Ирина Муравьева

Отражение Беатриче

Ларисе Рубальской

Часть I

Маруся, жена милиционера Степана, купила козу. И правильно сделала. Коза эта по имени Пашенька не только осталась навеки в памяти дачников, но и выкормила всех поселковых детей своим отвратительного запаха, но очень питательным козьим молоком. Всякое молоко, если оно только что выбежало из человеческой или звериной груди, пахнет слишком сильно: наверное, материнское существо с его жаркой кровью, слезами и потом себя проявляет таким жгучим запахом.

На закате к Марусиному крыльцу подтягивался народ. Хозяин дома милиционер Степан выходил на веранду, босой и заспанный, оглядывал очередь с красными от заката волосами и, звонко зевая, кричал:

– Давай, открывай Главпищторг!

Маруся, жена его, так выплывала из мрака сарая, как будто бы с детства плясала на сцене в каком-то ансамбле и тело ее облепила не кофта с застрявшим на вороте сеном, а весь в жемчугах сарафан из атласа, пошитый на средства Большого театра. Она выплывала, слегка накренившись, потому что руку ее оттягивал тяжелый дымящийся бидон, и голосом свежим и сочным, как дыня, просила, слегка оттопыривши губы:

– Посуду! Уже остывает!

Стакан стоил копейки, и многие брали по два и даже по три стакана и тут же подзывали детей, чтобы напоить их, пока еще все в молоке сохранилось: и кальций, и магний, и жир, и кислоты.

На дачах, построенных в тридцать восьмом году, многое было не закончено до сих пор, хотя стояло лето пятьдесят первого: полы недокрашены, перила не обструганы, но жизнь кипела вовсю, и когда на выходные приезжали родственники, а кроватей не хватало, то спали на стульях, и на гамаках, и просто под пышным и снежным жасмином.

А запах стоял в этих юных садах! Такой стоял запах, что все улыбались.

Люди, пришедшие на землю, отведенную под дачно-строительный кооператив, немедленно пустили корни, точно так же, как это делают растения. Мелкая и невзрачная река наполнилась их торопливым потомством, в лесах запестрели их платья; веревки, протянутые между сосен, прогнулись под тяжестью белых, огромных, надувшихся, как паруса в океане, рубашек и простынь.

А вечером Пашенька, терпеливая и отзывчивая, стояла в сарае, и кудри, как пена, сбегали с ее длинных щек, а Маруся, отбившись от жадных объятий Степана, вплывала с ведром, усмехаясь лукаво.

Анна не успела открыть калитку, как мать с отцом, сидящие на террасе за самоваром, вскочили и оба пошли ей навстречу. И хотя она решила, что ничего нельзя говорить, нельзя пугать их, и приехала она только затем, чтобы повидаться, а десятичасовой электричкой нужно вернуться в Москву, но то, как они побледнели, ударило ей прямо в сердце.

Ее жизнь началась зимою двадцать седьмого года, в ту минуту, как родители, только что вернувшиеся из подмосковной церкви, где их обвенчали, затопили печку и легли спать. Она была зачата в самую первую ночь, когда они согревали друг друга дыханием и папа так стискивал мамину голову, что слезы бежали из маминых глаз.

Она была плодом любви. Любовь, распотрошившая худенькое тело мамы, пускай привела к яркой девичьей крови, которая долго лилась, но мама не пикнула, не застонала, чтоб только, не дай Бог, его не пугать, а он, то есть муж, то есть будущий папа, потрясенный тем, что у него появилась жена – да, эта вот девушка в белой рубашке, – папа кусал себе губы, боясь разрыдаться, потому что его переполняло умиление, хотя прежде, когда он оставался в постели с женщиной, никакого умиления не было, а только одна была ярость да гордость. Что касается страха, так его стало только больше, когда они, уже зачавшие Анну, затихли в объятьях друг друга. До этой ночи каждый боялся за свое. Елена Александровна – за родителей, доживающих дни в тамбовском подвале, куда их швырнуло волной революции, а Константин Андреич – за сестер, одна из которых все время болела, а у другой на руках было трое детей и муж – то ли жив, то ли умер, а то ли убит. Теперь эти прежние страхи сгустились, они собрались в одном месте, свернулись, как скользкие черные змеи, казалось, что их можно даже пощупать. Но новый, только что возникший страх друг за друга оказался таким мощным и так переполнил собою обоих, что с той первой ночи до самой кончины они так и жили, все время тревожась.

Из своего детства, проведенного в деревянном доме неподалеку от Смоленской площади, в одном из тех чудесных московских переулков, которые ярко белеют зимой, а летом такие зеленые, она долго помнила много смешного. Но самым смешным был тот день, когда появились в их доме племянницы.

Племянниц было трое, они жались за папиной спиной, и лица у них были очень широкими, с высокими скулами. Деваться им всем было некуда, потому что та самая сестра, за которую папа особенно волновался, в конце концов заболела и померла, а дочки остались. Была еще одна сестра, которая кашляла и не могла взять на себя детей, к тому же имелся и муж – горький пьяница.

Мама, правда, утверждала, что папа забрал бы племянниц в любом случае. Плосколицые девочки никому на свете не были нужны. Маме они тоже не были нужны, потому что еды не хватало даже четырехлетней Анне, и мама тайком, потихоньку варила крупу, какую оставили Биму, серому, с синеватым животом, сенбернару, брошенному соседями на неопределенный срок. Бим не голодал, а ел так же, как ела тогда вся семья, то есть мама и папа: совсем не тогда, когда есть вдруг захочется, а только тогда, когда будет, что съесть. Тогда, когда хочется, ела лишь Анна, и даже крупу, оставленную для Бима, съела Анна. Теперь, с появлением в доме трех девочек, мама не представляла себе, как она будет выкручиваться.

Племянниц повели на кухню, где было жарко натоплено и в печке кипел чан с водой.

– Ты Туся? – спросила мама у старшей девочки с круглым гребнем в волосах.

– Я Муся, – ответила девочка, – Туська – она.

Среднюю девочку звали Тусей, а младшую Ниной, но и она почему-то откликалась только на Нюсю. Анна смотрела, как мама мыла по очереди Мусю, Тусю и Нюсю, поставив каждую в таз, и с каждой текла сначала черная, потом серая и только в самом конце прозрачная вода. Девочки были кудрявыми, и расчесать эти свалявшиеся кудри мама так и не смогла, к тому же все трое рыдали таким низким басом, как будто курили махорку.

– Наголо, наголо! – замахал руками папа, вошедший на кухню помочь. – Там вшей небось столько, что их не прочешешь!

Когда всех троих – Мусю, Тусю и Нюсю – побрили наголо и они смирно сидели на лавке, лысые и распаренные, блестели своими узкими глазами и ели картошку с сухарями, запивая ее сладкой водой, Анна начала так смеяться, что остановиться уже не могла, смеялась до самой икоты.

Папа никогда не кричал и никогда ни на чем не настаивал. Он сообщил маме, что их теперь будет не трое, а шестеро в двух смежных комнатах, и сделал это так, словно иначе и быть не должно. А мама привычно ахала про себя, иногда даже ужасалась, но в жизни не спорила. В душе ее была твердая уверенность не только в том, что все, что он делает, правильно, но в том, что «такого, как мой, поискать». Да и не найдешь: хоть ищи – не ищи.

Не год и не два, а целых восемнадцать лет они так и жили, все шестеро, в этих двух комнатах, и мама смирилась, что внешне не было никаких различий между ее любовью к Анне и к этим троим, узкоглазым, которые звали ее «тетей Лелей». Почему, кстати, отца не посадили, не сгноили, не выбросили из Москвы, никто из родственников не понимал, даже мама не понимала. Когда начались аресты в Госплане, где он тихо сидел, протирая свои сатиновые нарукавники, в общей комнате с медной табличкой на двери «Юрисконсультский отдел», мама почти перестала спать по ночам. Она старалась, чтобы он не заметил этого, лежала с закрытыми глазами, и свет редких фар озарял переулок так сильно, что каждая снежная крошка, вдруг вспыхнув, спешила на землю, как будто боялась быть пойманной или убитой. А спал ли отец, трудно было понять. Спокойное лицо и ровное его дыхание могли обмануть, но иногда он чуть слышно стонал сквозь сомкнутые губы, и стон говорил, что отец крепко спит. Иначе бы точно: стонать не решился.

Большое и кровавое «ленинградское дело» должно было смести и его, и всю его семью, состоящую из женщины и четырех девушек, но этого не случилось: расстреляли начальника Госплана Вознесенского, расстреляли других, но отца не тронули. И так оказалось, что пока вокруг целыми – что семьями! – поколениями, родами, деревнями и областями уходили в землю, обугливались, пропадали без вести, их, всех шестерых, не убило, и пеплом тела их не стали, и даже война обошла стороной: отец получил бронь по врожденному пороку сердца, в эвакуацию они не поехали, а так себе тихо и жили в одном из чудесных кривых переулков.

С конца сорок пятого, впрочем, они уже жили втроем: Туся, Муся и Нюся выскочили замуж так быстро, словно ими выстрелили из ружья. Сперва вышла Туся, за ней сразу – Муся, и Нюся – уже перед самой Победой. Выросшие в бедности, но в уюте и даже веселье, а летом всегда хорошевшие от дачного воздуха, козьего молока, малины, смородины – росло всего много, все зрело, краснело, и зелень в саду была яркой и светлой – Туся, Муся и Нюся, с высокими скулами, плоскими лицами, всегда привлекали мужчин, и, хотя ни одна из них не оказалась счастливой в семейной жизни, три свадьбы сыграли в надежде на счастье и «горько» кричали до хрипа.

Тусю подхватил статный и ладный Федор, сам из деревни, но выбившийся, как говорили, «в люди», подростком бежавший от голода в город и тут получивший военное образование в Академии имени Фрунзе. Муся, самая начитанная и умная, познакомилась на берегах Москвы-реки с инженером, работающим на секретном объекте и потому не взятым в армию, а младшая, Нюся, отправленная на прополку широких полей вместе с девичьей бригадой Московского текстильного техникума, полюбила Николая, еле выжившего после ранения в живот и поставленного присматривать за девичьей бригадой во время нелегкой колхозной работы. Но Анна представить себе не могла, чтоб взять да и вдруг разлучиться с родителями. Ни с кем ей не было так хорошо, как с ними. И лучше их не было никого. Мама и папа никогда не жаловались, а нежное их отношенье друг к другу и было, конечно, причиной тому, что девушка, родившаяся от любви и выросшая внутри ее, казалась какой-то уж слишком спокойной по нынешним злым и лихим временам.

Закончив музыкальное училище и поступив в консерваторию, она нисколько не изменилась, и даже бурная трагическая музыка, созданная немецкими композиторами, задолго почуявшими, что именно принесет и без того истерзанному человечеству романтическая немецкая душа, которую оказалось так же легко подчинить злу, как и любую другую душу, – даже ежедневное соприкосновение с этой музыкой не смогло притушить ясного и радостного света, который сиял изнутри ее глаз с минуты рождения.

Но свет привлекает к себе. И не только привлекает, но способен зародить в человеке раздражение, переходящее в острую жажду обладать этим светом или хотя бы оказаться причастным к нему. Весной пятидесятого, когда еще не успокоилась только что пролитая и наскоро впитанная землею кровь привлеченных по ленинградскому делу, и отец Анны не был уверен, что сегодняшней или, скажем, завтрашней ночью не остановится в их переулке машина и не втолкнут его в эту машину со скрученными за спиною руками, Анна встретила своего будущего мужа. Случилось это в предпоследний день Великого поста.

Он спускался вниз по эскалатору, она поднималась наверх. Свет на ее лице был таким ярким, что мертвые люстры подземного царства не затмевали этого света, а только усиливали его. Она выплывала наверх, тихая, приветливая и слегка задумчивая, отчего лицо ее, поразительное не только своим изнутри освещеньем, но и особенной умной открытостью, напоминающей лицо ее отца, казалось как будто цветком средь пыли. Вокруг были серые, мятые лица, на многих застыла какая-то ярость, как будто их люди желали скорее доехать до улицы и побраниться.

Сергей Краснопевцев привык к серым лицам настолько, что, увидев ее глаза, вздрагивающие и вспыхивающие от прикосновения чужих взглядов, плывущих навстречу и бесцеремонно облизывающих ее, он ощутил подобное тому, что ощущает человек, который холодною, пасмурной ночью кутается в ветхое одеяло, все время просыпаясь от того, что не может согреться, и вдруг засыпает беспечно и сладко, не зная, что солнце взошло и согрело все в мире. Расталкивая неловких от собственной озлобленности людей, он бросился вниз по эскалатору, перескочил на другой и нагнал ее на самом выходе из подземелья. Перед ним была туго закрученная коса с легко и беспечно прикрывшим затылок беретом, таким независимым и невесомым, что он мог сорваться да и полететь, стать птицей какой-нибудь, а не беретом, случись только вдруг очень сильному ветру. Внизу, под косою, был воротничок, прямая спина, но лица он не видел, и страх, что, когда он ее остановит, она обернется, но глаз тех не будет, а будут другие, смутил его сердце, и он еле-еле коснулся локтя незнакомки.

Она обернулась, и даже в сумерках было видно, как она покраснела. Превосходно одетый, отчего ему, наверное, многие на улице люто завидовали, черноглазый, с тонкими губами и тонким носом человек стоял перед ней и смотрел на нее так пристально, как будто его привели на опознание преступницы. Анна отступила на шаг, но бежать не бросилась, и не было даже заметно, что так уж она испугалась. Скорее всего, удивилась, но в меру.

– Постойте! – сказал Краснопевцев. – Куда вы бежите?

– Не я, – усмехнувшись, поправила Анна. – Бежали-то вы.

Он должен был бы улыбнуться на это ее замечание, но он не улыбнулся и только еще острее впился в ее тихо покрасневшее лицо своими блестящими глазами.

– Я вас догонял.

– Мне нужно сейчас на урок, – объяснила она. – И так я уже опоздала.

Краснопевцеву понравилось, как просто, совсем без кокетства, она говорит с посторонним.

– Я вас провожу.

И тут она вдруг растерялась. Видно было, как она растерялась, а может быть, и огорчилась, потому что маленькая морщинка появилась между бровями, но он уже взял ее под руку – цепко, но все-таки вежливо и аккуратно, – и они зашагали по направлению к Московской государственной консерватории.

– Вы учитесь?

– Да.

– Ну, и что за урок?

– Урок фортепиано.

– Вы зря испугались, – сказал он отрывисто.

– Мне непривычно.

– Что вам непривычно? Что я подошел? К вам разве никто никогда не подходит? Но вы же красивая! Я вам не верю.

– Подходят ко всем, – возразила она. – Конечно, ко мне подходили.

Он вдруг засмеялся.

– Смешно вы ответили. Как вас зовут?

– Меня зовут Анна.

– Сергей Краснопевцев, – представился он.

– А отчество?

– Просто: Сергей.

– Но вас на работе зовут ведь по отчеству?

– При чем здесь работа!

– Мне нужно бежать, – перебила она. – Нельзя так опаздывать.

– Тогда бежим вместе.

Они пробежали несколько метров, и она резко остановилась, обеими руками поправляя беретик. Консерватория была в двух шагах, и слышались громкие звуки искусства.

– Красиво играют! – впиваясь в нее глазами и словно бы фотографируя ими то, как она, подняв руки, на одной из которых висела старая черная сумочка, скатившаяся к самому плечу, поправляет волосы, сказал Краснопевцев. – Идите, играйте, я вас буду ждать.

– У меня сегодня домашний урок, – смущенно сказала она. – Мне нужно сюда, в этот дом.

И подбородком кивнула на каменный дом через дорогу.

– Так что мы стоим? Вы и так опоздали. Идемте быстрей!

Опять взял ее под руку, и они вместе перебежали дорогу. У черного обшарпанного парадного она остановилась.

– Спасибо, что проводили. – И то же умное и открытое выражение, поразившее его на эскалаторе, вернулось на ее успокоившееся лицо. – Всего вам хорошего.

– Я буду вас ждать, – сказал Краснопевцев.

Морщинка прорезала лоб:

– Вы знаете, лучше не нужно.

– Вы замужем, что ли?

– Я? Нет. Я не замужем.

– Тогда подожду.

Она улыбнулась. Пошел мелкий дождик, и в блеске его сейчас же намокла мимоза. Мимозой вовсю торговали старухи. И все стало жалким почти до отчаянья.

К моменту знакомства с Анной Сергею Краснопевцеву было тридцать девять лет, в сорок третьем он закончил Высшую дипломатическую школу НКИДа, куда попал «от сохи» по партийному набору, и сейчас работал в Министерстве иностранных дел, налаживая непростые отношения России и Ближнего Востока. Ближний Восток отличался коварством, все время лукавил и нож норовил вонзить в спину. Сергею Краснопевцеву и его товарищам приходилось быть начеку. Да дело не в Ближнем Востоке! В родном министерстве жилось куда хуже, чем на Ближнем Востоке: стучали, следили, ночами не спали, вне стен учреждения пили – да, пили и женщин меняли, но тайно и тихо. И это спасало, потому что только алкоголь и женщины помогают миру вернуть его правильный ракурс, а после, когда выдыхается то и другое, в тебе остается тоскливая горечь, как будто сгущается яд внутри сердца.

Ему показалось, что она обрадовалась, когда высунула голову из подъезда и увидела его. Во всяком случае, сама подошла и вежливо спросила, не замерз ли он.

– Хотел вам мимозу купить, – сказал Краснопевцев. – Потом испугался: а вдруг пропущу? А как вас искать?

Она ничего не ответила.

– Вы не торопитесь? – спросил он.

Она покачала головой.

– Вот и хорошо! – Он волновался так сильно, что руки в кожаных перчатках стали ледяными. – Пойдемте ко мне. Посидим, поболтаем...

Она промолчала.

– А можно в кино. Хотите в кино?

– Я не знаю, – сказала она. И вдруг покраснела до слез.

– Пойдемте ко мне, – повторил он тогда. – Тут близко, на Сретенке...

Анна опустила глаза, и видно было, что она не кокетничает, не играет с ним, как делали это другие, а просто пытается что-то понять.

– Ну, что? Документы мне вам показать? – спросил Краснопевцев таким голосом, как будто не шутит, но она облегченно засмеялась, закинула голову.

Он обрадовался ее смеху, как доброму знакомому.

– Не надо, – сказала она, продолжая смеяться. – Я, кажется, вас не боюсь.

Голос ее принадлежал девочке, а смех взрослой женщине. Он поднял руку, остановил такси. Она отступила шаг назад, когда он распахнул перед ней дверцу.

– Садитесь!

– Я думала, мы прогуляемся.

– Да что за гулянье, когда идет дождь? Доедем за пару минут.

Доехали быстро. В такси она молчала. Краснопевцев начал что-то говорить, но сбился: не до разговоров. Инстинкт охотника подсказывал ему, что главное – долго не церемониться и сразу переходить к делу. То, что она ехала к нему домой, не могло быть случайностью. Значит, она понимала, что происходит, и он ей нравится. Ему хотелось, чтобы она улыбнулась, но она и в такси смотрела на него так же серьезно, открыто и внимательно, как на улице.

«А я психопат», – подумал он, пропустив ее в дверь своего дома на Сретенке, и удивился голубоватому, как показалось ему в свете фонаря, цвету ее выпавшей на воротник косы.

В будке у лифта сидел вахтер и остро наточенным карандашом записывал, кто пришел. «Товарищ Краснопевцев с женщиной. Квартира № 12. 4 часа, 48 минут».

В лифте он хотел поцеловать ее, но побоялся испортить свидание и не поцеловал. Она была по-прежнему спокойна, но подозрительно тиха, словно испытывала то ли себя, то ли его. Войдя, Краснопевцев сразу зажег свет, и весь коридор осветился. Мебель у него в квартире была казенной, на стульях висели бирки с фабричными номерами. Паркетный пол блестел, как только что залитый водой каток. Анна сняла беретик, поправила волосы на лбу. Они были светлыми, пряди в косе опять показались слегка голубыми.

– Хотите взглянуть, как живу? – спросил он. – Давайте пальто, я повешу.

Разные женщины приходили сюда – красивые и развязные, нарядные и не очень, – но ни с одной он не чувствовал такой неловкости, как с ней. Ему почему-то казалось, что он ни за что не сумеет уложить ее в постель, и когда взгляд его упал на подзеркальник, где стоял очень искусно сделанный из нефрита темно-синий виноград в голубой, матового стекла вазе (на ножке болталась цена!), Краснопевцев подумал, что в ней что-то есть от нефритовых ягод: как будто живые, а сами из камня.

Анна сняла пальто и, оставшись в клетчатом простом платье, стояла перед ним с тем же мягким и внимательным выражением на лице, причем сейчас это лицо показалось ему еще светлее, чем тогда, на улице. Нужно было заманить ее в спальню, налить ей вина и поставить пластинку, а в танце увлечь на кровать... Во рту у него пересохло.

– Вы хотели показать мне, как вы живете, – напомнила она и первая шагнула в комнату.

Теперь он видел ее сзади и без пальто, которое было мешковатым и скрывало фигуру. Она была тонкой в талии, с крутыми, мощно вылепленными бедрами. Сквозь ткань платья явственно проступала впадинка, от которой начинались ее как будто бы тоже вылепленные выпуклые ягодицы.

«Вот это лошадка!» – успел он подумать о ней так, как привык думать о других женщинах, но она обернулась, и выражение ее глаз показалось ему укоризненным, как будто она знала все его мысли.

– У вас так красиво, – сказала она. – Нарядно...

– Да все не мое. – Он смутился. – Почти. Вся мебель казенная.

Он ждал, что она спросит, кем он работает, но она ничего не спросила и отвернулась от него.

– Да, очень нарядно, – сказала она, но грустно, как будто хотела заплакать. – Сейчас уже поздно, я лучше пойду.

– Куда вы пойдете? Ведь я вас хотел угостить! Давайте хоть чаю попьем!

Неловкими руками он достал из буфета бутылку коньяка, чашки, блюдца, рюмки. Она села на самый краешек дивана и грустно, внимательно следила за ним. Краснопевцев опустился на ковер, прижал голову к ее коленям и замер. Она не отшатнулась, не попыталась вскочить.

– Ты странная, – глухо сказал Краснопевцев. – Как будто вся светишься.

– Я вас увидела на эскалаторе, – прошептала она, и он почувствовал, что дрожит не только ее голос, но все ее тело, и эта дрожь отозвалась в нем неожиданной виной перед нею. – Я увидела вас раньше, чем вы меня. И сразу подумала... – Она замолчала, не договорила. – Потом, правда, стало ужасно неловко.

– Сейчас тебе тоже неловко? – спросил он, не поднимая головы.

– Нет, – просто сказала она.

Краснопевцев повалил ее на диван и всем своим крепким мускулистым телом навис над нею, всматриваясь в ее расширенные темные зрачки.

– Чего ты боишься? Меня?

– Нет, вас не боюсь.

То, как быстро все произошло, было неожиданным для него самого, и так испугал его этот короткий и низкий крик боли, которым она ответила на его силу, что он на секунду опешил. Она лежала, раздвинув белые, как молоко, ноги и обеими ладонями зажимая низ живота. Он увидел, что пальцы ее уже перепачканы кровью.

– Прости! Я не знал, – забормотал он и вдруг, не отдавая себе отчета, прижался губами к испачканным пальцам. – Я даже подумать не мог... Прости, ради Бога!

Она быстро встала с дивана и, зажимая подушкой живот, закрывшись ею, блеснула на него глазами:

– Можно мне... воды какой-нибудь...

Тогда он подхватил ее на руки и понес в ванную, большую, сверкающую белизной, с махровым полотенцем, висящим на золотом крючке, вмонтированном в стену. Она зажмурилась то ли от того сильного впечатления, которое производила на обыкновенного человека эта ванная, то ли от стыда перед Сергеем Краснопевцевым. Он поставил ее в ванну и начал, торопясь, стягивать с нее старое, уже немного тесное платье, сильно пропотевшее под мышками. Коса ее развалилась, шпильки выпали, и когда она наконец осталась в одной короткой, с кое-где оторвавшимися по вороту кружевами, рубашки, чудесные сильные волосы закрыли ей спину и грудь.

– Вот душ... – бормотал он. – Постой! Повернись.

Она покорно повернулась к нему спиной, и он направил струю воды на ее сразу потемневший затылок, круглые плечи с побежавшими по ним и ярко заблестевшими каплями. От сильной струи она сгорбилась, и Краснопевцев поцеловал ее между лопатками, потом обеими руками обхватил сзади эту молодую, вздрагивающую, горячую грудь с твердыми сосками. Она обернулась внутри его рук. Краснопевцев успел заметить, что с пальцев, которые она подставила под струю, вода побежала не белой, а чуть розоватой от крови. Он видел, что ей очень стыдно, до крика, что она готова провалиться со стыда, но вместе с тем мужской его опыт подсказывал, что она не только не боится его, но в ней вот сейчас просыпается женщина, плоть которой ничем не отличалась бы от куска мяса, если бы не исключительно женское и неизбежное одухотворение первого плотского желания, отличающее все живое от мертвого. Завернутую в полотенце, он вновь подхватил ее на руки и понес обратно в спальню. На ней все еще была мокрая бледно-голубая облепившая ее сорочка, а сползший чулок, который делал ее похожей на девочку-неряху, как их рисуют в книжках для младших школьников, она торопливо стянула с ноги и так и оставила в ванной. В спальне было темно. Обведенное темно-синей тенью, истощавшее за зиму дерево в окне тянуло наверх свои ветки, как будто просилось на небо.

Он лег на кровать рядом с нею, и она уткнулась лицом в его грудь, дыша в его шею коротким дыханием. Желанье так быстро и остро вернулось, что Краснопевцев, не успев остановить себя, уже оказался внутри ее тела. Его окатило горячей волною, и он растворился, поплыл, как плывет уставший от бега, от страха, от жара какой-нибудь странник, который хоть слышал, что где-то есть море, но моря не видел, – и вдруг посчастливилось, и, с наслажденьем припав к этой чистой и теплой воде, он весь обернулся сияющей влагой.

Потом она тихо спала на его руке, и хотя за эти два часа, которые они провели вместе, ни Краснопевцев, ни Анна не сказали друг другу и десяти слов, то, что произошло между ними, было таким естественным, как будто бы так они спали всегда: он – с краю, она – у стены, виском на его худощавом плече, и дерево с дрожью смотрело к ним в форточку. Заснуть до конца он, однако, боялся, хотя и усталость, налившая тело, клонила к глубокому долгому сну.

Минут через двадцать она открыла глаза и вопросительно посмотрела на него.

– Выходи за меня, – попросил он. – Давай прямо завтра распишемся.

– Но мы ведь не знаем друг друга.

– Достаточно знаем. Уж я-то тебя раскусил.

Она засмеялась и, приподнявшись на локте, свесив на его лицо свои густые и длинные волосы, близко-близко заглянула ему в глаза.

– Ты так смотришь, – прошептал он, – словно наизнанку выворачиваешь.

– Вы что-то скрываете, да?

Он вздрогнул всем телом.

– А что? Рассказать?

– Расскажите. – И вдруг она сильно и встревоженно провела рукой по его волосам.

Тепло, похожее на то, которое вырывается наружу, когда приоткрывают печную дверцу, чтобы подбросить дров, обожгло ему голову.

– Я переселенец. Ты знаешь, кто это?

Она неуверенно, мягко кивнула.

– Сослали нас, все отобрали, – понизив свой голос до шепота, объяснил он. – Всех сразу сослали. Семью: отца, мать и трех братьев. Два маленьких умерли. Мать умерла. А я убежал. Ну, не сразу, конечно. Отец с братом живы. А может, и нет. Не знаю. Там мало кто выжил...

– Откуда же все это? – спросила она, обводя глазами богатую спальню.

Он пристально посмотрел на нее в темноте.

– Я тебя замуж зову, поэтому скажу тебе то, чего никому не скажу никогда.

– Не нужно мне ничего говорить! – Она отодвинулась и испуганно всплеснула руками. – Зачем? Вы потом будете бояться, что я кому-нибудь расскажу...

– Не буду бояться. Я знаю уже, что не буду. – Обеими руками он обхватил ее лицо и почти коснулся ртом ее рта. – Все чего-то боятся. И я тоже очень боюсь. Но только других. Не тебя.

– Но все-таки... Ты сам решай...

– Да поздно уже отступать. И так разболтал слишком много. Мне все документы подделали.

Того, что она не отшатнется, не вскрикнет, не начнет вырываться из его рук, а, напротив, прильнет к нему еще крепче, обнимет и прижмет губы к его левому глазу так сильно, что ему пришлось зажмуриться, и глаз его затрепетал и запульсировал под ее горячими губами, – этого он не ждал.

– Молчите, молчи! Я ничего про это не знаю, ничего знать не хочу! Я тебя на эскалаторе увидела и сразу подумала: «Вот!»

– Ты так и подумала: «Вот»? – Он почти засмеялся.

– Да, так и подумала, – серьезно ответила она, и Краснопевцев почувствовал на своем лице и шее ее слезы. – Я знала, что со мной сегодня что-то случится. Ко мне бабушка моя во сне приходила.

Звон последнего трамвая растворился так близко, как будто этот трамвай, невидимый и хрупкий, был только что в комнате, и они не заметили его.

– Приходила моя бабулечка, – шепотом сказала она. – Она умерла в Тамбове, когда мне было шесть лет, но мы с мамой застали ее, и мама ухаживала за ней, и я там была, вместе с мамой. Она мне теперь часто снится. Я знаю: когда она снится, она что-то хочет сказать. А может быть, предупреждает.

– Какая ты... – Краснопевцев не смог сразу подыскать слова. – Из другой жизни, из другого теста. И я с тобой, словно во сне...

– Да что ж тут плохого?

– А вот и проверим. Я грубый, простой. К языкам только оказался очень способным. – Он коротко засмеялся. – А так: я совсем ведь простой. Но хитрый, ты это учти.

И вжался лицом в ее грудь. От ветра, поднявшегося за окном и проникнувшего к ним через настежь открытую форточку, тюлевая белая занавеска слегка шевельнулась, словно хотела приблизиться к ним, дотронуться до них, но снова притихла и, похожая на отсвет косо идущего снега, замерла так, как будто поняв, что, раз до кровати ей не дотянуться, одно остается – подслушивать.

Знакомство жениха с родителями произошло через три дня. Наступило воскресенье, и праздновать Пасху родственники Анны собрались на даче. Все знали, что сегодня к обеду она привезет незнакомого человека, с которым назавтра, в понедельник, распишется в загсе. Венчанья не будет, потому что жених – партийный и на такой высокой должности в министерстве, что там не погладят его за венчанье.

Стоял конец апреля. Все уже проснулось от долгой зимы, все было наполнено светом, еще неуверенным в себе, не горячим, а только взволнованно-теплым, но таким счастливым, таким молодым светом, которого не бывает в середине лета, когда солнце раскаляется и начинает яростно выжигать землю, сушить в ней леса и тиранить животных, – сейчас благодарно светились все листья, все подслеповатые мошки, все травки, и только в овраге, блистающий, твердый, прилипший к земле и похожий на сахар, растопленный в ложке, чтоб им лечить кашель, лежал умирающий медленно снег. С утра было так тепло, что, хотя в большой комнате и затопили печку, стол накрыли на застекленной террасе, к которой с одной стороны прижался худой, нерасцветший жасмин, с другой – золотые, звенели под ветром окрепшие за зиму сосны.

Анну ждали с десятичасовой электричкой. На даче была вся семья: Туся с Федором, странно-неразговорчивым, как будто он что-то скрывал от жены, Муся с инженером Василием Степанычем, красивым, широкоплечим, с белозубой улыбкой, и Нюся, младшая, недавно родившая девочку, которая крепко и сладко спала в выцветшей до белизны, когда-то, наверное, синей коляске, в которой до этой раскосенькой девочки катались другие младенцы, давно уже взрослые. Кипел самовар, и, накрытые матерчатыми салфетками, остывали пироги, испеченные Еленой Александровной, сегодня не спавшей всю ночь. Она изредка переглядывалась с мужем, который делал вид, что совсем не волнуется от того, что дочка приедет сейчас с женихом, а что за жених – неизвестно.

К калитке подкатила черная большая машина, похожая на те, в которых возят гробы с телами усопших и важных работников. Она едет медленно, грустно, дорога пылит, и шесть музыкантов в похмелье тоски настойчиво дуют в блестящие трубы, и пыль на дороге, последняя пыль...

Машина остановилась у калитки, неуместная здесь, на этой еще не просохшей аллее, среди безмятежного светлого утра, задняя дверца ее распахнулась, и вылез мужчина, похожий на артиста кино, с блестящими, словно бы мокрыми, черными волосами на косой пробор. Он подал руку Анне, которая помедлила там, в глубокой и темной утробе сиденья, и вот наконец появилась, предстала растерянным взорам семьи. Слава Богу, что хоть Анна была такой же, как всегда, и одета как всегда, и причесана, однако лицо ее сильно горело, как будто его исхлестали крапивой.

Мать и отец стояли перед калиткой с одной стороны, она и черноволосый мужчина – с другой. Калитка была невысокой, кончалась на уровне их подбородков, но и Анна, и родители ее одновременно почувствовали, что прежде они составляли одно и были, как дерево: ствол, крона, корни, но все это в прошлом.

Краснопевцев никак не ожидал, что люди интеллигентные и образованные встретят его в такой затрапезе. Фартук, в котором Елена Александровна пекла пироги в дымной печке, местами был в тесте, местами в золе, на Константине Андреиче широкие шаровары волочились по земле своими замахрившимися краями, красные медные пуговицы на рубашке обтерлись до белого цвета. Краснопевцев оглянулся на свою невесту, но вместо стыда, от которого должно было бы еще ярче запылать ее лицо, увидел, как хитрая улыбка, точно отразившая улыбку ее отца, запрыгала вдруг на губах, словно солнечный зайчик. Наметанный глаз Краснопевцева тут же заметил, что родители, особенно отец, держатся с большим достоинством, суеты не было, а уж замешательством вовсе не пахло.

«Дворяне! – сверкнуло в его голове. – Досталось не меньше, чем нам!»

– Ну, милости просим! – бегло взглянув на машину, словно в ее появлении не было ничего удивительного, приятным, прохладным и вежливым голосом сказал отец, правую руку с обручальным кольцом на безымянном пальце протягивая жениху, а левой рукой отворяя калитку. – Как раз стол накрыли.

– Сергей Краснопевцев, – сказал Краснопевцев.

– А мы уже знаем. Пойдемте к столу.

Отец вдруг прищурился:

– Шофер у вас там, за рулем?

– Да, шофер.

– Товарищ шофер! Попрошу вас к столу! – тем же негромким и прохладным голосом сказал отец. – Пойдемте, пойдемте!

Краснопевцев покраснел.

– Так нам не положено, – пробасил шофер через окно. – Рабочее место бросать не положено.

– Пойдемте, пойдемте! – повторил отец. – Это оно в городе у вас – рабочее, а здесь деревня, дача.

Краснопевцев кивнул, и шофер вылез, нарочито шумно потягиваясь.

Стол, накрытый чистой скатертью, был плотно уставлен едой. Белые тарелки с золотистыми пирогами, стеклянное блюдо с горячей картошкой и вазочка с черной зернистой икрой – все это немного дрожало от света, который вдруг хлынул сегодня на землю, как будто нарочно в день Пасхи. Беременная Туся, быстро отвернувшись, накрасила губы и встретила нового гостя улыбкой. Остальные, не улыбаясь, настороженно приподнялись со своих мест и были в замешательстве. Краснопевцев решительно подошел к ним.

– Сергей, – произнес он, протягивая руку мрачному и ладному Федору. – Сергей Краснопевцев.

– Наталья и Федор Вершинины, – сказал ему Федор.

– Но можно, как все зовут: Туся, – промолвила Туся, стараясь словами не смазать помаду. – А это вот сестры мои: Нюся, Муся.

– Так это, наверное, Дуся? – шутливо сказал Краснопевцев, кивая на только что извлеченную из коляски большую и сонную девочку.

Вокруг засмеялись.

– Ах, нет! Аэлита, – вздохнула Елена Александровна. – Садитесь, Сережа, остынет.

– Кино посмотрели? – спросил Краснопевцев.

– Нет, просто красивое имя, – отрезала Нюся. – Нам с мужем понравилось.

И тут же все захлопотали, задвигались, заскрипели стульями и табуретками, усаживаясь, переставляя тарелки, наливая, откусывая...

Лицо его невесты уже не горело огнем, оно стало спокойным, счастливым и гордо-уверенным, словно она убедилась в том, что ее родители все сделали правильно и даже сама простота их одежды представила маму с отцом в самом выгодном свете. Никто ни о чем не спрашивал Краснопевцева, никто не удивлялся ни его накрахмаленной рубашке, ни заграничным ботинкам, ни тому, что шофер, как ни угощали его, съел только кусок пирога и наотрез отказался от выпивки. Пили много – особенно налегал Федор, – но никто не опьянел, только у Мусиного мужа, инженера Василия Степаныча, улыбка вдруг стала дрожащей, как будто ослабли какие-то мышцы. У Краснопевцева отлегло от сердца. Он боялся, – так сильно, что при одной мысли мурашки пробегали по волосам, – что его начнут расспрашивать о родителях, или о том, где он учился, или о работе, но его оставили в покое, угощали и подливали, и только один раз, когда он потянулся к какому-то блюду и на руке его вздулись бицепсы, отец шутливо пощупал их через рубашку и вдруг подмигнул ему:

– Ну, молодец!

Назавтра они расписались. Не было даже скромного домашнего отмечания, так что этот праздничный воскресный обед – а на сладкое Елена Александровна принесла пасху с выведенными вареньем буквами: Х. В. – остался в сознании Краснопевцева как день его свадьбы. И долго спустя он так вспоминал этот день: разомлевшие облака в синеве, мокрый блеск сосновой коры, сияние солнца в бесцветных деревьях и, главное, – Анна, ее голова с уложенными венком волосами, и серьги, как капли росы, и глаза с открытым, задумчивым их выраженьем...

Черная служебная машина перевезла на Сретенку ее чемодан с двумя шерстяными платьями, тремя крепдешиновыми, вязаной темно-зеленой кофточкой, взволнованно пахнущей «Красной Москвой», потому что на дне чемодана специально лежал флакон этих острых и крепких духов, которые оставляли на одежде темные пятна, поэтому капали их осторожно и только с изнанки.

Она вошла в богатую квартиру, где самому Краснопевцеву не принадлежало ничего, и даже собственная жизнь не принадлежала ему, поскольку когда-то сгорела дотла, а что наступило потом, то было не жизнью, скорее железом, да так раскаленным в огне, что Сергей быстро привык не ходить, а все время бежать и часто боялся, что вскрикнет от боли.

С появлением этой очень молодой и неопытной Анны, которая и женщиной-то стала благодаря ему, не подозревавшему, что можно пойти в гости к незнакомому мужчине, будучи при этом девственницей, – с ее появлением все изменилось. Внезапно открыв ей то, за что его завтра могли расстрелять – и, без сомнения, расстреляли бы, – Краснопевцев вдруг почувствовал какой-то восторженный ужас. Не перед нею, разумеется, а перед теми силами, которые, оказывается, были в нем и освободились в его душе с ее приходом. Пока он не увидел этого лица с задумчивым взглядом, вся жизнь шла удачно, хотя омерзительно. Даже во сне он старался, чтобы прошлое не вспоминалось ему. Он научился просыпаться, как только они появлялись, особенно мать. С матерью было труднее всего: она входила торопливым шагом – в темной рубахе с закатанными рукавами, босая, с такими же длинными, как у Анны, волосами, – садилась в ногах и начинала рассказывать ему что-то. Он чувствовал тепло ее дыхания и сильный удушливый запах пота от ее тела. Во сне он догадывался, что матери негде помыться, – на улице лето, жара, – и ему нужно встать, отвести ее в ванную, показать ей, как пользоваться всеми этими блестящими кранами... Но тут же он вспоминал, что она умерла, ее нет в живых, а та, что сидит сейчас на его кровати, источая родной, запомнившийся ему запах пота, – это не она, и нужно прогнать ее, нужно проснуться... И братья к нему приходили. Оба светлоголовые, голубоглазые и такие тощие, что падали штаны. Братья застенчиво придерживали их обеими руками. И братьев он гнал: тоже мертвые. Откуда они приходили? Раньше, когда он верил в Бога, он мог бы объяснить себе это, но сейчас, когда он перестал верить и вообще старался думать только о насущном и ежедневном, любой, подобный этому, вопрос вызывал у него судорожный страх, заглушая который Краснопевцев часто напивался один в большой и роскошной квартире перед тем, как идти спать, и, пьяный, валился в тяжелый туман, но ламп не гасил. Было страшно без света.

С той минуты, как Анна перебралась к нему со своим чемоданом, его не покидало ощущение, что прежде, до нее, он был как будто тяжело болен, а теперь начинает выздоравливать. В министерстве все шло как обычно, и люди были теми же самыми, и та же самая сдобная секретарша Вера, с которой он спал до женитьбы, встречала его укоризненным взглядом, и нужно было не промахнуться, нигде не сказать ничего лишнего, выступить на собрании, правильно составить нужные документы, – и все это он выполнял, но прежний азарт словно смыло. На него начали косо посматривать, потому что он уже не засиживался на работе допоздна, как это делали все и как полагалось негласным законом, а с трудом дотягивал до шести и торопился домой, потому что дома была жена, а даже если ее еще не было, можно было ждать ее, нетерпеливо подходить к окну, отдергивать штору, смотреть в темной зеленью плещущий двор, где часто мелькали в своих легких платьях какие-то женщины, чаще нелепые.

С тою же быстротою и жадностью, с которой он выучил восточные языки, он выучил ее привычки, интонации, смены ее настроения. Он знал, что в начале месяца у нее до рвоты раскалывалась голова, – она бледнела, глаза становились темными от боли, – и лучше не трогать ее, не предлагать ей чаю с лимоном и горьким бельгийским шоколадом, который коробками завозили в их министерский магазин, и во всех мусорных ящиках золотом и белыми контурами альпийских гор блестели содранные обертки от этого съеденного сотрудниками шоколада.

Она часто просыпалась немного грустной, и волосы ее, запутавшиеся за ночь, казались темнее, чем днем. Так же, как ее мать, она была расторопной, но небрежной: могла забыть огонь под кастрюлей, захлопнуть входную дверь, оставив ключи на подзеркальнике, теряла то зонтик, то пудру, то новую брошку. Но только с нею Краснопевцев чувствовал себя свободно и радостно, словно в раю, и если бы он продолжал верить в Бога и помнить, что рай все же был, но его потеряли, то он догадался бы, что эти звуки, с которыми Анна бросалась на шею и вдруг повисала на нем, – эти звуки и были когда-то в раю: птичий щебет, а может быть, пенье воды или листьев.

Родители ни разу не навестили их после свадьбы, да Краснопевцев и не предлагал этого: обе стороны звериным инстинктом случайно уцелевших существ почуяли, что одно дело – брак, законное сожительство прописанных по одному адресу и полюбивших друг друга мужчины и женщины, а другое дело – расширение непроверенных, настораживающих и якобы родственных связей. Его вызывали в отдел, где он показал фотографию молодой своей жены и весь передернулся, когда начальник отдела щелкнул крепким и загнутым книзу, как у ястреба, когтем по ее задумчивым глазам и голосом, быстрым, визгливым, воскликнул:

– А что? Неплоха! Ну, живите, живите!

Анна навещала своих два раза в неделю. Однажды, когда она пришла в новом платье, сшитом в ведомственном ателье, с новой белой сумочкой и таких же белых, на высоких каблуках, босоножках, отец, дождавшись, пока все сядут за стол, неторопливо достал с полки томик Чехова, заиграл хитрыми глазами, надел очки и начал читать: «По четвергам Аня навещала своих...»

– Перестань, перестань! – закричала и засмеялась она, выдергивая из его рук книгу и быстро целуя отцовский пробор. – Читала я «Анну на шее», читала!

– Рассказ-то не очень... – сказал вдруг отец. – Нелогично. С чего вдруг хорошая, милая девочка, попавшая к мерзким уродам, развратникам, забудет о тех, кого раньше любила? – Елена Александровна вспыхнула при этих словах и сердито посмотрела на него. – Она этим мальчикам, братьям своим, умершую мать заменила. Ведь прямо написано. Так что же она их вдруг бросила?

Каждый раз она боялась, что мама или папа спросят ее о Сергее: каким образом он оказался на такой высоте, почему не осталось никого в живых из целой семьи, где они похоронены? Но ее ни о чем не спрашивали, и она, привыкшая к тому, что у нее не было секретов от них, вдруг всей глубиною души поняла, что, значит, и ей-то не все говорили. Но нужно щадить тех, которых ты любишь, и это не значит скрывать, а значит: жалеть и ничьей не испытывать силы. Однажды, правда, мама поинтересовалась, не думают ли они о ребенке. Анна покраснела, но прямо и просто, как всегда, ответила, что Краснопевцев считает, что ей нужно прежде закончить учиться.

– При чем здесь учеба? – холодно удивилась мама. – И я помогу, да и няньку можно пригласить. Возможности есть ведь, как я понимаю?

Вечером, когда он начал обнимать ее, она сказала, что хочет ребенка.

– Сейчас-то зачем? – грубо отмахнулся он, и ей показалось, что он испугался и прячет испуг свой за грубостью. – Давай поживем для себя!

Глаза ее засияли еще сильнее, как это случалось всегда, когда она хотела убедить его в чем-то своем и чувствовала его сопротивление.

– Ребенок – ведь это и есть мы с тобой...

– Да мы только жить начинаем... – пробормотал он. – Ты учишься, я весь работой завален...

Анна опустила глаза. По его настойчивому и раздраженному голосу она поняла, что он произнес первое, что пришло в голову, и ей стало стыдно, как будто бы это она что-то прятала.

В июле широкоскулая и кокетливая Туся родила девочку, которую назвали Валькирией. Имя это придумала сгоряча молодая мать новорожденной, не желая никак отстать от своей младшей сестры Нюси, назвавшей ребенка роскошно, по-царски: Аэлита. Теперь Туся объясняла, что рада была бы назвать свою дочь таким же торжественным, царственным именем, но раз «Аэлита» досталось сестре, то пусть ее девочка будет Валькирией.

Валькирия и Аэлита, беспечные, как полагается только что вылупившимся из тьмы и тепла существам, катались в колясках по скверу, а матери крошек с похожими скулами, румяными, будто плоды в огороде, без устали спорили и пререкались. В отличие от старшей их, очень разумной и образованной сестры Муси, которая никогда не выносила сора из избы, и Туся, и Нюся имели по всем им известным предметам на редкость различные мнения. В семье уже давно заметили, что папа Валькирии Федор Вершинин вдруг стал очень мрачен и даже как будто сторонится Туси, весьма привлекательной – в клипсах, помаде, – кормящей ребенка законной супруги. Вскоре выяснилась причина такого странного поведения хорошего и честного человека, выпускника к тому же Академии имени Фрунзе и круглого отличника. Оказывается, Федор хотел воевать, а никак не просиживать в штабе выданных ему по специальному ордеру прекрасно пошитых военных штанов. Кто знает, однако, что было причиной такого желания? Теперь уже точно: никто. В семье говорили, что Туся, ее беззаботная эта вертлявость, духи и помада, и ленты-ботинки, и всякие прочие женские глупости. Будучи от природы молчаливым и грустным, Федор, – как говорили в семье, – посмотрев на эти ее штучки и совершенно не умея найти нужных слов, поскольку, как только он начинал возражать или доказывать что-то, кудрявая, как молодая овца, Туся бросалась на кровать и начинала задыхаться, ловить оттопыренными красными губами дым вечно чадящей их печки, – так вот: не умея с ней справиться и чувствуя, как его все глубже затягивает в непроходимое болото мещанства, а лучше сказать обывательства, Федор решил, что лучше вовремя сбросить с себя этот тягостный груз и сразу пойти на защиту Отечества. Защиту Отечества он понимал так же, как понимали ее все остальные слушатели и круглые отличники славной академии, а именно: поле сражений, враги, диверсанты и Чудское озеро. Война ко времени созревшего в душе Федора Вершинина отважного решения уже четыре года как закончилась, но вот диверсанты не переводились. В конце концов, какая разница, где воевать, с кем, честно говоря, воевать, а главное, из-за чего воевать, когда все кончается так, как положено? Лежишь ты, убитый, на поле сраженья, а в небе плывут облака. Тихо-тихо.

Короче, в один прекрасный день, такой же, как все эти летние дни – медовый от множества разных цветений, и длинный, и весь переполненный солнцем, – решительный Федор объявил своей жене и ничего еще не понимавшей в жизни, кроме терпкого материнского молока, дочери Валькирии, уютно дремавшей в глубокой кроватке, что в пятницу он уезжает. Кудрявая Туся схватилась за сердце.

– Наталья! – сказал ей отчаянный Федор, упрямо всегда называвший жену ее при крещении выбранным именем. – Ты брось эти глупости! А если все будут, как ты, рассуждать, укрываться под юбкой, то скоро мы знаешь куда все покатимся? И хватит мне тут несознательных визгов!

И он замолчал от волнения.

Не помогли ни слезы, ни крики, ни горестное выдирание кудрявых волос с обеих сторон головы, ни даже короткий загадочный обморок. Туся, как уверяла вырастившая ее Елена Александровна, имела несомненное театральное дарование и крайне нуждалась в его проявлении. В этот вечер она, впрочем, не играла, и страшные в своей нескончаемости слезы, от которых вся она распухла на глазах своего жестокого мужа так сильно, как не распухала даже во время беременности, сперва привели ее к бурной икоте, а после она так внезапно заснула, как будто и впрямь потеряла сознанье.

А в пятницу Федор уехал. Сперва не было от него никаких известий, и бедная Туся в сопровождении притихшей сестры, катящей с ней рядом по скверу коляску с раскосой своей Аэлитой, глотала застрявшее в горле рыданье, и когда она наклонялась, чтобы поправить кружевце вокруг розового и милого, ни о чем не подозревающего личика Валькирии, то падали капли на белое кружевце, а то и на лобик проснувшейся доченьки.

Первое письмо от Федора пришло через две недели. Оно было бодрым и полным любви.

«Я лучше бы спел тебе эту прекрасную песню, дорогая моя, любимая Наталья, – писал он ей издалека, – про печку, где бьется огонь. А писать тебе простыми словами, как я скучаю за тобой и за нашей доченькой Валей, мне очень трудно. Сама же знаешь, как мне дается найти хорошие слова. Но я знаю, дорогая моя подруга, что со мной ничего не случится».

В сентябре Тусю пригласили в большой кабинет самого главного начальника Академии имени Фрунзе, и массивный, с лицом таким красным, как будто его только что, прямо за завтраком, обварили кипящей водой из котла, человек, поднявшись со стула, пожал ей сперва ее правую руку, а после, легонько обнявши за плечи, сказал ей, что Федор Евсеич Вершинин погиб смертью храбрых, выполняя ответственное задание советского правительства и родной коммунистической партии.

Кроме самого страшного – смерти молодого и грустного Федора с наступившим после этой смерти отчаяньем Туси, которая всю первую неделю после кабинета главного начальника пролежала на кровати, отвернувшись лицом к стене, не плача и ни на что не реагируя, – события вдруг побежали стремительно, как будто сорвался табун лошадей и гибкие эти, с большими глазами, привыкшие к скорости дивные звери, которых хотели принудить к неволе, забыв обо всем, разорвавши все путы, со ржаньем и хрипом и пыль подымая, помчались куда-то, где их не догонишь.

Муж старшей и образованной сестры Муси Василий Степаныч был от рождения ревнив и подозрителен настолько, что, дождавшись, пока Муся заснет, собравши в охапку одежду, бывшую на его жене в этот день, – уже ею прожитый и поглощенный безжалостным временем, словно орешек, который, скатившись по гладкому полу, навек исчезает в какой-то там щели, – с одеждой под мышкой шел в кухню. Там он зажигал свет и внимательно рассматривал, а также еще внимательнее обнюхивал каждую, даже самую мелкую, деталь Мусиного скромного туалета, чтобы убедиться в том, что жена его ни с кем не обнималась, не целовалась и ничего вообще не делала, поскольку, как думал Василий Степаныч, как ты ни крути, а следы остаются. Не чувствуя себя ни в чем виноватой, умная и терпеливая Муся сначала делала вид, что не замечает ревнивых подозрений своего мужа, но вскоре начала раздражаться, вспыхивала, выскочив, бывало, далеко за полночь в ту же самую кухню, опустевшую после шумного коммунального дня, где тихие и похолодевшие, как фиолетовые цветы, комфорки доверчиво, сонно смотрели на небо, хотя вместо неба им был предоставлен слепой потолок с закопченною балкой. На кухне раздраженная Муся, запахивая на высокой груди цветастый халатик, вырывала из рук смущенного ее появлением Василия Степаныча собственную дневную одежду и громким шепотом начинала стыдить его, угрожая разводом, если он не прекратит этих, как справедливо казалось ей, издевательств. Неожиданные изменения в служебной биографии Василия Степаныча круто изменили их жизнь.

Началось с того, что холодным декабрьским утром на дачу к Иосифу Виссарионовичу Сталину, и без того по горло заваленному делами, приехал сам Мао Цзэдун. Можно было бы, конечно, сказать, что глава китайского государства свалился на голову главы советского государства как снег, но это будет несправедливым и неверным замечанием. Мао Цзэдун был приглашен Сталиным погостить, и, хотя для дачных радостей был далеко не сезон, и ягод не зрело в саду обнаженном, и белых грибов не росло по опушкам, и даже колосья, увы, не желтели в колхозных полях, – несмотря на все это, китайский правитель на дачу приехал и прожил на всем там готовом почти что два месяца. Кормили прекрасно, но чай, – свой, зеленый, – без которого воинственный Мао не мог бы прожить даже дня, доставлен был следом за ним самолетом. Отношения с хозяином сложились непросто, и случалось так, что проходили целые недели, за время которых они не виделись и словно бы даже забывали друг о друге, так что только запах свежезаваренного чая и запах излюбленной Сталиным трубки напоминал каждому из них о том, что жизнь протекает под общею кровлей. Внимательными свидетелями этого времени было замечено, что великодушной и внезапной дружбы, которая настигает иногда мужчин, оказавшихся на вершине власти и отвечающих за вверенные им государства перед людьми и перед Богом, – такой пылкой дружбы, заставляющей, скажем, этих перегруженных особ, забыв обо всем, обниматься публично и долго, и нежно жать руки друг другу, – такой страстной дружбы у них не возникло. Сейчас бы сказали, что «химии» не было, и сморщенный рот желтолицего Мао совсем не тянул рябоватого Сталина, чтоб слиться с ним в скромном мужском поцелуе. Гуляли, однако, по снежным аллеям, а раз даже, кажется, в баню сходили, но это не точно, а предположительно.

Тем не менее 14 февраля, за три дня до того, как уставший от долгой русской зимы (действительно тягостной и безотрадной!) китайский правитель сумел улететь в свой Китай, при свете всех люстр и при рукоплесканьях в Кремле был подписан советско-китайский Договор о дружбе, союзе и взаимопомощи. Вскоре в продаже появились махровые, ослепительной красоты полотенца и термосы с золотыми и красными драконами, очереди за которыми занимали с ночи и мерзли, и стыли упрямые люди, желая напиться воды из дракона и желтой, махровой, китайскою розой себе промокнуть отсыревшие щеки.

Драконы летели в Москву, а в Китай навстречу драконам неслись поезда, в уютных и чистых вагонах которых простые советские специалисты спешили на помощь братьям навеки. С добрыми и внимательными глазами проводники неустанно подогревали котлы, чтоб денно и нощно поить пассажиров горячим, янтарным, с лимончиком чаем, и все по ночам обсуждали, когда же Китай перегонит акулу-Америку. И сроку давали пять лет. Как всегда.

Василия Степаныча, ревнивого, но дельного инженера, направили тоже работать в Китай. Жена его Муся поехала с ним.

На месте оказалось, что работы в этом Китае просто невпроворот. И с грустью заметим: различной работы. Не только в полях и не только на фабрике. Ну вот, например, баскетбол. Вполне дружелюбная молодежная игра. Но даже и здесь требовались серьезные переустройства. В процессе торопливого налаживания новой жизни выяснилось, что большинство тренеров, имеющих образование, окончило американские или японские университеты, и влияние буржуазной школы физического воспитания ярко выражается в работе этих тренеров. Медицинское наблюдение за играющими практически полностью отсутствовало, и также полностью не соблюдались гигиенические требования. Национальной литературы по баскетболу в Китае просто не было, писать ее времени не оставалось, так что пришлось на скорую руку переводить на китайский язык уже существующую советскую литературу. С литературой, впрочем, – не баскетбольной, а общей – дела шли неплохо. Посетивший Китай еще в сорок девятом году Александр Фадеев сказал, что такие стихотворения Бо Цзюй, как «Дракон черной пучины» и «Я сшил себе теплый халат», давно вошли в повседневный обиход и стали любимы советским народом, как сказки великого Пушкина. И хотя, заметил Фадеев, в Советском Союзе не так еще много людей, знающих китайский язык, писатели готовы приложить все свои силы, чтобы в их среде таких людей постепенно стало большинство. Короче, кипела, кипела работа.

Муся писала Анне подробные письма, в которых хотя и жаловалась на тяжелый характер Василия Степаныча, но все повторяла, что здесь, за границей, в провинции Коу Джуань, ей жалко бросать беспокойного мужа, которого сразу проглотят драконы. Драконов в Китае – как мух в Подмосковье.

На Мусины шутки Анна тоже отвечала шутками, но письма ее были сдержанными и немногословными. Что-то мучило ее в новой жизни. Это не только Муся, забравшаяся Бог знает куда, чувствовала. Непонятная порода, на которой ничто живое не удержится и произрасти из которой так же трудно, как из гладкого, без единой трещинки, камня, – порода людей, к которым, как думали ее родители, принадлежал Краснопевцев, не вызывала у них ничего, кроме страха, и денно и нощно они ожидали, что дочка вернется домой. И страх этот Анна давно уловила.

Не посоветовавшись ни с кем, она перешла с исполнительского на отделение дирижеров-хоровиков, и когда муж ее выразил сожаление по поводу того, что теперь уже не увидит ее сидящей на сцене за мощным роялем в блистающем черно-серебряном платье, она резко, что было совсем несвойственно ей, ответила, что отсутствие таланта – не преступление, но главное – это признать. И меньше стыда будет в жизни. Она так странно и так сильно произнесла слово «стыд» и так покраснела, как будто ей хотелось обвинить Сергея или вызвать на серьезный разговор. Но после того как вопрос о ребенке повис в воздухе, он избегал опасных и прямых разговоров с нею. Чем больше он привязывался к ней, чем больше нуждался в том, чтобы вечером, когда он возвращался с работы, Анна была уже дома, тем грустнее становилось ее милое и светлое лицо и тем внимательнее были эти взгляды, какие он часто ловил на себе, как будто она забывала их там, как люди порой забывают иголку в шитье или руку на сердце.

Ему казалось, что, рассказав ей правду о подделанных документах и семье, утаив только особенно страшные подробности, которые душа его, иногда ощущаемая им самим как сгусток тоскливой и ноющей плоти, старалась забыть, смыть и выскоблить, он заслужил, чтобы Анна чувствовала в нем по-настоящему родного ей человека. Но этого не было. Каждую ночь, исключая те, наступающие в начале месяца, когда ее тошнило, от боли раскалывалась голова, и вся она странно менялась, эта женщина с глубоким, сияющим взглядом и шепотом низким, тяжелым и нежным, как будто он ей и не принадлежал, – каждую ночь эта женщина, раздвинув горячие ноги, принимала его в себя, и Краснопевцев всякий раз благодарно ужасался всему, что происходило между ними. То ощущение спасительной свободы, которое поразило его в самый первый вечер, когда она осталась с ним, не только не ушло, но стало почти постоянным. Свобода опять была морем, водой, и он из своей духоты вырывался на светлый простор, и опять так шумел в ушах его пьяный, разнузданный ветер, и так ослепляло его этим светом, что он забывал обо всем и, вздымаясь, как волны вздымаются, рушился вниз, как рушатся волны, чтоб снова подняться.

Но днем, присматриваясь к своей жене, Краснопевцев замечал, что она, может быть, ждала от него не только телесных восторгов. Тем более ей не вскружили голову вещи, которые он ей дарил, еда, которую она ела, а перед прислугой, дважды в неделю оплачиваемой ведомством, женщиной пожилой, молчаливой, с острыми глазами и такими же острыми, серыми, мертвыми локтями, которые обнажались, когда она шваброй с намотанной на нее влажной тряпкой стояла на стуле и вытирала пыль с казенной люстры, – перед этой прислугой, лицо и весь облик которой напоминали монаха в женской одежде, аскета, пустынника, в прошлом убийцу, давно загубившего бессмертную душу, – перед этой прислугой его жена не просто робела, она покрывалась испариной, не знала, как вести себя, куда деваться, и в конце концов попросила Краснопевцева, чтобы эта женщина больше у них в доме не появлялась.

Он не рассказывал Анне о том, как он работает и что именно составляет основное содержание его работы. Этого она не должна была знать. Однажды она спросила его, нельзя ли выяснить, что «произошло» – смутилась до слез и сразу поправилась на «происходит» – с отцом и оставшимся братом. По ее наивному и опасному вопросу Краснопевцев понял, насколько она далека от всего и как будет трудно сейчас объяснить ей, что к этому больше нельзя возращаться. Так же, как он не мог, не находил в себе сил рассказать, как однажды, еще там, еще до всего, рядом с ними поселили цыган, которые вымирали быстрее и ожесточеннее: они не боролись за жизнь. От холода мерзли, цингу не умели лечить, а по лошадям тосковали так сильно, как будто по детям. Высохшие, с серыми паклями длинных волос старики обнимали своих старух, таких же высохших, с редкими и острыми, как у зверя, зубами, ложились на снег, прикрывались тряпьем и не просыпались. Наутро их пакли звенели, как льдинки. Но несколько молодых женщин все же бродили по округе, пытаясь продолжить свое ремесло. Воровать было не у кого, но люди хотели узнать про судьбу, и часто за луковицу и краюху липкого серого хлеба они подставляли гадалкам ладони и слушали их, затаивши дыханье. Одна из таких женщин набрела как-то на пятнадцатилетнего Краснопевцева и, погладив его по волосам с печалью, как будто бы это родной цыганенок, взяла его руку, всмотрелась и вдруг вся наморщилась.

– Давай говори! – приказал Краснопевцев, тогда уже властный и самоуверенный.

– Детей-то не будет! – вздохнула она. – Ох, горькое горе!

– Какое же горе! – ответил он резко. – Куда их девать! Помрут все равно.

– Помрут. Ну дак что? – вздохнула цыганка и прочь запылила босыми ногами.

Все эти годы он и не вспоминал о ее словах. И дети его волновали не слишком. Теперь, когда Анна так просто сказала, что хочет ребенка, он вдруг испугался. С чего это вдруг их не будет, детишек? Да будут, конечно!

Краснопевцев подходил к большому, во всю стену, зеркалу в большой теплой ванной, раздевался догола и сначала хладнокровно, а потом с удовольствием всматривался в свое отражение. Он был не очень высок, но широкоплеч, с хорошо посаженной головой, статен, черные блестящие волосы мощно росли на его выпуклой груди с темными, красно-сиреневыми сосками, которые выглядывали из-под густых волос, а когда он намыливал грудь, стоя под душем, и волосы эти редели, то кожа под ними была слегка смуглой. Он был мускулистым, поджарым, со впалым, как у юноши, животом, а вид его плоти быть должен лишь в радость любой, даже самой балованной, бабе.

И скупостью он не грешил, поэтому, когда Анна сказала, что нужно помочь Тусе с Нюсей, Краснопевцев повел обеих в меховой магазин в Столешниковом переулке. Туся, молодая вдова с крошечным ребенком, жила после гибели героического Феди в бараке для детных семей офицерства и находилась в неустанных скандалах и перебранках с такими же, как она, женами и вдовами, целыми днями ходившими по этому бараку в железных больших бигуди и страстно шипевшими в спины друг другу, как змеи шипят по кавказским ущельям. Она очень изменилась с того дня, когда генерал, посморкавшись отечески, сказал ей, что Федор, отец ее дочери, с заданием партии полностью справился. Тогда она опрокинула стул, на который опиралась, и медленно поползла на пол, утративши все свои женские формы. Теперь она стала другой. В узких глазах горел недобрый огонь, вызванный необходимостью то обороняться от соседок, то грубой ногою пинать их мужей, которые, скажем, спустив громко воду в немного зеленом, кривом унитазе и пользуясь тем, что темно в коридоре, всегда норовили залезть ей под юбку, хотя даже рук еще не сполоснули. Ах, кобели, кобели! Сволочь штабная! Могли ведь, как Федя, сложить свои головы! Так вот: не сложили. Повесить не жалко.

Очень скоро лукавая, дерзкая и театрально одаренная Туся стала раздраженной и сварливой. А может быть, Федор ее раскусил и жизнь свою отдал совсем не напрасно? Кто знает, какие там алые розы его ожидали в семейном союзе? Ненадолго забегая в гости к Анне со своею маленькой Валечкой, на темноватом личике которой вздернутый, как у отца, носик был великоват, а глазки, косящие, цвета изюма, горели, как глазки волчонка в берлоге, Туся стремилась наговорить всего самого неприятного, критиковала убранство квартиры (особенный гнев доставался столовой), а однажды даже сказала, что Анна пошла замуж только с одной гнусной целью: чтоб трескать икру и чтобы зимою носить эту шубу. (Новая котиковая шубка, недавно подаренная Краснопевцевым жене, висела в коридоре на вешалке.)

Анна прикусила губу, глубоко вздохнула, а вечером, как только муж пришел с работы, попросила его вернуть котиковую шубу обратно в магазин и что-то купить вместо этого сестрам.

Как он любил, когда она просила его о чем-то! И как редко она просила его! Во глубине души Краснопевцев почти ужасался тому безразличию, с которым Анна принимала свою новую жизнь. Он понял – не сразу, но понял, – что это безразличие было впитано ею с молоком матери, что в доме, где она родилась и выросла, вещи ценились ровно настолько, насколько они могли выполнить свое прямое назначение: еда – утолить голод, одежда – согреть, а дом – защитить ото всех остальных. Он понял, что ее родители и люди, подобные им (теперь-то он знал, что подобные есть: они тоже дышат и прячутся где-то), оттого и не придавали никакого значения ни тому, как они выглядят, ни тому, что на них надето, поскольку сумели преодолеть свои прежние привычки и оценили жизнь – даже ту, которая наступила для них, – как Божий подарок, а вовсе не цепь бытовых достижений, и важно им только одно: независимость. У самого Краснопевцева не было и не могло быть независимости, а любое стремление к ней грозило смертью. При этом смерть, которой он насмотрелся вдоволь, не пугала, а скорее злила его: отдать для того, чтобы жить, столько сил, наесться такого дерьма и погибнуть!

– Они обносились, – сказала жена и вспыхнула сразу щеками и шеей. – Туська ходит в мамином меховом жакете, он продранный весь.

В субботу он подхватил обеих сестриц и отправился в Столешников переулок. В магазине «Меха и меховые изделия» было много народу, в примерочную тянулась длинная очередь. Краснопевцеву стало весело и приятно от того, что он сейчас делает.

– Девушка, подберите нам два пальтишка покрасивее, – сказал он продавщице.

Но тут странное что-то проскользнуло перед его глазами, как будто он вдруг отключился: сгнивший стог, занесенный первым снегом, оборванная, незнакомая ему молодая женщина, которая воровато прячет в гнилую солому младенца, оглядывается, не видел ли кто, потом убегает и громко хохочет, закинувши голову...

– Сережа, Сергей! – услышал он грудные, очень похожие голоса Нюси и Туси. – Ты что такой бледный?

Усилием воли он заставил себя вернуться в магазин, где на больших и разгоряченных человеческих телах болтались меха и блестели так ярко, с какой-то почти лихорадочной силой, как будто в них все еще брезжила жизнь, и зверь, окровавленный, но не добитый, дышал внутри этого колкого меха.

– Хотите из зайчика? – приторно улыбаясь красивому и богатому Краснопевцеву, спросила его продавщица, картавя. – А может, вас интересует из белочки?

И сняла с вешалки две розовато-серые шубки. У Туси и Нюси вспыхнули щеки, рты полуоткрылись. Одна была жалкой, сварливой, вдовела. А муж у другой был все время в больнице. Он обнял их юные, хрупкие плечи. Нелепые девки, но ведь не чужие.

– Сережа! Нам стыдно. Такие подарки! – тихонько шепнула вспотевшая Нюся. – Мы думали: ну, по жакетику, ладно... А ты сразу шубы... Ей-богу, мне стыдно!

– Да что! Однова ведь живем! – Он скрипнул зубами. – Вы меряйте, меряйте!

Они надели на себя шубы и теперь стояли перед ним смущенными молодыми царевнами с дыханием нежным, глубоким, счастливым, с волненьем в глазах, сильно поголубевших, и ноги в растоптанных их башмачонках торчали из меха, как что-то чужое.

– А ну повернитесь! – сказал Краснопевцев.

Они повернулись, зардевшись, как маки.

– Берем? – спросил щедрый их родственник.

Картавая продавщица выписала две бумажки, Краснопевцев расплатился, и втроем они вышли на улицу, залитую светом последнего солнца.

– Того гляди, снег и повалит... – сказала, прищурившись, тихая Нюся.

– К зиме идет дело, – добавила Туся.

Краснопевцев проводил их до метро и тихо направился к дому. Ничего страшного не происходило в его жизни. Ничего, кроме этой растрепанной женщины, которая, воровато оглядываясь, зарыла в стог сена младенца. Он остановился и потер виски, набрав в свою грудь бодрой, радостной свежести, которой был полон октябрьский воздух, как будто в холодных небесных садах созрела антоновка.

Нужно было понять, что изменилось за год с небольшим жизни с Анной? А ведь изменилось, и нечего прятаться. Он то ли становился другим, то ли возвращался обратно, к тому человеку, которым был прежде, родился и рос, какого боялся в душе хуже черта.

В самом начале 1950 года была восстановлена смертная казнь, опрометчиво отмененная в сорок седьмом году. Зачем было отменять столь необходимую в государстве расправу с людьми, заведомо не нужными обществу, теперь уже трудно сказать. Но погорячились и – вдруг отменили. Три года прошло, и – опомнились. Опять наступил прежний крепкий порядок. Немножко с кровинкой – а как же без этого? И еще одно грустное событие произошло именно в тот день, когда указом Верховного Совета была восстановлена смертная казнь: на Патриарших прудах погиб на рассвете большой белый лебедь. Он вмерз в тонкий лед ангельскими своими крыльями, открыл нежно-розовый клюв так широко, как будто ему не хватало то ли воздуха, то ли неудержимо посыпавшегося снега, и, странно скосивши глаза, кротко умер. Наутро его обнаружили мертвым, и золото хрупкого зимнего солнца его заливало со всей безутешностью. Никто не обратил бы на этого слабого, не справившегося с жизнью лебедя никакого внимания, поскольку вообще было много печали, но по радио торжественно объявили, что наступают зимние холода, дружески посоветовали запасаться дровами и в качестве подтверждения своей правоты сообщили, что лед по ночам так крепчает, что мерзнут в прудах даже лебеди.

В середине рабочего дня, когда Сергею Краснопевцеву, по уши зарывшемуся в бумаги, вдруг так смертельно захотелось спать, как будто в еду ему влили отравы, во всех кабинетах узнали про новость: готовится праздник в Кремле.

Теперь уже не распутать всех этих нитей и узлов не развязать: почему, например, были приглашены только тридцать пар из Министерства иностранных дел? На каком основании эти пары отбирались? Ходили даже слухи, что наверху подняли всю картотеку, проверили, как выглядят жены у всех сотрудников, потом, исходя из жены, приглашали.

Он хорошо помнил, что не только не обрадовался тому, что попал в список счастливцев, но даже в душе огорчился, а если бы это случилось до Анны, ну, скажем, полгода назад, он был бы в восторге, холодном восторге, который охватывал его всякий раз, когда удавалось хоть на сантиметр, слегка оттолкнув чье-то скользкое тело, забраться повыше на лестницу жизни.

Теперь сама жизнь изменилась. Хотелось стать тише, бледней, незаметней и спрятаться в тень. От кого? На это он тоже не знал, что ответить.

Анна вышла замуж не потому, что она полюбила Сергея Краснопевцева и не могла жить без него, а потому, что в первую же минуту ощутила, что была крепко-накрепко связана именно с ним, и произошло это не тогда, когда она оказалась в его постели и кровь пролилась из нее, а значительно раньше. Она не могла объяснить своего ощущения и никому никогда не говорила о нем, но эти толчки изнутри, когда ее всю ударяло, как током, и вдруг она знала, что будет, как будет, уже с ней случались.

Первый раз это произошло, когда ей было восемь лет и она с подружками возвращалась домой из школы. Их было четверо или пятеро: маленьких, бледных московских девочек, а над переулком царила весна. Повсюду бежали потоки, звон трамвая смешивался с голосами птиц, и почки уже источали свой запах: еще не листвы, но чего-то такого, что много острее, свежее, душистей, чем листья и даже цветы. Она помнила, как весело и беззаботно было у нее на душе и как ее вдруг затошнило от страха, когда она почувствовала, что одну из этих девочек больше никогда не увидит. Девочку звали Катей, она носила маленькую темно-синюю шапочку, низко надвинутую на брови, и такого же цвета вязаный шарф. Ничего и не осталось в памяти, кроме этой низкой надвинутой шапочки и того, что однажды ее ударила учительница за то, что Катя грызла ногти на уроке. Она просто подошла, наклонилась, как будто хотела ей что-то сказать, и вдруг, размахнувшись, ударила. И многие в классе заплакали. Но это случилось зимой, а может быть, позднею осенью, то есть давно, а тут наступила весна, зазвенели ручьи на земле, и запели все птицы.

Они шли по переулку, размахивая своими сумками, и громко смеялись. А Катя смеялась всех громче. На следующее утро она не пришла в школу, а через несколько дней прямо на доске повесили тусклый фотографический ее портрет – кудрявая голова, тонкий обгрызанный пальчик подпирает щеку, – и тут же директор, больной, с лиловыми губами человек, сказал им, что нынче занятий не будет: вчера умерла ученица их класса Катюша Шувалова.

Несколько месяцев Анна не могла заставить себя ходить по этому переулку: Катюша Шувалова продолжала подпрыгивать по нему, размахивать сумкой и громко смеяться, не зная того, что уже знала Анна. Потом улетела куда-то, исчезла.

Остальные толчки интуиции, как назвали бы эту странность знающие люди, не были такими сильными, но когда, поднимаясь на эскалаторе, она поймала на своем лице жадные глаза Краснопевцева, внутри ее все осветилось, как молнией. Она знала, что сейчас он бросится вниз по ступенькам, чтобы догнать ее уже на улице, и поэтому сначала замедлила шаги, а потом и вовсе приостановилась. Ей и не нужно было оборачиваться: короткий и придушенный звук его дыхания она словно вспомнила сразу. То, что она поехала к нему домой и так быстро отдалась ему, произошло потому, что это должно было произойти и было давно предначертано. Если бы ее родители увидели, как она садится в такси с незнакомым мужчиной, едет с ним в лифте, входит в его квартиру, пьет коньяк из тоненькой позолоченной рюмки и навзничь ложится на модный диван, – они бы такого, конечно, не вынесли.

Семейная жизнь с Краснопевцевым не была гладкой и не радовала ее так сильно, как молодую, вышедшую замуж по любви женщину должны радовать первые месяцы брачного блаженства. Она почти со страхом замечала, как он все сильнее и сильнее привязывается к ней и начинает зависеть от нее. Не жалость нужна была этому напористому, Бог знает через что прошедшему человеку, не жалость, которой в ней было с избытком, а страсть. И страсть, бушевавшая в нем, диктовала законы их жизни. По этим законам Анна должна была не просто любить его, а любить так, чтобы уже не замечать вокруг ничего другого, должна была слиться с ним, чтобы и вздохи, и выдохи их совпадали и чтобы ему одному доверять свою душу. Ему одному, а не маме и папе. Иногда ей, кстати, приходило в голову, что он, сам не подозревая об этом, требует от нее любви, которая именно им, маме с папой, досталась без всяких потуг. Словно с неба спустилась.

Когда она замечала, как округляются глаза у ее подруг и двоюродных сестер, едва они переступают порог их квартиры, как жеманно отставляет мизинец лукавая Туся, держа на весу чашку с чаем, как будто она держит легкое перышко, как ярко краснеет пугливая Нюся, когда Краснопевцев с веселой улыбкой кладет ей на хлеб ломтик нежной севрюги, когда она ловила на себе недобрые взгляды на улице, где в серой и мешковатой толпе всегда выделялась то сшитым недавно пальто, то блестящею сумкой, то шарфом, то шляпой, – когда она вдруг замечала все это, ей сразу хотелось домой, в коммуналку, и чтобы на ней был потертый берет и мамины старые черные туфли... Чем уютнее и благоустроеннее было их существование, тем меньше она понимала, почему же ее муж никогда не вспоминает о своей семье и до сих пор так и не знает, сумел кто-то там уцелеть или нет. Она догадывалась, что любое проявление интереса к судьбе раскулаченных для человека, который, как муж ее, «выбился кверху», могло быть опасным, но ей было стыдно сидеть за столом, есть икру и севрюгу и стыдно ей было смотреть на него, который ел ту же икру и севрюгу, как будто забыл обо всем и как будто ему в этой жизни ничто не мешает. Иногда Анна старалась представить себе, как они выглядят – отец и брат, которых он оставил почти двадцать лет назад, и ей казалось, что они нисколько не похожи на Краснопевцева, но когда она попросила, чтобы он описал ей своего отца, муж вдруг отвернулся так резко, что скрипнула шея под белой рубашкой.

Однажды он спросил у нее, знают ли ее родители, что он из переселенцев и живет по подделанным документам? Она ответила, что никому – и даже родителям – ничего не скажет. У Краснопевцева отлегло от сердца: она никогда не врала. Но, может быть, потому, что все, что он уже понимал в ней, притягивало его с такою силой, которую он не мог объяснить себе, он продолжал вникать в Анну так, как люди вникают в изучение каких-нибудь редких книг или явлений природы. Странное чувство, что при всей своей податливости и нежности она не отдается ему до конца и наступит минута, когда он совсем потеряет ее, мучило его, и так надоедливо ныла душа, что всю эту муку хотелось, как птицу, зажать в кулаке и не выпустить. В одном только им «повезло» одинаково: они потеряли свободу друг в друге. Она – с удивлением, с грустной покорностью, он – с дикой тоской, обожанием, страхом.

Несколько, впрочем, дней безмятежного счастья однажды досталось и им. Не теплый, а жаркий, почти даже знойный, как будто бы вдруг высоко в облаках опрокинулись песочные часы и время легко заструилось обратно, настал самый-самый конец сентября. Родители ее уехали по путевке в Геленджик, хотя отец всем на свете санаториям предпочитал дачу, где утром он слушал, как мощно шумит большой старый лес, а когда наступали холода и первые заморозки серебрили землю, то он, выходя на крыльцо, смотрел с умиленьем, как быстро сникает, прощаясь с ним, сад, как мертвеет трава, и его, человека уже немолодого, которому давно приходили в голову мысли о смерти, охватывал робкий, щемящий восторг при виде того, как прекрасно, как дивно устроена жизнь. Здесь, стоя босиком на своем крыльце и слушая голос огромного леса, он думал о том, что нам нужно уметь терять и прощаться, и не бунтовать, прощаясь, утрачивая, умирая, а жалкая жадность, с которой мы, люди, цепляемся, жаждем, и просим, ей-богу, не многого стоит...

Замерзнув в одной рубахе, он возвращался обратно в жарко натопленную комнату, осторожно ложился рядом с женой, которая, не просыпаясь, прижималась к нему и вмиг согревала его своим телом. Елена Александровна знала своего мужа не хуже, чем себя саму, и за долгие годы брака научилась читать все его мысли, угадывать все повороты души. Она знала даже и то, что при своем всегдашнем устремлении к «божественному», как, нежно смеясь, говорила она, при всех его книгах, сомненьях, раздумьях, он вновь возвращается к ней, к этой жизни, простой, бытовой, полной мелочной скорби. Даже то, как он обнимал ее по утрам, как гладил ее потускневшие волосы и как, не целуя, водил по лицу губами, что изредка делают дети, всегда подтверждало ее правоту.

Елене Александровне самой было хорошо на даче, – пусть холод, пусть дождь, – хотя приходилось и печку топить, и крыша текла так, что таз подставляли, а утром в колодце вода покрывалась изрезанной, словно пером, хрупкой коркой, и ведра, которыми воду черпали, вдруг запотевали и резко бледнели, как старые лица людей от волненья. В отличие от мужа в Елене Александровне была озорная веселость, любимая всеми, кто знал ее близко, и вся непростая их жизнь с безденежьем, очередями в ломбард и вечной боязнью советских порядков благодаря этой ее веселости казалась спокойной и даже беспечной. Теперь ей хотелось в тепло, на Кавказ.

Поехали к морю. И тут, как в отместку, сияние лета вернулось в Москву. Жара наступила такая, что божьи коровки, почти уже мертвые, сразу воскресли.

Анна попросила мужа провести на даче хотя бы два дня. Краснопевцев поднял брови, но, увидев ее радостные, смущенные глаза, согласился. Приехали рано, на электричке. В деревне голосили петухи. Многие дачи оказались уже заколоченными на зиму, но на остальных участках возились люди, все вновь в сарафанах и майках, босые. Варили варенье в садах. Запах меда, смешавшийся с запахом розовых яблок, был праздничным, словно везде пировали. Калитки были открыты, дачники с охотой заходили друг к другу, просили то соли, то перцу, делились рецептами разных засолов. Грибов было много, и все удивлялись жадности Анисимовых с двадцать шестой дачи, которые чуть было не отправились на тот свет, сваривши обед из одних мухоморов. Старик Анисимов, чудак и художник, всегда говорил, что грибы все съедобны, но нужно уметь приготовить научно, а уж мухоморы вкусней буженины. Ну, вот и поели. Едва откачали.

Как только Анна и Краснопевцев вошли в дом, они отворили все окна, все двери: в доме было холоднее, чем на улице. От солнца горели бревенчатые стены, на которых красновато темнела смола, что сильно роднило деревья, отдавшие жизнь этим людям, и вольных их братьев в лесу, за оградой.

Анна принялась перестилать родительскую постель, наклонилась и, держа наволочку за уголки, оглянулась на мужа.

– Ну, ведь хорошо, что приехали?

Он молча, с непривычным выражением на своем красивом худощавом лице смотрел на нее.

– Что смотришь? – спросила она.

– Да так, – усмехнувшись, сказал Краснопевцев. – Смотрю на тебя, и мне кажется...

– Что же? – спросила она.

– А то, что здесь все – не мое.

– Как все – не твое? Я – твоя.

– Ну, да. – Он кивнул. – Ты в кровати – моя. Но я не об этом.

– О чем ты?

– Ты знаешь, о чем. Я тебе говорил. Могла бы сейчас догадаться. Смотрю на тебя и понять не могу... Вот, как мы приехали, как тут тепло, варенье, и птицы поют. Не мое! Другая какая-то жизнь. И ты в ней, как рыбка в воде. Плеснешь, уплывешь и не вспомнишь. А я-то? А мне-то куда?

– Ты – радость моя! – Анна обняла его и с силой надавила на его затылок, чтобы он прижал свое лицо к ее лицу. – Мне жалко тебя, мне все время, всегда...

И вдруг разрыдалась.

– Сережа! Ну, что я могу? Ну, скажи! Ведь ты все молчишь, я ведь даже не знаю... Ни как вас везли, ни как ты убежал, ни как ты там жил... ничего! Я думаю только, что это болит. Должно ведь болеть! Разве я ошибаюсь?

Он быстро кивнул и попытался высвободиться из ее рук.

– Ну, что ты толкаешься? Что ты? Зачем? Ты сильный, ты умный, способный, я знаю! Но разве ты мог их забыть? Ну, скажи!

Краснопевцев вздрогнул и перестал вырываться. Мокрыми солеными губами она быстро поцеловала его в уголок рта.

– Мы с папой однажды о тебе говорили. Не бойся! Ведь я обещала тебе: никогда... И папа сказал, что ты тертый калач и крепкий, конечно, орешек, но... раненый. А там, ну, у вас, «наверху»... – Она уже не плакала и насмешливо подняла брови, видимо, вспомнив, как это сделал отец, когда у них шел разговор о Краснопевцеве. – И там не должны тебя слишком любить. Таких узнают по глазам и не любят.

– Но я, видишь, выжил, – пробормотал он. – А там никого так уж шибко не любят. В глаза тоже редко глядят, ни к чему. Но я не могу на двух стульях сидеть! А ты словно требуешь! Напоминаешь!

– Так и не сиди, – прошептала она.

– Послушай! – с силой выдохнул Краснопевцев. – Мы без году неделя как женаты, а я себя все время виноватым чувствую! За то, что с голоду не подох, – виноват! Что удрать удалось – виноват! Что образование получил, три языка знаю – тоже виноват! Еще мне скажи, что не пью, – виноват!

Он впился в ее лицо покрасневшими глазами, ожидая, что она начнет возражать ему, но Анна молчала.

– Ты-то хоть меня не предавай, – вдруг прошептал он.

Она отступила слегка.

– Предавай? Но мы с тобой не на войне! Ты о чем?

– А люди – всегда на войне. Погляди...

– Но мы с тобой муж и жена!

– Поэтому я и прошу, раз жена. Была бы соседкой – какая мне разница!

Она опять прильнула к нему и так сильно прижала его к себе, словно они бежали друг к другу издалека и вот наконец добежали и можно обняться. В его словах была жгучая и страшная для нее правда, о которой он не должен был догадываться и не должен был мучиться своими догадками, потому что она готова была всю жизнь держать эту правду глубоко в сердце.

– Но я тебя очень люблю. Я твоя. Нет, честное слово, твоя! Ты не бойся!

Краснопевцев оторвал от себя ее руки и, обхватив ее голову обеими ладонями, всмотрелся в ее лицо.

– Анюта, любовь – это дело такое... Сегодня она вроде тут, завтра там... А я говорю: «Только не предавай!» Ну, как бы тебе объяснить? Я мальчишкой еще, помню, спать не мог от голодухи, вши, грязь, ад кромешный: кто стонет, кто плачет, кто только что помер... А я знаешь как? Вот закрою глаза, уши себе пальцами заткну и чувствую, будто плыву. Как в бездне какой-то. Одна чернота. В голове, помню, стук начинался: тук-тук, тук-тук, а я все плыву и плыву. Вокруг никого, ничего. Пустота. Думаю про себя: хоть бы за травинку какую схватиться! Хоть бы удариться обо что! А то ведь – один! Понимаешь? Один!

Она тихо плакала, слушая.

– Ну, вот! Поняла наконец! – с каким-то даже облегчением сказал он. – Потом я такого в жизни наворотил, чтобы выплыть! А выплыл, и легче не стало. Какая-то порча во мне или что... Мне нужно одно: чтобы я тебе верил. Вот скажешь ты мне «не люблю», я поверю. А скажешь «люблю», а сама будешь врать, тогда мне конец... Вокруг меня, Анька, все врут, ты – одна...

– Не буду, – сказала она. – Никогда. Я правду сказала сейчас: я не буду.

– Тогда поклянись! – попросил Краснопевцев. – Хоть что, только правду. Не важно, какую, но чтобы я знал...

– Клянусь, – прошептала она.

Нельзя, кстати, клясться. Ни в чем, никогда. Вот, скажем, Герцен с Огаревым. Ну, выпили пива, пошли погулять. Внизу панорама Москвы, щебетанье. Купчихи катаются на экапажах, какой-нибудь там гувернер лупоглазый мальчонку ведет и читает Шекспира. А может быть, Шиллера, тоже неплохо. Понятно, от этих красот от весенних – одна синева в небесах чего стоит! – да Шиллером пахнет, да барышня в лентах, – немедленно хочется в чем-то поклясться и друга обнять так, чтоб треснули ребра.

Они и давай обниматься на взгорье. Конечно, вошел этот миг в том собраний, оброс разным мусором, – все, как обычно.

А клясться нельзя. Надо тихо, бесшумно, и слов лучше меньше, особенно страстных. Ведь бесы вокруг, вы их не замечали? Сидят, навостривши глазенки, и ловят мгновения слабости нашей сердечной, сидят и мотают себе на усишки все наши успехи, все марши Победы, все лозунги, митинги, все обещанья, полеты к Луне, восхожденья к вершинам, всех гордых собой буревестников наших, и все это вмиг рассуют по карманам и там, в преисподней своей, разбирают: ты это бери на себя, а я это...

Ночи, похожей на эту, у Краснопевцевых еще не было. Их соединила та сила, которой не нужно ни свадьбы, ни платья с фатою. Нужны только двое и ночь за окошком.

В эту ночь он целовал ее тело с таким наслаждением самоотдачи, что даже и стон его преобразился: он прежде был грубым, был голосом плоти, жалеющей больше себя, чем другого, теперь он стал нежным, он стал удивленным и словно за что-то просящим прощенья. А ее покорная женственность, всегда вызывавшая у него подозрение в равнодушии, сменилась вдруг жадностью, страстью, тоскою, которую можно услышать в природе, когда грохотать начинает весь воздух, и в свете малиновой молнии дико меняется сад, разомлевший под небом, таким голубым и прозрачным, что даже представить в нем темное пятнышко было почти невозможно. Совсем невозможно.

Их маленький отпуск удался на славу. Два дня в небе горело такое сильное солнце, что, несмотря на то, что рано, по-осеннему темнело, утро, покрытое светлой росою, и день обещало такой же, как летом: почти бесконечный, задумчиво-праздный. Ходили на просеку за грибами: в совсем молодых, ярких хвойных посадках, сквозь длинные хвойные иглы краснели подосиновики и изредка попадались даже белые, от которых руки сразу же начинали пахнуть особенно: тем лесом дремучим, который был в детстве. Потом Краснопевцев приносил из дому продранное одеяло и устраивался в гамаке, а Анна принималась готовить обед. Обедали просто: жареными грибами с картошкой, которую купили в деревне за мостиком, хлебом, привезенным из города, луком, торчащим на грядке, как острые стрелы, и чай пили с «Белочкой» – тоже из города. В пять жена милиционера Маруся начинала доить скромную свою, с густыми ресницами, кроткую Пашеньку, и прямо из козьего жаркого лона они получали бидон молока. И пили его с черным хлебом. Они говорили немного, но даже в молчании их наступило согласье. Гуляли по полю, спускались с обрыва. Краснопевцев то обнимал ее за плечи, то они шли, держась за руки, и Анна, не останавливаясь, вдруг быстро целовала его в щеку, как будто в ответ на какие-то мысли.

Вернулись в Москву вечером на третий день, и сразу же похолодало: в деревянных домах затопили печи, и город наполнился дымом и ветром. Родители приехали из Геленджика. Елену Александровну было не узнать: до того она загорела, почти прокоптилась на солнце и сразу вся помолодела. Позвали дочь с зятем обедать. Краснопевцев отговорился работой, и Анна пошла одна. На обед явились все три племянницы, причем Муся – с мужем, а Туся и Нюся – с костлявыми дочками: Валькирией, младшенькой, и Аэлитой. За капустным пирогом и вишневой наливкой несносная Туся спросила у Анны, почему у нее нет детей.

– С такими деньгами, – сказала она, – да с такими удобствами... Как сыр ведь катаетесь в масле, ей-богу!

Анна поймала взгляд отца, вдруг багрово вспыхнувшего, словно в том, что Туся произнесла, было что-то отвратительное по отношению к Анне.

– Ты Вальке тогда хоть колбаски отрежь, – торопливо вмешалась Елена Александровна. – Не хочет пирог, – что же ей, хлеб пустой есть?

– А нечего ей к пирогам привыкать, – отрезала Туся, и кончик ее очень мягкого носа вдруг стал ярко-красным, как клюв попугая. – Отец наш за Родину жизнь положил, надежда одна – на товарища Сталина...

Василий Степаныч стер с волевого лица своего легкомысленную улыбку и тут же приподнял граненый стакан.

– За нашу надежду – товарища Сталина! – сказал он и чокнулся с Тусей и Нюсей.

Елена Александровна быстро и грустно переглянулась с мужем, а умная Муся, только что приехавшая вместе с Василием Степанычем в двухнедельный отпуск, привычно вздохнула.

– Ну, что там в Китае? – спросил Константин Андреевич. – Китайцы вас не обижают?

Василий Степаныч затравленно расхохотался.

В десять собрались уходить, закутали детей, Туся и Нюся накрасили губы перед маленькими зеркальцами, и Нюся вдруг всхлипнула громко.

– Анька, ты на нас не сердись! У меня муж, – сама видишь, – второй год по больницам, а Туська с пеленок ужасная стерва. Теперь-то особенно... Мы не завидуем! Конечно, родишь, когда время придет! Она ведь болтает, язык без костей!

Анна через силу улыбнулась и поцеловала детей.

– Пойду до метро провожу, – пробормотал отец и вышел со всеми гостями.

Анна с матерью остались одни. Елена Александровна закурила папиросу, открыла форточку и села на диван рядом с дочерью, поджав под себя ногу по своей привычке. Деликатность не позволяла ей задать дочери прямой вопрос, но близость, которая была между ними, подсказывала ее сердцу, что Анна сама хочет что-то сказать.

– На даче-то как? Хорошо? – спросила она и маленькой ловкой рукой помахала перед собой так, чтобы отогнать дым от Анны.

– Мне страшно все время, – тихо и грустно ответила Анна, осторожно вынимая из материнских пальцев папиросу и гася ее в пепельнице. Потом она придвинулась вплотную и уткнулась лбом в ее плечо. – У нас все нормально, мы любим друг друга, и он мне уже не чужой. Не как раньше. А страшно все время. Как будто вот-вот с нами что-то случится... А что, я не знаю.

– С работой-то как у него? Все в порядке?

– Да он про работу молчит. Один раз сказал: «Я как конькобежец, все время на льду».

– Папа всегда объяснял, что партийным хуже, чем беспартийным, – зашептала Елена Александровна и оглянулась. – Помнишь Михаила Валентиныча? Жена у него еще такая была, с усиками?

– Да, помню. Он с папой работал.

– Работал. Потом у старого дурака прыщ вскочил в одном месте: квартиру захотел! И говорит папе: «Я свое дворянское происхождение давно искупил. Служу советской власти на совесть, с родственниками за границей контактов не поддерживаю, детей вырастил в пролетарском сознании...» Тьфу! – Елена Александровна зажала рот ладонью. – Папа-то обычно помалкивает, ты же его знаешь. Но этому старому дураку тогда сказал: «Михаил Валентиныч, вы, главное, не высовывайтесь. Радуйтесь, что живы остались». А он не послушал. Подал заявление в партию, без этого квартиры не дадут. И жена его – тоже дура набитая, Надежда Васильна, я ее в Елисеевском встретила зимой, говорит мне: «Ваш муж, Елена Александровна, человек редкого ума, Мишель мне всегда говорил, что редкого. Но даже и он ошибается!»

– И что? – тихо спросила Анна.

– Арестовали. В лагерь, слава Богу, не попал, а из Москвы выслали. Мы с папой ему две посылки отправили. Надежда Васильна, дура набитая, взяла с собой пуделя – пудель у них – и тоже туда же отправилась, к мужу... Нельзя на виду было быть, ни к чему...

– Сережа давно на виду, обошлось же, – грустно возразила Анна. – Не всех же сажают...

– Он умный, – блестя глазами, энергично сказала мать и потянулась было к новой папиросе, но передумала. – Умному труднее, зато он людей лучше чувствует.

Они помолчали.

– Анюта, – осторожно спросила Елена Александровна, – ты к доктору не ходила? Не проверялась?

– Ходила. Сказали: в порядке.

– Ну вот. Раз в порядке, то, значит, в порядке, – прошептала мать, гладя ее по голове. – И все, значит, будет нормально. Не сразу ведь, правда?

– Мы год как женаты. Мне девочку хочется.

– Весной вот закончишь учиться...

– Мама! Таких музыкантов, как я, – пруд пруди! Мне нужен ребенок, при чем тут «учиться»! Закончу учиться, и что?

Они услышали, как хлопнула входная дверь, и бодрый, замерзший, в комнату вошел отец, на ходу снимая пальто.

– Так ты еще здесь? – громко и радостно удивился он. – Ушли наши дуры, теперь будет тихо!

– А Туська ведь бесится без мужика, – заметила Елена Александровна и пошла к дверям, чтобы на кухне подогреть чайник.

– А что, с мужиком она меньше бесилась? Мужик потому и сбежал, что не выдержал. Любой бы сбежал!

– А Нюська еще похудела, заметил?

– Глисты у нее. Ты не вывела в детстве...

– Ну, ты тоже скажешь! Какие глисты! Они к нам с глистами пришли, это верно. Все трое. Но мне тогда Анна Петровна сказала: «Пускай едят семечки каждое утро». И ели. Стакан натощак. А я по ночам эти семечки чистила. И мы о глистах даже думать забыли!

Анна засмеялась.

– О, Господи, как же мне здесь хорошо!

– Так и оставайся, – быстро сказал отец, словно только и ждал от нее этих слов. – Ты дома. Чайку сейчас выпьем и – спать! Завалимся, печку затопим... А утром я встану, яичницу сделаю...

– Гусенок! – Анна назвала отца так, как называла его в детстве. – Супруг там заждался, мне нужно идти!

– Анюта, – пробормотал отец. – Мне у тебя неловко спрашивать, мама бы должна это сделать... Мы с ней заметили, что у тебя глаза какие-то совсем потерянные стали. Я мужа твоего мало знаю... Это, конечно, дикость какая-то получилась: ты – дочка моя, а я своего зятя на «вы» называю и лишний раз в гости к нему не пойду...

– Папа! – перебила его Анна. – Ты ничего не понимаешь! Ты ничего не знаешь про него! Зачем же ты судишь!

– Я? Я отнюдь не сужу. Тебя только жалко.

– За что? Почему меня нужно жалеть?

Отец переглянулся с матерью, и мать быстро ушла на кухню, махнув рукой, как будто предоставляя им возможность объясниться без свидетелей.

Анна уже вскочила с дивана и стояла, высоко подняв брови и прижав ко рту обе ладони.

– Дай Бог, чтобы я ошибался, – откашлявшись, начал отец. – Дай Бог. Ты выскочила замуж, не поговорив с нами, не спросив, что мы об этом думаем. Воля твоя. Мне даже присматриваться не нужно было к твоему мужу, потому что я таких людей, как он, чую за версту.

– Каких?

– Представь, что тебя вдруг бы выкрал разбойник. Влюбился и выкрал. Увез к себе в лес, и жила бы ты там с его лесной братией. Тебе бы служили, малейшую прихоть твою исполняли... А мне каково?

Она опустила голову.

– Папа, ты ничего про него не знаешь...

Отец тревожно посмотрел на нее.

– Анюта, мне его секреты только в тягость. Он с тобой ими поделился – и прекрасно. Можешь меня в эти подробности не посвящать. Мне и без того ясно, что он через огонь и медные трубы прошел. На совести тоже хватает. Поэтому он в тебя так и вцепился.

Она поразилась брезгливому выражению на умном и добром отцовском лице.

– Но он меня любит...

– Не спорю, не спорю! Вот это-то мне и страшнее всего. Мы с мамой тебя не для шайки растили.

На глазах его вдруг выступили слезы.

– Ты год за ним замужем. Каждый день жду...

– Что нас арестуют? – спросила она.

– Да! Что арестуют, сошлют! А может, сперва его сильно повысят, а после отрежут башку, а тебя...

Он подошел к Анне и судорожно прижал ее к себе.

– Прости меня, зайка, родная моя... Прости меня, девочка... Ты знаешь, какую мы жизнь с мамой прожили. Тридцать лет только и думаю, куда мне забраться поглубже и дочку с женой своим телом закрыть! А ты вдруг возьми да в зятья нам чекиста!

– Он не из чекистов...

– Да все они там...

Елена Александровна стремительно вошла к комнату, щеки ее, за три недели кавказского отдыха ставшие цвета баклажанов, дрожали и губы кривились.

– Я слышала все! Я за дверью стояла. Что ты наболтал? Там людей, что ли, нет? Я тыщу примеров тебе приведу! Вон Лежнева, Кольку, когда посадили, чекист его вытащил! Вытащил, да! «Николай Илларионыч, – говорит, – забудьте, как я выгляжу! Забудьте обо всем, о чем мы здесь говорили, всех, кого вы здесь видели, тоже забудьте! Езжайте куда-нибудь, где вас не знают». Я подробности не могу передать, Колька об этом никогда не распространялся. Знаю только, что хороший человек попался, его самого потом арестовали...

– Довольно! – прошептала Анна, хватаясь за голову. – Сказали – и хватит! Сергей меня ждет, я пошла!

Она быстро поцеловала обоих, схватила сумку, кое-как застегнула пальто и кубарем скатилась по лестнице.

– Возьми ему хоть пирога! – перегнувшись через перила, закричала мать. – Пускай пирога хоть поест!

Анна изо всей силы хлопнула дверью парадного, и материнский крик остался на лестнице, в темноте.

Краснопевцев лежал на неразобранной постели в том же костюме и рубашке с галстуком, в которых он утром пошел на работу. Глаза его были закрыты, но он не дремал и не спал.

– Мороз наступил, а ведь только октябрь, – сказал он негромко. – Ты поздно сегодня, Анюта.

Ей показалось, что он догадался, почему она так задержалась у родителей и о чем шел у них разговор.

– Мама хотела, чтобы я для тебя пирог с капустой взяла. А я отказалась.

– Оно, может, к лучшему, – усмехнулся он. – Кто знает, что там за капуста...

Нужно было засмеяться: он пошутил, разумеется, но смех остановился у нее в горле.

– Не сплю без тебя, не могу, – пробормотал он. – Сегодня у нас два собрания было. Уволены многие: недоработка. Иди, сполоснись там и ляжь. Я устал.

Обычно она поправляла его ошибки в языке, которые свидетельствовали только о том, что он действительно очень устал, но сейчас не стала. Выскользнула в ванную, сняла платье и, оставшись в кружевном белье, вынула из косы шпильки. Светлые, с сильно выгоревшими прядями волосы упали на плечи и спину. Отцовские слова о разбойнике вспомнились ей, и на душе стало так гадко, как будто она предает их обоих: отца вместе с мужем. Ей не хотелось возвращаться в спальню, ложиться в постель к Краснопевцеву, который – она это знала – не спит, ждет ее, чтобы сразу, зажав ее ноги в своих, мускулистых, подняться над нею, потом опуститься, и снова, и снова, – сначала спокойно, потом все быстрее, быстрее, быстрее, губами ловя ее пухлые губы, закрывши глаза и бледнея так сильно, что ей в темноте даже станет заметна его эта дикая, мертвая бледность.

Под утро Краснопевцеву приснился сон, который он помнил потом целый день, хотя даже ей ничего не сказал. Сон этот мог быть вызван рассказом смешливой и умной Муси о том, как в провинции Коу Джуань пришлось отмечать Новый год. Не наш – снежный, русский, когда все шумят, и елка горит, и торопятся гости, а нужно еще и детей уложить, и каждому дать мандаринку на праздник, – короче: не этот родной Новый год, – а Новый китайский, совсем непохожий.

Китайский Новый год начинается в самом конце февраля и тянется почти два месяца. Смешливая Муся рассказала, как все началось с того, что вернувшийся вечером с работы Василий Степаныч попросил, чтобы завтра жена его вымыла с утра пораньше статую Будды, стоящую смирно на заднем дворе. Загадочный Будда был странно похож на мать-героиню из Таджикистана. Бывает, сидит эта толстая мама, стащивши свой ватный халат, и мечтает: соберу летом хлопку сто тонн и – в столицу! Меня, может, тоже Отец всех народов там, как Мамлакат, на коленки посадит...

Загрязнившегося и голого Будду Муся отмывала часа три, если не четыре, и он после этого порозовел, а глазки замаслились до неприличья. Не прошло и дня, как не терпящий никаких отлагательств Василий Степаныч велел дом убрать так же чисто, как только что вымыли Будду. Тогда сразу стало понятно, что эти домашние боги, которых коммунистическое китайское правительство, красиво наряженное в черные, со стоячими воротниками, полотняные косоворотки, объявило несуществующими, и всякий алкающий правды китаец, а проще сказать, представитель народа, поверил правительству и застеснялся, – так вот: не ушли эти хитрые боги, а жили с людьми, как и до коммунизма. Боги же потому и назывались домашними, что служили они чистому, то есть красиво прибранному дворцу точно так же, как хижине, а поскольку строительство светлого будущего отнимало у народа кучу времени и не было даже минуты, чтоб рису поесть и запить его чаем, то именно в праздник народ спохватился и начал жилье свое мыть и отдраивать. А все для того, чтобы боги не злились. И все засверкало, хотя – если честно – чему там сверкать? Дракону на термосе, больше и нечему. Вымывши дом и наваривши на неделю вперед сладкого риса, полагалось вежливо, без конца кланяясь и унижаясь, просить этих самых богов лететь прямо в небо, где ждет всех их главный Нефритовый Бог, очень мудрый, которому нужно шепнуть пожеланья, а также, конечно, и просьбы трудящихся.

На все это пара недель уходила. Работа стояла, но праздник есть праздник. Потом украшали все пестрыми лентами, включая мосты через реки и рощи. А утром Четвертой Луны всей семьею, напившись опять-таки свежего чаю, садились на пол, чтобы сделать светильник. Светильник кроили из пестрой бумаги и не обходилось без навыков предков. Много разного рассказывала Муся про то, как намучились советские специалисты, отмечая вместе со своими китайскими коллегами такой затянувшийся их Новый год. Сергей Краснопевцев всего не запомнил, но очень рассказу ее посмеялся.

Во сне он увидел себя пацаном, но дело происходило почему-то в Китае, как раз накануне их Нового года. У Краснопевцева были только что отросшие после тифа, колкие волосы, повязанные желтой тряпкой, и колкость их он ощущал через тряпку. Он сидел в кругу большой семьи на циновке, и рядом по правую руку сидел его батя, но тоже китаец, и локоть его, весь в знакомых веснушках, был тем же привычным, с родным, крепким запахом, который запомнился с детства. Краснопевцеву очень хотелось дотронуться до этого могучего рыжего локтя, но он застыдился, что это увидят. Потом с обезьяньим лицом человек втащил и бросил на самую середину комнаты женщину, закутанную с головы до ног и крепко повязанную веревками. Краснопевцев догадался, что это Анна, но она не была его женой, поскольку он был пацаном, после тифа, заморышем гадким, негодным для брака. Вокруг стали спорить. Одна часть китайцев, жестикулируя небольшими и худенькими руками, просила набраться терпения, ждать, пока не появится кто-то, кто сразу убьет эту Анну дыханьем, и Анна уйдет в небеса. Другие молчали, но злились. Молчание их говорило о том, что ждать дольше некуда, нужно самим.

Краснопевцев тоже молчал и чувствовал, что он весь раздвоен внутри, как язык у гадюки. Нужно было освободить Анну, но он не мог этого сделать, потому что она, во-первых, не была его женой, а, во-вторых, если бы освободили ее, то нужно бы было немедленно найти того, кто займет ее место. А этим мог стать кто угодно. И, может быть, даже он сам. Ему показалось, что во всем виноват его отец, который и сейчас сидит с таким лицом, как будто его не узнал. Тогда, разозлившись на подлую трусость, он жадно вцепился руками в знакомый отцовский веснушчатый локоть, и локоть рассыпался.

Тут он проснулся. Медленно и неохотно наступало утро. В квартире их сильно топили, и Анна, откинув во сне одеяло, спала, накрывшись одной простыней.

– Анюта!

Она разлепила большие глаза.

– Сережа...

– Какой я тебе, Богу в душу, Сережа! Андрей я, Андрюха! Андрюха Кондратьев!

Она вскрикнула и уронила свою тяжелую голову ему на губы, словно для того, чтобы помешать ему говорить. Он приподнял эту голову обеими руками.

– Молчишь? Напугалась?

Она смотрела на него как-то необычно: неловким и жалким, затравленным взглядом.

– Смотри: никому! – вдруг сказал Краснопевцев.

– Ты мне говоришь это? Мне?

– Обиделась? – Краснопевцев отпустил ее, ударил кулаком по спинке кровати. – Нежная больно! Сама, как принцесса из сказки, жила! А я свою мать обмывал, хоронил! Она померла, и мы с бабкой какой-то ее хоронили. И снег вдруг пошел. Кладу ее в землю, а снег-то не тает! Так, белую всю, всю в снегу, и запомнил.

Анна тяжело перелезла через него и, не сказав ни слова, пошла на кухню. Краснопевцев подождал. Она не возвращалась. Он взъерошил волосы обеими руками и пошел за ней. Анна сидела за столом. Рядом с ней стояла склянка с какими-то каплями. От склянки удушливо пахло ментолом.

– Ты что? Заболела? – спросил Краснопевцев.

Лицо ее было спокойным, но бледным. А света она не зажгла, и глаза на бледном лице ее тихо светились.

– Наверное, сердце немного болит, – сказала она. – Дышать как-то трудно. Давно уже, больше недели. В аптеку зашла. Они мне в аптеке сказали: «Вот капли». На сахар накапать и съесть. И запить. У нас там, на полочке, сахар. Ты дай мне.

Он отыскал в буфете сахарницу.

Все это уже было с ним: то, что Анна побежала в кухню, и то, что он пошел за ней, и она попросила его найти на полке сахарницу.

– «Да, это было! – подумал вдруг он. – И точно вот здесь, в этой кухне. Она здесь сидела, и я подошел. И каплями пахло. И сахар просила».

Тот вечер в Кремле, на который Сергей Краснопевцев был отобран вместе со своей женою, пришелся как раз на ноябрьские праздники. Все приглашенные были еще раз проверены, утверждены заново, и с каждым в отдельности поговорили. Анну вызвали к мужу в министерство, и два молодых человека в одинаковых серых пиджаках, с плохими, прокуренными зубами, задавая ей самые простые вопросы, разглядывали ее при этом с головы до ног так, словно снимали слепки или фотографировали.

Одежда потребовалась, как говорится, «на большой палец». Мужчины в костюмах, а женщины – в платьях, желательно очень нарядных. Краснопевцеву хотелось, чтобы жена его была самой нарядной, но он понимал, что этого совсем не нужно, что лучше бы она оказалась незаметной, невзрачной, чтобы никто не обратил на нее внимания, и пышный этот бал, на котором ожидалось присутствие членов правительства и самого Иосифа Виссарионовича Сталина, был уже позади. Нынешнее состояние Сергея, особенно обостренное недавним сном, постепенно становилось естественным: он уже перестал пугаться того, что в нем живут два человека, и только поражался, как смог этот истощенный, замызганный, еле грамотный Андрюха Кондратьев добиться того, что его приглашают отпраздновать Великую Победу Социалистической Революции за одним столом с Иосифом Виссарионычем Сталиным. Андрюха Кондратьев, о котором он все эти годы старался не думать, оказался хотя и робким, потому что его много били в детстве, но цепким и настойчивым, он без конца подбрасывал Сергею Краснопевцеву все новые и новые воспоминания, приводил к нему из той темноты, из которой приходят только для того, чтобы как можно бо́льшую боль причинить человеку, давно привыкшему к электрическому свету, то мать в серых валенках, то младшего брата с глазами такими прозрачными, что Андрюха Кондратьев, бывало, заглядывал в эти глаза и видел сквозь них душу младшего брата. И теперь, когда самоуверенному Краснопевцеву хотелось бы блеснуть и похвастаться перед всеми своей молодой и красивой женой, Андрюха Кондратьев тащил его в тень, смущал подозреньями, старыми песнями...

Как на грозный Терек, на высокий берег

Выгнали казаки сорок тысяч лошадей,

И покрылось поле, и покрылся берег

Сотнями порубленных, пострелянных людей...

Платье из светло-серого шелка с открытыми плечами, но с белым кружевным воротником шили, как и все остальное, в закрытом ателье на Неглинной. У портнихи были лисьи глазки, и в левом стояла застывшая капелька крови. Держа во рту целый пучок из булавок, она ползала вокруг Анны по полу и голосом, полным слюны, хвалила фигуру заказчицы.

– Вот попочка, а? Слаще яблочка! Мужу, я думаю, мужу-то радость! Немножко левее подвиньтесь! Вот так. А ножки-то, ножки! Я вам так скажу: говорят, что полнеть нехорошо. А придет ко мне какая-нибудь, дай ей Бог здоровья, жердь трамвайная: ни грудки, ни попочки! На такую и шить – только мучиться! А с вами – одно удовольствие!

Дома Анна повторила перед Краснопевцевым эту сцену: набрав в рот булавок, поставила его перед зеркалом и, ползая вокруг, почти в точности изобразила портниху. Он громко захохотал, радостно подхватил ее под мышками, поднял и поцеловал в губы:

– Артистка ты, Анька!

А вечером, моя посуду, Анна поймала на своей спине его напряженный и хмурый взгляд.

– Да, попочка... – пробормотал он. – Действительно: попочка... Скажи ей: пускай там не очень обтягивает...

– Совсем с ума сошел! – Анна вся вспыхнула и всплеснула мокрыми мыльными руками. – Ты скоро меня к столбам на улице ревновать начнешь!

– А и ревную. Столбы-то опасней всего.

После последнего разговора она перестала обсуждать Краснопевцева с родителями. Муся была в Китае, а Нюся так мучилась с мужем, который все время болел и не приносил ей никакой радости, что с ней говорить о своей удачной, на первой взгляд, а главное, сытной и праздничной жизни ей было неловко. И тут подвернулась кудрявая Туся.

– Анька, я из коридора звоню, говорить не могу, – быстрым шепотом пробормотала она. – Без тебя – умру. Вальку отведу к папе с мамой, а сама к тебе. Хочешь, у консерватории ждать буду?

Анна немного опоздала, и Туся замерзла. Узкие глаза ее блестели из-под серого пухового платка, сдвинутые к переносице брови были выщипаны и кругло накрашены заново. Она подпрыгивала на одном месте, как птица, которой все не достается ни крошки, хотя сердитая баба, вышедшая на крыльцо, уже высыпала из фартука все, что там было, и все остальные – и галки, и даже вороны – поели, хотя продолжают галдеть, как обычно. Анна обняла ее. От Туси пахло «Красной Москвой».

– Что это ты надушилась, как на свадьбу?

Туся стиснула ее руку ледяными пальцами.

– Пойдем куда-нибудь, где потеплее! Я сейчас умру. Мне тебе такое рассказать надо!

– Пойдем к нам в столовую, хочешь? Еще полчаса до закрытия. Горяченького поедим.

Томная, с алыми губами буфетчица, напевая себе под нос «Белой акации гроздья души-и-стые ночь напролет...», предложила им чаю с ванильными сушками: больше ничего не осталось.

– А супчика нету? – жалобно спросила Туся.

– Какой тебе, девочка, супчик? Давно все котлы унесли. Спать скоро ложиться, а ты просишь супчик!

– Если ты голодная, пойдем к нам. – И Анна слегка покраснела. – Хотя там Сережа, наверное, дома...

Туся отрицательно замотала головой.

– Я к вам ни за что не пойду! Анька, я беременная!

Анна открыла рот.

– Беременная, мне аборт нужно делать!

– Да тихо ты хоть, не кричи! – опомнилась Анна. – Да как же ты... С кем?

– С майором одним. Все равно уведу! – поклялась Туся, яростно раскусывая ванильную сушку. – Мне плевать, что у него трое детей и жена из профилактория не вылезает! Он меня полюбил, и я его полюбила. Вальку без отца не поднять. А он говорит, что ему за аборт нечем платить, мне, говорит, нужно трех детей на зиму обуть-одеть, а сам выпивает... А я говорю: «А что ж ты ко мне каждый вечер ходил? Не знал, что от этого детки бывают?» – Она громко всхлипнула. – Целый год, ведь це-е-елый же год, не шути! Поганой метлой всех гнала! Ко мне как кто двинет, я сразу его – шасть по морде! Один подполковник, красавец такой, что можно описаться, честное слово, с шестого барака ходил и ходил, букеты носил, вон духи-то, ну, эти, которыми пахнет, ведь все от него! Он этих духов надарил, бедный, так, что я теперь ими хоть мыться могу! А я говорю: «Не могу, мол, и все. И зря не ходите. Идите к жене». А этого вот полюбила. Он мне – придвинься, секрет расскажу: Федорку напомнил... Вот честное слово, не вру ни минуты!

– При чем здесь Федорка?

– А как же: при чем? Федорка приснился. Я даже еще не спала. Он надо мной наклонился, весь холодом пышет и белый такой. Кричу ему: «Феденька! Ты уходи! Ты мертвый, Федорка, зачем ты пришел? Ты мне, – кричу, – Вальку сейчас напугаешь, она заикаться начнет!» А он грустно на меня так смотрит и начинает, знаешь, как сугроб в марте, таять прямо на глазах, и так с него капает, капает... А потом он мне тихо говорит, я еле разобрала: «Наталья, я на тебя не в обиде. Ты баба горячая. Не хоронись. Живи, сколько хочешь. Я ждать тебя буду». А сам-то все тает, и эта вода, с лица его, вся ледяная, стекает, и мне под рубашку... Вот страсти, скажи! От страха шевельнуться не могу, забилась под одеяло, вся дрожу. «Надо, – думаю, – к Вальке встать, напугает ведь он ее, таскай потом девку по логопедам!» А сама шевельнуться не могу! Вот какой сон. А может, не сон. Потому что утром смотрю: а на полу сырость. Видать, приходил, след загробный оставил.

Анна с ужасом смотрела на нее.

– А вечером побежала на свидание, гляжу на своего майора: похож! И усики черные, точно как Федины. Только этот как обнимет, как сгребет меня своими ручищами, так аж до костей пробирает! А Федя был нежный, любил целоваться... Сказала тебе: уведу! И вот тебе крест: уведу! Мне только от беременности нужно освободиться!

– Да как же тебе от нее освободиться?

– Законы проклятые! – крякнула Туся. – А все потому, что законы все эти не женщины, а мужики сочиняют! Им-то плевать, через что женщина проходит! Они же, как псы дворовые: всунул да побежал! А женщинам – мука! Но мне, Анька, бабушку дали одну. Живет в Одинцово, бывшая акушерка, теперь на пенсии, занимается садоводством, флоксы разводит. Я уже договорилась. Завтра утром можно приехать, она мне все сделает. Ты поедешь со мной?

И посмотрела на Анну умоляющими глазами.

– Поеду, – ответила Анна.

– Смотри: маме с папой ни слова. Я наврала сегодня: говорю, так горло болит, подняться не могу, возьмите Валькирию. И нарочно в кровать улеглась, горло обмотала, на лоб мокрую тряпку. Мама приехала. Полную сумку еды привезла и Валькирию забрала на Смоленскую. Она у них два дня побудет. А я вскочила и – к тебе. Анька, у меня только денег ни копейки, я всю Федину пенсию на комбинашки потратила. В Военторге комбинашки выбросили, не наши, заграничные, глаз не оторвать, а мой-то, ну, этот, в Германии был и кучу белья из Германии вывез, лахудре, конечно, своей все отдал, и мне говорит: «По мне, пусть женщина некрасивая, но чтобы на ней под платьем одни кружева были. У меня тогда к ней чувство возникает». Сама понимаешь: какое белье? Четыре рубашки, трусы да чулочки. И штопка на штопке. На что тут глядеть? А тут комбинашки. Ну, я и взяла. Одну комбинацию в руки давали, три раза пришлось отстоять.

– Девицы-красавицы! – запела буфетчица. – Придется мне вас на холод выгнать: закрываемся!

Они оделись и вышли на улицу.

– До завтра, Анюта! – хрипло сказала Туся. – Тут близко, на электричке. Я и расписание посмотрела.

Утром вдруг радостно, хотя и с дрожью, словно бы пугаясь чего, засветило солнце, и снег, уже выпавший второго ноября, торопливо растаял, как будто поняв, что еще стоит осень и можно помедлить. На станции горький и свежий запах сгнившей листвы ударил им в ноздри. Сгорбленные старухи на ступеньках торговали зелеными яблоками, шерстяными носками, клюквой в банках.

Туся вынула из варежки бумажку с адресом и близко к своим ярким, узким глазам поднесла ее.

– Тут близко, два шага от станции, – забормотала она. – Вот: улица Вокзальная, четыре. Она акушерка, не знахарка, все мне сделает быстренько, как полагается...

В избе у бывшей акушерки жарко топилась печь, и везде спали кошки, которые при виде вошедших Анны и Туси раскрыли глаза, сверкнули их зеленью и заурчали. Сама акушерка возилась в огороде и пришла оттуда в подоткнутой юбке, из-под которой торчали выцветшие панталоны, в резиновых, заляпанных грязью сапогах и пуховом платке на странно маленькой, словно бы украденной у ребенка, голове. Она размотала платок, сняла ватник, стянула сапоги и такими же зелеными, как у ее кошек, глазами оглядела Тусю и Анну.

– Ты сядь вон к окну, – строго сказала она Анне, – на нас не гляди. А ты забирайся на стол, все с себя сними верхнее, бюстгальтер оставь и рубашку.

Кошка, спящая на столе, недовольно заурчала и мягко, пружинисто спрыгнула на пол. Анна покорно села на табуретку у окна. Туся, дрожа мелкой дрожью, стянула с себя платье, чулки и осталась в одной тоненькой короткой рубашке. Анна вдруг вспомнила, как они сидели на лавочке в кухне: три тощие девочки, которых только что вымыли и обрили, и Туся хлебала сладкую горячую воду из кружки, сосала сухарь и рыдала так громко, что Муся, стесняясь, боясь, что их выгонят, дергала ее за руку и шептала:

– Молчи ты! Молчи! Что ты делаешь!

Бывшая акушерка небрежно протерла стол сухой тряпкой, достала из-под кровати матерчатый сверток, развернула его, блеснули какие-то бритвы, потом принесла из сеней большой таз, с грохотом поставила его в ногах уже забравшейся на стол Туси, велела ей лечь на спину, потом завела патефон на всю громкость.

Синенький, скромный платочек

Падал с опущенных плеч... —

громко запела Шульженко.

– Пускай попоет, мы послушаем, – сурово сказала акушерка, сильной рукой раздвигая худые и жалкие, как у девочки, Тусины ноги. – Если ты, женщина, орать начнешь, так под музыку тебя с улицы и не услышат. Люди-то злыдни, только и думают, как человеку гадость сделать, так и шмыгают по чужим дворам: лишь бы чего выпытать! А я не боюсь. Без меня при нынешней жизни не обойдешься. Женщина, которая умная, она все равно своего мужика никогда не пошлет, если ему приспичило. А пошлет, так он развернется и «до свиданья» не скажет! Какие теперь мужики! Одни пьяницы!

Раздвинув как следует Тусины ноги, она с силой нажала на низ ее оголенного живота, потом отошла к рукомойнику, висящему за печкой, вымыла руки, обтерев их полотенцем с вышитыми на нем красными петухами.

– А срок-то не маленький, – пробормотала она. – Пораньше бы нужно, большой уж ребенок...

– Так я ведь не знала, – стуча зубами, ответила Туся. – Я думала: ну, нету месячных, так мне витаминов давно не хватает. Мне доктор сказал: «Вам нужны витамины...»

Старуха с детской головой взяла в руки какую-то железку (Анна отвернулась к окну, за которым две девочки в низко повязанных выцветших красных платочках торопились куда-то и радостно чему-то смеялись) и резким коротким движеньем засунула эту железку в глубь Туси. И та закричала, забилась.

– Эх! Надо было связать! – с досадой гаркнула старуха. – А ну-ка иди, помогай! – обернулась она к Анне. – Пришла, так иди помогай! А то она щас тут устроит!

Анна вскочила и бросилась к тому, что еще недавно было молодой и привлекательной женщиной, кудрявой, с густо накрашенными губами, а теперь корчилось перед ней на столе – неузнаваемое, с огненно-красным, свесившимся набок лицом, на котором по всему подбородку размазалась помада. И крик этот, жуткий, утробный, как будто бы Тусю настиг зверь в лесу и рвет ее тело на части, и кости ломает ей с хрустом, как сучья для топки.

– Держи ее за руки, что ты застыла! – приказала акушерка. – А то я ее сейчас брошу, пускай убирается к чертовой матери!

Анна обежала стол, налегла на Тусину болтающуюся голову, обеими руками схватила ее уже липкие от пота, ледяные пальцы... Теперь прямо перед ее глазами оказалось жилистое запястье старухи, которое поворачивалось от движений глубоко погрузившейся внутрь Тусиного живота и что-то вытаскивающей оттуда пятерни. Туся уже не кричала. Она только взвизгивала резко и глубоко, как взвизгивают поросята, которых зарезать – почти что зарезали, но жадные эти остатки дыханья еще не ушли из несчастного тельца, которое с визгом прощается с жизнью.

– Во-о-от так... Подцепили тебя... – бормотала старуха. – Ишь спрятался... Нечего! Ишь заховался... Не хочут тебя, так вылазь, не брыкайся... Чего ты залип там?

Анна зажмурилась. Но Туся вдруг так закричала, что она раскрыла глаза, и прямо перед ее глазами, в мокрых от крови пальцах акушерки, было что-то бугристое, жалкое, сжавшееся, и она с ужасом различила крошечное лицо с выпуклыми веками и тонкими, липкими от крови волосками над той складочкой, в которой можно было угадать припухшую верхнюю губу. Это мертвое, жалкое и страшное существо было не больше птенца, но в том, что оно (когда бы его не убили сейчас!) должно было стать не собакой, не кошкой, не птицей, не рыбою, а человеком, – увы – сомневаться не стоило: были крошечные, прижатые к тельцу руки, сморщенные ноги, щелочки на месте ушей и, главное, эта припухшая губка с ее волосками.

Анну затошнило, и, если бы не ледяные Тусины пальцы, которые со всею силой вцепились в нее, она бы, наверное, упала. Но Туся кричала под песню Шульженко, которая пела теперь не про синий, с опущенных плеч ниспадавший платочек, который расцвел там, где не было смерти, в воздушных краях, где он стал постепенно уже не платочком, а райским соцветьем, теперь она пела про снег и свиданье, и там тоже не было смерти и крови, но голос Шульженко почти не справлялся ни с Тусиным криком, ни с Тусиным визгом, и Анна опять опустилась всем телом на потную Тусину грудь, все пытаясь помочь этой дуре, шепча ей, что скоро, что все позади, что осталась минута, не больше минуты, и все уже кончено...

Когда они наконец сели в электричку, было совсем темно, и желтые брызги огней за стеклом немного дымились от сумрака ночи, дождь жалобно капал с продрогших деревьев, и люди, сидящие рядом на лавке, казались случайно спасенными, чудом пришедшими в мир, ибо в каждом – да, в каждом! – когда-то дрожал этот, с верхней губою, бугристый, и жалкий, и страшный не птенчик, хотя и похожий на птенчика тоже.

– Слава Те, Господи, обошлось! – лепетала несчастная Туся, держась за живот. – Это ничего, что болит... Поболит и пройдет. Мне женщины говорили, что это всегда так: поболит пару дней, а потом – как рукой снимет. Папа с мамой Валькирочку пока что у себя подержат, так что я тяжестей никаких подымать не буду, на работу не пойду, мне бюллетень по гриппу дали, значит, теперь все позади, слава Тебе, Господи!

Она прижалась горящим лицом к плечу Анны и вдруг расплакалась.

– Не плачь, – с трудом пробормотала Анна. – Чего теперь плакать?

– Анька! – выдохнула Туся и подняла зареванное, распухшее лицо. – А ты ведь все видела, да? Так кто это был-то? Чего ж ты не скажешь?

Часть II

Праздничный вечер в Кремле состоялся седьмого ноября. В три часа дня повалил густой снег, и сразу все стало нарядным, и окна в домах заблестели, как соты, а флаги, щедро украсившие город, сразу же стали тяжелыми от налипшего на них снега и, мокрые, завернувшиеся, повисли покорно, как будто сдались. В половине четвертого в квартиру Краснопевцевых пришел парикмахер с небольшим аккуратным чемоданчиком, свежо и морозно пахнущий одеколоном, молодцеватый, с широкими плечами и белой стеклянной улыбкой.

– Моя бы воля, – сказал он, возвышаясь над сидевшей перед зеркалом Анной, еще не одетой, в халатике, с наброшенной на плечи белой простынкой, – я бы до такой красоты и пальцем не решился дотронуться! Зачем вам завивка? Ведь это не волосы, клад! – И он обеими большими ладонями приподнял ее распущенные волосы. – Ведь это же клад! Ну-с, приступим! Вы как больше любите: с челочкой? Без?

– Да мне все равно.

– А муж ваш как любит?

– Не знаю. – Она усмехнулась.

Парикмахер с недоумением посмотрел на нее.

– Ну, в это уж я ни за что не поверю! Да он ведь, наверное, глаз с вас не сводит?

Она промолчала. Парикмахер засуетился, достал из чемоданчика щетки, щипцы для завивки, и через час в зеркале отразилась совсем другая женщина, бледная от усталости и напряжения, но с очень высокой и сложной прической, которая, может быть, и совсем не шла к ней, делая ее старше, но при этом подчеркивала то, что было почти незаметным, когда Анна распускала волосы или, как школьница, закалывала косу низким узлом на затылке. Высоко поднятые и застывшие над ее лицом локоны открывали длинную и тонкую шею, плавно переходящую в покатые плечи, и во всем облике ее вдруг проступило то, что не было заметным прежде или, во всяком случае, не бросалось в глаза: немного пугающая своею печалью задумчивость, а может быть, даже и скорбь, непонятная в таком молодом существе.

– Красавица! – воскликнул парикмахер. – Наталия Пушкина!

Анна засмеялась.

– Да я не шучу! – перебил он обиженно. – Вы ведь не думаете, что, если человек зарабатывает на жизнь возней с чужими волосами, он уже ничего другого и не знает? Не может же быть, чтобы у вас было такое мещанское представление о вещах! В нашей стране можно заниматься чем угодно, а в свободное время отдаваться любому своему увлечению. Ведь обществу это ничуть не мешает. Я не исключение! С детства я бредил великим поэтом. Уж вы мне поверьте! Портреты не только его, всей семьи могу наизусть хоть сейчас перечислить!

После его ухода она достала из шкафа новое светло-серое платье с открытыми плечами и надела его, потом вынула из коробки вчера только принесенные мужем из закрытого магазина черные лаковые туфельки на высоких каблуках. Когда Краснопевцев открыл дверь квартиры, она стояла у окна в столовой спиною к нему, и струящийся, сильный, задумчивый снег за стеклом показался ее неотъемлемой частью.

– Готова? – спросил Краснопевцев.

Она обернулась.

– Волнуешься, что ли? – спросил Краснопевцев и быстро окинул ее, свою собственность, встревоженным взглядом: все тонкое тело ее в сером шелке, жемчужную нитку на шее и это родное лицо с его светом, который он так и не смог разгадать.

– Красивая ты у меня, Анька, – вздохнул он покорно, но скрипнул при этом зубами. – И как я тебя отхватил, сам не знаю!

– Это я тебя отхватила! – засмеялась она. – Ведь мне, не тебе, все на свете завидуют! Мама, кстати, сегодня наше фамильное колечко мне принесла – все, что от бабули осталось. Надеть?

И протянула ему руку с сияющей бриллиантовой розочкой на пальце.

– Не нужно, – сказал он. – Завидовать будут.

Но Анна вдруг вспыхнула:

– Пусть их завидуют! Кольцо целый век под кроватью лежало! Куда его было носить? И кому? Один раз надену, и снова ведь спрячут!

Краснопевцев махнул рукой. Она радостно надела розочку на тонкий средний палец рядом с обручальным кольцом, и вдруг он увидел, что подушечки пальцев у нее слегка припухшие и странного синеватого цвета.

– Что это у тебя с пальцами?

Анна быстро спрятала руки за спиной.

– Да так, ничего. Я заходила к нашей медсестре, потому что вчера вдруг так сердце забилось, а я не взяла с собой капли. Она тоже обратила внимание на мои руки. И видишь, какие у меня ногти? Сегодня еще ничего, уже почти нормальные, а вчера были голубые, как незабудки.

Она засмеялась.

– Что тебе сказала медсестра?

– Ну, что она могла сказать? Сидит там для оказания первой помощи. На случай, если кто кого барабаном по затылку стукнет. Сказала, что это может быть потому, что у меня неправильно работает сердце, и от этого недостаток кислорода. Вот и все. Даю тебе слово, что я пойду в поликлинику. Сразу после праздников пойду. Но это совсем не опасно, не бойся.

– Откуда ты знаешь? – Он весь потемнел.

– Сережа, не бойся, – повторила она, прижав в губам палец с бриллиантовой розочкой. – Иди одевайся, а то опоздаем.

Машина ждала у подъезда. Снег был уже не таким густым, но сыпал с загадочной ровной медлительностью, и в этой ровности его чувствовалось то бездушие, с которым приходит зима и сменяет пронзительным холодом робкую осень.

Чтобы не испортить прическу, Анна не надела шапку, а просто набросила на волосы тонкий вязаный шарф, и пока они шли от подъезда до машины, шарф заблестел от упавшего на него снега, и несколько нежных пушистых снежинок повисли на кончиках темных ресниц. До самого Кремля они молчали, и Краснопевцев опять подумал, что, если бы кто-нибудь из его давно умершей семьи увидел его, сидящего в этой дорогой и нагретой машине с красивой молодой женщиной в тонкой шубке и лаковых туфлях, с бриллиантовой розой на пальце, – они не поверили бы своим глазам и, что вероятней всего, испугались бы.

Банкет был накрыт в Георгиевском зале, и люстры слепили входящих. Людей собралось очень много: в руках у каждого была бумажка с номером стола и места, но во избежание суеты и толкотни бравые и молчаливые сотрудники в штатском, одетые во все белое, с золотыми аксельбантами, невозмутимые, словно ангелы в небе, но с лицами строгими и недоступными, распоряжались тем, как рассаживаются гости, отодвигали стулья, поправляли приборы. Анне показалось, что она попала в самую гущу театральной декорации и вместо людей вокруг нее двигаются и шепотом повторяют свои арии и реплики артисты, которые помнят одно: вся жизнь их зависит теперь от спектакля. Муж крепко держал ее за локоть, пока они шли к своему месту среди этой сдержанно гудящей, как улей, толпы, в которой не было ни одного знакомого ей человека и в которой каждый из этих незнакомых людей был словно немного ей чем-то враждебен. Анна не могла объяснить, почему ее словно бы загоревшееся под платьем, напрягшееся тело чувствует сейчас любую неловкость так остро, что даже случайное прикосновение к чужому плечу или чужой спине доставляет почти физическую боль, но сжалась внутри себя так, что даже походка ее изменилась: из плавной и легкой вдруг стала порывистой.

Их места оказались за столом под номером 15. По правую руку ее сидел муж, лицо которого вдруг приняло то же невозмутимое и самоуверенное выражение, что и лица почти всех находящихся в зале, а по левую – очень красивый, как показалось ей в первую минуту, в великолепном галстуке, с темной, глубокой ямочкой на щеке человек, глаз которого она не видела, но сразу же заметила, что он отличается от остальных спокойной какой-то развязностью.

– Здорово, Серега! – приветствовал он Краснопевцева. – Ну, вот и опять повстречались. Здорово! Не знал, что ты здесь, в Белокаменной. Застрял, или как?

– Работаю, Миша, – холодно ответил Краснопевцев. – Работы везде завались. А ты все в Японии?

– В Японии – тоже, – пресекая дальнейшие вопросы интонацией, сказал неизвестный и быстрым боковым взглядом окинул Анну. – Жена? А чего ж не знакомишь?

– А где же твоя? – вдруг спросил Краснопевцев и сразу набычился.

Не отвечая, сосед привстал и, всем телом развернувшись к Анне, протянул ей небольшую и очень горячую руку.

– Михаил Иванович Иванов. Для такой красивой женщины просто: Михаил.

– Анна, – сказала она и, нагнув голову, внимательно и спокойно взглянула на него.

Глаза его были небольшими, зеленого жидкого цвета и очень недобрые. Они смотрели так, как будто бы он знал про Анну все, и то, что он знал, не вызывало у него никакого интереса, а, скорее, злость и раздражение, но в это же время сама Краснопевцева, ее разгоревшееся лицо, поднятые над широким лбом светлые локоны, покатые голые плечи не просто так нравились, а пробуждали мгновенную грубую жадность. Она почувствовала это безошибочно, так же, как чувствовала страх и нездоровое возбуждение толпы вокруг, которая очень хотела казаться веселой и даже беспечной, потом оглянулась на мужа, пытаясь поймать его взгляд, но муж не смотрел на нее, а стал вдруг частицей толпы, и даже лицо его вдруг изменилось и стало таким, как у всех.

Анну слегка затошнило, голова стала медленно, неприятно кружиться, а в левой половине груди, захватывая спину и резко отдаваясь в том месте, где была застежка, поднялась острая покалывающая боль, которую, казалось, можно было легко преодолеть, если бы удалось просто глубоко вздохнуть, но воздуха ей не хватало, хотя этот зал был огромным и, несмотря на почти тысячу человек, собравшихся в нем, прекрасно проветривался.

– Ну, наконец-то! – глубоким и выразительным голосом произнес Михаил Иванович Иванов. – Ведь я и приехал для этой минуты. Идут! Наконец-то!

И тут же вся эта возбужденная толпа вскочила со своих мест, рванулась куда-то, как будто она состояла из многих вдруг вспыхнувших и запылавших деревьев, готовых сломиться и рухнуть, и взгляды с безумием, с остервененьем стянулись в одну отдаленную точку. Высокие, белые, с золотом, двери отворились, пропуская Сталина. Ни одного прежнего, милого звука человеческой жизни: такого, как шороха, скажем, салфетки, и смеха, и кашля, уже не осталось, и все это, словно в какую-то пропасть, упало в ревущее, злое «Ура-а-а!». Анне показалось, что муж ее, которого она любила, кричит громче всех, и, если сейчас чей-то голос сорвется от дикого крика, то у ее мужа. Но от того, что она одна знала про него все на свете, любила за это, терпела, жалела, – от этого ей стало страшно, и жизнь их представилась вымыслом, а этот крик – вот он-то и был той единственной силой, которая им управляла.

Маленький, очень бледный Сталин поаплодировал собравшимся, и они с удесятеренным восторгом заревели в ответ на равнодушно-привычные движения его покрытых пигментными пятнами старости рук. Минут через десять все, красные, с прилипшими ко лбу волосами, радостно сплоченные чем-то, чему они сами не знали названья, похлопывая друг друга по плечам, уселись опять за столы с тем дружеским расположением к жизни, с которым большое гвинейское племя, разбившее в джунглях враждебных соседей, прыжками вокруг золотого огня, и смехом, и рыком зовет подкрепиться добытою печенью, почками, легкими, короче: всем, кроме мозгов. Их немного, но хватит вождю и на завтра останется.

В Кремле же всего было много, так много, что съесть это все можно было за месяц. Но съели за вечер. Не прикасались только к тем блюдам, которые целиком стояли в центре столов: запеченным поросятам, севрюге, каким-то совсем уж диковинным рыбам с отвисшими и голубыми губами. А вот красную икру ели большими серебряными ложками, – ее приносили и приносили из кухни, выложенную в специальные формы в виде стеклянной Кремлевской стены, – и хотя в середине каждого такого блюда лежал один большой серебряный черпак для всех, желание поесть ее именно ложкой – своею облизанной, собственной ложкой – брало верх над правилами этикета. Икру зачерпывали, подносили ко рту, проглатывали с жадностью, аккуратно, до последней соленой ягодки, прощупывали языком опустевшее серебро и вновь запускали его в гущу красного моря. Все время произносились какие-то тосты, и розово-коричневый, с трясущимися бабьими щеками Ворошилов, взявший на себя роль тамады, просил, чтобы «наши пустые бокалы не плакали горько от нашей забывчивости».

– Чего ты не ешь? – раздраженно спросил ее Краснопевцев, и Анне показалось, что он давно все понял, давно почувствовал ее состояние и сейчас испугался того, что на ее лице не только не выражается общего восторга, но этот испуг, раздавивший ей сердце, уже проступил на нем, стал всем заметен. – Поешь хоть салата.

Она покорно положила в рот кусочек шелковистого помидора, покорно сглотнула. В рубиновых вазах принесли фрукты, и косточки во глубине виноградин янтарно сверкнули сквозь тонкую кожу.

– А сейчас, дорогие товарищи, – тряся щеками, сказал Ворошилов, – пока нам меняют приборы на сладкие блюда, давайте займемся культурой. Перед вами – ансамбль песни и пляски профессора Игоря Моисеева!

Опять загрохотали аплодисменты, на сцену выскочил казачок в лихо заломленной папахе, в малиновой шелковой рубашке, перепоясанной серебряным пояском, в ловко присобранных на щиколотках плисовых сапожках. Он выставил руку козырьком надо лбом, присел почти на корточки посреди сцены, словно бы внимательно всматриваясь в зал, потом восхищенно присвистнул и махнул рукой. По его знаку из левой половины кулис выскочили вприсядку такие же бравые, в тех же папахах, из-под которых белые, как налитая пшеница, сверкали чубы их, казаки, а справа, сложив на груди переплетенные, круглые, с ямочками на локтях руки, в венках из огромных веселых ромашек, выплыли крутобедрые казачки и, звонко отбивая подкованными каблучками своими о полированный пол Георгиевского зала, понеслись навстречу чубастым героям, как будто заждавшись их там, за кулисами.

– Сережа, я выйду, мне нужно поправить чулок, – прошептала Анна. – А то, говорят, скоро танцы, неловко...

– Иди, – сказал он спокойно. – Тебя там проводят.

И действительно: один из мужчин с золотыми аксельбантами, незаметно отлепившись от стены, тихими, но быстрыми шагами вышел вслед за нею из зала, догнал ее на повороте широкого коридора и негромко спросил:

– Уборную ищете? Это налево.

У дверей уборной он оставил ее, и Анна вздохнула с облегчением. Она отразилась во всех зеркалах и тут же увидела, что за ней следят чьи-то внимательные глаза. Женщина в белой нарядной форме, похожей на капитанскую, только без погон, поднялась с простого стула, на котором она сидела и читала газету до прихода Анны.

– Помочь чем-нибудь? – глуховато спросила она. – Имеем иголки, булавки. Вдруг что оторвалось, помялось...

– Спасибо, – пробормотала Анна и принялась поправлять перекрутившийся чулок.

Ей показалось, что в этом исключительной чистоты белом кафельном помещении, где везде были зеркала и висели накрахмаленные полотенца, пахнет цветами, и она не могла понять, откуда же идет этот запах, поскольку никаких букетов не было видно. Она уже направилась к дверям, как навстречу ей, в длинном черном платье, худая, мускулистая, с выгнутой спиной и гладко зачесанными, черными, отливающими синевой волосами, шагнула из желтого воздуха люстр, горящих по всей высоте коридора, прославленная балерина Парецкая, некрасивая и великолепная, как бывают некрасивы и великолепны только принцессы крови и русские балерины, у которых не только изгиб их натруженных рук, не только страдание сдержанной силы на их белоснежно напудренных лицах, но даже и мелочь – такая, как, скажем, чернильная родинка рядом с ключицей – несет на себе отпечаток величья. Парецкая взмахнула наклеенными ресницами и сразу прошла к раковине, из крохотной сверкающей сумочки достала золотой тюбик, накрасила тонкие бледные губы, двумя указательными пальцами приподняла брови и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Брезгливые, как показалось Анне, глаза балерины наполнились томным и страстным сияньем, как будто усилием воли она вдруг зажгла внутри лампу, и лишь убедившись, что лампа горит, защелкнула сумочку и удалилась.

В Георгиевском зале между тем начались танцы. Оркестра не было, но маленький, разгорячившийся Сталин подошел к огромному патефону и поставил пластинку. Поплыли «Амурские волны». Сергей Краснопевцев крепко обнял тонкую талию своей молодой жены и уверенно вошел в самую середину танцующих.

– Смотри, сколько здесь знаменитостей! – шепнул он ей на ухо. – Ты узнаешь?

Она торопливо кивнула. Ни Сталин, ни Ворошилов, ни Молотов не танцевали, а сидя за своим столом и лениво пощипывая фрукты, наблюдали за танцующими.

– Какая лебедушка! – указывая на Анну, вдруг громко сказал Ворошилов. – Лаврентию мы не покажем, а то отобьет.

Она была далеко и не могла знать, что именно на нее упал тусклый взгляд Ворошилова, но грудь ее снова заныла, и, если бы не крепкие руки мужа, которые уверенно поворачивали ее то влево, то вправо, она бы забыла о вальсе. Под «Брызги шампанского» Сталин вдруг развеселился и стал подпевать хриплым голосом, хотя не вставая со стула. Но это его оживление тут же заметили, «Брызги шампанского» оборвались, и кто-то из белых людей с аксельбантом поставил грузинскую песню.

Я могилу милой искал,

Но ее найти нелегко,

Долго я томился и страдал,

Где же ты, моя Сулико?

Сталин, а следом за ним все остальные, которые не танцевали и продолжали сидеть, поднялись со своих мест, и тихий, но верный голос вождя слился с голосом Варвары Церетели, от низкого тембра которой как будто немного дымилась пластинка.

Розу на пути встретил я,

В поисках уйдя далеко,

Роза, пожалей, услышь меня,

Нет ли у тебя Сулико?

Пары, застигнутые песней посреди зала и не доплясавшие «Брызги шампанского», стояли, боясь шевельнуться, и даже ладоней своих не разняли. Анна почувствовала, что рука Краснопевцева, по-прежнему обнимающая ее за талию, вдруг стала горячей и мокрой от пота. Она слегка поежилась, желая, чтобы он убрал руку, но Краснопевцев, не отрывая своих глаз от поющего Сталина, укоризненно мотнул в ее сторону головой, как будто бы ей запрещая и это.

– Что все не поют? – спросил укоризненно Сталин. – Такую красивую песню не любите?

И тут же весь зал подхватил:

Над любимой розой своей

Прятался в ветвях соловей,

Я спросил, вздохнув глубоко:

Ты ли здесь, моя Сулико?

У Ворошилова увлажнились глаза, видно было, что песня о том, как грузинский юноша-большевик ищет могилу любимой девушки, ранила его в самое сердце. Пластинка с шипением остановилась.

– А где Микоян? – встрепенулся вдруг Сталин. – Зачем он не пляшет? Лезгинку давайте!

Поставили лезгинку. На середину огромного зала вышел грузный Микоян, последний год особенно отличившийся тем, что ввел в повседневную жизнь москвичей мороженое «Эскимо», которое начали продавать почти на каждом углу и нимало не заботились о том, что бедные эскимосы, в честь которых окрестил изобретенное им лакомство парижский торговец сыром Шарль Жерве, ни разу в жизни не пробовали не то что мороженого, но можно сказать, что и вообще ничего не пробовали, кроме даров своей скудной, далекой от шумных парижских бульваров, навеки замерзшей природы.

Сам Микоян выглядел человеком весьма упитанным, и с первого взгляда на его полное лицо с воловьими губами и хитрым промасленным взглядом можно было догадаться, что он пришел в этот мир исключительно для того, чтобы получить удовольствие, а если когда-то его вдруг покинет, то так, чтобы и не успеть огорчиться. Он начал плясать лезгинку, искоса и весело поглядывая на хозяина, который в такт притоптывал своим мягким сапогом и хлопал в ладоши. Красное от выпитого лицо Микояна стало багровым, музыка зазвучала шибче, он все быстрее и быстрее кружился на одном месте, потом наклонился над столом, схватил большой нож и зажал его между своими крепкими, желтоватыми от табаку зубами. Сталин сделал знак, чтобы собравшиеся в зале присоединились к распаренному министру, и многие, так же, как Микоян, зажав во рту тяжелые серебряные ножи, пустились в пляс. И тут Анна увидела, как в круг, легко ступая на самые кончики своих длинных ног, колени которых обрисовывались под легким черным шелком и натягивали его, как колени молодой хрупкой лошади обрисовываются в просвечивающем черном тумане и натягивают его на себя, мелкими-мелкими шагами, изогнув мускулистые руки с тонкими пальцами, выплыла балерина Парецкая. Длинное, с острым подбородком и полузакрытыми глазами, лицо ее было намного бледнее, чем тогда, в уборной, но из-под выпуклых напудренных век горели два тусклых и страстных огня с такой волевой и несдержанной силой, что внезапное это появление прославленной балерины в двух метрах от министра пищевой промышленности Анастаса Ивановича Микояна заставило всех остальных отступить. Сталин захлопал громче, и она понеслась наискосок, по-прежнему не подымая тусклых и страстных глаз, совсем равнодушная, если б не эти точеные, нежно-безумные руки, которым как будто и не было дела до целой вселенной. Руки не отрывались одна от другой, не падали и не подымались, они изгибались так, как, может быть, изгибаются змеи, сплетенные в самом последнем объятии, когда их застигнет внезапная гибель, и, дышащие каждой искоркой кожи, они не решаются разъединиться, хотя им обеим осталась секунда.

Музыка замерла, и Парецкая остановилась. Вокруг оглушительно хлопали.

Краснопевцев убрал свою потную ладонь, и Анна вздохнула с большим облегченьем. Опять заиграли какое-то танго, они вернулись к своему столу, и тут же, почти одновременно с ними, к этому столу подошел невысокий худощавый человек. Он был очень смуглым, а может быть, просто загоревшим, но так сильно, как загорают только выросшие на солнце южные люди, у которых никогда, даже если их надолго окунуть в чужую, холодную, темную зиму, загар все равно не сойдет до конца.

– Разрешите мне пригласить на танец вашу даму? – спросил он с акцентом и тут же представился: – Микель Позолини, второй секретарь итальянского посольства.

Краснопевцев привстал и, слегка нахмурившись, пожал руку секретарю итальянского посольства.

– Я должен, товарищ Микель Позолини, – сдержанно ответил Сергей Краснопевцев, – спросить у жены.

– Разрешите мне пригласить вас, – повторил Микель Позолини, – на танец?

Анна встала и, кивнув головой, сделал полшага навстречу не известному до этой минуты итальянскому товарищу. И вдруг пол поплыл под ногами. Микель Позолини, работник посольства, второй секретарь его (то есть посольства!), держал ее нежно и вовсе не крепко, он ей предоставил свободу движений и только слегка прикасался рукою к тому же нагретому месту на платье, где только что властно, давя и сжимая, лежала рука Краснопевцева.

– Я, к сожалению, – сказал он, – не все слова могу понять из этой песни... Что он говорит? Какое солнце?

– Утомленное, – сказала она и слегка задохнулась. – Утомленное солнце нежно с морем...

– О, дальше понятно! И ты мне призналась...

– Что нет любви! – сказала она, и они засмеялись.

Он вел ее не так, как вел Краснопевцев, а так, словно она совершенно свободна и может в любую минуту, развернувшись на своих лакированных каблучках, покинуть его и вернуться к мужу, но лицо его было при этом почему-то гораздо ближе, чем лицо Краснопевцева, и она чувствовала на своих губах его горячее и чужое дыхание. Ей было легко и в то же время неловко: мысль, что она не должна была соглашаться на это танго, а скромно сидеть рядом с мужем, мелькнула в ее голове, но в это время Микель Позолини как-то особенно нежно перехватил чуть повыше ее голую руку, как будто желая, чтобы ей стало еще удобнее, и она забыла о том, что только что пришло ей в голову.

– Утомленное солнце-е-е...

Те люди, которые с самого начала дикого пира отталкивали ее, сейчас стали просто людьми, и ей на секунду вдруг стало их жалко. В руках совершенно чужого человека, которого она, скорее всего, никогда и не увидит больше, было что-то успокаивающее, что-то такое, отчего ее напряжение исчезло само собой, словно это была попавшая в глаз соринка или капля воды, случайно скользнувшая в горло. Они не сказали друг другу ни слова, если не считать того, о чем он спросил ее в самом начале, но, когда танец закончился и он с легким, приветливым и непринужденным поклоном остановился перед ней, Анна даже покраснела от досады. Итальянец проводил ее обратно к столу, за которым сидел побледневший, с сузившимися глазами Сергей Краснопевцев, и, улыбнувшись им обоим так, как улыбаются людям, с которыми больше не собираются пересекаться, сказал весьма дружески:

– Grazie tante![1]

– Да не за что! Чао! – кивнул Краснопевцев.

Анна вспыхнула от стыда за своего мужа, ей показалось, что в этом «чао» прозвучало что-то грубое, и, чтобы загладить его грубость, она просияла такой откровенной, зовущей улыбкой, которая ясно говорила, что ей жаль расставаться с недавним партнером и что если он не уйдет сейчас, а подсядет к ним за стол или опять пригласит ее танцевать, она будет счастлива. Но он уже отошел, а муж внимательно посмотрел на нее и, прикоснувшись губами к ее уху, спросил:

– Не устала?

Она ответила ему удивленным и растерянным взглядом. Вокруг снова были одни чужие, и каждый из них был ей снова враждебен, и снова до боли хотелось домой.

Коротенький Сталин неторопливо поднялся, слегка помахал всем рукой и, тяжело ступая, пошел к выходу. За ним потянулись те, которые сидели за его столом. Ворошилов с шутливой поспешностью осушил бокал шампанского и подмигнул кому-то запрятанным в толстые веки, смеющимся глазом.

Гости поняли, что вечер закончен, пора расходиться.

В машине они молчали.

– Подморозило? – спросил Краснопевцев у шофера.

– Завтра, товарищ Краснопевцев, настоящего снега ждут. Не то что сегодня. Автобусы, говорят, не смогут проехать.

– Ну, завтра будет завтра, – холодно ответил ее муж. – Через два дня парад. Его-то никто не отменит.

– Да это как можно! – Шофер покрутил головой, похожей слегка на кошачью. – Уж тут, поди, снег остановят! Товарищ Сталин не допустит, чтобы парад задержали!

Краснопевцев ничего не ответил. Дома он, не глядя на супругу, прошел сразу в ванную, и Анна услышала, как зашумела вода. Женщина сняла туфли, от которых вдруг заболели ноги, и в шелковом сером платье легла на кровать поверх покрывала. В темноте ей показалось, что их спальня сильно увеличилась, и перед ее закрытыми глазами вспыхнула какая-то лучистая линия, которая мешала ей увидеть то, от чего на душе сразу же становилось страшно и весело. Тогда она открыла глаза и, машинально прислушиваясь к шуму воды, доносящемуся из ванной, начала вспоминать свое танго с секретарем итальянского посольства Микелем Позолини. Тут сердце забилось так сильно, что она зажала его обеими руками.

– Я не должна, – прошептала она самой себе, – даже и думать об этом. Он ушел и забыл обо мне. И все. Больше ничего не было. Я его даже не узнаю на улице! Да, если бы мы встретились завтра, я бы прошла мимо и не узнала его!

Она не помнила его лица, хотя оно было так близко от нее, когда они танцевали, но она помнила его запах, его дыхание, блеск его смеха, помнила, как приподнялись его брови, когда они вместе пропели эту строчку: «... что нет любви...», и все это словно бы отпечаталось в ней, так что, случись им вдруг встретиться на улице, она узнала бы его так, как узнают друг друга собаки, безразличные и к цвету шерсти, и к длине хвоста, но безошибочно унюхивающие родную кровь.

«А где я увижу его? – подумала она. – Ведь мы никогда не увидимся больше!»

Она попыталась привести в порядок все эти дикие, как искры из косматого костра, вылетающие из ее сознания мысли, но их становилось все больше и больше.

«Я очень хочу его видеть, – лихорадочно думала она, и шум равномерной тяжелой воды, с помощью которой ее муж Сергей Краснопевцев смывал с себя стыд, ей мешал все сильнее. – Почему мне всегда так тяжело здесь, с Сережей, так тяжело, хотя мы же любим друг друга, а тут вдруг так стало легко, как будто я утром проснулась на даче, и мама кричит что-то папе из сада...»

Она чуть не ахнула в голос, вспомнив, как он перехватил ее руку, чтобы ей было удобнее, и тут же те нервы на коже, где пальцы его стали жестче и крепче, откликнулись в сердце, как эхо.

Сергей Краснопевцев, завернутый в белую пушистую простыню, вышел наконец из ванной, подошел к буфету, достал неначатую бутылку армянского коньяку, налил себе почти половину граненого стакана, сел в кресло, вытянув голые ноги, покрытые мокрыми блестящими волосами, закрыл глаза и начал медленно пить коньяк большими глотками. Из спальни она ясно видела его запрокинутое, белое, словно бы напудренное лицо с тонким носом и тонкими красивыми губами, высокий лоб, длинные и тонкие брови, которые сейчас, когда он думал о чем-то тяжелом или неисправимом, как она догадалась сразу, образовали над переносицей плотную складку, и казалось, что между бровями его лежит какое-то темное насекомое. Он допил коньяк, покрутил в пальцах стакан, чуть вспыхнувший во мраке комнаты, и снова налил, снова медленно выпил. Потом он откинулся в кресле.

Анна подождала немного. Он не шевелился, и ей показалось, что он спит. Тогда она встала, сняла свое измятое праздничное платье, шелковые чулки и в белом кружевном белье, неслышно ступая на кончики пальцев, подошла к нему и наклонилась немного, прислушиваясь к его ровному дыханию. Не открывая глаз, Краснопевцев вдруг схватил ее обеими железными руками, отбросил свою простыню и, одним резким движением притиснув ее всю к себе, вошел в нее так беспощадно и остро, что боль отдалась в пояснице. Выгнувшись в его руках, Анна отпрянула назад, левой ладонью из всей силы нажала на его лоб, почувствовав эту горячую складку, которую вдруг раздавила, как гусеницу.

– А! Не понравилось, милая? Грубо? – Он открыл дико блеснувшие глаза. – В Италию хочешь, на солнышко? Хочешь?

– Пусти меня! Слышишь? Ты пьяный, пусти!

– Куда мне тебя отпустить? Обратно желаешь к себе в коммуналку? Так там ты помрешь без удобств, ты забыла? А может, колечко в ломбард отнести? А ну, дай сюда!

Не разжимая рук, он зубами вцепился в ее палец, втянул в рот кольцо, которое тут же легко соскочило, и сплюнул его на ковер.

– Все! Нету колечка! Мы с вами, с буржуями, разобрались! Мы вас, трупоедов, как класс... это самое... Ну, как там? А! Экс-про-при-и-ровали...

– Пусти меня, слышишь! Пусти!

– Ну, как же пустить? А супружеский долг? Давай-ка сначала мы с долгом закончим, а там уж и будем решать, кто кого... Ты, может, в кроватку хотела? Так мы и в кроватке продолжим! А что нам? Дай Бог итальянцам и туркам в придачу...

Она затряслась в его руках, запрыгала, каждое движение приносило боль, но одновременно с болью она чувствовала что-то еще. Она чувствовала себя настолько во власти этого человека, что даже то насилие, которое он сейчас совершал над ней, не то чтобы не оскорбляло ее, но через позор, через боль оскорбления она все сильней признавала хозяина, который в любую минуту может сделать над ней все, что угодно, и даже убить, изуродовать, бросить ее из окна в этот лед, в этот холод. Ему терять нечего.

Через несколько минут он закричал, и горячая влага залила ее ноги.

– Сиди! – прошептал он, не отпуская ее от себя. – Сиди и не рыпайся!

Глаза его были открыты, и дикое пьяное их выраженье сменились тоской.

– Теперь ты решай, – хрипло сказал он. – Теперь ты уж все про меня понимаешь.

Заливаясь слезами и кусая губы, она высвободилась из его рук и, старясь не смотреть на то, как он так и остался в этом кресле, расставив ноги и уронив руки по обеим сторонам тела, пошла в ванную, долго стояла под очень горячей водой, вздрагивая, и стонала в голос от отвращения к нему, к себе, к той жизни, которая им суждена, к тому, что казалось ей прежде любовью, но вот наконец обнажило себя, и что это есть – неизвестно.

Прошло две недели. Ни Краснопевцев, ни Анна не возвращались больше к той ночи и по молчаливому решению пришли каждый к одной и той же мысли: забыть то, что было. Она готовилась к государственным экзаменам и много времени проводила в консерватории. Иногда возвращалась домой очень поздно, но он уже не встречал ее, как это было раньше, на ступеньках консерватории, а просто присылал за ней машину, в которой шофер кротко ждал за рулем и даже не спал: их за сон увольняли. Она видела, как изменился ее муж, как он удручен, обожжен и расстроен, но что с этим делать, не знала.

Туся, оправившаяся от своего аборта, вдруг вся расцвела и преобразились. Какая-то очень уж личная жизнь вдруг так захватила ее, что бедная заброшенная Валькирия, в которой резко проступили отцовские черты: глаза стали темного цвета и приняли тоскливое отцовское выражение, иногда даже оставалась ночевать у Елены Александровны и каждый выходной ездила с дедом на дачу, где они кормили собак, брошенных хозяевами на зиму в сторожке, где пьяный и крепко спящий с ноября по апрель сторож Кузьма про брошенных этих собак забывал, кормил их нечасто и в дом не пускал, поскольку собаку должно держать в строгости. Маленькая, с заснеженными косичками из-под меховой шапки Валькирия быстро семенила своими валенками, крепко держась за руку Константина Андреича, а когда заканчивалась протоптанная в снегу дорога, то он шел вперед и своими городскими ботинками в калошах прокладывал им двоим тропку к сторожке. Собаки, такие же заснеженные, как косички Валькирии, бросались навстречу, гремели цепями. Они знали, кто эти двое, и ждали их. Освободив одичавших зверей, Константин Андреич и девочка с тоскливыми озабоченными глазами раскладывали по мискам то, что привезли с собой из города, а именно: суп с овсянкой и костями, кашу с порезанными в нее крутыми яйцами, остатки засохшего хлеба, куски недоеденных пирогов, которые Елена Александровна неизменно пекла каждую неделю на всю семью. Собаки, урча, проглатывали еду, и миски их, вылизанные до блеска, сверкали на пышном снегу, как серебряные. Потрепав каждую по загривку и посмотрев каждой в умные и благодарные глаза, Константин Андреич с раскрасневшейся Валькирией открывали дверь в сторожку и, с осторожностью дыша спертым запахом горького дыхания сторожа Кузьмы, а также густыми испарениями его отдыхающего на печи тела под тулупом, подходили к столу, и Константин Андреич, достав из портфеля бутылку «Столичной», ставил ее на самую середину. Тут на печи начиналось движение, густой сиплый кашель оглашал сторожку, потом из-под тулупа появлялась всклокоченная голова Кузьмы, и васильковые невинные глаза его радостно вспыхивали при виде «Столичной», высокой, прекрасной и светлой, как только красотки-невесты бывают, когда их везут под венец.

– Сейчас, сей момент, – отвыкшим от людской речи голосом бормотал Кузьма и ловко спрыгивал с печи, стукнув пятками по полу. – Здоровья желаем... сейчас я чайку...

– Опять ты собак, старый черт, не кормил, – ласково говорил Константин Андреич. – Ведь мы с тобой договорились!

– Да как не кормил? – горько удивлялся Кузьма, и васильковые глаза его становились темно-сиреневыми от обиды. – Да их не покормишь, проклятых, они тады воють! Ведь тут не заснешь! Вот воють и воють!

Сморщившись от досады, Константин Андреич подкладывал под «Столичную» деньги, и, сопровождаемые растроганными глазами Кузьмы, они выходили обратно на холод. Собаки с отчаянным воем и визгом бросались к рукам их, лизали, дышали. Константин Андреич и Валечка опускались на корточки, целовали горячие собачьи лбы, гладили загривки, прощались и, грустные, за руку, хрустели снежком по дороге на станцию.

Тусе, к сожалению, было не до воспитания дочери по очень серьезной и веской причине. У Туси явился жених. В своей новой, отливающей розоватым блеском шубке, в новых меховых ботинках, с ресницами, слипшимися на морозе, но черными, как у царицы Тамары, счастливая, томная Туся сообщила Анне, что к весне собирается выйти замуж и ждет только возвращения старшей сестры Муси из Народного революционного демократического Китая.

– Ты ей, что, сказала, что замуж выходишь?

– Я ей сообщила в письме, – нетвердо ответила Туся. – Что есть человек и влюбленный без памяти.

– А то, что ты замуж выходишь? – повторила Анна.

– Ну, замуж потом. – Туся вся покраснела. – И люди живут и без всякого «замуж». Вон Муська-то вышла, и что? Хорошо ей? Василий ведь просто Малюта Скуратов.

Пристрастие к киноискусству не ослабевало в Тусиной душе, несмотря на грубый быт и трудности офицерского общежития.

– Я его в воскресенье к деду с бабой приведу, – опустив ресницы, прошептала Туся. – Ну, к вам-то, конечно, красивей бы было...

Анна промолчала.

– Анюта! – вдруг вспыхнула Туся. – А ты мне не нравишься, честное слово! Чего ты таишься? Он что, тебя бьет?

Анна отшатнулась от неожиданности:

– Да ты одурела!

– Ну, я-то, конечно! Я с детства у вас в «одурелых» хожу, – дипломатически ответила Туся. – И дочь родила, и мужа схоронила, и одна на кусок хлеба зарабатываю, и себя в чистоте содержу, а все: «одурела». – Махнула рукой в красной вязаной варежке. – Куда мне до вас? Вы умные все, все ученые. Муська в Китай умахнула, а я письма от нее распечатывать боюсь: открою, а там похоронка.

– Какая еще похоронка? – перепугалась Анна.

– Такая! – прошипела Туся. – Ты что, похоронок не знаешь? «Гражданка Мария Иванна Забелина была обнаружена на дне реки Янцзы, утопленной в этой реке своим мужем, товарищ Забелиным, отбывающим срок наказания в сибирских рудниках». И что-нибудь в этом же роде...

Анна схватилась за Тусин воротник и принялась хохотать.

– Икать ведь начнешь, – сообщила ей Туся.

– Туська, по тебе театр плачет!

– Театр-то, может, и плачет. Пусть плачет, мы люди простые. А в жизни побольше вашего понимаем. Ты думаешь, я про тебя ничего не вижу?

Анна перестала смеяться.

– И что ты такого увидела?

– Учти! Я сама догадалась. Могу объяснить тебе как. По глазам. И проще, чем репа.

– По чьим? По моим?

– А по чьим же еще? Ивана Иваныча? Анюта, ты помнишь, мы с Нюськой и Муськой, как в школу вставать, всегда мрачные были, угрюмые, злые. Со сна вообще злыми бывали. И мама всегда говорила: у нас это все от глистов. Дались маме наши глисты! Ну, глисты... А ты просыпалась – как солнышко! Нет, Анька, ей-богу! И вдруг тебя как подменили. И ты, и не ты. Я вот про себя думаю: что бы это могло быть? Ну, вот: что? Сергей от тебя пока не загулял? Да он и вообще не из этих. Не кобель. Он верный мужик, и не в нем, значит, дело.

– А в ком?

– В ком, в ком! А может, в тебе! А может быть, ты у нас, Анька, влюбилась!

– Нет, ты ненормальная, Туся, ей-богу!

– А может, и так: ненормальная, – загадочно ответила Туся. – Я в церкви была, между прочим.

– А в церкви зачем?

– Так сон мне приснился...

– Опять про Федорку?

– Федорку, наверное, ангелом сделали, забыл про меня. Сыночек ко мне приходил. Тот самый сыночек, которого бабка... Ну, с кошками та, акушерка, короче.

У Анны заныла душа.

– Вернулись тогда мы в Москву, – продолжала Туся. – У меня живот болел, кровь почти неделю хлестала, а тут на работу нужно идти, у Вальки ангина. Я и не вспоминала ни о чем. Только бы вечером до подушки добраться! А дней через десять вижу сон: темно-темно, и я высоко прямо в небе хожу. Ну, знаешь, как будто по улице. А небо такое огромное, мягкое, идешь, как на мох наступаешь. И вроде бы все у меня хорошо. А только тоска во мне, Анька, такая! Представить не можешь! Иду и рыдаю. Вдруг вижу: летит!

Она замолчала.

– Летит? Кто летит?

– А в том-то и дело, что кто-то летит, а я и не знаю! Сперва просто точка такая была, блестящая точка, потом вся разбухла, и вижу: огонь! И этот огонь – все ко мне, все ко мне! Тепло от него, аж согрел меня всю. Потом разглядела: внутри-то ведь он! Я сразу увидела! Маленький мальчик. Свернулся в огне, и не страшно ему. Бегу, спотыкаюсь. «Сыночек! – кричу. – Куда ты, сыночек! Куда? Обожди!» – Она очень громко сглотнула слюну. – А он просиял весь и дальше летит. И все. Попрощался, наверное. Проснулась, ничего не понимаю. В башке стоит гул, как в метро. Вся в слезах. Небо за окном черное, мягкое, как у меня во сне... Утром побежала к одной женщине. Она сны умеет разгадывать. Ну, и разгадала. «Иди, – говорит, – в церковь. Проси прощения и за душу его ангельскую молись». Дала мне бумажку с молитвой. Я сразу пошла. Вот смотри! – Она достала из сумки и протянула Анне скомканный лист бумаги из школьной тетрадки. – Я все наизусть уже знаю.

Святая Великомученица Варвара, приобщи дитя мое, убиенное во чреве. Святой Иоанн Креститель, избави меня, мать убийцу плода моего, от страшного суда Христова и помоги мне, грешной, обет нести перед Господом нашим. Перекрести дитя мое, Святой Иоанн Креститель, и выведи его из тьмы вечной...

Черные слезы ползли по Тусиным щекам.

– Я ведь комсомолка, Анька, я никогда в Бога не верила. Ну, думаю: сказки! А тут меня просто как за руку взяли. «Иди, – говорят, – иди, дура, проси!»

Анна молчала. Туся вытерла черные разводы на щеках вязаной варежкой.

– Ты хочешь на Диму взглянуть? Мой жених. Дед с бабой готовятся. Дед говорит, у них на работе заказ будет хороший. «Все, – говорит, – на стол поставим, приводи!»

– Туська, ты меня прости, что я вас к себе не зову... – И Анна запнулась.

– Да, знаю я, знаю! – с досадой воскликнула Туся. – Сергей куролесит небось. Мы с Нюськой, с дурындой, вчера рассуждали. Она говорит: «Хороший мужик, такой добрый, простой. Какие нам шубы купил! И Аньку как любит!» А я говорю: «Очень он непростой. Лошадка он, Нюсенька, очень уж черная...»

У Краснопевцева не было ни одного человека на земле, которого он мог бы назвать своим другом. Были приятели, были знакомые по службе, начальники и подчиненные. Раньше, когда он был помоложе, были собутыльники. Но пить в компании – значило подвергать себя прямой опасности, и он это понял, стал пить в одиночку. Во глубине души он считал себя умным человеком и думал, что умному человеку достаточно быть просто умным, чтобы не нуждаться ни в ком и никогда. Теперь он начал понимать, что такой ум похож на отмычку, с помощью которой вор взламывает двери в чужие жилища. Чужой замок можно взломать, можно опустошить чужой шкаф или подобрать ключи к чужому сейфу, чтобы торопливо набить свои карманы деньгами и драгоценностями, но если тебе негде жить и никто не ждет тебя ни в одном из этих домов, где вечерами всею семьею садятся обедать, то что тебе эти ключи и отмычки?

Со времени, прошедшего после кремлевского праздника, он думал об этом так много, словно на свете не было ничего важнее. Его еще меньше занимало теперь то, что творилось в министерстве, а там творилось разное, и всех сослуживцев его лихорадило. Особым вероломством отличалась та самая Турция, которая прежде других разыграла в глазах большевистской и красной России наивную дурочку. Турции-то, как выяснилось, совсем и ни в чем нельзя верить. Впрочем, точно так же нельзя было верить ни Италии, ни Испании, ни Ираку, ни Афганистану, да, честно сказать, никому. Весь этот набитый горбатыми, губастыми верблюдами Восток, и сука Италия с сукой Испанией, и эти вообще государства-ловушки, как их ни корми, как ни строй им дороги и ни осушай их паршивые топи, – все только коварство, да гниль, да отсталость. Нужно было, конечно, в свое время сделать ставку на Америку или Англию, сейчас бы поехал и жил на Таймс-сквере, и слушал бы, как сотрясается башня, когда на ней бьет Большой Бэн.

Но и эти, слегка будоражившие кровь мысли приходили ему в голову все реже и реже. Месяц миновал с той минуты, как он увидел свою жену в объятьях другого мужчины. Вот это и было важнее всего. Странно, что при своей физической страсти к Анне он никогда не представлял себе, что ее тела могут касаться чьи-то еще руки, кроме его собственных крепких и жадных рук. Как только перед глазами его вновь вспыхивала эта картина: невысокий итальянец в каком-то особенно элегантно сшитом костюме обнимает его жену, и Анна смеется, Краснопевцев терял самообладание. Он видел, как несколько раз во время проклятого этого танца вдруг быстро и еле заметно колени их соприкасались, он видел, как, улыбнувшись ей прямо в лицо, итальянец перехватил чуть повыше локтя ее обнаженную левую руку, и вся она так покраснела, как только тогда и краснела, когда Краснопевцев, ни с кем не считаясь, касался губами то шеи ее, то лямки на голом плече, то ключицы. Он знал эту краску! Он знал, что стоит за ней! До сих пор Краснопевцев не понимал, как он сумел тогда удержаться, не вскочил и прямо в присутствии Сталина и всех его прихвостней с сизыми мордами не вырвал жену из объятий чужого, с проклятой улыбкою, смуглого карлика, как он не убил его там же, на месте!

Позолини не был карликом, нечего и говорить. Итальянцы, даже если они невысокого роста, никогда не кажутся мелкими, это не русские, которые – если уж Бог не дал им подрасти – всегда худосочные и узкогрудые. Тут ярость вскипала. Мы худосочные да узкогрудые, потому что не жрали ваших апельсинов, не грелись на ваших морских побережьях! И он вспоминал своих братьев, которые в землю легли, как птенцы. Голодные птенчики, клювики набок...

Может быть, он зря изнасиловал ее тогда, ночью. Он не собирался ее насиловать, не такой он зверь. Если бы она подошла к нему, как обычно, с тревожной и чуткой своею заботой, если бы наклонилась над ним, уже пьяным, распахнула бы свои эти кружева, раздвинула бы молочные, немного полноватые ноги, села бы к нему на колени, прижалась бы так, как обычно, – он стал бы ее тогда, что ли, насиловать? Но она подкралась незаметно, как кошка, и не с любовью, не с вопросом, почему он выпил целый стакан армянского коньяку и не идет в постель, а сидит здесь, в кресле, как будто бы он холостой и идти ему некуда. Нет, она приостановилась, не дойдя до него, и начала всматриваться в его закрытые глаза этими серо-голубыми очами, блеск которых он чувствовал даже в темноте! И он, да, сорвался, не выдержал. Как она рыдала тогда, ночью! Он и в кошмарном сне не мог себе представить, что она может так рыдать! Заснул прямо в кресле, она пошла в душ и долго там мылась, наверное. А потом он услышал, как она рыдает в кухне, и ужаснулся. Это был не ее голос. Это был какой-то низкий, глубоко внутри живота наполнявшийся клекотом звук, который валил из нее, будто рвота. Безудержно, сгустками, дрожью и воем!

Бывало, он видел ее в сильном страхе, неловкости, в боли, в печали, в тревоге, но ничего похожего на эти рыдания не было и быть не могло. Он бросился к ней, начал обнимать ее, прижимать к себе ее растрепанную, огненно-горячую голову, а она давилась в его руках, вырывалась, отталкивала его, тряслась вся, стучала зубами, хрипела.

Потом она затихла и ушла в спальню. Он не посмел пойти за ней, так и просидел в кресле до самого утра. Утром он задремал, а когда проснулся, ее уже не было дома. Вечером она вернулась, спокойная и сдержанная, как будто ничего не произошло. Он помог ей снять пальто и сам разозлился на себя: руки дрожали, как у алкоголика. Она сказала своим обычным, ровным голосом:

– Хочешь, пойдем в кино? Снег перестал.

– А где ты была? – Он рискнул и спросил.

– У Вальки ветрянка, – сказала она, – а Туська работает. Надо помочь.

– А больше нигде не была?

– А больше нигде не была, – быстро ответила она и отвернулась, чтобы он не заметил, как наполнились слезами ее глаза. – Не веришь, проверь.

Они сходили в кино и вернулись домой словно бы другими людьми. Их ровная близость куда-то исчезла, хотя они по-прежнему спали на одной кровати. Однажды он даже и взял ее утром. Почти как обычно. Она не открыла глаз и ни разу не поцеловала его, а он так волновался, что даже не понял, насколько отозвалось ее тело на его страсть, да и отозвалось ли оно хоть сколько-нибудь.

Он так ее сильно любил! Ее эти ямочки, кожу, движенья, и скрип ее пышных волос под ладонью, и то, как твердели соски в его пальцах, и запах, похожий на запах клубники, внизу живота, где особенно нежно курчавилась словно бы летняя травка, горячая, влажно согретая солнцем.

После этого он решил не трогать ее хотя бы какое-то время, не навязываться ей и не приставать. Пускай поскучает. То, что приближались государственные экзамены в консерватории и она проводила там много времени, было даже на руку им обоим. Он к чертовой матери выгнал прежнюю домработницу, которая не нравилась ей, и попросил, чтобы прислали другую. Прислали здоровую деревенскую девку, которая попала в их ведомство по большому блату, яблочно-румяную, круглую, как матрешка, при уборке она громко пела популярные эстрадные песни и делала все быстро, ловко, хотя с большим шумом, а часто и с грохотом.

Незадолго до Нового года к нему в кабинет ввалился Мишка Иванов, который, как думал Краснопевцев, давно уже отбыл обратно в Японию. Про Мишку Иванова старались не говорить вслух, и никто из тех людей, с которыми работал Краснопевцев, не верил ни одному его слову. То, что Мишка был на особом счету и подпрыгнул в своей карьере так высоко, что им никому и не снилось, было, пожалуй, единственным фактом, который ни от кого не скрывался. Впрочем, было и еще одно обстоятельство, которое в свое время открыто и горячо обсуждали в коллективе: пару лет назад стало известно, что Михаил Иванов и Герман Сергеев были посланы товарищем Сталиным в пораженные американскими бомбами Хиросиму и Нагасаки, где им было приказано взять пробы грунта с места атомного взрыва. Иванов и Сергеев прибыли в Хиросиму на три недели раньше американцев и набрали в самом центре несчастного города целый чемодан камней. Отчаянный Иванов вложил туда напоследок чью-то оторванную руку, после чего страшная эта посылка была дипломатической почтой отправлена в Москву. Туда же, вослед за камнями, вылетели и Иванов с Сергеевым. Спустя несколько недель оба героя были срочно госпитализированы: у них началась лучевая болезнь. Смирнов очень быстро скончался и, как сплетничали в министерстве, все бредил какой-то большой хризантемой. Сказались японские сказки и песни, которые смелые наши курсанты учили еще в Академии Фрунзе, готовясь работать в далекой Японии.

А Мишка Иванов не только выжил, но еще и показал остальным пример, как справиться с проклятой лучевой болезнью. И не в том дело, что ему перелили в Кремлевке восемь литров чьей-то молодой и здоровой крови, а в том, что в организме героического Иванова было обнаружено огромное количество алкоголя, который он – по собственному его сдержанному признанию – пил ежедневно, находясь в Японии. Японское виски высокого качества марки «Сантори» сослужило Иванову хорошую службу: по мнению кремлевских врачей, оно помогло вывести из его богатырского организма избыток империалистической радиации. И тут же на новых атомных субмаринах начали в обязательном порядке выдавать всем находящимся на них людям определенные порции алкоголя, который и стал называться в народе «стакан Иванова».

Никто из тех, кого знал Краснопевцев, не был уверен, сколько во всем этом правды, а сколько специально распущенных баек. Еще говорили, что у Михаила Иваныча случилась страстная любовь с женою премьер-министра Турции, уже пристаревшей, немного носатой, но с гибким, весьма замечательным телом и плоским худым животом, про который сам Мишка сказал удивленно, что это – совсем не простой, плотный бабий живот, набитый различной съедобною дрянью, а ствол молодого и свежего дерева, – настолько он свеж, чист и тверд при объятиях. Самоотверженно полюбившая иностранного разведчика турчанка помогла выкрасть из рабочего портфеля своего мужа секретные документы, содержащие планы готовящегося свержения сирийского правительства. А может быть, что и не только сирийского. Короче, завладев документами и чмокнув напоследок твердый и свежий, как ствол молодого и свежего дерева, живот бедной женщины, Иванов опять-таки вылетел тут же в Москву, а что было после с женою министра, да, честно сказать, и с беднягой министром, об этом никто не подумал.

Краснопевцев остро помнил то время, когда он ненавидел Иванова и завидовал ему: оба они были самыми блестящими выпускниками Академии имени Фрунзе и во время учебы соперничали друг с другом, но в самом конце Иванова пропустили туда, куда Краснопевцеву не было ходу. После этого об Иванове и его сокрушительной карьере Краснопевцев старался не думать. До встречи с Анной это удавалось ему большим напряжением воли и злости, но после того, как в жизни появилась она, Иванов, его успехи и близость его к товарищу Сталину перестали интересовать Краснопевцева совершенно, и поэтому сейчас, когда, слегка постучавшись, пополневший, коротко стриженный, в какой-то немыслимой, ярко-сиреневой рубашке и таком же, только слегка потемнее, галстуке, румяный и бодрый Михаил Иванов зашел к нему в кабинет и бесцеремонно уселся на краешек его заваленного важными бумагами стола, Краснопевцев дружески столкнул его и улыбнулся своею обычной спокойной улыбкой.

– Проститься пришел? Отбываешь?

– Не только за этим. – Иванов стал серьезным и испытующими, всегда недобрыми, но красивыми, в густых ресницах глазами посмотрел на Краснопевцева. – Хочу предложить тебе тоже работку. Не пыльную и интересную. Японский-то помнишь?

– А як же не помнить? Стихами могу:

Тиринуро во

Вага е тарэ дзо

Цунэ нараму

Уи но оку яма

Ке: коэтэ

Асаки юмэ мидзи

Эи мо сэдзу.

Иванов радостно расхохотался:

— Гигант ты, Сергей Краснопевцев! А я и перевод знаю:

Цветы еще благоухают,

Но уже облетели,

Кто в нашем мире, увы,

Живет вечно?

Суеты огромные горы

Сегодня же преодолев,

Не зри пустые мечты

И не пьяней от них.

Он вдруг перестал смеяться:

– Серега! Мне нужна твоя помощь в далекой Стране восходящего солнца. На парочку месяцев, может, и меньше. Если ты согласен, мы сразу же перейдем к делу. А если ты вдруг почему-то не хочешь, забудь, что я был здесь. Ну, как?

У Краснопевцева перехватило дыхание. Тот угол его сознания, в который много лет назад вросло быстрое и верное принятие решений, касающихся его работы и его безопасности, вдруг вспыхнул в мозгу, словно на него направили прожектор, но тут же – одновременно с этим прожектором – внутри его все взбунтовалось: он должен оставить ее, и надолго (он знал сроки этих «коротких» командировок!), а жить нужно так, как учила премудрость: «Суеты огромные горы сегодня же преодолев, не зри пустые мечты и не пьяней от них».

– Согласен? – спросил Иванов.

– Согласен, – ответил Сергей Краснопевцев.

И когда Иванов достал из портфеля бутылку «Сантори» и нарочито озабоченно оглянулся на дверь, та же самая простоволосая, ободранная женщина, которую Краснопевцев уже увидел однажды внутри самого себя, опять закопала в солому младенца и с криком и смехом пустилась бежать к извилистой серой реке, с которой сошел уже лед, но она пузырилась, поскольку шел дождь и вообще было пасмурно.

Вечером он сообщил жене о своем новом назначении. Она побледнела и посмотрела на него умоляюще. Он знал этот взгляд. Взгляд этот означал, что ей многое хотелось бы сказать ему, но она боится, что слова все равно ничего не изменят. В выражении ее серых глаз был и упрек, что он принял столь жесткое решение, не посоветовавшись, была печаль, наступавшая в ней всякий раз, когда им нужно было расстаться хотя бы ненадолго и она словно боялась испытания разлукой, был, наконец, ее вечный и не понятный ему страх перед чьим-то отъездом или даже уходом вообще, из-за которого она всякий раз, даже прощаясь с родителями, держала сложенные крестом пальцы.

– Надолго? – спросила она.

– Не знаю, – ответил он коротко.

– Ты будешь писать?

– Каждый день. А ты – отвечать?

– Каждый день, – сказала она.

– Прости меня, Аня, – сказал Краснопевцев и весь потемнел.

– Не будем об этом! Забудь. Мы забыли.

– Но ты все равно: постарайся простить. Я знаю себя: я мужик, я урод, но ты уж прими меня так, как я есть...

Она подошла и спрятала лицо у него на груди. В этом ее движении было что-то новое: обычно она подходила, прижималась к нему и поднимала голову, чтобы видеть его глаза совсем близко, а сейчас она зарылась, крепко обхватив его обеими руками, и замерла. И тут же новое подозрение кольнуло его: почему она не смотрит на него, что она прячет?

– Анюта, – сказал он. – Ты только не ври.

Она замотала головой.

– Я, когда маленьким был, врал очень часто, – пробормотал Краснопевцев, дыша ее волосами. – Мне мать говорила: «Ты только не ври. Я тебя все равно прощу, а Бог ведь и наказать может».

Анна подняла голову:

– Мне иногда хочется тебя назвать так, как она тебя звала. Как она тебя звала? Андрюхой? Андрюшкой?

Но он промолчал, ничего не ответил.

Утром в среду за ним прислали машину. Анна спустилась на улицу, в шубе, наброшенной прямо на халат, с распущенными волосами. Хотя они не ложились в эту ночь, выглядела она так, словно ее только что сорвали с постели и она не до конца понимает, что происходит, щурится от яркого света.

– К доктору сходи, – прошептал он, целуя ее. – Ты про сердце-то забыла, что ли?

– Оно не болит, так я и забыла, – коротко ответила она.

– Кимоно тебе привезу, – пробормотал он. – Будешь летом на даче в кимоно разгуливать, с зонтиком...

Она засмеялась сквозь слезы. Он бросил в машину чемодан и обеими руками притиснул ее к себе. Они постояли так меньше минуты.

– Ну, все, я пошел, – прошептал Краснопевцев.

– Иди, – прошептала она.

Письма приходили часто, но были короткими, хотя и заботливыми. Он спрашивал ее о том, как проходят экзамены, как ее здоровье, похвалил, что она нашла время и выбралась на каток, передавал приветы родителям. При этом во всех письмах его самого почти не было. О работе он не писал, и, когда она прямо попросила его ответить на вопрос, сильно ли он устает, муж ответил, что дело не в усталости, а в том, чтобы удалось завершить в срок все то, что он сейчас делает.

Однажды она написала ему, что устала от своего одиночества и ждет, чтобы он поскорее вернулся. Ночью она вспомнила об отправленном письме и вдруг поняла, что написала неправду. С тех пор, как он уехал, она чувствовала себя спокойнее, и прежнее беспричинно радостное настроение, которое так часто бывало у нее до замужества, опять стало возвращаться и подолгу не покидало ее.

«Но ведь это хорошо, что я написала ему о том, что скучаю и мне плохо без него, – сверкнуло у нее в голове. – Нельзя вываливать на него все мои настроения!»

Через полторы недели пришел ответ.

«Смотри, какие интересные притчи встречаются у японцев. Одна мне так понравилась, что я решил ее даже переписать для тебя. Вот она:

Великий мастер меча Тадзима прогуливался однажды по своему весеннему саду и любовался расцветающими сливами. За ним шел мальчик-оруженосец и нес его меч. «Сейчас, – подумал мальчик, – было бы очень легко атаковать моего господина, раз он так поглощен созерцанием этих деревьев и не думает ни о чем другом». Тадзима вдруг резко оглянулся, словно бы высматривая кого-то. Никого не увидев, он вернулся во дворец и некоторое время стоял неподвижно, облокотившись о стол. У него было такое странное лицо, как будто он сходит с ума. Наконец слуга его не выдержал и спросил, как себя чувствует его господин. Тадзима ответил, что с ним все в порядке, но он не может избавиться от одного странного ощущения.

– Какого ощущения, мой господин?

– Когда я был в саду, – ответил Тадзима – я вдруг ощутил запах смерти. Но я оглянулся вокруг, и никого, кроме мальчика-оруженосца, рядом не было. Не понимаю, откуда же взялся этот запах. Меня огорчает, что с годами я становлюсь таким подозрительным и рассеянным.

Слуга немедленно позвал в комнату мальчика-оруженосца, и тот испуганно признался в мысли, пришедшей ему в голову, когда он сопровождал Тадзиму в прогулке по цветущему саду.

Тадзима радостно засмеялся:

– Ну, значит, со мной все в порядке!»

Шел снег на бульварах. И птицы на снежных деревьях блестели, когда розоватое солнце внезапно касалось голов их и крыльев.

Она поняла, что значила эта притча. Итальянец, который чуть было не разрушил ее жизни с мужем, находится рядом, и улица Веснина, где располагалось итальянское посольство, была очень тихой, приветливой улицей.

Однажды вечером, возвращаясь от родителей пешком, она долго бродила по кривым и темным переулкам, где пахло печным горьким дымом и снег так сиял на верхушках сугробов, как будто готов был заплакать от счастья. Рукою, вынутой из перчатки, она подхватывала его рассыпающееся сиянье, слизывала с ладони и шла дальше. Переулки не заканчивались, а переходили один в другой, фонари раскачивались от ветра, прохожих почти что и не было. Окна деревянных домов постепенно гасли и становились голубоватыми от лунного света. В них двигались черные тени: одна из этих теней, особенно гибкая, тонкая, странная, подошла к окну и высоко подняла руки с растопыренными пальцами. Анне показалось, что над ее головой выросли ветвистые оленьи рога. Тень уронила руки, и рога исчезли. Потом задернулась занавеска. Она пошла дальше, стараясь как можно осторожнее ступать по выпавшей с неба белизне, которую дворники еще не убили своими скребками. Снег выпал внезапно, а дворники спали, и жены их спали, и малые дети. За одним из окон, в котором была настежь распахнута форточка, раздались неуверенными, наверное, детскими пальцами разыгрываемые гаммы. Она остановилась и подняла голову. Гаммы доносились с невысокого второго этажа, их острые милые звуки напоминали нестройное пение птиц, и сейчас – вместе с сиянием снега, тишиной и запахом печного дыма – они стали частью какого-то сада, который вдруг радостно вырос в душе и стал распускаться в ней, переполняясь движением веток и блеском растений. Сад был весь весенним, лучистым и жарким.

– А вдруг со мной что-то случится сегодня? – сказала она в темноте.

И тут же восторг такой силы, который она испытывала только в детстве и от которого хотелось громко и беспричинно смеяться, охватил ее. Она распахнула шубу и подставила всю себя – в одной только тоненькой шелковой блузке, с открытою шеей, – идущему снегу.

– А может быть, завтра. Да, может быть, завтра.

Назавтра было воскресенье. Она проспала до одиннадцати и спала бы дольше, если бы не позвонили в дверь. Почтальон с большими, наверное, холодными и колкими, если дотронуться до них, усами протянул ей очень нарядный конверт. Конверт был лилового цвета, и в левом углу, рядом с маркой, летела какая-то птица. Она была красной, а клюв – золотым.

– В собственные руки, – промерзшим торжественным басом сказал почтальон. – Вот тут распишитесь.

Она расписалась. Почтальон хлопнул дверцей лифта. В соседней квартире, наверное, пекли что-то, и запах ванильного теста наполнил площадку. Он смешивался с запахом новогодней елки, которую только что вынесли на руках, потому что она не уместилась в лифт, и выбросили во дворе. На каменных ступеньках лестницы зеленели осыпавшиеся иголки. Анна стояла на пороге и смотрела на красную птицу с золотым клювом. Потом разорвала нарядный конверт и прочла: «Приглашение на праздник святого Валентина». Она никогда не слышала ни о святом Валентине, ни о его празднике.

Приглашаем вас, товарищ Сергей Иванович Краснопевцев, вместе с вашей супругой Анной Константиновной Краснопевцевой пожаловать в итальянское посольство, расположенное по адресу: улица Веснина, дом 5, на традиционный итальянский праздник, посвященный Дню святого Валентина. Праздник состоится в субботу, 14 февраля, в 6 часов вечера. О вашем согласии принять участие в нашем празднике просьба сообщить по телефону: Г 1-66-37.

Посол Италии в СССР: Марио де Стефано

Первый секретарь посольства: Бернардо Черутти

Второй секретарь посольства: Микель Позолини

У Анны потемнело в глазах. Обеими ладонями она облокотилась на подзеркальник, где лежали кожаные перчатки ее мужа Сергея Краснопевцева, и ей показалось, что он, ее муж, крепко сжал ее руку.

«Никуда не пойду! – сквозь подступившую тошноту подумала она. – Никуда!»

Ноги вдруг ослабели, и она еле добрела до спальни, где были задернуты шторы и было так сумрачно, словно на дворе вечер. Предметы сливались в глазах, но хотелось еще раз прочесть приглашение, чтобы убедиться, что оно действительно существует и ей это все не приснилось. Прыгающими руками она зажгла стоявшую на тумбочке лампу и снова начала читать.

«Микель Позолини. – Губы не подчинялись, дрожали. – Но я же ведь знала, что так все и будет. Микель Позолини...»

Некого было спросить, что это за праздник: в Москве Валентина не знали и праздник его не справляли. Она позвонила по указанному телефону. Очень сильный и красивый женский голос ответил по-русски, но с сильным акцентом. Анна почувствовала, что ревнует Микеля Позолини к чужой итальянке с таким ослепительным звучным контральто.

– Мой муж Сергей Краснопевцев, – сказала Анна, – не сможет прийти, он в командировке.

– Но мы приглашаем ведь вас и без мужа, – улыбаясь в трубку, пропело контральто. – И можем прислать вам машину.

– Не нужно, – ответила Анна. – Тут близко. Что это за праздник? Вы меня извините, я никогда о нем не слышала.

– О, это прелестный, – старательно выговаривая слова, ответила ей итальянка, – и очень волнующий праздник. Мне жаль, что в России его не справляют. Император Клавдий запретил своим легионерам выходить замуж, потому что солдаты, которые имели жен и детей, не мечтали о победах Римской империи, а мечтали и очень беспокоились про свои семьи. А империя все время совершала свои военные походы, и ей нужны были так преданные солдаты. И был один священник из города Терни, епископ, вернее, и он – как это? – переводил язычных людей в христианскую веру. Я понимаю, что в вашей стране сейчас не нужно об этом говорить, но я вам рассказываю нашу национальную легенду, и, как говорят, «из песни не выкинешь слова». Я не ошибаюсь?

– Да, так говорят, – пробормотала Анна.

– Император Клавдий приказал отцу Валентину прекратить его религиозные службы и отдать свою веру. Но Валентин хотел перевести в христианство самого императора и долго беседовал с ним. Но император пожелал оставаться в язычниках и сначала хотел казнить Валентина, но потом пожалел его, и Валентин стал жить в благородном римском семействе и там оставаться в христианстве.

Она помолчала немного.

– И что же потом? – спросила Анна.

– Потом ему отрубили голову, потому что у него была сильная слава, и его любили люди, и слушали то, что он говорит. Вышел приказ, чтобы Валентина избичевали – вы знаете, как это? – ну, избивали, но его увезли из города, потому что власть боялась, что люди будут защищать его от солдат. В это время император Клавдий уже не жил, а был другой император, Аврелиан, и по его приказу римский солдат Фурий Плачидус отрубил святому Валентину голову.

– И это все?

– Ах, что вы! Конечно, не все! Валентин любил одну благородную девушку, дочь богатого римлянина Астериуса, она была слепой, но его любовь помогла ей прозреть, и перед своей смертью он написал ей очень трогающее письмо, где были слова «от твоего Валентина».

– Но как же? Ведь он был священником?

– Я не могу ответить на этот вопрос, – скромно сказала невидимая собеседница. – Я просто сейчас говорю вам легенду. В те времена священники могли тоже любить своих девушек, потому что христианская вера не отказывает никому в том, чтобы он любил. Еще наша легенда говорит, что он всегда мирил тех влюбленных, которые ссорились и оскорбляли друг друга. Он приносил им розу, и они соединяли руки, чтобы держать ее. И в сердце опять приходила любовь. У него было много белых голубей. И когда любящие ссорились, Валентин посылал им своих голубей, и они окружали их, как облако, и ворковали им свои песенки. Еще была история с молодой христианкой Серапией, которую полюбил римский легионер. Но Серапия заболела и стала при смерти. Валентина позвали к ней. И легионер тоже был там, у изголовья возлюбленной девушки. Тогда Валентин окрестил его прямо там, а потом обвенчал его с нею, хотя она уже была почти мертвая. И легенда говорит, что она не умерла, а очнулась в объятьях этого легионера. Я выросла в маленьком городе, и когда я была девочкой, я очень помню этот праздник. Как мы праздновали его там, дома. В этот день, четырнадцатого февраля, по улицам носили статую святого Валентина, а все дома были украшенными апельсинами и ветками дерева лавра. И было красиво. К Валентину подводили детей, они целовали его, и он так вот делал губами. – В трубке раздался еле слышный звук поцелуя.

– Но это ведь тоже легенда? – спросила вдруг Анна.

Ее собеседница помолчала.

– Мы, итальянцы, не различаем легенду от правды. Это может быть легенда для вас, а для нас это правда. Вот так я вам лучше отвечу.

– Спасибо, – ответила Анна.

– Мне жаль, что Сергея Ивановича Краснопевцева не будет в Москве в этот день, – дипломатично ответили ей. – Но мы пригласили несколько супружеских пар из его министерства, и вы увидите своих знакомых. Я уверена, что вам не будет скучно.

Всю эту неделю, оставшуюся до праздника святого Валентина в итальянском посольстве, Анна старалась не думать ни о чем, что могло бы помешать пойти туда. Писем от мужа не было. Раньше она волновалась бы, сейчас это было ей кстати. С лица ее не сходило выражение радостной и лихорадочной озабоченности, и Туся со своим новым «хахалем» Димой, лысым и желчным ветеринаром, специалистом по крупному рогатому скоту, покамест женатым, но уже сообщившим жене, что уходит к другой, и давно бы переехавшим к Тусе, если бы не маленькая, но очень наблюдательная, с грустным отцовским взглядом Валькирия, счастливая Туся, напросившаяся к ней на обед, чтобы похвастаться перед Димой, в каких хоромах живет ее двоюродная сестра, тут же заметила это новое лихорадочное выражение на лице Анны и губы поджала, как будто бы все поняла.

В субботу с утра хлынул дождь, потом он внезапно закончился, повис над землей в небесах, всю воду собрав внутри туч, и тучи разбухли, как войлок, их клочья касались деревьев и крыш. А в полдень ударила молния. Небо раскололось надвое, и там, где оно раскололось, открылся огонь. Люди стояли у окон, дивясь на зимнюю грозу, а старые люди крестились, вздыхая, и всем было жутко и не по себе.

Больше всего Анну напугало то, что из-за этой грозы отменят праздник в итальянском посольстве, но к пяти гроза ушла, и все просветлело, хотя ненадолго: зимою ведь рано спускается вечер. В такси она вдруг начала так дрожать, что таксист посмотрел на нее с удивлением, бросил недокуренную папиросу в окошко, закрыл его и спросил, не заболела ли она. Она помотала головой, потом достала из сумочки пудреницу и посмотрелась в зеркальце: лицо было таким бледным, что ярко накрашенные губы выделялись на нем слишком сильно. Ей показалось, что эта краска делает ее похожей на клоуна. Она вынула пахнущий «Красной Москвой» носовой платок и стерла ее. Глаза засветились сильнее, а губы припухли.

– Ну, вот вам: дом пять, – сказал ей шофер и опять закурил.

Она расплатилась и смело пошла прямо к ярко освещенному особняку. Подъезд был увит свежим лавром, и пахло вокруг апельсинами так, как будто под снегом созрели плоды и кто-то разрезал ножом их специально, чтоб запах пробился сквозь колкий мороз. Войдя в просторный, устланный коврами холл, она поняла, отчего так сильно пахнет апельсинами: огромные вазы темно-голубого стекла, наполненные ярко-оранжевыми плодами, стояли и в холле, и на каждой ступеньке ведущей наверх плавной лестницы. Молодой человек, такой же смуглый, как Микель Позолини, помог ей снять шубку и сразу же унес ее куда-то, небрежно перекинув через левую руку. Анна увидела себя в зеркале и не сразу поняла, что это она: худая, быть может, красивая, но слишком уставшая то ли от ожидания, то ли от страха женщина с глазами такими большими и темными, что это не могли быть ее глаза, взглянула из зеркала, словно чужая. Расправив складки нарядного платья, Анна пошла к лестнице.

Вокруг были люди, и две молодые смущенные дамы с высокими русскими скулами кивнули ей вежливо, но безразлично. Она не узнала их, но улыбнулась сухими губами.

Навстречу ей с лестницы спускался Микель Позолини, второй секретарь итальянского посольства. Она приостановилась и чуть было не схватилась рукой за оглушительно застучавшее сердце, но тут же опомнилась. Он почти бежал ей навстречу, и это его лицо, которое она вспоминала каждый день, горело тем же страхом, который она чувствовала в себе, и тем же восторгом, который ее прожигал днем и ночью с той самой минуты, когда она утром, не веря глазам, прочла приглашение на праздник. Микель подбежал близко, и она испугалась, что сейчас он обнимет ее на глазах у всех. Но он не обнял, а протянул ей руки, и Анна протянула ему свои. На правой руке ее болталась бисерная синяя сумочка, подарок мужа, которая тут же соскользнула и упала на ступеньку, и они оба одновременно наклонились, чтобы поднять ее, и сделали это так резко, что лбы их почти что столкнулись. А выпрямившись, Анна тут же увидела огромную, выше человеческого роста, бронзовую статую святого Валентина, стоящую у входа в зал, к которому вела эта лестница, и сразу узнала его, как будто бы он был давно ей знаком, а может быть, даже и родственник.

У святого Валентина было умиленное и веселое лицо, ведь он и не подозревал, что вскоре умрет такой страшною смертью, сраженный каким-то неведомым Фурием, но, если бы даже он подозревал, смерть не была для него тем, чем кажется нам, людям диким и грешным, боящимся даже взглянуть ей в глаза, когда она смотрит на нас без улыбки, внимательно, строго и просто, как ей полагается, ибо она – одна во всем свете – и знает, кому уходить, а кому оставаться.

Смерть была для святого Валентина сестрою и, может быть, даже любимой сестрою, поскольку, отдав себя в Божии руки, он знал, что на все Его воля. И теперь, увитый мелкими розовыми розами, с нимбом вокруг своей круглой головы, святой снисходительно, как будто давно угадал все и понял, светло улыбаясь, приветствовал Анну.

– Вам нравится итальянская еда? – спросил Позолини.

– Я только одни макароны и знаю из всей итальянской еды. – И она засмеялась.

– Ах, как это грустно! – волнуясь, наверное, и оттого произнося какие-то случайные слова, сказал Позолини. – Я буду сейчас вами руководить, забудете про макароны.

Люди, лица которых сливались перед ее глазами, шумя своими одеждами и поскрипывая башмаками, усаживались за столы. На столах, накрытых красными скатертями, сложенные, как огромные бутоны, лежали белые и зеленые салфетки, тарелки тоже были белыми, а бокалы – красными, и это казалось сверкающим лугом, от которого сильно пахло пряностями, как будто в траве, меж цветов и бутонов, рос то ли шалфей, то ли просто укроп.

– Господи, какая красота! – прошептала Анна.

Микель Позолини сжал ее локоть.

– О, все это только начало! Цвета итальянского флага: зеленый, и белый, и красный.

– Ах, вот оно что! – чувствуя, как ее прожигают его горячие пальцы сквозь тонкую шерсть платья, сказала она. – Но так это все непривычно...

– А мне, – вдруг тихо сказал он, почти прижимая свой рот к ее уху, – мне так непривычно, что мы опять вместе...

Она испуганно посмотрела на него, и второй секретарь итальянского посольства ответил ей сильным и радостным взглядом. Они опустились на стулья. Кто-то что-то говорил, кто-то обращался прямо к бронзовой статуе святого Валентина, которую перенесли ближе к столу, так что теперь он был виден отовсюду, и доброе лицо его казалось разрумянившимся то ли от обилия розовых роз, увивших его, а то ли от взглядов людей, благодарных за то, что он чувствовал силу любви. Потом долго, с очень сильным акцентом, говорил Марио де Стефано, посол Италии в СССР, у которого на теле под белой рубашкой, наверное, было так много волос, что толстое горло казалось кудрявым. Он благодарил пришедших на праздник работников министерства, в котором работал ее муж Сергей Краснопевцев, обещал вечную дружбу между Италией и СССР, потом шутливо объяснил, что трудно найти было праздник уместней, чем этот, поскольку святой Валентин был очень известным любителем женщин, и если судьба бы свела Валентина с москвичкой, то он бы уж не растерялся.

Официанты незаметно, как будто они не были людьми из плоти и крови, а были какими-то нежными эльфами, хотя, как назло, молодые их щеки синели, поскольку их выбрили утром, подливали вино в сверкающие красные бокалы и разносили по столам все новые и новые блюда.

Анна чувствовала, как колено Позолини слегка, словно бы случайно, касалось ее колена, и несколько раз пыталась отодвинуться, но он, не переставая объяснять, что там дымится и благоухает, опять прижимал свою ногу к ее.

– Попробуйте, это брускетты, – бормотал он. – Деревенский хлеб, поджаренный на оливковом масле с пармезаном. Еда наших крестьян, я хочу, чтобы вам понравилось.

Она надкусывала деревенский хлеб, который едят итальянские крестьяне, и чувствовала горячее дыхание итальянского посла на своей щеке.

– А это кальцоне, – продолжал он, глядя на ее губы, слегка заблестевшие от оливкового масла. – У вас здесь все носят кальсоны, а это: кальцоне.

– Какая же разница?

Он засмеялся.

– Их придумали в провинции Кампания, моя бабушка была родом оттуда. Она делала такие кальцоне, что я не могу их забыть.

– Неужели все, что стоит на этом столе, когда-нибудь кто-нибудь съест? – смеялась она, перехватывая его взгляд, устремленный на ее шею и губы.

Когда он смотрел ей в глаза, то казалось, они начинают пульсировать, биться от силы его восхищенного взгляда.

– Да я бы и сам это съел, – отвечал он, – когда бы не вы...

– Я мешаю?

– Конечно. Глотать не могу.

Официанты подливали и подливали вино в красные бокалы. В зале становилось жарко, или ей казалось, что жарко, потому что она все время пила это вино.

– Хотите, пойдем на балкон? – спросил он ее.

– На балкон? – растерялась Анна, чувствуя, что ни в коем случае нельзя соглашаться.

– О, да! На секунду. Посмотрим на снег и вернемся.

Они встали из-за стола и, сопровождаемые удивленными взглядами граждан обеих стран, прошли в небольшую, смежную с залом комнату, в которой был нежно сиявший от снега за матовой дверью балкон. Позолини распахнул дверь. В комнату ворвалось зимнее дыхание.

– Взгляните, какой у нас сад, – хрипло попросил он. – Сейчас он, конечно, в снегу.

Она шагнула на балкон следом за ним, и тут же он обнял ее и начал осыпать поцелуями ее лицо и шею.

– Te amo, – бормотал он, и ей казалось, что он плачет. – Te amo! Te amo![2]

– Что вы говорите?

– Sei l’amore della mia vita! Ho bisogno di te![3]

Она зажмурилась и прижалась губами к его губам. Та дрожь, которая била ее, когда они вышли на балкон, совсем прекратилась, но низ живота наполнился нежной и тягостной болью.

В комнате кто-то закашлялся, и они отпрянули друг от друга. Спиной к ним стоял высокий человек в сером пиджаке и закуривал. Он словно бы и не замечал, что дверь на балкон раскрыта настежь. Закурив, человек в сером пиджаке разогнал душистый дым от папиросы ладонью и вернулся обратно в обеденный зал.

Обед продолжался долго, они опять сидели за столом, и теперь она уже не сопротивлялась тому, что его нога была крепко прижата к ее ноге, отчего этот жар, который она чувствовала везде, даже внутри своих ноздрей, становился все сильнее и сильнее, и ей хотелось застонать, закрыть лицо руками.

– Te amo, – шептал Позолини, – te amo...

Беглое знание итальянского, которое она почерпнула из оперных либретто, теперь помогло ей понять то, что он говорит, и, как немой, но ясно слышащий человек, который не может ответить, она только испуганно-восхищенно смотрела на него, чувствуя, что все вокруг знают, что он говорит, и все обо всем догадались.

Официанты давно заменили большие белые тарелки на нежно-зеленые, с золотом, и теперь раскладывали по этим тарелкам десерт. Она ни к чему не притронулась. Слегка захмелевший посол Италии в СССР подошел к бронзовому Валентину и крепко поцеловал его в губы, как будто святой был ему так же мил, как юным мужьям их смущенные жены.

На часах была половина второго, когда Анна в расстегнутой шубке, с растрепанной прической, обеими руками без перчаток сжимая свою бисерную сумку, усаживалась в такси и радостно и со страхом смотрела на провожавшего ее Микеля Позолини.

– Я завтра найду вас, – шептал Позолини. – Звонить вам, наверное, нельзя, я найду...

Машина мягко отъехала от освещенного подъезда особняка. Анна оглянулась, и вдруг резкий запах апельсинов так ударил ей в лицо, что она зажмурилась. Наверное, он ей померещился: окна и двери такси были плотно закрыты.

В Китае по-прежнему творилось Бог знает что, и Муся, уставшая от китайских товарищей, которые вечерами приходили в клуб китайско-советской дружбы, где она работала заведующей и отвечала за своевременный просмотр и обсуждение советских фильмов, – умная и образованная Муся вдруг стала так тосковать по Москве и особенно по своим приемным родителям Елене Александровне и Константину Андреевичу, что чуть не заболела нервным расстройством, перестала спать по ночам и, не спросивши своего ревнивого и задерганного мужа Василия Степаныча, который, как казалось ей, лицом стал темнее китайца от желчи, разлитой во всем организме, добилась того, чтобы ехать в Москву: врачам показаться и вылечить нервы.

Срок отдыха и излечения был строго ограничен: двадцать восемь дней и ни секунды больше. Но до этого нужно было выступить перед клубным китайским активом, освещая культурную программу вверенного ей предприятия, открытого для поддержания дружбы, какая за месяц отсутствия Муси могла развалиться, как это случается. За последний год в Москве были продублированы художественные фильмы «Молодая гвардия», «Сказание о земле Сибирской», «Конек-горбунок» и «Миклухо-Маклай». Показанные на китайском языке в особенно крупных промышленных провинциях, а также Мукдене, Чуньцине, Пекине, названные фильмы не вызвали почему-то того восторга, на который рассчитывали далекие русские братья и сестры. Больше всех понравился народным зрителям художественный фильм «Конек-горбунок», где песни поэта-орденоносца Алексея Суркова так и не смогли перевести на китайский, и звучали они непонятно для простого рабочего человека в его аккуратной сатиновой кофте. Широкоплечий Иванушка, которого родной отец не пожалел и вытолкнул из дому на поиски никому не нужной царевны, тронул чувствительное китайское сердце и живо напомнил те трудные годы, когда ожиревшие звери – акулы, включая Америку, – чуть их не съели.

Вечером, накануне своего отъезда, чуть живая от усталости Муся, только что просмотревшая со всеми, кто собрался в клубе, еще раз – четвертый – до боли знакомый ей сказочный фильм, вернулась домой. Она застала Василия Степаныча в белой нижней рубахе, похожей на ту, в которой жестокий и хитрый отец, скребя в бороде всей своей пятернею, прощался с покладистым сыном Иваном.

Василий Степаныч не мог позволить себе такой роскоши: отпустить жену в Москву почти на месяц и напоследок не испортить ей настроения.

– Ну, как развлекалась? – спросил ее сквозь зубы муж.

– Да все, как обычно, – ответила Муся.

– Одного не понимаю, – нижняя губа у Василия Степаныча мелко задрожала. – Если ты твердо решила покинуть меня, расторгнуть наш брак, не было бы честнее сказать об этом заранее и не выставлять меня в роли посмешища перед всем Китаем?

Она с удивлением посмотрела на него и начала через голову стягивать платье.

– Нет, ты подожди раздеваться! – вскрикнул Василий Степаныч, и голая шея его загорелась, как будто под кожей зажглось электричество. – Ты подожди! Я муж тебе, Маня, а муж – не любовник, и мне не нужны все твои эти прелести!

– Какие, Вася, прелести? – вздохнула она, повесив снятое платье на спинку стула, и подошла к зеркалу, расчесывая волосы. – О чем ты?

– Ты знаешь, о чем, – пробормотал он.

– О чем? Нет, не знаю.

– Еще когда ты была моею невестой, – сказал Василий Степаныч, таинственно понизив голос, – я понимал, что, соединив с тобою свою жизнь, подвергаю свою честь конкретной опасности. Достаточно было посмотреть на твою младшую сестру...

– На Нюську?

– При чем тут какая-то жалкая Нюська! – воскликнул он страстно. – Не Нюська, не Туська, а Анна! Да! Анна!

– Ты, Вася, рехнулся...

– Пословицу помнишь? Про омут? Не помнишь? Так я вам напомню, что в тихом-то омуте...

– Замолчи сейчас же! – И кроткая Муся, не помня себя, рванула его за рукав. – Как ты смеешь! Да Анька – святая! Таких больше нет!

– Увидишь, увидишь, – забормотал он. – Мне, собственно, и дела нет никакого до твоих родственников, я о себе беспокоюсь. И могу тебе объяснить, почему я говорю о твоей сестрице. Ты всегда была под ее влиянием, Маня. Ты ей в рот смотришь, хотя она тебя на шесть лет младше. И ты ее слушаешь, будто оракула. Она у вас идол какой-то, кумир! Пойдет убивать, и вы ее все своей грудью закроете! А она, Маня, может, и умная, может, и музыкальная, может, и собак с кошками любит, и нищих жалеет, и маму, и папу, но она – развратная женщина, Маня! Вот что я вижу! Походка ее – разразвратнейшей женщины!

И произнеся страшный свой приговор, Василий Степаныч еще больше покраснел и словно стал ростом немного повыше.

– Пошел, Вася, вон! – прошептала Муся, но таким тяжелым и сдавленным голосом, что Василий Степаныч, набросив на плечи махровое китайское полотенце и задрав голову, медленными шагами удалился на кухню.

«Я брошу его, идиота несчастного! – Муся, наконец, разрыдалась, от чего ей сразу стало легче. – Господи! Завез черт знает куда, мелет черт знает что! А я это буду терпеть?»

Но что-то такое, чего она сама не могла объяснить, вдруг померещилось ей в этих его бредовых словах, и она до выступившего на лбу пота испугалась того, что пришло ей в голову, бесформенно-жуткое что-то, нелепое.

Микель Позолини каждую секунду чувствовал, что влюблен. При этом он не знал и не хотел думать о том, что может случиться с этой его влюбленностью в русскую женщину, жену ответственного работника. Те два месяца, которые он не видел ее, были доверху, до последней крупицы рассудка, наполнены ею. Он видел перед собою это взволнованное лицо с почти прозрачными серыми глазами, слышал ее глуховатый голос, чувствовал тонкое напряженное тело в своих руках.

– Утомленное солнце... утомленное солнце... – бормотал он себе под нос и ни на чем, кроме утомленного солнца, не мог сосредоточиться.

Теперь ему стало казаться, что все в его жизни, начиная от вступления в коммунистическую партию и кончая карьерой дипломата, которая так удачно соединилась с тем, что он легко, словно это не стоило ему никаких усилий, выучил непростой русский язык и начал читать на нем книги, и петь эти песни, особенно громко и лихо «Катюшу», – все это было нужно только для того, чтобы оказаться в Москве и встретить там Анну. Эта зима была его второй московской зимою, и в глубине души он уже чувствовал усталость от города с чужими серыми домами и тусклыми прохожими, до боли не хватало солнца, и утром, когда он просыпался и подходил к окну, ему иногда казалось, что двор его дома присыпали борной кислотой.

После встречи с Анной все изменилось. Он сам внес имя ее мужа в список приглашенных на праздник святого Валентина. Ее супруг был ему отвратителен, но он и не думал о нем. Главное – завоевать ее. Телесный опыт, которому Микель Позолини доверял больше, чем душевной интуиции и уж, разумеется, больше, чем голосу разума, с первой минуты дал ему понять, что тело ее остро отреагировало на его тело, и это говорило о том, что она никуда не денется.

Женщин он знал так много, что иногда все они вдруг сливались в образ тот самой первой, огромной, с роскошною смуглою грудью толстухи, у которой были такие глубокие и темные глаза, что когда она открывала их после его счастливого крика и он видел прямо перед собою ее мокрые темные зрачки, ему казалось, что все, что произошло, произошло не на земле, а глубоко в море, и это морская вода сейчас размыкается над головами, давая возможность вернуться на берег.

Женщины приносили большую радость, и он был благодарен каждой из них, но то, что происходило сейчас между ним и Анной, не могло принести одну только радость – он понимал это. Но нельзя было бояться опасности, хотя она и была одним из условий этой новой любви, потому что если все время думать об опасности, нужно было бы сразу же отказаться от всего, что сейчас делало его таким счастливым.

После этого ужина, на котором они сидели так близко друг к другу, и он прижимал свою ногу к ее ноге, были поцелуи на заснеженном балконе, и ее умоляющие глаза, ее пахнущие снегом и духами волосы, в которые он запустил свои пальцы, и она откинула голову на длинной шее и так посмотрела, что он задрожал. Задрожал не только от силы своего желания, но еще и от чего-то такого, что было сильнее, чем тело, мощнее его. И в этой внезапной восторженной дрожи его самого было больше, чем в теле.

Нужно было немедленно придумать, как и где они будут встречаться, но он не представлял себе, куда им деваться в чужом этом городе и что он может предложить ей, кроме того, чтобы прогуляться по ледяному скверу или съесть пирожное в кондитерской на улице Горького. Муж ее находился в командировке, это было большим облегчением, но не решало дела. Пойти к ней домой было опаснее всего: Позолини был уверен, что за домом, в котором она жила, ведется постоянное наблюдение. Он многое знал, а еще больше чувствовал, и два эти года в России не прошли для него даром. Значит, нужна была какая-то пустая квартира, в которую они будут приходить порознь, в разное время, чтобы не вызывать подозрений. Но где найти такую квартиру?

Проводив ее и придя к себе домой, он сразу разделся и лег. Ему казалось, что он не заснет, но он заснул как убитый и спал очень крепко, без снов. В двенадцать он шел по Ащеулову переулку, внимательно глядя на таблички с номерами зданий, чтобы не пропустить тот дом, в котором она жила. Погода была гораздо мягче и теплее, чем вчера, слегка даже таяло, и дети лепили больших снежных баб. Вот дом № 9. Ее квартира должна быть на четвертом этаже. Он задрал голову и принялся внимательно оглядывать каждое окно, надеясь, что вдруг случится чудо: она подойдет, чтобы открыть форточку, и увидит его. Прошло два часа, у него начали замерзать ноги, от влажного холода ныло лицо. Он вытащил шарф из-под воротника и закутался до самого носа. Нужно было придумать что-то, а не торчать здесь на виду у милиционеров. Подъездная дверь распахнулась, и, опираясь на палку, выплыла старуха в дорогой шубе, напудренная, с нарумяненными щеками, с ярко подчерненными бровями, и прямо следом за ней, поддерживая тяжелую дверь, с которой старуха еле справлялась, появилась Анна. Он ждал ее долго, с таким нетерпением, что вдруг растерялся и замер на месте. Ему показалось, что, может быть, он сделал ошибку, разгуливая взад и вперед вдоль этого дома, где их с мужем знали, наверное, все жильцы и сейчас кто угодно мог наблюдать за ними из окна. Он отвернулся, чтобы дать ей возможность вести себя так, как она найдет нужным, но Анна уже сама подошла к нему.

– Buon giorno! – сказал он.

Лицо ее просияло так ярко, что никаких сомнений в том, что он поступил правильно, проторчав здесь почти три часа, не осталось.

– Анна! – Желание взять ее за руку, дотронуться до нее было таким сильным, что он с трудом сдерживал себя. – Я сказал вам вчера, и я не был пьян, и это не шутка...

– Я знаю, – прошептала она, и то же самое умоляющее, так сильно действующее на него выражение появилось в ее глазах. – Я спать не могла, я ждала вас.

Позолини близко-близко наклонился к ее лицу, и она слегка отодвинулась.

– Я ждала вас, – повторила она, – но мы не можем, мы не сможем видеться, потому что я...

– Да! – перебил он. – Но что же мне делать? Я так не могу.

– И я не могу, – вдруг сказала она.

– Хочешь, я приду к тебе ночью? Поздно ночью, когда никого здесь не будет и все будут спать? – спросил он.

Она тихо покачала головой:

– Не все будут спать. Там, в подъезде, дежурный...

Он поразился той простоте, с которой она объясняла ему обстоятельства, делавшие их встречи невозможными, словно она тоже думала все это время только об этом и не считала нужным скрывать от него свои мысли.

– Так что же? – спросил он.

– Поедем на дачу. Там печка, хотя все равно будет холодно...

Ни он, ни она почти не заметили, как доехали на метро до вокзала, как сели в электричку, в которой не было никого, кроме лыжников, громко запевших сразу же, как только поезд тронулся, и полетели за окном полуразвалившиеся избы, колодцы, деревья, деревья, деревья... Он крепко держал ее руки.

Я не знаю, где встретиться

Нам придется с тобой!

Глобус крутится, вертится,

Словно шар голубой!

Лыжники целовались с лыжницами, прихлебывали чай из китайских термосов и пели, не переставая:

Жил на свете Витя Черевичкин,

В школе он отлично успевал,

И в свободный час всегда обычно

Голубей на волю отпускал...

Поезд остановился на маленькой станции, и Анна сказала ему:

– Это – наша.

Они выпрыгнули из вагона. Белизна подмосковного снега была такой ослепительной, что резала глаза. И воздух был острым, почти как эфир. В деревне было пусто, люди сидели по домам, на ослепших от снега окошках белели занавески, цвела герань, во дворах лаяли, гремя цепями, голодные собаки. Дачный поселок начинался за мостиком, хрупко нависшим над сугробами, под которыми спала замерзшая речушка, и тут, в дачном поселке, было совсем пусто, сонно, золотые, с лиловыми пятнами облака высоко стояли в небе, пахло хвоей... Единственное жилище, из трубы которого поднимался дым, была сторожка, но тропинка, ведущая к крыльцу от калитки, и та была в нежном пушистом снегу: похоже, что сторож еще не проснулся.

Они быстро поднялись в гору, по обе стороны которой стояли омертвевшие дома с заколоченными окнами, с блистающими под солнцем крышами. Пока они дошли до ее дачи – последней, у самого леса, – солнце закатилось за серое, с темным сырым желтком внутри облако, и стало вдруг пасмурно. Калитку с трудом, но открыли. Дом и сад почти сливались друг с другом, погруженные в лебяжью, налипшую на каждую ветку белизну. Позолини пошел впереди, протаптывая для нее тропинку: ноги его были насквозь мокрыми. Долго возились с промерзшим замком, и на лице у Анны появилось отчаянье. Наконец дверь отворилась с жалобным старческим стоном. В доме было холоднее, чем на улице, но как только они остались совершенно одни в этой ледяной полутьме, секретарь итальянского посольства, родившийся на юге Италии и сильно тоскующий без ее солнца, обеими руками прижал к себе женщину, которая стала как будто моложе от снега и зимнего сумрака...

– Постой, – прошептала она, – нужно печку...

Но он уже схватил ее на руки, и они упали на пахнущую плесенью кровать, ту самую, на которой четыре месяца назад, в начале октября, Анна спала со своим мужем Сергеем Краснопевцевым.

И вдруг стало жарко. Наверное, кровь, зашумев в их ушах, таким опалила обоих пожаром, что они начали поспешно раздевать друг друга, стремясь поскорее добраться до плоти, и Анна сначала осталась в белье, а он в темно-синей заношенной майке, но скоро и майка его, и белье упали на пол, весь заляпанный снегом.

Их кожа блестела от пота, губы болели от поцелуев. Тела их слепились в одно, и все, что происходило, происходило с этим, соединившимся наконец из кровных своих половин, нашедших друг друга, ликующим телом.

Когда они затихли и замерли, не разнимая объятий, не расплетая ни ног, ни рук, оказалось, что наступил вечер, и редкий снег, шедший за окном и прежде почти не заметный, стал виден на быстро темнеющем воздухе. Они лежали, накрытые ее шубой и его пальто, которые тут же пропитались холодом комнаты и почти не грели. Самое страшное было вылезти из-под этой шубы, из-под этого пальто и снова жить порознь. Он начал шептать ей, но по-итальянски, и она, не понимая ни слова, вдруг вся переполнилась звуками, словно здесь, в доме, запели какие-то птицы.

La lunga note, grande cielo

Sono portato dal questo vento

Nel mondo, dome siame indue

Dove l’amore in fiore.

— Что ты говоришь? – прошептала она.

– Стихи, но вот чьи, я не помню... Сказать тебе, что они значат?

– Неважно...

– Длинная ночь, – забормотал он, ловя губами тонкие пряди волос на ее висках. – Великое небо. Я унесен этим ветром в мир, где мы с тобой только вдвоем, где благоухает любовь... А дальше не помню.

Сергей Краснопевцев каждую неделю получал письма из Москвы, и каждое письмо успокаивало его: жена была очень занята своей практикой в музыкальной школе, помогала непутевой Туське со строптивым ребенком Валькирией, готовились к Туськиной свадьбе и ждали приезда Марии, по-ихнему: Муси. В одном письме она вдруг написала, что купила самоучитель итальянского и теперь пытается выучить этот язык, который может пригодиться ей для понимания оперных либретто. И тут как игла вошла в сердце. Зачем ей либретто? Зачем итальянский язык? То, что она могла каким-то образом встретить опять Микеля Позолини, не приходило ему в голову: жизнь итальянского посольства была так же удалена ото всей остальной жизни, как все куски остальной жизни существовали отдельно и изолированно друг от друга, и одним из условий советского быта было именно то, чтобы они не смешивались и не пересекались. Люди были оторваны друг от друга, как никогда прежде, а скученность их нынешнего существования, все эти вокзальные давки, транспорт, коммуналки, очереди и объединенная борьба за каждый новый день только помогали этому: чем жарче и злее была гуща тел, тем легче и шло отчуждение.

Встреча с итальянцем была исключена. Краснопевцев решил это для себя с тою твердостью, с которой решал все в своей жизни до той минуты, пока не появилась Анна: тут что-то раздвинулось и задрожало. И больше еще задрожало бы, – он это чувствовал, – не будь этой новой работы в Японии. Работа в этой стране шла под невидимым прикрытием Мишки Иванова, наглостью которого он не мог не восхищаться, хотя, чем больше он восхищался, тем страшнее становился ему сам Мишка с его этой удалью, низким цинизмом и диким, почти что безумным бесстрашием. Однажды они заговорили о женщинах, заговорили грязно, словно нарочно раскручивая друг друга на эту грязную откровенность, хотя Краснопевцеву было не по себе: он слышал все то, что теперь говорит, ушами жены, и то странное чувство, что он – это он только наполовину, а есть еще тощий Андрюха Кондратьев, который сидит в нем, как в гнездышке птенчик, сложив свои серые, нищие крылья, – это странное и непривычное чувство не покидало его.

– А я тебе так скажу, Серега, – пьяно и весело объяснял ему Мишка Иванов, лежащий в огромном, сверкающем, как солнце, шелковом кимоно на плетеной циновке и в большой граненый русский стакан подливающий холодную водку, которую он закусывал соленым огурцом и сырой, только что выловленной рыбой со специями, красиво уложенной на деревянной дощечке. – Я тебе так скажу: всякому мужику нужно встретить в своей жизни хотя бы одну настоящую блядь. Но слушай, какую! – И Мишка поднял указательный палец, румяный, но мертвый, как из пластилина. – Беда в том, что этого никто не понимает, отсюда и все безобразия наши. Ведь все эти шалашовки, возьми хоть с вокзала, возьми из театра, – они все одним миром мазаны. Бесстыдницы, и ничего. Пустота! А нужно найти среди них вот такую, которая вся полна соков. Ну, помнишь, как наши березы весною? Дотронься ножом, и уже вся течет. Плевать, что ее до тебя искололи! Поскольку последнее дело-то – ревность. Чего мне ее ревновать? Она в своей блядской загадке не властна, такая вот, значит, дана ей природа. А ты сделай так, чтобы эта вот баба тебя полюбила. Любовью. Ты понял?

— Такие не любят, – мрачно возразил Краснопевцев.

– Такие-то только и любят! – весь покраснев, воскликнул Иванов. – Поскольку им есть, чем любить. А с другими – хана! Ну, верность, ну, синенький скромный платочек, а там, поглядишь, год-другой: она опять замуж, поскольку без сока, сухая душонка... Ей лишь бы на кухню.

После этого разговора Краснопевцев не мог заснуть. Жена его, истекающая соками, как подмосковная береза, к которой он еще пацаном привязывал вечером жестяную кружку, а утром находил ее полной и растресканными губами, хлюпая и чавкая от жадности, выпивал этот кисловатый сок, и словно душа этой самой березы, и вся ее плоть, расцветая под солнцем, вливались в него и делились с ним силой, – жена после Мишкиных этих словечек предстала ему в новом свете. Кто мог поручиться за то, что она полюбила именно его, Краснопевцева? А может быть, он просто один из тех, которые, как сказал Мишка, надрежут ее своим ножиком, хлебнут ее сока, а там – и прощай! Поскольку ее ждет любовь, штука хитрая. А их, этих, с ножичком, много, неважно...

Он заново вспоминал все мелочи, все штрихи ее характера, который, казалось, был ему понятен, в который смотрелся он сам, словно в зеркало, а может, в прозрачную воду ручья и там отражался, но лучше и чище, чем был в остальной своей жизни, без Анны. Если бы сейчас что-то происходило с ней там, в Москве, она не стала бы писать ему этих спокойных и светлых писем. Тогда это была бы уже не она. В ней не было двойственности. Была, впрочем, скрытность, но он считал ее не скрытностью, а, скорее, сдержанностью и, будучи сам тоже сдержанным, скрытным, ценил в ней и это.

У Мишки Иванова была любовница – японка, совсем молоденькая, почти девочка, про которую он сам говорил: «первоклассная гейша». Во время их первой пьянки, когда Мишка вводил Краснопевцева в курс дела, он, нисколько не стесняясь, рассказал Краснопевцеву, знающему, что в Москве у Мишки жена и трое детей, про свою японку:

– Ты не думай, осел, что гейша – это проститутка, проститутки живут в борделях, и их можно, как наших, снять на ночь. Гейша – это женщина Плывущего Мира, слышал такое выражение? Это женщина, которая светится счастьем. Ты понял? Их, этих девчонок, с малолетства учат светиться счастьем, и в этом великая мудрость. Восток! Нам того не понять! У них дисциплина ума. Ты на нее смотришь, и она тебе отвечает сиянием, у нее все мысли – особые. Не то что у наших коров! Она потому и двигается по земле особенно. Ты видел, как гейша идет? Как очень счастливая кошка. Ей все в этом мире по сердцу. Хоть прогулка под дождиком, хоть шелковый пояс, хоть чаю попить или песенку спеть. Ты, в общем, подумай: стоит тебе тут монахом жить или ты...

Краснопевцев перебил его:

– Или я. Ну, хватит об этом!

– Не хочешь, как хочешь, – лениво кивнул Мишка. – Мое дело было предупредить и обеспечить высокое качество твоей работы. А мужик, если он все время голоден и о бабе думает, хреновый работник. Ты понял?

– Я понял, – сказал Краснопевцев.

Работы было много, но он справлялся. Мишка обещал, что «командировка» протянется не больше, чем два-три месяца, но приближался апрель – и о том, что Краснопевцева отпустят в Москву, не было речи. Когда он напоминал Иванову о его обещании, Мишка только делал страшные глаза и напевал всем людям советским знакомую песню:

Туча черная кружила у приморских у высот,

Сунул враг свиное рыло в наш советский огород.

Против полчища японцев бились наши смельчаки,

Подошли полки Приморской – Первой армии полки.

В самом начале апреля от Анны пришло письмо, которое его насторожило: «Так тепло, – писала его жена, – что похоже, будто уже наступило лето. Мы решили, что Туськину свадьбу сыграем на даче, там больше места и есть, где погулять. После свадьбы молодые уедут в город вместе с гостями, а мы с мамой и папой останемся приводить дом в порядок. Уже все зацвело. Странно, правда? А казалось, что зима никогда не кончится, и даже представить себе, что и в доме будет тепло так, что можно спать с открытыми окнами, я бы не могла. Мама с папой решили перебраться туда окончательно в ближайшую субботу, и мне почему-то от этого грустно...»

Письмо принесли вечером – дипломатическая почта, бывало, опаздывала, и ночью он несколько раз просыпался, читал и перечитывал эти слова и сам не мог понять, чем они так сильно и болезненно тревожат его.

Утром позвонил Иванов.

– Сходи помолиться, Серега. Мы с тобой много нагрешили, так что – давай: садись в машину и езжай в нашу родную православную церковь. Там был батюшка, ну, по-ихнему сказать, митрополит, и звали, как водится, Сергий. Преставился в августе сорок пятого, но не как подобает благочинному, а очень загадочным образом: в тюрьме, здесь, под Токио. Вот такая история.

– Как это митрополит попал в тюрьму?

– Он был обвинен в шпионаже. Японцев ты знаешь: как что не по ним, так сразу кишки выпускают наружу. А тут не успели: скончался пристойно.

– И что нам сейчас с тобой нужно? Контакты?

– Опять угадал! Там, в церкви, сегодня заутреня, и служат ее двое: епископ Николай Оно и протоиерей Антоний Такан. Оба русские, но попали сюда давно. Про протоиерея одно известно, что хочет вернуться к себе в Хабаровск. А Родина медлит, как ей и положено. Прошения протоиерей пишет, а мы все молчим. Пущай потомится. Ну, едешь?

– Ну, еду. Куда же я денусь?

– А адрес-то знаешь? До станции Сугамо можешь на машине добраться, а оттуда лучше пешком. Внимание не стоит привлекать. Оденься попроще, не в оперу едешь.

В церкви шла служба. Сергей тихо вошел, огляделся. Народу было немного. Скорее всего, выходцы из Харбина, после войны осевшие в Японии. Те самые, которые хоть и интересовали разведку, но не всегда – на всех не было ни сил, ни времени. Просто так возвращать на Родину вспотевшее русское мясо, живое, со стоном да с криком, грузить его целыми пароходами, с детьми, стариками, горшками и пледами, как это делалось в Европе, а после кормить за решеткой в то время, как нечем кормить за решеткой своих же, – такого приказа никто не давал. Харбинская эмиграция растекалась по миру разбавленным жидким вареньем, и цвет был почти как варенья: кровавый. Им часто давали утечь. Потому что слишком уж много накопилось разного народу в этом русском Харбине, жили долго, обустроились, понарожали детишек, перемешались с коренными китайцами, пошла по земле светло-смуглая раса: глаза голубые, а скулы китайские. За этими всеми отдельно не бегали. Хотите в Америку – едьте в Америку! Пускай пучеглазые негры вас скушают.

Мишка Иванов – среди прочих своих дел – давал задания подчиненным, вроде Сергея Краснопевцева: искать «интересных» людей. Искать и приманивать. Там разберутся. Смертную казнь, слава тебе, Господи, восстановили, напрасно кормить никого не будут.

Краснопевцев дождался окончания службы, – пели красиво, от легкого дыма свечей начали слезиться глаза, – и подошел к протоиерею. Тот был высоким, худощавым, похож на японца, но именно так, как бывают похожими на азиатов чисто русские люди с припухшими глазами и немного приплюснутым носом. Краснопевцев попросил благословить, приложился к синевато-смуглой худой руке. Протоиерей посмотрел на него внимательно, закашлялся в белый платок.

– Извините, – пробормотал он, откашлявшись.

– Я перед вами не буду таиться, – сказал Краснопевцев. – Я помогаю бывшим моим соотечественникам вернуться на Родину. И вот для чего я пришел.

У протоиерея вдруг так сильно задрожали пальцы, что он спрятал их под одежду, но и там они продолжали дрожать, потому что Краснопевцев увидел, как ткань заходила в том месте, куда он их спрятал.

– Пройдемте, пожалуйста, – тихо сказал протоиерей. – Здесь не очень удобно разговаривать.

Они вышли из помещения церкви и оказались в маленьком внутреннем дворе, где белыми и голубыми цветами осыпало крепкие ветки деревьев.

– Весна! – прищурившись, сказал Сергей Краснопевцев и посмотрел в небо, где тихое пушистое облако с золотистой полосой посредине было похоже на голову его далекой жены Анны, когда она причесывала свои светлые волосы на прямой пробор.

– Да, – еще тише согласился протоиерей. – Время быстро проходит.

– Вы, как нам известно, стремитесь вернуться на Родину? – бодро спросил Краснопевцев.

– Послушайте! – сорвавшимся голосом воскликнул протоиерей. – Не надо нам с вами темнить! Я ведь знаю, кто вы и зачем именно пришли. Нам с вами в кошки-мурки играть незачем...

– Вот в жмурки играл, – усмехнулся Краснопевцев, – а в кошки-мурки не приходилось. Новая, видать, игра...

– Вы знаете, кто такие смертники? – перебил его протоиерей.

– Ну, кто же не знает? – искренно удивился Краснопевцев. – Те, которых приговорили к смерти. А кто же еще?

– Да нет... Здесь, в Японии, сразу после войны появились особые смертники. Это те, которые не могут пережить позора своей страны. Они обвязывают лбы белыми полотенцами и дают себе клятву убить хотя бы одного белого человека. То есть не желтой расы. После этого они с облегченным сердцем убивают себя.

У Краснопевцева что-то оборвалось в душе. Он слушал протоиерея, к которому пришел с определенной целью, выполняя порученное задание, то есть, проще говоря, находясь на работе, а в голову ему опять лезли какие-то ненужные посторонние мысли. То ли протоиерей был похож на кого-то, кого он видел, может быть, во сне или в раннем детстве, то ли это облако с прямым золотистым пробором, нависшее прямо над ним, не давало покоя...

«У меня нервы шалят, – быстро подумал он. – С такими нервами только одно и остается: сторожем на складе работать...»

– Так вот я скажу вам, – продолжал протоиерей. – Нам ведь тоже кое-что становится известно. И не все мы такие наивные, как вы полагаете в вашем Кремле. Я человек верующий и потому говорю вам, как верующий человек говорит неверующему: я ничего не боюсь. Вы ведь с Ветхим Заветом совсем не знакомы?

Краснопевцев пожал плечами.

– Если я пойду и долиною смертной тени, – еле слышно сказал протоиерей, – то не убоюсь зла, потому что Ты со мною, Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня.

Краснопевцев слегка побледнел.

– Псалтырь, – объяснил ему протоиерей. – Псалом двадцать второй. А вы, наверное, многого боитесь?

– Я не за тем пришел сюда, – грубо сказал Краснопевцев, – чтобы отвечать на ваши вопросы. Скорее мне бы хотелось, чтобы вы отвечали на мои.

– Ну, это пока добровольное дело, – ярко улыбнулся протоиерей, и глаза его вспыхнули. – Вам, наверное, донесли, что я трижды обращался в советское посольство, чтобы получить советский паспорт и вернуться в Россию. И вы пришли поторговаться. Побольше содрать информации с человека, которому, видимо, невмоготу. На все он готов, лишь бы только пустили. Ну, спрашивайте.

– Спрашиваю, – еле сдерживая себя, сказал Краснопевцев. – Что вам известно о так называемом «госпитале», во главе которого стоял японский генерал медицинской службы Сиро Исии?

– Известно немного, но больше, чем вам. В этом госпитале делали яды и выводили бактерии. Все самые страшные болезни человечества: чума, холера, сибирская язва – там все у них было. Опыты проводились на людях, которые так и назывались: «бревна». «Бревнами» были китайцы и те русские, которые имели неосторожность критиковать японское правительство.

– Что они сделали с этим госпиталем после капитуляции?

– Вас ведь, наверное, гораздо больше интересует судьба этих самых пробирок? – усмехнулся протоиерей.

– Нас все интересует, – сдержанно ответил Краснопевцев.

– После капитуляции госпиталь вместе с забором – забор там был очень внушительным! – японцы взорвали, и никаких следов, ничего: ни оборудования, ни человеческих останков найти не удалось.

– А Сиро Исии?

– Сиро Исии – человек не только очень жестокий, он еще очень хитрый и коварный человек. Он человек большого зла. – Протоиерей быстро посмотрел на Краснопевцева снова блеснувшими глазами. – Ходили упорные слухи, что он сумел эвакуировать весь личный состав госпиталя в Японию, а сам скрылся. О его местонахождении из наших, из русских, мог знать только один человек, а именно покойный митрополит Сергий.

– Тот, которого обвинили в шпионаже?

Протоиерей медленно перекрестился.

– Да, он. История страшная. Митрополита нужно было как можно быстрее уничтожить, но японцы уважают духовные чины, и его поначалу пытали и готовили к якобы настоящему суду. – Он помолчал. – Уж вам ли не знать этой тактики! Господь сжалился над ним, позволил скончаться естественной смертью. А Сиро Исии исчез. Может быть, впрочем, он даже и живет где-нибудь неподалеку. Сменил фамилию, сбрил бороду... Да мало ли разве уловок!

Краснопевцев вздрогнул всем телом.

– Зачем вы ко мне-то пришли? – задумчиво спросил протоиерей.

– Так вы же хотите вернуться на Родину?

– Не хочу я возвращаться на Родину. У меня в сорок пятом пропала сестра с маленькой племянницей, и я уверен, что она может быть только в Хабаровске, если, конечно, жива. Вот я и хочу попасть туда же, в Хабаровск. У меня нет выбора.

Краснопевцев смотрел на пышные цветы, сияющие прямо перед его глазами, и странная мысль – такая же странная и ненужная, как многое из того, что за последнее время приходило ему в голову, – закачалась внутри, и он почувствовал ее в виде бумажного кораблика, который делают дети, чтобы пустить по весеннему ручью. Мысль эта была о том, что ничего из всего, что он делает и делал, нисколько не нужно. Что все это только мешает цветам и белому облаку с желтым пробором.

– Почему вы уверены, что ваша сестра в Хабаровске? – просил он.

– А где же ей быть? Когда ваш СМЕРШ начал аресты в Харбине, людей увозили сначала в старую тюрьму на Большой Китайской, а потом группами отправляли в Хабаровск. Сестру взяли ночью вместе с мужем и дочкой. Муж ее был известным работником в Бюро эмигрантов. Я не сомневаюсь в том, что его давно расстреляли. Но сестра должна быть жива. Может быть, она в одном из ваших лагерей. Мне нужно спасти хотя бы ребенка, у нее нет никого, кроме меня.

Протоиерей произнес это спокойно, и Краснопевцев вдруг понял, что он действительно ничего не боится.

– Не нужно всего этого писать в прошениях, – пробормотал Краснопевцев. – Я объясню вам, как лучше сделать. Никакого упоминания о родственниках.

Протоиерей усмехнулся:

– Я боялся, что вы подумаете, что меня уже завербовали до вас и теперь с моей помощью вас проверяют. Слава богу, что вы этого не подумали.

– Как вы сказали? – неожиданно встрепенулся Краснопевцев. – Если я пойду... как дальше?

– Долиною смертной тени, – опустив глаза, сказал протоиерей. – То не убоюсь зла, потому что Ты со мною...

Часть III

Самое трудное было объяснить несговорчивому ребенку Валькирии, что мать ее Туся выходит замуж. Началось с того, что Валькирия, вернувшись однажды из детского сада, попросила, чтобы ее не называли больше Валькой, как это было принято в народе, живущем в большом коммунальном бараке, а называли исключительно по имени-отчеству: Валькирией Федоровной.

– Да тебе четырех еще нету! – ахнула Туся, опустившись на корточки перед дочерью, чтобы развязать тесемки ее вязаной шапки. – В кого ты такая уродилась!

– Девочка – вундеркинд, – определила Елена Александровна, услышав историю про отчество. – И Туська способная, хоть и зараза, и Федор был тоже мужик непростой. Вот все и сказалось. Ребенок наследует.

Валькирия очень внимательно присматривалась к материнскому жениху – ветеринару и специалисту по крупному рогатому скоту Димуле, который расстался с женой и просто в чем был, захватив только бритву, переехал к ним в комнату. Переехал он утром, а после обеда мать, быстро и тревожно обернувшись на Валькирию, сняла со стены отцовскую фотографию. То, что Валькирия в свои три года и четыре месяца может улавливать столь невесомые нюансы человеческих отношений, никому не приходило в голову: ребенок был тощим, кудрявым и бойким. Но дело не только ведь в телосложении.

Нельзя давать имя человеческому существу, исходя исключительно из своего культурного запроса. Ни Тусе, ни покойному Федору, который предпочитал с женою не спорить, не было известно, кто такая на самом деле была эта валькирия и что она делала здесь, на земле. Туся, подхватившая «шикарное», как выразилась ее младшая сестра Нюся, слово «Валькирия» с какой-то афиши, зашлась от восторга и некоторое время даже не могла сдвинуться с места, схватившись за сердце, под которым уже ворочался, толкался, как рыба в тазу, то ли мальчик (тогда можно было назвать и Валькирием!), а то ли девчонка. И ей повезло: менять не пришлось ни одной просто буквы. Анна-то с ее музыкальным образованием знала, что валькириями звались бог весть когда жившие девы-воительницы, которые сопровождали души погибших воинов в какие-то там заповедные дебри и там кормили ратников обедом, а также и спали с погибшими прямо на шкурах. И было всех дев этих, кажется, девять. Трудно даже представить себе, какая дикая драка должна была происходить всякий раз, когда в этот рай или, может, не рай, а дебри какие-то древнегерманские, притаскивали очередного погибшего воина, которого нужно сперва накормить (и с медом, конечно, и с разными винами!), а после улечься с ним спать, скинув латы. Если дев было всего-навсего девять, а воинов – целые, в общем-то, роты, то как же хватало на каждого воина такой вот румяной, услужливой девы?

Не знаем и знать не хотим. Главное, что имя было выбрано молодой матерью за четыре месяца до рождения ребенка, и в загсе, хотя и просили почетче сказать им, как пишется: «валь» или «воль», никто не посмел с этой матерью спорить. А так вот нельзя. Это вам не прогулки, как верно заметил поэт, под луною, а дело серьезное и на всю жизнь. Кто может поручиться, что имя не притаскивает в новую человеческую судьбу всего того, что на нем налипло, пока оно служило другой судьбе? И если эта другая судьба (называя вещи своими именами и никого не стесняясь!) лежит под землею и в ус свой не дует, совершенно из всего этого не следует, что имя приходит к нам чистым и новым. Свободным от прежнего квартиросъемщика.

Почему, – ответьте мне, – у Туси, живущей в общежитии для семей простых советских офицеров, должен был появиться такой несговорчивый трудный ребенок? А я вам отвечу: от той, от Валькирии. Уж та, разумеется, возликовала! Небось так копьем затрясла, что все звезды посыпались! Обратно иду! На Басманную улицу! Девчонка – что надо: кудрявая, тощая. Подкормим немного, и вся будет – наша. А что это значит? А значит: бедовая. Нашла душу воина, хвать и под мышку! И живо с ним в небо! Летим, летим, милый! Уж там заждалися!

Свадьбу молодой вдовы Натальи (по-нашему, по-современному: Туси) сыграли на даче. Те люди, у которых внутри ни разу не задрожало, когда они, выпрыгнув по весне из душного вагона электрички, видели перед собою только что освободившуюся от снежного гнета, черную, с голубым и зеленым, влажную землю под небом, таким тоже светлым, таким молодым, и беспечным, и ясным, – те люди, которые этого не углядели и не задрожали от жгучего счастья, – несчастные, зря жизнь прожившие люди.

Гостей пригласили на воскресенье, а в субботу в восемь часов утра Константин Андреевич с женой, кареглазою Леной, которую все по дворянской привычке не Леною звали, а Лелей, выпрыгнули из душной электрички, как будто обоим лет по восемнадцать, и Константин Андреевич почувствовал в горле слезы. Мягкий весенний ветер порывисто налетел на его лицо, как будто стремясь осушить эти слезы, которых никто еще даже не видел, и он, этот ветер, сказал, что все в мире идет своим верным и радостным ходом, что скоро опять хлынет яркая зелень из этих вот почек, земли, из-под камня, и снова роса жемчугами покроет... А главное, – слышишь меня? – ты не бойся ни снега, ни мрака, ни смерти, ни тьмы, поскольку все здесь, все на месте, все дышит, и каждому – час свой, секунда, дыханье.

Всю субботу они, не разгибаясь, мыли дом, убирали сгнившие под снегом листья с аллеи, которая вела от калитки к крыльцу. Елена Александровна замесила и поставила тесто в огромной кастрюле. Целый день они топили печку, чтобы хранить в ней огонь, на котором варили и пекли, и только вечером сели наконец в плетеные кресла, из которых во все стороны вылезала острая сухая солома, и стали пить чай с карамелью. На удивление рано появились в воздухе первые комары, выманенные теплом из своего комариного небытия и потому слегка растерянные, не привыкшие к жизни на свету, в окружении людей и животных, наполненных вкусной питательной кровью, которую можно сосать да сосать, хотя, может статься, что, не насосавшись, умрешь смертью храброго, станешь буквально чернильною точкой на чьей-нибудь шее, и, словно бы зная, что это возможно, первые прозрачные и робкие комары не налетали, как это водится, на лбы и голые руки Константина Андреевича и очень уставшей растрепанной Лели, а мягко и нежно касались их кожи своими прозрачными кроткими лицами.

Ни мужу, ни жене не хотелось говорить о том, что в равной мере беспокоило обоих, и именно потому не хотелось говорить, что они слишком хорошо знали и чувствовали друг друга и каждому было боязно усугубить внутри другого ту боль, которую они одинаково испытывали. Этой болью была Анна, ее странное и нелепое, как думали они, замужество, непонятная, а вернее сказать, очень даже понятная и от того особенно постыдная командировка дипломата Краснопевцева в Японию и, главное: то, что происходило с их дочерью Анной теперь, когда ее мужа Сергея Краснопевцева не было в Москве.

С Анною же происходило то, что она явно скрывала от них все, что с нею происходило. Они замечали, как она расцвела и похорошела, но замечали и внезапную, вдруг с такою силою пропарывающую ее расцветшее и счастливое лицо муку, что еле удерживались от желания схватить ее за плечи, как делали это в детстве, когда она пыталась что-то скрыть от них, накричать на нее, потребовать, чтобы она опомнилась и поняла, что никого ближе них – отца и матери – у нее нет и никогда не будет. Обоим приходило в голову, что Анна влюблена и ей отвечают взаимностью, иначе она не сияла бы так, но, зная ее душевную правдивость, они понимали, с каким ужасом она ждет возвращения мужа из Японии и каково ей будет обманывать его. Хотя в том, что именно на обман-то она и не пойдет, ни мать, ни отец не сомневались: слишком прямой и ясной была ее душа. Но тут в голову начинало лезть другое: у того человека, которого она любила, была, наверное, семья и, может быть, дети, и Анна разрывается от сознания своей вины перед его женою и детьми. Это был, как говорится, «один вариант». «Другим вариантом» могло быть и то, что она хочет по-настоящему соединиться с тем человеком, которого любит, и ей тяжела его нерешительность. Жестокой она не была и не могла стать даже от очень сильной любви, но то, что она может ревновать, и слепнуть от ревности, и мучиться ею, и Бог знает в чем подозревать даже того, кого очень сильно любит, – это было, к сожалению, похоже на нее, и никто, кроме родителей, не знал за ней этой вот вспыльчивой мнительности.

– Туда ему она все равно не может ничего написать, – вдруг сказала Елена Александровна, глядя, как горка песка, насыпанного у террасы, становится слегка фиолетовой от гаснущего в небе солнца. – Ведь письма читают.

Константина Андреевича нисколько не удивило, что жена выхватила из потока их общих мыслей именно ту, которая сейчас особенно занимала его.

– Ты хочешь сказать, что лучше оставить как есть? То есть чтобы этот сидел там, подальше, и ничего не знал, а она здесь жила так, как ей хочется?

Елена Александровна обеими руками схватилась за виски:

– Да кто тебе вообще сказал, что у нее кто-то есть? Ты свою дочь плохо знаешь! Она ни за что не пойдет ни на какой адюльтер!

– Это ты говоришь: «адюльтер», а она этих слов даже не слышала! Посмотри на нее!

– А я не смотрела?

И тут же оба почувствовали, что эта маленькая, якобы раздраженная перепалка достигла цели: они дали себе возможность погорячиться, и теперь можно было либо снова замолчать, либо заговорить другими, проникающими друг в друга словами, которые их осеняли легко, когда разговор шел об Анне.

– Костя, я его боюсь.

– Этого?

– Да, этого. Он ненормальный.

– Нормальный. Но это другая нормальность, не наша.

– Нет, тоже неверно. Ты говоришь о том, какой он в остальной жизни, а мне сейчас дела до этого нет! А уж в таких делах, как семья да, не дай Бог, измена, в таких делах нормальных людей вообще не бывает! Это уж спокон веков, Костя, так было! Он, что ли, обрадоваться должен, если она ему скажет, что уходит к другому?

– Леля! Мы с тобой сейчас фантазируем, вот что! Какой вдруг: другой? Ты говоришь: она вся переменилась. Согласен. А может, ей просто вздохнулось легко, когда он уехал?

Елена Александровна опустила глаза и вся как-то съежилась.

– Что? – спросил он.

– Костя, я тебе не хотела говорить... Но тут я нашла, когда мы убирали...

Константин Андреевич огненно покраснел.

– И что ты нашла?

– Да там, за кроватью...

– Так что ты нашла?

Они не смотрели друг на друга. Елена Александровна глубоко вздохнула, пошла в комнату и вернулась с темно-синей, тонкой шерсти, мужской майкой, скомканной и пропахшей пылью.

– Валялось. Упало, наверное.

– Постой! – не глядя на жену, пробормотал он. – Они же здесь были с Сергеем, когда мы на юге...

– У Сергея таких маек нет. – Елена Александровна бросила майку на пол и закрыла лицо руками. – Нет у нас здесь ни у кого таких маек! А если бы даже и были, так я тогда, осенью, все убирала и кровать сто раз туда-сюда отодвигала! Я что, майку бы, по-твоему, не заметила? О Господи! Стыд-то какой!

– Да, стыд, – медленно сказал Константин Андреевич. – Ужасный стыд, Леля. Повеситься легче, чем это...

Елена Александровна подскочила к нему каким-то стремительным рысьим движеньем.

– Не смей! Я и слушать не буду! Валялась какая-то майка. А может быть, это Сергея? Ты что, его майки все знаешь?

И тут они увидели, что к калитке, громко разговаривая и смеясь, подошла счастливая, с высокой прическою, Туся, крепко, как отвоеванную в кровавой драке добычу, держа под руку своего ветеринара, на плечах которого, горя в томном сумраке яростным взглядом, вцепившись в остатки волос жениховских, сидела Валькирия с тем выраженьем, с которым могучие древние девы несли своих воинов в райские кущи.

Свадьбу начали рано. Молодым, видимо, не терпелось поглядеть на подарки, а всем остальным поскорее поесть. Посреди стола поставили темные бутылки, оплетенные тонкой проволокой: ветеринару Диме, вылечившему в прошлом году в одном из кавказских селений целую отару овец, прислали в подарок вино к его свадьбе. Конечно, были еще водка и пиво, наливки из вишни и дачной малины. Валькирия сидела на коленях у Константина Андреевича по правую руку хорошенькой, бойкой, напудренной мамы и ковыряла старую, почти зажившую болячку на нежном и остром своем локотке.

Анна приехала последней, и хотя в эти минуты, когда все рассаживались, и хлопотали, и наполняли рюмки, гостям и молодоженам было не до нее, но многие даже переглянулись: так сильно она изменилась. Прежнее ее милое и приветливое лицо с лучистыми светлыми глазами заострилось и уже не излучало ни света, ни покоя, оно было красивее и ярче, чем раньше, но не было в нем ни улыбки, ни счастья, а только суровая, сильная горечь, которая так же не шла ей, как людям, привыкшим к простой деревенской одежде, совсем не идут городские фасоны.

– А что ты так поздно? – спросила ее Елена Александровна, и Анна быстро назвала какую-то причину, от которой у Елены Александровны сжалось сердце: дочь ее пробормотала первое пришедшее в голову, как человек, которого грубо и внезапно разбудили, открывает глаза и бессмысленно спрашивает о чем-то, не имеющем ни малейшего отношения к тому простому факту, что ему, не понятно отчего, не дали выспаться.

Подняли тост за здоровье молодых, потом закричали, как водится: «Горько!», и Туся, смущаясь, как будто впервые, подставила красные, робкие губы обветренным губам ветеринара, который в обществе людей чувствовал себя не так свободно, как, скажем, среди лошадей и баранов. Свадьба разгоралась так же быстро и неудержимо, как солнце, затопившее все вокруг своим светом и жаром. И так же, как солнце, разгораясь, радуется самому себе, своему блеску и молодости, так и собравшиеся на этой свадьбе то и дело взрывались беспричинным хохотом, роняли то ложки, то вилки, стучали стаканом об стол, чтобы привлечь к себе общее внимание, и «горько» кричали с таким нетерпеньем, как будто никто из них не целовался и то, как целуются, видит впервые. А когда языки начали слегка заплетаться и на столе воцарился тот беспорядок, который мог бы показаться безобразным, если бы люди устроили его не здесь, под этим высоким и сказочным небом, а где-нибудь в темных и мрачных подвалах, где плесень на стенах, где сыростью пахнет, и свадьба достигла вершины Эльбруса, а может быть, даже и Килиманджаро в веселье своем, в своем шуме и криках, – тогда начал вилкой стучать по стакану старинный приятель Константина Андреевича, дача которого была неподалеку.

– Господа! – кричал он, почти плача и не обращая внимания на то, что вилка его промахивается и пропарывает золотистый воздух. – Позвольте мне тост! Самый главный! За верность!

– Давайте за верность! За верность! – закричали вокруг.

Но он перебил их:

– Вы, господа, племя младое и незнакомое, вы, товарищи дорогие, многого не знаете и знать не можете в силу не зависящих от вас обстоятельств. Учить вас и времени нету, и силы, да вам и не нужно, вы нас не поймете.

Константин Андреевич, заблестев хитрыми и трезвыми глазами, дернул друга за рукав холщовой толстовки:

– Садись, Михаил Валентиныч, все ясно!

– А вот и не ясно! – покраснев, огрызнулся Михаил Валентиныч и задрожавшей рукой с толстым, въевшимся в палец обручальным кольцом оттолкнул дружескую руку. – А вот и не ясно! И я вам скажу, дорогие товарищи, такое, о чем вы ни в каких «Известиях» не прочтете! Вот, говорят, жили на свете поэт Данте Алигьери и его возлюбленная Беатриче. Слыхали вы их имена?

Молодожены испуганно переглянулись.

– Ну, пусть не слыхали, неважно! Говорят, что Данте всю жизнь любил одну только Беатриче, и встретил он ее на празднике во Флоренции, когда ей было восемь лет, а ему самому лет, говорят, девять...

– Октябрята, значит, – солидно пошутил ветеринар, кладя подбородок на Тусину шею.

– Для вас октябрята, а для мировой культуры – божественное откровение, вот что! – прохрипел Михаил Валентиныч. – И после этого он ее видел всего только несколько раз. Она вышла замуж, скончалась молоденькой, кажется, в родах, не знаю, не знаю! Все мраком покрыто...

Смущенные гости смотрели на неожиданного оратора с удивлением, но все отчего-то притихли.

– И когда он написал великое произведение, величайшее произведение! Я себе поклялся в молодости, что выучу итальянский, с одной только целью – прочесть эту книгу...

– И выучил? – вскрикнула Туся со страхом.

– Кто? – яростно спросил Михаил Валентинович и быстро, дрожащей рукою налил себе водки. – А социализм? А новое общество? Когда он написал это свое произведение, где все в ее память и все в ее честь, а Беатриче, заметьте, дорогие товарищи, ее уже сколько лет на свете не было! Когда он, повторяю вам, написал эту великолепную, эту бла-го-леп-ную! – вот так я вам лучше скажу! – свою книгу, то у всех сложилось такое мнение, что он ни одной женщины не знал да и знать не хотел, и весь был под властью своей Беатриче! Не важно, живой или мертвой...

– А что оказалось? – спросил, оторвав подбородок от шеи, влюбленный жених.

– Оказалось, что через год, а в крайнем случае через два, он женился на другой женщине, которую звали, кажется, Джемма, и с нею родил семерых...

– Наверное, козлят! – смело фыркнула Туся, и Михаил Валентинович нежным, долгим, пьяным взглядом посмотрел на нее:

– Козлят только козы рожают, Наташенька! Детей родила, сыновей с дочерями. И он, может, даже любил эту Джемму, поскольку семья – это плотское дело...

– Садись, дорогой! Все понятно. Что, право... – пробормотал Константин Андреевич и быстро взглянул на жену.

– Так я предлагаю: за верность! – опрокидывая водку в набухшее венами горло, прокричал Михаил Валентиныч. – А верность сильнее любви! Ей любовь не помеха! И нужно быть верными в сердце! Да! В сердце!

Все потянулись чокаться с ним, хотя тоста его многие совсем даже не уловили, но разбираться было некогда и незачем. Никто не понял, почему он плачет, почему голубые, рачьи глаза его так восторженно и горько сияют и почему Константин Андреевич, отведя его в сторону, хлопает Михаила Валентиныча по плечу и подливает в его синий стаканчик.

И тут вдруг хватились ребенка Валькирии. Оказалось, что она, незаметно сползшая с колен Константина Андреича, куда-то исчезла. Стали кричать, бегать по всему дому, выскочили на аллею между дачами. Всегда и во всем неуемная Туся кричала: «Я щас утоплюсь!» – и била невинного скромного мужа по голому темечку, взмокшему сразу. Наконец раздался голос Елены Александровны, которая догадалась заглянуть в сарай, где было темно и по-зимнему холодно. Валькирия сидела на куче мелко наколотых для растопки дров, хрупкими и длинными, как лепестки, пальчиками сжимая бутылку с вишневой наливкой, отпитой почти до конца, и рыдала. Рыдала она не по-детски, а словно прожившая век горемычная баба, но даже сквозь «АААААА-АА-АА-А!», которое пеной, пропахшей наливкой, из губ извергалось, они разобрали:

– А-А-А! Су-у-ука-а! А-А-А! Су-ка-а-а!

Родители жили на даче, несмотря на то, что погода испортилась и вся вторая половина апреля оказалась дождливой. Теперь Анне Краснопевцевой и Микелю Позолини, второму секретарю итальянского посольства, расположенного по адресу: улица Веснина, дом 5, негде было встречаться. От этого оба сходили с ума. Анна не думала даже о том, что муж ее скоро вернется, – она писала ему немного прохладные, но все-таки ласковые письма, которые ей словно бы нашептывал кто-то, и нашептывал так старательно, так услужливо, словно этот кто-то гораздо яснее, чем Анна, понимал, что происходит, и знал, как ей вести себя, гораздо лучше, чем знала она. Муж, задержавшийся в командировке, тоже словно бы затаился, не делал больше никаких намеков ни в форме прямого вопроса, ни в виде японской какой-нибудь притчи, – он писал спокойно, иногда немного грустно, о том, что скучает, почти не упоминал, совсем не объяснял, чем он там, в цветущих японских садах, занимается, и только один раз обмолвился, что задерживается в основном из-за того, что коллега Михаил Иванов находится в отъезде и вся работа лежит теперь исключительно на его собственных плечах.

Микель Позолини догадывался, что за ними следят, и ломал голову, как сказать об этом Анне, которая по своей наивности то просила встретить ее у метро «Площадь Революции», то предлагала прогуляться по Тверскому бульвару, где любому прохожему должно было бросаться в глаза, что идут и разговаривают не случайные знакомые, а женщина и мужчина, спаянные такой телесной близостью, которая словно сочится из складок одежды, из каждого жеста.

В начале мая, когда вся страна отмечала великий праздник и горько пила, и счастливо смеялась, и красные стяги пылали на небе, Анна, кротко сидевшая на лавочке в сквере неподалеку от Пироговских клиник и поджидавшая там своего любовника, с недоумением обратила внимание на человека в хорошем сером костюме и серой же шляпе, который почему-то все прогуливается и прогуливается по аллее, хотя вид такой, что не просто гуляет, а словно бы нюхает майское солнце.

Он не смотрел на нее, но когда, устав от долгого сидения, она встала и тоже прошлась до клумбы и обратно, незнакомец в сером костюме приостановился и внимательно принялся разглядывать кору на столетнем разросшемся дубе, вовсю уже зазеленевшем листьями.

Издалека она увидела Позолини, который шел, как всегда, быстро, но с таким беспечным видом, как будто он шел по Сицилии, скажем, дышал ее морем и слушал, как кто-то играет возвышенно «Аве Марию». Анна поднялась и рванулась навстречу, но вдруг увидела, что Позолини, обежав ее равнодушными своими глазами, собирается пройти мимо, и остановилась как вкопанная. Человек в серой шляпе тоже приостановился и довольно неуклюже затоптался на месте.

Она поняла. Он следил за нею и знал, кого она ждет здесь, в скверике. Кроме этого, он знал, что она жена дипломата Сергея Краснопевцева, знал ее имя и адрес.

У нее подкосились ноги, и сердце, которое больше ни разу не проявляло себя болезненно, как это было осенью, а только стучало и только горело, как и полагается женскому сердцу, вдруг словно бы остановилось в груди. Она стала хватать губами воздух, которого не было или он, может быть, обходил ее стороной, потому что, чем больше она раскрывала рот и чем глубже пыталась вздохнуть, тем ей становилось темнее и суше. Она чувствовала, что сейчас станет совсем темно, и она уже не может удержаться на лавочке, сползает на землю, а Позолини уходит все дальше, и это ее испугало так сильно, что она вскочила, хотела окликнуть его и упала.

Погода была хорошей, как и полагается празднику, много нарядных и красиво причесанных людей гуляли по скверу и ели мороженое, поэтому те, которые увидели, что рядом с лавочкой лежит молодая красивая женщина, немедленно бросили все, чтобы тут же помочь. (Ну, это с условием, что она дышит, а если не дышит, то тут уже – что? Ничем не поможешь, а грустно и больно.)

Женщина дышала и ртом ловила воздух, как это делают птицы, когда они вдруг забывают, что им полагается петь этим ртом, а не разевать его в диком испуге. У кого-то нашлась склянка с нашатырным спиртом, и когда его поднесли к лицу Анны, она раскрыла глаза.

– На лавку ее посадите, на лавку! – заговорили вокруг, и тут же мужские и женские руки, нагретые солнцем, ее подхватили, посадили обратно, кто-то побежал к ларьку «Пиво-воды», чтобы выпросить у продавщицы стакан воды. Но тут, растолкав собравшихся, на лавочке неизвестно как очутился очень нерусского вида иностранец, обнял эту женщину так, как будто был братом ее или мужем, и принялся щупать ей пульс. Помощники переглянулись, и кто-то спросил иностранца:

– Вы доктор?

– Да, доктор, – с сильным акцентом ответил иностранец, увидел притормозившее такси с зеленым огоньком, закричал водителю: «Стой!», подхватил заболевшую на руки, на руках донес ее до машины, усадил осторожно на заднее сиденье, сам сел рядом и что-то водителю быстро сказал.

Машина отъехала. В толпе начались разговоры и сплетни.

– Куда он повез-то ее, этот нехристь? – с возмущением спросила у собравшихся злая, но сильная, с жилистыми ногами старуха, переводя свои желтые глаза с одного лица на другое. – Украл нашу девку, а мы что глядели?

– Да он, может, родственник, – нерешительно возразила ей залившаяся краской девушка, которая так крепко держала под руку свою подругу, как будто за каждой смазливой москвичкой следит, чтобы выкрасть ее, иностранец. – Она же не сопротивлялась.

– Куда супротивиться? Еле живая! – отрезала старуха.

В толпе начали согласно кивать головами, и все заговорили о том, что, судя по всему, сейчас, пару минут назад, на их глазах произошло крупное государственное преступление: диверсант воспользовался тем, что у людей праздник, они потеряли обычную бдительность, наелись до холода в брюхе мороженым, и странный субъект из-под носа у них выкрал женщину.

– А может, она заодно с ним? Тогда что? – высказал кто-то осторожное предположение, и тут же все глаза обратились на говорившего, который сурово задвигал бровями, желая придать себе смысла и важности.

Празднично одетые люди начали поспешно расходиться, и вскоре зеленая светлая зелень и воздух, сквозящий сквозь кожу березок, впитали в себя всех тревожных свидетелей.

В машине такси, мчавшейся по направлению к улице Веснина, Анна по-прежнему лежала на руках у Микеля Позолини и громко, тяжело дышала. На лбу ее блестели крупные капли пота, губы запеклись.

– Быстрее, пожалуйста! – просил Позолини шофера, который старался даже и не оглядываться на то, что происходит сзади: сам понял, что сдуру схватил иностранца, к тому же и с бабой, а что теперь делать?

– Микель, куда мы едем? – прошептала Анна.

– Скажи мне, amore, тебе хоть чуть лучше?

– Ты знаешь, мне словно бы нечем дышать, – ответила она с таким выражением в глазах, как будто ей стыдно того, что он волнуется, но она не хочет притворяться. – Совсем нету воздуха.

– Сейчас тебя посмотрит доктор Черутти, – сквозь зубы пробормотал он. – Ваши больницы не годятся ни к черту, а кроме того, сегодня вообще никуда не пробиться, все пьяные.

– Ты хочешь привезти его ко мне домой? – испугалась она.

– Нет, мы едем в посольство. Черутти живет при посольстве. Быстрее же, Боже мой, Дева Мария!

Перед строением под номером пять такси остановилось, Позолини сунул шоферу деньги и на руках вынес Анну из машины. Два рослых милиционера, стоявшие у будки, в которой сидел третий милиционер, вытянули шеи.

– Вы же меня знаете, черт возьми! – выругался Позолини.

– Документы, пожалуйста, – попросили милиционеры.

Он достал из кармана документы.

– Пройдите, пожалуйста, только без женщины. На женщину пропуска нету, – сказал один из милиционеров.

– Женщина нуждается в помощи врача! – заорал Позолини на всю улицу. – Vattene![4]

Милиционеры переглянулись, и тот, который сидел в будке, еле заметно кивнул. Как только Позолини с Анной скрылись в дверях, он начал поспешно звонить по телефону, а двое других помрачнели так сильно, как будто в их жизни случилось несчастье.

Доктор Черутти был толстым, коротким и мягким, – казалось, что если дотронуться пальцем до любого места на этом теле, то палец уйдет целиком, будто в тесто. Он тут же попросил Анну принять какую-то таблетку и только дождавшись, когда ей станет лучше, приступил к осмотру. Он долго выслушивал и выстукивал грудную клетку, заставил Анну сделать несколько приседаний, покрутить головой, оттягивал ей веки короткими мягкими пальцами, опять очень долго выслушивал. Потом сообщил, что закончил осмотр, согнулся в кресле и закрыл лицо руками, как будто хотел, чтобы его оставили наедине с его мыслями. Анна одевалась в соседней комнате. Микель Позолини с тем отупением, которое иногда наступает после слишком сильного волнения, смотрел на образовавшую мягкий холмик спину доктора и молчал. Вдруг он заметил, что Черутти подглядывает за ним в щелочку, специально оставленную между пальцами, как будто желая убедиться в том, что Позолини, приведший к нему эту русскую женщину, готов ко всему, что он скажет.

– Ogni medaglia ha il suo rovescio[5], – сказал наконец доктор Черутти.

Анна вошла в комнату и остановилась на пороге:

– Можно?

– Входи, Анна, – по-русски сказал Позолини.

Доктор Черутти произнес несколько длинных итальянских фраз.

– Микель, переведи мне, – попросила она.

– Может быть, это и совсем ничего, ты просто находишься в сильном волнении. – Позолини говорил так старательно, как будто читал по бумажке. – А может быть, у тебя действительно есть болезнь сердца, и нужно лечить ее, или...

– Что или? – улыбаясь доктору Черутти для того, чтобы показать, что она ничуть не обеспокоена, спросила Анна.

– Или, если лекарство не поможет, то сделать одну операцию.

– Все? – прошептала она.

– Еще он сказал, что в России таких операций не делают.

Она побледнела.

– Но это ведь все только предположение?

– Сейчас он тебе даст лекарство.

– Он даст мне лекарство?

– И через неделю посмотрит опять...

– Меня ни за что не пропустят сюда.

Позолини с удивлением взглянул на нее, словно то, что она сказала, никогда не приходило ему в голову.

– Ну, значит...

И он замолчал.

Доктор Черутти слушал их разговор так внимательно, как будто он понимал его. Теперь он поднялся.

– Arrivederci, seniorа, – ласково сказал доктор Черутти.

Как только дверь за этим коротеньким и мягким человеком закрылась, Микель Позолини притянул Анну к себе, посадил ее на колени и уткнулся лицом в ее плечо.

– Сюда не войдут? – испугалась она.

– А, к черту!

– Ты что-то хотел мне сказать?

– Да, хотел.

Позолини оторвался от ее плеча и поднял глаза. Она ответила ему испуганным и влюбленным взглядом.

– Мы станем жениться, – сказал Позолини. – Согласна?

Анна вдруг покрыла его лицо быстрыми и сильными поцелуями.

– Микель!

– Это то, что мы сделаем, – громко, словно желая, чтобы его услышали, сказал Позолини.

Они вышли из посольства, где благодаря празднику было тихо и пусто, спокойно прошли мимо милиционеров, которые взяли под козырек, как будто досадное недоразуменье давно позабыли. Перед подъездом ее дома в Ащеуловом переулке Позолини тихо привлек ее к себе и тихо поцеловал в лоб и в брови.

– Тебе нужно выпить лекарство. Ты помнишь?

– Я помню. Мы встретимся завтра, Микель?

– Но ты же хотела поехать на дачу.

– Нет, я не поеду.

– Послезавтра посол возвращается из Рима. И я буду с ним говорить. Он должен советовать. – Позолини щелкнул пальцами, стараясь правильно подобрать слова. – Я тоже не смею его подводить. И нужно продумать, как с этим все сделать...

– Жениться? – шепнула она.

– Да. В Риме мы будем венчаться. Я завтра приду, но не в сквер, а... – Он замялся.

– Не в сквер? Почему?

– Там за нами следят. Ты видела серую шляпу?

– Я? Серую шляпу? Да, видела!

– Нам нужно жениться и сразу уехать.

– А как же... О Господи! Что ты! А как же мои? Мама с папой?

Позолини развел руками:

– У нас есть причины для этого...

– Для этого? Чтобы их бросить?

– Иначе нельзя.

– Я их никогда не оставлю.

Он сморщился, словно от боли.

– Но, Анна, пойми...

– Ты слышишь? Я их никогда не оставлю! – повторила она с внезапной злобой и оттолкнула его от себя. – Без них ничего мне не нужно! Не смей говорить мне об этом! Уйди от меня!

Ярость исказила ее лицо, слезы высохли. Она отступила к самой двери и прижалась к ней спиной, как будто защищала от него целый дом. Губы ее кривились от отвращения, и ему показалось, что, если он сейчас дотронется до нее или попытается обнять, она позовет на помощь.

Во сне Анна увидела, что ослепла. Сначала ее повели к врачу, и врач, руки которого на ощупь напомнили ей руки Черутти, пробовал то одни, то другие очки и чем-то кислым промывал ей глаза. В темноте слышались голоса. Слов было не различить. Проснувшись, она вскочила и нащупала на стене выключатель. Комната осветилась. Дождь барабанил в стекло. Прямо перед ее глазами было пустое кресло, то самое, на котором сидел ее муж, когда они вернулись после кремлевского праздника и он пил коньяк из стакана.

Мысли разбегались, но нужно было поймать каждую, даже самую маленькую, которая пыталась ускользнуть от нее, потому что каждая, даже самая маленькая, имела значение.

Она изменила своему мужу, потому что не любила его. Но это неправда. Она вдруг ясно увидела, как они с мужем поднимаются в горку, ведущую к даче, – солнце слепит в лицо, – и муж что-то шепчет ей на ухо. Что он шепнул? Казалось, что, если она сейчас напряжет свою память и вспомнит, что именно он прошептал ей тогда, все сразу изменится и прояснится. Но солнце исчезло, и она почувствовала, что это все та же дорога – от ветра щебечут хрустальные ветви, везде лежит снег, – и рядом идет Позолини.

Она снова легла и закуталась в одеяло. Ей вдруг стало холодно. Нужно было встать и закрыть форточку. Потом она вспомнила, что не выпила лекарство, которое дал ей доктор Черутти, встала, закрыла форточку, достала из сумки лекарство и проглотила розовую красивую таблетку, запив ей глотком воды из графина. И снова легла, но тут же вскочила опять: Микель перевел ей не все! Доктор Черутти сказал ему что-то еще, а это и было тогда самым главным. Какое-то слово, от которого Микель сильно покраснел. Какое? Она обхватила голову руками, и вдруг это слово всплыло, как всплывает огромная рыба из синего моря. Микель подарил ей словарь. Опять она вскочила и начала лихорадочно перебирать ноты на полке: словарь этот должен быть там.

– Gravidanza, – прочитала она. – Беременность.

Тою же ночью в квартире второго секретаря итальянского посольства Микеля Позолини раздался звонок.

– Mi chiamano di nuovo a Mosca[6], – сказал в трубку голос посла. – Questo ti interessa[7].

– Меня?

– Mikel, sai cosa sto parlando[8].

– Che cosa devo fare?[9]

– Immediatamente tornare a casa[10].

– No, non posso[11].

– Per salvare la sua donna?[12]

Посол замолчал, и Позолини услышал его громкое дыхание.

– Non essere un idiota, Mikel, sto cercando di aiutarti[13].

Константин Андреич и Елена Александровна ждали, что она приедет на дачу хотя бы на один день: у всех выходные. Но она не приехала ни первого, ни второго.

Третьего они перестали ждать и решили, что вечером сами поедут в город. Сели на террасе выпить чаю – кусок не лез в горло, – и тут она вдруг появилась. Худая, глаза провалились. Елена Александровна открыла рот, чтобы воскликнуть, начать расспрашивать, но поймала взгляд мужа и промолчала. Пошли в дом. Анна сняла туфли и легла на старинной кушетке, закругленной, с низкими ножками и густой длинной бахромой над ними. Кушетку эту, которая прежде стояла в их московской квартире, звали «такса», и на ней до самого замужества своего спала Муся.

Отец и мать стояли рядом и ждали, что она скажет. Она вдруг увидела, что у матери такое выражение, которое бывало, когда у Анны в детстве от высокой температуры начиналась рвота и мама с рабской преданностью и жалостью в глазах бежала в кухню за тазиком.

– Это еще не точно, – сказала Анна, – но я, кажется, беременна.

У них вытянулись и помертвели лица.

– Gravidanza, – жалобно добавила она.

Родители молчали. Она никогда не видела их такими.

– У меня есть человек, которого я очень люблю. Сегодня я ждала его весь день, а он не пришел. Я боюсь, что с ним что-то случилось. Потому что он иностранец, и за нами следили. Я это поняла только вчера. И вчера доктор из посольства предположил, что я, наверное, беременна. – Она не стала упоминать ни про свой обморок, ни про то, что доктор Черутти сказал о ее сердце. – Сегодня был утром один очень странный звонок. Я думаю, что это звонил он, и он хотел попрощаться. Сергей возвращается через неделю. Ну, вот. Это все.

Мать беспомощно опустилась на стул и заплакала. Отец стоял неподвижно.

– Да как же ты так? – прошептала Елена Александровна.

– Молчи сейчас, Леля, – приказал Константин Андреевич.

– Молчу! Я молчу! – вытирая слезы, закивала она. – Я буду молчать!

– Ты сегодня же, – заговорил наконец отец, и Анна испугалась, увидев, как он весь дрожит. – Ты сегодня же, не заходя домой, поедешь с мамой в Тамбов. Мама устроит тебя у дяди Саши и тут же вернется. А ты останешься там, в Тамбове, и об этом никто не будет знать. Никто, кроме Муси, потому что одной Мусе я доверяю как себе самому.

– Зачем мне в Тамбов?

– В Тамбове у тебя живет родной дядя, который тебя не бросит и будет во всем помогать. А нам сейчас важно одно: чтобы тебя не было в Москве. И если придут на квартиру, тебя там не будет.

Мать обняла ее изо всех сил.

– Ты слушайся папу! И так уже наворотила!

– Простите меня... – прошептала она.

– Сейчас разговор не о нас! – не переставая дрожать и, видимо, сердясь на себя, что он не может скрыть этого, оборвал ее отец. – Тебя сейчас надо спасать. А кто он, твой... этот... ну, как его? Друг?

– Он итальянец, второй секретарь в посольстве.

Отец развел руками.

– Ну, вот. Итальянец. Сначала чекист, а теперь итальянец.

Елена Александровна сверкнула глазами сквозь слезы:

– Послушай, что ты говоришь!

– Нет, мама, он прав. Я сама виновата.

– Да что! Прав – не прав! – Отец вдруг изо всех сил сжал голову и зашатался. – Кому ты нужна, кроме нас?

– Сережу не тронут? – спросила она еле слышно.

Отец отвернулся к окну. Стекло стало красным: закат во все небо.

– Откуда я знаю?

– Можно я оставлю для него хотя бы записку?

– Не нужно, – резко сказал отец. – Не нужно никаких улик. Я поговорю с ним. И он разведется с тобою заочно. Надеюсь, тогда его тоже не тронут. Мы едем сейчас на вокзал. Никаких чемоданов. Как будто простая прогулка.

Город Тамбов только издалека – с какой-нибудь Индии или с Москвы – покажется, может быть, просто так: городом. Провинцией, скажем, с лесами, с болотами. Болот вокруг много. На это издревле закрыли глаза: пусть будут болота. Беда-то, конечно, не в них, не в болотах, от них одна сырость и лешими пахнет, беда в комарах. На тамбовских болотах живет очень много больших комаров. Они там живут поколеньями, кланами: тела у них жирные, лапы длиннющие. Опять-таки: дело не в этом. Дело в том, что это не простые комары, а малярийные, и если укусят, то даже и смерть того комара, кто тебя укусил, тебе не поможет. Ну, умер комар, схоронили его, а ты заболел, и поди тебя вылечи!

Малярия, как всякое особенно изматывающее человека заболевание, лечится плохо. По слухам известно, что годы уходят, пока организм победит лихоманку. Поэтому верить всем тем, кто болтает, что в этом Тамбове работать не любят, – таким болтунам верить просто нельзя. Работать там любят, и с самого детства, и за уши их не оттащишь от дела, но люди болеют: у них малярия. Озноб, вот что скверно. С ознобом ни в цех не пойдешь, ни в театр.

Сейчас-то, наверно, немного получше: нашли, может, средства из самых новейших, а может, привыкли. Но речь не о нашем загадочном времени, в котором историки будут копаться и драться за правду, и, может быть, даже какой-нибудь крикнет: «А все-таки вертится!», – речь о том времени, где все другое: и люди, и лица, и площадь с вокзалом, и воздух над площадью, и паровозы.

Поезд, в котором Анна с Еленой Александровной провели целую ночь и половину следующего дня, добираясь до Тамбова, пришел ровно по расписанию: в четыре часа сорок минут по местному времени. Часы на вокзальной площади показывали пять, когда они сели в пропахшее бензином такси и Елена Александровна назвала шоферу адрес.

– Так это не в городе, ехать-то долго, – не оборачиваясь, сказал шофер пропитым и прокуренным, как и полагается рабочему тамбовскому человеку, голосом. – Обратно пустым, значит, нужно тащиться.

– Но мы вам заплатим, – заискивающе ответила Елена Александровна.

Как ни измучена была Анна и как ни занята она была своими неотвязными мыслями, но за время, проведенное с мамой в поезде, она вдруг с острой болью и жалостью заметила в ней то, что прежде не бросалось в глаза. Мама вдруг стала робкой и заискивающей, она словно бы вспомнила все свои страхи: и время, о котором сама Анна знала понаслышке, – то время, которое боялись вспоминать вслух и если вспоминали, то только одним, весьма немногословным и сжатым до реплики перечнем смерти: она умерла, они умерли, умер, – и время, когда колотило отделы в огромной утробе родного Госплана, и время войны, ополчения, где столько людей положили, что не сосчитаешь. Именно из списка ополченцев чудом вычеркнули тогда Константина Андреича. Нашли порок сердца и вычеркнули.

Анна вдруг поняла, глядя на свою изменившуюся и словно бы враз постаревшую маму, что эта жизнь, которую для всех них – и Анны, и Туськи, и Муськи, и Нюськи – придумал отец и которую они с мамой устроили им, свили ее точно так же, как птицы свивают гнездо (лоскуток, клочок ваты!), эта пропитанная теплом, нежностью и веселостью жизнь была результатом большого труда, большого ума и большой силы воли. Сейчас ее мама, вдруг оставшаяся без отцовской помощи (нельзя было ехать всем вместе, опасно!), не только растерялась, она инстинктивно вернулась в свою прежнюю оболочку, заключавшуюся, главным образом, в особого рода заискивающей любезности, на которую даже грубому и бешеному человеку непросто ответить нелепостью злобы. Мама начала вдруг постоянно оглядываться, ночью, в вагоне, легла почему-то на нижнюю полку, а Анну отправила наверх, всю ночь не спала, а смотрела в окошко, и губы ее шевелились беззвучно. С тоскливою болью Анна заметила, как вместе с маминым изменившимся поведением изменилось и ее оживленное, дружелюбное лицо: в нем появилось что-то от лица дикарки, которая сторожит то, что кажется ей ее главною ценностью, за что ей не жаль умереть даже самой мучительной и недостойною смертью.

Шофер такси в ответ на робкое мамино обещание заплатить ничего не сказал, а только с досадою крякнул, как утка. Ехали долго – город был немного угрюмым, как большинство провинциальных городов, уютность которых всегда граничит с угрюмостью так же, как красота всегда немного граничит с уродством, но казалось, что если отнять у этого города немного его естественной угрюмости, то и уюта в нем станет меньше. Наконец остановились на какой-то пыльной, с разбитой мостовой, улице, на которой было несколько каменных четырехэтажных городских домов, давно требующих ремонта, а остальные – просто деревянные домики, оставшиеся здесь с тех времен, когда процветало мещанство на свете, и были заборы из досок, и будки с собаками, и непременно у каждой калитки по тонкой рябине.

Калитка нужного им дома была не заперта, собачьей будки не существовало, а в саду, окружавшем покосившееся жилье, царила развязность, не свойственная настоящему деревенскому хозяйству: везде пестрели цветы, нисколько не заключенные в клумбы, а просто растущие, как им хотелось, тропинки все были кривые и тонкие, и, видимо, чтоб не мешать своим розам, хозяева даже к уборной ходили по очень неловкой, заросшей тропинке.

На крыльце с кошкой на руках, в вытертой узбекской тюбетейке на голове сидел сутулый смуглый человек и ровным счетом ничего не делал: сидел и смотрел на закат. И кошка, устроившаяся на слабых коленях этого человека, как будто впитала его же манеру: смотреть на закат и грустить втихомолку.

Увидев Елену Александровну и Анну, смуглый человек в тюбетейке выронил кошку с колен, – она в шелковистом порыве умчалась, – а он, очень громко заплакав, как плачут лишь дети и вовсе для жизни не годные люди, простер свои руки и бросился к ним. Припав к его узкой груди, расплакалась тут же и мама, а весь этот сочный и майский закат стал чутким свидетелем следующей сцены: смуглый и узкогрудый, с головы которого только что свалилась узбекская тюбетейка, прижимал к себе Елену Александровну, изредка отстраняясь от нее, чтобы плачущими своими, карими глазами как можно глубже заглянуть в ее тоже карие и тоже плачущие глаза. И тут уже все: солнце, небо и травы – заметили их безусловное сходство. Конечно, все ахнули и догадались, что встретились и обнимались, рыдая, давно разлученные братец с сестрицей.

– Да как же... ты... Лелька... не преду... пре... ди... ла... ведь кто мог... по... думать...

– Сейчас расскажу... А ты Аньку заметил?

Потерявший на радостях тюбетейку увидел, наконец, что в двух шагах от них стоит очень красивая и очень худая девушка, в которой с трудом различались приметы племянницы Анны. На крыльцо тем временем вышла толстая и неопрятно одетая женщина со следами, как говорят, «былой красоты», но столь постаревшей, погасшей, увядшей, что только уж очень старательным взглядом ее красоту можно было заметить.

– Веруська, – сказала Елена Александровна, – ты видишь, какие мы? Раз и – приехали!

Веруська, не говоря ни слова, расцеловала золовку в обе щеки, причем сразу стало понятно, что радость ее гораздо более сдержанна и осмотрительна, чем радость мужа, спустилась с крыльца, оттащила родного дядю от родной племянницы, расцеловала и ее и, несколько раз извинившись за то, что не вымыты окна, вошла с ними в дом.

Окна и в самом деле вымыты не были, но в маленьком доме казалось по-своему даже красиво. Одну стену украшала аппликация на ткани: дама в белом, а теперь уже голубоватом от ветхости кружевном халате, в чепчике на кудрявых, золотистых волосах, сложив свои длинные тонкие пальчики, сидела на пышной кровати, молясь перед сном. Напротив дамы застыла служанка, держа в руках свечечку. Кроме этой аппликации, везде было множество ярких подушек с чудесною вышивкой, а на столе, на полочках, на подоконниках – всюду – стояли цветы, веселя людям взоры.

Неопрятно одетая Веруська тут же принялась хлопотать, полезла под кровать, выставив свой толстый, как у старой лошади, зад и пятки в разношенных шлепанцах. Из-под кровати она достала банку соленых огурцов и банку маринованных помидоров, из шкафа – печенье и хлеб, потом, громыхнувши печною заслонкой, горячие пышки из серой муки.

– Не ждали, не знаю уж, чем угостить-то, – несколько в нос и надменно, как будто она всю жизнь прожила золотоволосой дамой с аппликации и только сейчас громыхает заслонкой, сказала Веруська. – Вы хоть телеграмму бы дали, мы встретили...

– А мы добрались на такси, – заискивая, как показалось Анне, перед золовкой, засмеялась Елена Александровна, втянув обратно в горло непролившиеся слезы. – У нас разговор к тебе, Вера. К тебе тоже, Сашенька.

Сашенька, старший брат Елены Александровны, заморгал карими, точно такими же, как у сестры, глазами и быстро закивал головой.

– Сначала: обедать, – сказала Веруська и сразу куда-то ушла.

Вернулась минут через пять в синем бархатном платье и с брошью на вороте. Сели обедать.

– А водочки как же? – засуетился ее узкогрудый муж. – Ты рюмочку выпьешь?

Елена Александровна кивнула. Веруська принесла полбутылки водки, и все, кроме Анны, наполнили рюмочки.

– Ну, что? – всхлипывая, сказал дядя Саша. – Вот мы повидались. Родные, любимые... Анечка... Господи!

После обеда с его вкусными серыми пышками и чая с брусничным вареньем, печеньем, а также наливкой, как это водилось, вышли на крыльцо, потому что в доме с низкими его потолками стало душно к вечеру.

– Анюта, пойди отдохни, – попросила Елена Александровна.

– Я лучше останусь, – ответила Анна.

Дядя Саша достал из кармана брюк пачку «Казбека», и они с сестрой закурили, хотя мама ни за что не решилась бы закурить дома, при отце.

– У нас неприятность, – быстро выдыхая горький дым, сказала Елена Александровна. – Я вам расскажу все, как есть: Ане нельзя сейчас оставаться в Москве. – Она не удержалась и всхлипнула. – Аня беременна. Муж ее уже несколько месяцев в командировке, и все это время у нее была связь с иностранцем...

– О, Господи, Боже ты мой! – всплеснула руками Веруська и вдруг обняла эту Анну так крепко, что Анна слегка даже ойкнула.

– Но дело не только в том, что она ждет ребенка от иностранца, – взяв себя в руки и вытерев мокрые глаза, продолжала Елена Александровна. – Дело в том, что муж ее на виду, вы знаете, я вам писала, и он сейчас должен вернуться. Поэтому...

– Да понял я, Леля. – И тут дядя Саша накрыл своей смуглой, худою рукою худую и смуглую руку сестры. – Анюта останется здесь. Я все понял.

Сергей Краснопевцев вез своей жене и всей ее семье такую груду подарков, что, когда он вышел из здания аэропорта с тяжелыми чемоданами в обеих руках и не увидел ни своей машины с шофером, ни, главное, Анны, первое, что он почувствовал, была досада на ее вечную неорганизованность. Но это ничтожное и, надо сказать, странное по своей ничтожности и неуместности после стольких месяцев разлуки чувство пришло к нему только по одной причине. Своею ничтожностью и неуместностью оно постаралось быстро вобрать в себя, спрятать и оттянуть охвативший его страх, который был сильным настолько, что рассудку или, может быть, инстинкту самосохранения Сергея Краснопевцева пришлось, вероятно, вмешаться, подсунув ему вместо страха досаду.

Он поставил чемоданы и оглянулся.

– Здравствуйте, товарищ Краснопевцев, с приездом, – сказал за его спиной незнакомый низкий голос.

Краснопевцев резко обернулся. Близко к нему, слишком близко для того, чтобы просто поздороваться, стояли двое мужчин, внешность и манеры которых не оставляли никаких сомнений в том, кто они такие и откуда. И он, который отлично знал, как это происходит, вдруг так растерялся, что в первую секунду начал задавать те же пустые и ненужные вопросы, которые задают и те, которые знают, как это происходит, и те, которые не знают.

Через минуту он уже сидел в черной машине с приспущенными шторками на окнах, руки его были свободны от чемоданов, и близко к нему, подпирая плечами широкие плечи его, примостились совсем незнакомые жесткие люди.

– Могу я, в конце концов, поинтересоваться, куда вы меня везете и с какой целью? – хрипло спросил он, увидев сквозь щель между шторками, что машина объезжает памятник Дзержинскому и направляется к улице имени Кирова.

Вместо ответа один из его провожатых достал из кармана наполненный шприц, Краснопевцев ощутил легкий укол в предплечье и вдруг перестал видеть, слышать и чувствовать.

Он не знал, что происходило с ним после того, как машина въехала во внутренний двор Лубянской тюрьмы, где его выволокли из нее и, с болтавшейся, закинутой головой, безвольными, как у куклы, ногами, дотащили до камеры, куда и бросили так, как бросают не живое существо, а мягкий неодушевленный предмет, который не должен сломаться в падении. Он рухнул на каменный пол, и дежурный, смотревший внимательно в круглый глазок, пошел доложить, что он спит очень крепко.

Однако дежурный не догадался, что в эти самые минуты Сергей Краснопевцев нисколько не спал, а шел по цветущему белому саду, и рядом шла гейша. Черты ее круглого лица странно напоминали ту женщину, которая когда-то зарыла своего ребеночка в прогнившую солому и, громко смеясь, побежала к реке. Но та была бледной, растрепанной, рваной, а эта сияла своей красотой и шла под широким лиловым зонтом, открывши жемчужные беличьи зубки.

Краснопевцеву хотелось, чтобы она немедленно стала его любовницей, и он все высматривал, где бы им лечь, боясь, чтобы вдруг не заметил садовник. Наконец он увидел небольшой овражек, весь засыпанный розовыми и синеватыми лепестками и так удачно задекорированный пышными цветами на свисающих до самой земли ветвях, что именно там можно было бы спрятаться. Он начал тянуть ее за руку, но она лукаво прикрыла свои раскосые глаза цвета недозревшей синей сливы и отрицательно замотала черноволосой головой. Чувствуя, что желание к ее телу становится нестерпимым, Краснопевцев грубо схватил ее на руки, бросил в засыпанную лепестками траву и вдруг обнаружил, что гейша беременна.

Она лежала среди цветов, обтянутый шелком живот возвышался над ней, и когда она положила на него свои изнеженные белые руки, одна из них дернулась, словно ребенок толкнул ее прямо в ладонь изнутри. Желание, однако, не утихло, и, вспомнив, что спать можно даже с беременной, Краснопевцев навалился на нее, зажал ей ладонями рот, задрал ее шелк и вошел. Его охватило такое блаженство, что он застонал, но услышал сквозь стон, как женщина просит о чем-то и плачет.

– Постой ты! Чего ты дуришь? – прошептал Краснопевцев, стараясь, чтобы и она испытала то же самое блаженство, которое испытывает он, но вдруг вся трава покраснела под ним, и руки его стали красными, липкими.

– Плесни-ка еще, Ермаков! – сказал низкий голос, который однажды он, кажется, слышал. – Однако, как действует! Сила науки!

Краснопевцев лежал на полу, а человек, которому принадлежал этот голос, сидел за столом и сверху вниз смотрел на него глазами, похожими на мутные оконные стекла, которые начали мыть, развели повсюду разводы и бросили. Сверху на Краснопевцева лилась холодная вода, и он загородился от нее обеими руками.

– Ну, как? Пошпионили на самураев? – спросил его тот, который сидел за столом. – Платили-то вам хоть прилично?

– Прилично, – кивнул Краснопевцев.

Он не понял, о чем его спрашивают, но решил про себя, что, если на все вопросы отвечать утвердительно, его непременно отпустят домой, и там он завалится спать. Ему ничего, кроме только бы спать, спать долго, уютно, всю жизнь, не хотелось.

– Товарищ Иванов сообщил нам, что вы пользовались особым доверием у некоего, – говоривший быстро заглянул в бумагу на столе, – протоиерея Антония и через него вышли на связь с японской разведкой. Что вы можете рассказать нам об этом господине?

Краснопевцев начал изо всех сил вспоминать, что он может рассказать о протоиерее Антонии, но не вспомнил ничего, даже лица протоиерея, и только вот эти слова, но без всякого смысла, без связи с его прежней жизнью, вернулись и тут же уплыли куда-то: «Если я и пойду долиною смертной тени...» При этом красивое слово «долина» казалось совсем незнакомым.

– А что мне рассказывать? – пробормотал Краснопевцев. – Я ничего...

– Вы помогали протоиерею Антонию составить прошение, которое облегчило бы ему возможность вернуться в Союз, чтобы и тут продолжать свою подрывную деятельность. Что побудило вас к этому?

Перед глазами его начали раскачиваться розовые бутоны, которые были в церковном дворе, где шел разговор их с Антонием, и тут он вдруг вспомнил, что именно их он видел недавно (минут, может, десять назад!), и эти бутоны лиловым зонтом сбивала развратная гейша.

Поэтому он осмелел и спросил:

– А где она? Я ведь ее не убил?

– Супруга-то ваша? – оживился сидевший за столом. – И нам любопытно, куда она делась. Ушла, словно рыбка под воду, и все. А тоже работала ведь на разведку. Хотя не доказано. Но мы докажем.

– Какую разведку? – тупо спросил Краснопевцев, по-прежнему не понимая, о ком идет речь. – Кто работал?

– Да... сильная доза... – пробормотал его собеседник. – Глаза-то шальные... Еще бы водичкой...

– Вода не поможет, – бодро ответил кто-то, стоящий за спиной Краснопевцева. – Сказали: пока все токсины не выйдут...

– Какие «токсины»?

– Сказали, «токсины».

– Краснопевцев, я вам кое-что напомню. – Встав из-за стола, обладатель низкого голоса оказался внезапно невысоким и тщедушным. – У вас есть жена. Зовут: Анна. Ну, помните?

– Помню, – кивнул Краснопевцев, но вяло, с большим безразличием.

– Когда вы уехали в командировку, она изменила вам, ясно?

– Ну, ясно.

– Короче: подстилкой была итальянцу, пока вас здесь не было. Вот ведь в чем штука...

– Подстилкой? – промямлил Сергей Краснопевцев. – А я им подарок привез...

– Кому: им?

– Ну, это... Жене... и двум дочкам... Аленке и этой... ну, как ее? Вальке...

– У вас нет детей, Краснопевцев.

– А нет и не надо! – махнул он рукой. – Мне цыганка сказала. «Не будет, Андрюха, детей, вот: не будет».

– Андрюха? А это кто?

Когда ему говорили про жену и детей, которых у него нет, он почему-то не мог вспомнить ничего, – особенно жену, – и не был уверен, что ему говорят правду и он действительно женат, но вот про Андрюху он помнил и знал все отлично и вмиг догадался, что нет и не может быть смысла таиться, поскольку иначе его не отпустят.

– Так я же – Андрюха, – возбужденно, с красным блеском в глазах, начал объяснять Краснопевцев. – Мы жили, как люди. Корова была. Я в школу ходил. А потом нас сослали. Свезли и ссадили всех с поезда. Начали жить. Сперва оба брата, ну, маленьких, – сразу, потом, значит, мама. Отец ночью встал и пошел... ну, до ветру. Мы с братом проснулись: в избе его нету. Пошли. Он в сугробе лежит и мычит. Живой, значит. Мы его с братом на себя взвалили, как будто барана несем, тяжелый он был, ледяной, скоченевший, сложили на печку. Давай растирать. Растерли, горячей водой напоили. Я брату тогда говорю: «Тут сиди. Он, может, помрет. Ты сиди рядом с ним». Пошел к этой бабке. Она там над мамой молиться взялась. Гляжу, а ее не узнать совсем: маму. Лежит молодая. Обмыли ее с этой бабкой. Она мне велела могилку вскопать. Земля, помню, мерзлая. Хуже, чем камень. Но вырыл. И маму туда положил. Присыпал снежком, а креста не поставил. Нас в школе учили, что Бога-то нет. Так я не стал.

Он замолчал и прикрыл глаза.

– А дальше? – спросил его тот, кто сидел за столом.

– А дальше не помню, – отмахнулся Краснопевцев. – Квартиру мне дали. Из трех, что ли, комнат. Шофер... этот... Петр... А может, не Петр. Ей-богу, не помню.

Сидящий за столом человек вдруг раскрыл лежащую перед ним папку, выхватил из середины листок и сунул в лицо Краснопевцеву.

– Вот здесь подпиши.

И дал ему ручку.

– Так можно идти? – спросил Краснопевцев.

– Сперва подпиши.

– Подпишу, подпишу! – заторопился Краснопевцев и неуклюже расписался в том месте, на которое показал ноготь начальника. – Теперь я пойду?

– Уведите.

Окрестности Тамбова славились святыми источниками. При царе они совершенно никому не мешали. Вода – и вода. Да к тому же святая. Калек приводили, слепых, бесноватых. И всем, говорят, помогало. Ну, может, не всем, но вреда никакого.

Когда наступили другие времена, источники принялись забрасывать камнями, землей засыпать и навозом заваливать, а этих, которые к ним приходили – водички набрать, помолиться, поплакать, – их волоком всех на телеги и в область.

Но один источник, неподалеку от села Малые Пупки, все-таки сохранился, и Вера Андревна, жена дяди Саши и в прошлом красавица, на выпуске в Смольном сплясавшая танец с пурпурною шалью, – да так, что рыдали все классные дамы, – решила пойти с Анной в Малые Пупки.

– Неточка, – сказала Вера Андревна, – ради Бога, не думай, что я, как отсталая баба в деревне, хочу, чтобы ты уподоблялась невежественным людям. Но эта история совершенно проверенная и всем известная. Еще в сорок шестом году пришел к ручью в Малых Пупках, – деревня такая у нас, – некто Жучкин, простой человек, помогавший там в церкви. А что было с церквью, ты лучше не спрашивай! Потому что ото всей церкви осталась одна часовенка. – Вера Андревна испытующе посмотрела на Анну, чтобы убедиться в том, что рассказ ее встречен сочувствием. – И Жучкин, я даже не скажу тебе точно, что это был за человек, но известно, что фамилия у него была не Жуков, – не так, как у маршала Жукова, а именно так вот, как я и сказала, – этот самый Жучкин мыл в ручье иконы и одну, самую маленькую, Варвары Великомученицы, там, прямо в ручье, и забыл. А на следующий день другой человек увидел, что в источнике покраснела вода. И прямо над этой водой стоит дым. Но недолго. А долго не надо. Знамение долгим и быть не должно. Прибежали сначала, как водится, старухи, потом привели не священника, правда, священника выслали, а привели старца. Он жил там в земляночке, неподалеку. Старушки его и подкармливали. И старец ручей освятил. И ты не представляешь себе, Неточка, что там началось! Принесли из другой деревни, – ну, как ее, Господи? А, из «Зари коммунизма»! Так вот: принесли мальчугана – калеку, обратно своими ногами ушел. В «Зарю коммунизма». Ну, что ты смеешься? – И Вера Андревна сама засмеялась. – Твой дядя – неверующий, пусть он смеется!

– Да как ты посмела? – Узкогрудый дядя Саша закашлялся от возмущения. – Какой я неверущий? Я верующий, но не в языческом смысле. По мне так все эти иконки да ладанки, да ваши источники – это отсталость! И честно сказать: возвращенье к язычеству. А я православный, конечно, но в сердце своем протестант. Мне даже священник не нужен. Зачем мне священник?

– Вот так и советская власть рассуждает, – поджав губы, пробормотала Вера Андревна. – Зачем ей священник? Ты сам посуди! Короче: мы завтра с Анеточкой встанем и вместо прогулки дойдем до источника.

– Валяйте, валяйте! – сказал дядя Саша.

Прогулки не получилось, потому что сначала ехали долго на автобусе, и у Анны от запаха бензина и немытых тел, набившихся в этот автобус, поднялась тошнота, голова закружилась, потом долго шли вдоль старого, в колдобинах и рытвинах, шоссе, по которому с грохотом проносились грузовики, потом, наконец, вошли в лес, холодный, печальный и красный от осени.

Стоял самый-самый конец октября. По ночам на траву ложилась изморозь, и когда Анна, проснувшись, шла с ведром к водокачке, на узкой тропинке был кое-где лед, и она всякий раз боялась упасть и повредить будущему ребенку.

В лесу Вера Андревна остановилась возле поваленного дерева, достала из кошелки хлеб, вареные яички и баночку с простоквашей, поела сама и заставила Анну поесть: «иначе ты губишь младенца». Анна слушалась Веру Андревну во всем, и в доме Веры Андревны, с ее вышивками и вазочками, чувствовала себя так надежно, как будто жила и не в доме, а в крепости.

С мая прошло почти полгода, в которые уложилось так много, что Анне казалось, что это уже не она. Поначалу она часами сидела не двигаясь, глядя в одну точку, и дикие мысли одолевали ее. Иногда ей хотелось, чтобы вдруг произошло что-то такое, от чего все они – и дядя Саша с Верой Андревной, и она сама – погибли и чтобы от них ничего не осталось. Ударит безумная молния с неба, и – все.

Через секунду она опоминалась и озиралась испуганно, как будто бы кто-то мог знать или видеть ее эти мысли.

Перед отъездом из Москвы договорились, что родители будут писать на имя подруги Веры Андревны, живущей от них в двух шагах. Подруга была глухой, жила очень замкнуто, ничем и никем не интересовалась. Ее попросили, она согласилась. Мама провела в Тамбове один день и уехала обратно в Москву. Известий от Краснопевцева не было, и Анна не знала, чем закончилась его командировка в Японию и, главное: где он сейчас. Когда папа сказал, что, исчезнув из Москвы, она спасет и его, которого не тронут, если ее не будет рядом, и который сразу же разведется с ней заочно, Анна почти успокоилась. Ей хотелось верить папиным словам, и она в них поверила. Сергей все равно не мог быть ее мужем после того, что случилось. Главное, чтобы он не пострадал за нее. То, что он не писал и не пытался связаться с ней, Анну не удивляло. С его-то немыслимой гордой жестокостью!

Она не могла догадаться о том, что скрывали от нее родители. Откуда ей было знать, что к ним приходил участковый, – сначала один, а потом с незапоминающимся человеком в штатском – и долго интересовался, куда могла деться их дочь и что они знают о ней, и папа спокойно, пряча за спиной руки, которые дрожали и могли выдать его волнение, объяснил, что дочь давно собиралась развестись с мужем, за которого вышла замуж без любви, что ей не подходила жизнь в большом городе, она не хотела становиться музыкантом, – и этому есть подтвержденье: ушла с исполнительского отделения на последнем курсе, – поэтому они знают только то, что она, закончив практику в одной из школ, уехала, по всей вероятности, в глухую провинцию и там будет искать себе настоящего применения. Когда же у папы спросили, известно ли ему о связи его дочери с недавно покинувшим нашу страну вторым секретарем итальянского посольства господином Позолини, вмешалась мама, которая до этого тихо сидела в углу и сверлила непрошеных гостей своими карими глазами, – а тут она тем очень гибким движеньем, которое было ей свойственно, выскочила из своего угла и, оказавшись на самой середине комнаты, схватилась за сердце, потом закричала, что она никому не позволит позорить имя своей дочери, которая отродясь (она так и сказала: «отродясь»!) знать не знала никаких иностранцев, состояла в комсомоле, участвовала в первомайских парадах, а в десятом классе средней московской школы № 37 сыграла роль Зои Космодемьянской. И тут мама разрыдалась и так провела своими мокрыми глазами с поволокой по красному и растерявшемуся лицу участкового, что тот совершенно смутился.

А больше никто к ним и не приходил. Хотя они ждали, и не было ночи, чтоб спали спокойно.

В маленьком доме Веры Андревны жизнь шла так, словно ее однажды завели, как заводят часы с кукушкой. Кукушка исправно кричала «ку-ку!», и жизнь продолжалась. Вечером зажигали ночник, и свет его, ласковый и золотистый, ложился на тихие тени, ловя то кусок фотографического портрета на стене, где неузнаваемая Вера Андревна была снята в черном каком-то боа, то угол расшитой шелками подушки, то спящую кошку с прозрачным от света и розовым, словно бутон, острым ухом. И Анна, подчинившись заведенному Верой Андревной порядку, сама постепенно почти успокоилась. Ребенок ее шевелился под сердцем, и этот ребенок, которого она теперь постоянно чувствовала внутри, начал вытеснять из ее сознания все остальное, особенно вовсе не нужных мужчин, а их было двое: Сергей Краснопевцев, Микель Позолини.

Их было двое, и ни одному из них она не принесла того счастья, которое ее мама принесла отцу или толстая, смешная Вера Андревна мечтательному дяде Саше.

– Я ведь почему, Неточка, решила прогуляться с тобой в эти Малые Пупки? – приподнимая удивленно черные брови, заговорила Вера Андревна, аккуратно откусывая от крутого яичка. – А как же здесь дышится, Неточка! Дыши глубоко, до пупа! – Она засмеялась. – Деревня, заметь, не Пупки́, а именно: Пу́пки! Так вот: почему я решила? – Она внимательно посмотрела на Анну, скинувшую платок и подставившую робкому последнему солнцу лицо. – Я в отличие от бунтовщика Сашеньки, который своим вечным бунтом нас чуть под монастырь не подвел, я думаю так: человек должен быть скромным и, главное, знать свое место.

А я-то какой ведь гордячкой была! Чуть что не по мне, я в истерику! А потом жизнь как начала меня молотить, как начала обкатывать! Тебе ведь мама, наверное, рассказывала, как мы с ней Сашеньку из ГПУ спасали?

– Они ничего никогда не рассказывали, – усмехнулась Анна. – Они нам, то есть мне, Муське с Туськой и Нюськой, ничего не доверяли.

– Они берегли вас, – строго поправила ее Вера Андревна. – Детей, Неточка, нужно беречь. На то они: дети. А сейчас, когда ты уже большая, я тебе расскажу. Сашеньку в девятнадцатом забрали в ЧК. Он примчался из Питера, чтобы со мной повидаться, и тут его сразу в кутузку. А Леля жила с мамой, с папой, кормила их, – все отобрали, – их должен был кто-то кормить. Он примчался вечером, а наутро его забрали. А Лелина бывшая горничная работала там, в ГПУ. Красавица была женщина, кровь с молоком! Такая, знаешь, которая не даст мимо себя мужику пройти! Бровью поведет и остановит. Но к Леле она относилась прекрасно. Она же от этой семьи никогда ничего, кроме добра, не видела, молоденькой к ним поступила. И вот эта Настя подходит к нам с Лелей на толкучке, мы все с себя продавали, тащили последнее, даже штанишки, с ума просто можно сойти, ты подумай! Так вот: эта Настя подходит и шепчет: «Барышня, Сан Саныча покамест не убили, его, барышня, выкупить можно!» И прямо сказала, как выкупить. К кому пойти и сколько дать. А денег у нас с Лелей не было. Да тогда не деньгами пользовались люди, а вещами и больше всего – драгоценностями. У Лели было кольцо. Бабушкино кольцо, последнее. С брильянтовой розочкой.

Анна покраснела до испарины.

– А у меня было бриллиантовое колье, – с некоторой даже гордостью продолжала Вера Андревна. – И я-то невеста, мы обручены, а Леля ведь просто сестра. И я говорю: «Спрячь свое колечко, дорогая, оно вам еще пригодится. Вот это колье отнесем». А мама твоя говорит: «Хорошо. Но только тогда пойду я. И будет все честно. Ты – выкуп, а я – остальное».

– А что: остальное? – пробормотала Анна.

– Ах, Неточка! Мы ведь были глупыми, наивными девчонками! Мы ничего про жизнь не знали! Что с того, что я в невестах ходила? Сашенька до меня пальцем боялся дотронуться. В щечку поцелует, а сам весь дрожит. Конечно: слухами земля полнится, да и мы сами за эти годы кое-чего насмотрелись, но страху еще не набрались как следует, того, знаешь, страху, который у тебя под кожей сидит и продохнуть не дает. И Леля пошла в ГПУ. Спрятала мое колье под рубашкой и пошла. А там уж Настя ей показала, к кому постучаться. Она потом мне рассказывала, как это было. Вошла в кабинет, там какой-то сидит. Леля мне так рассказывала: «У меня, Веруся, в глазах одна темень стояла. Я даже и лица его не запомнила. «Зачем, – говорит, – пришли, товарищ?» Я кофту расстегнула, под рубашку залезла и колье перед ним на стол положила. Он его – р-р-раз! – и ладонью накрыл. И все: колье нету. А потом он мне говорит: «Братца своего освободить пришли? А если мы его выпустим, а он нам контрреволюцию сделает?» Я молчу, только зубы стучат. А он встал, стол свой обошел и руку мне на грудь положил. «А нету ли там у вас, товарищ, еще чего-нибудь хорошего?» И тут вдруг врывается Настя, буквально как фурия, и хвать его всей пятерней по лицу! «Ты что, – кричит, – сучье отродье, под трибунал захотел? Когда, – кричит, – Сан Саныча выпустишь?» И выпустили, Неточка, жениха моего на следующий день. Мы с ним тогда сразу уехали вместе.

Вера Андревна замолчала и стряхнула с коленей яичную скорлупу.

– И после таких вот событий я стала как будто другая. Как будто: не я. Ты можешь, Анета, такое представить?

– Могу. Вот я сейчас тоже – как будто другая. Совсем не такая, как раньше.

– Ну, ты-то понятно. Ребенок. В тебе – его жизнь. А я стала сама по себе понимать. А знаешь, в чем, Неточка, кроется тайна?

Анна не переставала удивляться теткиному языку: Вера Андревна иногда говорила так, как торговки на рынке: мага́зин, вя́дро, тротува́р, а иногда в ней вдруг просыпался язык прежней жизни, от которого, как от вещей, сохранившихся от этой жизни, шел нежный, загадочный запах. Вот и сейчас, когда она произнесла «а знаешь, в чем кроется тайна», Анна так и ахнула про себя.

– Да, Неточка, тайна в одном: чтобы человек понял, что не все на этом свете для него одного. Нас много ведь здесь. И люди, и звери, и даже растения. И я вот как думаю: если бы люди посмотрели на все, что их окружает, внимательно, с трепетом и благодарностью и поняли бы, что они только малая часть всего этого, только одна малюсенькая из частичек всего, а все – общее, тогда, мне так кажется, стало бы лучше.

Анна прижалась лбом к круглому плечу Веры Андревны.

– Я в этом колечке, мамином, с бриллиантовой розочкой, была в Кремле.

– Колечко пустяшное, – снисходительно обронила Вера Андревна и очень надменно спросила: – И что там давали на ужин? В Кремле?

– Там я и познакомилась с его отцом. – Анна подняла голову и руку Веры Андревны положила на свой живот.

– Ах, Неточка, чувствую, чувствую! – вдруг на весь лес закричала Вера Андревна и залилась счастливыми слезами. – Как будто коленкой толкнулся! А вот и опять! Ах, какой баловник!

К святому источнику добрались в полдень. Над колодцем возвышалась небольшая часовенка, внутри не было ничего, кроме одной-единственной иконы: святая Варвара Великомученица, изображенная во весь рост. По обе стороны скорбного лица ее с остановившимися, но все-таки выразительными глазами неизвестный живописец распустил потемневшие от времени, а прежде, должно быть, золотистые волосы, одежда ее была красной, пурпурной, и видно было, что мастер во время работы подвергся сильному искушению и очень старался передать Варварину красоту – земную вполне и вполне даже женскую. В мелком колодце бил родник, к которому подходили очень скромного вида, в платочках на сереньких, как воробьи, волосах городские и деревенские женщины и, кротко склонившись перед Великомученицей Варварой, целовали оклад. А некоторые даже прижимали губы к краю ее пурпурной одежды, крестились и плакали, потом брали кружечку, серебристо блестевшую в свете свечей, стоявшую тут же, на низкой скамеечке, набирали прозрачной водицы в свои кувшины или прочие банки, старательно заворачивали их в платки, укутывали в старую одежду, опять долго, мелко крестились и с лицами благостными и успокоенными выходили из часовенки.

Рядом с часовенкой светлело небольшое озерцо, такое прозрачное и лучезарное, словно оно не на земле располагается, куда в воду часто бросают окурки, а многие даже пытаются плюнуть, а тоже как будто сошло прямо с неба и так просияло от близости к людям, что даже и ночью, наверно, сияет, и тьма над сиянием этим не властна.

– Сейчас-то вот холодно, милая, – говорила остановившаяся неподалеку от Анны и Веры Андревны очень бесхитростная и по облику, и по звуку своего слабенького голоска, маленького роста старуха другой, высокой, угрюмой и неразговорчивой. – А летом пришла я, а тут вся вода, все озеро наше святое, людями покрыто! Кто ползает по бережку, а кто волосы свесил ко самому дну и полощет, и молятся все, моя милая, плачут! И слезки их, значит, по этой водице, как дождик: кап-кап! Чисто дождик: кап-кап! Дитенков своих, прямо голеньких, значит, кунают в водицу, дитенки смеются. Такая вот, милая, благость тут летом.

– Какая тут благость? – крепким басовитым голосом сказала высокая старуха. – Нассут небось в воду, загадят нам все тут!

– Ах, милая! Тут не нассышь! – замахала на нее светлыми ладошками маленькая и бесхитростная. – А если нассышь, тебя Бог покарает!

– А как же детишки? – не сдавалась ее собеседница. – Они тебя, что, разве спросят? Нассут, и все дело!

– Какая ты, милая... как и не наша... – вздохнула маленькая. – Да разве тут можно хотя б сомневаться? Закон тут один, и не нами поставленный: кто, говорят, хочет за родного человека у святой Великомученицы попросить, кто за дорогого человека плоти своей грешной не пожалеет, тот должен в любую погоду в эту водицу окунуться, – и чем холоднее, тем лучше – и там помолиться. Вот встать так в воде и сказать: «Святая Великомученица Варвара, прошу тебя за такого-то и такого-то, не жалею за него ни плоти своей грешной, ни души своей, дай ты, святая Великомученица, ему облегчение в жизни, и как сама ты не пожалела ни красоты своей, ни жизни и приняла лютую смерть от нехристей и гонителей, так и я...»

– И что? – хмуро перебила басовитая. – Так скажешь: зимой в воду лезут?

Вера Андревна, внимательно слушавшая невежественный этот разговор, особенно навострила уши, ожидая, какой ответ последует на этот угрюмый и недоброжелательный вопрос.

– А прошлой зимой-то! – радостно запела просветленная сердцем старуха. – Участковый пришел сюда, значит, с проверкой. «Мне, – говорит, – надо бумагу написать, начальству доложить, что по не известной науке причине в этом, – говорит, – болоте вода в январе не замерзает». Ну, значит, пришел он, а тут женщина молодая в одной рубашечке посреди озера стоит и молится, значит.

– Ах, ты, Господи, святая Твоя воля! – вскрикнула несговорчивая. – В одной, что ль, рубашке полезла?

– В одной, милая, в одной! Участковый, как ее увидел, так и ополоумел. «Эй, – кричит, – ты, блаженная! А ну вылазь!» А она его, милая, и не слышит. Стоит, значит, молится, в небо глядит.

– А он что?

– А он, моя милая, перекрестился! Вот чудо-то, милая!

Анна вошла в часовенку, посмотрела в остановившиеся глаза Великомученицы Варвары, казненной по воле родного отца, набрала в бутылку из-под кефира прозрачной студеной воды, перекрестилась смущенно, как крестятся все непривыкшие люди, и вышла обратно.

Представшая ее глазам картина требовала своего Васнецова, а может быть, даже и Рембрандта. Посреди лучезарного озера по шею в воде стояла родная жена дяди Саши, любимая Анною Вера Андревна. Видно было, что она зашла туда совсем недавно и сейчас изо всех сил сдерживается, чтобы не завопить от холода и не побежать обратно, на берег, где собравшиеся к святому источнику жители прижались друг к другу и мелко крестились. Но именно то, что она оказалась вдруг перед этими людьми и служит их вере наглядным примером, придало новые и небывалые силы и без того не самой слабой Вере Андревне, на лице которой испуг понемногу сменился величьем и чувством достоинства. С тем же самым достоинством, с которым она делала все, Вера Андревна высоко подняла свои большие и дряблые, но еще вполне женственные руки, пригладила волосы.

В толпе начали двигаться и переговариваться.

– Она вроде в часовенку шла, а тут, я и оглянуться-то не успела, она уже за кустиком стоит и раздевается, – шептала та же самая маленькая и бесхитростная старуха своим очень слабеньким голосом. – А женщина крупная. Там глубоко, а ей все по шею... Массивная женщина...

– Зачем она в воду-то влезла? А ну как помрет? Тогда и источник навозом завалят!

– Такие, гражданочки, не помирают. У ней, видать, сердце болит за кого-то. Полезла просить.

– Ненормальная, может?

– А может, нормальней тебя! Ты-то вон не полезешь!

– Да как же вам, женщины, только не стыдно? Такое нечасто увидишь, а вы тут...

Собравшиеся переглянулись и замолчали от стыда. Всех вдруг охватило одно и то же чувство изумленного уважения ко всему, что происходило сейчас с Верой Андревной.

– Господи! – шептала тем временем Вера Андревна. – Пошли моей девочке отпущение грехов ее, вольных и невольных! Ты не дал мне детей, Господи, и она мне дороже дочери! Если Тебе нужно наказать ее, накажи меня, а ее пожалей! И ребенка, которого она родит, пожалей! Она настрадалась! Прости ее, Господи!

Вера Андревна наклонилась, коснулась лицом этой светлой воды и очень спокойно, как будто гуляет, отжав свои мокрые волосы, вышла на берег. На Вере Андревне не было ничего, кроме нижнего белья, состоящего из сильно поношенной и короткой рубашки, из-под которой торчали панталоны, с начесом, китайские, цвета капусты.

Как ни старались Константин Андреич и Елена Александровна на все вопросы племянниц отвечать недомолвками, мычать и отнекиваться, но те все же вытрясли правду: Анюта беременна, прячут в Тамбове. Муся опять жила в Китае и даже в письмах боялась спрашивать о том, что происходит, но Туся была совсем рядом, на Малой Басманной, и ей навестить дядю с теткой хотелось все чаще: Димулин характер сказался на Тусиной нервной системе.

– Валька моя, – рассказывала Туся грустным и похудевшим от своего горя Елене Александровне и Константину Андреичу, – не знаю даже, в кого пошла. Федорка был человеком нежным, податливым, у него в жизни и было-то всего два авторитета: товарищ Сталин и я. Ну, и с нашей стороны тоже ведь все мягкие, сердца у нас открытые, добрые. Последнюю рубаху с себя снимем, как говорится. А эта! – Она возводила глаза к потолку. – А эта мерзавка! Я, – вот чистую правду говорю, не вру ни одной минуты! – я иногда с ней в комнате одна оставаться боюсь! Вот до чего дошло! Димулю она сначала на дух не переносила. Он, конечно, нелегкий, Димуля-то мой. Опять же: контужен был, с нервами плохо, но он ведь к ней – всею душой! Хочешь мячик – купил тебе мячик, волчок попросила – купили волчок. Ну, что? А эта зараза уткнется в подушку, и не подступись! Ну, я говорю тогда: «Дима, не надо. Она с тобой так, и ты тоже – полегче». Не балуй, мол, слишком. Ну, он отступился. И что бы вы думали? Вдруг полюбила! Приходим домой и глазам не поверили! Стол скатертью накрыла, ножи-вилки разложила, варенья в блюдце налила, чашки расставила, но главное не это! Губы себе моей помадой накрасила, и вся голова в бигудях! Даже снять не успела! И сразу к нему: «Папа, папа!» Меня будто нет. Вот какая зараза! А к Диме, как кошка, к колену прижалась и прямо мяучит – не вру ни минуты! «Мне, папа, ни мячиков больше не нужно, ни ленточек в косы, а ты меня, папа, катай на себе!» Он, дурень, конечно, растаял. На плечи ее посадил и во двор. Катает, катает, а ей-то все мало! «Давай, – кричит, – папа, быстрее! Ты – лошадь!» Я чуть не сгорела, соседи ведь слышат! «Эй, тпр-р-ру! – говорит. – Остановка. Сейчас тебе, папа, овса надо съесть. Ты проголодался. И дальше поедем. Ты, папочка, ва-та-ра-нар, – говорит, – а сам ничего про лошадок не знаешь!»

Елена Александровна вытерла выступившие от смеха слезы. Туся дипломатично помолчала.

– Как Аня там? Как дядя Саша с теть Верой?

– Наталья! – Константин Андреич редко называл Тусю ее полным именем. – Ведь мы же просили! Ты слышишь?

– Да слышу я, слышу! Но я одну вещь тут узнала...

– Какую вещь? – побледнели они и так посмотрели на племянницу, что Туся всплеснула руками от жалости.

– Да к нам это никакого отношения не имеет! То есть не то чтобы совсем не имеет, но... Сергея-то взяли.

– Откуда ты знаешь?

Оба они поднялись с дивана, на котором сидели.

– А я подумала, что раз от него ни слуху ни духу, значит, тут что-то не так. Потому что он Аньку очень уж любил! Ну, он ее страстно любил! И даже если она... То есть, ну... Он все равно должен был бы прийти к вам, или ко мне, или даже к Нюське и спросить, что и как. А иначе это не мужское поведение. Мужчина такой неизвестности все равно не выдержит. Даже если ему прямо в Японию в эту сообщили, что она... ну... Что, в общем, она изменила. И потом никакой же бумаги от него, что он с Анькой развелся, мы тоже ведь не получили! Так что тогда? Где он сейчас?

Елена Александровна и Константин Андреич опустились обратно на диван и молча, затравленно смотрели на нее. Тусе стала жарко, и она через голову стянула с себя свитер.

– Я тогда думаю: «А! Была не была!» И пошла на Сретенку. Там какой-то новый вахтер сидит. Рожа – во! Не рожа, подушка с дивана! Отъелся. Смотрит на меня и говорит: «Гражданка, вы к кому?» Я говорю: «К Сергею Краснопевцеву, на четвертый этаж». «А вы, – говорит, – ему кто?» Я тогда специально глаза опустила, как будто стесняюсь, и говорю: «Хочу ему приятный сюрприз сделать...» И опять глаза опустила. Играю, короче, в придурка. А парень-то этот не промах, видать. Он меня за такую идиотку принял, которую можно сразу к себе в будку затащить. Он мне говорит: «Вашего Краснопевцева, гражданочка, три месяца как арестовали. Враг народа, шпион и вредитель». Я прямо задрожала вся. «Да что вы! – говорю. – А вы не ошибаетесь? А что же в квартире теперь?» – «Квартира, – говорит, – так и стоит опечатанная. Ждем дальнейших распоряжений». – «Вы, – говорю, – меня просто убили своим сообщением. Ведь вот как по человеку ничего никогда не скажешь! Познакомились в трамвае, и он пригласил заходить. Адрес дал. Ну, думаю: что же чайку не попить? А он, вы подумайте только, вредитель!» А сама к двери, к двери, чтобы он у меня, не дай Бог, документов не попросил, и выскользнула. И сразу бежать. До метро добежала, там только и дух перевела. Вот какие новости.

И обмахнулась снятым свитером. Елена Александровна закрыла лицо руками и тихо заплакала.

– Ну, что сейчас плакать-то, Леля? – Муж слегка надавил ладонью на ее плечо. – Я, если ты помнишь, всегда говорил, что все они так и кончают.

Она отняла руки от лица.

– Жестоко ведь, Костя. Но я одного не пойму: его из-за Ани ведь взяли?

– А может, и нет. Кто их там разберет!

Константин Андреевич встал, подошел к окну и лбом прижался к стеклу.

– А ты понимаешь, что нам теперь делать? – Он не обернулся, и голос его, вдавленный в морозную клинопись, прозвучал глухо, едва слышно. – Нам теперь ни дочери, ни внука не видать как своих ушей.

– Почему? Ведь ты говорил: она сможет вернуться...

– Но не при таких обстоятельствах! – почти вскрикнул он и резко отошел от окна. – Не при таких обстоятельствах, Леля! Если бы его не тронули, и он бы остался на прежней работе, развелся бы с ней, мы бы потихоньку перевезли ее обратно в Москву, сначала она бы сидела с ребенком, потом бы работать пошла. Поскромней нашли бы чего-нибудь там... Да хоть бы тапером в балет! Хоть бы в школу! А так? Что мы можем? Одно остается: лежать всем на дне... И я других выходов просто не вижу.

Выйдя от Константина Андреевича и Елены Александровны взбалмошная, но похорошевшая Туся домой не пошла, а купила себе эскимо и стала кусать его с жадностью, не обращая внимания на холод. Щеки ее слегка пощипывало от мороза, пальцы закоченели даже в варежке, но мысль, вдруг пришедшая к ней, была такой огненной и неожиданной, что Туся сейчас же вспотела под шубой.

«Поеду в Тамбов! – решила она про себя. – Завтра же возьму на работе три дня в счет отпуска и поеду к Аньке. А ей ведь рожать-то вот-вот! Так я пригожусь и ребенка увижу».

Воображение тут же нарисовало ей торжественную и красочную картину, как Анна с закутанным в кружева младенцем на руках возвращается домой, и Туся, нежданная, поднимается с дивана ей навстречу: красиво одетая, с брошкой и в клипсах. Потом они разворачивают младенца, которого Туся почему-то упорно называла про себя Олегом, раскладывают на диване чудесную шубу, подаренную Сергеем Краснопевцевым, чтоб голый младенец лег сразу на мех. Примета народная: будет богатым.

Роды наступили ночью 11 декабря и длились почти сутки. После первых схваток пульс начал падать, и приходилось все время вводить роженице камфару.

– Кричи, кричи, женщина, – сказала истощенная немолодая акушерка. – Не надо стесняться, тебе легче будет.

Но Анна терпела, и только когда боль становилась невыносимой, закусывала пальцы и так стискивала при этом зубы, что на мизинце выступила кровь. Вечером пришел огромный, уставший и старый доктор, склонился над ней, увидел сиреневую синеву под ее провалившимися глазами, сердито попросил у акушерки стетоскоп, послушал сердце, посчитал пульс и коротко приказал везти Краснопевцеву в операционную.

– Куда вы смотрели? – зарычал он на акушерку, которая еле держалась на ногах от усталости. – А если бы сердце остановилось? Я теперь боюсь ей наркоз вводить, пульс еле прослушивается.

– Доктор, – прошептала Анна, и он наклонился к ее мокрому от пота белому лицу с прилипшими ко лбу волосами. – Ребенок мой выживет?

– Тебя сперва будем спасать, – угрожающе ответил доктор и потрепал ее по щеке. – Сейчас о тебе идет речь.

На скользкой холодной каталке ее перевезли в операционную, где другой доктор, совсем молоденький, немного испуганный и в профиль похожий на птицу, оттянул ей веки холодными длинными пальцами и тоже посчитал пульс. Потом кто-то сделал укол, и она провалилась. Во сне она видела слабые очертания больших и ласковых щенков, которые мягко, небольно, горячими зубами покусывали ее живот, но ей вовсе не было страшно, а только немного щекотно и весело. Наконец ей надоела эта забава, и Анна решила прикрикнуть на них, покинуть их жаркое влажное логово, куда ее кто-то втащил, начала отталкивать ласковые, мохнатые морды, но щенки не слушались, начали налезать на нее со всех сторон, лизать ее голое тело, скулить, подвывать, и ей стало их жалко.

– Te amo, – услышала она вдруг голос Микеля Позолини и вся просияла от счастья.

– Микель! – закричала она, испугавшись, что он не видит ее под всеми этими мохнатыми спинами, лапами и головами. – Я здесь, я с тобой!

– Te amo, te amo, – повторял он, растерянно оглядываясь по сторонам, и вдруг закричал, как младенец.

– Ну, все, – сказал кто-то и мокрой, холодной марлей провел по щекам ее и по глазам. – Пора просыпаться, дочурка-то плачет.

Она сразу вспомнила все: и то, что не могла сама родить, и то, что ей несколько раз вводили камфару, и то, что пришел старый доктор и вдруг отругал акушерку. Теперь эта акушерка, которую он отругал, держала на руках ее ребенка и нежно над ним ворковала.

– Хорошая девка, большая, хорошая! – нараспев говорила она. – Мамашу-то еле спасли, я думала, хилая будет, ан нет! Хорошая девка, большая.

– Пожалуйста, дайте сюда, – пересохшими губами прошептала Анна. – Скорей покажите!

– Сейчас, сейчас, мамочка, – сказала акушерка и, наклонившись, что-то сделала с ребенком. – Сейчас, обожди.

Ребенок опять закричал. Акушерка поднесла его матери: Анна взглянула на маленькое, слегка желтоватое личико с выпуклыми полузакрытыми веками и длинными черными ресницами, из-под которых поблескивали черные, с синевой, глаза. Сердце вдруг неистово заколотилось, словно от того, что ребенок вдруг оказался не внутри, к чему так привыкла душа и все тело, а где-то отдельно от них, оно испугалось, запаниковало. Анна хотела было приподняться, чтобы поцеловать задумчивое нежное личико со слегка как будто обветренными губами, но акушерка с силой опустила ее обратно.

– А шов разойдется – тогда? – сердито спросила акушерка. – Еще нацелуешься. Целая жизнь!

Той сцене, которую рисовало артистическое, но никак себя не реализовавшее воображение Туси, не суждено было воплотиться в жизнь, потому что Константин Андреич категорически запретил Тусе соваться в Тамбов и класть там ребенка на шубу. Вместо этого, получив странную телеграмму от глухой соседки Веры Андревны, – такую странную, что миленькая работница почтового отделения с носом-пуговкой удивленно подняла заблестевшие глазки, прочитав: «купили собачку тчк назвали варварой тчк здоровая тчк очень прекрасная тчк» – Елена Александровна и Константин Андреич ночным поездом выехали в Тамбов.

Анна с девочкой были еще в роддоме, – у Анны сильно отекали ноги и каждый вечер подскакивала температура, – в палату к ней, где лежало еще десять только что родивших женщин, никого не пускали. И первая ее встреча с родителями произошла, в точности повторив те встречи, которые происходили, когда шестилетняя Анна, вернувшаяся с мамой из Тамбова, где ее укусил безжалостный малярийный комар, заболела малярией и долго лежала в Филатовской, куда тоже никого не пускали. И мама с папой часами стояли внизу, во дворе, их заваливало снегом, и они топали на одном месте ногами, но не уходили в ожидании той минуты, когда их светлоглазая, с распущенными по костлявым плечикам волнистыми волосами девочка подходила к окну и, увидев их, сразу же начинала плакать и смеяться от счастья.

Сестра-хозяйка городского родильного дома № 14, расположенного на улице Ленина, только что раздавшая манную кашу в мисках с помятыми боками, сказала Анне, что родители ее уже почитай целый час как стоят во дворе. Она зажала обеими руками все еще саднящий шов, который упорно не хотел заживать, и тот же самый большой и лохматый доктор, который наорал на акушерку, сам присутствовал теперь на вечерних перевязках и сам присыпал этот шов стрептоцидом. Сморщившись от боли, она зажала шов обеими ладонями и подошла к окну. Мама, повязанная знакомым вязаным шарфом поверх своей старенькой каракулевой шапочки, и папа в большом и добротном пальто стояли внизу среди снега, и снег засыпал их, как будто пытался заставить их сдвинуться с места, уйти, хотя бы замерзнуть, как мерзнут деревья, но они стояли, не обращая на него никакого внимания, с тою же неподвижностью, покорностью и силой, с которой деревья стоят в ожидании того, что вот-вот в небе выглянет солнце.

Они увидели ее через стекло, и мама заплакала. А папа, лицо которого было почти белым от холода, удержался и вдруг ей состроил ту самую рожицу, которую строил тогда, когда она маленькой девочкой с распущенными по костлявым плечам волосами смотрела на них из окошка Филатовской.

Через неделю Анну выписали, и лохматый доктор, которого она про себя называла «пиратом», сказал, что ей нужно найти хорошего кардиолога и проверить сердце.

– И больше пока не рожать! – сердито покраснев, добавил он. – Не шутки!

Вечером того же дня новорожденная Варенька со своими густыми и длинными ресницами и черными колечками волос на затылке спокойно и сладко спала в полутьме на заново выкрашенной и со всех сторон тщательно вымытой детской кроватке, которую дядя Саша купил в комиссионке еще летом, а все они – мать новорожденной Анна, родители, дядя и тетя – сидели полукругом вокруг слабо поблескивающего в свете ночника ее ненаглядного тихого личика, смотрели на эти ресницы и брови и думали, что теперь делать.

Вера Андревна была решительно против того, чтобы Анна возвращалась в Москву.

– Что, мало вас били? – угрожающе вопрошала Вера Андревна и тут же зажимала ладонями рот, боясь потревожить уснувшую Вареньку.

– Но там же другие условия все-таки... – Елена Александровна испуганно смотрела на мужа. – А здесь и воды даже нету...

– Какая вода? И при чем здесь вода? В пещерах растили детей! Ты забыла? – У Веры Андреевны сдвинулись брови. – О Нетиной жизни идет разговор, а ты о воде!

– Пока что Анюта останется здесь, – пробормотал наконец Константин Андреевич и, не удержавшись, наклонился к кроватке, поцеловал Вареньку в чепчик. – Нельзя рисковать.

Прошел март. Умер вождь и учитель. Туся с Нюсей, опухшие от рыданий, рвались проводить, попрощаться, но Константин Андреич вызвал их к себе на Смоленскую и запер. Рыдали в чулане, и Туся клялась отомстить, но простила: уж очень ужасные вещи случились при проводах.

Все принялись ждать перемен, и так ждали, что вскоре над городом стала комета. Сиянье ее было сильным, загадочным, и многие люди, особенно погорельцы из деревень и инвалиды Великой Отечественной войны, кормящиеся скромным подаянием в пригородных электричках, приход этой странной звезды объяснили не как проявленье великой науки, а только как знак, что о них не забыли и эту звезду им послали на помощь.

Константин Андреич и Елена Александровна сообщили в Тамбов, что сразу после майских праздников приедут: соскучились очень.

А третьего мая, то есть ровно через год после того дня, когда они сидели на дачной террасе, и так их сжимала тоска и тревога, что даже и рта открывать не хотелось, и тут вдруг она проскользнула в калитку, в своем голубом плиссированном платье, и честно им все рассказала, – ровно через год после этого дня на дачу, куда они всегда перебирались, как только в лесу сходил снег, пришел человек – тот, какого они обвиняли во всем, что случилось, и, может быть, даже в любви с дипломатом, чью синюю майку нашли за кроватью. (И майка была вся, как в сливочных сгустках. О, Господи!)

Они только что затопили печку. Елена Александровна жарила на сковородке яичницу, а Константин Андреевич, разгоряченный, колол у крылечка дрова. И тут-то он их и окликнул с тропинки. Он не назвал их по именам, а просто окликнул, как издавна кличут в деревне:

– Хозяева!

И от того, что ни мужу, ни жене даже и в голову не могло прийти, что это он, которого должны были еще зимой расстрелять или повесить, они обернулись к калитке, готовясь увидеть там сторожа дядю Кузьму, а может быть, и одноногого Ваську, который пришел попросить на бутылку, но там стоял зять их Сергей Краснопевцев.

Елена Александровна положила ладонь на горло и прислонилась к стене, а Константин Андреич бросил свои дрова и пошел к нему.

– Войти-то хоть можно? – спросил Краснопевцев.

Он был так худ, что длинное пальто его с зализанным воротником, из-под которого выступал острый, плохо выбритый кадык, болталось на нем как на вешалке. Лицо стало серым, и глаза, всегда немного ускользавшие и даже слегка снисходительные, смотрели теперь по-другому. Их прежняя коричневатая желтизна ярко потемнела. И, глубоко провалившись внутрь обтянутого кожей лица, они оказались совсем беззащитными, потому что ни ресниц, ни бровей больше не было, и ничего не мешало взгляду, который сказал его тестю так много, что Константин Андреич притиснул к себе Краснопевцева и разрыдался.

Сад был еще еле зеленым, прозрачным, и розовый дым от костра, в котором с утра тлели старые листья, окутал участок так, как будто спустилось небесное облако и медленно-медленно плыло сквозь ветки.

Они долго, до самого заката, сидели за столом. Елена Александровна и Краснопевцев курили, а Константин Андреич подливал зятю вишневую наливку и все подкладывал и подкладывал еду на его тарелку. То, что сейчас происходило между ними, – хотя они разговаривали совсем немного, а больше молчали, курили и ели, – было сравнимо разве что с тем, что с нами случается лишь после смерти, но только при случае, если мы верим, что и после смерти случается что-то.

– Намекнули, что через какое-то время можно даже пойти в академию языки преподавать, – сказал Краснопевцев и своим новым, обнаженным взглядом посмотрел на вдруг задрожавшие пальцы Елены Александровны, которая как раз подносила спичку к папиросе. – Дело мое полностью закрыто.

– Не надо тебе обратно туда, – пробормотал Константин Андреич. – Они ничего не прощают, ты это запомни.

– Я бы в школу пошел работать. Но в школах японский с турецким не учат.

– Сережа, а ты подожди. Подожди, – попросила Елена Александровна. – Ты поживи с нами, осмотрись. Бог даст, все само и решится.

Он уже знал, что она в Тамбове и ее дочери скоро исполнится пять месяцев. Но говорить о ней и спрашивать, когда она вернется, было так трудно, что всякий раз, когда он пытался справиться с этой трудностью, рот его наполнялся как будто горькими камнями.

Они чувствовали это и тоже не говорили о ней.

В восемь Краснопевцев побледнел, начал зевать, глаза его быстро погасли.

– Останешься на ночь, Сергей? – спросил Константин Андреевич.

– Останусь, – сказал он. – Пока не прогоните.

Его положили наверху, в маленькой комнате со скошенным потолком, и он заснул сразу, едва дотронувшись головой до подушки.

– Пойдем погуляем, – сказал Константин Андреевич.

Елена Александровна накинула вязаный шарф на плечи, они вышли за калитку и медленно побрели по аллее к обрыву.

– Ты веришь ему? – вдруг спросила она.

– Чему ж там не верить? В Писании сказано: «Может ли кто взять себе огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье его?» Ты слышишь, что я говорю?

– Слышу, Костя. А с Аней как будет?

– А с Аней как? С Аней – не знаю. Сейчас для всех главное – Варенька. Ее бы нам не погубить...

Когда Краснопевцев очнулся от странного состояния, во время которого он – не помня себя – возбужденно пытался как можно лучше ответить на вопросы следователя и подписал бумагу, в которой признался, что последние полгода работал на японскую разведку, – когда он очнулся и увидел, что находится в узком каменном мешке, лежит на койке поверх колючего серого одеяла, увидел стоящий рядом с этой койкой простой стул, рукомойник в углу и над всем этим – крохотную оконную щель, в которую с трудом пробивается солнце, он вдруг почувствовал не злость от сознанья, что это случилось (а то, что случилось, он понял мгновенно!), не панику и не удивление даже, а жалость. И хотя в эти минуты ему некого было жалеть, кроме самого себя, он пожалел все, что попалось ему на глаза: продавленный стул, эту тощую койку, и капли воды на заржавленном кране, и больше всего – бесконечное солнце, которое явно стремилось к нему, пытаясь его в этом горе утешить.

Волхвов было двое: Вера Андревна и дядя Саша, но дары, которыми они засыпали новорожденную Вареньку, не кончались. Вера Андревна бросила все свои вышиванья и так научилась вязать, что даже соседки стекались разглядывать те кофточки, шапки и шарфики, в которых синеглазую девочку выносили подышать воздухом. А дядя Саша вдруг подружился с кассиршей местного гастронома, подарил ей духи на праздник всеобщего Женского дня, стал сыну ее помогать в арифметике, и кассирша оставляла для него и кефир, и молоко, и ряженку, когда завозили сосиски – сосиски, когда сухофрукты – то и сухофрукты, короче: еды стало много и разной. И спали они очень нервно, прислушиваясь из соседней комнаты, не запищала ли Варенька, не завозилась ли она, а если вдруг слышали писк и возню, то сразу бросались к кроватке, чтоб Анна не встала: щадили ее чуткий сон.

Оба они понимали, что когда-нибудь райская эта жизнь все равно закончится, что они словно бы забрели в чужой сад, нарвали там яблок, наелись, потом вошли в дом – а в доме топился очаг и белели перины, – они и легли на них и задремали, но слышат сквозь дрему: звенит колокольчик – хозяева едут. Известие, что в субботу приезжают родители, которые собираются, скорее всего, отобрать у них «девочек», повергло обоих в унынье.

– Теперь не сажают, как раньше, – объяснял узкогрудый дядя Саша румяной и заплаканной Вере Андревне. – И что же ей делать здесь с нами, в провинции?

– Как – что? – округляла глаза Вера Андревна. – Да хоть бы и замуж здесь выйти! К тому же здесь все ведь свое, родовое. Вон дом на Дворянской! Стоит ведь, как миленький!

– Верочка! – пугался дядя Саша. – Опомнись, голубка! Какая Дворянская? Давно ведь проспект Карла Маркса! Какой еще дом? Там Дворец пионеров!

Вера Андревна поджимала трясущиеся губы и мотала головой: пускай, мол, дворец, все равно – родовое...

На лицах родителей Анна прочла, что оба скрывают какую-то новость.

– Здоровы! И Туська и Нюська здоровы. И Валька здорова. Огромная стала, ее не узнать. А Муся в Китае. Ну, мы же писали. Совсем извелась. Пишет нам по-китайски.

– Да как по-китайски? Зачем по-китайски?

– Ох, шутит она! Пишет русскими буквами. На прошлой неделе в письме написала: «Ни хао рен мен». Мы головы просто сломали!

– А что отказалось?

– «Привет вам», и все тут!

Собрались быстро. Варенькины чудесные вязаные вещи (уж точно красивей китайских!) заняли полчемодана. На перроне у дяди Саши и Веры Андревны были такие лица, как будто они тяжело больны и их нужно срочно отправить в больницу.

– Я будущим летом приеду.

– Приедешь? И Варю возьмешь?

– Куда же без Вари? А может быть, вы в Новый год соберетесь?

– Ну, ты, если что, Варю в сумку и к нам! Тут все ведь свое, родовое, ты помни...

У Вареньки резались зубы, и ночь в вагоне была нелегкой. Варенька плакала, не хотела идти на руки ни к кому, кроме Анны, а утром померили температуру, и термометр показал 37,8. Анна расстроилась так, что чуть не плакала: каждое недомогание ребенка представлялось ей катастрофой. Елена Александровна и Константин Андреевич, глядя на ее убитое лицо, начали громко шутить и успокаивать.

– Поправится, – мы с ней на дачу поедем! – рокотал отец. – Все дети болеют. А ты не болела?

Поезд плавно сбавил ход и с мягким осторожным шумом остановился. Над городом плыли облака. Из их золотистых голов вырывался вдруг дождик и тут же стихал, словно опоминался. Пионерский отряд выстроился перед вторым вагоном в линейку и не шевелился: встречали, наверное, героя.

Анне показалось, что среди толпы мелькнуло лицо ее бывшего мужа. Конечно же, ей показалось. Но Туся с Валькирией были, и ждали, и когда они начали осторожно спускаться по железным ступенькам, то Туся, забывши про возраст, вдруг взвизгнула так, что вокруг испугались. А дочка ее была тощей, с длинными черными косичками, угольными глазами и высокими скулами, и если бы не знали несомненно, что отцом ее был курносый, из-под Рязани, крестьянский сын Федор Вершинин, а матерью – русская дева Наталья, из бывших дворян, но давно обезвреженных, то можно бы было подумать, что это черкешенка или грузинка.

– А муж Анькин где? – быстро, громким шепотом спросила Валькирия у своей матери, увидев, что Анна спускается по ступенькам без всякого, как говорили в бараке, где вся их семья проживала, «мушшины».

– Не лезь ты в дела эти, Валька, ей-богу! Нельзя тебя взять никуда! Просто горе! – огрызнулась ее беспечная и страстная молодая мать. – Мужья-то у всех, что ли, есть? Их, этих мужей, днем с огнем не найти! Глаза продырявишь!

Дома, на Смоленской, были открыты все окна. На столе стоял букетик ландышей, любимых цветов отца.

– Вот странно-то как: не завяли! – усмехнулся он и быстро взглянул на жену.

Но Елена Александровна уже суетилась, застилая диванчик, на котором первое время должна была спать Варенька, а Туся бежала на кухню поставить там чайник, а тощая Тусина дочка Валькирия с любопытством разглядывала синеглазую девочку, которую Анна разворачивала на большой кровати.

– А что у ней щечки такие пушистые? – спросила Валькирия.

– Как это: пушистые? – засмеялась Анна. – Хорошие щечки.

– А я не сказала: «плохие», – нахмурилась Валькирия. – Мы с мамой в Гурзуфе когда отдыхали, там персики были такие. Пушистые.

– Давай-ка окошко прикроем. Тепло-то, конечно, как летом, но все-таки... чтобы не дуло...

Она перегнулась через подоконник и вдруг отпрянула от окна, опустилась на стул. Она не могла ошибиться: там был ее муж, и он тоже видел ее. Тогда она схватила на руки заснувшую Вареньку и принялась укачивать ее, хотя это было не нужно. Мама подошла, погладила Анну по руке, хотела что-то сказать, но она только замычала и прижала палец к губам, как будто боялась, что мама тревожит ребенка. В соседней комнате Туся уже накрыла на стол, положила в вазочку варенье, нарезала ломтиками колбасу.

– Садитесь пить чай! – грудным своим голосом крикнула Туся. – А то, как Варвара проснется, уже не поешь...

Анна положила Вареньку на диван и опять подошла к окну. На улице никого не было. У нее так сильно дрожали руки, что она уже боялась притронуться к девочке, чтобы не уронить ее. Мама и папа с испуганными и смущенными лицами сидели за столом и звали ее взглядами. Она приоткрыла рот, собираясь спросить, он ли это был или ей показалось, но вдруг у нее потемнело в глазах, и она тихо сползла на пол, слегка ударившись головой о подоконник.

Сергей Краснопевцев обещал ее родителям, что не придет на вокзал и не появится у них до тех пор, пока они не поймут, что Анна готова ко встрече. Про себя самого он знал только одно: он должен увидеть ее и сказать, что, если она согласна опять жить с ним, то он никогда не вспомнит того, что случилось, и будет любить ее дочь как свою. Но и это было не самым главным. Во глубине души ему хотелось как можно быстрее объяснить ей, что если бы не эти полтора года, за которые он столько пережил, если бы она не спала с итальянцем, не родила бы от этого итальянца ребенка, и его не взяли бы прямо в аэропорту, когда он прилетел из Токио и озирался в поисках своей машины, (а все, что было потом, он не смел рассказывать, чтобы не пугать ее!) – если бы не эти полтора года, за которые он изменился настолько, что даже близко знавшие его люди не сразу узнавали его, – он так и не понял бы толком, отчего ему все чаще и чаще вспоминалась молодая оборванная женщина, которая, спрятав в солому младенца, бежала к реке и смеялась. Зачем она в нем, эта женщина.

Он видел, как Анна спускалась с поезда, и на руках у нее был ребенок. Она была той же, какой он оставил ее, но, может быть, чуть пополнела. И волосы ее были не подобраны, а так, как всегда он любил, перехвачены ленточкой и перекинуты через левое плечо. Он не ожидал, что она выловит его взглядом из этой гудящей толпы, и когда их глаза встретились и она залилась краской, ужаснулась и просияла одновременно, он не нашел в себе силы, чтобы подойти к ней.

Ему стало страшно.

Он оказался у дома, где жили Елена Александровна и Константин Андреич, через двадцать минут после того, как приехали они, потому что денег на такси у него не было и дорога от вокзала до Смоленской площади заняла не меньше часа. Через раскрытые окна квартиры он видел, как все они что-то делали в комнате, и Туся с Валькирией спорили громко – так громко, что слышала спор их вся улица.

Потом к окну подошла Анна, снявшая с себя темный жакет и оставшаяся в одной белой блузочке, перегнулась через подоконник, и они опять, как тогда на вокзале, встретились глазами. Она резко отпрянула от окна, и ему стало заново страшно от той мысли, которая давно уже мучила его. Мысль эта состояла в том, что она спала с итальянцем потому, что любила этого итальянца и не любила его, Краснопевцева, и, стало быть, его решение снова сойтись с ней и принять ее ребенка как своего могло встретить с ее стороны резкий отпор, после которого вся его жизнь теряла надежду и смысл.

Он еще топтался на месте, ожидая, не выглянет ли она снова, и успокаивал себя тем, что всему нужно дать время, и он тоже должен увериться в том, что сможет вернуться к их прошлому, которое так опоганено ею и этим ее мужиком, он даже как будто и спорил с собой, и сам на себя нападал, и при этом себя самого защищал, прощал себе что-то, хотя вроде нечего было, и в конце концов от боли, которая переполнила все его нутро, развернулся и заспешил прочь.

Он не видел, как она снова подошла к окну. Не видел, как снова отпрянула. Не видел того, что увидели близкие, которые ждали ее за столом. Но, сидя на лавочке, на которую он опустился, чтобы выкурить папиросу перед тем, как войти в метро, он заметил промчавшуюся по Смоленской машину «Скорой помощи» и, бросив папиросу, бегом устремился обратно.

«Скорая помощь» стояла у их парадного, и люди, всегда любопытные к чужой жизни и смерти, толпились вокруг. Потом двери раскрылись, и санитары вынесли носилки. За носилками шли Елена Александровна, Константин Андреевич и Туся, державшая на руках маленького ребенка. Анна лежала на носилках, до подбородка укрытая белой простыней, и он ясно увидел, что ее лицо намного белей простыни. Носилки втолкнули в машину, один из санитаров впрыгнул за ними, а второй сел рядом с водителем и через открытое окно что-то сказал Константину Андреичу. Машина сейчас же отъехала, любопытные люди остались на месте, обсуждая случившееся, а Елена Александровна и Константин Андреич торопливо прошли мимо него, торопясь, как он догадался, к стоянке такси. Они прошли так, как проходят только что оглушенные или контуженные, которые держатся на ногах потому, что двигательные функции еще не отказали им, но каждую секунду это может произойти, и оба они тогда рухнут на землю. Туся еще стояла на том месте, с которого только что отъехала машина, и изо всех сил качала на руках крепко спящего ребенка. Она увидела Краснопевцева и сразу зарыдала, как будто бы только его появленье позволило ей зарыдать.

– Ты видел? Ты видел? – захлебываясь, бормотала она, одной рукой прижимая к себе Вареньку, а другой вцепившись в воротник Краснопевцева. – Спокойно приехали, все хорошо, и вдруг она – навзничь! Глаза закатила! Мы все сразу к ней. Нашатырю поднесли, она очнулась. А белая вся, ты ведь видел? Мы ее на диван стали укладывать, а она говорит: «Ой, мама, меня затошнило!» Я думала, съела чего, а дядь Костя кричит: «А где тебе больно, Анюта? Где больно?» Она вот сюда пальцем ткнула. – И слегка отстранив от себя ребенка, Туся ткнула рукой в левую грудь. – А тетя Леля сразу бросилась звонить в неотложку. Они очень быстро приехали, мы их еще даже не ждали.

– Что с ней? – сипло спросил он.

– Сказали, что, может, инфаркт. Сейчас, говорят, будем сердце обследовать. Ей двадцать шесть лет – так откуда ж инфаркт?

– Куда увезли?

– В Склифосовский, сказали.

– На Сухаревке?

– Да.

– Наталья! Я никогда денег не одалживаю, но мне на машине намного быстрее...

– Конечно, конечно! – всхлипывая и шмыгая носом, ответила Туся. – Постой, я достану сейчас! Подержи!

Она передала ребенка Краснопевцеву так, как будто это был какой-то предмет, и начала рыться в кармане. Он взял в руки сверток, наскоро поразившись тому теплу и терпкому молочному запаху, который исходил от него, почти проникая под кожу. Туся выгребла из карманов все, что у нее было. Он сунул обратно ей в руки ребенка, сказал: «Я отдам, ты не бойся» и бросился бегом к стоянке такси.

В вестибюле Института Склифосовского было много народу, но он сразу же увидел Елену Александровну и Константина Андреевича, которые с двух сторон ухватились за рукава белого халата немолодого, ярко-рыжего доктора, не давая ему уйти. Краснопевцев подошел сзади, и доктор обернулся.

– А вы кто?

– Я муж. Как она, что?

– Я уже объяснил, – терпеливо сказал доктор. – Сейчас прогнозировать трудно. Сейчас подождем. Приступ сняли. Почти. Пускай отдохнет. Завтра мы поглядим. Если то, что я предположил, подтвердится, я бы на вашем месте решился на операцию.

Елена Александровна зашаталась.

– Тихонько, тихонько! Мы такие операции делаем. Вернее: мы начали делать. Конечно, есть риск. И огромный. Но так ведь... – Он замолчал и грустно из-под круглых очков посмотрел на них. – Но так она долго ведь не проживет.

Елена Александровна, не плача, начала ловить воздух открытым ртом. У Константина Андреевича мелко задрожал подбородок.

– Я вам говорю все, как есть. Сегодня ведь вовремя просто поймали. Бригада свободна была и успела. А в следующий раз? А на дачу поедет? Ведь это: пятнадцать минут и – конец.

– Постойте с концом-то! – грубо оборвал его Краснопевцев. – А я слыхал, есть аппарат. Он, если сердце само остановится, он может его... как сказать? Запустить. Он есть, и его применяют. Где нам его взять?

Рыжий доктор совсем не рассердился на грубость и мягко положил веснушчатую руку на плечо Краснопевцева.

– Тот аппарат, о котором вы, как я понимаю, говорите, называется дефибриллятор. Фибрилляция, то есть «мерцание» сердца – это возникающее от различных причин нарушение сердечной деятельности. Ваша жена именно этим и страдает. Но электрошок, который положен в основу работы аппарата, то есть дефибриллятора, – не то, что ей может помочь. Вы меня извините, я должен идти. Еще раз говорю: возможно, что я и ошибся в диагнозе. Для того, чтобы случился тот приступ, который сегодня случился у вашей жены, бывают и другие, не такие уж опасные причины. На это и нужно надеяться. Но я вас поставил в известность. Ко всякому нужно готовиться. Простите еще раз, я должен идти.

– Вы к ней? – спросил Краснопевцев.

– Я к ней.

– И я тогда с вами.

Доктор посмотрел на него из-под очков и махнул рукой.

– Пойдемте. Я дам вам халат. Только тихо, пожалуйста.

Елена Александровна разрыдалась и мокрой от слез рукой ухватилась за его пальцы.

– А я? Как же я? Я ведь мать.

– Нельзя же всем сразу. Вы тут посидите пока. Минут через двадцать придет медсестра, расскажет, что слышно. Вы ждите спокойно.

Она лежала в маленькой двухместной палате у окна. Соседняя койка, чисто застеленная белой простыней, пустовала.

– Заснула, – удовлетворенно пробормотал рыжий. – И то хорошо. Давно вы женаты?

– Почти что три года.

– Ну, добре.

Она открыла глаза и умными, отцовскими, внимательными глазами посмотрела на них.

– Проснулись? А я муженька вам привел. Ну, как вы?

– Спасибо. Мне лучше.

– Еще бы! – Рыжий улыбнулся. Краснопевцев почему-то обратил внимание, что расстояние между его крупными передними зубами так велико, что можно еще вставить зуб или два. – Давайте-ка пульс поглядим.

Он сел на кровать и обернулся к стоящему за его спиной Краснопевцеву:

– Садитесь на стул. Он пока мне не нужен. Садитесь, садитесь.

Краснопевцев опустился на стул. Во рту пересохло. Она опять закрыла глаза. Доктор одобрительно похлопал ее по руке.

– И пульс неплохой. Есть хотите?

– Хочу.

– Ну, пусть вам чайку принесут. Муж напоит. А после придется уйти. Тут нельзя. И так я нарушил порядок, впустил. А главный увидит – и будет мне взбучка.

Он вышел в коридор и громко приказал кому-то принести чаю в одиннадцатую палату.

– Чичас принесем! – ответил старушечий голос.

Краснопевцев пересел на кровать и задрожавшей рукой погладил ноги Анны под одеялом. Она покраснела.

– Анюта...

– Не нужно сейчас ничего говорить! – сказала она умоляющим голосом. – Не нужно сейчас! Я другое хотела...

– Конечно! – пробормотал он и, наклонившись, начал целовать ее колени под одеялом. – Все так, как ты хочешь. Конечно, конечно...

– Они говорят, что все будет... со мной... Они говорят: хорошо. Я поправлюсь...

– А как же иначе? – Он не поднимал голову, чтобы она не увидела его мокрых глаз, и все быстрее и быстрее целовал ее колени под одеялом. – Поправишься скоро! На дачу поедем...

– Ты Варю-то видел? – спросила она.

– Еще бы! Ресницы! Длинней, чем твои!

– Сережа, постой. Посмотри на меня.

Он оторвался от ее коленей.

– Если я умру. – Она ясно светлыми, уставшими глазами смотрела на него. – Подожди. Я не думаю, что это будет. И я не этого боюсь. Не этого. Я за нее боюсь.

Краснопевцев понял, что она говорит о ребенке.

– Я маме с папой этого не могу сказать. Не смею. Потому что они... – Она запнулась, подыскивая слова. – Я для них – все равно, что она – для меня.

– И ты – для меня, – прошептал Краснопевцев и, наклонившись, снова начал целовать ее колени под одеялом.

Она глубоко вздохнула. Не поднимая головы, он нащупал ее руки и осторожно сжал их обеими руками. И вдруг, – он не успел заметить, как это случилось, – та самая молодая и оборванная вдруг появилась перед его ослепшими от слез глазами. На руках у нее был ребенок, замотанный в грязные тряпки, но теплый, живой, – он даже увидел его круглый лоб. Он знал, что сейчас она должна наклониться, чтобы зарыть этого ребенка в гнилую солому и побежать к реке. Но он не успел ужаснуться: она, эта женщина, тихо прошла, не глянув на стог, и, тихо качая ребенка, исчезла.

Примечания

1

Спасибо (ит.).

2

Я люблю тебя (ит.).

3

Ты – любовь моей жизни! Хочу тебя! (ит.)

4

Прочь отсюда!

5

Каждая медаль имеет две стороны (ит.).

6

Меня вызывают обратно в Москву (ит.).

7

Это касается вас (ит.).

8

Микель, вы знаете, о чем я говорю (ит.).

9

Что я должен сделать? (ит.).

10

Немедленно возвращайтесь домой (ит.).

11

Нет, я не могу (ит.).

12

Вы хотите спасти свою женщину? (ит.)

13

Не будьте идиотом, Микель, я пытаюсь вам помочь (ит.).

Content

Ирина Муравьева
Отражение Беатриче

Часть I

Часть II

Часть III

Примечания