко от тебя. Прислал он ко мне мужа своего и грамоту со словами: «Договоримся и помиримся, а братцу моему Божий суд пришел. А мы не будем за него мстителями, но положим то на Бога, когда предстанут они перед Богом; а Русскую землю не погубим...»

Послушал я сына своего, написал тебе грамоту: примешь ли ты ее по-доброму или с поруганием, то и другое увижу из твоего письма... И если начнешь каяться Богу и ко мне придешь добр сердцем, послав посла своего или епископа, то напиши грамоту с правдою, тогда и волость получишь добром, и наше сердце обратишь к себе, и лучше будем, чем прежде: не враг я тебе, не мститель... Если же кто из нас не хочет добра и мира христианам, пусть тому от Бога мира не видать душе своей на том свете!»

Получив грамоты от Мономаха и Мстислава, Олег презрительно сузил светло-синие глаза и скривил жесткие губы: вот так-то их, Мономаховичей! Славно прижал, загнав одного в Переяславль, а второго в Новгород! Без малого вся Русь в его, Олеговых, руках, вот они и заныли, завопили, прося и умоляя о мире. Нет, не пойдет он ни на какие соглашения, пока не поставит на колени ненавистный род!

Во все владения Святославичей были посланы гонцы, и вот уже к далекому лесному Мурому идут дружины из Рязани, Чернигова, Смоленска, Тмутаракани, Суздаля, Ростова, чтобы сокрушить новгородское воинство, после чего обрушиться на последнее пристанище Мономаха – Переяславское княжество!

XVI

Гонец от Олега застал Мстислава во дворце, когда он беседовал с иноземными купцами. Мстислав извинился перед гостями и вышел в соседнюю горницу.

– Что привез от Олега? – спросил нетерпеливо.

– Не стал долго размышлять Олег над твоим посланием, князь, – торопливо ответил гонец, молодой, краснощекий парень. – Пробежал глазами и сразу мне насмешливо так сказал: дескать, припекло Мономаховичей, с миром прибежали. Но теперь подо мной почти вся Русь, а скоро и вся будет моей. Так, мол, и передай своему князю: иду на него войной. А со мной идет войско из Рязани, Чернигова, Смоленска, Тмутаракани, Суздаля и Ростова. Все эти города перечислил, я всю дорогу повторял, чтобы не забыть и тебе передать.

– Молодец. Правильно поступил. А где сбор войска у них?

– В Муроме. Там и Олег, и его воеводы и бояре.

Мстислав прошелся по горнице, спросил тихо:

– Прах брата моего Изяслава... где похоронили?

– Кажется, в храме каком-то. А в каком, спросить некогда было, Олег меня вскорости отправил назад.

Мстислав ненадолго вернулся к купцам, завершил встречу и стал расхаживать по просторной гриднице. Сила тяжкая идет на Новгород. Не солгал Олег, не преувеличил, все эти города и княжества в руках Святославичей, и они поддерживают Олега, старшего и самого опытного в роду. Много войска движется на Новгород, и никак уже не остановить его – ни грамотами, ни словами, ни переговорами. Ожесточился Олег, напролом попер, только кровь рассудит их и разрешит долгий спор.

Что делать? Как поступить? Что бы сделал на его месте отец, Владимир Мономах? И тут вспомнил, как однажды ехали они по необозримой степи, до половцев было еще далеко, и отец вдруг заговорил убежденно, наставительно, как видно, подводя итоги своим размышлениям и стараясь передать их сыну:

– Никогда не воюй по однажды принятому образцу. Нет сражений одинаковых. Ни одна битва не похожа на другую. Разная местность. Иной состав войска – и своих и противника. Непохожий настрой войска – то ли битва на своей земле, то ли вторглись на чужую территорию. То ли воины отдохнули, то ли ты их бросил в бой с долгого пути... Еще десятки сложившихся условий должны учитываться, приниматься к сведению. Только тогда можно правильно расставить силы, заранее наметить действия войск. Только в этом случае можно рассчитывать на успех.

Они проехали некоторое время молча. Затем Мономах добавил:

– И старайся упредить противника, напасть неожиданно. Причем в том месте, где он тебя не ожидает. Внезапность – это половина успеха. Недаром говорят, что смелость города берет.

Рядом с отцом, умудренным жизнью и военным опытом полководцем, все было просто и понятно. Но вот теперь он остался один, и придется решать сложнейшую задачу по отпору многочисленному противнику. Как поступить? Как правильно расставить войска, куда их направить в первую очередь?

Мстислав сел за стол, стал старательно перебирать в уме все те сведения об Олеговом войске, которые имел на сегодня. Войско идет многочисленное, раза в два превосходящее силы новгородцев. На помощь отца рассчитывать не приходится: пока гонец доскачет до Переяславля, на ту сторону Руси, пока отец поднимет свою дружину и придет в Новгород, пройдет много времени, не менее полутора месяцев. А Олег – он тут, под боком, жди со дня на день появления его войск под стенами Новгорода...

Но почему он должен ждать? Почему должен позволить собраться вражеским силам? Наоборот, надо помешать их объединению. Бить по частям. Нападать в тот момент, когда они в пути к Мурому, внезапно, когда не ждут его, думая, что он заперся в Новгороде и боится высунуть нос из городских стен!

Из Рязани до Мурома отряды дойдут за несколько дней, Мстислав не сможет их перехватить. А вот из Смоленска и Чернигова им понадобится две-три недели, не считая сборов, а из Тмутаракани – и подавно больше месяца. Может, по Смоленску ударить? Но он там был недавно, знает мощь смоленских крепостных стен... Нет, не в этом направлении следует двигаться. Надо оседлать Суздаль и Ростов, тут слабое место у Олега. Обе эти волости издавна принадлежали его роду, народ всегда оказывал сопротивление Святославичам. Если он, Мстислав, подойдет под стены этих городов, то сможет рассчитывать на помощь своих подданных. А потом... А потом будет видно. Итак, на Ростов и Суздаль!

Но выйти в большой поход Мстислав не мог, не получив одобрения вече. Север – это не южные волости Руси, здесь сильная народная власть, и с ней приходится считаться. Мстислав направился к посаднику Огнеславу, человеку медлительному, осторожному, но в решительный момент смелому и последовательному. В коротких сжатых фразах рассказал про сложившееся положение. Огнеслав сразу дал приказ ударить в вечевой колокол. Народ новгородский собрался быстро. Первым стал говорить посадник:

– Господин Великий Новгород! Собирает князь Олег войско для похода на Новгород. Знаем мы Святославичей не понаслышке. Пару лет правил у нас Давыд Святославич. Хлебнули горя, натерпелись. Нового Святославича нам не надо. Правильно я говорю, Господин Великий Новгород?!

– Верна-а-а-а! – прогремела площадь.

– Сила на нас идет несметная. Почитай, пол-Руси собрал Олег, чтобы установить власть свою в нашем городе. Жестокий род Святославичей. Жди, значит, разграбления наших городов и деревень, пожжет он наши овины, скот порежет, а народ в полон уведет, чтобы на своих землях поселить и превратить в тягловую силу. Согласен ли на это, Господин Великий Новгород?

– До-ло-о-о-ой! – грозно отвечал народ.

– Так и мы с князем Мстиславом думаем. Пусть нам об этом он сам и скажет.

Мстислав был краток:

– Господин Великий Новгород! У Олега раза в два больше войска, чем у нас. Но эти войска разбросаны по всей Руси. Нам надо упредить его действия. Быстрее собрать силы и двинуть сначала против одной вражеской рати, потом против второй, третьей и по очереди их разбить. Но для этого надо выступить из города через два дня. Это крайний срок! Будете ли вы готовы к походу через два дня?

– Согласны-ы-ы-ы!

Зима в этот год была «сиротской» – теплой, тихой, с немногими метелями и редкими морозами. Новгородское войско шло ходко, и появление его для Олега было совершенно неожиданным. Крепость Кимры была занята без боя, Олег бежал в Ростов, который встретил его сумрачным молчанием. Видя, что на помощь и поддержку надеяться не приходится, Олег зажег город и бежал сначала в Суздаль, а потом в сторону Мурома. Войско Мстислава молча проходило мимо пожарищ, веря и не веря, что русские города мог сжечь русский князь...

Когда Мстислав подошел к реке Клязьма, началась весенняя распутица, пришлось остановиться на длительную стоянку; от отца пришло известие, что на помощь он бросил сына своего Вячеслава с войском и оно вот-вот прибудет на соединение.

Когда установились дороги, пришли Мономаховы войска – дружина под командованием Вячеслава и половецкий отряд во главе с ханом Кунуем. В шатре Мстислава собрался военный совет.

– Наказывал мне родитель, – блестя от возбуждения голубыми глазами, говорил Вячеслав, – немедленно ударить по Олеговым силам, разгромить их, а самого пленить. «Не давайте ни пощады, ни спуску этому псу, – пересказывал Вячеслав слова отца, – гоните его до издыхания, плените, если сможете, поставьте на суд перед князьями». Я предлагаю поэтому выступить завтра, напасть внезапно и разгромить Олега!

Ему поддакивал новгородский воевода Добрыня Рогуилович:

– Никудышные войска у Олега, – проговорил он добродушным басом. – Подошли мы к Кимрам, так они, завидев нас, деру дали, что и не догнать! А что сам Олег? Бежит, как заяц. Напакостить, напаскудить – это ему под силу, но чтобы в сражение вступить... Боится он!

– Самое скверное на войне – это бахвальство, – помрачнев, проговорил Мстислав. – Дядя мой показал себя храбрым воином и умелым полководцем еще в западном походе против Чехии и германских князей. Об этом неоднократно рассказывал отец мой. То, что он бежит от нас, еще ничего не значит. Видно, не очень удобно для него сегодня принимать сражение. Выгадывает момент, ищет у нас слабинку.

Он помолчал, продолжал все также хмуро и с печалью:

– Нагляделся я на пепелища Ростова и Суздаля, и сердце защемило. Недавно это были красивые города с приветливыми, веселыми людьми. Как они встречали гостей! Как отмечали праздники! Я ведь среди них два года жил, когда меня из Новгорода Давыд выжил. А что сейчас? Страшные пепелища, одинокие печные трубы... В Суздале сохранились только церковь святого Дмитрия Солунского да двор Печерского монастыря, сложенные из камня... Доколь такое терпеть? Неужели снова сражения русов с русами, снова сожженные города и деревни? Неужели в отместку мы пойдем и спалим сначала Муром, потом Рязань?

Он оглядел присутствующих. Все молча смотрели на него, своего князя, ожидая важного решения.

– Решил я, – и Мстислав ударил по колену кулаком, как порой делал это его отец, Владимир Мономах. – Решил я, – повторил он, – написать еще одну грамоту дяде моему и склонить его заключить вечный мир, избавив тем самым страну от крови и разорений.

Теперь все смотрели на Мстислава с недоумением: а как же указание отца его, Владимира Мономаха, чтобы во что бы то ни стало пленить Олега и привести его на суд князей?..

– А потому я решил поступить так, – упреждая вопросы, продолжал Мстислав. – Мы свои вотчины вернули, и большего нам не нужно. Что касается Олега, то теперь он хозяин своих владений. Вот пусть там и хозяйничает, препятствовать и мешать не будем. А он пусть на наши земли не покушается. Что, разве плохо так жить, в тишине и мире?

– Согласится ли? – с сомнением проговорил Добрыня.

– Не таков Олег, чтобы от своих намерений отказаться, – поддержал его боярин Горяша. – Ведь только что всю Русь собирался под себя подмять.

– А вот мы и посмотрим, – резко произнес Мстислав. – Пошлем ему грамоту и будем ждать, что ответит. Тогда и решим окончательно, как поступать дальше.

Уединившись, сел он за походный столик и написал дяде своему Олегу такое послание: «Я младше тебя, посылай к отцу моему, а дружину, которую захватил, вороти; а я тебе буду во всем послушен». В тот же день гонец ускакал в Муром.

Вернулся он быстро с радостной вестью: Олег просил забыть все обиды и согласен заключить мир. Он обещал больше никогда не нападать на Мономаховы владения и выступать совместно против половцев и других врагов Руси.

Мстислав зачитал грамоту Олега перед военным советом и радостно заключил:

– Что я говорил! Наконец-то Олег смирился, и на нашей земле наступит долгожданная тишина! Не зря мы здесь стояли, терпя лишения в палатках и шалашах среди талой воды! Теперь можно и по селам разойтись, в избах нормальной жизнью пожить. Воины будут рады. Многие, я вижу, заболели, иные соскучились по теплу и хорошей пище. Так что приказываю всем военачальникам развести своих воинов по деревням и селениям. Пусть хорошенько попарятся в банях, всю хворь выгонят, потом медовухи попробуют. Она тоже болезнь лечит!

– Не стал бы этого делать, – возразил Горяша. – Олег – коварный человек. Не дай Бог на обман пошел. Тогда бед натерпимся, разбредшись по домам!

– Ты что, предлагаешь людей сгубить в холоде и сырости? – вспылил Мстислав. – Нет и не будет на это моего согласия! Да и верю я своему дяде. Не может он меня обмануть, потому ко всему прочему он еще мой крестный отец!

Потом, устыдившись свой горячности, проговорил примирительно:

– Ладно, боярин, не будем препираться. Наверно, ты в чем-то и прав. Война есть война, надо быть внимательным. Пошлю я в сторону Мурома крепкую сторожу, пусть глядят в оба!

Безмятежный отдых продолжался неделю. Потом прискакали разведчики и принесли весть о движении войск Олега в суздальскую землю.

– Велики ли силы движутся? Может, он с личной дружиной направляется на переговоры со мной? – выспрашивал Мстислав.

– Нет, князь, – отвечал бойкий разведчик, – с Олегом идут и черниговцы, и тмутараканцы, и смоляне, и рязанцы... С большой силой движется Олег!

Все это время верил Мстислав в слово своего крестного отца, но все же внутри его что-то мешало расслабиться окончательно, и он держал рядом свою дружину. Поэтому, едва получив тревожную весть, немедленно направил дружинников по селам и деревням собирать войско. Уже вечером все подразделения стояли перед ним, отдохнувшие, отъевшиеся, свежие лицом. По всему было видно, что настроение воинов было боевым.

– Дадим жару Олегу, – шумно говорил боярин Горяша. – Все мои бойцы злы на него: такой отдых сорвал!

– Но отдохнуть-то все-таки успели? – хитровато поглядывая на него, спрашивал Мстислав.

– Еще как! Я бы сказал про них: отдохнувшие и злые! Воевать будут с огоньком!

– Брат, наступать будем или здесь дождемся Олега? – подскакав, спросил Вячеслав. Лицо его раскраснелось, юношеские глаза смотрели весело и задорно.

– Выступаем завтра утром. Пойдешь в челе. А в разведку даю отряд Ярия. Проверен – не подведет!

– Где-то слышал это имя...

– Друг детства. Недавно отцом пожалован чин боярина.

– Вот как! А что же не свое войско у него, только отряд?

– Землей еще не поверстан. Вот дадут землю с крестьянами, придет служить нам с воинским подразделением.

– Что ж, рад такому помощнику! – И Вячеслав ударил коня ногами в бока, сорвался с места в галоп и помчался по улице, только из-под копыт полетели ошметки весенней непросохшей земли.

Наутро выступили в поход. Апрельское небо было по-весеннему высокое, чистое и насыщено такой голубизной, что голова кружилась, глядя на него. Едва пробивалась свежая клейкая зелень листвы, дышалось легко и свободно.

– В такую погоду только на охоту или рыбалку ездить, – вздохнул Добрыня. – Закинуть котомку с припасами за спину и шагать по лесной тишине. Или сидеть возле тихой реки с удочкой...

– Разобьем Олега, пойдем и на охоту, и на рыбалку! – сдвинув на лоб подшлемник, лихо проговорил Горяша.

– Как же! Расправимся с одним Олегом, появится какой-нибудь другой. Десятилетия идут междоусобные войны, и конца-края им нет!

Скоро прискакали разведчики: войско Олега показалось впереди. Добрыня деловито оглядел окрестность:

– Думаю, подходящее поле для сражения. Леса с двух сторон, обхода опасаться не стоит. И места достаточно, чтобы коннице разгуляться.

– Ты рассуждаешь так, будто гуляние народное предстоит, а не битва, – заметил Горяша.

Добрыня вздернулся, как видно, собираясь что-то ответить, но промолчал, только вытер рукавицей толстые губы.

Мстислав молча смотрел, как разворачивались силы Олега: вон пошли тмутараканцы, их легко отличить по высоким бараньим кавказским шапкам, они занимают правое крыло войска; в центре становятся черниговцы, во главе их наверняка встанет сам Олег, влево потекли пешие воины смолян и рязанцев.

– Как ты думаешь, – спросил он Добрыню, – Олег сам поведет воинов в битву или позади останется?

– Скорее всего, будет издали руководить боем. Годы не те. Сдавать стал Олег. Это вы, молодежь, рветесь первыми врубиться в ряды противника.

– Конечно. Как же иначе? Мы же – князья, должны пример показывать всем воинам.

– По мне, разумнее расположиться где-нибудь на возвышенности да держать при себе запасной отряд, чтобы быть готовым к разным неожиданностям!

– Вот доживу до твоих лет, Добрыня, тогда и буду отсиживаться назади своего войска! – азартно проговорил Мстислав; чувствуя волнение хозяина, под ним заплясал конь, он его похлопал по холке, успокоил.

К нему подскакал Вячеслав, развевались по ветру белокурые волосы:

– Куда мне, брат, становиться?

– Твои воины только что из разведки, устали. Давай дадим им отдохнуть. Будь у меня под рукой, мало ли как развернется сражение.

– Бережешь своего братца? – недовольно выкрикнул тот. – Нисколько мы не устали, хотим сразиться в первых рядах!

– Еще навоюешься. А пока выполняй приказ князя.

Вячеслав недовольный отъехал к своим воинам, стал заворачивать их, ставя позади всех войск.

– Глянь-ка, а ведь это, кажись, кум! – вдруг заволновался Добрыня. – Так и есть – он!

– Кого ты там высмотрел? – спросил его Мстислав.

– Да кума Евсея! Вон впереди черниговцев гарцует. И-эх! – и он вдруг сорвался с места и поскакал в сторону противника.

– Куда это он? Уж не один ли со всем войском сразиться решил? – пошутил Горяша.

– С него станется! – засмеялся Мстислав. И вдруг посерьезнел: – Вот времена какие: кум против кума воюет!

Добрыня между тем остановился между войсками и стал кричать:

– Эй, кум Евсей, а кум Евсей! Это ты, что ли?

От строя противника выехал богато одетый воин, подскакал к Добрыне, удивленно спросил:

– Добрыня! Каким ветром тебя занесло в суздальские края?

– Я со своим князем. А ты что тут делаешь?

– А я тоже со своим.

– Как кума поживает? Жива, здорова?

– Бегает. Чего ей сделается! А твоя как?

– Такая же неугомонная!

– Ну, бывай здоров!

– И тебе не болеть, кум!

Они разъехались в разные стороны, чтобы встретиться в смертельном бою.

Мстислав оглядел всех вокруг себя, спросил:

– Ну что, с Богом?

– С Богом, князь, – ответили ему воеводы и бояре.

– Тогда за мной! – И, подняв над собой меч, устремился вперед.

Завыли трубы, загудели дудки, ударили барабаны, лавина войск двинулась на врага. Навстречу ей тронулось Олегово войско. Встретились посредине поля, началась ожесточенная сеча...

Мстислав сражался в самой гуще битвы. С боков его охраняли дружинники, подсобляли в трудные мгновенья, оберегая своего князя, поэтому он бился только с теми, кто был впереди. Наконец охранники оттеснили его назад, и он отъехал к запасным отрядам Вячеслава и половцев. Брат подскакал к нему, протянул платок:

– Вытри лицо, в крови все. Нам не пора?

– Погоди чуток. Важно, чтобы все Олеговы подразделения втянулись в сражение. Эй! – окликнул он воина, сидевшего на вершине одиноко стоявшего дуба. – Видишь ли князя Олега?

– Вижу. На коне разъезжает позади своего воинства.

– Много ли у него в запасе воинов?

– Да с полтысячи наберется.

– Значит, большую часть уже бросил в бой, – сказал Вячеслав. – Может, ударим, брат?

Перед ними кипел бой. До них доносились звон мечей, глухие удары, крики людей и ржание коней, тот шум битвы, который заставлял в нетерпении дрожать каждого воина; всем хотелось немедленно врезаться в гущу сражения и окунуться в азартную кровавую круговерть... Мстислав это понимал, но чувствовал, что время для этого еще не наступило, поэтому ответил:

– Подождем немного.

Наконец наблюдатель крикнул сверху:

– Олег повел свой запасной отряд вправо! Сейчас ударит!

– Ну и нам пора, брат, – решительно проговорил Мстислав. – Разверни стяг отца нашего, Владимира Мономаха! Пусть он вселит в души воинов новые силы!

Застоявшиеся кони резво рванулись в галоп, удар был неожиданным и сокрушающим. Противник, увидев стяг Мономаха, подумал, что на помощь Мстиславу явился сам грозный полководец, и в панике бросился бежать. Летописец писал по этому поводу: «И увидел Олег стяг Владимиров, и испугался, и ужас напал на него и на воинов его... И, убоявшись, бежал Олег, и одолел Мстислав».

Страх Олега был таков, что он недолго задержался в Муроме и поскакал в Рязань. Но там он много не пробыл, а скрылся в лесу.

Но не стал Мстислав добивать Олега, а послал ему грамоту: «Не убегай никуда, но пошли к братии своей с мольбой не лишать тебя Русской земли. И я пошлю к отцу просить за тебя».

Олег обещал прекратить войну, и Мстислав вернулся в Новгород. Тут ему сообщили, что большой отряд Полоцкого княжества перешел границу и, разоряя все на своем пути, движется к Старой Русе.

XVII

Сначала братья Давыд и Глеб сидели в своих городах тихо, не спеша занимались работами по укреплению оборонительных сооружений. Но потом Давыд загулял. Загулы у него случались и раньше, но, как правило, родственники пресекали их в самом начале; теперь он вырвался на волю. Все хлопоты были отброшены в сторону, средства пошли на пиры и веселье. Сразу нашлись друзья-товарищи, которые охотно приходили во дворец, ели и пили, говорили много хвалебных слов хлебосольному князю, поднимали его заслуги до небес.

Как-то приехал Глеб. Тот был противоположностью своему старшему брату – тихий, вкрадчивый, с пристальным, оценивающим взглядом. Он не стал отказываться от обильных угощений, но пил немного, говорил еще меньше, а больше прислушивался к тому, что судачат окружающие.

Как-то в разгар пира братья вышли на свежий воздух. Перед крыльцом пышно расцвели две вишни, стояли они белые, словно накрытые простынями.

– Куда спешат? – удивленно говорил Давыд. – Только конец апреля, а они на вот тебе – вырядились! Хрястнут морозы, ничего не останется от цвета!

– Они мне нас с тобой напоминают, – ответил Глеб. – Мы тоже только начали жить, примерялись ко всему княжеству Полоцкому. А что получили? Какая-то паршивая девчонка выкинула нас в захудалые городишки. Выкинула, как паршивых котят.

– Не говори, брат, – обнимая Глеба, страдальческим голосом ответил Давыд. – Гнием заживо и помочь себе не в состоянии!

– Почему это не в состоянии? – помедлив, возразил Глеб. – Что-то придумать всегда можно. Мы ведь не глупые с тобой люди, Давыд, а?

– А разве я сказал, что дураки? Нас всегда хвалили за разумные решения! – по-пьяному хвалился Давыд. – Только приехал я в Усвят, как все приходят ко мне на суд княжеский, и я сужу так, что никто в обиде не остается. А сколько советов дельных дал!

– Вот-вот! Стало быть, мы можем придумать, как сковырнуть с престола эту наглую девку!

– Да! Теперь для нас это главная задача. Но не пойдешь же на Полоцк войском! Там законный князь на престоле сидит, а она – его жена...

– Почему на Полоцк? И зачем свергать с престола самим? Можно это сделать чужими руками. Хлопот меньше и безопасней.

На какое-то мгновенье Давыд взглянул на брата протрезвевшим взглядом. Спросил:

– Чего ты надумал? Рассказывай.

– Все очень просто. Натравим на Михаила и Росаву новгородского князя. У него сил много, он легко расправится с ними, скинет с престола. А мы тут как тут!

– Да, но тогда мы попадем в зависимость от Новгорода!

– Ну и что? На какое-то время. При удобном случае отложимся. Разве впервой на Руси такое?

Давыд стал трясти головой, стараясь вникнуть в смысл Глебовой речи, однако хмель мешал ему это сделать. Наконец спросил:

– Но как ты хочешь их стравить?

– Очень просто: сделаем набег на новгородскую землю.

– Нам же и попадет!

– Если по-глупому поведем себя, надолго задержимся, то на хвост наступят. А мы не станем долго гулять по новгородчине. Так, заскочим на несколько дней – и обратно! Мстислав не успеет догнать. Ну, а потом, сам понимаешь...

– Он двинется на Полоцк?

– Вот именно! Мы скроемся в своих городишках, а Михаил с Росавой будут отдуваться!

Давыд медленно спустился на ступеньку крыльца, пальцем по дереву стал рисовать какие-то круги. Наконец проговорил:

– Рискованное дело ты задумал, брат. Очень рискованное.

– Придумай что-нибудь лучше.

– Хитрее не придумать. Но риск большой. Вдруг Мстислав обрушится на наше войско, от нас только клочья полетят. Слабоваты мы против его сил!

– Мстислав далеко. Где-то в суздальских землях с Олегом Святославичем сцепился.

– Это точно?

– Точнее не бывает. Только вчера мой соглядатай прибыл из Новгорода.

– Вон куда его занесло! А тут пьешь и не знаешь ничего.

– А ты поменьше пей.

– Но-но! Поучи старшего брата!

– Молчу, молчу.

– То-то...

Давыд задумался, Глеб соломинкой ковырял в зубах, навязло мясо. Сплюнул, спросил:

– Ну что, решаешься? Другого удобного случая, может, не представится.

– Прямо сейчас, что ли, ответ давать?

– Конечно. За тем и приехал.

– Давай завтра.

– Думаешь, завтра будешь умнее?

– Трезвее.

– Ну что ж, давай до завтра. Но только знай: следом за мной идет моя дружина. Не решишься, в новгородские земли один двину. А уж если получится, Полоцк будет мой. Только мой. И больше ничей. Извини.

Наутро Давыд спросил:

– А если Михаил с Росавой спросят, почему мы на Новгородчине оказались?

– Не успеют. Мстислав не даст.

– Ну а вдруг?

– Придумаем чего-нибудь. Например, гнались за разбойничьими шайкам, случайно в чужие земли забрели.

Давыд восхищенно поцокал языком.

– У тебя на все ответ готов!

– Стараюсь. Ну так что?

– Иду с тобой.

– Тогда собирай дружину.

Через день соединенные силы Давыда и Глеба двинулись в сторону Новгородского княжества. С переходом границы начались грабежи. Ряд селений были подожжены. Однако братья не стали далеко углубляться, не доходя Великих Лук повернули назад, а затем затаились в своих городах, как мышки-норушки.

Действия Давыда и Глеба не были из ряда вон выходящими в тогдашней жизни; наоборот, это был обычный эпизод периода феодальной смуты и усобицы: каждый князь поступал так, как ему заблагорассудится, как считал нужным.

Через десять дней в пределы Половецкого княжества вошло войско Мстислава. Об этом Михаилу и Росаве сообщил гонец с границы.

– С чего ему вдруг понадобилось затевать войну с нами? – строго спросила его Росава. – Сроду мы мирно жили с соседями. Чего ему не хватило?

– Слышал я, будто Давыд с Глебом прошлись огнем и мечом по новгородским селениям.

– Они что, сдурели?

– Не знаю, княгиня. Но бед принесли много.

– Слышь, Михаил, – обратилась она к князю, – дяди твои что-то сильно разбаловались. Без нашего на то ведома вторглись в пределы Новгородской земли и произвели опустошения.

– Они добрые люди. Может, кто-то из окружения сбил их с толка?

– Разберемся. А сейчас надо срочно поднимать бояр и воевод и идти навстречу Мстиславу.

– Это что же – война? – со страхом спросил Михаил.

– Может, обойдется. Но заступить пути новгородскому князю мы обязаны, – решительно заявила Росава, а сама подумала, что до битвы дело постарается не доводить, встретится с Мстиславом и сумеет договориться: не может он забыть недавнюю любовь, поймет и поверит ей.

Сначала она даже решила, что поедет навстречу Мстиславу одна, только со своими охранниками, переговорит, объяснит, пообещает наказать Давыда и Глеба своей властью. Но потом подумала, что Мстислав стоит во главе войска и ее просто не допустят к нему. Это не новгородские улицы, сейчас они не влюбленная пара, а князья двух земель и ответственны перед своим народом... Нет, надо собирать войско.

А рати сходились плохо. Давно не воевали, бояре засиделись по имениям, крестьяне забыли про оружие и снаряжение, оно валялось где-то в сарайчиках, покрытое пылью, выучки у воинов никакой. Росава не разбиралась в военных вопросах, но даже она понимала, что с таким воинством нельзя ввязываться в битву, Мстислав со своими закаленными в сражениях дружинами разгонит эту толпу, как глупых щенят.

Она вошла в гридницу князя. Михаил сидел за столом в домашнем платье, растерянно смотрел на нее, явно не зная, как вести себя. Она приказала:

– Немедленно собирайся. Надевай княжеские доспехи, шлем. Встанешь во главе войска.

– Но я ни разу не участвовал в битвах, – беспомощно развел он руками.

– Неважно. Главное, чтобы воины видели, что с ними в одном строю едет князь. И прикажи обязательно княжеский стяг принести, пусть развернут над тобой.

Михаил жалко улыбнулся, но отнекиваться не стал.

– Да, и вот еще что. Напиши сейчас же Давыду и Глебу, чтобы со своими дружинами шли к нам на соединение. И не просто прикажи, а пригрози, что накажешь самым жестоким образом, если ослушаются.

– Сейчас, сейчас...

Воеводой она назначила боярина Лютобора, человека пожилого, опытного. Тот построил войско в походную колонну, она двинулась по новгородской дороге, растянувшись на многие версты.

– Дозор, воевода, выслал? – подскакав к нему на коне, спросила Росава.

– Выслал, княгиня. Так что не беспокойся, будем упреждены о приближении Мстислава.

– Вразброд бредут. Нельзя ли подтянуть?

– Что толку, княгиня? Только народ попусту беспокоить и раздражать. Привычка идти в строю вырабатывается годами, в учениях и военных походах. А у нас десятилетия ни того, ни другого не было. Тихо мы жили, слава Богу. Дальше бы жить, да вот...

Она понимала, на кого он намекает, сама была зла на Давыда и Глеба, но разборок с ними пока решила не затевать: нужно единство сил княжества. Сами они со своими дружинами влились в войско, но на глаза не показывались. Лишь бы не изменили в решительны момент...

Скоро дозор увидел войско Мстислава. Лютобор прикинул на местности, сказал озабоченно:

– Поле не очень удобное для битвы, но другое искать нет времени. Хоть воины подтянутся, воедино соберем все отряды.

Росава огляделась кругом. Поле как поле, ровное, заросшее высокой травой, наискосок перерезано оврагом, вдали виднеется деревенька и пашня, на которой копошились люди, видно, готовились к сенокосу.

– А чем для нас оно неудобно? – спросила она.

– Справа подпирает лес, там все в порядке. А вот слева нас может конница обойти, ударить в бок.

– Прикрыться надо. Выдвини сюда дружину полоцкую.

– Ох, княгиня, сам все вижу, но сил у нас маловато.

В полдень из леса стали выдвигаться новгородцы. Видно было, как они стройными рядами растекались по ширине поля, занимали свои места.

– В середине Мстислав ставит свою дружину, справа у него конница, – оценивающе говорил воевода. – Сразу видно замысел боя: дружиной хочет пробить наш центр, а конницу бросить, как я и предполагал, в обход нашего левого крыла.

– А ты как думаешь воевать?

– Против княжеской дружины только наша дружина может устоять, – стало быть, пусть она во главе с князем Михаилом и займет середину войска. Ну, а против конницы буду держать пешцев. Они у меня вооружены длинными копьями и большими щитами. Обучал я их, как стоять против лавины всадников. Авось не подкачают!

С тяжелым чувством подъехала Росава к князю. Тот выглядел неважно: на коне держался мешковато, шлем нелепо сдвинулся набок, на лице растерянность.

– Стой позади своей дружины и не двигайся с места. Для воинов важно, чтобы князь был на месте и виден был княжеский стяг. Если будет страшно, закрой глаза, но с места не трогайся. Побежишь, если только все войско кинется назад.

– А такое может быть? – с придыханием спросил он.

– Все может быть, – ответила она. – Держись, а я пока попробую договориться с новгородским князем. Может, замиримся и разойдемся без сражения.

– Хорошо бы! – он с надеждой взглянул на нее.

Росава взяла с собой двоих телохранителей и двинулась в сторону новгородского войска. Она ехала не спеша, взглядом пытаясь отыскать Мстислава. Конечно, он настроен отомстить за дерзкий набег, но была уверена, что как только увидит ее, то изменит свое решение и повернет назад. В крайнем случае, она выдаст на суд Давыда и Глеба, пусть расправится, они того заслуживают.

Росава остановилась на половине расстояния, разделявшего оба войска, крикнула:

– Мстислав, выходи на переговоры! Давай избежим кровопролития!

Мстислав в это время находился в обозе, решал некоторые вопросы перед битвой и голоса Росавы не слышал. Воевода Добрыня Рогулович, в окружении бояр стоявший впереди, спросил недовольно:

– Это что еще за явление – баба в военные дела лезет? У полочан что, мужики перевелись?

Бояре посмеивались, пожимали плечами. Тогда Добрыня приказал дружинникам:

– Ну-ка пугните ее, чтобы обделалась!

Под хохот окружающих всадники, выхватив мечи, помчались к тройке полочан. Те, подпустив их на близкое расстояние, ускакали за линию своих войск.

Подъехал Мстислав, спросил удивленно:

– Чего ржете?

– Да вот какое дело, князь: полочане в первые ряды бабу поставили, видно, решили напугать.

– Какую бабу? Никакой бабы не вижу.

– Ребята мои прогнали. Деру дала, только мы ее и видели!

– Тоже мне вояки, над женщиной решили посмеяться. – Мстислав нахмурился, продолжал строго: – Начнем сражение. Сотские, десятские, ведите воинов вперед!

Строй колыхнулся, двинулся в сторону врага. Полочане тоже пошли на сближение. На расстоянии нескольких десятков шагов друг от друга противники остановились и стали пускать стрелы. Появились первые раненые, убитые. Мстислав скомандовал:

– Музыканты, сигнал к бою!

Ударили барабаны, взвыли трубы, и оба войска кинулись в смертельную схватку. Мстислав, находясь позади, внимательно следил за боем. Пока все шло, как обычно. Обе стороны полны сил и желания победить, поэтому бьются на равных. Но скоро стало сказываться превосходство новгородцев. Сначала медленно, но затем все более настойчиво и упорно они стали продавливать центр полочан. Тогда Мстислав приказал коннице, стоявшей в запасе, ударить по левому крылу противника. Гикнув, всадники пустили коней во весь мах. «Сейчас сомнут разрозненные ряды пешцев, разгонят по полю, а дружина в центре завершит дело», – спокойно подумал он и отъехал назад. Почему-то сильно захотелось пить. Он отстегнул от пояса баклажку с водой, приложил к губам и стал глотать теплую жидкость, краем глаза наблюдая за развитием событий. Его конница лихо обошла левое крыло полочан, но тут будто споткнулась, закружилась, завертелась на месте, но не могла продвинуться дальше, в глубь построения противника. В чем дело? Мстислав пригляделся и понял: против всадников стояли пешцы с длинными копьями. Частокол из острых наконечников пик был непреодолим для конницы. Значит, у полочан есть светлая голова, значит, они сумели разгадать замысел его, Мстислава, и поставили надежную защиту. Жаль своих воинов, они теперь гибли, и он ничем не мог им помочь...

Он с надеждой взглянул на центр. Да, здесь все в порядке. Закованные в железо, хорошо обученные, проверенные не в одном сражении дружинники сломили сопротивление неприятеля, и вот он побежал. Правда, у полочан стоит небольшой отряд в запасе, но что он может поделать, когда войско охватила паника?

Мстислав хотел уже повернуть коня и, уверенный в победе, отъехать в обоз, чтобы отдохнуть и расслабиться, как вдруг увидел неожиданное: от группы запасного отряда отделилась женщина на коне и помчалась навстречу своим отступающим воинам. Она была без шлема, и волосы ее развевались по ветру. В одной руке она держала стяг, а вторую подняла вверх, Мстислав даже разглядел растопыренные пальцы на ее ладони; рот ее был раскрыт, видно она что-то кричала, но Мстислав не мог слышать из-за шума боя. Вид у нее был чрезвычайно решительный, даже отчаянный, и в ее движениях он уловил что-то от Росавы, даже мелькнула мысль, не она ли это, но он тотчас отбросил эту нелепую мысль и продолжал следить за развитием боя.

К его удивлению, отступавшие воины, как видно, почувствовали стыд за свое малодушие и посчитали позором бежать от неприятеля тогда, когда безоружная женщина с беззаветной самоотверженностью кинулась на него на виду у всех. Ее поступок удесятерил их силу и мужество, и они, соединившись с запасным полком, дружно ударили по новгородцам. В этой кутерьме, возникшей в центре сражения, Мстислав разглядел фигурку героини, которая каким-то чудом оставалась живой: то ли новгородцы не решались поднять мечи на слабое существо, то ли им было не до нее; они стали пятиться, а потом и вовсе побежали. Мстислав взглянул на свою конницу. Не сумев пробить строй пешцев, всадники тоже повернули назад. Его войско отступало, а у него не было новых сил, чтобы остановить противника. Это было поражение, позорное поражение, первое в его жизни. Не раздумывая, он повернул коня и поскакал прочь...

XVIII

Ярий в битве с полочанами участия не принимал. Он только что женился и вместе с Дареной отправился в Переяславское княжество, где на реке Псел Мономах выделил ему имение «Заводь».

Места оказались изумительными. С холма они увидели извивающуюся среди лугов блестящую ленту реки с дубравами и перелесками. Между ними раскинулось село с белыми четырехскатными домами; посредине селения стояла небольшая церквушка, в ее ограде дремали деревья с грачиными гнездами. Вдоль дороги росло множество цветов. Дарена не выдержала, соскочила с возка, стала их срывать и перевязывать, пока не свила себе венок.

Они подъехали к церкви. Там их ждала толпа смердов, с любопытством рассматривающих новых хозяев. Вперед вышли три девушки, преподнесли хлеб-соль, потом все пошли в церковь, где отстояли службу.

Когда шли по улице, отгороженной от садов плетеными заборами с перевернутыми на кольях горшками и крынками, Дарена мельком взглянула на Ярия и поразилась, до чего же он был красив. Она будто впервые увидела его и отметила, как за последнее время он повзрослел, из юноши становился мужчиной. Лицо его разгорелось каким-то внутренним жаром, и весь он был радостным, будто светился; когда он, смеясь, переговаривался с селянами, в его голосе слышались озорство и веселость. Сердце Дарены стало трепетать от грусти и нежности, и она подумала, что на новом месте она быстро привыкнет к людям, лишь бы рядом находился он, лишь бы она видела его изо дня в день, слышала его голос...

Имение Заводь недавно было сожжено половцами. Работы было невпроворот. Но Ярий даже не собирался браться за дела. Ему нравилось с утра отправляться или на охоту, или на рыбалку. Всегда неунывающий, с неизменной улыбкой на круглом лице, с лоснящимися щеками, он спокойно проходил мимо черных пожарищ, одиноких печных труб и колодезных журавлей. Всегда он нравился добродушным и спокойным характером, ей было легко с ним рядом. Но она никогда не думала, что настолько он будет безалаберным, мало смыслящим в хозяйстве, а главное, не желающим заниматься им.

– Завтра никуда не пойдешь, – наконец сказала она ему. – Вместе осмотрим имение, решим, что строить в первую очередь, как помочь крестьянам в возведении домов.

– Ты ходила, смотрела?

– Уже обошла все имение.

– Тогда мне-то зачем? Как будто что-то изменится от того, что осмотрю еще я!

– Не увиливай! Это мужское дело – возглавить всю работу. А дел невпроворот. Надо готовить бревна, рубить срубы, расщеплять бревна на доски, вязать косяки и рамы... Так что хватит разгуливать гостем, пора становится хозяином.

Ярий понял, что придется подчиниться. Покорно спросил:

– С чего начинать?

– Иди к управляющему имением. Человек он дельный и понимающий, подскажет, с чего начинать, чего прикупить.

Ярия не было до вечера. Не выдержав, Дарена зашла в дом управляющего. За столом, на котором стояли три кувшина и пустые глиняные чашки, сидели Ярий и управляющий, лоб в лоб, говорили обо всем, только не о возрождении имения.

Тогда Дарена поняла, что ей самой, засучив рукава, придется заниматься хозяйством. Она выросла в городе, сельских забот не знала. Надо было найти человека, который мог бы ей подсказывать. Она внимательно присмотрелась к девушкам, которые работали в тереме. Слуг было много, большинство болталось без дела. Кормили их плохо: хлеб, репа, морковь, свекла и капуста – вот все, что им предлагалось изо дня в день. Мясо выдавалось с осени до весны, да и то только по праздникам.

Она быстро нашла себе собеседницу и помощницу. Смеяна отличалась спокойным и доброжелательным характером и в то же время умела быстро и сноровисто сделать любую работу; все у нее так и кипело в руках.

Как-то они стояли на ступеньках полуразрушенного крыльца. День был осенний, свежий и чудесный. Солнце только поднялось, всюду – на земле и деревьях – раскинулся иней, и лучи солнца отливали серебром. Дарена сказала:

– Вот пахать и сеять надо, а я даже не знаю, запасены ли семена и когда надо приступать к обработке земли.

– Что ты, что ты, боярыня! – искренне удивилась Смеяна. – Какие семена, какая пахота! Зима на носу, скоро снег выпадет. Так что надо к холодам готовиться, быстрее дома достраивать. Вот чем надо заниматься!

– А семена запасены на весну? – не унималась Дарена. Ей почему-то стало казаться, что ничего нет важнее сегодня, чем семена.

– Конечно, заготовлены! Мы этим все лето занимались, в погребах и ямах схоронили. Пойдем, госпожа, на гумно, посмотришь, как с урожаем хлебов управляются.

Гумно представляло собой сарай с высокой крышей, под которой были сложены ржаные снопы. С полтора десятка крестьян стояли вокруг площадки, на которой были разбросаны стебли ржи; по ним, высоко взмахивая, изо всей силы колотили цепами; удары шли ровные и ритмичные, работа была слаженная и дружная. Дарена невольно залюбовалась четкостью действий своих работников.

– Мне бы тоже хотелось помахать цепом, – сказала она.

– Не стоит, боярыня. Если ни разу не приходилось, то не сумеешь. Слышите, какой ровный перестук? Это дается с годами. С малолетства дети крестьянские приучаются молотить.

Потом Дарена прошла к управляющему имением, которого звали Волотом. Был он высок ростом, с небольшой бородкой, цепкими синими глазами. Народ говорил о нем хорошо, как о рачительном хозяине, строгом, но справедливом начальнике. Перед его домом несколько рабочих готовили доски. Сначала они поперечной пилой разрезали деревья. Полученные бревна клали на короткие жерди, кольями крепили, чтобы они не елозили и не скатывались, и начинали топорами прорубать щели, оставляя между ними расстояние, равное ширине доски. Затем в эти щели вбивали деревянные клинья и молотами заколачивали все дальше и дальше, расщепляя бревно на доски. Несколько человек на верстаках доски строгали рубанками, делая их поверхность ровной и гладкой.

Управляющий отвел Дарену в сторону, стал говорить, не торопясь и рассудительно:

– Бревна и доски мы заготовим, срубы сложим, рамы для дверей и окон свяжем. В этом можешь не сомневаться, боярыня. Но вот что касается гвоздей, скоб и других изделий железных, то тут нужны деньги. За так в кузницах ничего не делают. Тут уж твоя с мужем забота.

Денег у них не было, и Ярий отправился в Киев. Ему посоветовали обратиться к одному ростовщику, жившему на Горе. Звали его Нилом. Спокойный и доброжелательный, он охотно ссужал значительные суммы, брал небольшую «резу» – не более тридцати процентов годовых.

Нил принял боярина в передней избе, усадил в красный угол‚ попотчевал и вином, и медовухой, и медовыми пряниками. Но на просьбу дать взаймы решительно ответил:

– Что ты, что ты! Вот уже, почитай, как год не занимаюсь ростовщичеством. Нет, не разорился. Хуже. Вытеснили нашего брата, русов, приезжие евреи-ростовщики. Пригласил их из Германии великий князь. Понаехали, понастроили дома, возвели синагогу. Получили большие привилегии от Святополка. И вот ведь какой народ! Не то что мы, русы. Дружный, сплоченный! И в хитростях, и в изворотливости поднаторевшие. Выжили нас совершенно, отняли наших посетителей, всех заказчиков. А потом так подняли резу – до ста процентов! А с тех, кто не может вовремя уплатить, и два, и три долга берут. Готовы три шкуры содрать!

– Но почему великий князь на это пошел?

– Купили займами! А чем он с ними расплатится? Рабами! Все рабы, захваченные Святополком в последних походах, ушли этим прохиндеям. Народ ропщет, народ стонет, но что поделаешь?.. Ты поглядел бы на эти умильные рожи! Поговоришь с ними, будто меду напьешься. А он тебя до нитки оберет и по миру пустит!

Ярий чрезвычайно расстроился от этого известия. Спросил:

– Так что же мне делать? Идти к этим обдиралам?

– Ладно. Есть у меня два-три человека. Надеюсь, помогут. Но опутали иностранцы долгами весь Киев. Всякую меру перешли. Только думаю, что так им это не пройдет. Терпеливый у нас народ, но до какой-то черты. Боюсь, перейдут они эту черту...

Нил его деньгами выручил, как и обещал. В Киеве Ярий задержался на несколько дней, узнал много нового. Оказывается, пока он жил в своей тихой «Заводи», на Руси совершались большие дела. Русские князья наконец-то поняли, что не смогут спокойно править, пока по родной земле свободно гуляют степные разбойники. Они стали приезжать в столицу и настаивать на принятии против половцев совместных действий. И не только против половцев, но и против их союзника – князя Олега. Долго упирался Святополк, но все же согласился провести съезд всех русских князей.

XIX

Первый княжеский съезд было намечено провести в городе Любече, новой крепости, возведенной Мономахом. По пути в Любеч Мстислав наведался в имение Ярия и взял его в свое почетное окружение.

Проезжая через Киев, они встретили красочный возок великого князя. Святополк пригласил в него Мстислава. Они вместе поехали в Любеч.

– Твой отец уже давно там, – говорил Святополк. – Как хозяин, принимает всех русских князей. Будем совместно устанавливать вечный мир на Руси.

Мстислав спросил недоуменно:

– Любеч, конечно, первоклассная крепость, но и в Киеве князьям было бы безопасно заседать. Почему же все-таки выбрали захолустный городок?

Святополк вздохнул, ответил:

– Даже слепому видно, почему князья отвергли встречу в Киеве. Никто из них не хочет больше признавать над собой власть великого князя. Это раньше великие князья были грозой для удельных князей. Их боялись, они устанавливали порядок на Руси. Теперь каждый начинает жить сам по себе. Им и на съезд являться не хочется. Да только боятся, что будут наказаны за непослушание.

– Кого же они боятся, если Киев для них уже не страшен?

– Меня с Мономахом. Против нас двоих никто не устоит.

Было князю за пятьдесят, у него было сморщенное лицо, опущенные краешки рта, бегающие бесцветные глазки. Ничего значимого, истинно великокняжеского не увидел в нем Мстислав, украдкой рассматривая его вблизи. Поразили, может быть, только его пальцы, корявые, точно грабли. И невольно вспомнил он рассказы о жадности Святополка, как пригласил он на Русь ростовщиков-иноземцев, внеся разлад в и без того раздраенное русское общество.

– Русь ждет от съезда объединения сил для борьбы с половцами, – продолжал между тем Святополк, явно желавший разговорами скоротать время в дороге. – А я вижу, что князья помышляют не столько о единстве действий, сколько пекутся о своих интересах. Достаточно явиться мне в Любеч, как каждый из них будет приставать ко мне со своими жалобами, станет выкладывать неудовольствия и упреки, прикидывать, как сокрушить соперников в борьбе за владения, поживиться за счет соседа, а то и просто отомстить обидчикам.

Такая трезвая оценка предстоящего съезда в Любече крайне огорчила Мстислава, охладила его горячие надежды на скорый мир на Руси. Он продолжал внимательно слушать князя.

– Но кое-что мы сделаем. Прижмем Олега. Сколько горя, слез и крови принес он на Русь! Трижды приводил половцев на наши земли. Что творили они в чужой для них стране!..

– Он будет осужден на съезде князей?

– Попробуй! За ним стоят все Святославичи. А это несколько княжеств с военной силой. Тронь Олега – получишь новую кровавую бойню.

– Как можно родиться таким человеком, чтобы собственной рукой наводить беды на свою родину? – удивленно проговорил Мстислав.

– Вот живет такой человек. И неглупый, сказать откровенно. Неплохой полководец, мы с Мономахом на себе испытали его удары. И – ловок, черт! Попал в плен, в рабство, но – вывернулся! Отвоевал престол в Тмутаракани. Жена у него – греческая княжна. Это надо же быть такому находчивому!.. Надеется, что в Любече ему вернут Чернигов.

– Неужели добьется своего?

– Кто его знает. Как князья повернут, так и будет.

Долго молчали. Потом Святополк поерзал на сиденье, видно, затекли ноги, продолжил:

– Есть еще один неугомонный правитель – Василько Ростиславич, князь Теребовльский. Создал сильное войско, привлек торков и берендеев, напал с ними на Польшу, отнял у ляхов многие их города. Потом с половецким ханом Тугорканом несколько раз ходил за Дунай, разорял византийские земли, совершил набег на Венгрию. В хмельном угаре хвалился, что заберет Владимир, вотчину Давыда Игоревича. Всех соседей восстановил против себя! И надеется, что это сойдет ему с рук... Докладывали мне соглядатаи, что приезжали из Константинополя послы к Давыду Игоревичу, привезли много золота за укорот Василька. Так это или нет, точно не скажу, но всего можно ждать от изворотливой, пронырливой и коварной византийской дипломатии!

Святополк помолчал, поежился, будто от холода. Промолвил:

– Ладно бы дальних соседей тревожил – Византию, Венгрию, Польшу... Недавно мне докладывали, что вступил он в тайный союз с некоторыми князьями. Собираются они отнять у меня киевский престол. Самому Васильку якобы полюбился Владимир Волынский, вытолкнуть хотят они оттуда Давыда Игоревича...

– Наговоры это, – уверенно сказал Мстислав. – Столкнуть хотят тебя, великий князь, с другими князьями, а себе получить кусок пожирнее.

– Может быть. Люди на глазах меняются, и портит их в первую очередь власть. Жажда власти. Так хочется каждому побольше власти и землицы отхватить! Вот и Василько зарится на Владимир и еще кое-какие волости. Властелином всего Западного края хочет стать, чтобы на равных говорить с Польшей и Венгрией! И со мной тоже, великим князем!

– Я бы все-таки не стал верить разным слухам, – упрямо повторил Мстислав. – Есть просто сплетники. Им в радость натравливать людей друг на друга.

– Не знаю, не знаю...

Любечская крепость, детище Владимира Мономаха, внезапно вынырнула из-за холма. Она красиво смотрелась на высоком берегу Днепра. Чем ближе подъезжали к замку, тем большее восхищение вызывал он у путников. Могучие стены с башнями, устремленными ввысь, стояли над величественной рекой, стояли твердо и непоколебимо. К крепости вел крутой подъем, обрывавшийся глубоким рвом. По деревянному мосту возок въехал в окованные железом дубовые ворота. Далее дорога проходила между близко стоявшими стенами, упиралась в новую башню, за которой располагался дворик с различными постройками, среди которых выделялась вежа – самое высокое здание детинца, которое в случае осады могло служить последним прибежищем защитникам, под ним находились ямы-хранилища для зерна и воды. Вежа господствовала над всей крепостью.

– Мономах умно распорядился внутренностью крепости, – говорил между тем Святополк. – Он мне сам рассказывал, что в ней двести–триста защитников снабжены всем необходимым для обороны и могут в течение года выдержать осаду большого войска. В наше неспокойное время для него такое укрытие – надежная опора в борьбе с любым противником...

Съезд начался в княжеской парадной палате. Открыл его на правах великого князя Святополк. Вот как описал его в своей «Повести временных лет» летописец Нестор:

«В год 6605(1097). Пришли Святополк и Владимир, и Давид Игоревич, и Василько Ростиславович, и Давыд Святославич, и брат его Олег, и собрались на совет в Любече для установления мира, говорили друг другу: «Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? А половцы землю нашу несут розно и рады, что между нами идут войны. Да отныне объединимся единым сердцем, и будем блюсти Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей...» И на том целовали и крест: «Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной». Сказали все: «Да будет против того крест честной и вся земля Русская». И попрощавшись, пошли восвояси».

После съезда Ярий выехал из замка и внезапно встретился с Нилом. Немало удивился:

– А ты здесь какими судьбами?

Нил, невысокий, кругленький, с женским задом и узкими плечами, улыбнулся круглым лицом и отвечал радостно:

– В свите Давыда Игоревича состою. Взял он меня для особых поручений.

– Наверно, за содействие по денежной части? – хитровато сощурившись, спросил Ярий.

– Вроде того, вроде того, – смеялся Нил.

– Куда теперь? – спросил его Ярий.

– В Киев. У великого князя именины. Собирается в гости к нему Давыд Игоревич, ну и я с ним. А ты?

– В свое имение. Мысли о Любечском съезде в порядок привести.

– Дай Бог удачи!

– Для потомства стараюсь...

4 ноября 1097 года в великокняжеском дворце собрались Святополк, Давыд Игоревич, Василько и многие гости, начали чествовать именинника. Среди гостей вертелся и Нил. Выпить он был не дурак, тем более на дармовщину. Рядом с ним сидели слуги Давыда – толстый, обрюзгший от пьянок Василий, сильный и изворотливый Лазарь и Берендий, родом из племени торок. Все они были с какими-то вкрадчивыми движениями, говорили полунамеками, губы кривили в насмешливых и презрительных ухмылках. Поневоле старался держаться подальше от них доверчивый и наивный Нил. Кое-как удалось ему отвязаться от приставаний, вышел на вольный воздух, прижался к углу, соображая, то ли возвратиться и продолжить застолье, то ли сбежать подобру-поздорову и завалиться в постельку. И тут вышли на крыльцо два человека, в которых он тотчас признал великого князя Святополка и владимирского князя Давыда Игоревича. Оба были заметно пьяны, это Нил определил безошибочно.

Они, видно, продолжали начатый ранее разговор.

– Ты подумай хорошенько, кто убил твоего брата Ярополка? – густым басом гудел Давыд Игоревич. – Только один человек на это способен, Василько Теребовльский. А теперь он зло умышляет против меня и тебя. Представляешь, сколько бед натворит, если соединится с Владимиром Мономахом?

– Большую силу набрал Мономах, ох, большую силу! – сокрушался Святополк.

– Вот то-то и оно! Так что позаботься о своей голове.

Святополк же ответил с сомнением:

– Правда это или ложь, не знаю...

Давыд Игоревич с досады кашлянул и ничего не сказал, только отвернулся от собеседника и сплюнул с досады.

Святополк тяжело вздохнул. Сказал после долгого молчания:

– Если правду говоришь – Бог тебе свидетель. Если же от зависти – Бог тебе судья.

Давыд порывисто обернулся к великому князю, стал горячо частить в лицо собеседника:

– Неужели тебе не понятно, что если не схватим Василька, то ни тебе не княжить в Киеве, ни мне – во Владимире!

Нил стал пятиться за угол. Он весь обливался потом от страха. «Увидят, что подслушивал, на месте убьют! Дело государственное, а я тут под ногами верчусь. Как слепого котенка в Днепре утопят!»

И – под кручу кувырком-кувырком, упал под дерево, еле отдышался. «Слава Богу, пронесло!»

Наутро его пинком разбудил Лазарь.

– Кончай дрыхнуть! Дело есть.

Нил встал, в лохани сполоснул лицо, поплелся следом за ним. В комнатушке сидели Василий и Берендий. Скоро к ним вышел Давыд Игоревич, лохматый, опухший от вчерашнего пьянства. Сказал охрипшим басом:

– Вот что, слуги верные... Вон в той горнице сидит князь Василько. Берите оковы и закуйте так, чтобы ни рукой, ни ногой не смог шевельнуть. Приказ великого князя. Понятно? – и вытаращил страшные глаза на подчиненных.

У Нила душа ушла в пятки. Но Лазарь сказал невозмутимо:

– Нам что! Было бы сказано.

И двинулся первым. Василько сидел на стуле, высокий, ловкий, сильный, красивый, с гордо посаженной головой. Вопросительно взглянул на вошедших.

– Так, держите его крепче, ребята, – распорядился Лазарь, подходя к нему сзади. – А ты, князь, шибко не ерепенься. Все равно верх будет наш, не сомневайся.

– Вы что задумали? – вскочил Василько. Он на голову оказался выше всех. – А ну прочь, холопы!

Лазарь, Василий и Берендий кинулись на него, хватая за руки и ноги, но он раскидал их, как котят. Нил забился в угол и с ужасом смотрел на происходящее. На него, кажется, никто не обратил внимания. На шум ворвалась толпа вооруженных людей, навалилась на князя, повалила, стала надевать оковы.

– Ну вот, а ты говорил, что не справимся! – удовлетворенно потирал руки Лазарь; один глаз у него заплыл, он изредка прикладывал к нему ладонь.

Нил на четвереньках выбрался из угла и нырнул в отворенную дверь. Забежал в комнату, в которой ночевал, затаился, соображая, что делать дальше. Бежать? А вдруг поймают, начнут пытать, куда и зачем хотел скрыться, уж не доносить ли самому Мономаху? Не лучше ли остаться и предаться воле Божьей?..

Долго размышлять не пришлось. Шумно раскрылась дверь, вошли его новые знакомые, поставили на стол жбан вина, вывалили разную закуску.

– Пируем, братцы! Щедрые у нас князья!

Лазарь увидел Нила, широким жестом пригласил к столу:

– Работать – так вместе, а гулять – порознь? Так не пойдет! Садись, на всех хватит!

Пировали весь день. Наутро под сильной охраной Василько был отвезен в небольшой городишко Белгород, что в десятке верст от Киева. А что случилось дальше, рассказал об этом летописец Нестор:

«...И привезли его в телеге закованным, и высадили из телеги и повели в избу малую. И сидя там увидел Василько торчина, точившего нож, и понял, что хотят его ослепить, и возопил к Богу с плачем великим и со стенаньями. И вот вошли посланные Святополком и Давыдом Сновид Изечевич, конюх Святополка, и Дмитр, конюх Давыдов, и начал расстилать ковер, и, разостлав, схватили Василька и хотели его повалить; и боролись с ним крепко, и не смогли его повалить. И вот влезли другие, и повалили его, и связали его, и, сняв доску с печи, положили на грудь ему. И сели по сторонам доски Сновид Изечевич и Дмитр, и не могли удержать его. И подошли двое других, и сняли другую доску с печи, и сели, и придавали так сильно, что грудь затрещала. И приступил торчин по имени Берендий, овчар Святополков, держа нож, и хотел ударить ему в глаз, и, промахнувшись глаза, перерезал ему лицо, и видна рана та у Василька поныне. И затем ударил ему в глаз, и исторг глаз, и потом – в другой глаз, и вынул другой глаз. И был он все время как мертвый. И, взяв его на ковре, взвалили его на телегу, как мертвого, повезли во Владимир. И когда везли его, остановились с ним, перейдя Звижденский мост, на торговище, и стащили с него сорочку, всю окровавленную, и дали попадье постирать, попадья же, постирав, надела на него, когда те обедали; и стала оплакивать его попадья, как мертвого. И услышал плач, и сказал: «Где я?» И ответили ему: «В Звиждене-городе». И попросил воды, они же дали ему, и испил воды, и вернулась к нему душа его, и опомнился, и пощупал сорочку, и сказал: «Зачем сняли ее с меня? Лучше бы в той сорочке кровавой принял и предстал бы в ней перед Богом». Те же, пообедав, поехали с ним быстро на телеге по неровному пути, ибо был тогда месяц «неровный» – грудень, то есть ноябрь. И прибыли с ним во Владимир на шестой день. Прибыл же и Давыд с ним, точно некий улов уловив. И посадили его во дворе Вакееве, и приставили стеречь его тридцать человек и двух отроков княжих, Улана и Колчака».

Мономах, узнав, что Василька схватили и ослепили, ужаснулся, заплакал и сказал:

– Такого зла никогда не бывало на Русской земле ни при дедах, ни отцах наших.

Он тотчас послал сказать Черниговскому князю Давыду и правившему в Новгороде-Северском Олегу: «Приходите к Городцу, исправим зло, какое случилось теперь в Русский земле и в нашей братии, ибо брошен между нами нож; если это оставим так, то большое зло встанет, начнет убивать брат брата, и погибнет Земля Русская; враги наши половцы придут и возьмут ее».

Владимира Мономаха поддержали и черниговский князь Давыд, и даже давнишний враг его, князь Олег. Их соединенное войско двинулось на Киев и заставило великого князя Святополка присоединиться к ним против Давыда Игоревича. Но Давыд упросил князей не наказывать его, так как он уже освободил Василька, и они договорились миром. Это подтвердил и посол от самого Василька. Соединенное войско русских князей повернуло назад.

Но долго еще гроза, разразившаяся в 1097 году, грохотала по русским просторам. Василько не мог простить обиду Давыду Игоревичу и объявил ему войну. Давыд был осажден в своем стольном городе Владимире-Волынском. Василько послал сказать гражданам города: «Мы пришли не на город ваш и не на вас, но на врагов своих, которые наустили Давыда; послушавши их, он сделал такое зло; выдайте их, а если хотите за них биться, то мы готовы». На вече граждане заставили Давыда выдать тех, кто организовал увечье Василька. Все они по приказу Василька были повешены за ноги и расстреляны из луков. Давыд был лишен княжения во Владимире-Волынском и переведен во второстепенные городки, раскиданные на огромном расстоянии между владениями других князей.

В 1100 году в Витичеве князья провели второй съезд, на котором вновь поделили владения, и на Руси установилось зыбкое единство.

XX

После победы над новгородской ратью встречать войска вышло все население Полоцка. Михаила и Росаву сняли с коня и на руках внесли во дворец. Три дня пировали и во дворце, и на улицах города.

Когда отшумели празднества, Росава завела разговор с мужем о Давыде и Глебе.

– Надо, князь, вызывать их в Полоцк и судить судом Боярской думы. Они, точно вороги, столько бед накликали на землю полоцкую, что содеянного прощать нельзя!

Михаил поморщился, ответил примирительно:

– Но ведь все обошлось как нельзя лучше. Мы отогнали от наших границ новгородцев, Давыд и Глеб помогли нам в этом. За что их наказывать?

– А разоренные селения на Новгородчине? Это ведь не какие-то иноплеменники, а русы! А сколько погибло в битве – и полочан, и новгородцев. Это тоже русы! Нет, если ты, князь, болеешь за свою землю и свой народ, то не должен спускать своим дядям. Они должны быть наказаны!

– Ах, Росава, как мне не хочется ворошить старое! Все так радовались победе, все так веселились. А теперь предлагаешь взять под стражу дядей и посадить в подвал. Как в народе воспримут такую жестокость?

– Ничего жестокого не будет, если мы накажем людей, повинных в гибели и разорении многих твоих подданных. Нет, князь, если ты не приструнишь их, то народ не поймет и будет возмущаться и проклинать нас с тобой!

– Ну хорошо, хорошо. Вели написать приказ явиться им в Полоцк, а я подпишу.

Гонец с грамотой поскакал в Усвят и Минск. Вернулся скоро, привезя устный ответ братьев: явиться в Полоцк не могут, потому что заняты делами по укреплению крепостей.

– Совсем распоясались! – воскликнула Росава, выслушав гонца. – Но пусть не думают, что неповиновение сойдет им с рук. Я это так просто не оставлю!

– Что ты намерена делать? – встревоженно спросил Михаил.

– Возьму дружинников и сама приведу их на суд и расправу!

– Не делай этого! Они не пощадят тебя, они не оставят тебя в живых! Я не хочу тебя потерять!

– Я – княгиня! Как посмеют они меня тронуть? К тому же ты все время говорил, что они добрые и отзывчивые люди.

– Да, но мама иногда предупреждала, что от них можно ожидать всякой пакости.

– Тем более надо привезти в Полоцк и призвать к ответу!

– Ах, поступай как тебе хочется! – отмахнулся он наконец.

Росава стала думать, к кому из братьев ехать в первую очередь. Давыд шумный, буйный, вспыльчивый, так просто он не сдастся. Надо его первым лишить связи с братом и подданными, а потом уже взяться за Глеба. Глеб, конечно, хитрый и изворотливый человек, но любит действовать наверняка и, когда увидит, что окружен ее дружинниками, покорно сдастся. Значит, надо сначала ехать в Усвят.

Так она и сделала. С десятком дружинников явилась в Усвят и направилась в терем князя. Выскочивших навстречу слуг спросила:

– Князь Давыд у себя?

– Да. Пирует вместе с братом.

Это было неожиданно, положение резко осложнялось. То, что братья окажутся вместе, она даже не предполагала, думала, что они как сидели, так и сидят по своим городам. Что делать? Как поступить? Выманить одного из них и взять под стражу или брать обоих сразу? Размышлять некогда, надо идти в горницу и решать все на месте.

Подозвала к себе десятского, приказала:

– Войдем вместе. Как кивну головой, брать обоих!

– Управимся, княгиня!

Она резко открыла дверь и увидела братьев, сидящих за столом, на котором стояли кувшины, бокалы и разная снедь. Братья уставились на нее пьяными глазами. Приход ее был для них совершенно неожиданным, они растерянно молчали.

Росава решительно подошла к столу, положила перед ними грамоту, проговорила властным голосом:

– Вот приказ князя, предписывающий вам явиться в Полоцк немедленно!

Дружинники прошли за спины братьев, завели им руки назад.

– С какой стати? – наконец выкрикнул Давыд. – Что мы такого сделали? Мы отмечаем нашу победу над новгородцами, а вы тут врываетесь и мешаете нашему торжеству!

– Вам обоим ответят на это в Боярской думе. Выводите их! – приказала Росава.

И тут произошло неожиданное. Давыд, обладавший большой силой, чуть пригнулся, а потом рванулся вперед. Дружинники от неожиданности выпустили его, он кинулся к окну, ногами выбил раму и вместе с ней вылетел со второго этажа.

Росава обернула белое лицо к дружинникам, произнесла коротко:

– Догоните!

Стуча каблуками сапог по деревянной лестнице, воины сбежали вниз и выскочили на улицу. Росава бросила двум воинам, которые держали Глеба:

– А этого связать.

Стали ждать. Сначала было тихо. Но потом на улице раздался громкий говор, он переместился в терем, и вскоре в горницу ворвалась большая группа вооруженных людей во главе с Давыдом. На Давыде дыбом стояли черные волосы, красная рубаха распахнута, показывая заросшую растительностью грудь, пьяные глаза полыхали. Он громко закричал, указывая пальцем на Росаву:

– Забирайте эту чертову девку и тащите в подвал! И остальных тоже заприте и сторожите на совесть! Я покажу, как руки заламывать князю!

Когда Росаву увели, он тяжело опустился на кресло, проговорил Глебу, стоявшему перед ним:

– Садись, что как столб воротный торчишь перед глазами. Давай выпьем.

Глеб присел и стал молча глядеть на брата. Он тоже ненавидел Росаву, понимал, что от нее им грозит беда, но в то же время своим рассудочным умом прикинул, что нельзя применять насилие над княгиней, которая после победы над новгородцами неожиданно приобрела большое уважение и влияние в народе. К тому же за ее спиной стоял муж. Пусть недалекий, неполноценный, но любящий ее, и от него можно было ожидать самого непредсказуемого. Лучший выход из создавшегося положения он видел в спокойном разговоре с Росавой, где было можно бы покаяться, пообещать строгое подчинение полоцкой власти, ну а там, как говорится, поживем – увидим...

Поэтому он сказал:

– Зря ты, брат, так сурово поступил с княгиней. Михаил любит ее и не простит грубого обращения.

– Никакая она не княгиня! Сколько раз я тебе говорил: она обыкновенная уличная девка, которая оболтала нашего глупого племянничка. И этому надо положить конец!

– И как ты поступишь с ней дальше?

– Очень просто! Вздерну на перекладине – и делу конец!

– Ты не имеешь права. Согласно «Русской правде», смертная казнь на Руси отменена. Самое страшное наказание – «поток и разграбление».

– Знаю! Но для нее это не подходит. Не могу я и отобрать у нее имущество, и продать в рабство!

– Вот то-то и оно! Штраф ты тоже не имеешь права наложить. Так что придется отпустить.

– Ни за что! Сейчас же прикажу накинуть ей на шею удавку, а потом без хлопот зароем где-нибудь на окраине города.

– Знаешь, брат, что я еще тебе скажу...

– Ну скажи. Только все равно я сделаю по-своему!

– Когда я видел Росаву во время военного похода, то показалось, что она беременна.

– Ну и что?

– Как что? Если ты задушишь ее, то убьешь сразу две жизни. Погубишь не только Росаву, но и ее дитя, то есть невинную душу. А этого Бог никогда не простит. На том свете гореть тебе в вечном огне!

– Не стращай!

– Я не стращаю. Но ты и сам знаешь не хуже меня, что убийство дитя – непрощенный грех!

Давыд на некоторое время задумался, потом буркнул под нос:

– Ладно. Пусть посидит в подвале, а потом посмотрим. Но все равно живой из рук я ее не выпушу! Или я, или она – другого не дано! Давай выпьем.

Весть об усвятских событиях в Полоцк принес один из дружинников Росавы, которому чудом удалось выскользнуть из рук Давыдовых воинов. Он вбежал в горницу князя, запричитал громким голосом:

– Ох, князь, ох, отец ты наш! Пленили нашу княгиню, захватили голубоньку проклятые Давыдовы люди! Заломили ей белы рученьки, связали быстры ноженьки! Точат мечи булатные, готовят ножи острые, хотят ее зарезати!

Страшно закричав, Михаил вскочил с кресла, в чем был выбежал во двор, запрыгнул на коня и помчался по дороге на Усвят. Следом за ним, вразброд, отдельными группами попылили часть слуг, приближенные, некоторые дружинники.

Едва не загнав скакуна, поздно вечером князь прибыл в Усвят. Сразу бросился в княжеский терем, нашел спящего Давыда, упал у его кровати, стал говорить, заливаясь слезами:

– Давыд, милый, дорогой! Дядя родненький мой! Отдай мне мою Росавушку, верни мою ненаглядную! Я жить без нее не могу! А я тебе за нее все, что ни попросишь, отдам! Хоть полкняжества, хоть все владение подарю! Ничего не жалко! Только отпусти мою Росавушку!

Давыд заворочался в кровати, открыл глаза и пьяным, непонимающим взглядом уставился на Михаила. Тот улыбнулся, стал гладить его руку, приговаривая:

– Вот и хорошо, вот и ладненько. Только скажи людям, чтобы освободили Росавушку.

Как видно, Давыд не понял, кто перед ним, потому что грубо оттолкнул князя и проговорил: «Чего спать мешаешь? Поди прочь!», повернулся лицом к стене и захрапел.

Поняв, что его не разбудить, Михаил некоторое время сидел на полу, тупо уставившись в угол, а потом встал и решительно направился к выходу. Выйдя на улицу, он прихватил валявшуюся возле крыльца палку, стал подходить к каждому дому, стучать в дверь. Когда выходили хозяева, низко кланялся и говорил, обливаясь слезами:

– Я князь ваш Михаил. Прошу помочь мне освободить жену мою Росавушку. Давыд хочет сгубить ее, бедняжечку!

Из домов стал выходить народ, пошел за князем. Скоро собралась большая толпа. Народ стал кричать:

– Веди нас, князь!

– Мы за тобой куда угодно пойдем!

– Ты у нас самый добрый, мы за тебя умереть готовы!

Михаил повернулся лицом к толпе, спросил:

– Кто знает, куда заперли княгиню?

– Я знаю, – ответил один из жителей. – В подвале она. Я смогу провести.

– Веди нас, миленький! Веди нас скорее! – проговорил князь.

Толпа хлынула за провожатым. Скоро все оказались перед большим домом. Верхняя часть его была сложена из дерева, а нижняя из кирпича, с железной дверью, запертой на висячий замок.

– Лом тащите! Молот давайте! – закричали в толпе.

Скоро было и то, и другое. Послышались глухие удары, замок отлетел в сторону. Первым в подвал вошел Михаил, стал шарить в темноте приговаривая:

– Росавушка! Откликнись, Росавушка!

– Здесь я, – слабым голосом ответила она.

И тогда он нашел ее. Подхватил на руки и вынес наружу. Там услужливые руки разрезали на ней веревку. Князь, кланяясь во все четыре стороны, говорил со слезами на глазах:

– Спасибо вам, люди добрые! Спасибо, что спасли мою Росавушку! Век не забуду вашей доброты.

После этого посадил супругу на коня, осмотрел молча стоявших перед ним подданных и сказал умиротворенным голосом:

– А князей Давыда и Глеба не трогайте. Бог им судья. Пусть живут спокойно. Вражда порождает вражду, а за пролитую кровь придется платить еще большей кровью.

Он тронул поводья коня и медленно поехал по полоцкой дороге.

ХХI

Сначала Мстислав хотел немедленно организовать поход против Половецкого княжества, но междоусобица помешала это сделать, а потом острота событий сгладилась, отошла в сторону, и он стал забывать о своем решении. Войны шли одна за другой, он почти не вылезал из военных походов. Лишь после Витического съезда ему удалось надолго задержаться в семье.

К этому времени у него родились две дочери, Кристина ходила беременной третьим ребенком. Сгладилась тоска по Росаве. Все больше и больше привыкал Мстислав к своей жене. Оказалась она на редкость жизнерадостной и ласковой, думалось, никакие печали не могли одолеть ее. Все удары судьбы воспринимала легко и спокойно, быстро забывала обиды, старалась ни с кем не спорить, никому не перечить. Поэтому очень быстро во дворце ее полюбили и привязались; привык к ней и Мстислав. Он чувствовал, что был у нее первой большой любовью, и ему горько становилось, что не мог ответить нежным чувством, беззаветно и страстно. Уважал ее, по-своему любил, но оставался холодным и равнодушным. Сначала мучила совесть, но потом привык и стал считать, что этого от него ей достаточно. Только сам жил с какой-то пустотой в сердце.

Летом 1102 года гонец из Переяславля принес весть, что в Новгород едет князь Мономах. Во дворце началась суета. Весть о прибытии знаменитого князя распространилась по всему городу. Его имя было хорошо известно всем жителям Руси неоднократными победами над половцами и защитой единства страны.

Встречать отца Мстислав выехал далеко за город. Они сошли с коней, обнялись. Мономах за последние пару лет сильно постарел. Неудивительно, ему было уже за пятьдесят. Волосы стали совершенно седыми, под подбородком кожа шеи отвисла, только взгляд темно-синих глаз оставался прежним – острым и внимательным, он словно читал мысли окружавших людей.

– Вот наступил, наконец, покой на земле Русской, – говорил он, кривя жесткие губы в усмешке. – Не знаю, надолго ли. Надеюсь погостить это время у тебя, порадоваться на внучек. Прибавления не ожидается?

– Кристина на сносях ходит.

– Кого ждешь?

– Бабка-повитуха опять дочь предрекает.

– В народе говорят, что у сильных мужчин рождаются дочери. Так что гордись!

Умеет успокоить отец. А у самого этой весной народился седьмой сын. Уж слабым-то его не назовешь!

– Гляди, тебя пол-Новгорода вышло встречать, как великого князя. Не подумай, что я хочу подольститься, отец, но в народе говорят, что вся надежда на тебя. О Святополке почти не поминают. Только твое имя на устах у всех.

Мономах ничего не ответил.

На крыльце дворца его встречала Кристина с дочерями. Князь подхватил старшую дочь Мстислава, Пригожу, и подбросил высоко вверх; поймал, прижал к себе, проговорил прочувствованно:

– Наших кровей внученька. Вся в отца пошла!

Чего-то испугавшись, заплакала двухлетняя Добродея. Мономах подошел к ней, потрогал толстыми пальцами подбородочек, спросил ласково:

– Чего ревем? Дедушку впервые увидела?

Та припустила еще больше.

– Ну-ну, не пугайся. Мы еще с тобой так подружимся!

И – всем:

– Идемте во дворец!

Мономах сел за стол на место хозяина, провозглашал здравицу в честь своего сына, Мстислава, и его супруги, приветствовал гостей и домочадцев. Кристина несколько раз выходила к гостям, всегда в другом платье, каждому подносила на подносе чарку водки, кланялась, говорила:

– Пей, господин, на здоровье!

Выпивать надо было при хозяйке, полным горлом, а не прихлебывать, как курочка. Кто пил с охотою, тот показывал, что любит хозяина и хозяйку.

Когда хозяйка обошла всех за столом, Мономах приказал внести подарки. Тут были и одежды из дорогих византийских тканей, и изящные украшения, и дорогое оружие. Детям были розданы медовые пряники и печенье.

Пировали допоздна. Потом гости стали незаметно разбредаться по домам, кого-то приходилось выводить под руки, сажать на возок и отправлять подобру-поздорову. Все были накормлены и напоены до отвала, и хозяева остались довольны.

Наутро проснулись поздно, выпили немного вина, закусили. Мономах говорил Мстиславу:

– Сидишь ты здесь в Новгороде в тишине и покое. Никто на тебя не нападает, никто тебя не тревожит. А весь юг Руси разорен половецкими набегами. Редкое селение найдешь, чтобы не было сожженным, а население не потеряло людей, уведенных в полон. Половцы – более жестокое и упорное в грабежах племя, чем печенеги.

– Неужели нет управы на них? – спросил Мстислав, душой переживая за бедствия родины.

– Я долго думал над этим, – отвечал Мономах, положив тяжелые руки на стол. – Сначала надеялся, что можно заключить с ними мирный договор. Но они нарушают его тотчас после подписания. Нет у них нашего отношения к клятве: коли дал слово, умри, но выполни! Наоборот, им бы обмануть, обвести вокруг пальца, солгать, но получить возможность напасть и поживиться добычей.

– Но, может быть, династический брак...

– Нет у них ничего святого! Женятся на русских княжнах, выдают замуж своих дочерей – и тут же идут на Русь и грабят!

– Тогда выход один: идти в степь и бить! – уверенно проговорил Мстислав.

– Вот-вот! То же самое и я стараюсь внушить князьям. Соединиться и ударить общими силами. Загнать половцев за Дон, а может, и за Волгу! Так, как поступил в свое время дед мой, князь Ярослав Мудрый. Он вывел русское войско в степь, в решающем сражении разбил печенегов и прогнал их к морю. После этого поражения они так и не смогли оправиться и совершенно прекратили нападения на Русь. Вот и нам сейчас надо повторить поход моего деда!

– Но что князья? Неужели они не понимают этого?

– Нет! Как ни странно, но после стольких неудач, череды предательств и измен со стороны половцев продолжают верить им и надеются обезопасить Русь мирными договорами. Прошлым летом пригласил великий князь послов всех половецких ханов на реку Золотчу. Выговорил им все русские обиды, напомнил нарушения договоров и предложил съехаться всем ханам и русским князьям, чтобы утвердить вечный мир...

– Ханы, конечно, не отказались?

– В том-то и дело, что не только не отказались, но прибыли почти в полном составе! – Мономах встал в сильном волнении, прошелся по горнице. – Не надо представлять половецких ханов какими-то недоумками, глупыми людьми! Это – хитрые и коварные люди, очень хорошо осведомленные обо всем, что творится на Руси. Они прекрасно знали, что мне удалось склонить многих князей к походу в степь, все было готово для этого похода. Но Святополк разрушил планы. Великий князь вновь породил у наших правителей несбыточные мечты о том, будто с половцами можно заключить вечный мир и зажить спокойно. Князья отказались от военного похода и явились в город Саков на переговоры с половцами...

Мономах остановился у окна, смотрел на раскинувшиеся перед ним новгородские постройки и не видел их. Перед его глазами стояли многочисленные шатры русских князей и богатые юрты половецких ханов. Здесь были и Шарукан, и Боняк, и Аепа, и Алтунопа, и еще один Аепа, и еще ханы помельче. Тихие, улыбчивые, угодливые, входили они в шатер великого князя, говорили с притворными улыбками, слегка кивая головами в такт речи. Будто и не было жестоких набегов, не они черным палом шли по Русской земле, оставляя после себя дым пожарищ и трупы мирных жителей...

– Начались переговоры со взаимных обвинений друг друга, – сказал Мономах, продолжая стоять у окна. – Мы корили их в несоблюдении договоренностей, они нас – в срыве сроков передачи им подарков, которые пересылали им, чтобы не нападали на Русь...

И вновь Мономах увидел увертливые, настороженные глаза хана Боняка, его быстрые рысьи движения. Сколько раз пытался Мономах встретиться с ним в открытом бою, сколько раз гнался по пятам, но ускользал этот хитрый и увертливый хищник, заметал следы, исчезал на бродах. Чесалась рука, чтобы выхватить меч и полоснуть по нагловато прищуренным глазам и гадливой ухмылке...

– Два дня шли переговоры, – говорил Мономах, и в легкой дрожи голоса угадывал Мстислав волнение отца, вновь переживавшего встречи с коварным врагом. – Порешили, что во веки веков будут хранить мир и русские князья, и половецкие ханы, не порушат чужих рубежей, а откроют их для торговых и доверенных людей правителей. Вот уже скоро год, как тихо на южной границе, ушли в степь даже половецкие разъезды, которые постоянно виднелись на краю поля, прекратились нападения на купеческие караваны, вздохнули облегченно села и города...

– Может, и правда, установится вечный мир на границе с кочевниками?

Мономах недолго молчал, потом стал говорить уверенно и убежденно:

– Вечного мира со степняками не будет никогда. Мир половцам не нужен. И дело не в воинственном характере половцев. Нет, тут дело совсем в другом. Все кочевники живут разбоем, нападениями на соседние страны. Что они имеют у себя? Юрту, телегу для перевозки добра, несколько лошадей и какое-то количество скота. И – все. Но этого ханам недостаточно для богатой, роскошной жизни. А именно такую жизнь хочет вести каждый правитель. Но где же взять обилие ценного имущества и драгоценностей, как можно получить много богатства? Только грабя земледельческую и ремесленную Русь. Один набег на Русь дает хану больше богатства, чем вся дань с подданных. Во время набегов они забирают с собой изделия ремесла, утварь и выгребают весь урожай, снятый с полей. Увозят все подчистую. Все, что создано тяжелым трудом русов.

Мономах отошел от окна, присел за стол и, глядя в глаза Мстиславу, вдруг заговорил быстро, горячо, с горечью в голосе:

– А сколько русов они уводят в плен? Полных сил парней и мужчин, красивейших девушек и женщин! За какие бешеные деньги продают они их на невольничьих рынках крымских городов, в Византии и даже в Египте! Мучаются наши соотечественники в неволе, испытывают страшные унижения, трудятся на непосильной работе... Реками текут деньги в сундуки ханов и их вельмож! Разве откажутся когда-то добровольно половцы от этого дарового богатства? Никогда! Только силой, только мощным ударом разгромив их вооруженную силу, можно принудить к миру! Чтобы они боялись не только нападать, но даже думать о набеге на Русь! Вот чего добился Ярослав Мудрый, разгромив печенегов. Вот к чему мы должны стремиться в настоящее время в борьбе с половцами!

Мстислав с трудом выдерживал взгляд отца. В нем были и гнев, и боль, и воля могучего духом человека, и Мстислав невольно поддался его притягательной силе, и поэтому выдохнул горячо:

– Я с тобой, отец! В любое время рассчитывай на меня!

Неделю отдыхал Мономах у сына. Потом прискакал гонец из Киева, от великого князя Святополка с известием, что половецкий хан Боняк вторгся в пределы Переяславского княжества, ограбил волость и пошел дальше к городам на реках Суле и Псел.

– Я был прав, – говорил Мономах, поспешно собираясь в путь. – Половцы после заключения мира в Сакове получили год передышки, раскололи намечавшееся единство русских князей и ныне, по осени, как обычно, на сытых конях ринулись на Русь.

– Неужели князья и на этот раз будут верить слову половецких ханов? – спросил Мстислав.

Мономах пожал плечами, ответил неопределенно:

– Поживем, увидим.

В Киеве Святополк встретил переяславского князя у своего дворца, озабоченно проговорил:

– Боняк свободно гуляет по русским землям. Я собрал рать Киевского и Смоленского княжеств. Подходят силы из Суздаля, Ростова, Турова, Пинска. Но, видно, пешцы не годны для похода. Не угнаться им за ханом Боняком. Забирай конников всех княжеств и попытайся перерезать пути старому и коварному врагу, отбей полон и верни награбленное богатство.

На площади стояли конные дружины. Его переяславцев не было. Как сказал Святополк, они по пятам преследуют степняков. Благодаря им стало известно, что Боняк неожиданно повернул на Переяславль. Цель удара была ясна: захватив главный пограничный город и другие крепости на границе, половцы перекрывали все пути из Киева в степь и становились полными хозяевами южнее столицы; следующий удар они намеревались, как видно, нанести по Киеву.

В этих условиях Мономах не стал ждать подхода всех войск, а решил ударить по кочевникам, зайдя им в тыл. Музыканты проиграли выступление, рать переправилась через Днепр и углубилась в степь. По пути в нее влились переяславцы, среди них была сотня Ярия. Приходилось двигаться в пыли, но прошел дождичек, стало легче дышать. Кони скакали рысью, не останавливаясь, и скоро вышли к Переяславлю. И тут слева из перелеска на них вывалилась половецкая конница. Встреча для обеих сторон оказалась неожиданной, и те и другие так спешили, что не выслали дальней разведки. Произошло короткое замешательство. Но половцы растянулись на многие версты, им мешали наполненные награбленным добром телеги, в направлении главного удара у русов оказалось преимущество, и враг стал заворачивать коней обратно.

Но тут вперед войска выскочил Мономах. Ярий видел его белый, окаймленный золотым шитьем плащ, развевавшийся от стремительной скачки, поднятый меч, блестевший на солнце, из-под копыт боевого коня взлетали ошметки чернозема. Следом за ним хлынула лавина конников. Ярий почувствовал, как по всему его телу прошлась огненная волна, помутив сознание и заставив забыть об опасности; дико вскрикнув, кинул коня в сбившуюся кучку степняков, бестолково метавшихся среди кустарников, врезался в самую середину, круша налево и направо...

Казалось, все войско Боняка будет уничтожено в этой страшной рубке. Но хитрый хан, бросив добычу и полон, с остатками сил неожиданно переправился через Днепр, прошелся по селениям вдоль реки Роси и ушел в степь. Впоследствии Мономах в нескольких строках своего «Поучения» вспомнил эту отчаянную и бесплодную погоню: «И опять со Святополком гнались за Боняком и не настигли их. И потом за Боняком же гнались за Рось, и снова не настигли его».

Куда бы ни шли, повсюду виднелись следы половецких погромов, поднимался к небу дым зажженных домов, по ночам то в одной, то в другой стороне небо окрашивалось в нежно-розовый цвет, там пылали селения. В Киеве Ярию сообщили, что деревни и села его владений полностью сожжены и разграблены, поэтому он закупил телегу строительных инструментов – топоры, пилы, долота, стамески, рубанки, а также воз железа – для кузницы.

То, что увидел, ужаснуло его. Среди углей, головешек и сиротливо торчавших печных труб бродили полуголодные смерды, строили дома, сколачивали сарайчики, кое-как устраивались перед наступавшими холодами. Увидели боярина и боярыню, окружили. Послышались приглушенные, полные горести голоса:

– Все уничтожили, проклятые.

– Сызнова начинать надо жить.

– Хлеба до весны не хватит...

Ярий лично проверил тайные погреба, которые с давних пор рылись на случай набегов кочевников. В дни тревог их загружали мешками зерна. Все они оказались нетронутыми, никто из жителей не выдал. Значит, не такими голодными будут зима и весна, значит, удастся отсеяться.

– Будем поддерживать смердов, чем можем, будет у людей – будет и у нас, – сказала Дарена, когда под телегой укладывались на ночь.

Ярий не спорил, в хозяйственных делах руководила она. У нее и глаз был острее на злободневные нужды людей, и умела она так распорядиться, что все было на месте.

Главное внимание отдали строительству изб. Каждый мужик был плотником, лес стоял под боком, дело шло споро. Первым свой дом возвел Волот. Пригласил всех жителей села на новоселье. По этому случаю наварили похлебку и кашу, нашлось немного масла, из сокровенных мест мужики достали вина. Сколотили стол, на столбиках прибили доски, получилась длинная скамейка.

Новоселье началось с обряда перенесения домового – главного хозяина – из старого дома в новый. Мать Волота, шестидесятилетняя Вятка, взяла металлический совок и небольшую кочережку и направилась на пепелище бывшего дома. Там в полуразвалившейся печке заранее был разожжен огонь. Шепча заклинания, Вятка трясущимися руками нагребла жар и медленно двинулась к новому дому, следом за ней бежала детвора, довольная неожиданным развлечением.

Когда старуха подходила к новому дому, перед ней широко открыли ворота, навстречу вышла вся семья во главе с хозяином. Они несли иконы, покрытые сверху чистыми полотенцами, а сам Волот шел впереди и нес хлеб-соль. Старуха и домочадцы остановились и отвесили друг другу низкий поклон. Волот проговорил:

– Дедушка! Милости просим с нами на новое место!

Затем домочадцы расступились и пропустили вперед Вятку с углями. Она вошла в дом, приблизилась к печке. На поду ее были заранее сложены стружки, береста и сухие веточки. Все молча и сосредоточенно следили за каждым движением Вятки. Вот она высыпала угли, стала дуть на них, и скоро в печи вспыхнул веселый огонь. Тотчас все оживились, послышались радостные восклицания: домовой не отказался от нового дома! Он будет теперь помогать содержать жилье в порядке, следить за скотиной, хранить домашнее добро и предупреждать о грозящей опасности. Семья может спокойно жить в новой избе!

А потом началось веселье. Хотя и скудное было угощение, но люди были радостными и довольными: самое трудное позади, скоро у них появится крыша над головой, а там, Бог даст, жизнь потихоньку наладится!

XXII

В 1103 году, в феврале месяце, прибыл в Новгород гонец от Владимира Мономаха с приказом Мстиславу прибыть в Киев для переговоров.

– Что же это за важные переговоры? Отец не уточнял? – спросил Мстислав.

Боярский сын по имени Сбыслав, черноголовый, с раскосыми глазами, доставшимися от матери-половчанки, ответил озабоченно:

– Собирается великий князь Святополк с переяславским князем Владимиром Мономахом в большой поход на степняков. И, кроме того, твой отец велел передать, что у них со Святополком достигнута договоренность о переводе тебя на княжение во Владимир-Волынский.

– С чего бы это? – удивился Мстислав. – Я с одиннадцати лет сижу в Новгороде. Ко мне здесь привыкли, все довольны.

– Не знаю, князь. Но перед самым отъездом Мономах шепнул мне на ухо такую весть и велел обязательно передать, чтобы ты приготовился к переезду.

Мстислав недоуменно пожал плечами, полдня находился в раздумье, а потом пошел к посаднику Давгузу. С Давгузом у него сложились доверительные отношения: посадник занимался хозяйственными делами, а князь – военными. Трений между ними не было, часто встречались по важным делам. И сейчас такой вопрос Мстислав решил не таить от главы города.

– Они что, с ума посходили? – возмутился Давгуз. – Не отпустим тебя никуда! Пусть и не мечтают. Нужен ты нам здесь, князь. Так и скажем. Я первый скажу!

В Киев Мстислав прибыл с видными новгородскими мужами – посадником, тысяцким, боярами, богатыми гостями (купцами, торговавшими с заграницей), был среди них и посол от владыки. В честь их Святополк устроил званый обед, на который были приглашены знатные киевские люди.

Мстислав пришел на обед не в настроении. Он привык к Новгороду, считал его родным, к жителям его привязался душой и сердцем. Ехать в чужой город, где все чужое, не свое – и люди, и жилье, и вся обстановка, – не хотелось до того, что руки опускались и ни о чем не хотелось думать. А ехать придется. Против воли великого князя Руси и отца не пойдешь, хочешь не хочешь, а надо подчиниться.

Мстислав сел за стол, огляделся. Напротив него сидел тот самый боярский сын, который принес эту неприятную весть, и в груди своей он почувствовал холодок неприязни к нему. Понимал, что Сбыслав ни при чем, но ничего не мог с собой поделать. Пустой и ветреный малый, крутится на скамейке, ведет пустой разговор с какой-то девицей, наверно, такой же пустой и легкомысленной, как он сам. А она красивая, по-настоящему красивая. Пышные темные волосы, черные, выразительные глаза. Не глаза, а пленительные очи, по-иному и не скажешь. Но не было в ее поведении простоты и естественности, все движения были словно напоказ: вот я какая, смотрите на меня и любуйтесь, и этим она не понравилась Мстиславу.

Вдруг он заметил, что девица стала кидать на него заинтересованные взгляды. Вот она несколько изменила положение своего гибкого тела и, склонив голову, начала исподлобья наблюдать за ним. Взгляд у нее томный, зовущий. Сначала это занимало его, но потом пришло раздражение: она явно хотела его соблазнить, а этого серьезный и самостоятельный князь никогда не терпел. Ему уже двадцать семь лет, и время любовных похождений давно прошло!

Мстислав встал из-за стола и вышел на улицу. Моросил мелкий дождичек, по стволам темных деревьев текли прозрачные струйки воды, без листвы вид их был унылый и сиротливый. Такое же настроение было и у Мстислава. Почему-то вспомнилась Росава, как они прогуливались по лугу возле Волхова, ее преданные, любящие глаза. Ах, все отдал, чтобы снова вернулись те незабываемые юношеские дни!..

Он вздохнул и отправился в терем отца. Вместе с ним проговорили допоздна, обсуждая общерусские дела.

– Новгород придется оставить, – говорил Мономах, по привычке толстой ладонью поглаживая седые волосы. Подбородок у него отвердел, линия губ стала жесткой. – Святополку, видите ли, втемяшилось в голову посадить в Новгороде своего сына, а тебе занять Владимир-Волынский, чтобы противостоять польским и венгерским нападениям. Ты, считает он, сумеешь справиться с ними.

– Не надо было соглашаться, отец, – осторожно сказал Мстислав. – Столько лет я в Новгороде! И я привык, и новгородский люд ко мне благоволит.

– Знаю. Отстаивал как мог. А знаешь, какое условие поставил передо мной великий князь? Или мы оставляем ему Новгород, или он отказывается идти в поход против половцев.

– Не может быть! – изумился Мстислав. – Он же великий князь! Должен за судьбу всей Руси болеть. Неужели беды страны его не трогают?

– Трогают! Но в первую очередь заботят интересы своего рода, а иногда – своего кошелька. В Киеве такое творится! Слышал, может, пригрел великий князь иноземных ростовщиков? Большие деньги они ему дают, но еще больше вытряхивают из кошельков киевлян и жителей других княжеств. Ненависть копится в сердцах русов. А ведь ты знаешь, что у нас за народ. Годами терпит, молчит и мирится со злом. А потом вдруг восстает и начинает крушить все подряд. И ничем не остановить. Вот чего я боюсь!

Они помолчали.

– Хорошо, отец, – наконец произнес Мстислав, пряча за густыми, как у Мономаха, бровями быстрый и цепкий взгляд синих глаз. – Раз надо для страны, то займу я стол во Владимире-Волынском и прикрою западную границу Руси.

Назавтра с отцом он был приглашен к великому князю. Вместе с ними пришли и новгородские знатные мужи. Когда все расселись по лавкам, великий князь сообщил присутствующим, что скоро состоится съезд русских князей, на котором будет решаться вопрос о походе против половцев.

– Думаю, южная граница после этого на долгое время будет безопасной. Но меня беспокоят западные рубежи. Венгры и поляки зарятся на наши земли, их отряды часто вторгаются в пределы Руси. Обосновался там благодаря поддержки князя Давыда Игоревича хан Боняк. Надо положить этому конец. Лучше всего сделать это сможет Мстислав, сын Владимира Мономаха.

Он ласково поглядел на своего племянника, продолжал:

– Известен Мстислав победами над врагами, проявил себя в походах против половцев. Поэтому я и решил свести его с Новгорода и предоставить стол во Владимире-Волынском.

Тут встал посадник новгородский Давгуз. Кашлянул для солидности, произнес с достоинством:

– Уважаем мы тебя, великий князь, о чем я еще раз хочу засвидетельствовать. Слушаемся твоих советов и охотно исполняем, поскольку они всегда умные и дельные. Но на этот раз, прости, не согласны мы с твоим решеним.

– Это в каком смысле? – Святополк взглянул на него подслеповатыми глазами. – Недоволен тем, как я стараюсь защитить рубежи своей державы?

– Этим-то мы как раз и удовлетворены. Но вот в чем мы будем противиться тебе, великий князь, так в твоем намерении свести Мстислава с новгородского стола. Не отпустим его никуда! Таково наше твердое решение, а оно принято на народном вече!

– Как же так? – растерялся Святополк. – Разве приказ великого князя не обязателен для каждого города Руси, для любого жителя моей державы?

– Обязателен, великий князь. Но нижайше просим уважить и нашу волю, волю Новгорода Великого!

Вечно спорили за первенство на Руси два города – Киев и Новгород. Оба многолюдные, богатые и влиятельные центры страны, ревниво приглядывались они к успехам друг друга, требовали, чтобы уважали их исконные права и обычаи. И теперь пришлось Святополку учитывать это при принятии столь важного решения, но решать так, чтобы не потерять своего лица. Он внимательно оглядывал новгородцев, стремясь найти какую-нибудь опору в ком-то из них. Наконец взгляд его упал на священника, посланника митрополита. Спросил его:

– И ты, святой отец, так считаешь?

Тот важно кивнул головой, не спеша ответил:

– Как все, великий князь.

– Так, так, так, – Святополк побарабанил пальцами по подлокотнику трона. – Раз так, то конечно...

Вдруг глаза его загорелись хитринкой, он спросил:

– А может, вы мнения вече и не спрашивали? Приехали и излагаете свое суждение?

– Есть грамота, утвержденная народным вече. Вот она, я тебе, великий князь, сейчас зачитаю ее. Народ новгородский обращается к тебе с такими словами: «Не хотим ни тебя, Святополка, ни сына твоего. Если же две головы у сына твоего, то посылай его; а Мстислава дал нам еще Всеволод Ярославич, и вскормили мы сами себе князя, а ты ушел от нас».

Святополк откинулся на спинку трона, пораженный дерзкими словами новгородцев. Но что он мог поделать? Начинать войну против сильного княжества? Разве мало смуты на Руси и без этого?.. Придется смирить свою гордыню, сделать вид, что не слишком огорчен неповиновением своих подданных.

– Пусть будет по-вашему, – миролюбиво проговорил он, приклеивая к лицу доброжелательную улыбку. – Люб вам Мстислав, пусть он остается с вами. Идите с миром!

Новгородцы подняли Мстислава на руки и вынесли из великокняжеского дворца. На радостях устроили пир. Было много выпито, за столом стало шумно от разговоров. Вскоре пришли музыканты, ударили в бубны, рожки, сопели и гусли. Кто-то кинулся в пляс. Мстислав запьянел, вел глубокий, как ему казалось, разговор с посадником, а на самом деле они говорили об одном и том же: как ловко удалось уговорить Святополка не отпускать его, Мстислава, из Новгорода...

И вдруг он увидел Сбыслава с той девицей. Они вошли в гридницу, постояли у дверей, а потом направились к столу. Мстислав почувствовал укол в сердце. Это было странно, но ему ужасно захотелось подойти к ней и заговорить...

Он с трудом отвел взгляд от нее, пытался слушать посадника, но не мог понять смысла слов. Его мысли вертелись вокруг странной незнакомки. Кто она? Почему пришла в терем отца? Кто ей Сбыслав – муж, жених или просто хорошо знакомый? Если бы был мужем, то в тот раз она не стала на его глазах так зазывно смотреть на него, Мстислава...

Он отвернулся от посадника, потянулся за кувшином, чтобы налить себе вина. И вдруг прямо перед собой увидел ее. Когда подошла, не заметил. Она исподлобья смотрела на него глубоким, пожирающим взглядом. И Мстислав невольно поддался чарам ее темных, цвета маслин, глаз. Гридница вместе с людьми закачалась и ушла куда-то вдаль, остались только ее красивое лицо, обрамленное темными волосами, и устремленный на него взгляд, в котором он потонул, словно в сладостном сне; только чувствовал, как сердце молотом стучит в груди.

– Как тебя зовут? – одними губами спросил он ее.

– Бажаной, – услышал он ее тихий голос, и грудь его наполнилась волной счастья.

– Ты очаровательна, – сказал он первые слова, которые пришли в пьяную голову. – Я от тебя без ума.

Она едва заметным движением головы показала, что восприняла его признание так, как надо. Он понял, что надо идти дальше.

– Этот день я не забуду никогда, – все тем же низким, глубоким голосом продолжал он.

Она немного отстранилась и внимательно посмотрела в его глаза, чуть прищурившись, оценивающе.

– Я тоже, – тихо прошелестели ее слова.

Потом она исчезла. Как, когда – он даже не заметил. На минутку кто-то отвлек его, а когда повернулся, Бажаны уже не было.

Тогда он отправился искать ее. Обошел всю гридницу, толкаясь между пляшущими и выпивающими, потом спустился на крыльцо. Улицы Киева утонули в темноте, только тускло светились окна дворца, слышался шум разгулявшихся людей, который внезапно усиливался, когда открывалась дверь.

Он огляделся. Девица как сквозь землю провалилась. «Ну и шут с ней», – по-пьяному махнул он рукой и пошел спать.

Наутро сладко ныло сердце, перед глазами стояло лицо Бажаны. Хотелось увидеть ее. «Я даже не знаю, кто она и где живет, – подумал он, бестолково расхаживая по гриднице. – Поискать? Поспрашивать? Но зачем? Я женат, у меня семья. Да и не пристало князю заниматься любовными шашнями...»

Решив так, надумал он немного развеяться и объехать окрестности Киева на коне. Пошел в конюшню своего отца, оседлал скакуна. Только вывел его за угол, как неожиданно столкнулся с Бажаной. Она наигранно широко открыла глаза, отшатнулась:

– Ты?

Мстислав вздохнул:

– Представь...

– Ты – по делам?

– Нет. Хотел размяться в конной прогулке. Не желаешь со мной выехать за крепостные стены, полюбоваться приднепровскими видами?

Она покачала головой, продолжая внимательно смотреть ему в лицо.

– Ты... не забыл про меня? – наконец спросила она.

– Нет.

– А я тебя все время вспоминаю. – Она говорила низким голосом, чуть с придыханием. – Проводишь меня?

– Конечно.

Она шла близко от него, изредка заглядывая в лицо темными печальными глазами, точно надеясь найти что-то такое особенное в нем.

– Ты не жалеешь, что пришлось отложить конную прогулку?

– Я никогда не жалею о том, что сделал. Это глупо, – в тон ей ответил он.

– Ты так поступил ради меня?

– Конечно.

Она остановилась перед ним и долго глядела в глаза, точно желая удостовериться в сказанном. Потом вздрогнула, будто очнулась, и пошла вперед; он двинулся следом. На ней было темное платье, которое скрывало полноту фигуры. Красиво ниспадали на плечи густые каштановые волосы.

Она остановилась возле терема, сказала:

– Здесь я живу.

Он улыбнулся и, переминаясь с ноги на ногу, спросил:

– Наверно, в окна глядят твои родители и беспокоятся, с кем это их дочь завела разговор?

Бажана ответила, вздохнув:

– Родители мои живут далеко. В этом тереме я сама себе хозяйка.

– Вот как? – откровенно удивился он. – Так ты замужем?

– Была за боярином Ратшей. Но его убили полтора года назад половцы.

– Прими мои соболезнования...

Они помолчали. Он хотел уже распрощаться, но она спросила:

– Ты вправду на меня не обижаешься?

– За что?

– За сорванную прогулку.

Он понял, что ей не хочется расставаться с ним, поэтому ответил:

– Я даже рад тому, что так все произошло.

Она стала глядеть ему в лицо, прямо, пристально. Сказала:

– А я знала, что встречу тебя.

– Я – тоже.

– Это правда?

– Я думал о тебе, – признался он.

Она приблизилась к нему, взяла за полу свиты.

– Мы встретимся?

– Завтра. В это же время, – ответил он.

Она кивнула головой, о чем-то подумала, медленно повернулась и уплыла в дверь терема.

Под утро она ему приснилась. Точнее, не она сама, а какое-то светлое, размытое пятно, которое он почему-то посчитал ее образом; сладко звучала музыка, а грудь заливала нежность. С этим сладким чувством он и проснулся. Вспомнив сон, сначала удивился, но потом ему вдруг захотелось увидеть ее вновь. За завтраком, ведя ни к чему не обязывающий разговор с отцом, Мстислав невольно думал о боярыне, чувство тревоги и беспокойства все нарастало и нарастало, он уже готов был, бросив все, идти к терему в надежде увидеть ее.

С отцом сели в возок, поехали на совет в Долобск. Где-то впереди, далеко их обогнав, спешил и Святополк. Мстислав, укачиваемый дорогой, то ли дремал, то ли находился в каком-то полузабытье, его мысли были заняты Бажаной, ему сладостно и приятно думалось о ней, и он не противился своим мыслям.

– Много я прочитал книг о других странах, деяниях великих полководцев и государственных деятелях, – будто издалека доносился до него голос отца. – Но нигде не видел той ярости, с какой русские князья бьют и режут друг друга. Не щадят ни родственников, ни братьев своих. Как надо ненавидеть друг друга, чтобы приводить в страну иноземную силу – половцев и вовлекать народ в страшный смертоубийственный водоворот! Горько смотреть, как вытаптываются поля крестьян, рушатся мастерские ремесленников, лавки торговцев, полыхают дома русских людей, а самих их ведут в вечное рабство в далекие страны. Когда же мы, князья, сумеем договориться между собой, чтобы навсегда прекратить распри, объединиться против иноземного врага?

Бояре и воеводы собрались в просторном шатре великого князя. Первым держал речь Владимир Мономах. Он предложил нанести удар по половецким станам весной, пока у кочевников после зимней бескормицы отощали кони и они из-за этого потеряли свою главную ударную силу – стремительность движения и сокрушительный удар конницы. Надо было спешить, пока кочевники вволю не накормили коней обильными весенними травами и не восстановили боеспособность.

Как он и ожидал, часть бояр и воевод стали возражать, доказывая, что наступает весенний сев и нельзя отрывать крестьян от работы, иначе страна останется без продовольствия: «Не годится, князь, теперь, весною, идти в поход, погубим смердов и коней, и пашню их».

Мономах слушал, надеясь, что Святополк будет на его стороне. Не раз он обсуждал с ним разные сроки походов, пока не пришли к единому мнению, что самым лучшим будет удар ранней весной; кроме всего прочего, никогда русы не наступали на степь в эту пору, половцы не ждут и даже не предполагают, что русские войска появятся в их пределах после схода снега. А неожиданность – это половина успеха.

И тут Святополк стал колебаться, проявлять нерешительность. Вместо того чтобы возразить некоторым военачальникам, он вдруг пустился в длинные рассуждения о том, как труден и опасен поход в половецкие степи, какой должна была быть тщательная подготовка к нему и сколь длительное время она займет. И Мономах понял, что Святополк не забыл потерю Новгорода, не может простить дерзости новгородцев, которые отстояли своего князя, Мстислава, и не допустили к себе его сына.

И тогда решительно прервал разглагольствования противников войны с кочевниками и стал говорить горячо и убедительно:

– Дивлюсь я, дружина, что лошадей жалеете, которыми пашут; а почему не промыслите о том, что вот начнет пахать смерд и, приехав, половчанин застрелит его из лука, а лошадь его заберет, а в село его приехав, возьмет жену его, и детей его, и все его имущество? Лошади вам жаль, а самого не жаль ли?

Молчали Святополковы люди, молчал и сам Святополк. Что они могли ответить Мономаху?

И тогда встал великий князь и сказал:

– Вот я готов уже.

И тогда Владимир Мономах встал, подошел к нему, обнял и проговорил со слезами благодарности на глазах:

– Этим ты, брат, великое добро сотворишь земле Русской.

Тотчас послали приглашение участвовать в походе другим русским князьям. Большинство из них согласились поддержать великого князя. Первым откликнулся Давыд Черниговский, приведя свою дружину, явился с войском Мстислав, племянник Давыда Игоревича, за ним – Вячеслав Ярополчич, племянник Святополка. К Переяславлю подходили силы из Смоленска, Ростова; впервые с 1060 года откликнулся Полоцк – Михаил прислал гонца с вестью, что полоцкая дружина под командованием Давыда уже двинулась к Переяславлю. Самый последний ответ пришел от Олега Святославича. Он передал с гонцом лишь одно слово – «нездоров». Так старинный друг половцев еще раз уклонился от похода.

Мстислав вместе с отцом радовался успешному завершению совета князей, но ему хотелось быстрее вернуться в Киев, чтобы встретиться с Бажаной, и поэтому отправился в обратный путь один. Он пытался размышлять о своем положении женатого человека и как это положение может сочетаться со встречами с молодой боярыней, но только зря ломал голову, ни к какому выводу не пришел, махнул рукой и сказал себе: будь что будет, а я ее все равно увижу...

Он успел к назначенному времени. Она вышла из терема, направилась к нему. Вид томный, голос тихий, распевный.

– Я так ждала тебя...

– А я так мчался издалека, боясь опоздать...

– Ты любишь точность...

– Князю положено быть таким.

– А иногда так хочется быть неточной.

– Если бы я это знал, то примчался еще раньше.

– Тебе хотелось увидеть меня раньше? Так надо было поторопиться...

– Не люблю попадать в глупые положения.

– Ты – гордый!

Она откинула голову назад, долго, испытующе смотрела ему в глаза.

– У тебя честный, открытый взгляд. Тебе можно верить.

– Я не люблю обманывать.

– Я верю тебе. И с тобой легко забыться.

– Тебе хочется забыться? – спросил он, внимательно наблюдая за ней.

– Да.

– Почему?

Она закатила глаза и притворно вздохнула:

– Жизнь порой так сложна, и так трудно разобраться...

Он легонько взял ее одной рукой за спину и притянул к себе с намерением поцеловать. Но она, лукаво улыбнувшись, положила ему пальчик на губы, проворковала:

– Какой ты быстрый, однако. Не хочешь прогуляться по улице?

Они прошлись до берега Днепра и обратно и расстались.

– Завтра мы встретимся? – спросила она его.

– Нет. Утром мы уходим в степь.

– Благослови вас Бог. Возвращайтесь живыми и здоровыми...

Он не верил ни одному ее слову. Он видел, что она забавляется с ним, что чувства ее наигранные, что она с ним неискренняя. Но это устраивало его, потому что и его отношение к ней не было серьезным. Так, поразвлекаться, поиграть – он не прочь, но не больше. И все же он чувствовал, что какая-то властная сила влекла его к ней, и с этим он ничего не мог поделать.

XXIII

Утром следующего дня войско русов вышло в степь. Задувал резкий северный ветерок. Небо было ярко-голубым и бездонным, каким бывает ранней весной. Солнце ярко светило, но почти не грело. Земля кое-где просохла, но во многих местах еще стояли лужи, некоторые довольно широкие и глубокие, их приходилось объезжать. Под ногами коней шелестела сухая прошлогодняя трава, сквозь которую пробивались росточки молодой зелени, такой нежной, что жаль было топтать конями. Мстислав мерно покачивался в такт шагов коня, убаюканный дремой. Ему казалось, что он не едет, а плывет по безбрежной, напоенный острыми запахами равнине; иногда он поднимал набухшие веки, глядел вперед и снова погружался в сладкое полузабытье. За ним следовала новгородская конная дружина; воины, сгорбившись в седле, боролись с остатками сна.

Мстислав ехал и чувствовал, как у него сладко ноет сердце. С чего бы это? – спросил он себя и вспомнил про свидание с Бажаной. И тут же подумал о Кристине, впервые за последние дни. Выходит, он изменяет ей? Да нет, какая измена, просто встретился с молодой женщиной, поговорил, развеялся, молодость вспомнил. Кристину он никогда не оставит, она мать его детей. Не любит и не любил никогда – это верно, жил с ней, потому что надо жить, потому что соединены судьбой. Вот если бы он тогда женился на Росаве, то никаких Бажан не было, он был бы ей верен до конца своей жизни. Он до сих пор ее вспоминает. Но Росава сгинула, пропала. После ее ухода сердце осталось пустым, его не могла заполнить Кристина. Теперь им овладеть пытается Бажана и, кажется, заняла какую-то часть, потому что он непрерывно думает о ней...

Неожиданно впереди началось быстрое движение, поскакали всадники, они скрылись в буераке, а потом вынырнули далеко в степи и сцепились в схватке с конными отрядами; по островерхим шапкам и разноцветным халатам Мстислав догадался, что это были половцы. Стычка была короткой, скоро по направлению к великокняжескому стягу всадники вели несколько степняков; Мстислав поскакал туда же.

В окружении бояр и воевод возле стяга на конях сидели Святополк и Мономах, перед ними стояли трое половцев, один из них, судя по одежде, из знатных мурз, щека была рассечена, текла кровь, но он держался достойно. Мономах спрашивал его на половецком наречии:

– Велики ли силы против нас?

– Большие, князь. Двадцать ханов соединились и хотят сразиться с русами.

– Кто возглавил объединенные силы половцев?

– Спор был жаркий. Ханы хотели только одного хана – старейшего и опытнейшего Уруссобу. Но он отказался. Больше того, он стал уговаривать остальных ханов заключить с вами мир, как это было два года назад. «Кони наши не кормлены, как будем биться?» – спрашивал он. Но его не послушались.

– А что говорили другие ханы?

– Они стыдили Уруссобу: «Если ты боишься Руси, то мы не боимся. Перебив этих, пойдем в землю их и завладеем их городами, и кто избавит их от нас?»

– Кто возглавляет сторожу, в которой ты сражался?

– Алтунопа. Молодой и горячий хан, он рвется сразиться с русами в открытом бою.

– Мы ему поможем, – ответил Святополк.

Он о чем-то посовещался с Мономахом, потом подозвал Мстислава, сказал:

– Бери сотню своих дружинников и выезжай поглубже в степь. Попробуй заманить этого Алтунопу. Думаю, не утерпит, погонится за тобой, а тут мы его и прихлопнем.

Войско русов в основном состояло из пеших воинов, двигалось медленно, поэтому Мстислав со своей сотней быстро обогнал его и оказался в пустынной степи. Только где-то далеко мелькали отряды всадников, то были разъезды половцев. Вот один из них, примерно в полусотню человек, устремился на русов. Мстислав развернул своих дружинников в лаву, рысью тронулся навстречу. Но половцы, подскакав на близкое расстояние, пустили стрелы и ускакали назад; дружинники кинулись в погоню. Но тех и след простыл. Мстислав остановил воинов, дальше поехали тихим шагом, тщательно осматривая местность, ложбины и овраги, чтобы не нарваться на засаду.

Вдруг откуда-то слева из-за небольшого холма вывалилась лавина конницы и помчалась на новгородцев. Мстислав тотчас скомандовал отступление. Воины стали нахлестывать плетьми коней, пустив в галоп. Но одеты они были в броню, и легкие половецкие всадники неумолимо приближались. Мстислав видел вспотевшие, напряженные лица дружинников, их панические взгляды, которые они кидали на преследовавших врагов, и понимал, что попали в смертельно опасное положение. До русского войска было далеко, скрыться за его спиной не удастся, а принимать бой не было смысла, у неприятеля было самое малое тройное превосходство.

И когда половцы приблизились почти вплотную и, визжа от азарта предстоящей схватки, собирались полоснуть мечами и саблями по спинам отставших русов, откуда-то сбоку выскочили конные отряды и ударили им в бока и спину. Половцы растерялись, заметались, кинулись в разные стороны, стараясь вырваться из кольца, но были изрублены. «Пришли половцы и послали перед собой в сторожах Алтунопу, который славился у них мужеством, – пишет летописец. – И подстерегли русские сторожа Алтунопу и, обступив его, убили Алтунопу и тех, кто был с ним, и ни один не спасся, но всех перебили».

Четыре дня шло русское войско, прижимая половцев к Дону. Степняки вели полукочевую жизнь: летом они кочевали, а на зиму останавливались в крупных селениях, составленных из юрт, запасались кормами, продовольствием. И теперь, застигнутые врасплох, они бросали насиженные гнезда и уходили в степь, – без еды и корма для скота.

– Ничего, далеко не уйдут, – спокойно говорил Мономах, из-под ладони осматривая безбрежную степь. – Придется им принимать решительное сражение.

И – точно. На пятый день несметные полчища двинулись на русов. Святополк и Мономах начали расставлять свои силы: середину заняли пешие воины, а по крыльям разместились конники. Мстислав со своей дружиной прикрыл правый край.

– Гляди в оба, – наставлял Мономах сына. – Ни в коем случае не давай степнякам ударить сбоку. Иначе беда, сомнут весь строй и изрубят в голой степи подчистую.

Половцы приближались. И вот, сорвавшись с места, стремительно рванулась вперед легкая конная лава. С близкого расстояния она выпустила тучу стрел и умчалась назад, а вслед за ней налетела вторая, а затем третья... В ответ русы выпустили рой своих стрел, с той и другой стороны появились раненые и убитые. Бой разгорался.

Наконец противник соединил всех конников в одну силу и бросил на строй русов. Страшны половцы первым ударом, кажется, их кони сметут все на своем пути, растопчут и повергнут в прах любого врага. Но на их пути встали пешие воины. Укрывшись за большими щитами, они приняли на остроконечные длинные пики вражеских лошадей, а потом засапожными кинжалами стали расправляться с упавшими всадниками. Закипело жестокое сражение.

У Мстислава картина боя развертывалась перед глазами. Зная повадки половцев, он отметил, что на этот раз действовали они без особой выдумки, пробивались напролом. И стремительного нападения у них не получилось. Не было в беге лошадей прежней быстроты и свежести; оголодавшие за зиму кони тяжело несли своих всадников по вязкой, еще не просохшей земле, теряя в этом беге последние силы.

Встретив упорное сопротивление, половцы стали заворачивать коней обратно; на длительный изнуряющий бой они не были способны.

Получив отпор в центре, ханы бросили конницу в обход. Мстислав видел, как движутся на него большие силы половцев, и, выждав момент, бросил свою дружину навстречу. Он скакал впереди, опустив меч и чувствуя, как наливается тяжестью правая рука. Он выбрал себе рыжебородого половца, лихо мчавшегося на него; подняв меч, со страшной силой опустил на правое плечо противника и рукой почувствовал, как сталь разрезала кольчугу и вошла в мягкое, податливое тело. Не теряя ни мгновения, кинул послушного коня на другого степняка, ткнул его в незащищенный бок... Остальное помнил плохо: мелькали перед глазами оскаленные морды коней, разъятые в крике рты людей, в ушах стоял звон металла, шум битвы, слившийся в один протяжный и жуткий вой...

Новгородская бронированная дружина отбросила легкую конницу половцев и погнала в степь; то же самое произошло и на левом крыле. Но русы не преследовали противника. Бой только начинался, силы надо было держать в кулаке, и Святополк и Мономах вернули конницу на прежнее место.

Через некоторое время половцы снова ударили по центру. Но опять их встретили длинными копьями пешие воины. Схватка отличалась большой яростью и ожесточением, однако русы выстояли. И в тот момент, когда половцы стали заворачивать коней обратно, с обеих сторон ударили по ним бронированные дружины русов, вперед пошли и пешие воины. Некоторое время степняки еще сопротивлялись, но потом не выдержали удара с трех сторон и побежали.

«И великий Бог вложил ужас великий в половцев, и страх напал на них и трепет перед лицом русских воинов, и оцепенели сами, и у коней их не было быстроты в ногах, – пишет летописец. – Наши же с весельем на конях и пешие пошли к ним. Половцы же, увидев, как устремились на них русские, не дойдя, побежали перед русскими полками. Наши же погнались, рубя их... И убили тут в бою двадцать князей (ханов): Уруссобу, Кчия, Арсланапу, Китанопу, Кумана, Асупа, Куртка, Ченегрепу, Сурьбаря и прочих князей их, а Белдюзя захватили».

Хана Белдюзя привел к Святополку киевский дружинник; великий князь снял с себя золотую цепь и наградил храброго воина. Белдюзь в окровавленной одежде, глядя на Святополка полными ненависти глазами, проговорил звенящим голосом:

– Твоя взяла на сей раз, князь киевский! Покоряюсь твоей воле! Скажи, какой выкуп возьмешь за меня? Тотчас пошлю гонца в свои владения, привезут тебе много золота, серебра, коней и скота!

Ничего не ответил Святополк, потому что видел за спиной хана разоренные селения и уничтоженные посевы, тысячи пленных русов. Кровавый след шел за этим плененным половцем. Приказал позвать Мономаха, а когда тот подъехал, отдал ему на суд Белдюзя.

С трудом выдержал тяжелый взгляд переяславского князя хан, но повторил свою просьбу о выкупе. Тогда ответил ему Владимир Мономах:

– Клянешься ли ты не совершать набегов на Русь?

– Всеми богами нашими клянусь! – тотчас ответил Белдюзь. – Именами родителей, жизнью своих детей обещаю не пересекать границы твоей державы!

Мономах немного помолчал, потом сказал веско:

– Это ведь не мы одолели вас, это клятва одолела вас. Ибо сколько раз, дав клятву, вы все-таки воевали Русскую землю? Почему ты не наставлял сыновей своих и род свой не нарушать клятвы, но проливали вы кровь христианскую? Да будет теперь кровь твоя на голове твоей!

Мономах дал знак своим дружинникам, и те с обнаженными мечами бросились к поверженному хану и изрубили его. А потом обратился он ко всему воинству и произнес:

– Вот день, который даровал Господь! Возрадуемся и возвеселимся в этот день, ибо Бог избавил нас от врагов наших, и покорил врагов наших, и сокрушил головы змеиные, и передал достояние их людям.

Вернулось русское войско с большой победой и полоном великим. Гнали с собой и скот, и овец, и коней, и верблюдов, и плененных половцев, печенегов и торков, тянулись возы со всякой рухлядью, коврами, золотой и серебряной посудой. Радостной толпой возвращались на родину русские пленники.

С нетерпением ждал возвращения в Киев Мстислав. Военные волнения и переживания обострили до предела все чувства, и ему вдруг захотелось увидеть Бажану, взглянуть в лицо, насладиться влюбленным взглядом... «Пошлю записку Кристине, что государственные дела задерживают в столице, и поживу несколько месяцев в тереме боярыни. Тихо, мирно поживу, кто об этом узнает? Не велика беда, и выведают. Все-таки я – князь, кто посмеет перечить?»

Оставив коня у великокняжеского дворца, пошел он пешком к терему боярыни. Мстислав чувствовал, как начало усиленно биться сердце, и он удивился, что волнуется перед встречей с Бажаной. «Неужели влюблен?» – спрашивал он себя и не находил ответа. В его памяти она осталась избалованной, лишенной простоты и естественности женщиной, не уважал и не любил он таких. Так почему его так тянуло к ней?

Он завернул за угол и возле терема увидел Бажану. Она стояла перед каким-то парнем, почти касаясь его одежды, и глядела ему в лицо томным взглядом. Губы ее шевелились, он не слышал, что она говорила, но догадывался по выражению ее лица, что она произносила то же самое, что недавно ему: «Этот день я не забуду никогда... У тебя честный, открытый взгляд, я верю тебе...» Это или что-нибудь вроде этого...

Мстислав круто повернулся и пошел прочь. Он шел, а перед ним стояла Бажана, ласково и внимательно глядевшая на того парня, высокого, красивого, с которым она забыла о существовании его, Мстислава... «Я ненавижу ее, – говорил он про себя. – Ненавижу, ненавижу... И в то же время люблю и хочу видеть, хочу быть с ней! Я проклинаю ее, но готов упасть к ее ногам и просить хоть о капельке любви!» Он чувствовал, что его сердце вот-вот разорвется от любви и тоски по Бажане, самому любимому и ненавистному человеку в мире.

Наконец он присел на дерево где-то на окраине города, с него будто спала пелена, рассеялся дурман, и он подумал просветлевшим умом: «Надо срочно уезжать из Киева, иначе наделаю много глупостей».

Сказав себе так, он встал и направился к терему Мономаха. Он шел, уверенный в правильности выбранного пути, а оказался перед теремом Бажаны. Он даже не удивился этому, только подумал, что уехать, не побывав на месте их встреч, было выше его сил. Он недолго постоял, вглядываясь в пустые окна, и медленно двинулся вдоль по улице...

На другой день Мстислав отправился в Новгород. Ему хотелось пройти в свой дворец незаметно, не привлекая ничьего внимания. Но народ как-то узнал о прибытии князя и толпами повалил навстречу. Люди радовались победе русского оружия, счастливому возвращению Мстислава, с которым за многие годы свыклись и связывали большие надежды. Он подхватил на руки выбежавших детей и повел их во дворец. На крыльце, сраженная равнодушным взглядом Мстислава, потерянно стояла Кристина...

Ночью его разбудил плач. Он прислушался. Плакала Кристина. Он потрогал ее крутое бедро, спросил:

– Ты чего?

– У тебя есть другая женщина, – всхлипывая, ответила она.

Побарывая сон, ответил лениво:

– Хватит выдумывать.

– Есть женщина, – настойчиво повторила она. – Ты никогда не приезжал таким.

– Это каким же? – окончательно просыпаясь, поинтересовался он.

– Равнодушным. Я для тебя никто.

Ему стало жалко ее. Действительно, всегда он целовал ее с дороги, а вчера совсем забыл.

– Замотался я, – стал он оправдываться. – Такой тяжелый поход случился. Прошли глубоко в степь. Вернулись все измотанные и разбитые. Но я на другой же день выехал из Киева. Я так соскучился по тебе.

Он повернулся к ней и попытался обнять, но она оттолкнула его.

– Не ври! Загулял с какой-то!

Дело принимало серьезный оборот. Семейной ссоры он не хотел. Надо было любыми путями убедить жену в своей невинности. Он подумал, предложил:

– Тебе легко узнать, как я вел себя в Киеве. Спроси любого дружинника, когда мы прибыли из похода в Киев и когда я выехал в Новгород. Все тебе ответят, что я сделал это на другой день. Стал бы я торопиться, если бы у меня была там любимая женщина!

– Мне все равно, когда ты выехал из Киева! – надрывно проговорила она. – Не любишь ты меня! В Швеции я так ждала, что встречусь с заморским принцем, так готовилась к своему замужеству. Ко мне сватались многие ярлы и конунги, но я отвергала. Я надеялась, что на Руси меня ждет необыкновенная любовь. А что нашла в Новгороде? Холод и равнодушие мужа. Я надеялась, что рожу детей и растоплю твое сердце, но оно у тебя по-прежнему осталось ледяным. От тебя я ни разу не видела искренней ласки, ты всегда со мной сумрачный и угрюмый. Как можно жить с таким мужем?

Она замолчала, может, уснула. А он лежал с открытыми глазами и думал о том, что нечаянно сломал судьбу замечательной женщины. Конечно, не нарочно, но так все сложилось у него в жизни. Если бы он не встретил в свое время Росаву, то, наверно, привык и полюбил шведскую принцессу. Не мог не полюбить, потому что была она на редкость ласковой и жизнерадостной. О таких только мечтают мужчины. За все время ни одним словом не попрекнула его, ни разу не высказала своего недовольства, всегда была ровной и терпеливой. И чем он ответил на ее любовь?

Но в чем он виноват? Тем, что родился однолюбом? Что сердцу не прикажешь любить эту женщину, а не другую? Вот нечаянно увлекся ветреной и пустой особой, этой киевлянкой Бажаной. А рядом лежит красивая, преданная ему и душой и сердцем женщина, его супруга, а он не в силах полюбить ее... Все, что могу сделать для нее, – не обижать равнодушием, решил он про себя. Постараюсь быть внимательным и чутким. Я никогда не обижу ее ни словом, ни взглядом.

С этой мыслью он и уснул.

Может быть, и забылись бы эта и ночь и короткая размолвка, как и другие, но внезапно занемогла Кристина и скоро умерла. Посокрушался Мстислав, как положено справил траур, а потом взял себе в жены дочь богатого новгородского боярина Дмитрия Завидича Добраславу.

XXIV

Давыд запил. Запил так, что не мог остановиться. Едва просыпался, как от слуг требовал хмельного, опрокидывал бокал за бокалом, почти не закусывал. Опустившийся, со всклоченными волосами бродил по дворцу, порой вылезал на улицу, пугая прохожих. Истощал, оброс волосами, глаза покраснели, выражение их стало полубезумным.

Таким его застал Глеб. Молча затолкал в горницу, стал говорить свистящим шепотом:

– Что ты творишь? Посмотри, как опустился! Ты позоришь себя и наш княжеский род! Неужели тебе не стыдно? На тебя смотрят твои подданные, а ты так ведешь себя!

Давыд, слабо соображая, тотчас набычился:

– Кто ты такой, чтобы мне указывать? Отец? Мать?

– Я твой брат, и мне стыдно за тебя! Ты не только себя, но и меня бесчестишь!

– Плевал я на тебя. Ты сам по себе, а я сам по себе. Дай мне выпить. У меня голова раскалывается!

– Ничего я тебе не дам, а заберу с собой в Минск, там отойдешь от хмеля и вернешься обратно княжить. Здесь я тебя не оставлю!

– Еще чего! Никакого насилия над собой я не потерплю! Так просто не возьмешь, я буду защищаться! – и Давыд кинулся к мечу, который валялся в углу горницы.

Однако Глеб опередил его, схватил за руки и завел их за спину, а потом крикнул своим дружинникам:

– Свяжите покрепче веревкой и тащите в телегу.

– Слуги как бы не вмешались, – опасливо проговорил один из воинов.

– Я уже говорил с ними. Они доверяют мне, препятствовать не станут. Люди не глупые, все видят. Я же его брат!

Давыда повезли в Минск. Сначала он кричал и ругался, но Глеб дал ему бокал вина, тот крепко заснул и проспал до конца пути. В Минске Глеб запер его в сарай, поставил ведро воды и сказал коротко:

– Отпивайся. Отойдешь от хмеля, поговорим.

Все вроде правильно сделал Глеб, но допустил одну оплошность, не поставил возле сарая стражу. А Давыд сумел каким-то чудом пролезть в узенькое окошечко и, вскочив на подвернувшегося под руку коня, ускакал в Усвят. Там поднял свою дружину и, горяча коня, стал выкрикивать:

– Брат мой Глеб решил захватить мое княжество! Он надумал лишить меня земли, которую отдал во владение князь полоцкий Михаил! Он тайно увез меня в Минск, бросил в темницу и хотел сгноить в ней заживо! Но я вырвался и хочу отомстить за несправедливость!

Налет дружинников на Минск был совершенно неожиданным. Глеб успел выскочить на улицу и, отбиваясь от Давыдовых дружинников, умчался в Полоцк.

Михаил и Росава только что сели за стол обедать. На коленях у княгини сидел двухлетний Всеслав, голубоглазый малыш с льняными волосами, очень похожий на Михаила. Родители говорили о текущих делах, но постоянно искоса следили за своим чадом.

– Прибыли мастеровые из Изяславля, – говорила Росава, по ходу вытирая нос сыну. – Сказывали, что детинец сумели укрепить в должной мере. Весь кирпич был подвезен во время, кирпич без изъянов.

– Надо ли нам ехать и смотреть, как сделано?

– Поедем, но чуть позднее. Я собираюсь помолиться в церкви Спаса Преображения в Изяславле. Надо поклониться праху Рогнеды, она там похоронена.

– Да, я помню, на месте церкви когда-то стоял монастырь Рогнеды. Жена Владимира Святого сама руководила его возведением и много сил отдала его развитию.

– Говорят, к могиле Рогнеды приходят женщины, у которых нет детей, и получают исцеление.

– Нам, слава Богу, не надо об этом беспокоиться.

– Мы попросим у преподобной Рогнеды здоровья нашему малышу.

В это время на улице послышался шум, громкие голоса.

– Что-то случилось, – забеспокоилась Росава и крикнула слугу:

– Ждан, посмотри, чего там не поделили?

Едва слуга вышел, как в светлицу ворвался Глеб, в запыленной одежде, со всполошенными глазами, закричал от порога:

– Беда, князь! На меня войной пошел брат мой, Давыд!

Росава прижала к себе ребенка, а Михаил беспомощно заморгал глазами:

– Как же так? Разве можно – брат на брата!

– Допился он! До крайней черты дошел! Ничего не понимает! – Глеб упал в кресло, тупо уставился в пол. – Хотел его образумить, а он поднял свою дружину и выгнал меня из Минска!

– Как же он решился? Кто его мог на такое подвигнуть? – кудахтал Михаил.

– Да пьяный же он был, – сказала Росава. – А пьяный ничего не понимает. Недаром по «Русской правде» опьянение является смягчающим вину обстоятельством.

– Да, да, конечно, – тотчас согласился с ней Михаил. – Не надо так строго относиться к Давыду.

– Он отнял у меня владение, выгнал меня из дворца, а вы хотите ему простить и оставить все как есть?

– Нет, ну почему же, – развел руками князь. – Росава, а что мы можем сделать?

– Надо попытаться помирить братьев, – подумав, ответила Росава. – Это очень неприятно, когда родственники находятся в ссоре.

– А ругается в основном родня, – буркнул Глеб.

– Нехорошо это, Глеб, очень нехорошо, миленький, – запричитал Михаил. – Надо жить дружно, ни с кем не ссориться. Надо с уважением относиться не только к своим самым близким людям, но и ко всем, кто нас окружает.

– Знаю, знаю, князь. Ты даже мухи не обидишь. Но не все такие! Я вот приехал к брату, хотел помочь ему выйти из запоя, а он вместо благодарности отнял у меня княжество! Как с ним, подскажи, жить в мире и согласии?

– Простить! Простить его прегрешения, и все уладится само собой.

– Ну как же! Уладится! Что в руки Давыда попало, то пропало!

– Сделаем так, – подходя к Михаилу и кладя ему руки на плечи, решительно проговорила Росава. – Завтра утром едем в Минск. Возьмем с собой дружину. Там на месте и подумаем, что делать с твоим братцем.

По дороге Росава размышляла о том, что на Руси уже многие лета идет усобица. Князья как взбеленились, нападают друг на друга, отнимают земли, уводят в свои владения крестьян, вымещают злобу друг на друге. Думала, что в Полоцком княжестве такого не случится. Все вроде наделены владениями, все устроены, никого они с супругом не притесняют, ко всем относятся с вниманием и благожелательством, жить бы да жить спокойно. Ан нет, вспыхнула вражда между родными братьями. Не вмешайся, перейдет в междоусобную войну. И чего им надо, этим мужикам? Завели бы семью да жили-поживали, на детей радовались да друг другу угождали, как они с супругом своим Михаилом в дружбе и согласии живут...

– Почему ты не женился до сих пор? – спросила она Глеба, который ехал рядом с ее возком. – Или девушку по нраву не присмотрел? Хочешь, знатную красавицу сосватаю? Из боярской семьи, на моих глазах выросла. Такая скромница, такая труженица, от пяльцев не отходит.

Глеб смутился, пробормотал что-то невнятное, и Росава поняла, что он просто-напросто боится девушек и избегает встреч с ними. «Ничего, нарвешься на такую, которая поймет, какой ты есть, окрутит, охомутает».

Когда миновали лес и выехали на просторные луга, вдали увидели отряд воинов. Судя по островерхим шлемам и закругленным продолговатым щитам, ехали русы.

– Новгородцы или смоляне? – вглядываясь во всадников, спросил Глеб.

– Ты – воин, тебе лучше знать, – ответила Росава.

– Разницы в вооружении никакой. Только новгородцы побогаче одеваются. Город и торговый, и промысловый, бояре там деньгами швыряются.

– Ишь ты! Прямо идешь по Новгороду, и монеты на улицах валяются... – рассмеялся боярин Дагомир.

– Да, нет, конечно. Это я просто немного преувеличил...

– Еще как! Любишь приврать...

– А почему бы и нет!

Так, пересмеиваясь, сблизились с конниками. И вдруг Росаве показалось, что среди них едет воин, похожий на Мстислава. Такой же коренастый, широкий в плечах, с пушистой бородкой на крупном продолговатом лице.

Он – не он?

Конечно – он!

И Росава, привстав, кулачком толкнула возницу:

– Гони быстрее!

Мужчина тотчас исполнил ее приказание, ударил коня кнутом, и возок стремительно полетел вперед. Росава вглядывалась в конника. И когда до него оставалось несколько десятков шагов, поняла, что ошиблась.

– Стой! – резко сказала она и в изнеможении опустилась на скамеечку. Она тупо смотрела перед собой, стараясь справиться с волнением. Что с ней произошло? Как она могла на виду у всех сломя голову кинуться к этому человеку? Значит, до сих пор не забыла, значит, продолжает любить Мстислава... А она-то думала, что он ушел в прошлое и ее сердце принадлежит Михаилу. Но достаточно было только того, что Мстислав померещился ей, как она бросила все и помчалась к нему... «Неужели я готова ради Мстислава расстаться и с Михаилом, и с родным дитя? – спрашивала она себя и тотчас отвечала: – Нет, никогда не оставлю своего крохотульку, ни за что не покину Михаила, он без меня изведется и пропадет от тоски. Но как бы хотелось хоть одним глазом взглянуть на свою девичью любовь!..»

Подскакали встревоженные спутники.

– Что случилось? Лошадь понесла? – спросил боярин Драгомир.

– Нет, вдруг захотелось проехать с ветерком, – едва шевеля непослушными губами, ответила она. – Поезжайте спокойно, не думайте ни о чем. Все в порядке.

Она посмотрела на Михаила. В его глазах плескался страх, ей показалось, что он понял, почему она ускакала вперед, что он читает ее мысли, и ей стало стыдно перед ним, таким чистым и непорочным.

К Минску подъехали на третьи сутки, под вечер. Ворота крепости были закрыты. Стали стучать. Наконец в окошечко выглянул стражник, спросил сердито:

– Кто такие? Чего надо?

– Князь полоцкий Михаил прибыл! – ответил боярин Драгомир. – Отворяйте ворота!

– Сейчас доложу.

Ждать пришлось долго. Наконец ворота открылись, они въехали в город. Перед дворцом их встретил Давыд. Росава заметила, что хотя взгляд его был сумрачным и нелюдимым, но стал вполне осмысленным. В его движениях не было прежней порывистости и легкости, он имел вид тяжелобольного человека. Сказал отрывисто:

– Прошу всех во дворец.

В просторной гриднице забегали слуги, стали ставить на столы еду и питье. Михаил и Росава прошли в передний угол, сели в кресла. Росава проговорила властно:

– Пусть все выйдут, останутся только Глеб и Давыд.

– Может, перекусите с дороги? – хмуро спросил Давыд. – Я уже приказал...

– Кусок хлеба в горле застревает, когда узнаешь, что вы тут творите, – оборвала его Росава. – Сначала суд княжеский сотворим, а потом и за еду примемся.

Давыд и Глеб уселись по обе стороны стола, не взглянув друг на друга.

– Князь Михаил хочет спросить вас, братья дорогие, как вы дошли до жизни такой, что стали лютыми врагами и требуется князю нашему Михаилу мирить вас, как малых детей? Отвечай первым ты, Давыд, как старший.

Давыд зыркнул по сторонам взглядом темных глаз, приподнялся чуть-чуть, но снова плюхнулся на скамью, проговорил ворчливо:

– Мне что говорить? И сказать нечего. Я тут ни при чем. Это надо брата моего, Глеба, послушать, как он ворвался в мое княжество, схватил безоружного и посадил в темницу...

– Это так было? – строго спросила Росава Глеба.

– Да врет он! Приехал я к нему во дворец с пятью своими охранниками. В гости пожаловал. Все-таки братья, а не виделись, почитай, с год! И что вижу? Давыд совсем человеческий вид потерял от пьянства. Жалко мне его стало. Ну и забрал с собой, дай, думаю, поживет в моем доме, пока дурь из него выйдет. А он вон что надумал!

– Это правда, Давыд? – спросил Михаил.

– Нет, неправда! Враки сплошные! Очернить меня хочет! Забрал, потому что зарился на мои земли и к своим захотел присоединить.

– Зачем же ты, Глеб, захотел чужие владения к своим присоединить? – задал вопрос Михаил. – Нехорошо чужому завидовать, да тем более присваивать.

– Ничего я не захватывал! Я брату хотел помочь! – в сердцах вскричал Глеб.

– Как же так! Но ведь Давыд говорит...

– Да врет он все!

– Ничего не пойму, – обратился князь к Росаве. – Давыд говорит, что Глеб врет, а Глеб отвечает, что Давыд неправду молвит. Кому верить?

Росава помедлила, потом произнесла решительно:

– Вот что, братья дорогие. Вас, видно, сам Господь Бог не сможет рассудить, а не только князь полоцкий Михаил. Слушайте его последнее слово: сейчас подойдите друг к другу, пожмите руки и поцелуйтесь в знак примирения. А потом позовем гостей и слуг и устроим пир на весь мир, чтобы не вспоминать, что произошло между вами. Понятно я сказала?

Братья согласно кивнули головами.

XXV

На Руси наступили мирные дни. Половцы затихли на многие годы. Но были еще живы ханы Шарукан, Боняк и Аепа, они где-то затаились в степях, выжидали удобного случая, чтобы совершить неожиданный набег и пограбить русские земли. Их соглядатаи шныряли по рынкам городов, ловили слухи, вынюхивали про княжеские усобицы, чтобы сообщить своим правителям об удобном моменте для нападения. Не хватало сил у половцев для ежегодных крупных походов на Русь, но продолжали щипать они ее мелкими наскоками. Надо было добить их большим походом всех русских князей, такой поход несколько лет неутомимо готовил Владимир Мономах. Как и в 1103 году, ему удалось устроить встречу со своим двоюродным братом, великим князем Святополком, в Долобске и в присутствии многих бояр и воевод договориться о совместном выступлении против степняков зимой или ранней весной 1111 года. Сбор войск был назначен в Переяславле.

Мстислав с новгородской дружиной прибыл в феврале. Отец обнял его на крыльце своего терема, повел вовнутрь. Там в горнице сидел человек в монашеской одежде. Лет ему было под сорок, сухое лицо, внимательные глазки. Вид усталый, умиротворенный.

– Черниговский игумен Даниил, – представил его Мономах. – Только что вернулся из Святых мест, где Христос ходил своими ногами и великие чудеса показывал. Садись, послушай его рассказ.

– Шестнадцать месяцев путешествовал я по заморским землям, – ровным голосом начал свое повествование игумен. – Повидал я и Константинополь, и остров Кипр, и город великий Иерусалим, и реку Иордан, и город Назарет, и многие, многие другие славные и известные места посетил. Воочию наблюдал чудесные явления, кои случаются в святых местах. Так, на Крите есть высокая гора, где царица Елена поставила большой кипарисовый крест на изгнание бесов и на исцеление всяких недугов, вложила в этот крест гвоздь, которым был прибит Христос при распятии. Стоит на воздухе этот крест, ничем не скреплен с землей, только духом святым держится на воздухе. И я, недостойный, поклонился этой святыне, видал ее своими очами грешными и походил по всему острову...

Рассказал Даниил и о городе Иерусалиме, который стоит в дебрях, среди высоких каменных гор. Увидев великий город, многие люди плачут от радости. Никто не может не прослезиться, ступив на желанную землю и в святые места, где Христос претерпел мучения ради людей. Поклонился он и гробу Господню, который высечен в каменной стене, наподобие небольшой пещерки, с малыми дверцами, в которой на правой стороне стоит небольшая лавка, высеченная из того же пещерского камня. И на этой лавке лежало тело Иисуса Христа...

Когда закончил свои рассказ игумен Даниил, стал его расспрашивать Владимир Мономах об Иерусалимском государстве, которое было создано крестоносцами, освободившими гроб Господень от мусульман, какое у них войско, как оно устроено, как воюет против неверных. Подробно отвечал на его вопросы странник, потому что много времени пробыл он среди воинов Христа. Его лично принимал у себя король Болдуин, вместе с крестоносцами ходил Даниил в поход на Дамаск.

С великими почестями проводил Владимир Мономах игумена в Чернигов, где видный писатель Древней Руси напишет знаменитый труд «Житие и хождение игумена Даниила Русской земли», которое вскоре станет любимым чтивом русского человека.

Когда остались одни, Владимир Мономах задумчиво проговорил:

– Папа римский, все архиепископы и епископы помогали крестоносцам в борьбе с неверными, благословляли их и шли в Иерусалим вместе с войском. Нам тоже надо устроить крестовый поход против поганых язычников. Это придаст всему делу особый смысл, и слава о нем пойдет не только по всем русским землям, но достигнет Константинополя, Рима и западных стран. Узнают о нем все в Иерусалимском государстве, порадуется нашим победам король Болдуин.

К концу февраля 1111 года в Переяславль подошли все рати. Шли в поход Святополк с сыном Ярославом, киевской дружиной и пешими воинами, Владимир Мономах с сыновьями Мстиславом, Вячеславом, Ярополком, Юрием и десятилетним Андреем, с ними шли переяславская и смоленская дружины и пешие воины из всех мономаховых земель; Давыд Святославич пришел с сыновьями Святославом, Всеволодом, Ростиславом и с сыновьям Олега – Всеволодом, Игорем, Святославом. Шли с ними дружины и пешие воины из Чернигова, Новгород-Северского и других подвластных святославичам городов.

26 февраля 1111 года, во второе воскресенье великого поста, войско вышло из Переяславля и направилось в глубь половецких степей. Во главе его шли епископы и попы с крестами. Из Епископских ворот попы вынесли крест, а потом мимо креста с пением двинулся весь клир во главе с епископами. Все воины, в том числе и князья, проезжая и проходя мимо креста, получали благословение переяславского владыки и долго еще, целых одиннадцать верст, до реки Альты впереди ратей шли церковные люди, и среди них – игумен Даниил, который оставит описание великого похода русских воинов против поганых язычников.

От всего виденного – и от огромного войска, собранного почти со всей Руси, и от освящения похода русской православной церковью, и от воодушевления, которое читалось на лицах всех воинов – Мстислав испытывал особый душевный подъем. Он твердо верил в победу. Не могли не победить поганых русские рати, шедшие в степь с такими великими целями – защиты родины и святой веры.

До Альты небо было пасмурным, но когда вступили в Дикую степь – огромное пространство, где не жили ни русы, ни кочевники, – разъяснилось, солнце залило светом пространство, стало припекать. Мстислав снял с себя теплую одежду, блаженно жмурился под весенними лучами.

К нему подскакал Ярий. Его сотня шла в составе переяславской рати.

– До весны дожили! Как надоела зима, не чаял, когда закончится! – весело прокричал он.

– Чем же тебя зима не устроила? – улыбаясь, спросил Мстислав.

– Не знаю. Наверно, на редкость была суровой. Мороз такой ударил, что бревна в избах трещали. А как в Новгороде зимовали?

– Нас спасали теплые ветры с моря. Снега много навалило. Когда уезжал, февральские вьюги начались, некоторые дома до крыш снегом покрыло.

– Тоскую я по новгородчине. Думал, вернусь в страну детства, душой успокоюсь. Ан нет, лучшую часть жизни провел на севере, туда и влечет сердце.

– Как супруга, дети?

– Четвертый народился. Теперь у меня трое сыновей и дочка. Дом – полная чаша! Ты-то как?

С новой женой Мстислав жил в ладах. Один за другим родились трое сыновей и две дочери, дом был полной чашей.

– Опередил я тебя, – ответил он. – У меня уже внуки пошли. Порой путаешься, кого как звать.

– Такое и у меня случается! – заразительно засмеялся Ярий.

– Стареем, брат. Стареем...

– Ну, до старости еще далеко! Тридцать пять – это самый расцвет человека!

– Да я так, к слову. Как дядька Вячеслав себя чувствует?

– Отец все такой же хлопотун, на месте не усидит. Всем старается услужить, угодить. Да! Забыл сказать: женился он. Взял повариху из моего терема. Ну и что ты думаешь? Села она ему на шею, разве что не погоняет.

– Не везет ему с женщинами.

– Не скажи! Думаю, так ему нравится, когда жены им командуют. В крайнем случае, несчастным себя не чувствует.

– А помнишь, как на Волхове сетью рыбу ловили?

– Еще бы!

– А гроза на реке прихватила? Таких гроз я больше ни разу не видывал.

– Да, гроза в лесу – страшное дело. Какие раскаты грома! Как будто в землю тебя вбивают...

– Иногда вспомнишь о друзьях-товарищах. Как мы путешествовали... Разлетелись по разным краям.

– А Вавула так и пропал. Как Давыд напал на Новгород, с тех пор его не видел.

– И Росава тоже...

– А Воимир над пергаментами корпит?

– Да нет. Теперь под его началом дюжина грамотеев, княжеские дела ведут. Незаменимый у меня человек!

Так, вспоминая о днях своей юности, ехали они рядом до вечера, пока войско не остановилось на ночлег. Ночь стояла тихая, звездная, но прохладная. Земля была покрыта снегом или талой водой, поэтому перебивались кто как мог: раскидывали седла, попоны, укрывались шубейками, дремали. Под утро всех сморил сон, только дозорные, сменяя друг друга, выезжали далеко в степь, высматривая врага.

Через шесть дней войска подошли к Донцу, остановились для небольшого отдыха. Воины запалили костры, достали хлеб, мясо, питье. Мстислав переходил от одного костра к другому, беседовал с дружинниками. У всех было хорошее настроение, все жаждали скорой встречи с врагом, чтобы на поле боя помериться силами.

После Донца воины облачились в боевые доспехи, разобрали с телег мечи, щиты и копья, пошли боевым строем. Скоро завиднелась половецкая столица Шарукань, названная так по имени хана Шаруканя, воздвигнувшего ее посреди степи. Мстислав приготовился увидеть красивый город с домами и теремами, но перед взором русских воинов открылось скопление кибиток, глинобитных домов, шатров; все это нестройное степное селение было опоясано невысоким земляным валом.

Русы говорили разочарованно:

– Это и есть столица?

– А вал перешагнуть можно...

– Крепость, тоже мне...

Действительно, русское войско умело брать настоящие рубленные из дерева и сложенные из камня крепости, а земляные валы могли быть преградой разве что для половецкой конницы.

Видно, это понимали и половцы. Едва столица была окружена русами, как на вал выбежали горожане, замахали руками, подали знак, что не хотят оказывать сопротивления, а желают вступить в переговоры. Вскоре из ворот крепости вышли видные жители Шарукани, неся в руках чаши с вином и рыбу на огромных серебряных блюдах: город сдавался на милость русов и обязывался уплатить тот откуп, который назначат князья.

Владимир Мономах поставил условия: жителям сдать все оружие, отогнать в русский стан коней, немедля отпустить всех русских пленников, а также пленных торков, берендеев и людей иных земель, кто захочет быть свободным. А для войска приказал выдать все золото и паволоки, что есть в домах, все ценное имение, взамен же обещал жизнь и жилище.

Русская рать задержалась в Шарукани всего один день и направилась к другому половецкому городу Сугрову. Сугров был таким же степным городом, как и Шарукань, но укреплен посильнее: земляной вал здесь был выше, а поверх его было воткнуто кольё – заостренные жерди.

Мстислав видел, как при подходе к городу из русского войска отделились три всадника. Они подъехали к крепости на безопасное расстояние, один из воинов вынул рожок и трижды просигналил, вызывая жителей на переговоры. Защитники молча наблюдали за русами. Потом какой-то знатный половец что-то громко закричал, воины разом подняли луки, выпустили стрелы и стали бесноваться, как видно, выражая желание отстаивать город до конца.

Тогда русская рать медленно, не спеша обошла Сугров со всех сторон. Воины стали пускать стрелы с горящими смоляными наконечниками. Кольё на земляном валу, просушенное и прокаленное жарким весенним солнцем, загорелось и заполыхало ярким пламенем. Вперед были выдвинуты метательные орудия, которые начали кидать длинные жерди со смоляными факелами; вскоре вспыхнули строения в городе, и дым стал расползаться по степи. Немногочисленных колодцев не хватало, чтобы пламя залить водой. Вскоре Сугров представлял собой одно огромное пожарище. Когда пламя немного поутихло, русы ворвались в город...

От Сугрова до Дона – полдня пути. На речке Дегей завиднелись конные массы половцев. Мстислав подскакал к Добрыне:

– Уже за полдень. Как думаешь, решатся половцы на битву?

– Мы влезли в сердце половецких земель. Теперь от них можно всего ожидать. А уж ожесточенного сопротивления тем более. Так что к нападению надо готовиться.

И точно, заколыхалась вдали линия всадников – от края и до края, развертываясь для сражения. Кочевникам, любившим раздольные степи, где можно было зайти с боков и со спины, мешали реки Дон и Дегей; между ними и начали строиться русские полки. В центре встал великий князь Святополк с киевской дружиной и пешими воинами. Владимир Мономах с четырьмя сыновьями разместился на правом крыле вместе с переяславцами, ростовцами, суздальцами, смолянами, белоозерцами; черниговские князья заняли левое крыло.

Солнце клонилось к вечеру, когда на русские рати понеслась лавина половецкой конницы. Вражеских сил было столько, что удар был нанесен и по центру, и по обоим крыльям одновременно. Скованные большими силами, князья не могли ни осмотреться, ни помочь друг другу. И воевали кочевники не так, как прежде. Если раньше они старались сокрушить противника стремительной атакой и, если не удавалось это сделать, тотчас отходили, то сейчас ввязались в длительный, тяжелый рукопашный бой, стремясь прорвать строй русов. Сражение шло на родной земле, и это придавало дополнительные силы неприятелю. До захода солнца продолжалась жестокая, кровавая сеча, лишь темнота разъединила борющихся в стороны.

Обессиленные воины садились на мокрую землю там, где находились, и ночь провели, не снимая броней и кольчуг и не выпуская из рук оружия. Но противник не проявлял активности ни на другой, ни третий день, видно, копил силы. Наконец утром 27 марта 1111 года еще большее войско врага изготовилось к нападению.

– К половцам подошло значительное пополнение, – озабоченно говорил Добрыня. – Бой ожидается еще более жестокий и кровопролитный. Надо встать во главе воинов, чтобы своим примером вселить в них новые силы.

Мстислав с ним согласился. Сев на коней, они с воеводой выехали перед строем и заняли место впереди. По линии новгородцев прошел легкий гул, воины приветствовали своих военачальников, подтянулись, приободрились.

И вдруг от Мономаха прискакали гонцы с приказом: наступать! Это было столь неожиданно, что Мстислав сначала не поверил. А потом понял мудрое решение опытного князя: испокон века русские в полевых битвах стояли на месте и ждали удара половецкой конницы, чтобы измотать основные силы противника в длительной и упорной обороне; только дождавшись, когда степняки повертывали коней обратно, наносили им решающий удар.

А теперь русы первыми пошли в наступление, с самого начала сорвав все замыслы ханов. Половцы растерялись, на ходу стараясь перестроить свои ряды. Внесла сумятицу во вражеские силы и внезапно вывалившаяся из-за края неба огромная туча. Подул сильный ветер, хлынули потоки дождя. Тотчас Мономах развернул свои полки таким образом, чтобы дождь и ветер хлестали половцам в лицо. С короткого расстояния русы кинулись на разрозненные силы врага. Бронированная конница и пешая рать сразу пробили в линии врага огромные бреши, все более и более расширяя и углубляя их. Скоро степняки стали отступать, а потом побежали к Дону, надеясь найти спасение на бродах. Много их было порублено на берегу, немало потопло в глубоких водах великой реки.

«Так вот и теперь, с Божьей помощью, по молитвам Богородицы и святых ангелов, – писал летописец, – возвращались русские князья восвояси со славой великой, разнесшейся ко всем людям, так и по всем дальним странам, то есть к грекам, венграм, полякам и чехам, даже и до Рима дошла она, на славу Богу».

XXVI

От прежнего хозяина Ярий с Дариной получили большое число домашней прислуги, которую надо было кормить, одевать, предоставлять помещение. Многие болтались без дела, быстро превратились в лентяев, избегавших любой работы, что было весьма накладно. Бережливая до жадности Дарина тотчас принялась в этом деле наводить порядок. Семейным она выделила участки земли, дала инвентарь, коней, скот и денег на строительство домов; эти крестьяне превратились в закупов и платили некоторую часть от своих доходов. Вскоре большинство из них стали крепкими хозяевами и были весьма благодарны своей хозяйке. Другие согласились стать «половниками», то есть работали на господской земле, отдавая половину своего урожая.

Имение приносило хороший доход. Средств хватало и на внутренние нужды, и на вооружение воинов, а кое-что шло на продажу, люди Дарены почти постоянно торговали продуктами питания на киевском рынке. Однако лето 1112 года выдалось засушливым, многие поля выгорели, и их пришлось перепахать вместе с засеянной пшеницей. Зиму кое-как пережили, но весной 1113 года стало ясно, что нужны средства для поддержания хозяйства. Их можно получить только у ростовщиков, и Ярий отправился в Киев.

Прежний знакомый Нил принял Ярия как старого знакомого, накормил, напоил, обещал помочь.

– Только время ты выбрал неспокойное, – говорил он, ласково поглядывая на Ярия. – Умер великий князь Святополк...

– Да что ты! – изумился Ярий. – А мы живем в глухом углу и ничего не знаем, что творится на белом свете.

– Умер шестнадцатого апреля в Вышгороде, привезен в Киев и похоронен в церкви святого Михаила. А жена его щедро разделила богатство по монастырям, попам и убогим. Дивились люди такой щедрой милости, какой никогда раньше никто не сотворял.

– А кто сегодня на киевском престоле?

– Никого нет. Раскололся Киев! Одни стоят за то, чтобы пригласить кого-то из Святославичей, и послали гонцов в Чернигов и Новгород-Северский. Эти люди обосновались во дворе тысяцкого Путяты. Большинство же просят приехать в столицу Владимира Мономаха, от них направлены гонцы в Переяславль.

– Хуже нет безвластия, – задумчиво проговорил Ярий. – Смута и так идет между князьями, но если в нее втянется народ...

Нил в испуге перекрестился, произнес тихо:

– Избави нас, Боже, от такой напасти. Не выстоит Русь, сметут ее половецкие орды!

Они еще посидели за столом, выпили, закусили, а потом улеглись спать. Утром Ярия разбудил Нил:

– Вставай, боярин! Беда творится на улицах! Подол поднялся!

Они вышли из дома и не узнали пригорода столицы. Подол кипел возмущенными жителями. Сотни людей с топорами, косами, вилами, палками, камнями в руках бегали по улицам, кричали:

– Путятинские люди замышляют измену!

– Мономаха не хотят пустить к власти!

– Кабалу намерены увеличить!

– Ростовщикам иноземным доступ к власти открывают!

Над толпой поднялся мужчина, бородатый, с растрепанными волосами и страшными глазищами, закричал широко разъятым ртом:

– Православные! На Старокиевскую гору всем миром!

И толпа хлынула наверх, туда, где стояли терема зажиточных людей и великокняжеский дворец. Ярий бежал со всеми, подогреваемый любопытством. Он слышал, как со всех сторон выкрикивали, перебрасывались фразами люди, стараясь оправдать свои действия:

– Задолжал ростовщику, так из дома всю семью выкинули!

– А у меня огород отняли!

– Всю мою скотину увели за долги!

– Святополк им поблажал, а теперь его Святославичами хотят заменить!

Первым попался терем Путяты, двухэтажный, с резными наличниками, фигурными столбами, поддерживавшими крышу над крыльцом, и с петухом на черепичной крыше; терем был окружен частоколом, за которым стояла вооруженная охрана. Толпа с криками и свистом обтекла терем со всех сторон, в охранников полетели камни и палки, и те скрылись с глаз долой. Откуда-то приперли бревно, с треском выбили ворота и ворвались вовнутрь. Скоро из терема потащили ковры, мебель, одежду, обувь, драгоценности, оружие, утварь...

Затем буйная толпа понесла Ярия к домам ростовщиков. На его глазах из домов выволокли несколько мужчин и тут же на крылечках забили палками. Некоторым ростовщикам удалось бежать в синагогу, там они закрылись и приготовились к осаде. Потом принялись за дома богатых и знатных людей. Писал летописец: «Киевляне разграбили дом Путяты, тысяцкого, пошли на евреев, разграбили их».

Это случилось 17 апреля 1113 года. А на другой день, 18 апреля, вновь толпы людей вышли на улицы, обступили боярские и купеческие дома, окружили синагогу, большая толпа бросилась в сторону Печерского и Выдубицкого монастырей, грозясь расправиться с монахами – плутами и мздоимцами. Самые отчаянные подбегали к великокняжескому дворцу и выкрикивали угрозы в закрытые занавесами окна, а дружинники не решались применить против оружие. Бунт нарастал, он грозил перекинуться на другие города Руси.

Тогда вечером 18 апреля в Софийском соборе митрополит Никифор собрал киевскую верхушку. Напуганные мятежными толпами сторонники Святославичей и Мономаха не стали спорить между собой и решили послать гонца в Переяславль с просьбой к Владимиру Мономаху занять великокняжеский престол: «Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, это не только Путятин двор или сотских, но и евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою, и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят и монастыри».

20 апреля 1113 года Владимир Мономах с переяславской дружиной въехал в Киев. Ему навстречу вышли митрополит, епископы, бояре и множество народа. В толпе радостно говорили, что новый князь накажет мздоимцев и установит справедливость. И Мономах оправдал возлагаемые на него надежды. Скоро с княжеского крыльца, на площади близ Софийского собора, на Подоле и на торге был зачитан «Устав Владимира Всеволодовича», в котором в первую очередь были резко ограничены алчные аппетиты ростовщиков. Теперь человек, взявший долг и уплативший дважды по процентам, возвращал только сумму долга. А если он уплатил по процентам трижды, то долг полностью прощался. Мздоимцам не разрешалось кабалить свободного человека, разорять и тащить на правёж (порка палками или кнутом). Главное же – устанавливался потолок резы – 50 процентов в год, не более.

Затем появились новые законы о закупах, рядовичах, смердах и холопах, которые, пусть в небольших размерах, облегчали тяжкую долю сельских зависимых людей.

Став хозяином земли Русской, Владимир Мономах пересадил сыновей своих по стольным городам. Второго сына Святослава из Смоленска перевел в Переяславль, потому что он чаще всех ходил с ним в походы против половцев и хорошо изучил повадки степняков. В Смоленск же отправил Вячеслава, в Ростов – Юрия‚ а Ярополка, Романа и Андрея держал при себе. Что касается Мстислава, то на некоторое время оставил его в Новгороде, собираясь забрать в Киев, поближе к себе. Пора было думать о преемнике, чтобы все большую часть государственных дел переложить на плечи старшего сына, оставляя за собой право мудрого советчика.

ХХVII

Любимицей Мстислава была дочь Пригожа, красивая и жизнерадостная, но, не в пример Кристине, со смелым и независимым характером. Она любила игры с мальчишками, часто надевала шлем, брала в руки щит и деревянный меч и сражалась на равных. Не раз всерьез просилась:

– Папа, возьми меня в поход. Мне так хочется побыть в рядах наших воинов!

Мстислав отшучивался, не принимая ее просьбы всерьез. Но она была его любимицей, поэтому он старался пойти навстречу ее капризам, и однажды, когда ей исполнилось семнадцать лет, взял с собой в Киев, чтобы показать великолепие столицы Руси. Они вместе восхищались собором Святой Софии и Десятинной церковью, с богатыми ризницами, иконами с золотыми и серебряными окладами, крестами, церковными сосудами, книгами. Но наибольшее впечатление произвели на нее каменные постройки. В Новгороде, за исключением Софийского собора, все было построено из дерева. А здесь они жили в роскошном дворце, сложенном из кирпича; каменными были и некоторые боярские и купеческие терема и даже крепостные стены. Поразили своим великолепием Золотые ворота с надвратной церковью Благовещения.

– Папочка, у меня нет слов, чтобы передать мое восхищение красотой Киева! – часто говорила Пригожа, держась за руку отца, и глаза ее восторженно блестели. С удивлением замечал Мстислав, что дочь его за эти дни будто выросла и повзрослела; это была уже не девочка, к которой он привык, а девушка с плавными движениями и загадочным взглядом лучистых темно-синих глаз. Вот что значит иногда перемена мест, новые люди и новые впечатления!

Однако ошибался Мстислав и не увидел главной причины перемен в дочери. А она крылась совсем в другом. Вышла на второй день пребывания в Киеве Пригожа с отцом в Софийский собор отстоять заутреню. Она была потрясена великолепием внутреннего убранства собора, ее душа трепетала от звуков сильного, слаженного хора, особенно отзывались в сердце мощные басы, ей хотелось взлететь вверх, под купол и парить там, растворяясь в светлом, пронизанном лучами солнца воздухе...

И вдруг она заметила, что кто-то сбоку смотрит на нее. Она оглянулась. За ней исподтишка, украдкой наблюдал красивый светловолосый парень в белой шелковой рубахе и корзно – княжеском плаще. В сердце что-то толкнуло, оно вдруг забилось часто и неровно. Пригожа отвернулась, но внутри так и подмывало взглянуть на него еще раз, и она не выдержала. Их взгляды встретились, они какое-то время смотрели друг на друга не отрываясь. И вдруг перед ней все растаяло и уплыло куда-то вдаль, остались только его глаза – огромные, темно-синие, влюбленные, загородившие весь мир...

Когда возвращались из собора, парень в княжеской одежде шел следом и проводил ее до княжеского дворца. Входя следом за отцом в дверь, она оглянулась, и вновь их взгляды встретились, и вновь мир перед ней заколыхался, а пол заходил ходуном...

Поднявшись в свою светлицу, Пригожа тотчас кинулась к окну. Он стоял возле дерева и смотрел на окна дворца. Он ее не видел, но она хорошо разглядела его. Он был очень красив, высок, строен, с длинными белокурыми волосами и правильными чертами лица. Юноша ее девичьих грез, за ним она была готова пойти хоть на край света.

За обедом воевода Путята, приглашенный отцом в гости, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Шел сейчас к вам и заметил возле терема парня. Сдается мне, что это сын Олега Святославича, Всеволод, стоит.

Олега Святославича считали в роду Мономаховичей злейшим врагом, поэтому Мстислав ответил не задумываясь:

– Святославичам путь к нашей обители заказан раз и навсегда. Сколько бед и несчастий принес Олег Святославич нашему роду. Изгнал отца из Чернигова. Убил моего брата. Неоднократно наводил половцев на русские земли. Обо всех его пакостях невозможно сказать. Так что ты ошибся, воевода. Не мог его сын оказаться возле терема. Это кто-то другой, наверно, кто-нибудь из киевлян забрел в наши пределы...

Никто не обратил внимания, какими пунцовыми стали щеки Пригожи. То, что она услышала, едва не лишило ее рассудка. Полюбившийся ей княжич – из ненавидимого Мономаховичами рода Святославичей! Она всю жизнь слышала о них, представляла почти людоедами и никак не могла ожидать, что среди них окажется такой красавец. Она едва досидела до конца ужина, ушла к себе в светлицу и упала в кровать, подушкой заглушая свои рыдания.

Но на другой день она нет-нет да и выглядывала в окно. Наконец он появился. Она прислонилась к стене, чувствуя, как полыхают щеки. Успокоившись, переоделась и незаметно вышла. Он шагнул ей навстречу, и они пошли рядом, изредка взглядывая друг на друга.

– Тебе разрешили гулять? – наконец спросил он; голос у него был глубокий, грудной, покровительственный и ей пришелся по душе.

– Я сама ушла.

– Ругаться будут.

– Не будут. Я уже взрослая. А ты в Киеве живешь?

– Нет, я черниговский. Приехали с дядей Ярославом на рынок и еще по кое-каким делам.

– Надолго?

– Дядя скоро уезжает, но я могу остаться. А ты?

– Мы на днях возвращаемся в Новгород.

– А потом когда приедешь?

Она пожала плечами.

– Может, никогда? – спросил он.

– Может, никогда, – эхом ответила она и взглянула ему в лицо; он увидел, что в глазах ее стояли слезы, и стал успокаивать:

– Ничего. Я сам как-нибудь загляну в Новгород.

– Правда? – с надеждой спросила она.

– А что? Соберусь и приеду. Семь верст не крюк!

Она успокоилась. Они шли молча, внимательно рассматривая валежник и жерди, уложенные на пешеходной дорожке. Улица кончалась, впереди виднелся лес, Пригоже не хотелось идти дальше, она сказала:

– Свернем к Десятинной церкви, – и пошла через дорогу. Она думала, что Всеволод последует за ней, но, обернувшись, с удивлением увидела, что он стоит на прежнем месте.

– Чего же ты? – спросила она. – Иди сюда.

– Нет, ты иди, – набычившись, ответил он.

– Я не хочу в лес.

– А я не желаю гулять по улицам, – ответил он.

Так стояли они некоторое время. Пригожа не могла вернуться, потому что считала это унижением своего девичьего достоинства: он ухаживает за ней, пусть уступит. А Всеволод, видно, рассуждал по-другому: женщина должна подчиняться мужчине. Наконец Пригожа повернулась и медленно побрела по улице, надеясь, что он догонит ее. Но он не догнал, и она одна вернулась во дворец.

Всеволод пришел на другое утро. Она спустилась к нему, подошла насупленная, но он сказал как ни в чем не бывало:

– Отправимся сегодня на рынок? Мне дядя поручил купить кое-что из оружия.

Ничего не ответив, Пригожа зашагала к Подолу. Они стали обходить торговые ряды, которым, казалось, конца-края не будет. Всеволод не удержался, преподнес Пригоже искусно изготовленное ожерелье. Это был настоящий княжеский подарок, даже окружающие люди зацокали языками от восторга. Дальше Пригожа, кроме подарка и Всеволода, ничего не видела. Она то гладила ладонью холодноватые драгоценные камни, в изобилии усыпавшие украшение, то кидала сияющие взгляды на княжича. А он шел рядом, невозмутимый и уверенный в себе.

Ей хотелось еще походить по торговым рядам, просто так, чтобы люди полюбовались и позавидовали подарку, потому что больше народу, чем на рынке, было не встретить, но Всеволод купил саблю арабской работы и собрался домой. Но вдруг остановился и пригласил ее в харчевню. Простой люд на рынке питался пищей, приготовленной тут же на костре. Но знатные и богатые люди предпочитали перекусывать в приспособленных для еды домах; там были столы, скамейки, посетителей обслуживали бойкие парни в чистых нарядных рубахах, перетянутых поясами.

Всеволод заказал для себя блины со сметаной и бокалом пива, а Пригоже – кусок пирога с зеленым луком и яйцами и сыту – медовый взвар на воде. Потом они пошли по улицам Киева. Он с усмешкой и обожанием смотрел на нее. С усмешкой потому, что она никак не могла расстаться с украшением, поочередно то гладила, то накрывала его ладонью. Она наслаждалась, жила им. Боже мой, как мало нужно девушкам для счастья! А обожание его было от милого лица девушки, которое словно сияло; оно было свежее и такое светозарное, что, казалось, воздух вокруг него был пронизан этим светом. Он заметил между бровями у нее поперечную, упрямую морщинку, и ему почему-то подумалось, что вчера они поссорились из-за этой упрямой морщинки... Но в этой девушке было столько очарования, невинности и непосредственности, что он готов был быть с ней бесконечно.

На углу улиц Всеволод предложил:

– Перейдем на ту сторону или пройдемся до леса?

Она поняла намек, ответила, кинув на него игривый, непокорный взгляд:

– Как скажешь...

В лесу было прохладно и тихо, только кроны деревьев слегка качались, по земле плавали расплывчатые тени. Все это настраивало на близость, и он осторожно обнял ее за пояс; она не отстранилась.

– Мне кажется, я не иду, а плыву среди мелколесья и высоких трав, – тихо произнес он, наклоняясь к ее уху.

– Я тоже ног не чувствую, – призналась она ему. – Такая легкая, словно воздушная.

– Представь себе, идем, идем вот так и вдруг взмываем вверх к верхушкам деревьев...

– И летаем среди них, раскрыв руки...

– А под нами белочки прыгают, орешки грызут...

– И вдруг из чащобы леший вываливается...

– Громадный такой, с зелеными немигающими глазами.

– А уж лохматый! Страсть глядеть, как волосами зарос!

– А мы не боимся его и улетаем на полянку!

– Где русалки гуляют, песни поют.

– Э, с ними шутки плохи, они могут околдовать и в омут затащить.

– Страсть какая!

– А я тебя спасу. Обниму вот так, и никакая русалка не тронет!

Он привлек ее к себе и поцеловал. У нее подкосились ноги, она прижалась жаркой щекой к его груди, прошептала:

– Ты правда любишь меня?

– Как в соборе увидел, места себе не нахожу.

– А твои родители знают о наших встречах?

– Нет. Я ничего не говорил.

– Они будут против?

– Не знаю. А твои?

– Отец даже не допускает такой мысли.

– Да, дела-а-а...

Она вздохнула, сказала:

– Может, что-нибудь придумаем?

– А что?

– Как бы их примирить...

– Многолетняя вражда... Не знаю.

Вечер перед ее отъездом был самым тяжелым. Сначала они поругались. Ничего вроде не предвещало размолвки. Встретились на краю леса, углубились в чащу, на ходу целовались.

– Соскучилась по Новгороду? – спросил он.

– Немного. По маме особенно. А ты?

– Да так себе. Чернигов красивый. У нас детинец мощный, ничуть киевскому не уступает. А собор Спаса Преображения считаю даже изящнее Софийского собора.

– Послушаешь тебя, так не Чернигов, а пуп земли Русской! Ты нашего Новгорода не видел!

– Зато слышал. Построен среди болот, весь деревянный. Даже крепостные стены из бревен сложены.

– Ну и что! У нас три каменных собора – Софийский, Николы на Дворище и Юрьевский! Да еще Антониев монастырь строится, огромный-преогромный!

– Все равно далеко Новгороду до Чернигова. У нас сады какие, как они по весне цветут, нигде нет такого!

– И у нас есть сады! И у нас они цветут по весне! Подумаешь!

Они пошли молча, надувшись друг на друга. Никто не собирался начинать разговор первым и, может, так и расстались бы не попрощавшись, только вдруг Пригожа задела башмачком за выступавшую жердь и чуть не упала. Он ее поддержал. Они засмеялись, размолвки как не было. Стали говорить о пустяках.

Перед расставанием она прижалась к его груди щекой и проговорила страстно:

– Я так не хочу расставаться с тобой! Я так люблю тебя! Что нам делать? Родители мои за тебя замуж не отдадут. Так же настроены и твои, я это чувствую. Неужели мы должны расстаться навсегда?

– Может, мне умыкнуть тебя?

До принятия христианства существовал обычай, когда жених похищал невесту по ее согласию, а на другой день в семью невесты приводил корову или несколько овец. Таким образом брак приобретал законную силу.

– Не пройдет, – ответила Пригожа. – Это у простого народа такой обычай еще сохраняется, и то кое-где в глухих уголках Руси. Если же мы убежим, нас церковь не обвенчает. И никто законным наш брак не признает. Намучаемся всю нашу долгую жизнь, и дети с нами горя хватят.

Всеволод понимал справедливость слов Пригожи и не возражал.

– Ничего, как-нибудь родителей своих я уломаю, – не слишком твердо обещала она. – А ты своих подготовь.

– Обязательно. И жди меня в гости в Новгород. Прискачу, как только случай подходящий подвернется!

Едва Пригожа с отцом подъехала к княжескому дворцу в Новгороде, как навстречу выскочила челядь, стала заниматься лошадями, повозками и вещами, а Добраслава громко и испуганно зашептала на ухо Мстиславу: «Сваты приехали из Владимира-Волынского, сватают нашу Пригожу за князя Ярослава Святополковича! Уже неделю живут во дворце, объели совсем. Хорошо, что вы наконец-то вернулись!»

– Это что им так приспичило? Мы – в отъезде, а они к нам во дворец являются! Могли и погодить.

– Откуда им знать. Владимир-Волынский – вон где, у Карпат! Сколько дней добираться. Это не к соседке сбегать.

– Ну ладно, ладно. Сначала в баню сходим, дорожную пыль смоем, потом гостей будем принимать. Ты Пригожу подготовь. А то девка с норовом, как бы чего не отчудила!

Пригожа приходилась Добраславе падчерицей, но она искренне любила ее и по-матерински относилась к ней, Пригожа отвечала ей доверием и почтительностью.

Добраслава метнулась к дочери, которая вылезала из возка.

– Как добралась, Пригоженька? Не растрясло в пороге?

– Всякое бывало. Но я часто пересаживалась на коня, верхами ехала. Такое наслаждение, вся окрестность видна. Не то что в возке, как в запертом сундуке.

– Пойдем вместе в баню, помою я тебя.

– Обе помоемся! Как в детстве бывало!

У Добраславы на глаза навернулись слезы. Окончилась беззаботная пора дочери, теперь до гробовой доски забота на заботе, круговерть дел с утра до поздней ночи. Да еще какой муж попадется...

Когда вернулись из бани, мать подала Пригоже праздничное платье. Та удивилась:

– С чего это? По случаю возвращения?

– Вроде этого. Сваты приехали.

– Какие такие сваты? – насторожилась Пригожа.

– Издалека приехали. Из самого Владимира-Волынского. Сватают тебя за князя Ярослава. Говорят, такой мужественный и храбрый князь! И венгры, и поляки его боятся. А уж ласковый!..

Пригожа встала перед матерью, уперев руки в боки.

– Ни за какого владимирского князя не пойду! – решительно отрубила она. – Пусть сваты как приехали, так и возвращаются той же дорогой!

– Нельзя так, дочка. Династические браки – нить тонкая, в любом месте может порваться. А там, где она начинает рваться, там сразу смута, кровь, разорение... В тяжелое время мы живем.

– Мне неинтересно, в какое время мы живем. Только у меня есть любимый человек и, кроме него, ни за кого не сватайте!

– Это кто же?

– Всеволод Олегович, князь черниговский! Вот кто!

– И где ты его встретила?

– В Киеве познакомились. Дали друг другу клятву верности.

– Послушай, дочка. – Добраслава обняла Пригожу за плечи, усадила с собой на скамеечку. – Мы, женщины, должны во всем подчиняться мужчинам. Так заведено веками, так воспитали меня, так вырастила я и тебя. Тем более ты – княжеская дочь. Мы не вольны в своих поступках, для нас главное – интересы своей страны. Так что прошу тебя: смирись. Смирись сейчас же, пока дело не дошло до отца. Он крутой человек, не дай Бог войдет во гнев!

– А что он может мне сделать?

– Запрет в светлице и никуда не пустит!

– Я буду только рада, чтобы не ехать во Владимир и не выходить замуж за этого князя, наверно, старика и развалину!

Добраслава в изнеможении опустила руки. Переубедить дочь ей не удалось, а больше доводов у нее не оставалось. Тогда она пошла к Мстиславу, пересказала разговор с дочерью.

Мстислав тотчас вскипел:

– Она что, не понимает, кем родилась? Она княжеская дочь и должна подчинять свои чувства и желания государственным интересам!

– Но у нее любовь, – робко заикнулась Добраслава, уже перешедшая на сторону дочери.

– Какая любовь? Почему я о ней ничего не знаю? Ни с одним парнем ни разу ее не встречал. Что еще за причуды? Придумала, наверно, чтобы во Владимир не ехать! Да и куда мы ее отправляем? Не в какую-нибудь заморскую страну, а в своей родной Руси жениха нашли!

– Говорит про какого-то Всеволода Олеговича, князя черниговского...

– Ни за что! Ни в коей мере! Никогда такого не будет! Все Олеговичи – наши злейшие враги, и думать пусть она не смеет! Только если через мой труп!

Долго еще бушевал Мстислав перед присмиревшей и безмолвной Добраславой, а потом позвал к себе Пригожу. Та явилась молча, тихо остановилась возле дверного косяка, опустив глаза.

Мстислав стремительно шагнул к ней, спросил в упор:

– Почему не готова к встрече сватов?

Пригожа медленно подняла взгляд на отца, ответила твердо:

– Замуж за князя владимирского не пойду.

– Пойдешь! – всей силой голоса грохнул Мстислав. – Даю на размышление один день. Не передумаешь – в монастырь на всю жизнь запру!

И ушел.

Полночи мать и дочь проплакали в девичьей светлице.

Утром в трапезной отец ждал Пригожу. Она пришла тихая, покорная, с синими кругами под глазами от бессонной ночи, проговорила еле слышно:

– Я готова уйти в монастырь.

– Ну и уходи! – вскочил со своего места Мстислав. – Зовите монаха, пусть подготовит пострижение. Туда тебе и дорога!

Явился монах, в черной сутане, с капюшоном на голове, стал спрашивать тихим, безжизненным голосом про то, готова ли она посвятить себя Богу, что привело ее к этому решению, представляет ли она все тяготы монастырской жизни и всего подвижничества во имя Господа Бога?.. Пригожа отвечала ему, боясь, что в любую минуту упадет в обморок. Потом монах стал читать молитвы, из которых она ничего не поняла, но постаралась все внимательно прослушать.

Вдруг монах близко склонился к ней, под капюшоном блеснули веселые, озорные глазки. Он сказал ей доверительно:

– Зачем губить свою жизнь, княжна? Ты молода, красива. Уступи им. Пусть себе потешатся. Выйди замуж за этого князя. Не уживешься, сможешь развестись. Православная церковь разводит мужа и жену во многих случаях.

И он монотонно стал перечислять:

– Развод для женщины у нас на Руси возможен в случае физических недостатков одного из супругов, или старости, или слепоты, или лихого недуга...

– Но он здоров, святой отец!

– А ты его видела?

– Нет. Но думаю...

– Не надо заранее думать. Будем надеяться на лучшее. Всегда найдется в жизни дырка, через которую при желании можно проскочить. Слышала о том, как сложилась судьба сестры Владимира Мономаха – Евпраксии, что недавно вернулась из далеких стран?

Пригожа кивнула головой. О необыкновенной судьбе Евпраксии в семье много говорили. Она была выдана замуж за маркграфа Штаденского Генриха, но тот через год при загадочных обстоятельствах умер, и она становится женой германского императора Генриха IV. Евпраксия не знала, что новый муж принадлежал к секте николаитов, мессы которых сопровождались развратными оргиями, участвовать в них император принуждал и свою русскую жену. За отказ он посадил ее за решетку. Однако смелая женщина бежит из-под стражи и появляется на церковном соборе в Пьяченце с жалобой на своего мужа, где обвиняет его в унижениях и жестокости по отношению к себе. По нормам средневековой морали, поступок Евпраксии был равносилен гражданскому самоубийству и требовал немалого мужества. Но она добилась своего. Генрих IV был судим папским судом, отрешен от престола и умер в бесславии.

– В поступках Евпраксии тебе следует черпать для себя новые силы, – наставлял Пригожу монах. – На свободе и в безнадежном положении можно найти выход. Что касается монастыря, то там ты будешь все время занята молитвами. Келья, церквушка и постные лица монахинь – только это до самой могилы. Никуда не выйти, не отлучиться. Я порой про себя говорю, что сам себя закопал живым в могилу.

– Почему же ты не уйдешь из монастыря? – холодея душой от рассказа, спросила она его.

– Я дал обет Богу служить до конца жизни, – ответил он грустно. – Этот обет нарушить нельзя, иначе вечно будешь гореть в геенне огненной.

– Но как Бог отнесется к тому, что я нарушу брачный обет? – дрожащим голосом спросила она.

– Бог всегда желает счастья людям. И если ты будешь стремиться к счастью, он будет на твоей стороне.

И Пригожа решилась. Она пошла к отцу и заявила, что согласна на брак с владимирским князем. При этом она ни монаху, ни тем более отцу с матерью не сказала о том, что в Новгород приедет Всеволод; лишь бы он приехал, она помогла бы ему вызволить себя из княжеского дворца!

Тотчас начались приготовления к сватовству и обручению. Пригожу нарядили в белое платье, на голову надели красивый венок и по приказу отца вывели в гридницу. Там было много народа, среди них отдельной группой стояли и сидели сваты из Владимира-Волынского. Пригожа не очень волновалась, ей было все равно, что подумают о ней далекие гости, даже не стала их разглядывать. Большим разноцветным пятном остались они в ее памяти, не больше. Словно издалека доносились до нее слова говорливой свахи, ей что-то весело отвечал отец. Говорили и другие. Потом к ней подошел красивый чернявый парень, взял под руку и усадил за стол рядом с собой. Пригожа знала, что сам князь не приехал, и его место временно занял этот знатный красавец, наверно, из бояр. Как кстати, она была не прочь поболтать с ним. Хоть немного отвлечься от грустных дум!

На другой день состоялось обручение. Перед дворцом выстроился ряд принимавших участие в торжестве. Впереди встали Мстислав с Добраславой под массивным серебряным навесом, который поддерживали четверо бояр. Сразу за ними встала Пригожа с нареченным женихом, а за ней выстроились воеводы, бояре, купцы и другие знатные люди со своими женами и домочадцами. Шествие медленно двинулось вперед, направляясь к Софийскому собору. По обе стороны шествия была выстроена княжеская дружина, воины стояли неподвижно, точно идолы. Вошли в Софийский собор, который был по такому важному случаю целиком заполнен народом. Бородатые священники в золоченых рясах почтительно встретили князя и княгиню. Митрополит совершил обряд обручения. Он длился долго, так долго, что у Пригожи затекли ноги, а от усталости ее тихонько стало покачивать. Наконец обменялись кольцами.

– Отныне брак с обрученной расценивается как прелюбодеяние, – остались в памяти Пригожи слова митрополита.

Потом начался пир. Он скоро ее утомил, и она ушла в свою светлицу. Ее никто не преследовал. Она встала у окна и стала молить про себя:

– Всеволод, любимый, дорогой, единственный! Прискачи на коне со сказочными крыльями и умчи меня с собой!

Но Всеволод не явился ни в этот день, ни в другой, ни в третий...

А потом начались сборы к отъезду. На возы и телеги грузилось приданое, продукты на дорогу, откармливались на дорогу кони. Наконец длинный обоз тронулся в путь. Мстислав поцеловал дочь, Добраслава лила слезы. А внутри Пригожи все будто окаменело. Она верила и не верила в действительность происходящего. Ей казалось, что все это грезится во сне или это какое-то наваждение, игра, которые вот-вот закончатся. Провожавшие были поражены: Пригожа уезжала из Новгорода, не проронив ни одной слезинки, словно бы отправлялась в загородную прогулку.

Возок показался ей неудобным. Он был мал, плохо подвешен, на ухабах сильно трясло, толкало. Перегоны длинные, монотонные и утомительные. Единственная отрада – хорошо приготовленная пища. Впереди всех ехал повар, он успевал к подходу основного каравана закупить курочек, яичек, кое-где забить барана или у охотников купить зайца или утку... На обеды и ужины еда всегда была с пару-жару, вкусна и питательна. Ночевки были разными. В Полоцке их приветили князь и княгиня, оба такие милашки. Они предоставили им лучшую горницу с пышными перинами и подушками, за столом не знали чем угостить и долго уговаривали остаться у них хотя бы на неделю; тогда бы они показали им окрестности столицы княжества, съездили поохотиться и порыбачить и вообще время провели весело и занимательно.

Зато в Смоленске князь даже не встретил и не пригласил во дворец. Пришлось перебиваться в каких-то домах у зажиточных горожан: то ли купцов, то ли хозяев мастерских. Ночью Пригожу жалили клопы, а утром, когда она вставала, от кровати стайкой разбежались тараканы.

В пути она обдумывала пути побега. Сначала собиралась где-нибудь отстать или, забрав лошадь, ускакать до ближайшего города, а оттуда добраться до Чернигова. Даже попыталась ночами осуществить задуманное. Однако при малейшем шуме люди из обоза тотчас просыпались, поднимали спросонья голову, спрашивали: «Кто там ходит? Чего надо?» Поэтому любая попытка увести лошадь была обречена на провал; люди боялись воров и сторожили добро усердно.

Тогда она решила, что по прибытии во Владимир выберет удобное время, отпросится в город и, оставшись одна, купит коня и ускачет. Она даже придумала хитрость: проедет на виду у всех через ворота, которые ведут в сторону Новгорода, а сама повернет на проселочные пути и по ним достигнет киевской дороги. Пока ее хватятся, пройдет день. Потом целый день будут скакать в направлении Новгорода. Таким образом, она выиграет целых два дня и будет далеко от Владимира. До Киева воинам Ярослава ее не догнать, а от Киева до Чернигова – рукой подать!

Когда миновали Пинск, навстречу выехали нарядно одетые воины. Это были дружинники владимирского князя Ярослава. Они окружили возок и, молодцевато гарцуя на отличных строевых конях, оказывали почести своей будущей повелительнице.

На крыльце княжеского дворца Пригожу встречал сам князь. Он оказался мужчиной сорока пяти лет, высоким, поджарым, с залихватски закрученными усами. По виду смелый воин и отважный рубака. Он взял ее за руку и ввел во дворец. Князь Пригоже понравился, и она даже пожалела, что не может полюбить его. Она по-прежнему думала только о Всеволоде и не мыслила жизни без него, вновь стала придумывать разные способы, как сбежать в Чернигов. Но скоро поняла, что все ее задумки рассыпаются в прах: и день и ночь находились при ней девушки, которые не давали шагу ступить без их участия; они ее поднимали утром и укладывали вечером в постель. Разумеется, не догадывался князь о ее планах побега, просто таков был заведенный порядок при дворе: девушки должны были сопровождать каждый ее шаг.

По приезду сразу начались приготовления к свадьбе. Ее наметили сыграть 24 июля – на день равноапостольной княгини Ольги. Впереди была целая неделя. Порой к ней заходил Ярослав, дарил цветы, подарки. Она мило улыбалась ему, со страхом думая, что скоро придется вести с ним совместную жизнь. Но выхода не было! Из дворца она отлучалась несколько раз, посещала рынок, Пятницкую и Никольскую церкви, но всегда в окружении слуг. Постепенно смирилась с судьбой.

Ей сказали, что князь Ярослав два года назад потерял жену, она умерла во время какого-то поветрия. Остались трое дочерей и четверо сыновей, причем двое из них – Богдан и Довбуш – были примерно возраста Пригожи. Довбуш сразу привязался к ней, часто забегал, чтобы перекинуться несколькими словами, а Богдан оказался высокомерным и нагловатым малым. В светлицу входил без стука и, главное, как-то не вовремя: Пригожа то переодевалась, то была занята едой, то была усталой, и ей было не до разговора. Но он бесцеремонно усаживался напротив и начинал разглядывать немигающими черными, как у отца, глазами, а когда девушки выходили, задавал неприличные вопросы и даже пытался приставать. Скоро она стала бояться его.

До свадьбы осталось два дня. В это утро Пригожа проснулась особенно не в духе: снился Новгород, родительский дом, но все как-то размыто, тягуче, и оттого на душе было беспокойно и муторно. Она еле поднялась, сидела на кровати с распущенными волосами. Не хотелось ни причесываться, ни умываться. Должны были появиться девушки, она их заранее ненавидела.

Вот вошла одна из них, звать, кажется, Люборадой или Любогневой, заговорщически улыбнулась и крадучись направилась к ней. Пригожа отвернулась. Ох уж эти умильные рожи ее бдительных охранниц и доносительниц! Хоть бы еще часок побыть в одиночестве!

– Княжна, а княжна, – с придыханием проговорила девушка. – Там под окном тебя Всеволод ждет!

Почему-то подумалось, что она говорит о князе Владимирском, поэтому ответила недовольно:

– Ждет и ждет, мне-то что! Надумает, в светлицу поднимется.

– Да не может он! У дворца дожидается! Скорее собирайся к нему!

– О ком ты говоришь? Кому я понадобилась?

– Да как о ком! О князе черниговском Всеволоде! Да глянь в окошко-то!

Пригожа сорвалась с постели, прильнула к стеклу. Возле дворца стояли два коня, под уздцы их держал парень в простой одежде. У Пригожи захолонуло сердце: в нем она узнала Всеволода!

– Скорее платье! – приказала она девушке. – Да дверь запри!

– Заперла уж. Как вошла, так и заперла. Крючок надежный, никто не сорвет! – тараторила служанка.

Пока Пригожа одевалась, девушка открыла окно, помахала рукой, видно, давая знать Всеволоду. Пригожа рванулась к проему, высунулась наружу. Задрав голову, на нее смотрел черниговский князь. Пригожа, чуть примерившись, прыгнула вниз. Она угодила прямо в седло, на миг увидела сияющее лицо любимого и толкнула коня пятками. Конь рванулся вперед, они понеслись по улице.

– Скоро ворота, проедем тихо. Будто на прогулку, – проговорил Всеволод, в его глазах метались сполохи.

С трудом сдерживаясь, крепостную башню миновали шагом, а потом, удалившись, припустили галопом.

– По какой дороге едем? – спросила она.

– По Киевской!

– А надо бы по новгородской!

– Это почему?

– Чтобы запутать следы!

– Не беспокойся. Об этом я подумал заранее!

– Как удалось выследить меня? – через некоторое время спросила Пригожа.

– Прибыл в Новгород, тебя увезли. Я следом. Во Владимире одну из твоих служанок удалось подкупить. Отвалил такие деньги, что не смогла отказаться!

– Бедняжка! Откроют – пропадет!

– Небось! О побеге знали только мы с ней вдвоем. Если не проболтается, никто не проведает. Сейчас там поднялась суматоха, скроется среди других служанок.

Через час гонки Всеволод попридержал коня, направил его в небольшую речку.

– Следуй за мной, – приказал он Пригоже.

Они стали углубляться в лес. Речка петляла среди зарослей кустарника, дно было песчаным, ехать было легко. Наконец по пологому берегу поднялись наверх, оказались возле лесной избушки.

– Вот здесь переждем несколько дней, – сказал он ей и впервые улыбнулся, широко и открыто, и у нее отлегло от сердца.

– Чье это жилье? – спросила она.

– Дня на три наше. А потом вернется тот, кому я щедро заплатил и еще приплачу.

Он привлек ее к себе, поцеловал. Она шумно вздохнула, прижалась к его груди. Коней привязали возле двери, вошли вовнутрь. В полутемноте видны были широкая лежанка, столик возле подслеповатого окна, скамеечка, в углу – очаг. Всеволод сумку кинул на лежанку, плащ на стол, оружие к очагу, а седла свалил у входа. Она тотчас набросилась на него:

– Ты всегда такой неаккуратный? Нельзя все это повесить?

– Ты и повесь, – ответил он небрежно, разваливаясь на лежанке.

– Я что, обязана за тобой ходить и прибирать твои вещи?

– И приберешь!

– Я тебе никто!

– Будешь скоро женой.

– Это еще когда? А пока вставай и сам убирай!

– И не подумаю.

Пригожа ногой толкала скамейку к окну, села насупившись. Оба молчали, не желая начать разговор первым.

Наконец Всеволод, сладко потянувшись, проговорил примирительно:

– Ну ладно дуться из-за ерунды.

– Это не ерунда. Если так будет повторяться всегда...

– Чего – повторяться?

– Будешь разбрасываться.

– Ну и буду. Ну и что?

– Ничего.

Снова длительное молчание.

Наконец он сказал спокойно:

– Ладно, иди ко мне. Давай дружить.

Она капризно передернула плечами.

– Хватит дуться.

– Я тебе не лягушка, чтобы дуться...

– Эй, эй, давай кончать перепалку! Так мы можем черт-те до чего договориться.

Он встал, подошел к ней, обнял за плечи. Она порывисто прижалась к нему. Мир был восстановлен. Но каждому было ясно, что еще много у них впереди таких стычек, потому что оба родились с горячими и вспыльчивыми характерами и не очень склонными к уступкам.

В избушке пробыли три дня. Потом они будут вспоминать об этом времени как о лучших днях в своей жизни и часто, тая про себя теплые чувства, спрашивать друг друга:

– А помнишь, как было в маленькой избушке?..

Там же, в избушке, признался он ей в одной нечаянной лжи:

– Я не князь черниговский. Там правит мой дядя Ярослав. А мне выделен небольшой удел недалеко, в городе Сновске.

– А почему скрыл?

– Ты бы даже не поняла, о каком месте говорится – сновский князь...

– Ну и что? Главное, будешь постоянно рядом со мной.

– Ты не расстроилась?

– Нисколечко.

– А мне обидно. Братьев наделили такими волостями, с такими доходами, что от зависти глаза на лоб лезут.

– На нас с тобой хватит?

– Ну разве что на нас с тобой!..

– Больше мне ничего не надо! А места там хорошие?

– Еще какие! Река Десна привольная и леса безбрежные!

– Райский уголок. А ты еще жалуешься!

Свадьбу сыграли быстро. Мстислав и Добраслава на нее не приехали, но Пригожа была уверена, что в конце концов они смирятся, и оказалась права. Уже с рождением первого ребенка оба явились в Сновск с большими подарками и пробыли в гостях целую неделю.

Не смирился только владимирский князь Ярослав. Мстя за оскорбление, нанесенное ему бегством Пригожи, он вошел в союз с поляками и в 1117 году напал на волости Ростиславичей и занял земли по реке Горыни, которые были издавна закреплены за Киевским княжеством. Великий князь объявил сбор войска в Киеве, чтобы наказать смутьяна. Пришли с дружинами Давыд Святославич черниговский, Ольговичи во главе со старшим Всеволодом, все Мономаховичи, а также Василько и Володарь. Шестьдесят дней Владимир был в осаде, наконец сдался. Князь Ярослав покорно вышел из крепости и встал на колени перед великим князем всея Руси...

ХХVIII

Владимир Мономах чувствовал, как уходили годы, таяли силы. Постепенно все дела по управлению страной он передавал в руки Мстислава. Сам же все чаще задумывался над тем, как рассказать людям, в первую очередь сыновьям, все, что им выстрадано, передумано, чтобы смогли они достойно отстаивать его дело, чтобы разумно управляли страной, боролись с его врагами и вели хозяйство в своих волостях... Так рождалось знаменитое «Поучение князя Владимира Мономаха».

В стране тотчас уловили отход Мономаха от руководства державой, некоторые князья поспешили воспользоваться им, проверить крепость государственной власти. В 1116 году минский князь Глеб вторгся в смоленские земли, разорил дреговичей, сжег город Луческ. Мстислав с досадой слушал сбивчивый голос запыхавшегося гонца, рассказывавшего о бесчинствах полочан. Снова Полоцк, снова племя Всеслава! Он еще помнил единственное поражение в своей жизни, полученное под Великими Луками, перед его глазами стояла яркая картина, как хрупкая женщина, вскинув тонкие руки, остановила полочан, повела их в решительное наступление, и те сокрушили новгородцев... Нет, такое простить нельзя! Настал подходящий момент, чтобы отомстить за прежнее унижение, поставить на колени все Полоцкое княжество!

С этими мыслями он и пришел к отцу. Мономах внимательно его выслушал, сказал:

– Ты прав, сын, гордых и заносчивых князей полоцких надо крепко проучить, чтобы они успокоились и тихо жили в своих владениях, не беспокоя соседей. Но сколько мы пролили русской крови!.. Только в полоцкой земле я сжигал Полоцк, Минск и другие города, уводил людей и селил в своих владениях, отнимал пожитки. А надо ли наказывать из-за дурости князей подданных его? Может, следует расправиться только с самим Глебом? Привезти в Киев и посадить в поруб. Пойди, сын, в Полоцкое княжество, разберись на месте и поступай так, как подскажет тебе здравый смысл и твоя совесть.

Слова Мономаха отрезвили Мстислава. Он приложил усилия и постарался загнать обиду в далекие уголки души, забыть о ней и решил кончить дело миром.

Поразмышляв несколько дней, Мстислав направил послание Глебу, предложив ему вернуть награбленное у дреговичей и возместить ущерб от сожженных домов и строений, а самому отойти в пределы своего княжества. Отправив гонца, он стал с нетерпением ждать ответа.

Ответ пришел быстро. «Негоже удельному князю Мстиславу, – высокомерно и дерзко писал Глеб, – указывать мне, хозяину отчей земли, что делать и как поступать. Правь, князь, в своей волости, и я тебе в том не помеха, как и ты мне».

Тогда Мстислав решил действовать решительно и быстро. Он собрал киевскую рать, дружину отца, а также войска своих братьев Ярополка и Юрия и стремительно двинулся к Минску. Город оказался хорошо укреплен, Глеб стянул в него большие силы, вооружил горожан. Полоцкая земля испокон веков воевала с Киевом, поэтому народ был настроен весьма воинственно. Было ясно, что взятие города потребует очень больших жертв.

Тогда Мстислав обложил город со всех сторон, а на небольшом холме, на виду у горожан построил для себя добротную избу, показывал тем самым, что собирается к долгой и изнурительной осаде. Его войска расползлись по волостям, собирая ествы для людей и корм для скота.

У Мстислава было много свободного времени, и он стал интересоваться, в каком состоянии находится Полоцкое княжество. Ему приводили знатных граждан, и они поведали ему, что во главе княжества стоит Михаил, человек смирный, не воинственный и очень добрый. Под стать ему и княгиня Росава, только характером потверже и посуровее. Правят они вместе, но окружающие считают, что князь ее во всем слушается и решающее слово принадлежит ей. Никогда они не затевали войн, и можно уверенно сказать, что Глеб действовал без их ведома.

При имени Росавы что-то дрогнуло в груди Мстислава, но он тотчас отмел всякую связь между своей первой любовью и полоцкой княгиней. Мало ли девушек на Руси с именем Росавы!

Осада продолжалась успешно. Минск больших запасов не имел, и уже через месяц из крепости вышли знатные люди и священники с мольбой о мире.

– Смилуйся, князь, над нами. Ведь мы одного рода-племени и веры православной, – говорили посланники Минска.

Мстислав прохаживался перед ними, раздумывая, что ответить. Сначала он хотел потребовать, чтобы Глеба привели к нему в оковах, да не забыли рядом с ним отправить и тех приспешников, которые толкали его на братоубийственную войну. Но тут же подумал, что крайняя суровость порождает ответную жестокость, что, унизив, он сделает из Глеба своего вечного врага. А ему нужны были воины Полоцкого княжества для борьбы с половцами и другими супротивниками. Нужен был Глеб-союзник, а не Глеб-враг.

Поэтому ответил:

– Внял я вашей просьбе, господа минчане. Не будет разорения вашему городу. Но князь Глеб должен выйти ко мне со своим окружением, вселюдно попросить прощения и торжественно пообещать жить в мире и покое. Он должен также дать княжеское слово при первом зове нашем являться с дружиной и помогать в борьбе с супостатами.

Поклонились Мстиславу минчане и побрели обратно в город.

А наутро из крепостных ворот вышло небольшое шествие. Впереди шли священники с иконами, следом за ними двигался Глеб в окружении своей семьи и бояр. Мстислав по мере приближения князя старался разглядеть выражение его лица, понять, чем живет и дышит этот человек. Сухое, изможденное лицо схимника, хитрые бегающие глаза, ускользающий взгляд... Что его подвигло на разбойное нападение? Или старая закоренелая болезнь ненависти к окрестным племенам, или желание пограбить, которое живет веками в военных людях, или, наконец, эта разъедающая Русь смута, которая, как снежный ком, нарастает из года в год?..

Глеб остановился и, потупив взгляд, молчал; не желал говорить и Мстислав, дожидаясь, что скажет крамольный правитель.

Наконец Глеб разлепил сухие губы, сказал надтреснутым голосом:

– Прости, князь, мою глупость. Неразумный я был, поднимал меч на соседние города и села.

Мстислав слушал его с каменным выражением лица.

– Крест готов целовать на верность великому князю и обещаю по первому его зову являться с воинством своим.

– Целуй крест! – сурово проговорил Мстислав.

На мгновенье тень пробежала по бледному лицу Глеба, но он шагнул вперед и приложил губы к кресту, протянутому ему Мстиславом.

Все облегченно вздохнули. Целованию креста придавали на Руси чрезвычайно большое значение. Не мог изменить клятве человек после этого, иначе он отправлялся на веки вечные в ад и не мог своего греха замолить никакими молитвами.

Все глядели на Мстислава, ожидая его слова.

Он сказал:

– Милую тебя, князь Глеб, и отдаю тебе Минское княжество обратно. А войско свое веду по своим домам, чтобы не зорили ни Минска, ни окрестных селений.

Низко поклонился Глеб Мстиславу, молча повернулся и побрел в сторону городских ворот.

Ехал Мстислав в Киев со спокойной душой, уверенный в своей правоте, а главное, довольный тем, что удалось избежать нового кровопролития. Но где-то на полпути вдруг прорезала его сознание мысль, что неверным окажется Глеб, не сдержит клятвы. Почему так подумал, никак не мог объяснить, но то ли взгляд князя не понравился, то ли просто чутье подсказывало... «Поживем, увидим», – проговорил он про себя привычную фразу и отвлекся на другие мысли.

В 1119 году Владимир Мономах под началом воеводы Яна Войтиша направил большое войско на Дунай для войны с Византией. Во все времена в Константинополе русские правители именовались князьями, тогда как германские и болгарские владыки получили от византийцев титулы императоров. И вот теперь под страхом русского нашествия истерзанная крестоносцами, надломленная турками-сельджуками, опустошаемая половцами и другими врагами Восточная Римская империя предложила Мономаху титул царя, царский венец, скипетр и державу. Русь вышла вровень с мировыми державами того времени.

Не успели отшуметь в Киеве празднества по этому великому событию, как пришло известие из Минска, что князь Глеб вновь напал на смоленские и новгородские земли.

– Видно, что-то случилось с головушкой минского правителя, – говорили в окружении Мстислава, – если Глеб решился нарушить крестное целование.

На сей раз Мстислав был неумолим. Он взял с собой дружину, получил поддержку братьев Вячеслава и Ярополка и взял приступом Минск. Глеб в оковах был доставлен в Киев, где вскоре скончался.

После этих ударов по мятежным князьям утишилась Русская земля, боялись нападать и половецкие ханы. Все страшились грозного Владимира Мономаха и его сына, смелого и способного полководца Мстислава.

Но годы шли. Великому князю перевалило на восьмой десяток, походы и лишения сказались на его здоровье. Уходили из жизни друзья, соперники и враги. 1 августа 1115 года скончался двоюродный брат Олег Святославич, когда-то ближайший сподвижник в военных делах, а потом превратившийся в злейшего врага. Погребен он был в Спасском соборе Чернигова рядом с отцом – великим князем Святославом Ярославичем. В 1123 году в мир иной ушел последний из старших Святославичей – Давыд, а через год покинули эту землю Володарь и Василько. 19 мая 1125 года умер Владимир Мономах. Кончилась славная эпоха в история Древней Руси, названная именем этого великого государственного деятеля и выдающегося полководца. Как писал летописец, умер человек, просветивший Русскую землю, как солнце; слава его прошла по всем странам, особенно же был страшен он поганым; был он братолюбец и нищелюбец и добрый страдалец (труженик) за Русскую землю. Духовенство плакало по нем как по святом и добром князе, потому что много почитал он монашеский и священнический чин, давал им все потребное, церкви строил и украшал; когда входил в церковь и слышал пение, то не мог удержаться от слез, потому-то Бог и исполнял все его прошения, и жил он в благополучии; весь народ плакал по нему, как плачут дети по отцу или матери.

XXIX

Мстислав заступил на великокняжеский престол в 49 лет. Соперников ему не было: Олег и Давыд Святославичи умерли еще при жизни Владимира Мономаха; в Чернигове сидел младший брат их, Ярослав, личность серенькая и незначительная, он даже в своем роде не мог удержать старшинства. Другие князья не были страшны Мстиславу еще и потому, что народ поддерживал род Мономаховичей и в Мстиславе видел продолжателя дела великого правителя. Недаром летописец, начиная рассказ о начале княжения Мстислава, говорит, что он во всем походил на знаменитого отца своего, Владимира Мономаха, и что в молодости победил видного полководца, дядю своего Олега Святославича. Любовь народа к Мстиславу была всеобщей.

Род Мстиславичей при его вокняжении занял все важнейшие княжества и главенствовал на Руси. Братья Мстислава были оставлены на своих местах. Старшего сына Всеволода он направил в Новгород, третьего, Ростислава, посадил в Смоленск, Изяслава оставил возле себя, подле Киева.

Попутно занимался судьбой своих дочерей. Вторую дочь, Добродею-Евпраксию он выдал за старшего племянника византийского императора Алексея Комнина. Третья дочь, Ксения, вышла замуж за одного из русских князей. Четвертая, Манфрид Мстиславна, стала женой норвежского короля, а пятая – Ингеборд Мстиславна – сына датского принца Кнута Лаварда. Шестая дочь вместе с супругом, королем Гезой II, правила Венгрией.

Первые годы прошли спокойно. Беда пришла с неожиданной стороны. Зять Мстислава, сновский князь Всеволод, в 1127 году врасплох напал на Чернигов, дядю своего Ярослава согнал со старшего стола, дружину перебил, а город разграбил. По примеру своего отца, Олега Святославича, он тотчас направил к половцам просьбу о подмоге. На его призыв на Русь явилось семитысячное войско кочевников и остановилось на пограничной реке Выри. Половцы послали в Чернигов гонца, извещая Всеволода о своем прибытии и прося наметить место для соединения сил. Над Русью вновь нависла опасность половецкого разграбления.

Однако Мстислав был вовремя извещен о вторжении степняков, перехватил вражеского посланца и, выведав планы противника, стремительно двинулся к реке Выри. Половцы, узнав о его приближении, испугались и бежали назад; после победоносных походов русов они стали крайне робки и трусливы.

Тогда, отправив дружину в Киев, Мстислав налегке поехал к зятю. Его появление вызвало сильное смущение у Всеволода, он явно растерялся, увидев великого князя в Чернигове. Мстислав, как ни в чем не бывало, прошел в терем, поднялся в гридницу и сел за длинный стол, за которым проходили пиры.

– Где Пригожа? – как бы между прочим спросил он, не глядя на Всеволода.

– Ушла с детьми на прогулку, – не решаясь сесть, ответил зять.

– Заехал в гости, а чего угощения не вижу?

Всеволод нервно встрепенулся, кинулся в двери, на ходу выкрикнув:

– Сейчас, мигом!

Забегали слуги. Мстислав сидел, не подымая глаз. Явилась Пригожа с двумя детьми. Одному мальчику было три годика, второму – пять. Подошла к отцу, потерлась щекой о его короткую бородку. Мстислав посадил внуков себе на колени, одарил медовыми пряниками.

– Как твое здоровье? – задал обычный вопрос дочери.

– Слава Богу, не жалуюсь.

Он давно не был у них, не позволяли дела разъезжать по гостям. Пригожа чуточку раздалась, но по-прежнему оставалась стройной и привлекательной.

– С мужем частенько сражаетесь? – в усмешке скривив губы, спросил он.

– Да не так часто, но бывает, – откровенно ответила она. Да и что скрывать? В последний раз Мстислав был у них вместе с Добраславой, навезли подарков и супругам, и детям, пировали как полагается. Все шло нормально. Как вдруг Всеволод и Пригожа ни с того ни с сего прямо у них на глазах разругались из-за пустяка: Пригожа хотела отдать красиво расписанный щит старшему сыну, а Всеволод настаивал подарить младшему. Ссора вспыхнула моментально, будто стог высушенного сена. А потом понесло, поехало. Забыли, с чего началось, стали перебирать все прежние обиды... Мстислав тогда плюнул с досады и ушел спать. Вот ведь какое дело: поженились по большой любви, более того, он украл Пригожу у другого мужчины, продолжали любить друг друга и сохраняли верность. Но лишь возникал небольшой спор, не могли остановиться, уступить, каждый настаивал на своем, и маленькая размолвка моментально превращалась в крупную ссору. Нравилось, что ли, им ругаться? Может, крепче семейная жизнь от этого становилась? Кто их разберет...

Вот сейчас сидят они перед ним, оба присмиревшие, тихие, знают, что не за хорошим приехал. Надо было додуматься! Отнять владение у своего дяди! Выгнать с законного места и жить как ни в чем не бывало...

– Ну что, довольны? – кинув на них исподлобья холодный взгляд, спросил он. – Не жжет скамья, на которой сидите? Чужая ведь скамья-то...

Всеволод засопел, чаще стал метать ложку со щами в рот. И рот-то у него большой, захапистый, как у покойного отца...

– Что молчите? Или давно смуты на Руси не было, крови русской не лилось?

– Папа, не надо так, – жалобно попросила Пригожа.

– А как надо? По головке вас погладить? Молодцы, начали новое приятное дело! Раньше князья-изгои нападали на соседей, в смертельный круговорот вовлекали страну. Теперь мало, племянник на дядю поднялся! А представляете, что станет с Русью, если и другие племянники последуют вашему примеру? Да Русь просто не выдержит, развалится на отдельные княжества!

– Не развалится из-за одного раза, – начал было Всеволод, не поднимая глаз.

– Цыть! – не выдержал Мстислав, громко ударив кулаком по столу. – Много вы, сосунки, понимаете в государственных делах! А мы с отцом, покойным Мономахом, сколько седел истерли под собой, охраняя единство страны! Сколько поту сошло с нас в походах, сколько крови пролили, чтобы жил народ в мире и спокойствии! А вы одним махом порушить решили! И кто же первый из вас догадался?

– Она, – Всеволод бесстрастно кивнул головой на жену.

– Неправда! – возвысив голос, ответила Пригожа.

– Нет, правда! Ты стала ныть, что привез тебя в захудалый городишко! – уже громко выпалил в ответ муж.

– Не ныла я, а тосковала по Новгороду. Он мой родной город!

– Рынки ей богатые подавай, терема красивые, корабли чтобы на волнах качались, как на Волхов-реке!

– А ты мужик! Ты должен был меня окоротить!

– Окоротишь тебя! Ты сама кого угодно запряжешь!

Мстиславу показалось, что супруги вот-вот вцепятся друг другу в волосы, поэтому снова громко стукнул кулаком по столу, прикрикнул:

– Замолчите! Воюйте одни! Хоть при отце скандалить постыдитесь!

Супруги присмирели, только продолжали шумно дышать.

– Вот что, – после некоторого молчания проговорил Мстислав. – Сегодня же собирайте все свои манатки и отправляйтесь обратно в свой Сновск.

– Назад возврата нет! – набычившись, ответил Всеволод. В его осанке Мстислав увидел Олега Святославича, и по телу его пробежал дрожь раздражения и неприязни. И он не выдержал:

– Вернешься! Сегодня! Иначе!..

– Что – иначе? – сузив глаза, вперся взглядом в лицо Мстислава Всеволод.

– Приду с войском и все разнесу здесь к чертовой матери! – уже не помня себя, выкрикнул Мстислав.

– Приходи! Встретим! Мало ли вас, мономаховичей, били у стен черниговских? Или забыл, как батюшка мой Владимира Мономаха и всю вашу семью сквозь строй своих дружинников и половцев пропустил, когда они убегали из нашей отчины, из Чернигова?

– Ах, вон чего вспомнил? А забыл, как я твоего отца по лесам суздальским, как зайца, гонял?

– Папа! Всеволод! – пыталась вмешаться в спор Пригожа, но ее уже не слушали.

– Зато меня не погоняешь!

– Пятки заранее смазывай, сосунок!

– Не дождешься! Сам заранее лыжи востри! В зад пикой подгонять буду!

Безжалостно нахлестывая коня, Мстислав мчался по киевской дороге, лихорадочные мысли беспорядочно метались в голове: «Зятек... Отродье Святославичей... Задавить в самом зародыше, не дать ни дыхнуть, ни пикнуть... Соберу войско и тотчас двину на Чернигов... А что дочь? Потерпит дочь, не велика птица. Будет сидеть со своим муженьком в этом дрянном городишке... Потом переведу согласно лествице в княжество побогаче, посильнее... Ишь как – самовольно решил! Храбрый какой! Я ему покажу, где раки зимуют!»

Мстислав послал гонца к брату своему Ярополку, прося помочь в столь важном деле. Ярополк отличался смелостью и решительностью, недаром отец, Владимир Мономах, поручил ему управление пограничным Переяславским княжеством, издавна находившимся под непрестанными ударами степняков; Ярополк явился немедленно.

Оба брата пошли обличьем в своего отца: были они приземисты, широкоплечи, с крупными головами и большими, выразительными глазами.

– Ну и зятьком тебя Господь Бог наградил! – весело проговорил Ярополк. – Скучать не дает!

– Опять это проклятое племя Святославичей! – возмущенно отвечал Мстислав. – Так тихо и спокойно шла жизнь в стране. Ан нет, вот тебе новая смута. Правду говорят, яблоко от яблони недалеко падает.

– Ничего. Задавим в самом зародыше. Не привыкать!

Войско стало готовиться к походу на Чернигов. Однажды к Мстиславу пришел игумен киевского Андреевского монастыря Григорий. Батюшку очень любил Владимир Мономах, часто приглашал его на беседы, сам заезжал в мужскую обитель, щедро одаривал монахов. Народ валом валил на проповеди Григория. Мстислав тоже с благоговением относился к этому кристально честному человеку, усадил в красный угол, стал почтительно слушать его речи.

Начал Григорий издалека, повествуя о том, как радели русские князья о своей родине, как старались защитить страну от иноземцев, как стремились сохранить на земле Русской мир и покой.

– Услышал я о распре между тобой и твоим зятем, Всеволодом. Сердце кровью обливается, когда вижу приготовления русских дружин против русского княжества Чернигова. Не следует ли остановиться?

– Но я клятву дал изгнанному князю черниговскому Ярославу, что верну ему стол...

– Лучше тебе нарушить клятву, чем пролить кровь христианскую!

Смутила душу Мстислава речь Григория, но не поколебала веры в законность действий. Направился он к митрополиту, главе всей православной русской церкви, но тот оказался в отъезде. Все же Мстислав собрал церковных иерархов, попросил у них совета. Те посовещались и ответили единодушно:

– Не начинай братоубийственной войны, великий князь. Что касается клятвы, которую ты дал Ярославу, то мы берем на себя твой грех клятвопреступления.

Идти против служителей церкви Мстислав не хотел, но и они его не переубедили. Он по-прежнему считал, что если останется безнаказанной одна война племянника против дяди, то за ней последуют другие. А это смута, новая кровь. Нет, не правы блюстители святого престола, ошиблись они на этот раз: оберегая покой страны сегодняшний, они ставят под удар покой будущий. Как быть? К кому еще обратиться за поддержкой? Только к народу. Его слово будет решающим. И великий князь назначил вече.

Народ собирался вяло. Это объяснялось в первую очередь тем, что на юге Руси народные собрания созывались крайне редко, только в исключительных случаях, и народ привык, что за них все вопросы решали князья. К тому же неповиновение какого-то малоизвестного захудалого князя из городишка, имя которого многие никогда не слышали, мало кого беспокоило.

– Ну что, будем начинать или еще подождем? – спросил Мстислава посадник.

Мстислав, оглядывая жидкую толпу, ответил неопределенно:

– Может, чуточку повременим?

– Кого ждать? Глянь на улицы: пусты, ни одного человека...

– Тогда начинай.

Посадник сразу предоставил слово Мстиславу. Великий князь коротко рассказал, как нарушил закон о престолонаследии сновский князь Всеволод и к каким бедам может привести этот, казалось бы, незначительный поступок.

– Появятся десятки обиженных племянников, которые примутся свергать с престола своих дядей, и вновь полыхнет по стране смута, – заключил он.

Вече после его слов долго молчало. Наконец какой-то одинокий голос выкрикнул:

– А он что, этот Всеволод, твой зятек, что ли?

– Дочь моя за ним, – не стал отрицать Мстислав.

– Чего же ты в своей семье-то не можешь разобраться, а к вечу обратился?

– Потому что случившееся является не семейным делом. Это касается всех нас, русичей.

– Я бы не сказал! – выступил вперед боярин Ярик. – Произошло на земле черниговской, а там издавна руководят Святославичи, которые всегда были врагами киевлян. С какой стати идти нам и проливать кровь только из-за того, что подрались между собой эти самые Святославичи? Пусть дерутся на здоровье, хоть все друг друга поубивают. Для нас врагов будет меньше, значит, и жить спокойней.

– И сколько будут длиться княжеские усобицы? – выкрикнул кто-то.

– Войны и войны! Сил уже не хватает! – поддержал другой.

– Никуда мы не пойдем!

Вече единогласно выступило против похода в черниговскую землю.

Вечером Мстислав совещался с братом.

– Ты – великий князь, тебе и решать, – говорил Ярополк. – Отец наш не колебался в подобных случаях. Он был скор на расправу.

– Может, в молодости. Но в последние годы был осторожен и меня к этому призывал. Помнится, в 1116 году полоцкий князь Глеб вторгся в смоленские земли, разорил дреговичей. Очень хотелось наказать мне его! Но отец остановил меня словами, что много мы пролили русской крови, многих соплеменников согнали с родной земли... Может, и мне воздержаться на сей раз, если все возражают против похода?

Никому не говорил Мстислав, но все догадывались, что в сомнениях его большую роль играла не кто иная, как дочь Пригожа, против семьи которой надо было направлять войска...

Так или иначе, но поход на Чернигов Мстислав отменил, Всеволода не наказал, бывшему черниговскому князю Ярославу выделил расположенный на отшибе далекий лесной Муром, где тот и прокняжил до последних дней своих.

Но Мстислав до конца своей жизни раскаивался в своем решении, и недаром: после его смерти усобицы тотчас приобрели особый, отличный от прежних раздоров характер. Раньше ссоры проистекали главным образом от изгойства, от того, что осиротелые при жизни дедов или старших дядей князья не только исключались из старшинства, не только не получали отцовских волостей, но часто никаких земель, и шли воевать.

Теперь же началась новая борьба, борьба племянников с дядьями; допущение Мстислава произвело сильную смуту по всей необъятной Руси, с которой не смогли справиться последующие за Мстиславом великие князья, что явилось одной из важных причин распада страны на самостоятельные княжества.

Но это будет потом. Сейчас же важные события потребовали присутствия Мстислава на другом конце страны. Чем половцы были для южной, тем литва и чудь являлись для северо-западной Руси. Прикрываясь трущобами и болотами, они совершали неожиданные набеги, грабили и жгли селения и тотчас скрывались в бескрайних лесах. В 1131 году Мстислав подтянул к владениям беспокойных соседей войска своих сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава, а сам двинул великокняжескую дружину. Летом идти в лесной край было бесполезно, чудь и литва могли укрыться в любом лесном логове, им были открыты все водные и сухие пути, знакомы каждая протока, каждая гать на болоте, каждая тропинка спасала их от неприятеля. Мстислав выбрал для нанесения удара зимнюю пору. По примеру своего отца, покорившего лесное племя вятичей, он заслал в земли неприятеля лазутчиков и разузнал, где расположены укрепленные поселения, внезапным ударом занял основные из них и завез туда всякого припаса; одновременно укрепил и усилил их. Опираясь на эти крепости, он стал методично и неумолимо направлять свои войска против остальных селений неприятеля. Это была медленная, изнуряющая борьба, но в конечном итоге враг лишился крова над головой и продуктов питания. Наконец в нескольких сражениях чудь и литва были разгромлены и вынуждены были покориться. По миру, заключенному с ними, Мстислав добился отказа их от нападений на Русь.

Теперь можно было снова обратить свои взоры на юг, где, пользуясь его отсутствием, вновь поднялись половцы, короткими набегами терзая пограничные волости. Дав отдохнуть войскам от беспрерывных боев с лесным народом, он в 1132 году двинулся к половецкой границе. Но на полпути ему неожиданно сообщили о нападении полоцкого князя Давыда на Минск.

XXX

Сын Росавы Светозар вырос высоким и пригожим. Втайне опасалась Росава, что отцовская ущербность отразится на нем, но Бог миловал, княжич был умным и рассудительным юношей и все чаше вместе с родителями принимал участие в решении государственных дел. Красота его не давала покоя девушкам, не было отбоя от невест. Но Росаве хотелось сосватать ему невесту из знатного княжеского, а может, и королевского рода.

Как-то по пути из Новгорода остановились поляки. Большая часть из них были купцами, но трое оказались знатными шляхтичами, по поручению короля Болеслава решавшие какие-то государственные дела в русском княжестве. Старший из них, воевода Сбыслав Кшесиньский, проникся особой симпатией к князю Михаилу и Росаве. Он охотно и подолгу беседовал с ними, а потом пригласил к себе в горницу Светозара и целый вечер не отпускал от себя. На прощание сказал Михаилу и Росаве:

– Ах, такая у нашего короля Болеслава дочка растет, такая расписная панночка, что глаз не отвести. И всего-то ей пятнадцать лет. Расскажу я своему королю про сына вашего, какой он писаный красавец. Замечательная супружеская пара получится! Думаю, наш король захочет породниться с князьями соседнего княжества!

– Достоин ли будет наш Светозар такой чести – зятя польского короля? – искренне засомневалась Росава.

– Вполне, пани. Я недаром с ним беседовал несколько раз. Разумный и рассудительный у вас сын, так и доложу своему господину.

Поляки уехали. Росава долго не могла найти себе места от охватившего ее волнения. Легко сказать: породниться с самим польским королем, могущество которого признается наравне с германской и французской державами, имя его гремит во всех окрестных странах, с почтением относятся к нему в самой Византии!..

Вместе с поляками явился и Давыд. Но пока гости не уехали, вел себя тихо и благопристойно. Но едва последний возок скрылся за поворотом, запил и стал плакаться пьяными слезами:

– Брата жалко... Погиб ни за что мой братишка Глеб. Сгубил его киевский князь Мстислав. Сколько бед они принесли полоцкой земле, эти киевские князья! Сколько людей погубили, сколько селений разорили! И наш родной полоцкий город Минск отобрали, нашу отчину, принадлежавшую нашим дедам и прадедам!

Глядя на него, заплакал и Михаил, всегда чувствительный к чужому горю и слезам близких. Росаве пришлось утешать и того, и другого.

– Да полноте вам, – говорила она, – что толку в том, что вы здесь плачете и стенаете? Что упало, то пропало. У Мстислава за спиной вся Русь, мы тоже его подданные. А что до прошлых обид, надо простить и забыть их.

– Забыть – никогда! – вскипев, кулаком ударил по столу Давыд. – Дозволь, князь Михаил, я со своим войском завтра же верну славный город Минск и присоединю его к Полоцкому княжеству!

– Ни в коем случае! – запротестовала Росава. – Ни под каким видом! Ты накличешь такие беды на нашу землю! Минск, может, ты и захватишь, но в ответ Мстислав не только вернет его себе, но и до Полоцка дойдет, по пути разорит и пожжет не одно наше селение и погубит урожай, оставит нас голодными.

– Да, да, Давыд, – поддакивал ей Михаил, – оставит нас голодными.

– Э, какие вы трусливые и боязливые люди! Я бы на вашем месте ни мгновенье не колебался и завтра выступил в военный поход!

– Слышишь, Росава? Давыд в поход собирается. Ночь на дворе, а он успокоиться не может.

– Никто никуда не пойдет. Ты, Давыд, пей. Я тебе вот вина заморского велела принести. Пей, не стесняйся.

Пошумел еще пару дней Давыд и отправился в свое владение.

А через месяц вернулся воевода Сбыслав Кшесиньский с важным поручением от короля Болеслава. Желал польский владыка породниться с князьями Полоцкими и приглашал сватов приехать в столицу Краков.

Такое тут стало твориться в княжеском дворце! Все сбились с ног, обсуждая, кто поедет в Польшу, что с собой взять в дорогу, какие подарки преподнести королю и королеве, а главное, невесте...

Наконец все было собрано, упаковано, лошади запряжены, и длинный ряд повозок тронулся по пыльной дороге в сторону польской границы. Возглавила посольство княгиня Росава.

Через неделю после ее отъезда в Полоцк прискакал Давыд и тотчас направился к князю Михаилу. Тот чрезвычайно обрадовался своему дяде.

– Так скучно мне без моей Росавушки, – говорил он, усаживая Давыда напротив себя. – Перемолвиться словом не с кем.

– А Светозар где?

– Светозарушка решил поохотиться и порыбачить. Собрались они с друзьями-товарищами и отправились на Двину. Дело молодое! Разве удержишь?

– Значит, ты теперь полный хозяин?

– Я! – с гордостью ответил Михаил. – Решаю все дела. Сужу и ряжу. И знаешь, что хочу сказать тебе? Люди мной очень довольны. Добрый, говорят, и справедливый у нас князь, легко с таким жить!

– Верю, верю. О твоей доброте знаю не понаслышке.

– Вот! Это главное – быть добрым. Ни кому ни в чем не отказывать. И тогда люди все становятся добрее и лучше друг к другу относиться начинают.

Давыд пристально смотрел в лицо Михаила, что-то прикидывая в уме. Наконец попросил осторожно:

– А не мог ли ты выручить меня?

– Конечно, выручу! Родному дяде да как не посодействовать. Только было бы в моих силах!

– Да пустяки совсем требуются. Новгородские войска начали разорять наши земли, а у меня, сам знаешь, своих войск мало, кот наплакал. Дал бы ты мне княжескую дружину. Отгоню супостатов, вернутся все воины живые и здоровые.

– А ты не обманываешь меня, дядя?

– Как можно! Головой отвечаю! Припугну только новгородцев – и дело закончится. Думаю даже, что до военных стычек не дойдет. Как увидят новгородцы твоих храбрых дружинников, разбегутся кто куда. Разве из грабителей получались когда-нибудь смелые воители? Трусы, боязливые люди идут в такие отряды. Мы как крикнем на них погромче, только пятки у них засверкают!

– Вот будет картина – пятки засверкают! – рассмеялся Михаил.

– Ну что, даешь свою дружину?

– А почему бы не дать? Воров и грабителей надо проучить один раз, чтобы навсегда отбить охоту поживиться за счет чужого добра.

– Вот это верно, Михаил! Мудрые слова произнес сейчас, я их запомню.

Никаких новгородцев на полоцкой земле не было, дружина Михаила нужна была Давыду для нападения на Минск. Одурманенный постоянным употреблением хмельного, сделал он это наспех, без должной разведки, притом в самое неподходящее время: именно в это время с главными силами мимо проходил великий князь Мстислав. Не теряя времени, повернул тот свои войска на Минск и нанес внезапный удар с трех сторон по воинству Давыда. Застигнутые врасплох, полоцкие вояки бросились врассыпную кто куда. Мстислав гнал их, не давая пощады, до самого Полоцка. Стольный град княжества был взят без боя, его некому было защищать.

Войдя в княжеский дворец, он пригласил в гридницу князя Михаила, его сына Светозара, Давыда и воевод. Здесь им была объявлена княжеская воля:

– Сколько раз полоцкие князья нарушали мир на Руси, безо всякой причины и без всякого повода грабили и разоряли города и селения! Я своей волей кладу этому конец. Сейчас все вы погрузитесь на три судна и отправитесь в Византию. Там, под опекой моего родственника, императора Алексея Комнина, и проживете остаток жизни.

– А как же Росава? – жалким голосом спросил Михаил. – Я не могу жить без моей Росавушки. Мы любим друг друга, и нас нельзя разлучать!

– Росава останется править в княжестве. У женщины больше здравого ума, чем у вас, мужчин. Она никогда не начнет войны. Мир и покой придут наконец на вашу землю.

Подошли дружинники Мстислава и повели пленников к Двине; сзади всех, плача и стеная, плелся Михаил...

Росава вернулась в Полоцк через неделю после ухода войск Мстислава. Молча выслушала рассказ о происшедшем, только лицо ее посерело, а глаза вдруг стали темными и глубокими, оделась в домотканое походное платье, накрылась черным платком и отправилась в Киев.

Под Киевом Росава увидела огромное количество войск, готовых для похода в половецкие степи. У шатра Мстислава ее остановила охрана, стала расспрашивать, кто такая. Она назвалась своим именем, и ее пропустили.

Когда Мстиславу доложили, что на прием напрашивается полоцкая княгиня, он поморщился. Было понятно, о чем она будет просить. Ему не хотелось ничего менять в своем решении, да и не в силах был что-либо сделать: полоцкие князья и воеводы под охраной его воинов находились уже далеко на пути в Византию, их было невозможно вернуть. «Слезы, женская истерика – зачем мне они?» – подумал он и хотел уже отказать, как вдруг будто что-то толкнуло его в сердце, и он, махнув рукой, распорядился пропустить к нему женщину.

Мстислав стоял возле шатра в полном воинском облачении, выставив одну ногу вперед и приняв независимый и неприступный вид, всем своим видом показывая, что занят крупными государственными делами и у него нет времени на мелкие житейские вопросы. К нему приближалась невысокая, одетая во все темное пожилая женщина. Когда она подошла поближе, что-то знакомое уловил он в ее движениях, чем-то далеким и родным повеяло на нее. Он напрягся, стал вглядываться. И когда она, подойдя ближе, из-под платка глянула на него в упор большими, наполненными печалью, до боли знакомыми очами, Мстислав невольно воскликнул негромко:

– Росава?

Она молча смотрела на него скорбным, страдальческим взглядом, спазмы перехватили ее горло и мешали что-либо сказать, только крупные слезы вдруг полились из ее глаз.

– Росава, да как же так, – растерянно повторял он, бестолково топчась на месте. Вмиг сошла с него великокняжеская спесь, перед ней стоял тот же влюбленный Мстислав, только не юноша, а пожилой, умудренный жизнью мужчина; глаза его были все те же, чистые, искренние, влюбленные...

– Да что же мы стоим? – спохватился он. – Зайдем в шатер. Нам надо так много сказать друг другу!

Мстислав ввел ее в шатер, усадил перед собой на походный стульчик, стал глядеть в милое, исхудавшее лицо, которое, несмотря на годы, сохранило многое из прежнего, девичьего.

– Как ты? Куда ты тогда пропала? Как я тебя искал, как хотел видеть! Расскажи же, поведай, что в те дни случилось? – в нетерпении забрасывал он ее вопросами.

И Росава, немного успокоившись, рассказала про свои мытарства, которые закончились тем, что она стала полоцкой княгиней. Он не прерывал ее, молча и жадно слушал повествование и думал о том, что прожил жизнь с нелюбимой женщиной, к которой привык, которую воспринимал как жену, как мать своих детей – и не более; никогда у него не было к Кристине такой любви, как к Росаве, да и к Добраславе он питал больше расположение, чем всепоглощающее чувство. Он только сейчас понял, что любил Росаву глубоко и мучительно всю жизнь, и что если бы представилась возможность, не раздумывая связал с ней судьбу и пошел хоть на край света... Он понимал, что это невозможно и этого не будет никогда, и на душе становилось так тяжело и скорбно, что хотелось разрыдаться, горько и безутешно.

В конце своего рассказа Росава обратилась к нему со словами:

– Я понимаю, Давыд заслужил кары, и его не защищаю. Он всю жизнь был таким, разгульным и беспутным пьяницей, готовым в любую минуту повоевать и пограбить. Но поверь мне, князь Михаил – это поистине малый ребенок, слабый и беззащитный. Он в жизни своей никого не обидел, ни на кого руки не поднял, ни на кого голоса не повысил. Таким же вырос и наш сын, Светозар. Они совершенно непричастны к нападению на Минск. Они даже в поход ни разу не ходили. Прошу, умоляю тебя: верни их в Полоцк. Ради нашей любви, ради юности нашей...

Она хотела упасть перед ним на колени, но он удержал ее. Сказал твердо:

– Пленники будут возвращены на родину. Только сейчас их уже не догнать. Скоро они окажутся во власти византийского императора Алексея Комнина. Надо составить грамоту и отправить к нему с посольством. На это требуется время. А мы уже завтра выступаем против половецких орд. Обещаю тебе, Росава, как только вернусь из похода, тотчас снаряжу людей в Константинополь, и они вернут тебе и мужа, и сына.

Воины по знаку Мстислава поставили перед ними столик с яствами. Они стали говорить о прошлом, вспоминая своих друзей и подруг. Он спросил с улыбкой:

– Росава, так это ты повела своих воинов под Великими Луками на новгородцев?

– Да, – коротко ответила она.

– Это было единственное в моей военной жизни поражение...

А потом они простились. Молча постояли рядом, каждый думая о своем. Их сердца рвались навстречу друг другу, но у каждого была своя жизнь, своя семья, свои заботы... Наконец она очнулась от дум, низко поклонилась Мстиславу и не спеша пошла от шатра. Он проводил ее долгим взглядом...

Назавтра Мстислав повел свое войско в степь. С ним шли почти все русские князья. Ослушаться великого князя грозило большими бедами, все знали крутой нрав сына Мономаха, поэтому явились безропотно. Степняки, не принимая боя, бежали к Дону. На милость победителя сдались города Шарукань и Сугров; Мстислав не стал их щадить: именно отсюда отдавались приказы о нападениях на Русь. Города были сожжены, жителей частично перебили, частично отправили в полон. При подходе к Дону становилось ясно, что половцы намерены дать решительный бой. Их конные массы пошли на сближение. В небе над обоими войсками закружились стервятники, они хорошо знали, что если в степи собирается много всадников и они идут друг на друга, быть жестокой битве, после которой всегда остается много лакомого мяса...

Мстислав уже знал, что во главе объединенного половецкого войска стоит старый и хитрый лис Боняк. Еще Владимир Мономах не раз гонялся за ним, но так и не сумел ни разу настичь. Всегда какой-нибудь уловкой удавалось тому в последний момент ускользнуть в степь. Что-то придумает он на этот раз?

В ровной, как стол, степи лучшего построения невозможно было представить себе: посредине встали пешие воины, по краям разместились конные дружины. В запасе Мстислав оставил легкую конницу торков и берендеев-степняков, когда-то бывших врагами, а ныне перешедших на сторону Руси и верно служивших ей. Для себя он приказал поставить друг на дружку несколько телег и взобрался наверх; отсюда хорошо видна была вся округа.

Бой начался стремительной атакой половцев; при сближении противники выпустили тысячи стрел, на некоторое время серая колеблющаяся пелена закрыла чистое небо. Первый удар противника не принес успеха, и после короткого боя кочевники отступили, чтобы перестроить свои ряды и броситься вновь. Так и есть, кажущееся издали беспорядочное перемешивание конных масс вскоре приобрело узнаваемые очертания: вот левое крыло, вот правое, вот центр... Но что это? Главные силы Боняк кинул не против центра, как это делалось всегда, а против конных дружин русов, стоявших по краям. Не иначе как Боняк решил взять крылья и русское войско в кольцо. И тотчас пришло решение: упредить врага встречным ударом. Мстислав дал сигнал бронированным всадникам двинуться навстречу неприятелю. Пока половцы мчались в стремительной атаке, оба фланга русов выдвинулись далеко вперед и образовали построение, схожее с туго натянутым луком.

Встречный бой – самый жестокий и непредсказуемый. Две конные массы – половцев и русов – столкнулись посреди степи; рассыпавшаяся азартная толпа легковооруженных степняков встретила плотный строй закованных в железо русов. Лишь некоторое время половцы смогли противостоять таранному удару, но скоро смешались и стали стекаться к центру, где их частоколом острых пик встречали пешие воины. Тогда Мстислав послал в обход торков и берендеев. Он видел, как те, низко пригибаясь к шеям коней, вихрем помчались на резвых конях, заходя половцам в спину. Видя, что их окружают, заметались вражеские всадники, уже мало думая о правильном ведении боя. Наконец им удалось прорваться в сторону Дона, и они потекли длинной нестройной лентой к видневшимся вдали светло-синим водам.

Рубка на берегу великой реки – самая страшная, какую видел Мстислав в своей жизни. Степняки боялись воды и предпочитали смерть в бою, чем захлебнуться в глубоких омутах и водоворотах. Лишь немногие добрались до правого берега, но и там не оставил их в покое Мстислав. Приказав похоронить убитых, он на другой день организовал переправу войска и продолжал настойчиво и упорно преследовать противника, пока не прижал его к Волге. Здесь в стан русов приехали три измученных половчанина и попросились на разговор с великим князем.

– Хан наш Боняк велел передать, что не хочет больше кровопролития, – сказали они. – Погибло много храбрых воинов и из половцев, и из русов. Он готов сложить оружие, но просит встречи с тобой, великий князь, чтобы обговорить условия сдачи.

– Безо всяких условий! – горяча коня, отвечал Мстислав. – Так и передай: половцы все до одного складывают оружие и идут в стан русов с заложенными за головы руками!

– Но хан Боняк велел добавить, что к нему подошла новая орда и они готовы сражаться с русами до конца.

Мстислав на мгновенье задумался. Войско прошло громадное расстояние от Днепра до Волги, воины устали; много потерь было во время многочисленных стычек, и большое число воинов он потерял в кровавой битве. Нужны ли новые жертвы, когда враг разгромлен и теперь долго не сможет собрать сил для нового нападения на Русь?

Он посоветовался с воеводами. Те подтвердили, что разведчики заметили подход значительных свежих сил противника, значит, посланники Боняка не врали. Новую битву русы, конечно, выиграют, но большой ценой, потому что, прижатые к Волге, враги будут стоять насмерть. Поэтому следует вступить в переговоры с Боняком, но обязательно требовать ухода неприятеля за Волгу; на меньшее соглашаться ни в коем случае нельзя.

– Так и будет! – решил Мстислав.

Перед войском был поставлен шатер. К нему с двумя охранниками подъехал Боняк, по приглашению Мстислава вошел в шатер. Оба военачальника сели за столик, некоторое время молча изучали друг друга. Боняк был сухоньким старичком, на лице его, испещренном множеством морщин, выделялись живые, подвижные коричневые глазки, они смотрели с интересом и любопытством, и в его взгляде Мстислав не увидел ничего хитрого и коварного, и если бы не знал о всех его проделках, то не поверил бы, что перед ним сам Боняк, головорез-Боняк, на совести которого тысячи и тысячи жизней и судеб русов, пленных, убитых, замученных, сожженные города и селения, разоренные поля; скорее это был милый и ласковый старичок, спокойно доживающий свой век.

Разговаривали на русском языке, которым хан хорошо владел. Он пытался было начать свою речь с обычных приветствий, но Мстислав прервал его и сразу перешел к делу, спросив, что хочет он предложить.

– Желаю установить вечный мир с Русью, – вкрадчивым голосом заговорил Боняк. – Чтобы войны никогда не начинались, а мы с вами виделись только во время торговли или совместных празднеств, например свадеб детей ханских и княжеских.

– Войны начинали не мы, русы, а вы, половцы, – ответил Мстислав. – А заключенные мирные договоры вы тотчас нарушали, совершая бесконечные набеги на наши земли.

– Это мурзы и мелкие ханы балуются, – наклонив бритую голову над столом, отвечал Боняк. – У молодых кипит кровь, им подавай битвы и сражения. А мы, старики, не в состоянии уследить за ними.

– Тогда какой смысл в наших сегодняшних переговорах? – резко спросил Мстислав.

– Договариваться надо всегда, иначе нас ждет непрерывная война, князь, – хитровато блеснув глазками, мягко проговорил Боняк.

– Хорошо, давай договариваться. Мои условия такие: оставляете все обозы, а мы вам позволяем переправиться на ту сторону Волги.

– Мы проиграли битву, но сохранили силы и готовы к новому сражению. Поэтому мы готовы уйти за Волгу, но только забрав с собой все обозы.

– Что ж, в таком случае нам не о чем говорить. Пусть решит сила оружия.

Боняк на мгновенье задумался, оценивая непримиримость великого князя. Потом проговорил примирительно:

– Пусть будет по-твоему. Мы не хотим больше крови и согласны на твои условия. Давай выпьем по этому случаю.

Мстислав хлопнул в ладоши. Слуги принесли кувшин вина, два золотых кубка, закуску. Мстислав разлил вино, поднял свой кубок:

– За вечный мир, хан.

Боняк ответил эхом:

– За вечный мир, князь.

Выпили, закусили.

Боняк сказал:

– А теперь из уважения к великому князю Руси позволь мне налить кубки мира.

– Налей, хан.

Боняк наполнил кубки. Один пододвинул к себе, другой – Мстиславу, при этом кончиком ногтя мизинца, на котором была прилеплена крупица яда, едва коснулся вина.

– За твое здоровье, князь!

– За твое здоровье, хан.

Боняк уехал. Мстислав не спеша подошел к коню, легко вскочил в седло и неторопливо поехал к Волге, чтобы проследить, как половцы будут переправляться на тот берег. Степняки выполнили все условия, оставив обозы на правом берегу, и уже к вечеру скрылись в синей дымке заволжских степей.

Ночью Мстислав почувствовал себя плохо. Вызвали лекарей-травников. Один из них, вдумчивый и наблюдательный старик, проговорил уверенно:

– Похоже на отравление. Надо срочно промыть желудок.

Мстиславу сделали промывание, напоили травами и уложили в постель. Под утро его начала колотить сильная дрожь, поднялся жар, и скоро он умер. Было ему пятьдесят два года, из них только семь лет он пробыл великим князем. Его княжение, пишет летописец, было совершенным подобием отцовского и утвердило в народе веру в достоинство племени Мономахова; Мстислав Великий наследовал пот отца своего, Владимира Мономаха Великого. Владимир сам собою постоял на Дону и много пота утер за землю Русскую, а Мстислав загнал половцев за Дон и Волгу, и так избавил Бог Русскую землю от поганых.

Мстислав Великий был последним князем, при котором Русь сохранялась как единое государство. После него она распалась на десятки самостоятельных государств-княжеств и снова объединилась только через триста пятьдесят лет, при Иване III (1468–1505 гг.).

Что касается полоцких князей и воевод, то на Русь они так и не вернулись и умерли в Византии. В Полоцке княжила Росава, ее княжение в 30–50-х годах ХII века вошло в историю как «полоцкий матриархат»[4] и отличалось миром и спокойствием.

Примечания

1

Многочисленные берестяные грамоты, найденные в Новгороде, указывают на то, что грамотность не была привилегией только правящих кругов; ею владели многие ремесленники и крестьяне, и в этом Русь далеко опережала Западную Европу, где порой герцоги и графы были неграмотными.

2

– Кого привел?

– Хорошие люди. Нужные нам будут.

– Ручаешься?

– Да.

3

– Зачем привел женщину?

– Чем она не нравится?

– Баба мешать будет.

– Наоборот, помогать станет.

– Чем это?

– Увидишь.

4

О «полоцком матриархате» см.: Пушкарева Н.Л. Женщины Древней Руси. С. 36–37.

Content

Василий Седугин
Мстислав Великий. Последний князь Единой Руси

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

ХХI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

ХХVII

ХХVIII

XXIX

XXX

Примечания