Соловьёва Наталья

Жизнь за ангела

Предисловие:

Действие происходит во время Великой Отечественной войны. Молодой немецкий юноша, имеющий образование журналиста, попадает на восточный фронт, но все не так просто… Жизнь и судьба спутывает все карты так же, как смешала в его жилах  немецкую, польскую и русскую кровь!  На войне, он чудом, оставшись в живых, раненный попадает в плен к советским войскам, где его вербуют на нашу сторону. Он влюбляется в русскую девушку Катю, а затем погибает в одном из боев, защищая ее. В повести описаны исторические эпизоды Курской битвы, о  том, что ей предшествовало, и как она начиналась.

Была ли эта история правдой? Не знаю сама, пусть судят читатели,  но только уверена что многие вещи здесь точно не выдуманы.  Я как писатель сама хотела бы знать, кто мой герой.  Да и могло ли такое случиться? Ненависть - обернуться  нежной любовью, сильнее смерти, сильнее страха, сильнее боли.  Могло ли быть так, что бывшие когда-то друзья  стали врагами, а враги  наоборот - верными товарищами и друзьями? Могла ли эта дружба быть сильнее огня, крепче стали?  Наверно всякое случалось и могло бы произойти.

ОСНОВАНО НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ (автор уверена что данная история не выдумана)

Глава  1

Предыстория или история одной семьи.

Эта история произошла еще задолго до моего рождения, но события, которые тогда произошли, возможно, определили всю мою дальнейшую судьбу, а может и жизнь…

Жила в Одессе одна семья,  зажиточного торговца, предпринимателя  дворянского происхождения, а может чиновника при царе, каких-то смешанных немецких и русских кровей?  Точнее сказать нельзя, кто его знает?  Одна из дочерей этого чиновника, Анна, вышла замуж за сына поляка, тоже предпринимателя имевшего на западной Украине, во Львове, сеть своих магазинов.  Стали жить они, поживать, заимели свой магазин, обувную лавку, торговали ювелирными изделиями. Детей нажили трое - старшую дочь Татьяну, среднюю дочь Марию и младшего сына Анатоля. Шло время, только вот началась в России вся эта смута, сначала война первая мировая, а потом революция.  Пришли большевики к власти. Заявились они к Новацким, стали требовать убираться, описали имущество все которое у них было, потребовали отдать драгоценности добровольно.  Да и торговля не пошла - обувная  лавка, и магазин ювелирный накрылись. Ян Новацкий вынужден был принять решение  уехать  из  России в Польшу, где жили его родственники, другого выхода не оставалось.  Долго Анна не соглашалась, но наконец, послушалась мужа. Стали вещи они паковать, уже и покупатель на дом нашелся. Да вот беда не приходит одна, еще одна неприятность! Утром встал Ян Новацкий,  в гостиную вышел, чаю выпить хотел,  а на столе записка от дочери старшей Татьяны:«Не ищите меня, я ушла из дому, больше  не вернусь. Простите меня, если сможете.  Ваша  дочь, Татьяна».

На крик выбежала  Анна. Ян Новацкий был в бешенстве!

- Мерзавка!  Как она могла?! Анна!  Сбежала с этим голодранцем, у которого даже штанов приличных нету! Вот, записка - читай! - он швырнул её с досадой на стол.

- Этого не может быть! Господи! Я не знаю, как это случилось? Она говорила, что его любит, а ты возражал,  вот она и ушла.

- Кохает она его! Бессовестна дивчина! Если с шукаю, не знаю что сделаю! Выпорю!

- Мама, что случилось, - прибежала встревоженная Мария.

- Сестра твоя Татьяна, сбежал с этим  парнем, Александром.

- Дура! Говорила я ей, а она говорила мне, что его любит. Мама!

Наедине Мария признается маме:

- Я должна тебе об этом сказать.

- О чем?

- Только отцу не говори. Она наверно беременна, иначе бы не сбежала.

- Дочка, почему ты так думаешь?

- Задержка у нее была и чувствовала она себя плохо.

- А мне она сказала, что отравилась, я ей поверила.

- Что же нам теперь делать? Если об этом узнает отец? Что же будет? Этого только ещё не хватало!

Как ни пытались, но вернуть Татьяну не удалось, когда нашли, возвращаться она наотрез отказалась, оставшись у родителей жениха в какой-то деревне, где родила ребенка, мальчика, которого назвала Сергеем. Отец ребенка позже, вступил  в ряды Красной Армии, и подался служить в разведке. Анна же с мужем, со своими детьми уехали в Польшу. На деньги, вырученные от продажи дома, и оставшегося  имущества купили там дом  и начали все с нуля. В России у Анны остался брат, который, воевал на стороне Колчака, пытался иммигрировать за границу, предположительно в Германию или Швейцарию, но погиб.

Глава 2

Глава 2 сознательно пропущена автором, как не имеющая отношения к развитию сюжета и характеров персонажей

Глава 3

Прошло еще какое-то время... Мария повзрослела, расцвела,  превратилась в красивую девушку. По выходным она часто помогала отцу, торговала в обувной лавке.  Вот тогда-то  и заглянул в нее  молодой немец, приехавший из Штеттена.  Звали его Вильгельм, фамилия была Краузе - это и был мой отец. Так получилось, что приехал он в Польшу к родственникам, заодно по каким-то делам.  У него развалились ботинки,  лопнула подошва, и срочно пришлось искать новые. Делать было нечего, и он зашел в ближайшую обувную лавку, там за прилавком  увидел Марию. Девушка поразила его своей красотой, и не заметить было её невозможно!

- Здравствуйте пани!

- Здравствуйте. Что  желаете? – приветливо улыбнулась Мария.

- Мне обувь нужна, мои туфли совсем сносились, подошва оторвалось.

- Постараюсь вам помочь. Какой у вас размер? - подбирает ботинки. - Как вам вот эти?

- Спасибо. Мне нравится,  пожалуй, я их примерю.

Примерив ботинки, он остался доволен.

- Они мне подходят? Сколько стоят?

- Две кроны.

- Беру. У меня только марки, пойдет?

- Идет. Я их обменяю.

- Пани, вы такая красивая!  Как вас зовут?

- Мария.

- Мария? У вас красивое имя!  Вилли, точнее Вильгельм.

- Очень приятно. Вы немец?

- Да, я из Штеттена.

- Вы хорошо говорите по-польски.

- Спасибо. У меня мама полька, мы живем в Германии. Я часто здесь бываю у родственников. Вы наверное здесь недавно? Я раньше Вас не видел.

- Мы приехали из России. Вы наверное  в курсе, что там происходит?

- Конечно, мне очень жаль. Там власть захватили большевики.  Мария, вы свободны? Я имею ввиду не замужем?

- Нет.

- Тогда встретимся вечером?

- Конечно!

Вскоре у них завязался бурный роман,  Мария забеременела и они поженились.  Молодые уехали в Германию  и там  обосновались. Вскоре,  28 мая 1920 года у них  родился мальчик - так появился я. Родители долго спорили, как меня назвать. В конце  концов отец настоял на своем и меня назвали Гансом в честь деда.

- Нет, будет Ганс Вильгельм и все! - так решил мой отец.

Однако мама все равно иногда называла меня Иваном.  Отец  меня очень любил, так что души во мне чаял, постоянно баловал и дарил игрушки. В семье говорили половина на-немецком, половина на-польском, так что я схватывал сразу два языка.

Глава 4

До поры, до времени было все хорошо, но когда мне было четыре года, почти исполнилось пять лет, отца убили. Случилось это весной. Мама ждала его вечером, а он не вернулся, у него должна была быть какая-то встреча с деловыми партнерами. Спустя три дня,  моя мама заявила в полицию. Вечером, в нашу дверь постучали.

- Фрау Мария?

- Да.

- Мы по поводу вашего мужа, он пропал неделю назад.  Нашли его тело, вы должны поехать на опознание.

Мама упала в обморок у меня на глазах,  едва привели ее в чувство. Оставив меня на попечение сердобольной соседки, ее сопроводили в полицейский участок.  Я тогда еще не мог  осознать в полной мере того, что случилось, долго спрашивал маму где папа, а она  плакала, обнимала меня  и говорила что больше он не придет. Тело отца  нашли за городом, у водоема, с ножевым ранением в сердце. Возбудили криминальное дело, но убийц так и не нашли.

Вскоре к нам часто стал заходить один полицейский, которого звали Рихард.  Он  настойчиво ухаживал за мамой, дарил ей цветы, и вскоре она сдалась. Мне было непривычно видеть у нас дома,  чужого мужчину, у меня к нему вспыхнула какая-то ненависть, и я категорически отказывался его принимать. Иногда я подбегал к нему и начинал  колотить его кулаками с криками: « Отстань! Не трогай ее! Она моя мама!», на что он отмахивался от меня как от назойливой мухи, давал мне шлепков, запирал меня в комнате или ставил просто-напросто в угол.  Мама пыталась меня защитить, но это ей не всегда удавалось.

- Не бей меня! Ты не мой папа! Ты чужой дядя, плохой!

Наконец его терпение окончательно лопнуло.

- Чтобы завтра его здесь не было! Увози его куда хочешь!  Никакой жизни с ним нет!

-Рихард не надо, не  злись. Это же ребенок! Он не все еще понимает!

-Ребенок? Ему почти уже шесть лет! Достаточно большой, чтобы все понимать. Увози его к своей матери, пусть с ним нянчится, а мне надоело.

Я не знал, что мама уже была беременна вторым ребенком, и у нее должна была появиться  девочка, моя сестренка. Чтобы не доставлять им лишних хлопот меня решили отправить на время к бабушке, в Польшу.

Бабушка с дедом жили в маленьком польском городке,  недалеко от границы с Германией, туда меня и привезли. Встретив нас, бабушка очень обрадовалась, она давно не видала внука.

- Мария, доченька!  Никак не ждала.

- Мама! Вот внука тебе привезла, Ганса.

Бабушка всплеснула руками.

- Большой какой стал!

- Сынок,  ну чего стоишь, это бабушка твоя! Скажи: «ба-буш-ка», обними ее скорей!

- Пойдем внучек, пойдем, я тебя вкусненьким угощу, – проводила нас в дом.

- Ну как вы живете? Отец где? – спросила Мария.

- Вчера в Краков уехал, завтра вернется. А ты то как?

- Ничего, живем потихоньку. Пока Ганса у тебя оставить хочу. Не принимает его Рихард, может еще не привык к нему. Чужой он ему все же, да еще не послушный.

- Как же так? Если он тебя обижает, бросила бы ты его!

- Да нет, не обижает он меня сильно, все ладно у нас пока. Не могу я его бросить, беременна я.

- Что ты доченька! Что ж молчала то? - всплеснула руками бабка.

Глава 5

- До свиданья сынок. Слушайся бабушку.

- Мария, дочка, как же я буду с ним? Я же немецкого совсем не знаю! – сокрушалась бабушка Анна.

- Ничего, он немного понимает по-русски и по-польски. Я думаю, ты скоро его научишь. Мама смотри за ним, я еще обязательно приеду.

- Пойдем внучек...

- Мама! Мама! Я к маме хочу!

Бабушка взяла меня за руку и отвела меня в дом.

- Ганс, внучек, иди ко мне! Иди ко мне родной.- Потом повторила на немецком.

Она пыталась меня утешить, а я даже не все понимал, что она говорит.

- Что же это такое? Ты даже русского языка не знаешь, как же я с тобой разговаривать буду?  И имя у тебя такое, Ганс. Толи дело Иван.

- Я есть хочу.- Сказал я ей на-немецком,

- Что? Не понимаю, чего же ты хочешь!

- Кушать хочу! – Сказал я коряво на-польском, взял хлеб со стола.

- Хлеба тебе надо? Ганс, это хлеб!  Скажи "хлеб".

- Хлеб.

- Молодец! Гут! Хорошо!

- Мильх!

- Это мо-ло-ко, - пояснила бабушка.

- Молоко, - повторил я за бабкой.

- Скажи, « хочу молока!»

- Молока!

- Скажи «дай».

- Дай!!!

- А пожалуйста? Проше?

Поначалу я все путал, так что получался сплошной винегрет,  строя фразу одновременно на  двух языках.  В предложение одновременно вставлялось  немецкое, польское или русское слово. Получалось смешно, зато бабушка меня понимала. Польский немного я знал, с ним было проще. У меня была отличная память, которая схватывала все налету. Вскоре я стал понимать и русский язык, а через год уже хорошо говорил по-польски и по-русски, при этом даже забывая немецкие слова.

Часто я плохо засыпал, а бабушка рассказывала мне сказки и пела русские песни, которые знала.

-Ганс, спать пора!- пыталась она меня уложить.

- Не хочу! - это выражение я выучил слишком хорошо и слишком  быстро.

- Поздно уже. Вот подожди дед завтра приедет, все ему расскажу!

- Ну  бабушка!!! Я еще молоко не пил.

- Тогда пей молоко и ложись спать.

- А ты колыбельную мне споешь?

- Вот ведь упрямый какой!

- Я маму хочу.

- Мама обязательно приедет. Спи!

- Спой мне песню, которую ты мне пела.

- Ты же по-русски не все понимаешь.

- Понимаю!

- Ну будет тебе, только спи…

- А тетя Таня, приедет когда-нибудь?

- Не знаю, спи…

Тетю Таню я видел только на фотографии, она была не похожа на мою маму. Мама была темноволосая,  похожая на деда, а тетя Таня была светлая,  вернее с русыми волосами, похожая на бабушку. Я был похож на маму, овалом лица, глазами, только волосы были русыми, губы и нос мне достались от папы.

Деда я тоже очень любил, он часто ездил в Краков и привозил мне оттуда подарки, всякие сладости и игрушки. Поэтому когда он приезжал, я  выбегал и с визгом кидался ему на шею. Дед мой не любил большевиков, и часто выражал недовольство по этому поводу, особенно когда бабушка затрагивала эту тему, вспоминала о дочери.

- Знать ничего о ней не хочу! Осталась там, пусть живет со своим большевиком, коммунистом. Они меня разорили! Отняли последнее, что у нас было. Из-за них мы уехали из России.

- Ян, она наша дочь, пора бы ее простить. Внук  же у нас растет!

- Вот он мой внук, иди-ка ко мне Иванко! Или як там тебя, Ганс. Кто як хотит, як величает! Неслушный.

Ребенком я рос действительно непослушным, ни минуты на месте не мог посидеть.

- Ваня! – кричала на меня бабка. - Сядь, посиди хоть минуту,  угомонись!

Я кривлялся во всю, корчил рожи, как обезьяна.

- Я не Ваня, я Ганс! Почему ты так меня называешь?

- Имя у тебя Ганс, не нравится мне оно. То ли дело Иван. Вот брата твоего Сергеем зовут.

Хотелось бы мне его увидеть. Как там Татьяна?

Вообще беда со мной,  бабке была, то с ребятами подерусь, ссадины, синяки, коленки разбиты. В войну постоянно играли. Часто я  сам задирался, всех передразнивал, за что попадало. Бабка смотреть за мной не успевала.

- Иван Что случилось? Опять подрался!? Ах ты негодник! Неслушный! Что мне с тобой делать?

- Я не виноват, он первый начал, пусть не задирается!

- Знаю я тебя, небось сам первый начал, вот тебе и попало.

- Нет, я не начинал, он первый дразниться начал!

- Ладно, иди сюда горе мое, холодное приложу. Одежду грязную сними, руки вымой и есть садись.

Чтобы хоть как-то привить мне усидчивость, дед купил мне аккордеон.

- А ну, пан Ганс иди сюда.

- Что дидку?

- Знаешь что это?

- Знаю.

- Специально для тебя купил, будешь заниматься. Я даже преподавателя для тебя нанял.

- Это что мне? Дай посмотреть. А можно попробовать?

Дед показал мне несколько аккордов. Как ни странно мне понравилось, и очень скоро я научился играть.

Отдали меня в польскую школу, где я научился читать и писать, одновременно изучал и русский алфавит, а в девять или в десять лет уже бойко читал  книги на польском и русском. При этом  я изрядно отстал в немецком, вернее я его понимал, мог на нем говорить, но плохо читал и писал.

Вскоре приехала мама, когда сестренке исполнилось почти два года, и решила меня забрать в Германию, где я снова жил какое-то время с ней, отчимом Рихардом и своей маленькой сестренкой. Увидев Хельгу,  я сначала заревновал.

- Ты что сынок обиделся? - мама видимо заметила мое огорчение.

- Мама ты ее любишь, а меня нет.

- Что ты сынок, это неправда, я тебя очень люблю!

- Тогда почему я не с тобой? Почему ты оставляешь меня у бабушки? Я хочу жить здесь, с тобой!

- Господи, сыночек, детка! Прости меня, когда-нибудь, ты поймешь, я все тебе объясню.

Она обняла меня, попыталась меня успокоить, я  тоже  ее обнял.

- Мамочка, я тоже очень тебя люблю!

В комнату вошел Рихард.

- О чем вы здесь говорите? Опять на своем? Ты же знаешь, что я плохо понимаю польский и русский. Опять его привезла!

- Рихард, ты же знаешь, что это мой сын, я не могу его бросить.  Я так его почти не вижу.

- Я разрешаю ездить тебе к матери, ты можешь видеть его там, но привозить его сюда не обязательно. Этот мальчишка не умеет себя вести,  он постоянно портит наши отношения.

- Ты что меня ревнуешь к собственному сыну? Он еще ребенок, многое не понимает, но ты? Мог бы его и простить. Это всего лишь детские шалости.

- Ничего себе шалости! Это он ревнует тебя ко мне. Разве можно терпеть то, что он вытворяет? Он же просто меня ненавидит!

- Ты сам виноват, не можешь найти общий язык с ребенком. Я же просила тебя, чтобы ты вел себя с ним мягче, нужно только терпение.

- Я пытался, с ним невозможно найти общий язык. Он немецкий уже понимать разучился!

- Но ты же сам не позволяешь ему здесь жить.

- Это не мой сын и я не обязан его любить  и заниматься его воспитанием. У меня есть дочь и мне этого хватает.

- Пожалуйста, я обещаю, что он  будет хорошо себя вести, только разреши ему остаться! Я обязательно поговорю со своим сыном.

- Мама я хочу быть с тобой.

- Что он говорит? А ну говори на немецком! Ты что разучился?

- Дядя Рихард, я с мамой быть хочу.

- Если хочешь жить здесь, ты должен меня слушаться и делать все как я скажу. И не вздумай мне пакостить, ты понял?  Ты должен называть меня отцом, если хочешь, чтобы я хорошо к тебе относился.

- Но ты не мой папа.

- Я буду твоим отцом.

Я хотел  этому  верить, и в первое время действительно было все хорошо. Он прекрасно ко мне относился, занимался со мной, дарил мне подарки…

В Германии меня отдали в немецкую школу, где я проучился почти два года,  сначала плохо, поскольку не умел хорошо читать и писать. Отчим, очевидно не понимая этого, лупил меня за плохие отметки, отчего отношения у меня с ним, готовые было наладиться, снова испортились, за что я его снова возненавидел. Я вернулся со школы, отчим спросил меня про оценки.

- Нормально, все хорошо.

- Тогда покажи дневник.

- Рихард, дай мальчику поесть, – вступилась за меня мама.

- Я сказал, покажи оценки.

Мне пришлось показать.

- Это что? Я спрашиваю, отвечай! Ты еще и врешь? - Он снял ремень и отлупил меня как сидорову козу! Даже все просьбы мамы не помогли.

К бабушке я приезжал на каникулы каждое лето, жил то здесь, то там,  так я  и болтался, между Польшей и Германией.

Глава 6

Когда мне исполнилось пятнадцать лет, умер дед, а вскоре и бабушка. Я вынужден был снова уехать в Германию, где окончил народную школу, девять классов, и поступил  в Берлинский Университет на факультеты иностранных языков - международных отношений и журналистики. Экзамены сдал  успешно, так что при счастливом стечении обстоятельств, мог бы стать  хорошим журналистом, а может и дипломатом. Нас даже обещали отправить на стажировку в Советский Союз, но всему этому не суждено было сбыться.

В Берлине мы снимали с приятелями одну квартиру на четверых, чтобы платить за нее мне пришлось подрабатывать.  Для меня началась разгульная студенческая жизнь, я узнал, что такое девочки, впервые попробовал пива. Даже сорвался с цепи и ничто не могло остановить молодого немецкого разгильдяя, впервые окунувшего в эту взрослую, самостоятельную жизнь. Разве мог я думать, о том, что мне придеться  пережить, и как скоро эта жизнь надает мне по башке.

Кода я приехал в Германию, Гитлер уже пришел к власти и фашизм поднимал свою голову. По улицам то и дело шагали отряды штурмовиков. Преследовали всех инакомыслящих, коммунистов, евреев. Людей хватали прямо на улицах, избивали, сажали в тюрьмы.

Самого же фюрера я видал несколько раз, первый, когда он приезжал к нам университет, вместе с Геббельсом и выступал в лекционном зале перед студенческой аудиторией, много улыбался, говорил, что современная немецкая молодежь должна быть образованна, хорошо обучена, ибо на нас возложена особая миссия и от нас зависит будущее Германии. Речь его была насыщена и эмоциональна, он многое обещал, внушал, что немцы избранная нация, которая должна господствовать в мире и прочее. Самое интересное, что многие ему верили, но верил ли я в эту чушь? Будучи человеком дотошным, я вообще всех высмеивал, подвергая все критике и сомнению. Второй раз мне пришлось с ним столкнуться где-то в театре и на одном из светских приемов. Сам лично, я с ним не разговаривал, да и особо не рвался.

Первой девушкой для меня стала Марта, изрядно выпив для храбрости, я впервые решился на это! Какого же было мое удивление, когда утром я вдруг обнаружил себя в объятиях голой девицы.

- Марта, у нас вчера что-нибудь было? - спросил я растерянно.

- Что?

Мне стыдно признаться, но я даже не помнил, что было и было ли что-то?

- У нас что-нибудь было? - повторил я вопрос.

- Идиот! Критин! Надутый дурак! - она вспылила.

- Я был, пьян, я не помню… Я действительно сделал с тобой это?

- Нет! Ты в шахматы со мной играл!

Хотя, Марта меня заверила, что все было как надо, но я не очень поверил.

- Какая ты злая!

Эта развязная девка издевалась надо мной! Глядя на ее соблазнительную попку, я вдруг почувствовал сильное возбуждение, так что мой шванц затвердел встав как вкопанный. Мы продолжили нашу идиллию, и на этот раз я понял что делаю. Эта девица так меня завела, что все произошло как само собой разумеющееся, я воткнул свое орудие в ее гибкое, стройное девичье тело. Благо девушка оказалась к тому же довольно опытной, поскольку я был у нее далеко не первый. Получив ни с чем не сравнимое удовольствие, я понял, в чем смак. Сделав свое дело, откинулся без сил и проспал еще два часа, опоздав на занятия.

Я впервые влюбился, эту девушку звали Инга. Может быть, она не была первой красавицей, зато была очень умной, у нее были большие красивые голубые глаза, очаровательная улыбка. Если многие девчонки в университете сами вешались мне на шею, то Инга такой не была, мне пришлось самому за ней бегать, что бы все же получить столь желанный трофей. В конце концов, она стала моей. Это случилось когда мы вернулись из кино,  родителей не было дома. Инга напоила меня чаем с вареньем, а потом все произошло, она сдалась под натиском моих ласк, робкая и нежная как трепетная лань. Глядя на ее слезы, я подумал, что ей со мной не хорошо или я чем-то ее обидел, оказалось, что у нее еще не было мужчины, и мне досталась девственница!

Марта ревновала меня к Инге изо всех сил, не давая проходу! Лила слезы, сопли, вешалась на шею, засыпала угрозами, устраивала скандалы, закатывала истерики, в конце концов мне все это надоело и я послал ее подальше.

Спустя какое-то время  Инга сказала, что ей надо со мной поговорить и сообщила что беременна. Сказать как меня потрясла эта новость - не сказать ничего. Я был в шоке! Я не был готов стать отцом.

- Инга, что случилось?

- Отстань, я не хочу тебя знать, между нами все кончено.

- Но почему, что случилось? В чем я виноват?  Что я сделал такого?

- Ганс, а ты не догадываешься?

- Откуда я могу знать?

- Я беременна.

- Что?!

- Это ты во все виноват!

- Я во всем виноват? А ты? Ты знала и сама соглашалась на это!

- Я поверила тебе, я думала ты меня любишь, а ты?  Так и знала, что все этим закончится!

- Инга, подожди! Я правда тебя люблю и я тебя не брошу, но нам еще рано иметь ребенка. Я еще учусь, ты тоже, какой из меня отец? Мы не сможем обеспечить ребенка, сделай аборт. Я найду лучшую клинику, даже за все заплачу!

- Как ты смеешь говорить мне об этом! Это же твой ребенок, твой!

- У нас еще будут дети, но не сейчас! Еще не время!

- Это мой ребенок и мне решать. Я не буду делать аборт!

- Ну и поступай как хочешь, бери всю ответственность на себя!

- Пошел вон, трус! Я не хочу тебя больше видеть!

- Инга! Черт! - я выругался с досады.

Я уехал домой и рассказал об этом маме. Мама меня застыдила, сказала что я трус, и не должен так поступать.

- Ты во всем виноват, ты же мужчина. Раз натворил, значит должен отвечать за свои поступки. Ты должен был думать, когда с ней спал! Она тебе поверила, потому что тебя любит, а ты что наделал?

В конце концов, я попросил у Инги прощение и мы с ней примерились.

Вскоре мы поженились, сыграли скромную свадьбу, жить остались у родителей Инги. Теща, фрау Марта, оказалась на редкость милой женщиной, приняла нас и помогала во всем, чем могла. Инге пришлось бросить учебу, а мне искать дополнительную работу в берлинских издательствах,  писать статьи, заниматься переводами, чтобы хоть как-то обеспечить семью.

Глава 7

Животик у Инги округлился, ребенок рос, и он становился все заметнее. Малыш уже толкался, и каким было чудом почувствовать это! Я впервые стал осознавать свою ответственность и привыкать к этой мысли, что стану отцом. Мы часто разговаривали, думали о том кто у нас будет, как его назовем. Мне хотелося мальчика и я думал об этом.

- А что если будет девочка? – говорила мне Инга.

- Тогда ты сама  ее назовешь. Нет,  обязательно будет мальчик! - Я хотел назвать его Пауль.

В этот день было все как обычно, но вскоре Инге стало плохо, начались схватки, на две недели раньше срока. Она кричала, плакала, мы, как могли с фрау Мартой успокаивали ее.

Я выбежал на улицу, поймал первую же попавшуюся машину и попросил отвезти в больницу. Ингу положили на каталку и увезли в операционную. Перед этим я успел пожать ей руку, а она последний раз посмотрела на меня.

Потянулись долгие часы ожидания, после чего вышел врач и сказал, что Инга умерла.

- У вас девочка, - сообщил он.

- А Инга? Что с ней?

- Мы сделали все что могли, у вашей жены было слабое сердце. Самой рожать ей было нельзя, это был единственный шанс, мы дали ей наркоз, но она его не выдержала.

Я был вне себя от горя, чуть не сошел с ума, не мог прийти в себя целый месяц, готов был наложить на себя руки.

Девочку забрали домой, она была такой маленькой, что страшно было взять ее в руки. Я назвал ее Катарина. Ребенок все время плакал, а я не знал, что с ней делать. Не хватало материнского молока, а от искусственных смесей у ребенка болел живот, это был настоящий кошмар! Хорошо, что теща брала на себя многие заботы.

Глава 8

Первого сентября, 1939 года я был дома, у мамы, еще не успел уехать на занятия, решив остаться на выходные. Из сообщения по радио мы узнали, что Германия напала на Польшу - началась вторая мировая война. Не скажу, что это известие меня обрадовало, в Польше остались родственники, и я за них переживал, а мама боялась за брата и за меня.

- Мама, немцы в Польшу вошли - это война. А если меня в армию заберут? Что делать?

Мама заплакала.

- Не знаю сынок. Мне некуда тебя спрятать, теперь даже в Польшу нам не сбежать.

- Говорят, в Берлине есть еще коммунисты, в Польше наверняка ополчение соберут.

- Ты погибнуть хочешь? Заберут в гестапо, отчим первый тебя продаст. Ради Бога, не связывайся ты с ним.

- А где он?

- Не знаю, ушел куда-то. На работу, сегодня пятница.

- Мама не плачь, может все обойдется. Он учиться еще не закончил, - попыталась успокоить сестренка.

- Мама, я послезавтра в Берлин, на занятия надо, да и дочку свою не видел. Инга умерла, а я про нее забываю.

- Только будь осторожен, я очень тебя прошу! Не связывайся ни с кем.

- Хорошо, не буду. Честное слово!

В воскресенье, я уехал в Берлин, чтобы вновь приступить к занятиям в понедельник.

На третьем курсе, я уже работал в немецкой газете, самостоятельно брал интервью, искал темы для публикаций, писал статьи, занимался переводами, зарабатывал до четырехсот марок. Почти все свои деньги тратил на дочку, покупал ей одежду, игрушки, да и самому оставалось немного, чтобы одеться, купить ботинки.

К тому времени окончательно восстановилась нацистская диктатура, перекрыли свободу слова,  установили жесткую цензуру, журналистам затыкали рты. Какого же было работать, начинающему журналисту в таких условиях? Я наблюдал за всем что происходит, видел все изъяны, все недостатки, понимал, к чему катится мир, но не мог этого остановить, я даже написать об этом не мог. Боже упаси, критиковать национал-социалистическую партию! Оставалось только театральная критика. Светская хроника, сплетни, и прочая чепуха. Пронырливый, шустрый и наглый, как подобает представителю прессы, я везде успевал. Волка ноги кормят!

Однажды мне удалось взять интервью и автограф у самой Марлен Дитрих. С приятелем, мы пришли на один из ее концертов. Было много народу, все места были заняты, само собой разумеется, на почетных местах сидели представители верхушки, влиятельные и приближенные к фюреру члены нацистской партии.

Марлен была превосходна, блистательна! Я преклонялся перед ее талантом. После бурных оваций, аплодисментов, свистов, продолжительных криков «Браво!», я решил, что возьму у нее интервью, чего бы мне это не стоило, даже поспорил об этом с приятелем.

- Тебя не пустят в гримерку! Смотри сколько людей, там же охрана!

- Вот увидишь!

Сказав это, я нырнул в толпу народа, протиснулся к буфету и купил бутылку самого дорогого французского вина, предположив, что Марлен его обожает. У гримерки меня остановили, хороший мордоворот, в черном кожаном одеянии.

- Молодой человек! Стойте! Сюда нельзя!

На секунду я оторопел.

- Я из обслуживающего персонала, меня просили принести госпоже вина.

Охранник внимательно осмотрел бутылку, обыскал меня, пошныряв по карманам.

- Пройдите.

Меня пропустили в гримерку. Марлен сидела перед зеркалом, поправляла макияж. На ней была атласная, шелковая накидка, поверх концертного платья, с длинными рукавами, похожая на пеньюар, в волосах  серебристая заколка, украшенная камнями, державшая ее белокурые пряди. Она обернулась.

- Кто вы?

- Простите, меня просили доставить вам бутылочку французского вина.

- Я не просила.

- Это подарок, от одного из ваших поклонников.

- Подарок? Хорошо, поставьте его на столик… Интересно от кого?

- Он не представился. У вас столько поклонников, что невозможно сосчитать! Должен признаться я в их числе. Если можно, разрешите взять у вас интервью, для немецкой газеты.

- Журналист?! Молодой человек, вы нахал! - возмутилась она, - Но учитывая вашу настойчивость… Хорошо...

Взять интервью у Марлен, оказалось большой удачей, потому что жила она в США, а вернулась в Европу, только в 1939, для съемок очередного фильма «Дестри снова верхом», где играла с Джеймсом Стюартом. Это была очень короткая и мимолётная поездка в Берлин. Марлен была антифашисткой, поэтому на Родине её считали предательницей. На предложение Геббельса вернуться в Германию в 1937 году, она ответила отказом. Не смотря на это, фашистская верхушка её обожала. Выступить и дать концерт её едва умолили! Так что даже представить нельзя как мне повезло.[1]

Мы беседовали пятнадцать минут, на интересующие нас темы. Я принес  материал  в газету, отчего мой редактор был в восторге! В последствии мне хорошо за него  заплатили.

- Ваши статьи, касающиеся театральной постановки, а также светских новостей и сплетен, заслуживает внимания. Должен сказать, что у вас не плохо получается, но последняя статья, где вы пишете о собрании национал-социалистической партии, и разгоне мирных демонстраций  не пойдет! Я не могу ее опубликовать.

- Это почему? У нас демократическое государство,  об этом надо говорить!

- Демократическое? Вы заблуждаетесь, давно уже нет! По всей Германии установлена гитлеровская диктатура. Вы не знаете, что действует жестокая цензура?

- Да, вы правы. Знаю, но об этом нельзя молчать! Я не могу спокойно смотреть, как обманывают немецкий народ! Зачем Германия напала на Польшу? А дальше? Уничтожают ценнейшие культурные ценности, сжигают литературу! Зарубежных и даже немецких  классиков, Пушкина, Толстого, Гегеля и Гете!

- Вы смерти моей хотите? У меня жена и двое детей. Мою редакцию закроют, лишив меня последнего куска хлеба, вдобавок уничтожат меня и всю мою семью. Не ужели вы сами не боитесь? Вас же могут забрать в гестапо. Послушайте, вы очень смелый и умный молодой человек, но вы еще слишком молоды, неопытны и наивны.

Глава 9

Шел 41-й год… Наступила весна, конец апреля, я почти окончил учебу, впереди выпускные экзамены. На неделю я приехал домой, отдохнуть, за одно подготовиться.

- Мама! Мама!

- Сынок! – мама встретила меня с распростертыми объятиями, – Ты приехал надолго?

- На неделю. Осталось совсем чуть-чуть, только сессию сдать. Получу диплом журналиста, со знанием иностранных языков. Может работу, еще, где найду? В дипломаты подамся! Летом практика, нас отправить на стажировку в Советский Союз обещали.

- Это правда?! Молодец сынок! Сколько же ты у меня языков знаешь?

- Четыре! Польский, русский, английский, немецкий. Даже французский немного.

- Какой же ты у меня умный!

- Я даже кое-что заработал переводами.

- Ты устал  с дороги, садись, поешь. Скоро Хельга придет, обрадуется.

Придя домой, едва меня приметив, Хельга тут же с разбегу бросилась мне на шею.

- Ганс!

- Тише! Задушишь!- я обнял сестренку.

Хельге почти пятнадцать! Совсем большая, невеста выросла и красавица. Фигурка ее округлилась, появилась грудь, только была еще худенькой.

- Ганс, братик, я так соскучилась! Я надеюсь, ты не уедешь так быстро.

- Неделю буду дома, потом экзамены. Надо готовиться. А где твой отец?

- Сейчас на работе. Вряд ли рано придет, он напивается каждый вечер в пивной, а потом ругается с мамой.

Я вздохнул, значить ничего не изменилось. Все одно и то же! Вечером пришел мой отчим, мама открыла дверь.

- Я не ждала тебя так рано.

- Почему?

- Ты всегда приходишь поздно, я к этому привыкла.

- Чьи это ботинки? У нас кто-то в гостях, развлекаешься, пока меня нет?!

- Ганс приехал. Будет готовиться к экзаменам. Только не ругайся с ним, я очень тебя прошу.

- Где он?

- В комнате, наверное, уже спит.

Рихард ввалился в мою комнату.

- Ганс! Ты еще не спишь?

- Нет, не сплю, - ответил я.– Что тебе надо?

- Поговорить. Расскажи, что там в Берлине? Гитлера видел, нашего фюрера?

- Нет, не видел. И не хочу на него смотреть.

- Ты еще не вступил  в ряды нашей национал-социалистической партии?

- Нет.

- Почему? Когда вся Германия поднимается на борьбу с коммунистами и евреями?

- Меня это мало интересует.

Претензии отчима уже стали меня раздражать.

- Ты только и можешь, что писать свои никчемные статейки. Разве большевики не отобрали у твоего деда все, что у него было, выгнали из России?  Ты их защищаешь? Подожди, мы еще им покажем!

- Оставь меня, я сегодня с дороги, устал и хочу спать.

Глава 10

Днем, я решил до обеда позаниматься, перерыл все тетради и литературу.

- Ты конспекты мои не видала? - спрашивал маму. - Куда я их дел? Послезавтра зачет. -Наконец-то нашел, - Вот они! Вот растеряха!

Мама смотрела на меня с восхищением.

- Какой ты у меня уже взрослый! Ты бы поел, что-нибудь?

- Потом, не хочу! Заниматься надо.

Откусив кусок яблока, я начал писать, пытаясь сосредоточится. В это время  вошел отчим.

- Я есть хочу, голодный как волк, - произнес он с порога.

Мама накрывала на стол.

- Я сейчас, только разогрею…

Он подошел ко мне, потрепал меня по затылку.

- Что? Учишь студент?

Я сделал вид, что занят делом, стараясь не обращать на него внимания.

- Ты чего молчишь? Я тебя спрашиваю? Отвечай!

- Не видишь, я занят. Экзамены скоро, – отвечал я как можно спокойней.

- Ну-ну! – он похлопал меня по щекам и отошел.

- Рихард, не видишь, он учит? Не трогай его, – вступилась мама.

- А ты молчи! Тебя никто не спрашивал! Скажи спасибо, что еще на улицу не выкинул и кормлю тебя вместе с твоим щенком!

Оттолкнув мою маму, он молча, не доев свою тарелку, хлопнул дверью и вышел вон.

- Слава Богу, ушел! Урод!  Долбанный солдафон, сволочь нацистская! – процедил я сквозь зубы, – Если мог бы убил!

- Что ты сынок! Не надо, нас всех расстреляют.

Едва за окном стемнело, послышался стук.

- Кто там? – спросила мама.

- Это отчим пьяный напился, того гляди, дверь выбьет! – вскочил я с кровати, надевая штаны.- Опять этот Рихард! Господи помоги! Когда же ты отвяжешься от нее? Шел бы ты на войну, там тебя и прибили бы!

- Открывай! – Он орал во всю глотку и пинал дверь ногами. – Ты что, оглохла?

- Опять напился? Сколько можно? – мама была в слезах.

- Молчи, польская шлюха! Еще раз вякнешь, я тебя и ублюдка твоего зашибу, ничего мне за это не будет! - он ударил мать по лицу.

Этого я не выдержал, кровь моя закипела, и терпенью пришел конец.

- Мама! – я бросился ей на помощь, – Отстань от нее идиот!

- Ты что-то сказал? – Рихард поднял  на меня глаза, еле ворочая языком, от выпитого спиртного.

- Отстань от нее! - я встал на защиту мамы.

- Ах ты, щенок!

- Еще раз тронешь ее, убью!

Я кинулся на отчима, сбил его с ног.  Он упал, не удержавшись на ногах, и я стал его колотить, что есть силы, вне себя от гнева и злости. Таким я никогда еще не был и никто не будил во мне зверя. Никогда в своей жизни, я еще не испытывал такой ненависти к человеку! В последствии я даже не испытывал такой ненависти к врагам, с которыми мне пришлось сражаться!

- Ганс, сынок, не трогай его! Не связывайся с ним, я же тебя просила! – мама в слезах умоляла меня и пыталась оттащить от него.

Схватив его за горло, я чуть было его не задушил! Наконец, плюнув на него отпустил.

- Мразь! Ненавижу!

Дав ему как следует взбучку, я решил наконец от него отойти, как сзади услышал истошный крик мамы, хлопок от выстрела и звон бьющегося стекла. Обернувшись, я увидел маму в слезах и отчима с пистолетом.  Он целился в меня, но мама успела вовремя его толкнуть, к тому же он был изрядно пьян и поэтому  промахнулся. На крики прибежала сестренка, она стояла в дверях и рыдала навзрыд.

- Папа не надо! Уходи, пожалуйста!

Можно себе представить, как эта сволочь напугала несчастного ребенка! Хлопнув дверью,

Рихард ушел. Где он болтался всю ночь неизвестно.

Утром едва рассвело, в 7.30  раздался стук в дверь. Мама, не спавшая почти всю ночь, уснувшая  только под утро, пошла открывать.

- Кто там?

- Солдаты вермахта! Откройте!

Дверь слетела с петель и в комнату ворвались двое солдат, во главе с офицером «СС» в черной форме. Женщину толкнули так, что она упала на пол.

- Где сын?!

Заскочив ко мне в спальню, меня подняли с постели, растолкав и грубо стащив с меня одеяло.

- Вставай!

- Тебе говорят!

- Я никуда не пойду!

Меня схватили за волосы.

- Пойдешь, куда ты денешься! Германии солдаты нужны, а ты отсиживаешься дома?! Долг не хочешь свой выполнять? Немец ты или польская сволочь?!

Скрутив, они насильно вывели меня из дома.

- Пустите его, умоляю! Не забирайте у меня сына! – мама рыдала, – Хельга, дочка, что же это такое?

- Мамочка, не плачь! – как могла, пыталась успокоить ее сестренка.

Глава 11

Погрузив в машину, меня доставили в гестапо в кабинет дознавателя.

- Отпустите меня! Я студент, мне надо в Берлин, у меня послезавтра экзамен!

- Что вы говорите?! – ответил майор.

- Мало того, что он уклоняется от призыва в армию, он посмел еще поднять на меня руку щенок! - сказал Рихард. - Господин майор! И это мой сын?!

- Я не твой сын!  И никогда им не был!

- Заткнись! – крикнул Рихард.

- Значит, говорите вам надо в Берлин? Отлично, я вас туда отправлю!  Отправим его в  берлинское  гестапо, пусть там разбираются. Вы кажется журналист? Надо еще разобраться какие статьи вы писали, - сказал майор.

- Правильно, пускай там с ним разбираются, – добавил мой отчим.

На следующий день меня отправили в Берлин и доставили в берлинское отделение гестапо. Там поместили в общую камеру следственного изолятора, где в тесноте толпилась куча народу. Дверь открылась, и в нее заглянул надзиратель.

- Краузе кто? Ты? – указал на меня, – Пойдешь со мной.

Мы прошли по длинному, темному, узкому коридору, дверь открылась, и меня завели в кабинет. От резкого яркого света я зажмурил глаза. Передо мной стоял офицер, тоже в чине майора, штурмбанфюрер «СС», худощавый в очках.

- Доброе утро! Садитесь, - подвинул мне стул, предлагая присесть. - Мы всего лишь хотим побеседовать с вами. Вы же не глупый молодой человек. Сколько иностранных языков вы знаете? Вы хорошо учились, мы наслышаны о Вас. Вы хотели стать журналистом? Какие статьи вы хотели писать и о чем?

- О птичках! – сказал я издевательски, пытаясь тем самым выразить полное презрение.

- О птичках? Забавно? Вы юный натуралист?

Он подошел ко мне, благодушно улыбаясь, повернулся спиной, и неожиданно резко развернувшись, со всей силы ударил меня по лицу. Больше я ничего не помню. Очнулся оттого, что на меня плеснули в лицо водой. Меня подняли, усадили на стул, я вытер кровь с носа.

- И так, вы что думаете, мы будем шутить? Вчера вы напали на своего отца, доблестного офицера «СС». Вы коммунист? Отвечайте!

- Я студент, у меня сегодня последний экзамен.

- Для вас этот день может стать последним. Вы отказываетесь выполнять свой долг перед Родиной? Вам должно быть стыдно, в то время как страны воюет, вы прохлаждаетесь дома. Вы не хотите служить великой Германии? Каждый порядочный гражданин счел бы это за честь. У нас есть сведения, что вы два раза не являлись по повестке на призывной пункт. Разве вам не известно, что объявлена всеобщая воинская мобилизация лиц достигших 21-го года? Что ж вы еще можете подумать над своим поведением. – Он кивнул охране, – Уведите его!

На завтра мне устроили экскурсию в одну из тюрем в центре Берлина, где содержали всех неугодных и инакомыслящих, а также коммунистов и евреев. Меня  провели по помещениям и завели в одну из камер, где сидели десять-двенадцать человек, избитые, худые, больные и изможденные, которые подвергались жестоким пыткам и истязаниям. На моих глазах избили пожилого мужчину, еврея.

- Смотри! Смотри!!! – меня схватили за ворот, - Ты видишь, что с тобой будет? Видишь?! Смотри! Запомни!

Позже, поместив уже в одиночную камеру,  меня хорошо отпинали ногами, оставили на полу и ушли. В застенках меня продержали три дня, давая в день по стакану воды и куску черствого хлеба. Первые два дня страшно хотелось есть, тошнило, появилась слабость, кружилась голова. Спать тоже было невозможно на холодном каменном полу, лежанке, сколоченной деревянными досками. На третий день чувство голода притупилось, я потерял счет времени, начались галлюцинации, казалось, что сойду с ума, а на четвертый день за мной снова пришли. Тяжелые двери со скрипом открылись, зашел надзиратель, и меня отвели в тот же самый кабинет. Я увидел того же офицера в очках. Мне дали выпить воды.

- Ну что? Вы хорошо подумали? У вас было время.  Сознавайтесь, вы коммунист?

- Нет.

- Пойдете в армию?

- А если я не соглашусь?

- Тогда пеняйте на себя. Вас расстреляют за неподчинение властям, большевистскую пропаганду, коммунистические идеи.

- Что за чушь?

- Вы видели, что мы делаем с коммунистами и евреями? Вас ждет та же участь. Возможно вашу мать тоже. Вы думаете мы не знаем, что у вас по бабушке и матери русские корни?

Ваш дед поляк и вы имеете родственников в Советском Союзе. Ваша тетя живет в Одессе, ее муж офицер Красной Армии и ваш двоюродный брат тоже. Вы будете это отрицать?!

- Впервые об этом слышу. Спасибо что сказали.

- Вы хотите, чтобы мы привели сюда вашу мать? Благодарите вашего отчима, что он оказался к вам добр и любит вас как родного сына, хотя мы обычно не церемонимся. Вас могли бы сразу расстрелять, но мы решили дать вам шанс, за что вы должны быть нам благодарны. Учтите, что в случае вашего отказа, вас расстреляют на глазах у вашей матери. Мы также знаем, что у вас есть дочь и то где она находится.

Меня окончательно  сломали, и после некоторого молчания я согласился.

- Кто бы сомневался, не таких обламывали. Возможно, скоро нам будет к стати ваше знание русского. Вы хорошо знаете русский язык?

- Достаточно.

- Вот и славно. Думаю, мы нашли общий язык. Вы можете быть свободны, вас отпустят домой. Завтра можете сдать свой экзамен, с лектором мы договоримся. В вашем распоряжении будут еще три дня, чтобы попрощаться с родными и собрать свои вещи. Дальше вы будете обязаны явиться на призывной пункт, по любому месту вашего проживания.

Первым делом я отправился к фрау Марте и старику Клаусу, повидать свою дочь. У них как следует выспался, поел, вымылся, привел себя в порядок. На завтра я сдал свой экзамен, преподаватель поставил оценку  мне в аттестат, получил  документы, а к вечеру был уже дома, резко осунувшийся изможденный и бледный. Кое-где, оставались еще следы от побоев, в том числе на лице.

- Сынок, что с тобой сделали?! – мама, увидев меня, всплеснула руками.

Даже не обратив внимания на сестренку, я молча прошел в свою комнату, сел на стул и сидел  минут пять, не проронив ни слова, после чего произнес:

- Мама, дай, что-нибудь поесть.

- Сейчас сынок, что-нибудь найду, там картошка кажется оставалась.

Утром я встал, мама мне приготовила чай

- На, пей. Сахару положи побольше, булочку возьми с маслом  и сыром.

- Я ненадолго, завтра меня заберут.

- Куда сынок?

- В армию, куда же еще. Это ты скрывала повестки на призывной пункт, которые приходили?

Мама заплакала.

- Тебя не было дома, я и не говорила.

- У меня нет выбора. Мне дали три дня, чтобы я мог с вами попрощаться. Если не пойду, меня расстреляют здесь в гестапо. Ты лучше вещи собери.

- Война начнется, а если тебя убьют?

- На войне у меня есть еще шанс остаться в живых, а здесь его точно нет. Не плачь, я буду тебе писать. Если что-то случиться, значить судьба такая, смирись.  Может все еще обойдется.

Утром я начал собираться.

- Ганс, сынок, ты уходишь? Уже?

- Мама мне надо идти, прости.

- Я никуда тебя не отпущу!

- Я должен идти меня все равно заберут. Если я не пойду в армию, меня посадят в тюрьму, обвинят в большевистской пропаганде. Знаешь, что делают с коммунистами и евреями? Я это видел. Мне сказали, что то же  самое будет и со мной.

- Как же так?

- Возможно, Гитлер не нападет на Советский Союз, заключен пакт о ненападении. Хотя боюсь, что все к этому идет и война неизбежна.

- Я не хочу, чтобы ты воевал с большевиками, хотя твой дед их ненавидел. Они отняли у нас все, из-за них мы уехали из России, я потеряла свою сестру, но я все равно не хочу, чтобы ты с ними воевал. Слышишь? У тебя же русские корни сынок!

- Я знаю мама, что-нибудь придумаю. Может все еще обойдется. Я тебя люблю! Не плачь – произнес на русском. - До свидания – сказал на-немецком.

- Ганс! – Хельга крепко меня обняла.

Я еще раз поцеловал свою маму, обнял плачущую сестренку и вышел из дома…

Глава 12

На призывном пункте собрались ребята, ожидающие очередь в кабинет, где работала призывная комиссия. Заходили по одному.

- Ваши документы?

Я выложил их на стол.

- Раздевайтесь, – скомандовал доктор. – Трусы тоже снимайте!

Скинув с себя одежду, я остался в костюме Адама, в чем мать родила.

Доктор, внимательно осмотрев меня, с головы до ног, задал мне кучу вопросов, после чего сделал вывод, что я здоров. Мне проверили зрение, измерили рост и вес, заглянули в зубы.

Оказалось, что ростом я 172 см, вес 70 килограмм, худощавый немного, но вообщем сойдет.

Заглянули в мои документы.

- Краузе, Ганс Вильгельм?

- Да

- Вам присылали две повестки, почему вы не приходили? Уклонялись от призыва на военную службу?

- Меня не было дома, я студент, я учился.

- Где учились?

- В Берлине, в берлинском университете.

- Хорошо. Где хотите служить? - спросил меня майор.

- Не знаю.

- Ваше образование?

- Факультет журналистики и иностранных языков – международных отношений.

- Какими иностранными языками владеете?

- Польский, русский, английский, немного.

- Семья есть? Жена? Дети?

- Жены нет, есть ребенок, дочь.

- Определите его в разведшколу...

Меня отправили в разведшколу, под Цоссеном, где два с половиной месяца я проходил обучение. Изучал азбуку Морзе, подрывное дело, основы рукопашного боя, ориентировку на местности, прыжки с парашютом, тактику и стратегию военного дела, правила ведения допроса и многое другое.

Жили мы в деревянных казармах, в спартанских условиях. У каждого своя кровать, своя тумбочка, шкаф для одежды и ничего лишнего.

В первый же день нас заставили бегать. Когда кончились силы, и не хватало дыхания, офицеры-инструкторы тут же поднимали упавших, пиная ногами и избивая их палками.

Там была сплошная муштра, подъем в шесть часов, занятия проводились с утра и до вечера, иногда даже ночью. Никакого покоя! Везде царила жесточайшая дисциплина, даже в туалет можно было сходить только по разрешению. Кормление строго по часам, три раза в сутки. За малейшую провинность наказывали, заставляли отжиматься или сажали в карцер на сутки. Гоняли нас как сидоровых коз! Каково было мне, вольной птице, привыкшей свободе, попасть в эту клетку!

Однажды у меня назрел конфликт с одним из курсантов, на почве того, что я полукровка, за что меня сильно побили, но старшие офицеры за меня вступились. Сам я обо всем промолчал.

- Что с вами? Вас били? – один из офицеров обратил внимание на мой разбитый нос.

- Нет.

- Не врите! Кто вас бил?

- Не знаю. Не скажу.

- Хорошо, мы это выясним.

Взвод построили в шеренгу.

- Кто избил курсанта? Я спрашиваю, кто избил курсанта Ганса Краузе? – спросил инструктор.

Воцарилось молчание.

- Вы все будете наказаны!

Обидчики сознались.

- За что вы избили курсанта?

- Он не немец.

- А кто он, по-вашему?

- У него мать не немка, а бабушка вообще русская.

- Он же дерьмо большевистское!

- Кто дал вам право судить об этом? Он родился в Германии, и отец у него немец, значит он тоже. Национальность определяется по отцу, вам ясно? На этом вопрос исчерпан!

В конце концов, я привык. За три месяца, из худощавого юноши я превратился в настоящего мужчину, стал сильнее, раздался в плечах, физически окреп, научился обращаться со всеми видами оружия, водить машину и многое другое. Зверь, да и только!

Даже мама, меня бы наверное не узнала.

22 июня нам сообщили, что началась война с Советским Союзом, наши войска вторглись в СССР. Мы выслушали обращение Гитлера по радио, после чего нас всех вывели на плац и сделали объявление.

- Сегодня, ровно в четыре часа утра, наши войска вторглись на территорию СССР и подвергли его массированной атаке и бомбардировке. Это будет молниеносная война, которая закончится нашей победой. Дни большевиков и Красной Армии сочтены! Мы очистим мир от этой заразы! Хай Гитлер!

- Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! – доносилось в ответ, громогласно и четко, отдаваясь гулким эхом, так что закладывало в ушах, перебивая солдатские луженые глотки.

Мне пришлось орать вместе со всеми.

Глава 13

После окончания обучения в разведшколе, нам дали небольшое увольнение сроком на неделю, чтобы мы могли еще раз съездить домой и попрощаться со своими родными и близкими.

Первым делом я поехал домой. Мама открыла дверь, совершенно, не ожидая меня увидеть и радости ее не было предела. Она бросилась мне на шею.

- Сынок!

- Мама я не надолго, меня отпустили на несколько дней. Три дня буду дома, а потом уеду в Берлин, мне надо увидеть дочку.

- А потом?

- Меня отправят на фронт.

Побыв дома три дня, я собрал еще кое какие вещи, попрощался с матерью, сестренкой и уехал в Берлин.

В Берлине я снова навестил фрау Марту и своего тестя. Дочка крутилась возле меня, не отходя ни на шаг, ей было два года, и она уже болтала. Как не хотелось мне с ней расставаться! Меня одолело какое-то тягостное предчувствие.

Вечером приятель соблазнил меня пойти к какой-то гадалке, фрау Кристине, хотя мне не очень хотелось.

- Пойдем! - Уговорил меня Отто.

Дверь открыла женщина и пригласила нас войти.

- Знаю, зачем вы сюда пришли. Судьбу свою знать хотите. Ко мне многие сейчас ходят.

- Здравствуйте фрау Кристина. Мы скоро уезжаем на фронт, хотели бы погадать, – произнес мой товарищ.

- Проходите. - Она предложила нам сесть. – Скажу, что вас ждет молодые люди, - разложила на столе карты таро. Сначала гадала на Отто. - Тебя ждет карьера, быстрый взлет, повышение по службе. Два раза ты будешь ранен, а на третий погибнешь.

- Это не правда, не может быть!

- Так говорят карты, а они не врут. Я тоже говорю только правду, какой бы она ни была.

Потом разложила она на меня. Долго, внимательно смотрела на карты.

- Бедный ты парень. Жена у тебя умерла, есть ребенок…

- Откуда вы знаете? – прервал я ее.

- Не счастливая у тебя судьба. Вижу, два раза умрешь.

- Как? Этого не бывает!

- Не знаю, сама не пойму… Ранен будешь… тяжело очень. Решетку вижу, тюрьма или в плен попадешь. Все равно не пойму, ты и не ты. Бойся кинжала острого и огня. Девушка… Любовь тебе выпадает какая-то, но погубит она тебя.

Вышли мы от гадалки, оба в дурном настроении.

- Черт! Говорил  я тебе не надо ходить, ничего хорошего из этого не выйдет, - ругнулся я.

Глава 14

В конце июля я попал на фронт. Ехал на поезде, по дороге бомбили, так я впервые узнал, что такое война. Через трое суток прибыл в распоряжение части, которая дислоцировалась на тот момент в Белоруссии, попал в 258-ю пехотную дивизию, там встретил своего приятеля, с которым обучался в разведшколе. Командир проводил нас в подразделение.

После окончания учебы, службу я начал с младшего офицерского звания унтер-офицер, что  соответствовало званию сержанта в РККА.

Немецкие войска стремительно продвигались, мы занимали одно село за другим. Немецкое командование отмечало успех операции, говорили, что если и дальше так пойдет, то зимой уже будем в Москве, перезимуем в теплых московских квартирах.

В большинстве случаев, куда мы приходили, русских уже не было, оставались лишь мирные жители, которые были напуганы и почти не сопротивлялись, в основном старики, женщины и дети. Однажды мы зашли в очередное такое село, зашли в хату.

- Есть, кто-нибудь? – спросил я по-немецки, потом на русском.

Открыли дверь, увидели молодую девушку, лет двадцати пяти, симпатичную, светлую, с голубыми глазами. Она испуганно смотрела на нас, прижимая к себе ребенка, девочку, лет трех-четырех с белыми кудряшками, как у куклы.

- А, русская девушка! – обрадовался мой приятель, которого тоже звали Ганс, выговаривая на русском с акцентом, – Какая красивая фрау!

- Не бойся, - сказал я ей, - не тронем.  Тебя как зовут?

- Таня.

- Это дочка твоя?

Девушка кивнула.

- Как зовут? – спросил я.

- Ксюша.

- У меня тоже есть дочка, почти такая же. Хочешь? – я протянул ребенку конфету.

- Пожалуйста, не троньте ребенка!

- Хорошо. Не бойся, принеси нам что-нибудь поесть и выпить, если есть.

- Хорошо, я сейчас! - она схватила в охапку ребенка и вышла.

- Куда она ушла? – спросил мой приятель.

- Садись за стол, сейчас поесть принесут.

Мы оба уселись за стол. Вскоре дверь открылась и зашла Татьяна, принесла немного сала, огурцов, картошки, хлеба и молока.

- Спасибо, – поблагодарил я ее. – Садись с нами. У вас тут ночевать можно? Нам спать где-то надо.

- Хорошо, тут три кровати, две здесь, одна на веранде.

В дверь постучали, заглянули еще несколько человек.

- Эй! Здесь есть кто-нибудь?

- Занято уже! – ответил я им. – Идите дальше!

Дверь закрылась и солдаты ушли. Поев, мы оба завались спать, развалившись на мягких кроватях. Проспали еще часа три, до вечера. Первым встал мой дружок, потом проснулся и я.

- Черт, сколько времени? – взглянул на часы.

- Половина восьмого,– ответил приятель.

- Мы проспали почти три часа!

- Выходит, что да.

- Давно так не отдыхал.

Заглянула хозяйка, принесла воды, посмотрела молча на нас, окинула взглядом. Ганс косился на нее явно заинтересованно. Вскоре в хату постучали еще двое.

- Вы что сидите? Айда к нам! У нас там самогонка, коньячок даже есть.

Дабы развеять скуку, мы поперлись за ними. В соседней хате шла гулянка, пьяные солдаты веселились, пели песни, играли на губной гармошке. Не долго думая, мы тоже к ним присоединились, включили патефон, заиграла музыка, начались танцы. Один из немцев потащил танцевать девчушку лет семнадцати, очевидно дочку хозяйки, другой саму хозяйку. В доме был еще пожилой мужчина дед, лет шестидесяти и кажется двое детей, которые бегали во дворе, на улице. Пьянка закончилась около полуночи, кто-то заснул прямо на лавке, кто-то за столом. Мы же вернулись в избу, которую снимали. Татьяна возилась у печки, что-то готовила, подкладывала дрова. Гансу Шварцу захотелось любви, он полез к ней, пытаясь ее обнять.

- Иди ко мне моя малышка, дай я тебя поцелую. Какая ты красивая!

Девушка попыталась его оттолкнуть, поскольку пьяный кавалер ей видимо был противен.

- Пусти, пусти меня, слышишь?! Отстань! Ай! Мамочка, что ты делаешь?! Пусти же, отстань!

Будучи еще в состоянии что-то соображать, я возмутился, мне стало жалко девчонку.

- Ты чего? Отпусти ее, слышишь?!

Тот засмеялся.

- Тебе что, жалко? Подумаешь девку трахну, с нее не убудет! Если хочешь, присоединяйся.

- Отстань от нее, тебе говорю!

Схватив приятеля за шиворот, я попытался его оттащить, мы чуть не подрались, едва не набив друг другу морду.

- Она моя, понял? Я первый на нее запал!

- Ревнуешь что ли? Ну, чего ты такой жадный? Так сразу бы и сказал. Чего для друга не жалко? Развлекайся!

Наконец он ее отпустил. Я подмигнул Татьяне, приставил палец ко рту.

- Т-с-с-с. Пойдем, - вывел испуганную девушку на веранду. – Уходи, слышишь? Уходи! Бери ребенка и беги отсюда пока не поздно. Поняла?

Девушка застыла молча в недоумении, потом кивнула.

- Пойдем, я тебя провожу, – взял ее за руку.

Она забрала ребенка, которого прятала в стайке, вместе мы добрались до тропинки, ведущей в лес.

- Беги! Спрячься пока где ни будь. Там есть еще ваши.

- А ты?

- Куда я побегу? К русским? Меня убьют! Беги, пока я добрый!

Девчонка видимо убежала к своим родственникам, в соседнее поселение, которое находилось неподалеку.

На беду,  дня два спустя, ночью случилась какая-то диверсия, кажется, несколько солдат нашли убитыми.  На них напали и  забрали оружие, точно не помню, я сам,  толком так ничего и не понял. Утром проснулся от шума, крика и лая собак, в доме никого не было.

- Ганс! Ганс! Ты где? – Я окликнул приятеля.– Черт возьми, что происходит?! - надел штаны и выбежал на улицу.

Весь народ куда-то сгоняли, кажется к комендатуре, что расположилась в бывшем сельсовете. Послышались выстрелы, кажеться расстреляли нескольких мужчин. Среди всеобщей суматохи и неразберихи, я пытался выяснить, что происходит. Через некоторое время людей собрали в какой-то сарай и подожгли на моих глазах! Послышались крики, это было невыносимо! Я чуть не сошел с ума! Бросившись в дом, упал на кровать, уткнулся головой в подушку и начал рыдать. Со мной случилась истерика. Такого зверства я еще не видел и даже не мог себе представить! Нервы мои не выдержали.

- Ганс! Ганс! Ты что разлегся? Вставай?  Приказано всем собраться. – Приятель стал меня тормошить, – Да что с тобой происходит?! Ганс!

- Чего орешь, я не глухой! Отстань от меня!

- Ганс, пойдем. Скажи мне, что с тобой?

- Ненавижу!

- Кого ненавидишь?

- Всех ненавижу! Это не люди! Не люди!

- Ганс!

- Они сожгли мирных жителей. Всех!

- Я знаю об этом. Ганс, это война! Война, слышишь?! Мы не в бирюльки играем. Это приказ Гитлера и высшего командования немецкой армии, а он не обсуждается, он выполняется.

- Я понимаю что война, черт возьми! Но воевать должна армия с армией, а они с кем воюют? С женщинами? С детьми? Стариками? Так не честно!

- Это ты так думаешь. Сегодня они мирные жители, а завтра возьмут топоры, лопаты, вилы, и будут нас убивать?! Взрывать мосты, пускать поезда под откосы, помогать Красной Армии. Ты что им сочувствуешь? Вот что, если ты сейчас не успокоишься, я вынужден буду доложить об этом командованию.

- Иди! Докладывай скорее! Ты такая же сволочь как они!

- Если бы ты не был моим другом?! Обещаю, что об этом никто не узнает, но смотри! Если еще раз произойдет что-то подобное, то я за себя не ручаюсь, больше я тебя прикрывать не буду, так и знай! Заканчивай и пошли, развел здесь сопли. Вставай!

Много еще встречалось нам на пути, разных сел, деревень, поселений…  Были маленькие, были и побольше, так называемые районные центры, там и дома были каменные,  и строения с кирпича, но в основном  везде попадались деревянные избы.  Пейзаж мне казался непривычным,  ведь в Германии даже маленькие поселения были немного другими.  Улицы в немецких городках были узкими, а дороги вымощены каменной кладкой, аккуратные и ухоженные, чего нельзя было сказать о местных  улицах.  Дороги в России были конечно просто ужасными, и это чистая правда! Зачастую машины застревали, так что вытолкать их  можно было с огромным трудом, застревали даже танки! Я ненавидел эту грязь, которая липла к сапогам, жидкую и вязкую глину, которую было тяжело отмыть. И везде был лес, местами темный, густой, почти непроходимый. Столько леса я не видал нигде! Огромные, бескрайние поля, необъятные просторы, огромное количество земли меня тоже просто поражали.

Мы часто останавливались в домах местных  жителей, на так называемый «постой». Людей мне тоже встречалось много, и все были разными.  Называли нас иногда панами, иногда господами, как придется. Большинство, конечно были женщины, пожилые старики и дети. Первым делом, куда не приходили немецкие солдаты, прежде всего изымали продукты, все что можно было съесть – это картофель, молоко, яйца,  курица, поросята.  Стыдно  признаться, это был конечно чистой воды грабеж, но делали это просто потому что хотелось есть!  У некоторых из них все же была совесть, и они говорили хотя бы «спасибо». Не трогали мы иногда коз и коров, которые давали молоко, особенно если в доме был маленький ребенок.

Я же останавливаясь где-либо, тоже старался вести себя вежливо и не варварски. Если женщина была молодая, то я мог с ней переспать, но при условии, если она не была против и сама соглашалась. Мог дать постирать свою одежду, но старушкам не давал, в таком случае предпочитал делать все сам, чему иногда удивлялись. Готовить тоже умел, любил жарить картошку, особенно если находилось хоть немного сала. Представьте, но если видел голодного ребенка, то выделял ему порцию и делился с хозяевами, тем что было изготовлено из их же продуктов. Детей не трогал никогда! Более того, считал недостойным связываться с тем, кто намного слабее меня, даже с сопливыми мальчишками, мне это было противно. К тому же у меня самого был ребенок, сестра мама, и я бы не хотел, чтобы придя на нашу землю, русские солдаты плохо с ними обращались. Все же несмотря на ту уверенность в победе, которую мы испытывали в начале, я предполагал, что еще неизвестно чем все обернется.

Зная русский язык, я часто общался, разговаривал на разные темы, наблюдал, расспрашивал, подмечал многие особенности, которые мне были интересны. С мальчишками иногда играл, либо в салки, либо в футбол, если находился для этого мячик. Некоторых угощал конфетами или шоколадом, если он у меня был. Иногда дарил какие-нибудь безделушки, или обменивал их на что-нибудь кажущееся мне интересным, советские копейки, денежные знаки, газеты, журналы, литературу, которую читал.

Большинство населения не оказывали сопротивления и вели себя тихо, стараясь не идти на конфликт, но если что-то случалось, последствия могли быть ужасными. За одного погибшего немецкого солдата, расстреливали десять человек.  Используя местных полицаев, командование активно выявляло партизан, коммунистов,  евреев, отставших и случайно приютившихся раненных красноармейцев – их уничтожали без всякого сожаления и беспощадно.

Сам я столкнулся с одним из партизан лишь однажды, зимой 42 года, если не ошибаюсь, то в конце января или в начале февраля.

Видя, и наблюдая иногда жестокое обращение, я все понимал, мне было стыдно, но я не всегда мог вступиться или что-либо предпринять, поскольку не имел для этого возможности. Я чувствовал свою слабость в этом отношении и полное бессилие.

Глава 15

Вскоре мы заняли Брянск, развили наступление на Орел и на Белгород. 30-го сентября, был отдан приказ о наступлении на Москву.

Мне первый раз довелось побывать в бою, столкнуться с русскими солдатами. Сойдясь, в рукопашной схватке, мы рубили друг друга с неистовой силой в горячке боя не чувствуя боли, не понимая что делаем. Первый раз мне по настоящему пришлось убить человека, когда он выскочил на меня с автоматом и открыл огонь. На мгновенье я было замешкался, а потом тоже стал стрелять - он упал. Солдаты падали, и поскольку рядом были товарищи, которые тоже стреляли, кто кого убил, и чья пуля в кого попала, было непонятно. После первого боя меня била кондрашка, от нервов трясло, а от вида  крови и трупов тошнило, тяжелый комок подступал прямо к горлу. Как было противно!

Я долго не мог ко всему этому привыкнуть, но со временем мне это удалось. Чувства мои притупились и нервы огрубели. На все что происходит, мы перестали обращать внимание, переступив однажды черту, вернуть все назад было невозможно…

Было первое задание, когда я пошел в разведку. Ночью, подобравшись к русским позициям, мы вели наблюдение, следили за всем что происходит. Напав на пост, мы перебили охрану и захватили пленных. Это были  солдаты, один рядовой и старший сержант. Мы передали их в штаб, что было с ними потом, неизвестно.

В подразделении, свои же в шутку называли меня Иваном, за то, что я знал русский язык, но не смотря на все это относились ко мне с уважением, в том числе офицеры.

В казарму вошел офицер, обер-лейтенант.

- Кто из вас знает русский язык?

- Кажется, унтер-офицер знает, – указали на меня.

- Почему молчите? Следуйте немедленно за мной.

Меня привели к командиру дивизии.

- Господин обрест(полковник), унтер-офицер(сержант) Краузе по вашему приказанию доставлен.

- Русским владеете хорошо? - спросили меня.

- Так точно.

Сейчас вам приведут русского пленного, вы должны будете его допросить. Вам ясно?

- Так точно господин оберст.

- Обер-лейтенант, приведите пленного.

Привели капитана, мужчину лет 35-ти.

- Скажите ему, что он может сесть, – сказал оберст.

- Вы можете сесть, – указал я ему на стул.– Пожалуйста, садитесь.

- Предложите ему сигареты.

- Хотите сигарету? Господин полковник, предлагает вам закурить.

- Передайте господину полковнику, что не нужны мне его сигареты, - ответил пленный.

Я передал это полковнику.

- Что ж, пусть как хочет. Спросите, как его зовут, имя, фамилия, звание, номер части.

- Ваша фамилия? Имя? Звание? Номер воинской части?

- Капитан, Игорь Романцев. Больше я вам ничего не скажу. Ничего вы от меня добьетесь, сволочи, твари!

- Его зовут Игорь Романцев, капитан Красной Армии. Больше он говорить отказывается.

Капитана основательно избили на моих глазах, долгое время пытали, пытаясь добиться от него показаний, но он упорно молчал. Избитый, он терял сознание, но каждый раз его приводили в чувство, выливая на него ведро холодной воды. После снова и снова методично избивали ногами и руками, пока он снова не терял сознание. Полковник явно обозлился, рассвирепел и пришел в в дикую ярость.

- Переведите, что в таком случае его расстреляют.

- Мне очень жаль, но в таком случае вас расстреляют.

- Я все равно ничего не скажу.

- Он сказал, что все равно ничего не скажет.

- Это его последнее слово? Пусть хорошо подумает.

- Это ваше последнее слово? – спросил я его. – Вы хорошо подумали?

- Да.

- Он сказал «да», это его последнее слово.

- Расстреляйте его.

- Вы приказываете мне его расстрелять? - спросил я полковника.

- Вам что не ясно?

- Как хотите, господин полковник, я отказываюсь его расстреливать. Делайте со мной что хотите!

- Вы что не можете расстрелять русского пленного? Шульц! Позовите мне Хофмана и Крае.

Краузе, вы можете быть свободны.

- Так точно.

Я вышел из штаба, а через какое-то время увидел, как пленного увели и расстреляли неподалеку. Труп уложили на носилки и унесли.

На какое то время, пока не хватало переводчиков, меня приблизили к штабу и работа не бей лежачего и хлопот не много. Единственное что мне приходилось делать, это переводить документы на русском и допрашивать пленных. . В звании  повысили до фельдфебеля за хорошую работу. До поры до времени мне фартило.

Я был возле комендатуры, когда неожиданно налетели советские бомбардировщики, и началась бомбежка. Возникла паника, и люди стали разбегаться кто куда. Я едва успел отбежать от здания, как раздался грохот, меня подняло в воздух и отбросило в сторону.

Очнулся я, спустя какое то время и почувствовал, что присыпан землей. От здания штаба остались одни руины, а вокруг лежали трупы убитых солдат и офицеров. Болела голова, меня тошнило, перед глазами все плыло и кружилось. Ко мне подбежали, стали что-то говорить,  и я вдруг понял, что ничего не слышу! Меня положили на носилки и отправили в госпиталь, оказалось, что я отделался легкими ушибами и сотрясением головного мозга.

В ноябре – декабре, мы стояли под Наро-фоминском. Девятнадцатого ноября, русские начали наступление под Москвой, а 5-6 декабря по всему фронту. Завязались ожесточенные бои. Части нашей дивизии попали под окружение, и надо было из него выбираться. Чтобы найти из него выход, мы вынуждены были вести разведку. Стояли жуткие морозы, каких не было дома, страшный холод пробирал до костей, не смотря на экипировку и теплое обмундирование, валенок на всех не хватало. Мы начали ощущать проблему с продовольствием и снабжением, в том числе с боеприпасами.

Питание было недостаточным, мне все время хотелось есть, от голода подкашивались ноги, не хватало сил. Нам выдавали лишь сухие пайки, которых не хватало на долгое время, опустошив, наверное все, что еще оставалось на складах. Грелись мы где придется, разводили огонь в землянках или ютились в уцелевших избах, населенных пунктов, которые попадались нам на пути отступления. Наша дивизия лишилась тогда почти половины своего состава!

В начале декабря, на одном из заданий, мне долгое время пришлось лежать в снегу на почти тридцатиградусном морозе и сильном ветре. Я обморозил руки и ноги, попал в госпиталь с  сильной простудой и воспалением легких, где пролежал почти три недели до самого Нового Года. Кашель был сильный, причиняющий ужасную боль, с температурой под сорок, так что дышать было очень трудно. Мне то и дело делали уколы, каждые три-четыре часа, а я лежал почти что трупом и думал что умру.  Лишь спустя дней шесть, стало немного легче и я понемногу оклемался. Первый раз, я написал письмо домой в Германию, маме.

Поскольку всем было не до этого, несмотря на то что я просился, в отпуск меня не отпустили и в январе, после того как меня выписали, я снова вернулся в часть.

В январе,  мы все еще отступали,  пытаясь держать оборону,  и  остановились на определенных рубежах.  Обосновавшись в одном из сел, мы как обычно разбрелись по хатам, на ночлежки, приютившись в одном из домов.  Хозяйкой оказалась женщина,  лет около сорока, с дочкой 13-14 лет и мальчиком, лет семи. Нас было двое, с офицером из нашего подразделения.  Хозяйка встретила нас не слишком приветливо, выглядела испуганно, но вела себя спокойно. Заняли мы одну из комнат, во второй оставили мать с детьми. Девочку звали Валя, она была  настороженна и крайне неразговорчива в нашем присутствии, эдакой тихоней.  С мальчиком мне было проще найти общий язык. Он был непоседливым,  шустрым, и все время крутился. Когда мы садились за стол, мать все время его прогоняла, дабы он не стащил со стола чего-либо.

- Митя, иди сюда! Сейчас получишь ремня! Я сказала, не мешайся! -  кричала она то и дело. Но малый был любопытный, и все время ошивался вокруг нас, особенно возле меня, наблюдая исподтишка и норовя сделать какую-нибудь пакость, мог даже плюнуть. Когда же я пытался его окликнуть или подозвать, он немедленно убегал.

- Иди ко мне, - говорил я  ему. – Иди я тебя не трону! Да не сделаю я тебе ничего! – но он наверное боялся.

Офицера мальчик раздражал, и тот выказывал свое недовольство, грозясь хорошенько отшлепать его по заднице, относился к нему с пренебрежением.

Женщину  звали Ольга и с ней мы тоже разговорились, она оказалась учительницей, а именно русского языка и литературы. Узнав, что я хорошо говорю по-русски, она была даже несколько удивлена. Я признался ей,  что у меня была русская бабушка, которая меня воспитала, впрочем и мама прекрасно владела русским языком, родившись в Росси. В доме у нее были книги, которые я с удовольствием рассмотрел, некоторые даже прочел. Интерес для меня представляли газеты, мне было интересно о чем они пишут, особенно «Правда», ведь газеты пишут журналисты, как я не мог не интересоваться их работой.  Мне было интересно, как освящаются события с советской стороны, какая дается информация и какая ведется пропаганда. В общей сложности, прожили мы у нее на квартире наверное месяц.

О муже Ольга ничего не говорила, просто сказала, что забрали в армию и она о нем ничего не знает. Время от времени она куда-то отлучалась и выходила из дому, говорила что к маме, которая живет в соседнем доме.  В округе, то и дело время от времени случались диверсии, несколько раз были нападения на немецкие колонны, отбирали оружие, был взорван один из наших складов с  продовольствием.  Разнеслось, что на нашей территории орудуют партизаны и нас предупредили, чтобы мы были осторожными. Начались слежки, поиски облавы…

- Я за водой, - сказала хозяйка и вышла.

Скрипнула калитка, послышался осторожный оклик. Заметив поблизости своего мужа, Ольга не на шутку встревожилась.

- Что ты здесь делаешь? У меня в доме немцы! – шепнула она.

- Сколько их?

- Я же говорила, что двое. Днем они уходят, а вечером постоянно здесь.

- Мне надо с тобой поговорить, это срочно! Ты записку получила?

Женщина проводила мужа в сарай.

- Побудь пока здесь. Я сама не смогу к тебе выйти, чтобы не вызвать подозрения, пошлю Валентину, она передаст.

В комнате, она что-то шепнула дочери, передала маленький сверток и она тихонечко вышла. Увидев, что девчонка куда-то пошла, я решил за не проследить. Валентина подошла к сараю и зашла в него. Что ей там понадобилось? Достав свой «Вальтер», я резко туда вломился. Ворвавшись туда, увидел мужчину, который наставил на меня обрез.

- Стоять! – крикнул он. – Ни то сейчас выстрелю, башку разнесу!

- Кто вы такой? – спросил я его. – Вы хорошо подумали? Там женщина, если я буду убит, ее расстреляют, немедленно.

Тот выругался сквозь зубы.

- Папа! – вскрикнула девочка.

Кажется, мужчина понял, что убить меня сейчас он и вправду не мог. Во-первых, здесь к тому же его дети и деваться ему некуда.

- Вы ее муж?

- Не ваше дело. Почему вы не стреляете?

- Я не хотел бы вас убить. Уходите немедленно! Сейчас я вас отпущу и не скажу что вас видел, обещаю. Но если вас еще раз заметят,  ничем не смогу помочь.

Мужчина вышел, я его отпустил  и позволил ему незаметно скрыться. Девочке сказал, чтобы немедленно возвращалась домой.

- Ты же немец, почему ты не убил моего папу? – спросила Валя.

На лице ребенка я прочел выражение некоторого недоумения.

- Я не хотел этого делать, у меня сестра такая же как ты.

- Правда?

- Да.

Ольгу я предупредил, чтобы была осторожней. Она расплакалась и была признательна, за то, что я отпустил ее мужа, его звали Николай.  Попав, в немецкий плен он бежал и подался в партизанский отряд, который организовал местное сопротивление.

К несчастью эта история закончилась трагически. Видимо решив спасти свою семью, помочь ей скрыться, Николай был замечен офицером, тот церемониться не стал и сразу же доложил, что поздно вечером, при попытке бегства, бы замечен во дворе мужчина, который успел скрыться. Ольгу немедленно забрали в отделение гестапо. Детей успели спрятать, а я помог им бежать. Мальчик был не причем, а вот  Валя была уже взрослая и за ней объявили охоту, подали в розыск. Меня долго трясли и опрашивали по делу, как свидетеля. Я отпирался и говорил, что ничего не знаю и какого-либо подозрительного мужчины не замечал. Поверили мне с трудом, так что я чуть было не поплатился.

Нескольких партизан поймали, вместе с ними казнили за пособничество и некоторых местных жителей. Среди них была и Ольга, ее повесили на площади с табличкой: «За помощь партизанам». Бедная Ольга! Мне было очень жаль эту женщину, хотя ничего кроме простого почти дружеского общения  нас не связывало, я тепло к ней относился. Ну не мог я ее уберечь! И помочь ей ничем не мог. Еще, недели через две нас отправили из тыла на передовую, ближе к линии фронта.

Был вечер в феврале. Мы сидели в одной избе, погода была ужасная, за окном мела метель, кружилась вьюга. Чтобы согреться принесли дрова, натопили печку, после чего попытались настроить старый приемник, который у нас был. Послышался треск, шипение, голос диктора на русском передал вечернюю сводку информбюро, а потом зазвучала  песня:

Вьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола как слеза…

Это была «Землянка»! Я впервые ее услышал, она была такой теплой и мелодичной, что я невольно заслушался. Мне действительно понравилась эта песня, особенно строчки: «до тебя мне дойти не легко, а до смерти четыре шага», они запали мне в душу. Как мне хотелось сейчас быть с любимой девушкой! Как хотелось, чтобы она меня ждала! Но у меня никого не было, и вместо этого в сердце была пустота, которая отзывалася болью.

- Опять русские какую-то песню транслируют, – сказал Гельмут

- О чем они поют? – спросил Вильгельм.

- У нас же переводчик есть, Ганс! Переведи, о чем там поется,– попросил Алекс.

- Что интересно? - спросил я приятелей.

- Конечно, интересно! – завопили все хором, - О чем там поют большевики?

- Эх вы! Русский знать надо! - ответил я им.

- Это ты у нас специалист, – вставил Пауль.

- Хорошо, переведу. Эта песня про землянку, в которой горит огонь. Гармонь поет про любимую девушку, про улыбку ее, глаза.  Девушка эта далеко и дойти до нее не легко, а до смерти четыре шага. Любовь ее, Ивана согревает - вот весь смысл текста, если дословно. Понятно? Есть еще некоторые слова и выражения, которые на немецкий просто не переводятся.

- Красиво! Мне бы тоже сейчас к девушке, я бы не отказался, чтобы она меня согрела, - вздохнул Алекс.

- Значит, выходит, что все мы думаем об одном и том же?

- Выходит что да. И охота вам здесь воевать с большевиками, сдыхать только потому, что так фюреру захотелось?

- Я даже не знаю, – сказал Петер,– но я все еще верю в нашу победу, и готов сражаться как лев.

- А я уверен, - сказал я, – что русских нам не победить. А знаешь почему? Они за Родину воюют и своей земли не отдадут. А мы за что? Дали нам под Москвой и еще дадут, не сомневайся. Так как русские воюют, нам еще учиться надо.

- С этим я согласен, – поддержал меня Алекс. – Слышал, как они нам глотки зубами перегрызают.

- Знаю, в нем русская кровь течет. Что не так? Может, сдаться в плен к большевикам хочешь? Давай! – прошипел Пауль.

- Если бы хотел, давно бы сдался! В Сибирь не хочу, пусть лучше меня убьют. В НКВД все равно расстреляют.

Глава 16

В эту ночь нам снова предстояло отправиться на задание, проникнуть в тыл. Надев трофейную одежду, мы совсем стали похожи на русских, и от бойцов Красной Армии нас было не отличить.

- Ну вот! Совсем как большевики! - шутил  Вилли.

- Ганс, тот больше всех похож, не отличишь, – добавил Пауль.

Все разразились веселым смехом.

- Удачи вам! – напутствовал нас командир подразделения.

Подобравшись к селу, которое было занято русскими, мы укрылись за углом, стоящего крайним здания. Остановившись, внимательно осмотрелись. Вокруг  везде были русские солдаты, их было много, повсюду слышалась русская речь.

- Так кучами все и ходят. Что будем делать? – спросил лейтенант, старший группы, Карл Лейбниц. – Всем нельзя, слишком опасно. Какие будут соображения?

Я предложил:

- Сейчас темно, смешаемся с общей массой, может быть не заметят?

- Идея! Думаешь, сработает? Давай, только осторожно. Вы идите втроем, мы за вами  в случае чего вас страхуем.

- Держатся всем вместе,– сказал я товарищам. – Рот открывать буду я, остальным молчать. Все ясно? Наша задача попытаться взять «языка». Ганс, - сказал Шварцу, - прикинешься раненным, мы идем в госпиталь.

- Понял.

Выйдя на дорогу, мы смешалися с общей массой. Ганс Шварц хромал, изображая раненного. Вдруг нас остановил один из офицеров.

- Стой! Кто такие? Куда идем?

- Разрешите доложить, старший лейтенант Игорь Плотников. Идем в госпиталь. Тут рядовой Петренко ногу подвернул, поскользнулся неудачно.

Капитан посмотрел на нас подозрительно.

- Ваши документы?

- Какие документы? Твою мать! Не видишь человеку плохо?! Я же сказал в госпиталь надо!

Ты что, каждого будешь проверять?! Ох…ли что ли все бл…ь  в самом деле?!

В ход пошла отборная порция русского мата, который я только знал!

- Чего орешь?! – капитан потерял  всякую бдительность. – Ладно, хрен с вами. Некогда мне, катитесь быстрей отсюда, чтоб я вас не видел к чертовой матери. Госпиталь там! – он указал направление.

- Ты лучше нас проводи, отсюда не видно, точнее покажи, а то тут домов много, я заблужусь. Темно же!

Капитан тоже выругался.

- Ступайте за мной, сейчас покажу. Надоели вы мне!

Мы зашли за какое-то здание, остановились, поблизости никого не оказалось.

- Вон там, за тем домом. Понял? Ты еще направо сверни, первое здание.

- Хорошо, теперь понял, найдем.

Улучив момент, один из наших ребят ударил офицера прикладом по голове, тот охнул, осел, и рухнул на землю.

- Пауль, ты хоть его не убил?- спросил я несколько испугавшись. – Аккуратнее надо придурок.

Тот наклонился.

- Живой, дышит. Кляп ему в рот, пока не очнулся, если придет в себя заорет - мы пропали.

Осторожно мы потащили добычу к лесу, по пути встретились с товарищами. На краю села нас заметили, открыли огонь, но нам удалось скрыться.

Дотащили мы капитана, до наших позиций, свалили в сарае. В помещении он открыл глаза, осмотрелся.

- Где это я? Что происходит?

- Вы в плену, – отвечал я спокойно на русском.

- А-а-а гадина! Сволочи! Не раскусил я вас. Ты, гаденыш, откуда русский знаешь? Русский что ли?

- Нет, я немец. Хотя русские корни у меня есть. Сейчас вы будете отвечать на наши вопросы. Как вас зовут?

- Пошли вы! Ничего я вам не скажу. Сдохните вы все твари, всех вас перебьем рано или поздно! Слышишь?! Всех! Не видать вам Москвы как своих ушей. Во-о-о! Видали?! – он показал нам фигу, после чего его стошнило, и он наблевал прямо на пол.

- Вот, я же говорил аккуратней! Кажется у него сотрясение. Только блевотины нам здесь еще не хватало! – высказал я. - Этот вряд ли что-нибудь скажет, знаю я таких.

- Ничего, в штабе ему язык развяжут, – сказал Пауль. – Надо доложить командиру, что пришел в себя.

В конце февраля, был случай, что меня отправили на разведку одного. В километрах двух примерно от населенного пункта, где мы занимали позиции, был какой-то поселок, очень маленький, хутор в несколько домов и надо было узнать есть ли там русские, хотя большого стратегического значения он не имел.

Дело было вечером, шел снег, мела метель. Пробравшись к месту по глубокому снегу, через лесополосу я увидел дома, в одном из них горел свет. Вокруг темно, тишина и ни единой живой души. Осмотревшись, я осторожно подошел к калитке, забрался во двор, постучал в дверь и спрятался, держа оружие наготове.

- Кто там? – послышался голос.

- Откройте! – сказал я на русском.

Дверь открыла женщина, лет двадцати. Набросившись на нее сзади, я зажал ей рот, чтобы не закричала.

- Тихо! Т-с-с-с! – показал ей пальцем, приложив его к губам. – Ты одна?

Женщина кивнула и моргнула глазами. Я втащил ее в избу.

- Ты кто? – она испуганно посмотрела на меня, но видимо еще не поняла кто я, поскольку на мне был белый маскировочный халат с накинутым сверху капюшоном.

- Не бойся. Русские в селении есть?

- Нет никого. А ты кто такой? Откуда?

Я снял капюшон и накидку. Женщина вскрикнула.

- Ай! А-а-а-а! Ты что немец?

- Тише! Чего кричишь? Не трону я тебя, дура!

- У меня ребенок! – она заплакала.

- Да не плачь ты, сказал не трону я тебя. Нужна ты мне... Замерз я. Дай мне поесть, хоть чего-нибудь и одежду высушить.

Я прошел в комнату, там было тепло, топилась печка, сняв с себя верхнюю одежду, я бросил ее на нее сушиться. Взял несколько полениц, подкинул дров, присел к огню, пытаясь согреть свои озябшие руки.

- Тебя как зовут?

- Оксана.

- Меня Ганс. Будем знакомы. Вот что Оксана, дай мне поесть. Я останусь здесь на ночь, а утром уйду. Поняла? Ты точно одна?

- Одна, там ребенок спит.

Он принесла немного хлеба, картошки, соленых огурцов кусочек сала, молока.

- Извини, больше у меня ничего нет, мне даже ребенка кормить нечем.

- Хорошо, это тоже пойдет. Спасибо.

Я поел немного картошки, выпил молока, мне стало лучше. От тепла разморило. До утра меня не хватятся, если утром вернусь, то все будет в порядке. В конце концов, не плестись же мне обратно в такую метель, да еще в мокрой одежде. Мне хотелось заночевать в теплой  постели.

- Ты замужем? – спросил я девушку.

- Да.

- А муж твой где?

- Нет его уж. Погиб, недавно повестка пришла. Одна я теперь осталась с ребенком. Это вы его убили, – она заплакала.- Гад! Убирайся отсюда, уходи! Что тебе от меня надо?

Вдруг она набросилась на меня с кулаками и начала в истерике отчаянно колотить, так, что я даже обалдел от некоторой неожиданности. Как она не боялась? Видимо совсем страх потеряла, может быть от тоски и горя. Наконец силы у нее иссякли, и она бессильно опустила руки, заливаясь слезами. Мне стало ее жалко, у меня почему-то сжалось сердце и появись нечто вроде угрызение совести. Я прижал ее к себе и погладил по волосам, Оксана молча смотрела на меня, глазами полными слез. Что-то меня потянуло к этой девушке, осторожно я обнял ее и прикоснулся к ее губам, начал ее целовать. Я ожидал сопротивления, но к моему удивлению пощечины не последовало. Не долго думая я взял ее на руки, опрокинул на кровать, расстегнул ее кофточку, распустил темно-каштановые волосы, залез под юбку, обнажив ее круглые бедра. Не спеша с этим делом, целовал ее, целовал... пока она не застонала и я не почувствовал ее желание, а дальше все произошло само собой, мое орудие вошло в ее лоно. Тело мое так истомилось по женской ласке, что я не смог себя сдержать! Сердце мое билось так, что казалось, выскочит из груди, такое это было наслажденье. Несмотря на все я старался быть со своей случайной знакомой как можно более нежным, ласкал ее как умел, так что она стонала подо мной, в конце концов выплеснув семя, упал как мертвый, выбившись из сил. Уже засыпая, сквозь сон услышал ее всхлипывание.

- Ты что плачешь? Что-то не так?

- Нет.

- Тогда почему?

- Ты завтра уйдешь и совсем обо мне забудешь.

- Нет, если буду жив, и ваши большевики меня не убьют. Может, не долго мне жить осталось.

- Врешь. У тебя наверное жена там в Германии есть или девушка, а ты ей изменяешь, развлекаешься здесь.

- Нет у меня никого, и никто меня не ждет, только мама, сестра и дочка.

- А жена тогда где, если дочка есть? Ты что развелся? Или бросила она тебя, что ли?

- Нет, она умерла…

- Умерла?

На конец уставший, я обнял девушку и заснул как убитый.

Проснулся я утром, когда уже рассвело, обнаружив, что хозяйки нет рядом, открыл глаза.

Каково же было мое удивление, когда я увидел ее стоящую рядом, с занесенным над моей головой паленом! Увидев, что я открыл глаза, она опустила руки и зарыдала.

- Ты что с ума сошла? Хотела меня убить? Ударить по голове пока я спал? Дура!

Если честно я все же несколько обиделся на Оксану, поскольку этого не ожидал, даже разозлился, но сдержал себя в руках. Это после того, что у нас было?!

- Убила бы и что? Мозги мои размазала по подушке? Не жалко?

- Нет.

Ей повезло, это я еще добрый, а если бы на моем месте оказался другой? Что бы было?

- Это я еще добрый, а если бы на моем месте оказался другой? Меня и так без тебя убьют, есть кому! Тебе так просто человека убить? Куда бы тело мое девать стала? В подпол спрятала? В колодце утопила? Вонять бы стал. Я из разведки, меня искать будут, знают,  куда я пошел. А если найдут? Убить же могут тебя и ребенка!

- Ты уйдешь и больше не вернешься. А мне что делать?

- Ты знаешь, что я не могу остаться. Зачем я тебе нужен?

- Ганс, сдайся в плен, хоть живой останешься.

- В плен? А потом меня в Сибирь? Если сразу в НКВД не расстреляют. Нет, не пара я тебе Оксана. Если узнают что ты со мной?

- А если у меня ребенок будет, после того, что у нас было?

- Ребенок? Это хорошо. Только я об этом уже не узнаю, конечно. Если так случиться, значить, так как у вас говорят Богу угодно. Не все людей убивать, должен же я хоть что-нибудь хорошее сделать? Одним «Иваном» больше будет. Пусть растет. Только не говори кто его отец, не надо. Скажи что погиб, это и так скорее всего будет правда. Мужа твоего как звали?

- Сергей.

- Вот и скажи, что это его отец. Погиб на войне, Родину защищал, а про меня не говори. Помочь тебе, чем-нибудь? Давай дров принесу, воды.

Пока мы разговаривали, ребенок проснулся и Оксана пошла к нему. Я накинул висящую на стене куртку фуфайку и вышел. В сарае набрал палений, принес воды. Когда пришел, мальчик лет четырех сидел за столом, он посмотрел с любопытством на незнакомого дядю.

- Ты кто? – посмотрел на меня. – Ты мой папа?

- Нет, сынок, это дядя. Он просто зашел ненадолго, скоро уйдет.

- А папа где?

- На войне твой папа.

- Немцев, фашистов бьет?

Оксана немного испугалась и посмотрела на меня.

- Немцев бьет.

- А когда немцев побьет, вернется?

- Не знаю сынок, милый, не знаю.

Мальчик снова посмотрел на меня.

- А ты дядя кто? Тебя как звать?

Я сначала замешкался, не зная, что ему ответить.

- Я дядя Ганс. А тебя как зовут?

- Саша.

- Александр значит? Будем знакомы. Дружить со мной будешь?

- Дружить? С тобой? А ты хороший?

- Не знаю, а ты как думаешь?

Как мне объяснить ребенку кто я такой?

- Ты немцев когда-нибудь видел? – спросил  я малого.

Тот посмотрел на меня настороженно, мотнул головой.

- Тогда смотри! Вот он я, – наблюдал за его реакцией.

Глаза у него сделались круглыми, мальчишка наверное испугался, но не заплакал.

- Что злой и страшный?

Чтобы развеселить ребенка, я скорчи смешную рожу.

- Нет, ты смешной.

- Я смешной?

- Я тебя не боюсь.

- Не боишься? Правильно, не надо меня бояться, – сказал я ему спокойно. – Настоящий мужчина никого не должен бояться.

- Мой папа тоже тебя не боится. Он придет и тебя убьет!

- Ничего себе! – подумал я про себя. – Ого! Ну это мы еще посмотрим. Меня сначала найти и поймать надо. Я хитрый и быстро бегаю, так что это будет не просто.

- А он тебя все равно догонит!

- А я все равно убегу! – решив поиграть с мальчишкой, я принялся его щекотать.

- Саша! Хватит, не балуйся! – заругалась  мать, видимо опасаясь, что ребенок позволяет слишком многое. – Пей молоко! Кому говорят?!

- Не хочу! Оно кипяченое, там пенка!

- Я тоже его не люблю, но надо, – сказал я малому. – Так не вырастешь и драться со мной не сможешь. Так ты меня не победишь!

Я налил молоко в чашку и выпил, показав пример.

- А ты так можешь? Я тебе кое-что покажу.

- Не врешь?

- Честное слово! Пей! – взял ложку и убрал пенку.- Вот и все. Аллес! Нету!

Мальчишка залпом выпил молоко.

- Оу! Зер гут! Молодец!

Тут Оксана не выдержав вспылила.

- Саша! Ты меня не слушаешь, а тут какого-то Ганса послушал! – возмутилась она.

Это меня рассмешило.

- Надо же, как мама твоя разозлилась! Интересно?

- А ты не лезь, своего ребенка воспитывай!

- Да ты что?! Молчи женщина!

Я обратился к ребенку.

- Я обещал тебе что-то показать, значит покажу. Я не обманываю.

Достав свой пистолет системы «Вальтер», я вынул из него патроны, поставил на предохранитель.

- Вот, смотри.

- Это что, пистолет?

- Пистолет.

- Настоящий? Немецкий?

- Конечно настоящий, «Вальтер», - дал пистолет мальчику в руки. – Что, тяжелый? - Тот кивнул.

- А почему он не стреляет?

- Он не заряжен. А тебе еще надо чтобы стрелял? Это тебе не игрушка, кляйне киндер! Вот патроны, видишь? Они вставляются, вот сюда, – показал я ему. – А это предохранитель, если на него поставить, он тоже не стреляет.

Мальчишка  поиграл с пистолетом, вдоволь его повертел, рассмотрел как следует.

- Ну все, посмотрел? – я забрал пистолет обратно, дал мальчишке патрон, – На, держи на память. Все, мне пора, я должен идти. - Одевшись, я попрощался и вышел.

Через пол часа я был уже на месте, благополучно добравшись до своей части, сказался командиру, доложил обстановку.

- Деревня там, три дома. Русских там нет, только местное население, старики, женщины и дети.  Такая глушь, что думаю не стоит туда соваться.

- Ты думаешь?

- Точно, там домов десять всего, пятнадцать.

- Тебя не было всю ночь, где ты был?

- У девушки, местная крестьянка. Одна с ребенком, у нее и заночевал. Не в лесу же мне ночевать было!

- Смотрите на него! – возмутился Пауль, – Мы тут маемся, а у него девка под боком. Хорошо пристроился!

- Ты что завидуешь?

- В следующий раз я в разведку пойду,- Пауль не унимался, - Не все этого выскочку посылать! Как что, так Ганс! Вечно везде суется!

- Отстань, зануда! Русский бы лучше учил, а то ни черта не соображаешь. Я не виноват.

Товарищи засмеялись.

- Действительно парень, лучше заткнись, а то все время ворчишь как старуха, – добавил Вилли. В целом он действительно был веселым парнем, душой компании, и ребята его любили. Пауль же и вправду у нас был занудой, иногда он просто выводил меня из себя.

- Что за спор? Ребята не ссорьтесь! – прекратил нашу дискуссию командир взвода, обер-лейтенант Иоганн Вейсман.

Глава 17

Время шло, а мы все отступали, медленно, но верно. Немецкой армии не удавалось достичь каких-либо значительных успехов. Оставалось рассчитывать на летнюю компанию! После сокрушительного поражения под Москвой, немецкие войска устремились к Сталинграду, развернулись бои на Волге. Наши же части пока еще стояли на исходных рубежах границ, которые заняли после отступления, где-то километров двести от Москвы и держали оборону. Масштабных боев на нашем участке не наблюдалось, поскольку они развернулись в других местах, об этом я уже упомянул. Остановившись, русские пока не предпринимали значительных активных действий, но и мы перейти в наступление не могли, поскольку были сильно ослаблены.

Дивизию приходилось комплектовать заново, поскольку она лишилась почти половины своего состава. Отовсюду стекались новобранцы, часть из них были из расформированных частей, а часть из нового призыва, парни которым исполнилось восемнадцать, и они подлежали мобилизации. Прибыло молодое пополнение и в наше подразделение - это был Кристиан Менкель, ему было всего девятнадцать лет, молодой симпатичный парень со светлыми волосами.

- Господа! Прошу минуточку внимания! – сказал командир. - Это ваш новый товарищ, прошу любить и жаловать. Он еще молод, но умен и сообразителен, хороший малый. Ему всего девятнадцать, но он на многое способен.

- Ну, что проходи, располагайся. Теперь ты в разведке, – сказал ему Алекс.

- Садись Кристиан, – сказал ему я. – Рассказывай кто ты? Откуда?

- Из Зальцбурга. Мне уже девятнадцать. Недавно закончил разведшколу, до этого пол года в стрелковой роте.

- Что хорошо стрелял?

- Отлично. Как снайпер! Я был лучшим по строевой подготовке и рукопашному бою.

- А в разведку зачем?

- Я сам напросился, очень хотел. Наш командир меня рекомендовал.

- Ну теперь держись, разведка этот тебе не стрелковая рота, – сказал я ему, – дело опасное, хотя  более престижно. Ты прав!

После я занимался с  Кристианом, обучал его русскому языку, в последствии мы с ним сдружились. Как оказалось он бы не плохим малым, но в силу своего возраста излишне наивным и самоуверенным, все еще верил в победу Германии и Геббельсовскую пропаганду. Вообще у меня со всеми были относительно нормальные отношение, но друзей с кем я близко общался, было трое - Вилли, Алекс и Кристиан, мы хорошо понимали и во всем поддерживали друг друга.

Много еще чего было, мы ползали по советским тылам, совершали диверсии, взорвали мост, брали пленных...

Однажды русские предприняли попытку отельным батальоном, отбить один из населенных пунктов, который мы удерживали, перешли в наступление. Завязалось сражение, но благодаря вовремя подоспевшему подкреплению нам с трудом удалось его удержать. Не обошлось без жертв, вокруг было много убитых, как с нашей, так и с русской стороны. После боя, мы собирали тела, чтобы похоронить своих погибших. Русских тоже хоронили в траншеях.

Проходя мимо, мы наткнулись на тела русских солдат, они были мертвы, среди них была девушка, очевидно санинструктор, младший сержант, возле которой лежала аптечка и медицинская сумка. Неожиданно она пришла в себя, открыла глаза, попыталась взять автомат, и была застрелена на моих глазах, от чего я пришел в ужас и мне стало не по себе.

- Что вы наделали? Зачем вы ее так?!

- Она хотела взять автомат! Вы что не видели? – сказал Карл Лейбниц.

- Она же девчонка, ей всего лет восемнадцать!

- Что слишком красивая? Это не девушка, это солдат!  Солдат Красной Армии, такой же как все.

- Она наверное медсестра?

- Я вас понимаю, вы всегда теряете голову при виде красивой женщины. Берегитесь фельдфебель, когда-нибудь это вас погубит.

Я был не в силах вынести этой сцены и ничего кроме омерзения, в том числе и к себе не испытывал. Мне все опротивело, до такой степени, что я готов был наложить на себя руки. Сдаться в плен? Но этого я тоже боялся, что со мной будет? А главное, как мне смотреть этим людям в глаза, после всего, что я делал? После тех зверств, которые творились на моих глазах? Мне было страшно, я думал лучше погибнуть, все равно, от штыка или от пули. Еще долго эта сцена стояла у меня в глазах, как та, когда я  долго не мог прийти в себя, после того как на моих глазах была сожжена деревня.

Тянулись дни, которые являлись тяжелой рутиной. Постоянные задания, где мы высиживали часами, наблюдая за советскими позициями, не спали ночами, каждый раз возвращались назад, рискуя быть убитыми, попав в засаду или нарвавшись на мины. Жили в блиндажах, землянках, сидели в окопах, в пыли и в грязи, не имея возможность нормально помыться или справить нужду. Если были временные казармы, то это казалось за счастье. И когда мне хотелось домой, обнять свою маму, сестренку, выспаться в мягкой постели, увидеть дочь, не имея для этого хоть малейшей возможности, я готов был проклясть все на свете.

Осенью 42-го года с задания не вернулись еще трое наших товарищей, они погибли нарвавшись на мины.  Среди них были Ганс Шварц, Петер Райхнер и заместитель командира взвода - лейтенант Карл Лейбниц. Меня вызвали в штаб к командиру разведподразделения и назначили заместителем командира взвода, присвоив звание лейтенанта. Не сказать, что я сильно был этому рад, но делать было нечего.

Развлечений конечно на войне было мало. Однажды вечером мы отправились в сельский клуб или бывший дом культуры, в небольшом городке, где располагался наш гарнизон. Там устроили бар, трактир и рядом нечто вроде борделя, куда собрали женщин и молоденьких девушек, которые должны были обслуживать немецких офицеров. Простым же солдатам вход туда был запрещен.

За столиками сидело много народу, они пили, гуляли, веселились, играла музыка. Две девицы легкого поведения сидели на коленях  у пьяных немецких офицеров и о чем-то оживленно болтали. До нас доносились обрывки разговора.

- Майне кляйне. Ту есть все русский девушка, такой красивый?! – говорил лейтенант на ужасном ломанном русском.

- О да, хэр официр!

- Я не могу, вы сводить меня с ума, я терять свой голова, это не прафильно! – рука его скользит по женским, бедрам и округлым коленкам.

- О, хэр официр, не так быстро! Вы слишком торопитесь, – отвечала ему девушка.

- Я давно так не расслаблялся. Черт, русские девушки действительно очень красивые, но чувствую, нам сегодня точно не обломится из-за этих козлов,– огорчился Алекс.

- Что поделаешь Алекс!  Кажется, они нас опередили, – констатировал Пауль.

- Кристиан, у нас наверное еще девственник! – вставил Вилли.

Парень залился краской.

- Надо торопиться, а то убьют, так женщины и не попробуешь! – продолжал он шутить. Все засмеялись. Грех, конечно, так было над беднягой Кристианом.

- Ладно, найдем мы тебе русскую фрау! – ободрил я его.

На сцену вытолкнули несколько женщин и молоденьких девушек.

- Стройся, бистро, бистро! Шнель! Вы сейчас будьете дафать концерт для немецких официров. Ясно? Будьете пьеть  русский народный песня.

Нам сделали объявление на немецком.

- Господа, прошу вашего внимания! Сейчас эти девушки споют для вас русские песни.

В зале раздался свист, хлопанье в ладоши, аплодисменты.

Им приказали и они запели:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит

То, мое, мое сердечко стонет,

Как, осенний лист дрожит…

Внезапно воцарилась тишина. Зал замолчал, а после разразился бурными аплодисментами. Немецкие офицеры снова хлопали в ладоши, кричали «Браво».

Ушли мы в конце концов сытые, пьяные и довольные, подходя к казарме, распевая и горланя свою любимую песню «Лили Марлен»:

Vor der Kaserne

Vor dem grossen Tor

Stand eine Laterne

Und steht sie noch davor

So woll'n wir uns da wieder seh'n

Bei der Laterne wollen wir steh'n

Wie einst Lili Marleen.

Unsere beide Schatten

Sah'n wie einer aus

Dass wir so lieb uns hatten,

Das sah man gleich daraus

Und alle Leute soll'n es seh'n

Wenn wir bei der Laterne steh'n

Wie einst Lili Marleen.

Schon rief der Posten,

Sie blasen Zapfenstreich

Das kann drei Tage kosten

Kam'rad, ich komm sogleich

Da sagten wir auf Wiedersehen

Wie gerne wollt ich mit dir geh'n

Mit dir Lili Marleen.

Deine Schritte kennt sie,

Deinen zieren Gang,

Alle Abend brennt sie,

Doch mich vergass sie lang

Und sollte mir ein Leid gescheh'n

Wer wird bei der Laterne stehen

Mit dir Lili Marleen?

Aus dem stillen Raume,

Aus der Erde Grund

Hebt mich wie im Traume

Dein verliebter Mund.

Wenn sich die spaeten Nebel drehn

Werd' ich bei der Laterne steh'n?

Wie einst Lili Marleen.

Если перевести на русский очень точно и дословно, то это выглядело бы так:

Перед казармой,

Перед большими воротами

Стоял фонарь,

И он еще стоит там, впереди

Так давай мы там опять увидимся.

Снова постоим у фонаря.

Как когда-то, Лили Марлен.

Наши две тени

Выглядели как одна.

Как нам было хорошо,

Можно было бы сразу заметить.

И все люди должны это видеть,

Когда мы стоим у фонаря

Как когда-то, Лили Марлен.

Уже кричит часовой,

Трубят вечернюю зорю.'

Это мне может стоить трёх дней.

"Товарищ, я уже иду!"

Тогда сказали мы - до свидания.

Как хотел я пойти с тобой!

С тобой, Лили Марлен.

Твои шаги знает он [фонарь],

Твою изящную походку.

Каждый вечер он горит,

А меня он давно забыл.

И если со мной приключится беда,

Кто будет стоять у фонаря

С тобой, Лили Марлен?

Из тихого пространства,

Из земной почвы

Поднимет меня, как из сна,

Твой влюблённый рот.

Когда кружатся поздние туманы,

Я буду стоять у фонаря.

' Как когда-то, Лили Марлен...

Погода начала быстро портиться. Стоял октябрь, шел мелкий противный дождь, и осенние листья сминались под нашими сапогами

Глава 18

Зима 42-43 годов выдалась не менее холодной и жестокой, чем зима 41 года. Ежась от холода, переминаясь с ноги на ногу, я уже в который раз проклинал эти русские морозы.

Даже стрелять было тяжело, пальцы просто примерзали к спусковому крючку.

Новый год мы встретили в землянках, притащили ель, навесили на нее бумажных фонариков, железные гильзы. Вилли нарядился русским дедом морозом, приклеив бороду из ваты и надев шапку ушанку. Нам выдали пайки из тушенки, конфет, плитки швейцарского шоколада, портвейна, а офицерам хорошего вина.

В январе поползли слухи, что шестая армия окружена и дела под Сталинградом совсем плохи. 2 февраля фельдмаршал Паулюс капитулировал и сдался в плен. Немецкая армия была разгромлена и потерпела сокрушительное поражение. 330 тысяч солдат и офицеров! 22 дивизии! 91 тысяча попавших в плен – таковы были наши потери. В Германии был объявлен траур, по немецкому радио передавали только классическую музыку. Моральный дух наших солдат сильно упал и уже никто не надеялся на быструю и скорую победу. То и дело кто-то ворчал, высказывали недовольства, но все в втихаря, травили анекдоты про наше командование, а то и самого Гитлера. Только не дай Бог, если это кто-нибудь тебя продаст! Ничем хорошим это не сулило. Нас предупредили, что за попытку сдаться в плен, без особых на то причин, если не вынуждают крайние обстоятельства, предательство – расстрел. А за подрыв морально боевого духа, неугодные анекдоты – штрафной батальон под ведомством и управлением «СС». То же самое, что у русских, штрафбаты и НКВД. Семью могли лишить пайка и небольшого денежного довольствия, которое составляло 180 марок.

Таких кто рисковал, было немного. Я тоже много чего хотел бы сказать, но предпочел придержать свой язык, так как положиться было не на кого. Чем дальше, тем больше копилось во мне недовольства, тем больше все надоедало, тем больше я понимал всю абсурдность и безвыходность нашего положения. Представьте себе, они там, в Берлине, а мы погибаем неизвестно за что, пачками замерзаем в окопах, утопаем в грязи, кормим вшей, ради чего?  Некоторые вещи я мог предвидеть наперед, моя интуиция мне подсказывала, что ничем хорошим это не закончится. Что будет если русские войдут в Германию? А они это непременно сделают, если победят, тут даже к гадалке не надо ходить. Страна будет разрушена, что ждет ее потом неизвестно. Пока шли бои в Сталинграде, англичане и американцы выжидали кто победит, не решаясь открыть второй фронт, как проститутки, заключая с нами сепаратный мир! Это вело к затягиванию войны, длительной и мучительной агонии Третьего Рейха. Кто знает? Если нацистский режим был свергнут раньше, и мы подписали бы акт о капитуляции, то оккупации Германии советскими войсками могло бы и не быть. В случае нашей победы Япония так же напала бы на Советский Союз.

Главное, что выхода из столь бедственного положения не было, и я это понимал. Куда не кинь, везде клин! Чем дальше, тем больше я симпатизировал большевикам, хотя боялся в этом признаться. Нет, не сказать, что я их сильно любил, но и не ненавидел тоже. Даже войну со стороны русских считал более справедливой. Кто на кого напал? Сталин тоже был не лучше, но из двух зол выбирать? Во мне копилась элементарная злость, которая должна была выплеснуться. Не забывайте про мой характер, я как журналист был ужасно вредный, готовый высмеивать и подвергать критике все вся, а если мне затыкали рот, лишали свободы слова и мнения?! Вот, вот!

Наверное, то что была во мне русская и польская кровь, давало о себе знать, что-то тянуло меня к этим корням. Я полюбил эту землю, с ее бескрайними просторами, зелеными  лесами, белоствольными березами, рассветами и закатами, уникальной культурой и самобытностью. Как никто другой, я понимал русский характер, русский юмор, загадочную русскую душу. Вот уж действительно, что русскому хорошо, то немцу смерть.

Глава 19

Роковое задание.

Наконец, еще одну холодную русскую зиму мне удалось пережить. Слава Богу! Без каких либо серьезных последствий, болезней, тяжелых ранений и травм. Мне везло, как окажется до поры до времени.

В марте, нашу дивизию в составе 2-й танковой армии и 46-го танкового корпуса направили в Орловскую область. С одной стороны хорошо, что дело шло к теплу, а с другой ничего хорошего, чуяло мое сердце, что что-то намечается, так оно и было. То, что теряло наше командование зимой, то отчаянно пыталось наверстать в летнюю компанию.

Значит опять будет битва, будут бои, будет жарко. В ставке Гитлера разрабатывался план операции «Цитадель» и 15 апреля он был подписан и утвержден. Получалось так, что советские войска были сосредоточены как бы дугой, между двумя выступами, Орлом и Курском,  если эту дугу обогнуть, то можно было бы замкнуть кольцо окружения. Две немецкие армии должны были ударить одновременно с двух сторон, навстречу друг другу. Мы находились на северном фасе, поэтому должны были продвигаться к Курску со стороны Орла. Командовал северной группировкой, фельдмаршал Модель.

Первоначально наступление планировалось на май, предположительно на 3-е мая, но не состоялось, и было отложено. Мы ждали приказа в самое ближайшее время, он мог быть отдан в любой момент! Пока мы готовились к наступлению, русские укрепляли оборону. Противостояние постепенно нарастало, стычки возникали то тут, то там, обе стороны испытывали друг друга на прочность, проводили разведку, в том числе и боем. Не было покоя и нам. Начальство то и дело нас дергало, загружало работой по самые уши, начиная с середины апреля, это очень меня раздражало. Поскольку считалось, что наступление ожидалось с 3-го по 5-е мая, то и разведка велась усиленно. Нам поставили задачу взять «языка», но мы ее не выполнили. За русским «языком» мы охотились уже третью неделю! Жуть как нам не везло. Рано или поздно, нам должно было за это попасть от начальства, наконец, оно рассвирепело.

Днем мы сидели в казарме и отдыхали. Пауль смотрел в окошко.

- Погода стоит замечательная. Иногда аж голова кружится.

- Весна. Скоро лето, если конечно доживем, - добавил я. – Черт! В такую пору еще больше жить хочется. Кстати, о птичках! Вы слышали, как соловьи заливаются?

Весна выдалась ранняя, было действительно так тепло, что кое-где они уже запели, нам то и дело удавалось временами слышать их трели, хотя еще не везде и не так часто. В лесу еще был снег, но на дорогах он почти уже растаял. На деревьях набухали почки, хотя еще не распустились, только кое-где начала появляться нежная зелень.

- Слыхали? Кто о чем, а наш Ганс все о птичках.

Все дружно захохотали.

- Тихо что-то совсем на фронтах. Не нравится мне все это, – сказал Иоганн Вейсман, – мне кажется, русские что-то затевают.

- Наше командование готовится к генеральному сражению, мы должны взять реванш за поражение под Сталинградом, – сказал Пауль.

- Ты прав, все готово, остается только дождаться приказа. Наступление действительно будет, только пока не известно точно, когда.

- Что слышно об этом? Говорят что уже в середине мая? – спросил Алекс.

- Скорее всего нет, иначе бы об этом уже говорили, – ответил Иоганн. - Нам нужно время, для того чтобы собрать силы, сгруппироваться. Так что я думаю не раньше июня. На вооружение все еще  поступает новая техника, огромное количество новых танков, «тигров», «пантер», самоходных орудий «Фердинанд».

- Ну, держись большевики! Побегут «Иваны», пятки дырявые засверкают, – Шольц явно вспылил.

- Мы покажем им Сталинград!

- Точно!

- Они у нас получат!

- Ага, на клочки порвем, как красное знамя!

Товарищи разошлись.

- Или мы опять, получим от большевиков, – охладил их браваду Вилли.

И Генрих добавил:

- Полную задницу!

- А ты думаешь, они подготовиться не успеют?  У них тоже есть время, и то, что сражение начнется рано или поздно, тоже  знают. Как бы они первыми наступление не начали, сам черт не знает, что у них на уме. Не радуйтесь, а то мы сами еще побежим, – сказал я

- Не каркай как ворона! – оборвал меня Шольц.

– Пока мы здесь сидим, они создают крепкую оборону, – сказал командир подразделения.

- Мне кажется, что у русских значительные силы, прекрасная оборона, нельзя их недооценивать. Попытка сейчас перейти в наступление чистый блеф, дурацкая авантюра!- я уже потерял осторожность в своих речах.

- Отчасти ты прав, противника действительно нельзя недооценивать, но мне кажется, ты слишком пессимистично смотришь на вещи, – заметил командир.

- Вовсе нет!– возразил я, - Я смотрю на вещи реально. Не надо себя обманывать. Мы уже были у самой Москвы, и что из этого вышло? Рот на пирожок открыли, и зубы обломали.

- Только при вышестоящем начальстве этого не говори. Язык твой враг, он тебя погубит. И будь осторожен, когда называешь планы нашего фюрера авантюрой. Не дай Бог, продаст тебя кто-нибудь, скажут, что подрываешь морально-боевой дух. Сам знаешь, разжалуют, или попадешь в штрафной или в гестапо. Не говори потом, что я тебя не предупреждал! – сказал Иоганн Вейсман.

Пока мы вели оживленную дискуссию, тем временем, командир дивизии  с майором Клейстом вызвал к себе начальника нашего подразделения Капитана Хонекера, и вероятно, разложил его буквально по косточкам, поимев основательно, как только хотели.

- Почему не взяли «языка»? – спрашивал полковник

- Мы старались, – пытался оправдаться Хонекер, – но нам не удалось, поиски не дали результата.

- Это все, что вы можете мне сказать?! – полковник уже орал. – Я вами не доволен. В любой момент может поступить приказ о наступлении, а мы не знаем всей обстановки.

- Но русские крайне осторожны в последнее время.

- Хорошо, если не удастся произвести захват «языка» в данном районе, попробуем в другом месте…

Вечером,  после того как мы поговорили, я вдруг ни с того, ни с сего взялся писать письмо домой, хотя признаюсь, что письма писать не любил и писал очень редко. Меня вдруг одолела какая-то тоска и тягостное предчувствие.

В казарму зашел командир подразделения Иоганн Вейсман.

- Пишешь письмо? – спросил он меня.

- Да, маме. Я очень долго ей не писал, страшно подумать.

Не успел я договорить, как  зашел наш начальник капитан Фридрих Хонекер.

- Господин обер-лейтенант! Вас вызывают в штаб, к командиру дивизии.  Да, и вас  господин лейтенант тоже, поскольку вы его заместитель.

- Хорошо, передайте сейчас идем.

Мы направились в штаб дивизии. Заходя, постучали в дверь, вошли.

- Хайль Гитлер! – отдал приветствие Вейсман. – Вызывали господин полковник?

- Вызывал господа, проходите. У меня к вам важное дело. Нужно провести наблюдение в конкретно заданном районе и взять «языка» из числа офицеров. Уже долгое время вы не захватывали русских пленных.

- Но русские крайне осторожны, они явно что-то подозревают, возможно, они засекли появление наших групп.

- Это не допустимо! Непременно нужно взять «языка», я говорил вам об этом еще неделю назад. Если ночные поиски не дают результата,  проведите разведку днем!

- Но господин оберст, это очень рискованно, – сказал я.

- Возможно, но мне нужен результат, а пока я его не вижу. В упор не наблюдаю! Мне нужен непременно офицер, не ниже лейтенанта по званию, на худой конец ефрейтор сойдет,  и даже рядовой. Поиски проведете здесь, – он указал на карте, – в 18-м квадрате. Усильте наблюдение и тщательно проследите за всеми передвижениями русских на передовых позициях, определите их границы. На задание отправитесь завтра утром.

- Господин оберст, но нецелесообразно проводить разведку в светлое время. К тому же на подступах к передовой русских открытая местность, все видно как на ладони! Там сплошная сопка! Только местами лес, с тополями и березами.  Есть еще правда глубокие овраги, заболоченные места и заросли ржи, но и те еще слишком низкие, чтобы скрыться за ними.  Нам  в светлое время близко не подойти, это опасно.

- Я думаю, он прав, – поддержал меня командир взвода.

- Не смейте мне возражать!  Не выполните приказ, разжалую из офицеров! На что вам даны мозги?! Голова дана, чтобы думать. Так думайте! Русские ничего не боятся, они проводят разведку в любое время суток и добиваются результатов. А вы?

- Не стоит торопиться,– сказал Иоганн. - Я думаю надо действовать в два этапа, сначала провести тщательное наблюдение, малой группой в количестве шести человек, оценить обстановку на данном участке, а потом подготовить тщательный план по взятию «языка». Возможно, провести разведку боем, в крайнем случае, если это понадобиться.

- Хорошо, делайте, так как считаете нужным, – согласился полковник. – Даю вам на выполнение задания не более пяти дней.

- Я очень на вас надеюсь, – добавил Клейст.

- Вы можете идти, – сказал командир дивизии.

Из штаба мы вышли явно раздраженные, и не в радужном настроении.

- Что будем делать? – спросил я своего командира.

- Работать. Начальство было явно не в духе. Если так дальше пойдет, получим по-полной.

Вернувшись в казарму, мы подняли наших солдат, которые уже почти все спали.

- Поднимайтесь! Подъем! Быстро, быстро! – скомандовал я.

- Мы только что из штаба, нами не довольны, – сообщил обер-лейтенант. - В течении длительного времени наша работа не приносит явных результатов, мы не взяли ни одного «языка». Завтра, нам предстоит отправиться на задание. Разведку предстоит провести в 18 –м квадрате, малой группой. Пойдут 6 человек, группы прикрытия пока не потребуется. Всего один сапер, связист, Алекс Гопнер, еще два человека, Кристиан, Пауль…-он указал жестом - и мой непосредственный заместитель, он же переводчик. Задача: определить границы передовой русских на данном участке, тщательное наблюдение, прослушивание. Если повезет, взять «языка», захватить пленных. Отправляемся завтра утром, подъем в 2 часа, ночи. Всем ясно? Гельмут, вы остаетесь здесь за командира в мое отсутствие. Остальные могут быть свободны.

Глава 20

Плен.

В воскресенье, 2 мая 1943 года мы отправились на то самое, наше последнее, как окажется, роковое задание.

Ночью мы вышли, строем к нашей передовой, примерно в 2.30. Через пол часа, преодолев пост  и заграждение, вышли к нейтральной полосе. Впереди шел сапер с миноискателем, Алекс тащил на себе рацию. Местами, я ему помогал, поскольку она была тяжелой, и лямка сильно оттягивала плечо. Мы прошли вдоль оврага и остановились у развилки, там тропинки пересекались, и одна из них вела, в рощу. Остановившись, мы решили проверить рацию, поскольку приемник часто барахлил. Повертели ручку, в наушниках тишина.

- Черт! Говорил я им пора ее заменить, дерьмо, а не рация! – возмущался я. – Сколько можно ее ремонтировать?

Наконец в наушнике раздался щелчки…

- Альфа! Альфа, я Омега. Как слышно? Прием.

- Я Альфа, вас слышу. Доложите обстановку.

- Мы в 12-м квадрате, на развилке, километрах трех, от русских позиций. Движемся в заданном направлении…

- Вас понял, – ответил радист.- Выполняйте задание.

Двинулись дальше, прошли через рощу, в начале четвертого были у русских позиций. Передвигаясь ползком, подобрались как можно ближе и обосновались метрах в пятидесяти. Оттуда где мы залегли, все хорошо просматривалось. Впереди были проволочные заграждения, виднелись окопы. В окопах сидели солдаты, которые осуществляли дозор, рядом стояла вышка, а на ней часовой. То и дело местность освещали прожекторами, делали обход вокруг заграждений, еще и сторожевая собака. Ясное дело, что подобраться ближе и взять «языка» не наделав шуму невозможно. Более того, не реально!

Мы прислушивались к каждому шороху, каждому звуку, который до нас доносился. Техники слышно не было, в том числе и машин, зато до нас доносись голоса, русская речь, и лай собак. Чтобы разобрать, о чем они говорят, я ползком подобрался ближе, когда освещали прожекторами, пригибался к земле и замирал. Спрятавшись в небольшой ямке, за кочкой я залег без движения и стал внимательно слушать, пытаясь разобрать, о чем говорят.

- Вася дай закурить.

- Хорошо. У тебя что, махорка закончилась?

- Спать хочу.

- Мало ли что хочешь, не хрен в дозоре спать.

- Все вроде спокойно, ни шороха не слышно.

- Я тоже устал, потом отдохнешь. Говорят, тут то и дело немецкая разведка по близости где-то шныряет. Их уже раза два засекали, следы оставляли.

Мне стало не по себе, комок подкатил к горлу, я даже вспотел. Значит, в этом районе уже были? Наверное, еще кто-то из немцев, тогда из какой части? Из нашего подразделения точно нет, не наши группы. Разведка полка?

- А я слышал какой-то треск, ей Богу! – сказал один из солдат.– Минут десять назад, клянусь!

- Тебе показалось.

- Нет, точно.

- Ветер наверное, проволоку качает…

Небо стало светлеть, становясь голубовато серым, значит скоро рассвет.  Рядом, буквально метрах в пятнадцати от меня, прошелся дозор с собакой. Остановившись, собака вдруг забеспокоилась и залаяла. Я замер, но слава Богу, вскоре она заткнулась и солдаты прошли мимо. Кажется, обошлось! Выждав пока удалятся, я ползком вернулся назад.

- О чем они говорят? – спросил Иоганн.

- Так, ни о чем. Кажется, один у другого закурить попросил. Шорох  услышали, кажется, что-то подозревают. Наши группы уже вероятно засекали поблизости, только поймать не смогли, вычислили по следам. Не к добру все это, как бы засаду еще не устроили в один прекрасный момент.

- Осторожнее надо быть, – сказал Иоганн.

Собака снова залаяла, видимо ветер, который дунул в ее сторону, донес наш запах. Снова о чем-то заговорили.

- Что…и …будь?

- е- ое к-тото е...ть, – я услышал обрывки фраз, которые было уже толком не разобрать.

- Нас могут заметить, – шепнул командиру.

- Пора убираться. Уходим! – скомандовал Вейсман.

Я посмотрел на часы,  было 5.30, уже светло, вот-вот наступит рассвет.

Осторожно, сначала ползком, скрываясь в траве, мы стали возвращаться назад, просидев в засаде в общей сложности, наверное, часа два.

Добравшись до березовой рощи, мы наконец-то  вздохнули и выпрямились во весь рост. Занималась заря, рассветная дымка окрасила все вокруг в багряный цвет. Стояла прохлада, приятно пахло утренней свежестью и весенним лесом.  Всеми ноздрями, я вдыхал этот воздух. Показались первые лучи солнца, щебетали ранние птицы. Вдруг послышался голос кукушки.

- Закуковала, – подумал я. – Кукушка, кукушка, сколько мне жить?

- Ку-ку, – послышалось в ответ и воцарилось молчание. Потом снова, - Ку-ку, ку-ку, ку-ку…

- Как понять тебя? Врешь все проклятая…

Меня одолело какое- то нехорошее предчувствие, хотя все казалось бы позади, и опасности взяться было неоткуда. Не знали мы, что беда была уже близко, навстречу нам направлялся отряд русской разведки. Дорога в том месте была одна и в какой-то момент наши пути перекрестились.

Шли они себе, шли, как вдруг увидели группу немцев, спускавшихся к овражку.

- Немцы! – шепнул один.

Все тут же пригнулись, командир сделал жест.

- В засаду!

Разделились на две группы, одна чуть спереди другая сзади. Засели в овраге и стали наблюдать.

- Это же наверное тоже разведка? Сколько их?

Стали считать.

- Четыре, хотя…

- Дайка мне,- взял бинокль лейтенант. – Их же шесть!

- Как шесть?

- Двое, сзади идут.

Выждав немного, убедились, что больше никого нет. Какая ерунда! Всего-то шесть немцев, против восьми русских, если сзади нет группы прикрытия. Понятно, на чьей стороне перевес. «Фрицы» шли прямо на них, как зверь на ловца!

Четверо шли впереди, один из них тащил на себе рацию, по пути о чем-то беседуя.

- Пауль! Шольц! – кликнул один из них, что был немного поменьше, темноволосый, среднего роста, явно чем-то недовольный. Завязался спор похожий на перебранку.

– Подожди, куда гонишь? Под ноги смотри! Может, там мина?! Я за тобой не успеваю. Кристиана не видно с Францем.

- Эти кретины плетутся как черепахи. Господин обер-лейтенант, остановитесь!

- Тише! Чего орешь?! – отозвался Вейсман. – Вдруг, «Иваны» могут услышать.

- Их здесь нет.

- Откуда ты знаешь?

Остановившись, они дожидались остальных…

Из укрытия русским удалось рассмотреть: первый был старше немного, лет тридцати. Второй -среднего типа, третий - худощавый, четвертый чуть здоровее, коренастый. Пятый - был темно-русый и невысокий. Тот парень, что шел последним, был самым молодым, похожим на подростка, высоким и белобрысым.

- Что делать будем? – спросил ефрейтор.

- Пусть подойдут ближе, - решил командир, - постараемся взять. При малейшей попытке сопротивления уничтожить. Ждите моей команды, приготовится к бою.

Двое моих товарищей отстали и плелись позади.

- Пауль, где остальные? – шепнул Иоганн. – Куда пропали?

- Опять они отстают.

До конца леса оставалось совсем немного.

- Черт, шевелись быстрей! – подгонял их Алекс, махнул им рукой.

Наконец отставшие нас догнали, мы поравнялись с оврагом.

Вдруг, сзади, я услышал короткий крик, обернулся назад и увидел, как падает Кристиан с ножом в спине, прямо между лопаток. Он упал на спину и остался лежать на земле, с широко открытыми глазами, уставившимися прямо в голубое бездонное небо. От шока мы застыли на месте, у меня открылся рот, следом упал наш Франц…

Я понял, что мы попались.

- Что случилось? Откуда огонь? – растерялся Вейсман.

- Русские! – вскрикнул Пауль.

- Засада!

Мы похватали автоматы, не успели опомниться. Откуда не возьмись, из оврага  выбежали русские солдаты и отрезали нам дорогу, встав прямо перед нами.

- Хальт!

- Хенде хох!

- Оружие на землю!

Мы вчетвером подняли руки, и стали медленно опускать автоматы, я успел бросить свой на землю. В этот момент Пауль вскинул свой автомат, сделал резкое движение и попытался выстрелить, русские тут же его убили. Остальные кинулись в рассыпную, и по ним тоже открыли огонь. Я сорвался с места, резко отпрыгнул и кинулся в сторону, даже не понимая, куда меня несет, бросился со всех ног! Наткнувшись на одного из русских солдат, я оттолкнул его и тот упал, не удержавшись на ногах.

- Стой! Не стрелять! – крикнул кто-то.

Один из них попытался схватить меня за шиворот, но едва не споткнувшись я ускользнул.

- Ребята держи его, уйдет гад!

Тут же мне преградили дорогу. Поняв, что я оказался в кольце, я вынул гранату.

- У меня граната, я сейчас ее взорву! – едва не выдернул чеку, как у меня ее выбили сзади из рук и тут же перехватили.

Резко подставленной подножкой, меня свалили на землю и тут же накинулись с ножом, навалившись на меня сверху, я успел вынуть свой, завязалась борьба. Второй солдат, подоспевший на помощь, скрутил мне руку. Успел ли я понять, что меня убивают? Да. Холодная сталь вонзилась мне в грудь, я успел еще что-то вскрикнуть. Удара я почти не почувствовал, наверное, столько было адреналина в крови! Лишь спустя две секунды ощутил резкую сильную боль, не мог вздохнуть и потерял сознание, но не сразу. От шока в глазах потемнело.

- Иван! – успел я еще сказать и даже ругнуться, – Козья морда.

Больше я ничего не помнил…

Вячеслав пытался прижать «Фрица», но тот отчаянно сопротивлялся, изо–всех сил цепляясь за жизнь, на помощь подоспел Федя и скрутил ему руку. В тоже мгновение Славик нанес свой удар ножом.

Парень вскрикнул и сник, открыл рот пытаясь вдохнуть, но не мог. Когда Славик вынул лезвие, из раны хлынула кровь. На лице немца застыло удивленное выражение, как будто тот не верил в происходящее, но еще успел пролепетать несколько слов, едва шевеля губами. Несколько секунд он смотрел Славику прямо в глаза, насквозь, очень пронзительно, словно пытаясь его запомнить, при этом клещами вцепившись в его руку, с такой силой, что тот едва не заорал от боли. Затем хватка его ослабла, немец судорожно вздохнул, кашлянул, на губах его показалась кровь, глаза закатились и он потерял сознание.

- Ты что наделал?!!! - заорал Федор. - Он же живой нужен нам был. Черт!

Убедившись, что противник не подает признаков жизни, Вячеслав, наконец опомнился. Рядом уже стоял командир...

Славик пытался нашупать пульс на запятье и сонной артерии.

- Живой еще вроде? Пульс прощупывается...

"Фрица" похлопали по щекам, потрясли еще немного, но в чувство он так и не приходил.

- Да не живой он уже...не видишь что ли?

- Представился уже...

Убивали меня конечно жестоко и беспощадно, наверное другим повезло больше - они погибли мгновенно.  Последнее, что я увидел, как мне казалось перед смертью - лицо русского солдата и нож в крови. Взгляд был бешенный, в глазах его была ярость, озлобленность и лютая ненависть, направленная на меня. Сердце мое трепыхалось еще с минуту, давая перебои, отчаянно цепляясь за жизнь, а потом наверное остановилось. Спустя какое-то мгновенье меня не стало...

Ощутил я себя легким перышком, где-то сверху. Не было страха, не было боли, только странное спокойствие, умиротворение и безразличие ко всему. Чувств тоже не было, словно я наблюдал все со стороны, как будто мне показывали кино. Хотя, нет!!! Пожалуй я совру, если скажу, что ничего не ипытал в плане эмоций, скорее испытал удивление от увиденного и какое-то мгновенье не мог понять, что происходит, абсолютно не мог сориентироваться в ситуации. Вижу трупы немецких солдат, а рядом «Иваны». Внизу, под деревом, двуствольной березой, я опознал свое тело. Не узнав в нем ни одного из своих товарищей понял, что это я! Оно лежало на спине с раскинутыми руками, как тряпичная кукла, закрытыми глазами и полуоткрытым ртом, потому что, ему наверное трудно было дышать и в последний момент я пытался вдохнуть воздух. Слева валялась пилотка. Картина была реальной и очень яркой. Вот тут-то и пришло осознание чего-то такого, чего я объяснить никак не мог. Я был рядом с людьми но меня никто не замечал! Даже не оглядывались! На меня смотрели как на пустое пространство. Смотрели скозь меня! Я даже попытался тронуть одного из русских разведчиков, но прикосновения не почувствовал, моя рука просто прошла сквозь него, причем и тот на прикосновения никак не среагировал. И есть я, и нет! И слышу, и вижу, но меня никто не видит и не слышит, не обращает абсолютно никакого внимания. При всем при том, что мое существование не прикратилось, контактировать с живыми я не мог. Сознание есть а тела физического нет. А если и есть, то всего лишь прозрачная эфирная оболочка, не плотная как туман или дымка, легкая и воздушная. На мгновение меня охватила паника, потому, что не знал, что делать и куда мне теперь деваться, при этом продолжал наблюдать за тем, что происходит вокруг.

Надо мной, вернее над моим телом, склонился тот самый солдат, который нанес мне ранение, я видел его со спины, он еще раз пытался нащупать пульс на сонной артерии.

- Не дышит. Кажется все, готов… - произнес Славик.

- Все... Ты его наверно…блин! Поторопились. Надо же было… - посетовал товарищ.

Все собрались вокруг меня.

- Упустили... - сказал высокий симпатичный парень с русыми волосами, лейтенант, очевидно он был за командира.

Меня принялись обыскивать.

- Что это? – пронеслись мои мысли, – Я что, уже умер? Он обыскивает меня, шукает по моим карманам! Зачем? Что ты делаешь? Эй! Иван, я здесь!

Мне казалось, что я кричу, но меня никто не слышал, тот солдат продолжал делать свое дело. Вдруг настроившись, я услышал его мысли:

- Гаденыш… Дерьмо немецкое! Допрыгался сволочь. Может, правда живым его брать надо было? Что это? – он вытащил из планшета бумаги. Затем уже вслух, - Ребята, лейтенант. Резвый, какой попался, так дернул! Здесь карта, на ней кажется, границы нашей передовой обозначены и еще что-то…

- Дай посмотреть, – сказал лейтенат. – Поля это наши минные.

- Может, стоило его живым взять? «Язык» бы не помешал, – высказал один из товарищей.

- Какая разница, все равно уже неживой. Сразу думать надо было, – добавил тот, что был высокий и коренастый, широкий в плечах, атлетического телосложения. Морда у него была, круглая, пошире, чем у всех остальных, он явно сожалел.

А вот мне не было жаль, я наблюдал со всем со стороны... Странно, но мне не было плохо, я чувствовал лишь необыкновенную легкость. Скорее мне было все равно, тело было лишь пустой оболочкой, только на груди его, расплывшееся багровое пятно, а на лице отражалось выражение, как будто спокойно спал.

- Сам виноват, сопротивление оказывал, – сказал чернявый с карими глазами. – Смотрите, что я еще у него нашел.

- Дай посмотреть, – стали рассматривать мои фотографии.

Я носил  с собой несколько, одна была где мы с Алексом.

- Других обыщите!- скомандовал лейтенант.

Остальные что стояли рядом стали собирать трофеи и обыскивать остальных убитых.

- Ого! Тут еще что-то, – чернявый вытащил мой портсигар. - Ребята! Сигаретами разживемся!

Достали и письмо…

- Мама! Я же ей даже… Письмо… Не успел!

Тут меня охватило сильное волнение, и я лишился того чувства покоя, которое меня наполняло. Боль душевная была не менее мучительной, чем боль физическая! В то же мгновение, как я об этом подумал, я оказался дома. В Германии было еще 5 утра, начало шестого и близкие спали.

На столе стоял стакан с водой, я хотел его тронуть, сконцентрировался на нем, и он вдруг упал! Представьте себе силу мысли! Услышав грохот, мама проснулась. Мне очень захотелось, чтобы она меня услышала.

- Мама! Мама!

- Господи! Что это? – на лице у нее отразился испуг.

Она меня услыхала!  В комнату вбежала сестренка.

- Что с тобой мама?

- Ты слышала?

- Что?

- Голос.

- Какой голос? Нет, я слышала, как что-то упало.

- Голос, твоего брата… Он звал меня: «мама!»

- Тебе наверное приснилось?

- Ганс, с ним что-то случилось! Я чувствую, беда! Не хорошо мне.

Откуда-то появился яркий свет, меня туда потянуло. Пролетев по какому-то как мне показалось туннелю, я оказался там. Увидел ясную поляну, с зеленой травой необычно яркого цвета, передо мной появилась Инга.

- Ганс!

- Инга?

- Ты узнал меня?

- Да. Ты теперь ангел?

- Что ты здесь делаешь?

- Инга, ты пришла за мной? Забери меня с собой, пожалуйста.

- Не могу.

- Почему? Здесь так красиво! Мне хорошо, я хочу здесь остаться!

- Ты рано сюда пришел, тебя здесь не ждали. Ты еще не сделал свой выбор, возвращайся…

- Но я не хочу возвращаться!

Инга стала от меня уходить. Какая-то сила стала меня выталкивать обратно, к земле, я оказался в лесу.

Русские собрали, все что могли, все трофеи которые им были нужны.

- Все, пора уходить, – сказал тот парень, который был командиром.

Чернявый парень, вдруг решил еще раз ко мне подойти. Посмотрев, он напоследок, пнул меня пару раз сапогом по ногам и в бок, словно мусор, от чего тело мое сильно встряхнулось. Это было уже слишком!  Лежал же я себе уже спокойно никого не трогал, сдох ведь уже, нет еще ему чего-то было надо! Даже мертвого не оставят в покое. Взгляд его упал на мою руку…

- А часики у него ничего… Стой! Подождите! У меня как раз часы сломались, а у него хорошие, швейцарские небось.

- Пойдем! - старший дернул его за рукав.

- Я сейчас, товарищ лейтенант, только часы сниму как трофей.

Тот аж сплюнул.

- Дались тебе эти часы!

Он стал снимать… В тот момент я вошел в свое тело и почувствовал холод. Очнулся от боли, пошевелил пальцами, открыл глаза. Перед собой увидел лицо, все того же солдата. От неожиданного удивления глаза его сделались круглыми, как чайные блюдца, он чуть не рехнулся!

- Ба! Ребята он еще живой!

Вся группа сбежалась ко мне. Я молча, спокойно смотрел на русских разведчиков, тоже несколько обалдевшим взглядом, пытаясь понять, что происходит. Те же смотрели и выжидали, как я себя поведу. Осторожно, собрав все силы, я попытался приподняться, отполз немного назад, и сел прислонившись к дереву, продолжая молчать, не предпринимая больше никаких действий. Тот самый чернявый парень присел на корточках рядом со мной.

- Ты что еще не сдох? Что делать-то с ним? – Обратился к товарищам, – Добить его что ли?

- Отставить! – сказал лейтенант. – Возьмем его с собой, пусть расскажет, какого хрена они здесь делали. Аптечку достаньте.

В общей сложности, пролежал я без сознания наверное почти минут десять, а потом вдруг неожиданно очнулся. Всякое конечно бывает, но видимо этого действительно никто не ожидал.

Мне расстегнули одежду, сделали валик из бинта и ваты, плотно наложили на рану. Я сделал попытку встать на ноги, пошатнулся, оперся на ствол.

- Встать сможешь? Ауфштейн! - меня подхватили под руки, помогли подняться  и поставили на ноги.

- Идти то сам сможет? Федя, придется тебе его тащить,– сказал командир.

- Не надо. Я сам, я пойду, – произнес я по-немецки.

- Говорит, что сможет идти, – перевел один из ребят.

- Ладно, пускай идет, если сможет.

С трудом, опираясь на одного из разведчиков, я пошел, преодолевая боль. Так прошел метров может быть двести, не знаю, до конца рощи оставалось немного. Дальше голова закружилась, ноги подкосились, и я упал, потеряв сознание.

- Может, зря мы его подобрали? Живым то хоть донесем? – спросил один из разведчиков.

Я очнулся оттого, что хлопали меня по щекам.

- Тут не далеко, постараемся, – сказал лейтенант. – Придется его тащить.

Тот парень, что был покрепче, снял плащ-палатку, меня уложили, взялись за концы с четырех сторон и понесли…

Дошли до передовой.

- Стой! – услышали оклик.

- Свои, разведка! – замахали руками.

- Смотри, кажется, волокут что-то. Никак «языка» взяли?!

Сбежались любопытные. Снова меня привели в чувство.

- Живой еще? – спросил лейтенант.

- Живой, – ответил  товарищ.

Все столпились вокруг меня, как будто непонятно кого увидали. Ну, первый раз немца увидели!

- Чего уставились?! – закричал лейтенант. – Машина есть? Надо срочно до нашего подразделения и до санчасти, ни то концы отдаст.

- Сейчас что-нибудь придумаем. Найдем!

Один из солдат подбежал к неподалеку стоявшей машине. Я опять отключился…

Очнулся от тряски, открыл глаза.

- Смотри, очнулся. Ну что, как самочувствие? Че молчишь? – спросил тот чернявый. – Ах да! Он все равно по-русски не понимает, чурка немецкая.

В конце концов, он меня достал! До этого я молчал, старался не выдать то, что знал русский, дабы не навлечь на себя лишние проблемы. Неизвестно какую бы это реакцию вызвало, поэтому я притворялся.

- П-пошел ты…- выговорил я запинаясь.

- Что? Вот те на! Ах ты, гад. И молчал сволочь! Ребята, он уже русский выучить успел! А ну повтори, что ты сказал?!

- Пошел ты…

- Куда ты меня посылаешь? А ну договаривай!

- Н-на хутор, баб-бочек ловить, - ответил конкретно, чисто на русском, так чтобы можно было понять.

Видно сказал даже слишком чисто, без всякого акцента, так что чуть было уже не пожалел об этом.

- Гнида! Иуда! Ты за сколько Родину и совесть свою продал?

- Что? Ник-кого я не пред-давал. Клянусь.

- Ладно, разберемся, кто ты такой, – сказал чернявый.

- Оставь его пока, он живым нам нужен, - вступился лейтенант. – Тебя как зовут? Имя, у тебя какое?

- Ханс.

- Фамилия как?

- Краузе. Краузе Ханс… Воды, пить…

Я с трудом шевелил сухими потрескавшимися губами, мне очень хотелось пить. Мне дали глотнуть воды из фляги.

- Плохо мне…

С каждой минутой мне становилось все хуже.

- Эй, водила! Быстрей давай! Заснул что ли?

- Да все уже, приехали! Сейчас.

Через минуту машина остановилась. Ехали мы не долго, минут десять. Подразделение разведчиков находилось километрах в трех от передовой. Меня выгрузили из машины, поддерживая под руки, заволокли в здание.

В помещение были офицеры, как я в последствии узнал некто иные как майор Савинов и капитан Колесов. Майор Савинов был начальником разведки, а капитан командиром подразделения.

- Товарищ майор, разрешите доложить! – обратился лейтенант. – Разведгруппа во главе с лейтенантом Иваном Мелешниковым с задания вернулась, потерь нет. Нами уничтожен отряд немецкой разведки, в количестве шести человек. При попытке задержания пытались оказать сопротивление, пятеро убиты на месте, один взят в плен. Мы случайно на них нарвались, возвращались с задания, а тут они, выходят прямо на нас! Мы в засаду ну и…

- Вот товарищ майор, - указали на меня, - пленного взяли, ранен только.

- Молодцы, вольно.

- На русском чешет как на родном, зараза!  Даже переводчика не надо так меня посылал! – вставил тот самый солдат.

Был это старший сержант, Вячеслав Нестеренко.

- Ладно, разберемся, – сказал майор, подошел ко мне. – Кто такой? Документы?

- Нет у них при себе документов, – ответил Ваня. - Сохранены только знаки различия.

Он достал изъятые все бумаги, которые нашли.

Майор оглядел меня, сверху донизу.

- Лейтенант?  Не велика птица. Говорить сможешь?

Я только смог посмотреть на него, мне снова сделалось плохо, и я опять потерял сознание. Меня подхватили и усадили на скамью.

- Врача позовите срочно! – закричал майор. – Окажите ему помощь. Не хватало, еще чтобы он прямо сейчас скончался. Мы его даже допросить не успели!

Все переполошились.

- Чего стоите? Доктора сюда! – заорал капитан. Обратился к стоящему по близости старшему сержанту Андрею Иванову, – Бегом!!! Тот побежал в санчасть.

Меня, пытаясь привести в чувство, но все тщетно, едва придя в себя, открывая глаза, я снова забывался, проваливаясь в пустоту.

- Живой еще? Помрет же сейчас еще зараза, – сокрушался майор.

- Кто его так растяпы? А-а-ай! – махнул рукой капитан. -  Аккуратнее не могли? В грудь, ножом!

- Виноваты, товарищ майор.  Я же сказал, они сопротивление оказали. На предложение сдаться, пытались открыть огонь, а этот гранату вытащил, чуть на воздух не взлетели, едва чеку не выдернул. Андрей вовремя успел. Славик  сцепился с ним в рукопашную и ткнул его ножом… - сказал Ваня.

- Вы что скрутить его не могли, да кляп в рот засунуть? – спросил капитан.

- Я среагировать не успел, все очень быстро произошло, - ответил Федя Семенов.

- Мы уже их всех решили уничтожить, чего с ними возится,– объяснялся Мелешников. - Обыскали, стали уходить. Славик трофей прихватить решил, дались ему эти часы! Пнул ногами это «фрица», а он очнулся. Я даже не знал что делать, решил его все же с собой прихватить.

- Он даже шел своими ногами, на меня опирался, сил еще у него хватило! Потом мы его тащили до нашей передовой, даже машину нашли, чтобы быстрее доставить, – сказал Александр Гузынин.

В санчасти медсестра и доктор, военный хирург майор Соколов, занимались своими делами, заканчивали перевязки, когда влетел Андрей Иванов.

- Скорее! Вас срочно в штаб вызывают, в подразделение разведки.

- Что случилось? – спросил хирург. – Кому-то плохо или кого-то из ребят ранили?

- Мы там «фрица» пленного взяли, он ранен.

- Какое ранение?

- Ножевое…

- Катя, собирайся, идем, – врач мгновенно сорвался с места. – Носилки возьмите! – схватил чемодан первой помощи и побежал.

Минут через десять прибежали на место. Доктор меня осмотрел.

- Живой еще? - спросил майор Савинов.

- Живой, - ответил доктор, - но дело плохо. Катя, спирт нашатырный давай.

Я очнулся. Смутно увидел перед собой лицо доктора и девушки в белом халате. Перед глазами все расплывалось, чувствовал, как мне растирали виски.

- Дыши, дыши!  Не спи! Глаза открой, – слышал голос. – Глаза открой, говорю! – кричал доктор.

Я пытался делать вдох, было больно, дыхание было частым и поверхностным. Ощутил, как положили меня на носилки, куда-то несли…

Глава 21

В санчасти меня раздели, сняли обувь. Верхняя одежда и тампон были насквозь пропитаны кровью. Пока я шел ногами, у меня открылось сильное кровотечение. Мне сделали какие-то уколы…

- Катя, готовь инструменты, нужна операция срочно. Кладите его на стол…

Меня положили на стол, закрепили руки ремнями, я видел только лицо медсестры и доктора в марлевой повязке. Они возились со мной, что-то делали, мерили пульс давление…

- Катя, какой диагноз поставим этому «Фрицу»? – спросил доктор, подойдя к столу, вымыв руки, надевая резиновые перчатки и марлевую повязку. – Колото-резаная рана груди, ножевое ранение, пневмо и гемоторакс.  Что такое гемоторакс и пневмоторакс знаешь?

- Знаю, - ответила медсестра. – Это скопление крови в грудной полости и попадание воздуха…

- Молодец. Что еще характерно для таких ранений?

Катерина немного задумалась.

- Повреждение внутренних органов! - ответил доктор.- Каких?

- Легких,сердца...

- Правильно!Возможно ранение левого легкого под вопросом, это надо уточнить. Будем проводить ревизию и ушивание раны, остановку кровотечения, будешь мне ассистировать.

- Поняла…

- Умница! Укол готовь, будем под местной анестезией.

Мне стали обкалывать рану, от боли я дернулся. Почувствовав  как  сбоку,  меж ребер вонзилась  игла,  уже не выдержал и  заорал настолько сильно, насколько хватило мочи, но вместо крика доктор услышал  только сдавленный, слабый, едва слышный стон.

- А – ай! Мутти… Шмерцафт… (Мамочка... больно...), – вырвалось у меня.

- Что он говорит? – удивленно спросила девушка.

- Больно ему, – ответил доктор. – Чего врешь? Неправда, потерпишь.

Кровь, скопившаяся внутри, под давлением, через иглу вырвалась наружу вместе с пузырьками воздуха, отчего я вздохнул и почувствовал облегчение. Боль тоже уменьшилась, и стало значительно легче дышать. До этого было чувство, что внутри все сдавило тисками.

- Ну вот, дыши,  щас  легче станет…-  ободрил Соколов.

После этого я успокоился и даже губы, которые были уже синими, приобрели бледно-розовый оттенок.

- Вот видишь? Катя, смотри, у него уже и губы порозовели… Слава тебе Господи! Откачали…- доктор даже вспотел.

Я все еще чувствовал боль, хотя и тупую, опять застонал. Доктор вставил какой-то инструмент, я испытывал неприятные ощущения, было слышно, как ковыряются в ране.

- Легкое кажется не задето…скопление крови в плевральной полости… Чего стонешь? Не больно уже! Ишь ты, маму ему давай. Я тебе покажу мамочку и папочку тоже. А ну не дергайся, а то все брошу сейчас! – ругал меня доктор. – Зажим давай, – обратился к девушке. Видишь сосуд? Надо сшивать, – пережал пинцетом поврежденные сосуды.

Я почувствовал, как что-то тянули. Сжав зубы, я старался терпеть, пока меня латали как дырявый носок. Во время операции доктор разговаривал со мной, пытаясь удержать меня в сознании, приободрял:

- Всё уже, всё… Потерпи ещё немного… Молодец! Глаза не закрывай! Хороший «фриц», конечно мёртвый «фриц», но ты ещё живым пока нужен, так что погоди ещё пока помирать. Сначала расскажешь, что знаешь, а потом уже на тот свет отправляйся… Да? Будешь жить? Или не хочешь? Посмотри на меня… Видишь, нитки? Какой иглой тебя штопаю? Какая дыра… Кто так постарался?  Мастер прямо…скосил правда немного… Точнее бить надо! Так что тебе повезло…

Минут за десять меня зашили, стали накладывать повязку. Я пять стал терять сознание...

- Дыши же, дыши! Не хочет ведь жить зараза!

Мне поднесли вату с нашатырным спиртом, я пришел в себя. Доктор снял наконец перчатки.

- Еще бы сантиметра два правее, чуть ниже и был бы покойник. Едва сердце и аорту не задело. Вообще рана серьезная.

В сердце мне не попали, но повреждено было несколько крупных сосудов, что привело к сильному кровотечению. Может, и кровотечение было не столь значительным, так как края раны в этом случае быстро спадаются, но пока меня доставили, прошло слишком много времени. Этого было достаточно, чтобы мое состояние значительно ухудшилось, и я потерял много крови. В начале я не чувствовал себя так плохо и даже мог идти своими ногами.

- Вот уж не думала, что придется еще и «фрицам» помощь оказывать, – сказала Катя.

Доктор снял меня со стола, на руках перенес в палату, уложил на кровать.

После того как рану зашили, мне стало лучше, я пришел в себя, перестал терять сознание, но еще не совсем отошел от шока. У меня немного помутился рассудок, и я плохо соображал -сказались последствия стресса и психологической травмы. Я вспомнил о товарищах, которые погибли на моих глазах, друзьях, которых потерял, со мной случилась истерика. Пока наркоз еще действовал, я не чувствовал сильной боли. Сам не зная почему я вдруг вскочил с постели и бросился бежать, наверное со страху, но тут же упал. Девушка вскрикнула, доктор едва успел меня подхватить!

- Стой! Куда?! Бежать собрался? - Кинул меня на кровать и стал удерживать руки. Насколько хватало сил, я пытался отчаянно сопротивляться.

- Ляссен зи ан!(Пустите!)

- Лежать! А ну, успокойся!

- Найн… Хильфе! Во майне фройнде? Алекс! Кристиан! (Нет! Помогите! Где мои друзья?  Алекс! Кристиан!)

У меня поехала крыша, я плохо соображал, все еще не веря в реальность происходящего, не мог осознать, что я в плену. Мне казалось, что это страшный сон и сейчас я проснусь! Все закончится! Мне ужасно хотелось домой, к своим близким, в Германию.

- Лежи же, сказал! – доктор прижимал меня к кровати, удерживая руки.

- Кристиан! – на глазах моих были слезы.

Силы иссякли, и сопротивляться я не мог, только всхлипывал и беспомощно рыдал как ребенок. Мне было тяжело дышать и не хватало воздуха.

- Катя морфину в шприце набери. Быстрей же! - Доктор держал, повернув меня на бок.- Быстрее давай коли!

- Вас ист? Ихь виль нихьт… (Что это? Я не хочу…)

- Потерпи, – успокоила девица, – сейчас тебе хорошо будет, только укольчик подействует, уснешь зараза! – вколола шприц…

- Ма - а – а – ма!!! – вырвался у меня отчаянный крик, чисто на русском.

Сам не знаю почему, совершенно бессознательно, может произнести мне это слово было легче, чем на немецком.

Доктор был в шоке! Девушка тоже. На секунду они просто оторопели.

- Совсем, наверное спятил? «Мама» на русском орет! – произнес доктор. – Не понял что за «фриц». Ты кто еще такой?!- Но видя мои безумные глаза, вдруг стал меня успокаивать, сменив тон на более спокойный. - Все, все, все… Тише, тише! Сейчас уснешь, успокойся. Все хорошо…

Укол начинал постепенно действовать. Хороший был укольчик! После него мне действительно стало хорошо, даже очень! Боль абсолютно прошла, дышать стало легче, я успокоился и уже не сопротивлялся.  Мне стало все безразлично, захотелось спать, глаза закрывались.  Голоса отдавались эхом и казались какими-то отдаленными, все расплывалось. Я что-то еще бормотал бессвязно.

- Шш…л…афн… ихь…(спать… я…) – хотел сказать: «не хочу», но не мог.

Только сквозь сон услышал, слова девушки:

- Всс- се-е –о он уже с-с-с-пи-и-ит. - и провалился.

Минут через 15-20 я заснул и больше ничего не помнил...

- Слава Богу! Успокоился, наконец, – сказал доктор девушке. - Пусть немного поспит, только смотри за ним, дыхание контролируй. Глаз не спускай! – он поправил ноги, накрыл раненного простыней.

- Странный какой-то, – сказала Катя. – Болтал на своем. Почему он на русском «мама» кричал?

- Не знаю, – ответил доктор. – Может, знает что-то по-русски, мало ли? Хотя, конечно… Действительно что-то здесь… Может из разведки, или переводчик скорее всего? Немцы тоже русский знают.

- А он умрет?

- Не знаю. Крови потерял много, хорошо успели еще вовремя привезти. Дай мне бинты, – он привязал пациенту руки к кровати  за запястья.

- Это еще зачем? Чтобы не убежал?

- И это тоже. Чтобы с кровати не свалился, а то мало ли что. Просыпаться будет, неизвестно, как себя поведет.

- Я даже испугалась, когда он вскочил, не думала что он в таком состоянии сможет еще с кровати подняться!

- Все может быть, это последствия шока и стрессового состояния. Так что ничего удивительного, – объяснил врач.

- А я ни одного немца живого еще не видала,  честное слово! – призналась девушка. – Хм?… Парень вроде как парень?

- Увидала теперь? Не видала! Чего на них смотреть, такие же люди, с руками, с ногами, на руках по пять пальцев. Такие вот звери!

- Да… А он и нестрашный совсем, даже вроде ничего, хорошенький когда спит. Не ужели они все могут быть такими злыми, людей убивать?

- Все они хороши, когда спят, зубами к стенке, а лучше мертвые. Хороший «Фриц»- мертвый «фриц». Никто Катюша не виноват, они сами нарушили все законы, не мы начали эту войну.

- А что с ним потом будет, когда он в себя придет?

- Что? Допросят его, а потом отправят отсюда, куда уж не знаю, начальству видней.

Глава 22

Пока доктор с медсестрой управлялись с раненным «Фрицем», майор Савинов докладывал в штабе, командиру дивизии Слышкину и его заместителю, полковнику Джанджгаве.

- Разрешите товарищ генерал?

- Да, конечно. Подождите немного, - ответил Слышкин.

- Это срочно, товарищ комдив. Только что наши разведчики вернулись с задания, уничтожили группу немцев из шести человек, ошивались в березовой роще. Одного из них удалось взять живым, правда ранен. Доставили его в таком состоянии, что не знаю, сейчас в санчасти. Вот документы, все, что удалось найти.

- Давайте сюда. Это все? Немца допросили? - спросил Джанджгава.

- Нет, не успели. Он в тяжелом состоянии, ножевое ранение в грудь, сейчас хирург наш с ним возится. Если выживет…

Полковник мгновенно рассвирепел, разозлившись не на шутку. Как так они «языка» брали?

- Да что это такое? Его что не могли живым взять?!

- Разведчики говорят, они сопротивление оказали, пришлось их всех уничтожить. Вы же знаете, что у Колесова все ребята профессионалы, не могли они значить иначе, так получилось. Тем более на задании Мелешников был…

- Черти что! Ну не везет так, что ли? Ладно, с ними я еще сам разберусь, что и как было, – комдив продолжал рассматривать изъятое у немцев. – Военных билетов, у них с собой тоже не было? Документов удостоверяющих личность?

- Нет, вероятно, это тоже разведка. Откуда у них документы?

- Ясно. А личность этого немца, тоже не установили?

- Известно только что лейтенант, фамилия, кажется Краузе, что ли? Это с его слов, все, что удалось узнать, - показывает на фотографии. – Вот он.

- Этот? Так… Карта, с обозначениями заданного района наблюдения, расположение наших позиций… все ясно! А это что? Тут еще бумага какая-то, похожая на письмо или записку. Вы знаете немецкий, переведите.

Майор рассматривал клочок бумаги, запачканный кровью.

- Да, это письмо домой, кажется маме… - Он перевел его:

"Здравствуй дорогая мамочка! Прости, что долго не писал, не было времени, только сейчас выдалась свободная минута, да и не хотел тебя лишний раз огорчать. Погода стоит замечательная, тепло, поют птицы. На фронте затишье, сражений не было уже давно, но скоро этому придет конец, все изменится. Готовиться масштабное наступление, когда оно точно начнется, не знаю. Я сейчас под городом Орел, это средняя полоса России. Если бы ты знала, какая она большая! Очень скучаю по тебе и сестре, а особенно по моей дочке, она наверное уже совсем большая. Хочу тебе сообщить, что пока жив, здоров, со мной все в порядке, что будет потом, не знаю. Если со мной что-нибудь случиться, не плачь, ты же у меня сильная. Если погибну, значить такая у меня судьба. Прости, я вынужден остановится, нас срочно вызывают в штаб, вероятно, опять какое-то задание, если вернусь обязательно напишу. Господи, только бы успеть отправить тебе это письмо!" - На этом письмо обрывалось. - Надо же, как будто чувствовал, когда его писал! - поразился майор. - Не попадет теперь письмо его мамочке.

- М-м-м… да! Это уж точно… - задумался комдив. - Подожди, это письмо ведь писалось совсем недавно, возможно вчера? Там написано, что немцы должны перейти в наступление, значить они действительно его готовят? Мы знаем об этом и это лишний раз подтверждает наши предположения. Уже кое-что. Он пишет, что точно не знает когда оно начнется, значит, дата этого наступления вероятно еще не определена и нам не придется ждать его со дня на день.

- Верно! – согласился Савинов.

- Значить у нас есть еще время. Как видно даже из простого письма немецкого солдата можно сделать какие-то выводы!  Вот-вот… Что вы на это скажите?

- Но всё равно, пленного во что бы то ни стало надо допросить, - добавил Джанджгава.

- Согласен, - ответил комдив. - Пленного допросить сразу же, как только это будет возможным. Да, Алексей Константинович узнайте еще как его состояние, и позовите мне этих ваших… кто на задании был.

Чтобы во всем окончательно убедится, пленного нужно было обязательно допросить, как можно быстрее. Савинов направился в санчасть.

- Ну что с фрицем? Жить будет? Надо его допросить.

- Не знаю, – отвечал доктор. - Сейчас сложно, что-либо сказать, мы сделали все что могли. Состояние пока еще очень тяжелое, насчет допроса, я думаю надо пока подождать, все равно говорить не сможет. Пока спит, пришлось наркотик ему вколоть. Думаю, только завтра придет в себя, если выживет. Кровопотеря серьезная, если справится, будет жить, если нет… Донор бы нужен.

- Ладно, делай с ним что хочешь, но только чтобы заговорил, остальное, меня не волнует, - майор заглянул в палату, глянул на спящего немца, в бинтах, – Очнется, скажите мне.

- Конечно, Алексей Константинович. Да, чуть с ума не сошел с вашим «фрицем»!

- А чего?

- Операцию ему сделал, швы наложил, уложил, а он с кровати вскочил, бежать порывался. Истерика с ним была, сначала лепетал там что-то на-немецком, а потом как заорет «Мама!», причем на нашем, чисто на-русском.

- Вон он что? Интересно?

- Ничего не понимаю, – сказал Соколов.

- Ладно, придет в себя, разберемся. Будет ему «мама» - ответил майор.

Мелешников, Иванов и Семенов вернулись в избу, где располагались разведчики.

- Что отнесли этого «фрица в санчасть? – спросил Александр Гузынин.

- Не знаю, – ответил Мелешников. - Доктор с ним возится, состояние конечно тяжелое, если не критическое. Молитесь, если не выживет, плохо дело, разборки будут точно, так что готовьтесь, – предупредил он ребят.

- Славик, зачем же ты его так? – сокрушался Андрей.- Могли мы его скрутить, тем более Федя на помощь тебе подоспел.

- Верно, - сказал Александр. - Все дело испортил.

- Я даже глазом моргнуть не успел, как он его порешил. Хотел его прижать, думал живым возьмем. Смотрю, капут нашему «фрицу»! Лежит готовый…

- Не знаю, ну погорячился я!

- Погорячился.  Голову теперь нам за это оторвут! – сказал Мелешников. – Как первый день в разведке. Знаешь же, что «языка» аккуратно надо брать. Товарищей, подвел, чего нам теперь делать? Ладно, если останется живой, смогут допросить. А если он сдохнет?

Ваня знал, что поступили они в принципе правильно, другого выхода наверное не было, но объясняться все равно придется и это не заставило себя ждать. Во взвод зашел капитан Колесов.

- Так ребятки, кто у меня на задании был? Пойдем со мной, к командиру дивизии.

- Началось…

- Ну, держись! Ладно, не бойтесь, держите себя в руках, – ободрил Иван.

В штаб вызвали в сборе всю группу, ходившую на задание.

- Ну-ка ребятки, расскажите мне еще раз, что и как было? – допытывался комдив.

Пришлось разведчикам по-новому рассказывать, что и как было.

- Мы когда их заприметили, в березовой роще, засаду устроили, - рассказывал Ваня Мелешников. - Спрятались в овражке, а они выходят шесть человек, прямо на нас. Мы их пропустили немного и сзади из автомата. Двух человек уничтожили сразу, остальные в замешательстве, еще сразу не опомнились даже. Кинулись, было бежать, мы дорогу им перекрыли.

- Крикнули им «Хенде Хох», предложили сдаться, а они не в какую, один огонь попытался открыть, мы по ним.  Что еще оставалось делать? – продолжал Александр Гузынин.

- Они кинулись в стороны, еще троих пристрелили сразу, а четвертый бежать. Мы его хотели поймать, окружили, а он гранату достал. Андрюха сзади, гранату из рук у него выбил, а я с ножом на него навалился ну и подрезал. Он еще сопротивлялся упорно, до последнего, сдаваться никак не хотел, – пояснял Вячеслав Нестеренко.

- Вы что живым, в нормальном состоянии не могли его привести? – отчитывал хлопцев комдив. - Если брали «языка», надо было его беречь. Ваша задача показания с него взять, а вы? Как теперь прикажете его допросить. А если он скончается, так, не успев ничего сказать? Шкуру спущу с вас! Может он ценными сведениями обладает, важными, тот лейтенант. Офицер все же! Нам дату наступления знать нужно, давно известно, что оно готовиться, а вы как дети!

- Вы бы еще труп приволокли! Вдруг что-нибудь, скажет? С этим вы, конечно, дали промашку, – сказал майор.

- Виноваты товарищ генерал!- ответили хором.

- Ну, надо еще «языков» приволокем, с-под земли достанем!

- Предлагали же мы им сдаться! – говорил Мелешников Ваня. - Сами не захотели, сопротивление оказали, а этот еще и гранату выхватил. Ну не могли мы по-другому! Не было у нас другого выхода!

- О-о-й. Чему вас только учили? – махнул рукою комдив. - Лучшие разведчики называется. Ладно, идите. Следующий раз только работайте аккуратнее. Я вас прошу!

Вообщем досталось им на орехи.

Глава 23

В санчасти, пока Ганс спал, медсестра и доктор сидели возле него, и следили за его состоянием.

- Катя, донор нужен, – сказал доктор.

- Но мы даже не знаем, какая у него группа крови.

- В том то и дело. Подождем, пока проснется. Хотя… может, документы у него были?

- Не знаю.

- Ладно, капельницу ему  еще хотя бы поставь, с глюкозой, а я до штаба добегу.

- Я боюсь, а если он очнется? Что делать?

- Не бойся, я скоро приду. – Ответил врач.

Катя поставила капельницу, и села рядом с кроватью, пытаясь внимательно рассмотреть молодого человека, незаурядной внешности, вполне симпатичного. Русые волосы, ближе к пепельному, нос прямой, с легкой горбинкой, темные брови,  длинные ресницы, красивый рот с широкой, пухлой верхней губой. Правда, губы совсем бледные.

Глядя на него нельзя было подумать, что он может сделать что-то плохое или представлять какую-либо опасность. Он казался ей совсем не страшным, наверное, она не так представляла себе врагов. Несколько раз, она конечно видала убитых, чисто из любопытства, но с живыми никогда не сталкивалась. Работая в госпитале, в тылу, ухаживая за раненными бойцами, она не бывала в бою.  Медсестрой, с неоконченным еще медицинским образованием, в свои восемнадцать, она помогала врачам, ассистировала хирургам, делала перевязки. Лишь относительно недавно она попала в санчасть, в непосредственной близости от линии фронта, так как хирургу понадобился ассистент, а у нее был опыт. В небольшой санчасти, находившейся при штабе дивизии, в трех километрах от передовой, бойцам оказывали первую медицинскую помощь, лечили легкораненых, всех же остальных отправляли в госпиталь, находившийся в более глубоком тылу.

Часов 5 пацинент проспал как убитый, даже не шелохнувшись, девушка только подходила к нему каждые 20-30 минут, чтобы проверить дыхание и пульс.

- Досталось ему? Сам виноват, никто вас сюда не звал! – рассуждала девчонка. – Всех же вас гадов перебьют, мать твою только жалко.

Парень вдруг шевельнулся и открыл глаза, молча, уставившись на нее большими, серо-голубыми глазами. Он немного сощурился, пытаясь сфокусировать взгляд, чтобы ее рассмотреть.

Я проснулся, попробовал пошевелить руками, и почувствовал, что они к чему-то привязаны на запястьях. Открыл глаза и увидел девушку. Передо мной все еще расплывалось, и сквозь мутную пелену я попытался ее разглядеть. Кажется, мне поставили капельницу, и в вене торчала игла, закрепленная пластырем.

- Что смотришь? Ух, гадина, не добили тебя!

Вдруг внезапно я закашлялся и изо рта вышел сгусток, запекшейся крови, очевидно из поврежденного бронха. Я испугался.

- Тише, тише... все успокойся, – он вытерла губы влажной салфеткой. – Возись мне теперь с тобой.

Но Катя вдруг даже пожалела о том, что только что сказала, когда увидела невыносимую боль и отчаяние, которые отразились в тех самых, серо-голубых глазах, невероятно выразительных и  бездонных. Ничего кроме жалости она испытать не могла. Да и взгляд этот был такой же как и у тех раненых солдат, которых она видала в госпиталях, такой же отчаянный и беспомощный.

Немного успокоившись, все еще чувствуя сонливость и сильную слабость, я закрыл глаза и снова уснул.

Так и не найдя нужной ему информации, вскоре вернулся доктор.

- Ну что?

- Не знаю, спит еще пока. Глаза открывал ненадолго, приходил в себя, потом опять заснул.

- Говорил что-нибудь?

- Нет.

- Давление какое? Пульс?

- Давление низкое, восемьдесят на шестьдесят. Пульс сто, сто десять, слабый, дыхание двадцать, двадцать два. Он кашлял, кровь на губах у него была, боюсь что кровотечение.

Доктор забеспокоился.

- Еще не легче. Кровь, какая была?

- Темная…

- Значит кровотечение не легочное. Это конечно лучше, но все равно ничего хорошего. Грелку холодную ему на грудь.

Доктор немного устал и присел за столом. Дело было к обеду...

- Катя! Поставь кипяточку, завари ка чайку, а то пить охота. Устал я возиться с ним, с этим фрицем.

- Хорошо! Я сейчас!- откликнулась девушка. Пажалуй я тоже не против чайку попить.

Минут через пять чайник скипел и доктор с девушкой сели пить чай.

- Да, Катя..., - Сказал доктор, - похоже что у нас в санчасти разведчик вражеский. Такие вот дела...

- Да ну!

- Наши ребята уничтожили группу из шести человек, в роще, не подалеку отсюда. Увидили их и в засаду, те их не заметили, вот и попались. Если он из разведки, то и русский может знать. Ведь разведчики немецкие прослушивают разговоры и переводчики у них есть.

- Так вот оно что оказывается! А я то думала откуда. Тогда все ясно. Вот гад!

- Так, что ты с ним поосторожней! Хотя конечно боятся его не надо, состояние очень тяжелое, сейчас не опасен, вряд ли что-то предпримет. Но бдительность не теряй!

- Я поняла.

- В словах осторожнее и лишнего ничего не скажи.

- Ясно.

- Вот выживет или нет не знаю, кровопотеря заначительная. Но может придет в себя, чтобы хоть допросить успели.

Вскоре действие лекарства стало проходить и еще через час я постепенно очнулся, по мере того как отходил наркоз, снова почувствовал тупую ноющую боль. Когда открыл глаза, ко мне подошел доктор, пододвинул стул и сел возле меня.

- Ну что проснулся?   Хватит спать, хватит. Может скажем что-нибудь?

Я молча посмотрел на доктора.

- Будем молчать? – спросил доктор. – Как же это ты так попался? А-я-я-я-я-й…А новость слыхал? Нет? Тогда я тебе скажу… Катя, он новость еще не слыхал! – заулыбался доктор. - Внимание! Внимание! Говорит Германия! Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом!

Но улыбки на лице пациента доктор не увидел, потому что тот не отреагировал. Я продолжал смотреть на него и лежал совершенно спокойно.

- Да-а-а-а…Ну шуток мы как видно не понимаем…Хорошо! Придется пока по-немецки. Знаток из меня не ахти, но кое-что я все-таки знаю.Ви фюлен зи зихь? (Как вы себя чувствуете?), – спросил по-немецки. – Ферштейн зи михь?

Конечно, я его понял.

- Шлехть. Ихь хабэ швиндель унд брусшмэрцэн (Плохо, голова кружится, боль в груди), – ответил я ему.

- Что он сказал? – спросила девушка?

Я понял, что она совсем не знала немецкого.

- Я конечно не очень хорошо, но знаю немецкий. Говорит что ему плохо, боль в груди.

- А-а...

- Группа крови, какая? Ди блютгуппэ?

- Ихь вайс нихьт. Лигенлясэн.(Я не знаю, забыл), – точно уже я этого не помнил.

- Еще не хватало.

- Дритэ (третья), – кажется что эта, я не был совсем уверен.

- Третья?

- Йа

У меня неприятно кружилась голова, меня тошнило, я сделался бледным как полотно.

- Мир ист иубэль.

- Он что-то сказал про мир?

- Его наверное тошнит?! – догадался доктор.- Голову скорей! Голову поверни набок!

Меня вырвало, хотя, наверное было почти нечем, желудок был пустой, во рту была горечь.

- Это из-за морфина, такое может быть, все же наркотик, – предположил врач.

Вскоре в санчасть зашел солдат, вероятно один из разведчиков.

- Разрешите войти?

- Что вам?

- Там у вас пленный, меня просили узнать как его состояние.

- Хреново! Я уже установил, какая у него группа крови. Найдите мне донора, срочно! Спроси у кого третья. Понял?

- Так точно! – тот выбежал из санчасти.

- Я бы сама дала, но у меня вторая, а у него третья.

- Твоя кровь ему не подойдет.

- Григорий Яковлевич, спросите у него хоть, как его зовут?

- Ви хайсен зи? Ви ист дэн руфэн? ( Как ваше имя? Как вас зовут?)

- Ханс.

- Ганс его зовут.

- Ганс? – хихикнула девица, явно развеселившись. – Все они, что ли Гансы и Фрицы? Других имен у них, что ли нет?

- Она еще издевается, – подумал я про себя. – Мое имя ей кажется смешным! Хотя, оно и правда дурацкое, тоже самое что Иван.

Вскоре снова зашел солдат…

- Вызывали? Мне сказали, что здесь раненному кровь нужна.

- Да проходи. Группа крови у вас, какая?

- Третья

- Точно?

- Точно. – Ответил боец.

- Тогда приготовься. Катя возьмешь у него кровь.

- Хорошо.

- А кому кровь нужна? - солдат заглянул в палату.

Взгляд его упал на лежащую рядом, испачканную в крови немецкую форму, которую не успели убрать. Лицо его изменилось.

- Этому «фрицу»?!

- Нет, я не буду! Ни за что!

- Если вы не сдадите кровь, он умрет, – сказал врач.

-  Ну и что,  а мне какое дело? Почему я должен какого-то «фрица спасать?

- Не какого-то «фрица», а офицера, он лейтенант, – возмутился доктор. - Это пленный и его нужно допросить, а для того чтобы допросить, надо сперва оказать ему помощь. Вам ясно? Это приказ! И вы должны его выполнять. Если вам прикажут оказать помощь солдату или офицеру вражеской армии, значить так надо, и вы должны ее оказать.

- Все равно не буду! Ни капли ему своей крови не дам! Пускай подыхает. Как хотите, ищите другого донора!

- Как знаете. Можете идти, но если он умрет и мы не получим из-за этого каких-либо  важных сведений, вы за это ответите. Я лично доложу командиру полка и комдиву. Идите, вы свободны.

Солдат оторопел.

- Чего стоишь? Иди!- кричал доктор.

Тот вышел, едва не хлопнув дверью с досады. Неужели столько ненависти у него было ко мне?!

- Черт! Что детский сад какой-то! – произнес Соколов с досадой. – Если донора не найдем, отправишься на тот свет. Понял?

Я все понимал, хотя мне было так плохо, что в тот момент самому жить не хотелось, поэтому мне было все равно. Меня тянуло туда, хотелось покоя, я чувствовал холод, меня пробивала мелкая дрожь.

- Кальт.

- Что? – спросила девушка.

- Х-холодно, – произнес я на русском.

- Ты что? По-русски все-таки понимаешь? Шпрехэн зи русишь? Рус ферштэтэн? Ну! Чего молчишь? – закричал на меня доктор.

- Да.

- Вот те на! Какого хрена тогда молчал? Изображал из себя идиота! Придурялся? Думал не догадаются? Ладно, с этим мы еще разберемся. Умник нашелся. Укрой его чем-нибудь, - он обратился к девушке, – возьми одеяло. – Сел на табурет и нервно закурил. До утра вряд ли протянет. Говорить сможешь?

- Не знаю, мне плохо, – выговорил с трудом.

Голос был слабый и громко говорить я не мог, говорил очень тихо.

Постепенно нарастало сердцебиение, дышать становилось тяжело. Я не мог оторваться от подушки, сразу начинала кружиться голова, и приступ тошноты повторялся, на лбу выступал холодный липкий пот, пробивал озноб. Состояние мое опять ухудшалось. Через какое-то время я снова забылся, то терял сознание, то опять приходил в себя.

В дверь постучали.

- Войдите…

Вошел тот самый солдат, который отказался быть донором.

- Что? – спросил врач.

- Я согласен.

- Что согласен?

- Согласен быть донором.

- Поздно! Раньше надо было. Ладно, готовься.

Придя в себя, я открыл глаза.

- Слава Богу! – произнес доктор.

У солдата взяли 400 мл крови, проверили на совместимость. Убедившись, что кровь подходит, приготовили сосуд, заправили капельницу.

- Ну что? Будем переливать вам кровь не арийскую. Не смущает? Другой извините, нет.

- Нет, доктор, мне все равно. У меня есть русская кровь.

- Вот как? Ну, тогда мы ничего не испортим! – весело сказал врач. – Есть, значить еще добавим. Дурную кровь вашу немецкую выпустим, заменим на русскую, будешь знать! Чего улыбаешься?!

- Руку в кулак сожми, – сказала девушка, – кулачком поработай.  Вены у тебя неплохие, хорошие, – она вколола иглу, ловко попав с первого раза.

Я смотрел, как в меня по каплям вливалася «жизнь», не заметил как уснул.

К вечеру боль снова стала невыносимой, так, что я не мог спокойно лежать, опять застонал.

Пришлось делать укол.

Проснулся я уже утром, в окно светило солнце, освещая все помещение ярким светом. Оно заходило туда именно с утра, значить, окна были расположены на восток.

Проснувшись, снова увидел девушку, как мне показалось, очень красивую.

- Я, наверное, умер и в раю, если вижу ангела? - подумал я. В белом халате, она действительно была на него похожа.

Светлые волосы, соломенного цвета, милый курносый нос, чуть вздернутый кверху, зеленые глаза, пухлые губки.

Катя что-то делала на столе, обтирала графин. Обернувшись, увидев, что я на нее смотрю, она едва не выронила стакан.

- Ой! Григорий Яковлевич, идите сюда!

Зашел врач. На вид ему было лет сорок или что-то около этого. До этого мне как-то не удавалось его, как следует рассмотреть.

- Ну что, проснулся? Гутен морген! – он осмотрел меня. – Говорить сможешь?

- Да, – я моргнул глазами, обратился к девушке. – Развяжите мне руки, пожалуйста.

- Зачем?

- Мне так не удобно.

- А ты не убежишь? – спросила она. – Драться не будешь?

- Нет.

Вопрос меня насмешил. Развязав осторожно мне руки, Катя все же немного шарахнулась в сторону и отскочила. Но, увидев, что я продолжаю спокойно лежать, взяла себя в руки. Неужели похож я был на дикого зверя?

Человек есть человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Мне захотелось в туалет, было неловко, но пришлось об этом сказать. Доктор помог мне справить нужду.

- Катюша, ты пока за ним посмотри, а я схожу, доложу майору.

- Хорошо.

После того как он ушел, мы с Катей с минуту, молча смотрели друг на друга.

- Фройлен, а фройлен? Вас кажется, Катя зовут? Пить, воды… можно?

- Хорошо, сейчас принесу, – подала мне стакан с водой.

- Спасибо. Одежда моя где? Там в кармане…

- Что там?

- Пожалуйста, посмотри.

Катя пошарила в карманах.

- Нет ничего.

- Дай мне.

Из внутреннего кармана, я достал маленький сверток в серебристой фольге, кусочек швейцарского шоколада. Он был надломлен, но весь его съесть я не успел, так что там оставалось еще довольно прилично. Это от пайка, что нам выдавали. Много еды с собой мы не брали, но сухие консервы и шоколад, носили с собой всегда, на случай если нам вдруг придется задержаться, этого должно было хватить надвое суток. Еще носили спички, фонарик и прочую ерунду, которая могла бы нам пригодиться. Об этом знает каждый разведчик.

- Что это?

- Шоколадка, возьми…

На лице Кати отразилось смятение, на секунду она растерялась, уже было взяла…

- Не хочу! Не нужен мне твой шоколад! Шкура немецкая! - разозлилась вдруг на меня.

Мне стало обидно.

- Подумаешь, как-кие мы гордые!

- Забери его себе! – она зло швырнула сверток прямо мне в ноги, так что тот надломился, и порвалась фольга.

- Ну вот… Получай фашист гранату!

Глаза у Кати расширились, как будто от удивления, и через секунду, она вдруг рассмеялась как колокольчик, звонким и заразительным смехом. Не сдержавшись, я сначала улыбнулся, а затем, сам начал смеяться сквозь слезы, корчась от боли.  Любое резкое движение причиняло мне боль.

Глава 24

Допрос.

В штабе комдив явно нервничал.

- Ну что там с пленным? До сих пор ничего неизвестно. Можно его допросить или нет?

У Слышкина было дел по горло, которые нельзя было отложить, и не было времени. Комдив обратился к полковнику Джанджгаве:

- Вот что, Владимир Николаевич, лично вам поручаю, как моему непосредственному заместителю во всём разобраться и проконтролировать это дело. Вы лично отвечаете за это, поскольку я вынужден отлучиться.

Пока мы смеялись, в санчасть вошли трое, доктор и с ним еще два офицера, майор и капитан. Лица их мне показались знакомы.

- Что за смех? – спросил майор сурово и строго. – Что здесь происходит?

Я вздрогнул от неожиданности.

- Товарищ майор, этот клоун меня насмешил, - ответила Катя.

- Насмешил? Ну что ж юморист, посмотрим, как дальше смеяться будешь, – сказал он серьезно.

Мне стало не по себе, душа ушла в пятки, улыбка сползла с моего лица.  Я почувствовал, что началось и сейчас мне влетит по полной программе!

- Выйдите пока, – майор обратился к девушке. – А с тобой мы сейчас поговорим.

Придвинули стул, сели рядом…

- Ну что, сволочь? Тебя на немецком допросить или по-русски хорошо понимаешь? Ну?! Я так понимаю переводчика вам не понадобиться? Тем лучше. Ну что, будем говорить?

- О чем? О птичках? Может… сразу капут?

- Капут будет, потом, когда все расскажите. Значит так, зовут меня Савинов Алексей Константинович, майор, и сейчас я буду задавать вам вопросы, а вы должны на них отвечать. Только не смейте мне врать! Ясно? И так, кто вы такой? Откуда? Имя? Фамилия? Звание? Номер части? Что делали в нейтральной зоне вблизи русских позиций? Я слушаю…

- А если я не скажу?

- Ну что ж, тогда считаю до трех, больше не умею, – ответил Савинов, достал пистолет и приставил его ко мне, к подбородку. – Ра… два… - начал отсчет, – Говорить будем?

- Стреляйте, – произнес я спокойно.

- Ты что щенок?! Героя из себя корчишь?

Майор на меня замахнулся, и чуть было не дал мне пощечину, но сдержался.

- Мне жить надоело, я умереть хочу. Все равно расстреляете.

Сообразив видимо, что выбрал не ту тактику, что запугать и что-либо добиться от меня таким способом не удастся, майор решил действовать по-другому.

- Нет, если все скажите, не расстреляю. Обещаю вам, даю честное слово. Вас вылечат, а потом отправят в лагерь для военнопленных.

- Не н-надо, не обманывайте меня, пож-жалуйста.

Доктору, очевидно передали, что комдив сбился с ног разыскивая Савинова, и попросили сообщить ему об этом.

- Он здесь, у меня, – сказал доктор.

Дверь осторожно приоткрылась, и в нее заглянула Катя.

- Товарищ майор, там… - произнесла она робко.

Тот оборвал ее на полуслове и закричал, так что стены содрогнулись.

- Выйди сейчас же!!! У меня допрос!

Увидев сцену, я явно обалдел, причем здесь девушка и почему он так на нее кричит? Не выдержав, я попытался вступиться.

- Зачем на девушку кричите?

- Тоже мне, защитник нашелся!  Сколько таких девушек, как эта Катя, в наших городах, деревнях селах убиваете, насилуете, пачками в Германию увозите!

- Неправда,  я женщин не обижал! – он нашел во мне все-таки слабое место и задел за живое, надавив на мою больную совесть, которая у меня наверное еще осталась.

- Да что вы! А сколько вы мирного населения истребляете, бомбите города, сжигаете наши деревни и села? Мы к вам с мечом пришли? Вы что вообще творите, волки позорные?! Нам вас за это миловать?! Головы вам оторвать мало!

Это выдержать я уже не смог. На глаза навернулись слезы и я зарыдал как мальчишка. Господи! Я почувствовал, в каком дерьме оказался!  Мне было так плохо, что хотелось провалиться сквозь землю! Я впервые пожалел, что не умер.

- Хорошо, товарищ майор, я все расскажу.

- Тамбовский волк тебе товарищ!

- Господин майор…

- Это у вас господа!

- Я не знаю, как к вам…

- Ладно, я слушаю... Имя? Фамилия?

- Краузе, Ханс Вильгельм.

- Год, место рождения? Дата рождения?

- Штеттен, тысяча девятьсот двадцатый. Двадцать восьмого мая.

- Звание? Должность?

- Лейтенант, заместитель командира взвода, переводчик.

Капитан все записывал в протокол.

- Номер воинского подразделения, части?

- 258-я пехотная дивизия, 478-й полк, 2-й батальон, 9-я рота, подразделение разведки.

- Что делали в данном районе, в близи Тагино?

- Вели разведку на местности, определяли границы, передовых позиций. Отслеживали передвижение людей, военной техники, фиксировали все, что происходит на передовой, по возможности, захват пленных. Ночью мы вели наблюдение, группой в количестве шести человек, утром, возвращались с задания. В близи Тагино, в лесу, наша группа попала в засаду, и была уничтожена. Пять человек убито. Я был ранен и взят в плен.

- Вы командовали группой?

- Нет, обер-лейтенант Иоганн Вейсман погиб. Унтер-офицер Пауль Шольц, ефрейтор, младший сержант и связист тоже.

- Где находится ваша дивизия? Сможете указать? – он показал мне карту.

Я указал примерное расположение.

- Здесь, восточнее Тагино, в районе поселка «Садовод». Слева танковый корпус, сорок шестой, справа артиллерийская батарея, соседняя, шестая пехотная дивизия…

Я рассказал все что знал: кто командующий, расположение частей, сколько людей в дивизии и многое другое. Допрос продолжался почти час, минут сорок. Меня окончательно вымотали, выжали как лимон и вытянули все соки.

- Когда планируется наступление? В ближайшее время?

- Нет. Приказа об этом не было, я бы знал. Скорее в июне, возможно в конце.

- Точнее? Точная дата!?

- Не знаю. Не знаю! Честное слово!

- Врешь?!

- Нет, правда, не знаю! Клянусь! Не могу говорить, дышать тяжело, мне плохо.

- Катя, воды принеси!

- Ваши хлопцы, меня подрезали…

- Зачем бежать пытался? Еще и гранату достал?

- Они стрелять начали, я бежал, потом ничего не помню. Меня ударили ножом…

Выбившись из сил я уже простонал:

- Я устал, дайте мне умереть спокойно.

- Умереть говоришь? Это можно, - майор наставил на меня пистолет.

Я замолчал, ожидая, что сейчас он выпустит пулю и на этот раз мне пощады не будет. В конце концов, меня уже допросили и вряд ли ему еще что-нибудь от меня нужно. Но выстрела не следовало. Чтобы его не смущать, я отвернулся и опустил глаза.

- Сейчас наверное мои мучения закончатся, надеюсь что это мгновенно… - подумал про себя.

Посмотрев на меня, майор вдруг убрал свой «тт» и спрятал его за пояс.

- Хорошо, с вас достаточно. Ладно, живи...  Вы действительно немец?

- А что, не похоже?

- Русский откуда так знаешь? В Абвере обучали?

- Нет, от бабушки.

- Ты что, мне сказки решил рассказывать?

- Сказки? Я же не Ханс Христиан Андерсен.

Савинов рассмеялся, капитан тоже.

- Интересно, что у тебя за родня. Кто родители?

- Отец у меня немец, дед – поляк, а бабушка русская, из Одессы. Они в семнадцатом, уехали из России.

- Из Одессы?! Оно и видно. Откуда еще такие берутся?

Обоих разбирает смех, ну ржачь  просто дикий!

- Ладно, разберемся еще, что с вами делать, - заключил Савинов.

Нахлобучив на лоб фуражку, одернув ремень, майор с капитаном вышли.

После допроса я плакал. Плакал от боли, собственного бессилия, унижения и позора который мне пришлось пережить. Вошла Катерина и уставилась на меня. Она стояла молча и смотрела. Мне стало ужасно стыдно, я вовсе не хотел показывать своих слез.

- Ты что плачешь? - спросила она.

Я не ответил, только отвернулся и закрыл лицо одеялом. Девчонка все равно продолжала пялиться на меня! Не выдержав, я уже закричал:

- Не смотри! Оставь меня!!!

Катерина немедленно вышла, после чего вошел доктор. Он тоже посмотрел на меня, но допытываться не стал, только сказал:

- Ладно Катя, оставь его пока. Пойдем, пусть успокоится.

Все что мне было нужно в этот момент, этот то что бы меня оставили в покое.

Минут двадцать, я лежал неподвижно, уставившись в потолок. Мне было плохо, рана заныла, вернулась боль, которая острым кинжалом отдавала в плечо и в левое предплечье.

В комнату снова вошла Катя.

- Ну что, развязали тебе язычок? – съехидничала девица.

- Отстань. Тебе то что?

- Так тебе и надо! – продолжала она с явной издевкой.

Я передразнил ее, скорчив рожу и показав язык, отвернулся и сделал вид что обиделся.

- Злая, змея подколодная. Ведьма! – подумал я про себя. – Итак  тошно, она еще издевается!

Катя снова бросила взгляд на валяющуюся шоколадку. Не выдержав, она схватила ее и вонзила в нее свои зубки. Аж до дури в глазах! Как будто вообще ничего вкуснее в жизни ни ела. Тут она и попалась!

- Ты же не х-хотела?

Девица покраснела, как спелая ягода. Видно, что ей было стыдно, но ничего поделать с собой она не могла.

- Возьми ты эту шоколадку. Мне не жалко, я и так его наелся, что даже тошнит.

На что, демонстративно надкусив еще один кусок шоколадки, она гордо вздернула свой курносый нос и выдала следующую фразу:

- Назло врагу! - после чего она хлопнула дверью и вышла.

Чем снова меня рассмешила, аж до слез и до дикой истерики! Только вот смеяться я не мог, итак все болело.

- Как он? – спросил доктор Катю.

- Уже лучше.

- Истерика прекратилась со слезами? Сопли высохли?

Доктор заглянул в палату и пристально посмотрел на меня.

- Досталось? - спросил он.

- Ничего, все в порядке. Я просто устал, – ответил я с грустью.

- Самочувствие нормальное?

- Больно... рана болит.

- Обезболивающее надо? Укол?

Я кивнул.

- Если можно…

- Я вам сделаю сейчас перевязку, сделаем обезболивающий и успокоительный. Согласны?

Я молча кивнул, мне сделали перевязку.

Рана была зашита, но я заметил, что сбоку из тела торчит какая-то резиновая трубка.

- Что это? - задал я вопрос.

Доктор объяснил, что это дренаж и он мне необходим, через него мне также шприцом вводили антисептик.

Через какое-то время, снова вошла Катя, сделала мне укол, потом принесла чашку.

- Пей.

- Что это?

- Молоко. Парное, еще даже теплое.

Я выпил, после чего закрыл глаза и уснул, не знаю, сколько проспал, вздремнул ненадолго. Услышал шаги, потом чью-то речь за стеной. Как оказалось, в санчасть зашел зам комдива.

- Здравствуйте!

- Здравствуйте!

- Где раненный, тот «фриц», которого принесли?

- Здесь лежит. Только что майор Савинов был, с капитаном, недавно ушли.

- Ясно.

Полковник прошел в палату, Катя сидела возле меня.

- Здравствуйте Владимир Николаевич!

- Здравствуйте, – он посмотрел на меня, окинув оценивающим взглядом, как мне показалось свысока, ни то презрительным, ни то снисходительным. – Это что, и есть наш пленный?

- Да, он самый.

- Ну-ну! Уже допросили, как я полагаю?

- Так точно, только что вышли.

- Ну что ж, ладно, – еще раз смерив меня своим пронзающим взглядом, он вышел.

- Кто это? – спросил я у Кати.

Как выясниться позже я попал в одну из советских дивизий, входивших в состав 13-й армии, точнее в 15-стрелковую под командованием генерал-майора, на тот момент Слышкина Афанасия Никитовича,(позже, полковника Джанджгавы Владимира Николаевича, с 26.06.43 по 14.07.43 г).

Перед уходом, зам комдива перекинулся словом с доктором.

- Ну что, какой прогноз? Жить будет?

Доктор закурил.

- Не знаю, – пожал плечами. – В ближайший день два видно будет, все может быть, сейчас не скажу. Если ни каких осложнений не будет.

Глава 25

Майор Савинов и капитан Колесов, явились в штаб дивизии, там собрались еще офицеры.

- Только что в санчасть заходил, хотел вас застать! – ответил зам комдива.

- А мы сюда заходили, Вас нет!

- Разминулись значит, я к вам заходил, сказали в санчасти. Посмотрел я на этого «фрица», видал, что за птица. Ну что, допросили, товарищ майор?

- Так точно.

- Личность установили?

- Да. Краузе Ганс Вильгельм - лейтенант,  22 года, офицер 258-й немецкой пехотной дивизии, подразделения разведки. Состояние у него конечно тяжелое, показания давал с трудом, но кое-что все же удалось выбить. На русском говорит хорошо, мне даже переводить не пришлось, он сам оказывается переводчик!

- Вот как? Что, в самом деле, так хорошо говорит на русском?

- Ну, как мы с вами, разве что акцент небольшой. Говорит бабушка у него русская и жил он в Польше…

- Интересно. Ну ладно, с этим мы еще разберемся. Дайте мне протокол допроса.

Комдив внимательно прочитал записанный протокол, вплоть до мельчайших подробностей.

- Все как я и думал. Значит, он утверждает, что в ближайшее время, гитлеровцы не собираются переходить в наступление?

- Именно так, – сказал Савинов.

- Ясно, только вот стоит ли этому верить?

После комдив взял трубку и связался с кем-то по телефону.

- Генерал Пухов, слушаю…

- Командир 15-й стрелковой, Слышкин.

- Доложите обстановку. Что у вас там? Тихо?

- Да, товарищ командарм. На моем участке все относительно спокойно. Никаких изменений. Вчера наша группа, дивизионной разведки, уничтожила разведгруппу противника, в количестве шести человек, проявляют активность время от времени. Проводили разведку на местности, с целью уточнить границы и расположение наших передовых частей. Пленного одного взяли, лейтенанта.

- Допросили уже?

- Так точно! Пленный из 258-й немецкой пехотной дивизии,478-го полка, 9-я рота. Рядом действительно, находится  артиллерийский корпус, и прямо напротив нас 6-я пехотная дивизия.  Данные допроса, подтверждают все наши предположения, в том числе и данные нашей разведки о расстановке и численности сил противника. Самое главное, пленный утверждает, что в ближайшее время наступление не планируется, по крайней мере, до июня вероятно точно.

- Не очень конечно верю, эти данные, все равно надо подтверждать, показаний одного вашего пленного мало. Нам поступают сообщения о движении и сосредоточении дополнительных сил противника на нашем плацдарме, надо бы его еще допросить в штабе армии. Сможете его мне доставить?

- Сомневаюсь товарищ командующий, возможно ли это. У него ранение тяжелое, состояние критическое, он и показания то давал с трудом. Пока находится в нашей санчасти, может даже не выживет.

- Ладно, просто вышлите мне копию протокола допроса, со всеми подробностями, этого будет достаточно

- Хорошо.

Я наверное очень перенервничал из-за допроса, к вечеру мне снова стало плохо, появился озноб, поднялась температура.

- Сестра. Катя! – я крикнул, насколько хватало сил.

Девушка подошла ко мне.

- Мне плохо. Х-холодно.

Она потрогала лоб.

- Ты весь горишь, у тебя температура. Григорий Яковлевич!

- Что? – отозвался доктор.

- У него температура.

Врач осмотрел меня, поставил градусник.

- Тридцать восемь и пять, - лицо у доктора сделалось озабоченным. - Да... Дело плохо, не знаю что делать. Кажется, начались осложнения. Пойдем, – сказал Кате.

Они куда-то вышли, вероятно, беседовали о чем-то наедине.

- Может не выживет… - озабоченно сказал доктор.

- Вы думаете дело уже безнадежное? – спросила Катя.

- Не знаю… Подождем до завтрашнего утра, может  ночью уже помрет.  Но все равно температуру надо сбить, сделай жаропонижающее. Там видно будет…

Минут через десять вернулась Катя с наполненными шприцами.

- Что это? - спросил я

- Еще обезболивающее и жаропонижающее.

- Господи! Майн Готт! А яду у тебя нет? Чтобы легче умереть, уснуть и не проснуться.

Она посмотрела на меня с укором.

- Ты что такое говоришь? Разве можно?! Давай, я сделаю укол.

- Зачем? Не надо, я не хочу. Все равно умру...

- Дурак! – разозлилась на меня. – Мужчина, а ведешь себя как  капризный ребенок! Мне еще с тобой возись. Повернись набок!

Абсолютно не церемонясь, она повернула меня и вколола уколы в мягкое место. Первый укол был ничего, а второй больной.

- А-а! Больно! Что за укол такой?

- Так тебе и надо. Терпи! Кто-то просил вас сюда соваться, как будто в гости звали!

Доктор куда-то вышел. После уколов я снова заснул.

Мне приснился сон, будто иду я по лесу, кругом деревья, вдруг мне является Кристиан.

Лицо его бледное, выглядит несчастным, в глазах тоска.

- Ганс. Ганс! - он позвал меня. – Мне плохо без тебя, пойдем с нами, Ганс!

Я вдруг испугался, мне стало страшно, и я ощутил холодный ужас.

- Нет!

- Ты предал нас Ганс! Предал!

- Нет!

Передо мной лежали тела убитых товарищей. Я подошел к одному  из них, повернул лицом,  он вдруг открыл глаза и схватил меня за руку! Тянул и тянул к себе, начал душить,  вовлекая меня под землю, вероятно в объятия ада. От собственного крика я проснулся. Мне трудно было дышать, лицо покрылось холодным липким потом.

- Ты чего кричишь? - услышал я голос Кати.

- Они мертвые, мертвые, – бормотал на–немецком.

- Тише, успокойся.

- Их убили, убили! Они мертвые… - сказал я уже по-русски.

- Кто?

- Они хотят меня забрать. Я не хочу... Нет! Нет!

Мне вдруг захотелось жить, я понял, что не хочу умирать, мне стало страшно.

- Катя, К-катюша… не уходи, пожалуйста. Я умру...

- Не умрешь! Перестань, не говори так!

Я вцепился в нее клещами, схватил ее за руку.

- Прости меня, я не хотел…

Сначала она растерянно посмотрела на меня, а потом  зарыдала. На глазах у девушки вдруг появились слезы! Кажется, за все это время она впервые пожалела меня.

- Ты что, плачешь? Не надо меня жалеть… Я же…

- Зачем ты так? Не надо, не умирай.

Температура упала, но мне стало совсем плохо. Когда пришел врач, у меня появилась, слабость, нарастали боль, одышка, давило на сердце. Он осмотрел меня снова - пощупал пульс, измерил давление, оно наверное было очень низким.

- Чего медлишь? - назвал препараты. – Набирай!

Мне что-то ввели внутривенно. Я перестал метаться, успокоился, закрыл глаза и уснул…

Глава 26

Катя сидела у постели раненного и молча на него смотрела. Тот спал совсем тихо, провалившись в глубокий сон, казалось не дышит, лицо его было спокойным. Доктор пощупал пульс.

- Живой? - спросила девушка.

- Живой еще. Спать иди, - ответил ей доктор.

- Сейчас.

Во сне я видел своего отца, он звал меня к себе, предлагая переправиться на лодке на другой берег.

- Папа?

- Садись. Здесь много рыбы. Хочешь, я возьму тебя с собой?

- Ловить рыбу? Но у меня ничего нет!

- Ничего и не надо. Там её можно ловить даже руками! Ты даже не представляешь, какая она большая. Идем… Я так долго тебя не видел, ты вырос без меня. Сынок! Иди ко мне.

Я подошел к лодке, намеривая сесть в неё. Страшно не было, а присутствие отца успокаивало…

Доктор ушел, а Катя продолжала смотреть на спокойное лицо Ганса, прощупав через какое-то время пульс, попытавшись определить дыхание, она вдруг забеспокоилась.

- Эй Ганс! Не надо! Слышишь? Не надо, Ганс! – взяла его руку. – Ты же слышишь меня? Не надо пожалуйста! В плену не так страшно, ну заставят работать, но ты выдержишь… Я знаю, ведь ты же не злой, не злой, в самом деле… Это Гитлер во всём виноват, будь он проклят! Это он во всём виноват! - она вдруг снова заплакала. Ей было почему то жаль молодого симпатичного  парня и было немного не по себе от мысли, что сейчас он умрёт и ей придется сидеть одной с покойником. Как она уснет, если он будет лежать здесь рядом? Во всяком случае, все равно не было слишком приятно. Доктор наверное уже спал у себя и будить его до утра ей не хотелось.

Сквозь сон, я вдруг услышал её голос, который звал меня, увидел её, почувствовал как  она взяла меня за руку… пошел за ней, а видение отца вдруг исчезло.

Катя увидела, как парень вдруг вздохнул, шевельнул пальцами…

- Нет, живой… Живой, слава Богу! Гад же! Не шути так больше со мной! Не пугай меня так больше!!! Я и так покойников боюсь, не хватало, чтобы ночью ещё с покойником сидела!

Она уснула прямо возле него, сидя на стуле.

Проснулся я утром, когда открыл глаза, увидел спящую прямо на стуле, около моей постели девушку.

- Неужели она просидела возле меня всю ночь? – подумал я с удивлением.

Катя проснулась.

- Как ты?

- Ничего,  мне уже лучше.

- Григорий Яковлевич! - крикнула девушка.

- Что случилось? Ганс этот помер? Покойников что ли никогда не видала? – доктор зашел в палату.

- Да нет, он живой. Глаза открыл!

Доктор был несколько в замешательстве, наверное, ожидавший увидеть другую картину.

На лице его выражалось недоумение.

- Что, в самом деле?

- Ну, видите же!

Доктор меня осмотрел.

- Надо же? Я уже думал ты на том свете... Как самочувствие?

- Мне лучше... Только сил еще нет.

- Слабость чувствуете?

- Да, голова кружится, немного.

Врач измерил  давление.

- Давление еще низкое. Катя, сделай ему перевязку. Чай крепкий, питья больше.

- Хорошо.

С этого момента я стал поправляться. Температура больше не поднималась, хотя еще раз была 37, и мне с каждым днем становилось немного лучше.

Девушка принесла кружку.

- Пей. Это чай, сладкий, с сахаром, легче будет. Сейчас перевязку сделаем.

- Катя, - обратился я к ней.

- Что?

- Это ты меня звала? Разговаривала со мной, когда я спал?

- Да.

- Зачем? Я…всё слышал. Ты не хотела меня отпускать, не хотела чтобы я умирал. Почему?

- Я покойников боюсь! – засмеялась и ответила она шутливо.- А ты даже почти не дышал, я думала ты умер. Напугал меня, дурак! Ещё ночью! А я одна.

- Прости… я не хотел, - улыбнулся я. -  Я больше так не буду.

- Только попробуй!- она погрозила мне кулаком.

Стали снимать бинты, Катя резко дернула повязку.

- Ай!

- Чего кричишь? Все уже сняла.

Доктор осмотрел швы, рану обработали йодом, наложили салфетку и снова завязали. Дали обезболивающую таблетку.

После, в процедурной доктор осматривал и делал перевязки солдатам, у которых были легкие или незначительные ранения, они лечились на месте. Все тяжелораненые как я говорил, были в госпитале, поэтому в санчасти, я  лежал в гордом одиночестве, рядом стояли еще три кровати, которые были пустыми. До меня доносились голоса, но я никого не видел.

Закончив перевязки, Катя зашла ко мне с тазиком теплой воды, полотенцем и мылом.

- Ты что собираешься делать? – спросил я ее.

- Помыть тебя, ты весь вспотел.

Она откинула простыню, села рядом. Сначала умыла лицо, потом шею, мне было приятно. Поочередно она протирала все открытые участки тела, плечи, руки, живот. Наконец дело дошло до ног.

- Что она сейчас со мной сделает?! - вдруг пронеслись мысли.

Мне стало ужасно неловко. Глаза сделались круглыми, я отчаянно завопил:

- Эй! Ты хоть штаны с меня не снимай! Партизанка!

После этого, это прозвище прочно приклеилось к Кате. Я часто называл ее так, но она кажется не злилась, а развеселившись начинала смеяться.

А ей хоть бы что! Делая равнодушный вид, она продолжала делать свое дело.

- Подумаешь, что я там не видала?  Надо бы их с тебя снять и отшлепать по заднице ремешком хорошенько!

- Развратная девка! Совсем стыд потеряла здесь с мужиками, – подумал я. В слух произнес, – Мне и так уже досталось!

- Наверное, еще мало!

- Опять издеваешься!

Закончив, водные процедуры, Катя сменила белье, постелила чистую простынь, надела на меня чистую белую рубашку из хлопка и льна, которую носили советские солдаты под формой, такие же брюки. После этого снова накрыла меня простыней и сверху легким одеялом. Мне стало хорошо, я снова уснул. Больше в этот день меня никто не беспокоил.

Покорми его, - сказал доктор. – Может он хоть что-нибудь поест? Сходи на кухню, попроси куриный бульон, скажи, что для раненного. Катя принесла  мне бульон.

- На, поешь. Я бульон куриный тебе принесла. Ну…суп. Понимаешь? Он силы тебе придаст. Ешь… - она пихнула ложку мне в рот.

Но мне ничего не хотелось, разве что пить, и совсем не было аппетита. Несколько ложек я съел, но больше не смог проглотить.

- Съешь ещё ложку, - настаивала  Катя. Но я замотал головой и отвернулся.

- Не хочу… не могу больше!

- Ты должен поесть. Давай  еще одну, – она совала мне ложку, одну и другую… - За папу… за маму… - совсем как с ребенком.

- Катя. Катя!

- Чего ты кричишь?

- Доктора позови.

- Зачем тебе доктор? Вышел доктор, нет его пока.

- В туалет хочу.

- Я тебе помогу.

- Не надо!

- Ну нету доктора! Нет!

Тут я завыл.

- Да не реви ты!

Вскоре пришёл доктор.

- Как больной?

- Сил с ним нет! Все время стонет, капризничает, отказывается меня слушать…  К тому же надо за ним уход, а он меня даже к себе не подпускает.

- В чем дело? – доктор спросил меня строго.

- Я…я не хочу, чтобы девушка...

- Хорошо. Если вы понимаете русский язык, то постараюсь вам объяснить, если не понимаете, то ничем не могу вам помочь. Эта девушка медсестра, она для того и приставлена, чтобы ухаживать за раненными. Я не могу с вами сидеть постоянно, у меня и так дел хватает. Если вы думаете, что с вами будут здесь нянчиться, то нянчиться с вами, здесь никто не будет. Если нужен за вами уход, то обращайтесь к медсестре, её зовут Катя, со всеми вопросами к ней… Вам оказывают медицинскую помощь, вас лечат и будьте довольны! Если вас что-то не устраивает, вас выкинут отсюда, вам ясно?

Вообщем не было со мной сладу. Поначалу пациентом был я совсем капризным, только потом попривык понемногу и перестал стесняться девчонки.

На следующий день, с утра мне как обычно стали делать перевязку, дренаж наконец решили убрать, поскольку держать его уже не было необходимости. Но стоило только доктору попытаться это сделать, как я заорал от боли как ненормальный.

- Ты чего орешь?

- Больно, - ответил я доктору.

- Терпи.

Мне снова попытались вытащить эту трубку и снова я заорал во все горло.

- Больно! Ай! Не надо... Больно! Больно!!! Больно!!! - заладил как попугай.-А-а-а-а...

- Так! А ну прекратил! Тебя что, режут? Нет - тогда замолчи! Когда тебя резали ты тоже так орал?

Я замолчал. Потом набрался сил, но еле вытерпел.

- Все успокойся...

Мне сделали обезбаливающее и успокоительное, после чего я попытался заснуть и лежал с закрытыми глазами.

В тот же день в санчасть заглянул Мелешников. В дверь постучали и я услышал голос, показавшийся мне знакомым.

- Здравствуйте, товарищ майор!

- Здравствуйте!

- Что с этим пленным, немцем которого мы взяли, живой еще? Меня узнать просили, хотят решать, что дальше с ним делать, куда, и можно ли его отправлять?

- Живой. Состояние конечно еще тяжелое, но стабильное, может выкарабкается.

- А увидеть его можно?

- Можно, проходите он там…

В палату вошли.

- Эй ты! Га-анс!

Я открыл глаза, он смотрел на меня. Увидев знакомое лицо, сам не знаю почему, я вдруг улыбнулся.

- Узнал меня? – спросил он.

- Узнал. Я тебя уже видел. Зачем пришел?

- Посмотреть на тебя хотел, давно не видал. Самочувствие как? Здоровье? – он усмехнулся.

- Спасибо, хорошо. Замечательно! – я попытался ответить шуткой.

- Вижу.

- Зачем тогда спрашиваешь?

- По делу.

- Ты обо мне беспокоишься?

- Очень! Места не нахожу!

- А-а. Что черви в могиле меня еще не съели? Прости что еще живой, – я сказал виновато.

Оба мы рассмеялись.

- Для вас хороший «фриц» - мертвый «фриц».

- А вот это верно! Какой ты догадливый? Даже чувство юмора еще есть?! Ты что на нас ничуть не обижаешься?

- Нет, я не гордый. Можно узнать, как тебя зовут?

Тогда мне было плохо, и я не запомнил.

- Иван.

- Иван? А настоящее имя?

- Так и зовут, Иван. Это и есть мое настоящее имя.

- Иван… Ты, наверное меня ненавидишь?

Ваня молчал, видимо не находя ответа.

- Зачем же вы товарищей моих убили? Я один теперь, без друзей остался.

- Извини, так уж вышло. А ты как хотел?

- Я ведь такой же простой солдат, как и ты, выполнял приказы. Глупо все как-то… Все же спасибо тебе.

- За что?

- За то, что не бросил, помощь мне оказал. Я был ранен, ты мог бы меня убить.

- Ты же знаешь, почему я этого не сделал.

- Знаю, но все равно спасибо. Знаешь сказку, про Маугли?

- Читал.

- Мы с тобой одной крови.

- Ну, уж нет! Тут ты ошибаешься. С чего это ты взял? У меня не может быть с тобой ничего общего.

- Мы же коллеги…ты тоже разведчик. Бабушка у меня русская. Их с дедом выгнали из России, большевики забрали все, что у них было.

Мы действительно были похожи, и у нас было много общего. Ваня оказался моим ровесником, ему тоже было 22 года, только я был на несколько месяцев старше. Оба лейтенанты, оба служили в разведке.

- И поэтому ты воевать пошел?

- Может, быть… Ты меня понял. А теперь… видишь, как вышло? Не могу я больше. Ничего не хочу, устал. Дай мне руку, – я протянул свою. – Мир?

Ваня, немного замешкавшись, выдержал паузу. Сначала мне даже показалось, что он на меня надулся или испытывает презрение, но затем он все-таки сделал то же самое, мы пожали друг другу руки.

- Ладно, Ваня, ты пока иди, я хочу побыть один. Не обижайся, мне лекарство какое-то дали, спать хочется.

- Ладно, я пойду.  Интересно было побеседовать.

Честно говоря, я даже обрадовался, когда Ваня пришел ко мне. Мне  было тошно и хотелось с кем-то поговорить. Что-то было в этом парне, я вдруг почувствовал к нему симпатию и доверие, моя интуиция подсказывала мне, что он очень надежный и на него можно положиться. Уже то, что они так ловко нас обхитрили, обвели вокруг носа, стоило уважения!

Я еще не знал что со мной будет и даже не мог предположить, что потеряв своих друзей, Кристиана и Алекса приобрету новых, которыми мне станут те самые русские парни, с которыми мы были врагами! Причем некоторые из них мне будут не мене дороги, а дружба с ними не менее крепкой.

Лейтенант зашел в штаб дивизии, там собрались Савинов и Колесов.

- Разрешите товарищ полковник? - доложили Джанджгаве.

- Что с пленным? Мне надо знать какое у него состояние и можно ли его куда-то сейчас отправлять?

- Доктор сказал состояние тяжелое, но стабильное, вероятно жить будет, но надо еще подождать.

- Ладно, – сказал зам комдива.

- Я сам его видел, даже разговаривал. Мы побеседовали минут пять, он отвечал, вполне нормально. Только немного вялый еще конечно, – добавил Мелешников.

- И о чем же вы говорили? – спросил полковник.

- Так. Я только спросил как здоровье, как себя чувствует? Он ответил что хорошо, даже шутить пытался. Вообщем ничего, держался. Есть у него чувство юмора, спросил меня: « Ты что обо мне беспокоишься?», я ответил: «Конечно! Места себе не нахожу!» А он говорит: «Что черви меня в могиле не съели? Прости что живой».

Офицеры рассмеялись, разразился дружный  хохот.

- Вот как? Ну-ну! – произнес зам комдива.

- Он же говорил, что бабка у него из Одессы, есть в нем что-то такое!  Я и сам заметил,– сказал майор.

- Да… Что вот только прикажете мне делать с ним? – задумался Джанджгава.

Мелешников, прямо из штаба вернулся во взвод.

- Только в санчасти был. Угадайте, - спросил Ваня ребят, – с кем разговаривал? С Гансиком нашим!

Бойцы оживились.

- Представьте себе?

- Да ну! Он что еще живой?!!! – спросил Федя Семенов.

- Живой, лежит, отдыхает. Привет вам передавал, мне улыбался.

Раздалось общее ржание.

- Черт, холера его не берет. Сволочь! – сказал Николай.

- Даже обрадовался когда я к нему зашел! Поговорил со мной по душам, побеседовал, сказал, что бабушка у него русская.

Вечером к Кате заглянули подружки и позвали её поболтать. Отпросившись у доктора ненадолго, она выбежала к ним.

- Привет! - Поздоровалась Катя с Верой и Маринкой.

- Привет! – Поздоровались подружки.

- Отпустил тебя доктор? – спросила Маринка.

- Ну да… У меня пока дел немного, есть свободное время.

Девчонки присели на скамейке.

- Катя, - спросила Маринка, – говорят у вас в санчасти немец пленный лежит, которого раненным приволокли?

- Ну да…

- Значит тебе ходить за ним приходится? – спросила Вера.

- Приходится, - вздохнула Катя.

- И как он? – спросила Марина.

- В тяжелом состоянии, пока все лежит. У него ранение ножевое в грудь.

- И сколько ему лет?

- Не знаю. Лет наверное двадцать, парень молодой.

- Я бы ни за что за ним ходить не стала! – выдала Вера. – Пускай бы помирал фашист проклятый. Так ему и надо!

- Еще к тому же урод какой-нибудь противный, - добавила Маринка.

- Ага, рожа кирпичом, амбал под два метра ростом, - воображала Вера.

- Или худой как жердь, уши торчком, рыжий весь, конопатый… Фу, фу… Все они такие.

- А вот и нет, - отрезала Катя.

- А какой?

- Да обычный… Нос прямой, глаза серые, волосы темные, рост наверное средний, ни худой и не толстый. На рожу даже симпатичный.

- Уж не понравился ли он тебе? – Вера удивленно заморгала глазами. – Смотри не влюбись! – зло съязвила она.

- И не собираюсь! – обиделась Катя. – Мне его просто жалко… Ранение тяжелое, лежит и стонет все время, беспомощный как ребенок.  Температура у него была под сорок, думали, что умрет… сейчас уже лучше немного.

- Жаль, что не помер! Туда ему и дорога! – выпалила Вера возмущенно.

- Ну раненный он! Что мне бросить теперь его? Ну не могу я так, когда он такими глазами жалостливыми на меня смотрит.

– Ей какую-то гадину фашистскую жалко, которую не добили. Я бы собственными руками его задушила!

- Злая ты Вера, - с обидой сказала Катя.

- А ты у нас добрая! Ангел прямо! Дурочка глупая! Пошли Марина, пусть она возится с этим фрицем, или Гансом… как там его? Ему наверное писать охота, путь утку ему подает!

- Ну и иди! – Катины глаза наполнились слезами, и она зарыдала навзрыд.

- Марина ты идешь? – Вера раздраженно спросила подругу.

- Зачем ты так с ней? Не плачь, – Марина принялась успокаивать Катю.

- Ну и оставайся с ней! Можете на пару… - раздраженная Вера развернулась и ушла.

- Ты наверное тоже считаешь, что я? - Катя спросила Марину. – Теперь все считать меня будут предателем.

- Успокойся… - Марина прижала Катю к себе, погладила по голове.

- Я не виновата, что его к нам в санчасть притащили… Он пленный, его допросить надо было…

- Не плачь, ну продержат его в санчасти, а потом отправят в лагерь для военнопленных. Подумаешь…

- Ну не могу я так его бросить, когда он в беспомощном состоянии, он ведь такой же раненный.

В палату Катя вернулась заплаканная и ужасно расстроенная.  Увидев её в слезах, я спросил:- «Что случилось?» На мой вопрос она сначала промолчала, а потом раздраженно сказала, что все из-за меня.

- Почему?- попытался узнать у нее, но она опять промолчала.

Глава 27

Два дня я еще лежал в лежку (4, 5 -го мая), не мог подняться с постели и почти ничего не ел, Катя ухаживала за мной, кормила  с ложки бульоном как маленького. Мне  было тяжело осознавать свою беспомощность, я был один среди людей, которые относились ко мне враждебно, и наверное просто ненавидели.

Из всех кто меня хоть немного жалел, была наверное только Катя. Нуждался ли я в жалости? Как ни странно, но да! Мне хотелось, чтобы меня пожалели, но не всякую жалость я воспринимал. Я терпеть не мог, когда меня жалели мужчины, скажу, что их сочувствие не всегда было мне приятно, но мне нравилось когда меня жалела женщина или молоденькая девушка, я испытывал от этого определенное удовольствие. Более того, мне это нравилось и очень умиляло. Я как раненный зверек хотел, чтобы меня приласкали, погладили по шерстке, перевязали ранку, при этом мне хотелось жалобно заскулить и ласково зарычать, сложив свою голову на колени.

На пятый день день (6-го мая), доктор меня осмотрел и сказал, что я буду жить, и что жизни моей ничего не угрожает.

- Температуры у вас нет, рана чистая, давление почти в норме.

Мой организм справился, и видимо то, что я был еще молод, вынослив, тренирован,  сделало свое дело. У меня было отменное здоровье! Да девятнадцати лет я даже не курил!

Комдив сам беседовал с доктором.

- Состояние пленного стабилизировалось, – сказал врач. - Отправлять его будете?

- Пока еще уточню куда. Вообщем так, без особой надобности, в санчасть никого посторонних не пускайте. Разговаривать с пленным никому кроме вас и Кати не разрешается без особого на то моего распоряжения. Ясно?

- Ясно.

Если бы я был здоров!  Меня бы наверное отправили очень быстро, а так меня еще надо было лечить. К тому же первые три дня вообще не знали, выживу я или нет, решили пустить все на самотек. Главное было меня допросить, а дальше трава не расти. Ложить в госпиталь, вместе с русскими солдатами? Не знаю, но меня туда не отправили, немцев наверное там не лечили, а специальных госпиталей для немецких военнопленных рядом не было. Вот меня и  держали пока в санчасти, поскольку я был один. НКВД, раненный и больной? Кому я был нужен?

- Разберитесь с ним, с этим "фрицем" - поручил полковнику Слышкин, командующий дивизией и отлучился с проверкой в одно из подразделений...

Заместитель командира дивизии связался с кем-то по телефону, очевидно с отделом НКВД, который занимался военнопленными.

- День добрый. Это зам комдива из 15-й стрелковой, Джанджгава.

- Капитан Василевский, – ответили в трубке. - Слушаем вас.

- У меня в дивизии пленный.

- Один?

- Пока один.

- Да, это по нашей части. Допросили? Протокол допроса имеется?

- Разумеется, данные переданы командующему армией.

- Хорошо. Звание? Офицер, рядовой?

- Лейтенант. 258-я пехотная. Подразделение разведки…

- Разведки? Минутку, этим у нас особый отдел занимается. Я свяжу вас с полковником. Тем более офицер, с офицерским составом у нас тоже отдельно.

Трубку передали полковнику.

- Да, я слушаю вас.

- Зам командира дивизии из 15-й стрелковой, полковник Джанджгава. У меня пленный, лейтенант из 258-й пехотной дивизии немцев.

- Разведка?

- Так точно. Русским владеет хорошо, кажется, бабушка у него русская, уехали из Одессы в 17-м году, если ему верить.

- Тогда направляй те его к нам, разберемся, по нашей части.

- Дело в том, что он ранен. Состояние пока тяжелое, находится при нашей санчасти. Куда его?

Полковник выдерживает паузу.

- Вот что,  держите его пока при санчасти, пусть поправляется, как состояние его стабилизируется, хотя бы более или менее, мы сами лично за ним приедем.  Допросите его еще раз, узнайте о нем все, проследите за ним.

Полковник вызвал доктора и Катю к себе.

- Я хотел бы с вами поговорить Григорий Яковлевич, относительно того, как вести себя с пленным. Данные о нем переданы в НКВД. В вообщем так, посторонних к нему не допускать, смотреть за ним в оба. Проследите за ним, что касается его мыслей, его поведения, это очень важно. Позже дадите ему характеристику, это нужно.

- Хорошо, я понял. Постараюсь, Владимир Николаевич.

Пока не велось боевых действий, в последнее время тяжелых ранений, среди личного состава практически не было.  В санчасти доктор занимался в основном  рутинной работой – это были ожоги, мелкие травмы, инфекции, абсцессы, локальные нагноения, парезы ссадины ушибы и. т. п.

После того как доктор, заканчивал делать перевязки русским солдатам, он делал перевязку мне.

- Как самочувствие?

- Спасибо, уже лучше.

- Заживает все как на собаке, – констатировал врач. – Давление почти в норме. Голова не кружится?

- Нет, двигаться еще больно.

Резкие движения все еще причиняли мне боль, иногда острым кинжалом отдавали, то в плечо, то в руку, иногда в ребро, тогда я вскрикивал и корчился от боли.

- Обезболивающее надо?

- Да, – я мотнул головой.

- Катя, сделай ему анальгин...

Доктор вышел, Катя сделала укол и села возле меня.

- А ты кто по военной специальности?

- Разведчик, – ответил  я честно.

- Шпион значит?! Лазутчик вражеский! Гадина!

- Да. Убей меня! Работа у меня такая проклятая…

- Попался все-таки? И как же тебя взяли?

Все то ей надо было знать!

- Нас было шесть человек, ночью мы вели наблюдение, а утром уже возвращались с задания. Там в лесу, в березовой роще попали на вашу засаду. Нас всех расстреляли, меня ранили ножом, я сознание потерял, потом ничего не помню. Когда очнулся один живой остался, остальных всех… убили. Мне тяжело вспоминать, не хочу.

Мне стало горько, снова нахлынули воспоминания, которые я старался забыть. Мне до сих пор было больно, от потери товарищей, двое из которых были моими друзьями. Я лег, повернулся на бок, и молча лежал, не желая больше продолжать беседу.

Через некоторое время Катя зашла с подносом, миской еды и хлебом в руках.

- Есть будешь?

- Спасибо, что-то не хочется.

- Не хочешь, как хочешь.

- Хотя, а что это?

- Каша с тушенкой.

- Можно мне есть? Я сам.

Она помогла мне подняться, подложила под спину валик, предала положение полусидя, так чтобы мне было удобно. Я уже немного поднимался, иногда вставал, хотя делать приходилось это все еще очень осторожно, садился в постели.

- Ложку держи, – дала мне в руку. – Миску придерживай.

Я зачерпнул немного.

- М-м-м. Вроде ничего, даже вкусно.

Катя посмотрела на меня.

- Да ты ешь, а не ложкой в тарелке ковыряй, – девушка засмеялась.

Взгляд ее был слишком пристальный, она смотрела на меня как-то странно.

- Что?

- Ты как ложку держишь? Надо не так, палец большой сверху клади, а указательный вот, сюда – показала как правильно. - Тебе только вислом грести! У нас так только мужики в деревне щи да окрошку хлебают, а остальные люди нормально едят. А еще культурная нация называется.

Меня это смутило.

- Ты где вырос? Не городской что ли?

- Я вырос, в Польше. Меня бабушка воспитывала, она русская, из Одессы. Она уехала, с дедом из России  в 17-м году.

- Так вот ты откуда русский знаешь. А мама у тебя кто?

- Полька, наполовину, а немец я по отцу.

- Вон оно что. А сам–то ты кто?

- Я сам уже не знаю, запутался… - Поев, я отдал Кате миску. – Спасибо. Я устал, можно мне отдохнуть? Меня и так замучили с допросами.

- А ты все рассказал?

- Все.

- Хорошо отдыхай.

Уже засыпая, слышал голос по радио, который что-то передавал, очевидно сводки:

- В течение ночи на 7 мая на Кубани, северо-восточнее Новороссийска, наши войска продолжали вести бои с противником. На других участках фронта ничего существенного не произошло...

Ганс заснул, а Катя, сняв свой белый халатик, переодевшись в обычную одежду, принялась за уборку.

Прошло шесть дней, почти неделя, с тех пор как я попал в плен, рана начала заживать, стало немного легче. Мне ужасно не хотелось лежать, и я уже почти чувствовал в себе достаточно силы, чтобы встать на ноги. Проснувшись рано утром от шума машин и чьих-то голосов, раздававшихся  с улицы, я кликнул Катю, но мне никто не ответил. В санчасти никого не было, все вероятно куда-то вышли. Мне очень захотелось пить, но воды подать было некому, а на столе стоял стакан и рядом графин, наполненный кипяченой водой. Пришлось вставать с постели.  Осторожно поднявшись, я встал на ноги, опираясь на спинку железной кровати, тихонько подошел к столу, налил воды и выпил. После того как я пролежал, мне было ужасно любопытно узнать, куда я попал и что происходит вокруг меня. Выпив воды, подошел к окну. В окне увидел солдат, которые проходили мимо, недалеко стояла машина, из которой что-то выгружали. Вообщем была суета, все куда-то спешили, занимались своими делами, я спокойно наблюдал за картиной. В этот момент вошла Катя. Увидев меня на ногах, она заругалась

- Ты что делаешь? Кто тебе разрешил вставать?

- Я не могу больше лежать.

- Рано тебе еще вставать.

- Не хочу я лежать!

- Ложись в постель! – закричала она на меня.

- Не хочу! – я смотрел на нее умоляюще.

- Хорошо, я спрошу у доктора, если он тебе разрешит, то будешь вставать. А сейчас ложись.

Нехотя я подчинился. Вскоре вошел доктор.

- Григорий Яковлевич, он уже с постели вставал, – доложила девчонка.

- Вставал? Кто ему разрешил? Катя, ты где была?

- Я за водой ходила.

- Ты видела, что меня нет, я же сказал его одного не оставлять! Все может быть, мало ли что натворит!

- Он спал. Я же на минуту вышла, да и что он натворит в таком состоянии? Откуда я знала, что он может встать, он же лежал!

- Лежал. Лежал да сбежал! Все может быть. Раненый зверь все равно опасен, а это вон какая зверюга, тем более из разведки. Следующий раз будь осторожней, не оставляй его одного.

Мне стало забавно, немного попридурявшись я изобразил из себя овчарку, подняв кверху лапки и высунув язык. Не выдержав, Катя хихикнула, а доктор, кажется перестав сердиться, сдержанно улыбнулся.

- Придется к нему охрану приставить. – Он обратился ко мне, – Вы, почему встаете без спросу?! Кто вам разрешал?

- Я пить хотел.

- Вам велено соблюдать постельный режим, соблюдайте. Не забывайте что вы в плену! Не будете слушаться, сообщу командиру, отправят, куда следует, если вам не нужна медицинская помощь. Скажите спасибо, что вам еще ее оказали! Пить он хотел... Что бы больше без спросу ни шагу!

- Я понял. Но, можно мне вставать? – сделал жалостливое лицо.

- Хорошо, вставайте, вам действительно уже можно, надо расхаживаться. Можете ходить потихоньку, здесь в помещении, но чтобы отсюда ни шагу! Вам ясно?

- Ясно.

- Смотрите! Нет, еще вчера помирать собирался, а сегодня уже на ноги вскакивает, еще и говорит, что лежать не хочет! – доктор всплеснул руками.

Немного помолчав, я сделал паузу.

- Доктор… Григорий Яковлевич, - стараясь правильно выговорить имя и отчество.

- Что?

- Спасибо.

- За что?

- Вы мне жизнь спасли. Если бы не вы…

- Я врач, это моя работа. Я клятву Гиппократа давал, для меня вы пациент, такой же как все остальные. Вы враг, пока держали в руках оружие, я и сам бы вас убил, будь это в бою, а сейчас вы без оружия, военнопленный, раненный и мой долг оказать вам помощь.

- Я хотел бы вас благодарить, но у меня ничего нет, кроме души, наверное, и совести, которая осталась. Я умею быть благодарным и этого не забуду, – сказал я это абсолютно искренне.

Доктор был несколько в замешательстве, от столь неожиданного откровения, наверное он вовсе не ожидал услышать от меня благодарности. Лицо его смягчилось и с него пропало суровое выражение.

- Ладно, и на том спасибо, - сказал он.

- Если бы не Вы и эта девушка, Катя, меня бы уже не было, так что я у вас в долгу.

- Да, это уж точно.

Несмотря ни на что я не был злым человеком, и всегда помнил, если для меня делали что-то хорошее. Этот доктор меня спас! И я оказался многим ему обязан. Он боролся за мою жизнь, и не важно какие были на это причины, боролся даже тогда, когда в этом не было необходимости. Он относился ко мне так же, как к русским солдатам, уделяя достаточно внимания, если мне было больно, он обезболивал и не экономил на лекарствах. Катя тоже ухаживала за мной, когда я был в тяжелом состоянии, поила меня, кормила с ложки, выполняла всю соответствующую работу.

После нескольких дней запоров, у меня заболел живот.

- Доктор я… в туалет хочу.

- По малой нужде? По большой?

- У меня живот болит, не могу больше, – пожаловался врачу. - Я сам пойду.

- Ладно, вставай.

Осторожно я встал с постели, надел ботинки. Доктор вытащил из-за пояса пистолет, приведя его в боевую готовность.

- Пошли. Руки за спину, при попытке нападения, побега – стреляю.

Пришлось подчиниться. Бежать конечно я так бы не пытался, это было бессмысленно и глупо. Разве мог я далеко убежать в таком состоянии? У меня даже ноги еще не окрепли.

Впервые я вышел на улицу, вдохнул свежий воздух. Погода стояла чудная, было тепло, но еще не жарко. Оглядываясь по сторонам, я пытался рассмотреть окружающую меня обстановку. Туалет был во дворе, деревянный, он стоял чуть подальше от здания.

- Только быстрее, мне некогда, – торопил меня доктор.

Рядом проходил кто-то из офицеров.

- Здравствуйте, Григорий Яковлевич! Куда под конвоем ведете? Пленный что ли?

- Так точно. Под конвоем выгуливать приходиться, как овчарку, только без поводка.

Офицер улыбнулся.

- Ясно…

После я снова вернулся на место. В голову пришли мысли, я подумал о своем внешнем виде.

- Катя!

- Что?

- Мне надо… как это? – я старался вспомнить нужное слово, иногда бывает. – Забыл. Разирэн! – жестом показал, что надо побриться.

- Побриться?

- Да. Зеркало есть и бритва?

- Я сейчас спрошу,– она обратилась к доктору.

- Бритва у нас есть? Просит побриться.

- Сейчас, где-то было, около умывальника. Это новая, возьми.

Катя зашла с бритвой, помазком, мылом и полотенцем, присела возле меня.

- Давай, я тебя побрею.

- Не надо, я сам. Зеркало можно?

Я начал бриться, зашел доктор.

- Катя! – закричал на девчонку. – Ты что делаешь?

- Ничего, а что?

- Ты зачем ему бритву опасную  дала прямо в руки?

- А что разве нельзя?

- Осторожнее надо! Кто знает, что у него на уме? Тебя не тронет, так сам чего доброго вены себе порежет или еще что-нибудь.

- Я не подумала, – ответила Катя.

- Надо думать! Самой надо было его побрить, а не бритву опасную в руки давать.

- Ничего я с собой не сделаю. У меня  с головой все в порядке, я еще жить хочу.

- Дай мне, – она отняла у меня бритву.

После бритья я посмотрел на себя в зеркало.

- Вот, теперь на человека похож!

Лицо немного преобразилось, хотя выглядел я все еще бледным и осунувшимся, щеки запали. За время что я лежал, я значительно похудел, и сбросил килограмма, наверное три.

При моей комплекции, я и так не был толстым, а тут вовсе как жердь, дошел до ручки.

В тот день в санчасть снова заглянул майор Савинов.

- Здравия желаю, Григорий Яковлевич!

- Здравствуйте Алексей Константинович!

- Я вот снова пришел узнать, что с этим пленным.

- Ничего, идет на поправку, заживает на нем все как на собаке.

- Надо будет решать что с ним делать, возможно скоро за ним уже приедут с НКВД. Если можно я с ним еще побеседую.

- Пожалуйста!

Майор зашел в палату, он поставил табурет и сел рядом. Я посмотрел на него немного недоуменно. Что еще от меня хотели? Все что мог я уже сказал.

- Ну, и что с тобой делать? – спросил он серьезно.

- Не знаю.

- А ты как думаешь?

- Делайте что хотите. Мне все равно. Я больше ничего не хочу, с меня хватит.

- Ты знаешь, что тобой займется НКВД? Там с тобой шутить не будут. Ты даже не представляешь, что тебя ждет.

- И что со мной сделают? Расстреляют? Ну и пусть… расстреляют, так расстреляют.

- Да, я вижу ты не глупый, мозги у тебя есть, соображаешь. Мне даже жаль тебя почему-то, но ничем помочь не смогу.

- Не надо, – сказал я спокойно. – Я сам виноват. Попался,  значит попался.

- Сколько времени вы в разведке?

- Два года.

- Заканчивали школу разведки?

- Да, в Цоссене, – это был город недалеко от Берлина.

- Значит профессионал, думаю должен все знать хорошо.

- Да.

- Что входило в ваши обязанности?

- Много. Функция переводчика, обучение, работа с личным составом. Я был заместителем командира взвода.

- Ясно. Вы хорошо владеете русским, но все же акцент еще заметен.

- Я много читал, литературы, русской классики: Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского… «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог…» - это Пушкин, «Евгений Онегин» - процитировал я.

Майор был явно изумлен.

- Да! Похвально. У вас отличная память.

- Я даже Горького читал.

- Сколько же языков вы знаете?

- Польский, русский, немного французский и английский, не очень хорошо.

- Х-мм? Это не мало. За ум я бы вас уважал. Я сам образован и знаю немецкий, – он перешел на немецкий язык.– Могу говорить свободно. До войны был преподавателем немецкого языка.

Я был тоже несколько удивлен его знаниями.

- У вас неплохо получается! – сказал я честно. – Даже произношение, вполне хорошее.

- Спасибо. – Он сказал по-немецки.

Я ответил улыбкой. Майор с удовольствием воспринял комплимент, видимо это ему польстило, и то же довольно улыбнулся. Еще несколько секунд мы смотрели друг на друга, майор глядел на меня оценивающе, словно старался меня изучить. По всему было видно,  что я ему интересен, иначе он не стал бы со мной беседовать.

- Сколько вам лет?

- Двадцать два.

- Вы совсем еще молоды. У вас есть жена, ребенок?

- Моя жена умерла. У меня есть дочь, три года.

Он качнул головой.

- Кто вы по профессии? Кем работали до войны?

- Журналист. Я работал в одной берлинской газете…

Он еще поговорил со мной несколько минут, задал несколько вопросов, потом ушел. Беседа получилась вполне спокойной и непринужденной, если не сказать почти дружеской.

Понимая, отношение ко мне людей, я старался делать все, чтобы расположить их к себе. Мне хотелось, чтобы меня если не любили (об этом речи не шло), то хотя не ненавидели.

На следующий день, доктор снова меня осмотрел, это было 9-го мая.

- Как себя чувствуете?

- Спасибо, хорошо.

- Голова не кружится?

- Нет.

- Рана чистая, скоро швы снимать будем. Заживает все на вас, как на собаке. Катя, сделай перевязку.

Катя принялась за дело.

- Опять будешь мучить меня партизанка?

Она засмеялась.

- Потерпишь. Ганс, а сколько тебе лет?

- Двадцать два. Точнее двадцать три, почти.

- И когда же исполнится?

- Скоро.

- Это когда?

- В мае, двадцать восьмого.

- В этом месяце?

- Да.

- Повезло тебе, перед самым днем рождения в плен попал. Хорошо еще, что живой остался, а то не встречать бы тебе твоего дня рождения это точно.

- Возможно, наверное… Хотя, я и так его не справляю, забыл совсем, не до этого. Катя, а сколько тебе лет? – спросил в свою очередь я.

- Восемнадцать! Что же ты делаешь здесь?

- Как что? Помогаю, раненных лечу.

- Тебя что в армию призвали?

- Нет, я сама, добровольно. Я студентка, медицинского училища, хотела стать врачом, в институт поступать, а тут война. Все вы «фрицы» проклятые, все планы испортили. Мы с первого курса с девчонками отправились на фронт, кто куда, меня сюда распределили.

- Зато хорошая у тебя практика, даже теории не надо, тренируешься на живых пациентах.

- Ну да.

Катя снова засмеялась.

- Мало своих, еще меня для забавы подкинули.  Весело.

- Куда веселее, совсем не соскучишься.

- Ладно, практикуйся, раз в руки попался. Делай со мной что хочешь. Сдаюсь! – я поднял руки к верху.

Катя закончила перевязку.

Глава 28

Следующие два дня, ко мне снова заходили, показывали карту, просили пояснить обозначенные объекты, спрашивали, уточняли, где еще находятся склады, командные пункты, минные поля, укрепленные точки. Это было необходимо для русской разведки, что беспрепятственно проникать в тыл немецких частей. Позже, в плен к русским попадало еще несколько человек, большинство мелкие сошки, рядовой, сержант и старший ефрейтор. Я их не видел, только одному из них делали перевязку. Меня повторно допрашивали. Просили кое-что пояснить, перевести с немецкого кое-какие трофейные документы, одним из них было распоряжение и внутренний приказ по одной из дивизий.  Заходили еще офицеры, лейтенант из части и капитан, судя по всему, который был из НКВД, и снова задавали вопросы…

- Кем вы работали до войны?

- Журналистом.

- В партии состояли?

- Нет.

- Обучались в разведшколе?

- Да. Я служил в дивизионной разведке.

- С какого времени вы на фронте?

- С 41-го года.

- Кроме, разведывательной деятельности, диверсии на вашем счету были? Подрывы мостов, железнодорожных путей, складов с боеприпасами, убийство советских солдат, захват пленных?

- Да.

- Где? Сколько?

- Я все не помню.

- Приходилось ли вам допрашивать советских военнопленных в качестве переводчика?

- Да.

- Участвовали ли вы в расстреле мирных жителей, советских военнопленных?

- Нет. Этим занимаются дивизии «СС», айнзацгруппы и специальные карательные отряды. Я к этому отношения не имею.

- Являлись ли вы свидетелем расправы над советскими военнопленными и мирными гражданами?

- Да, в Белоруссии сожгли деревню на моих глазах, это было в 41-м. Я был в ужасе, но помочь ничем не мог.

Мне тяжело было отвечать на эти вопросы.

- Имеете ли вы награды?

- За ранение и рукопашный бой.

- Кто ваши родители?

- Мама полька по отцу, дед поляк, отец немец, бабушка русская, из Одессы. Уехали из России в 17-м году

- Как зовут вашу мать?

- Мария Шнайдер.

- Как зовут вашу бабушку?

- Анна.

- Фамилия?

- Новацкая.

- Ваш дед воевал на стороне белополяков?

- Нет.

- Имеете родственников в Советском Союзе?

- Возможно.

- Кого из родственников?

- Тетя. Сестра моей мамы.

- Имя?

- Татьяна.

- Фамилия?

- Не знаю.

- Поддерживали ли вы, ваша мать, отношения с тетей. Встречи, переписка?

- Нет. Это было невозможно. Я не знаю где она.

- Скажите, вы ненавидели большевиков и советскую власть, поэтому воевали на стороне Германии?

- Вы думаете, я должен был вас любить? Большевики отняли все у моего деда, все что было.

- Это имущество было нажито нечестным путем, за счет эксплуатации рабочего класса.

- Неправда, мой дед много работал, чтобы открыть свое дело!

- Вы поддерживаете Гитлера? Его идеологию?

- Нет. Я его ненавижу.

- Почему?

- Я наполовину поляк, а Гитлер напал на родную Польшу. Я не хотел идти в вермахт, меня пытали в гестапо, сказали, что я коммунист, хотя я им не был.

- Вы могли бы сдаться в плен, почему вы этого не сделали?

- Я не знал, что со мной будет. Поймите! Нам внушали, что русские ужасно обращаются с пленными, не кормят, содержат в ужасных условиях, расстреливают. Я боялся! Я трус, вам этого достаточно?! Что теперь со мной сделают?

- Пока не знаю, мы еще установим степень вашей вины, но ничего хорошего я вам сказать не могу. Ваше досье будет передано в НКВД, им займется особый отдел, там решат вашу участь.

- Меня расстреляют?

- Не могу ничем вас обрадовать, возможно и так. Вы преступник! Сейчас вы не в том состоянии, но после того как поправитесь, мы за вами приедем.

Этот прогноз  меня убил. Я понял, что мне не придется ждать ничего хорошего, что бы не произошло, но участь моя будет печальной.

Капитан разговаривал с доктором.

- Вы доктор, как я понимаю товарищ майор? Можно с вами поговорить, задать вам пару вопросов?

- Да, конечно.

- Сколько времени понадобиться на то чтобы пленный поправился, так чтобы его можно было забрать?

- Он у нас уже неделю, дней семь… Дня через три снимем швы. Думаю недели две, он поправится, если не будет никаких осложнений.

- А ситуация существенно не изменится? Отправлять его в госпиталь? Может оставить его пока прямо здесь, все равно не сбежит. Это возможно? Тем более всего на две недели.

- Не знаю. Хотя вообще, наверное можно почему бы и нет. Только согласуйте с комдивом.

- Разумеется! Хорошо.

После этого разговора, мне стало плохо,  навалилась тоска, я впал в депрессию, не мог нормально спать, не хотелось есть, одолевали мрачные мысли. Если я раньше на что-то надеялся, то сейчас почему-то нет, я полностью осознал всю тяжесть своего положения.

- Ты есть будешь? – спросила Катя. - Я обед принесла.

Она поставила тарелку, там была каша пшенная с маслом, хлеб.

Я молчал.

- Ганс, ты меня слышишь? Чего молчишь?

Говорить мне совсем не хотелось.

- Что с тобой? Ты есть будешь или нет? Скажи же что-нибудь, наконец!

- Нет, не хочу.

- Почему?

- Оставь меня. Не трогай! Сказал, не буду.

Катя явно не понимала, до этого я не выделывался.

Услышав наш разговор, заглянул доктор.

- Что еще?

- Он есть отказывается.

- В чем дело?

Я снова молчал.

- Почему молчите? Решили объявить голодовку? Вам же хуже. Оставь его Катя, не хочет как хочет, пусть выделывается, с голоду сдохнет, так сдохнет, никто не расстроится. Захочет есть, сам попросит, куда он денется.

Тарелку поставили рядом, но я к ней не притронулся, пил только воду и чай.

- Не надо Катя его заставлять, по выделывается, перестанет.

Но когда я не притронулся к еде на следующий день, терпение доктора наверное лопнуло, видимо он сказал кому-то об этом, тем более, что меня угораздило еще и в обморок упасть. Как на грех! После того как мне сделали перевязку в процедурной и укол, я зашел в палату, разговаривал с Катей, казалось все было хорошо. Вдруг внезапно голова закружилась, и я пошатнулся. Заметив это, Катя спросила:

- Тебе что, плохо?

- Нет… все хорошо.

- Я же вижу ты бледный.

- Голова закружилась…я лягу…Сейчас, все пройдет…

Я прилег на постель, немного полежал, и кажется, отошло.

- Все, мне уже лучше. Все хорошо, - успокоил я девушку.

- Точно? Может доктора позвать?

- Не надо! Не надо!

- Ты вчера ничего не ел, я завтрак сейчас принесу… - отозвалась Катя.

- Чаю.

Катя принесла чай и тарелку каши.

- Ешь.

Чай я выпил, кашу не стал.

Когда встал с постели, видимо резко поднялся, сделал два шага и упал, потерял сознание, едва не ударился головой. Очнулся в постели. Надо мной склонился доктор.

- Очнулся? – спросил он меня.

- Что со мной?

- Что с ним? У вас обыкновенный обморок. И все из-за того, что вы ничего ни ели, со вчерашнего дня. У вас еще организм не достаточно окреп после тяжелого ранения, вы еще силы не успели восстановить, и есть отказываетесь! Нет, я больше не буду его лечить.  Лечиться он не хочет! С меня хватит, сейчас доложу обо всем командиру, пусть делают с ним что хотят. Не хотите лечиться? Не надо!

- Не надо командиру! Пожалуйста! Доктор! Г-григорий Яковлевич!

- Нет, я вынужден доложить…

- Пожалуйста! Я не буду так больше.

- Вы не желаете лечиться, нарушаете режим, не слушаетесь…

- Я буду вас слушать, я буду делать все, что вы скажете, только не надо командиру, пожалуйста!

- С меня хватит! Я не желаю больше с вами возиться, - доктор был непреклонен, лицо его было суровым. Не  смотря на мои мольбы, он поднялся и вышел, наказав Кате смотреть за мной.

- Ты сам виноват, - сказала Катя.

В санчасть зашел полковник Джанджгава.

- Здравствуйте, Григорий Яковлевич!

- Здравствуйте!

- Что за проблемы?

- Да вот, второй день есть отказывается, голодовку объявил.

- Это после визита НКВД?

Он зашел в палату.

- Что здесь происходит?! - Вид его был свирепый, – Вы что, голодовку объявили? Почему отказываетесь есть?!

- Не хочу.

- Вы что, еще будете здесь выделываться?! Не хотите лечиться, я вас выкину из санчасти немедленно! А ну прекратите этот… кардобалет, ни то отправлю вас куда следует, прямо сейчас! Вам ясно?

- Да.

- Развели здесь сопли, как в детском саду! Щенок, паршивый, кто-то здесь цацкаться с ним будет! Вы в плену и будете подчиняться. Если хотите жить, будете выполнять все наши приказы беспрекословно!

Он так орал на меня, что стены тряслись! Его карие глаза прожигали меня насквозь, так что я действительно испугался, настолько он был зол.

- Делать мне больше нечего,  как возиться с этим отродьем, выродком, недобитым! Без него дел хватает… - хлопнув дверью, он вышел.

В дальнейшем я просто испытывал перед ним трепет. Боже упаси его еще раз разгневать!

Есть после этого я стал, все что давали, и даже не разбирал

Глава 29

Но беда не приходит одна! Видимо все к одному. На девятый день, 11 мая, произошло еще нечто, за что мне снова, чуть было не попало!

С утра доктор уехал за медикаментами, о чем сказал медсестре. Катя была видимо где-то по близости, во дворе, развешивала белье, которое постирала. Я проснулся, но еще лежал в постели. Вдруг услышал знакомый голос, который, тоже кажется  где-то слышал.

- Катя! Григорий Яковлевич! - в ответ тишина, никто не отвечал.

- Есть здесь кто-нибудь, наконец?!

Я увидел того самого солдата, благодаря которому оказался в больничной койке, и который едва не лишил меня жизни. Во  мне что-то перевернулось, как будто обдали кипятком, а потом внутри все похолодело. Ну, просто аллергия какая-то на него! Неприязнь, индивидуальная непереносимость!

Глаза наши снова встретились. Я отвернулся и сделал вид, что не обращаю внимания.

- Ты что, еще здесь?

- Как видишь. Чего тебе надо? – спросил спокойно, стараясь держать себя в руках.

- Ничего, тебя это не касается.

Напряжение нарастало.

- Тогда ауф видерзэн! – я помахал ему ручкой.

- Разлегся тут сволочь, как на курорте. Гад!

- Вас? Что? Вас ист курорт? – подняв брови, моргая глазами,  я продолжал улыбаться, строя из себя совершенного идиота,– Ах курорт! – улыбка сошла с моего лица. – Я тебе покажу курорт!

Не сдержав своих эмоций, я кинул в него подушкой, от которой он увернулся.

- Чуть не сдох из-за тебя!

- Ах ты сволочь! Я ж тебя гнида, задушу прямо здесь! По стенке размажу!

Он кинулся на меня с подушкой, накинул на голову, пытаясь придушить, затем обрушился с кулаками.

- Помогите! Ай! Ай! Убивают! – завопил во весь голос, в надеже что меня кто-нибудь услышит, сполз с кровати и бахнулся на пол.

Но при этом мне было смешно, когда я глядел на его перекошенную от злости физиономию. Меня колотили, а я смеялся! Чем злее он был, тем лучше мне было, пусть лопнет!

- Ты что, шуток не понимаешь? Я же без оружия, раненный! Русские лежачего не бьют. Идиот! – повертел я пальцем у виска, – Лечиться надо!

За что получил новых тумаков.

- Я тебя сейчас вылечу, навсегда, от всех болячек сразу! – кричал он, хватая меня за горло.

Услышав, наконец крики, вошла Катя, которая держала в руках завтрак.

- Что здесь происходит? - в ответ тишина.

- Я спрашиваю, что здесь происходит?! – повторила она строгим тоном. – Нестеренко, что вы здесь делаете? Вам кто разрешил сюда заходить? Я сейчас командира позову и доложу обо всем, что здесь творится!

Этого еще не хватало! Мы наверное подумали об этом оба.

- Не надо!!! – выпалили одновременно, хором, как два близнеца, сделав большие глаза, и скосившись друг на друга.

- Я таблетку взять хотел, зуб болит. Он сам первый начал, я не виноват. Еще и выделывается, наглая рожа.

Катя достала анальгин из аптечки, подала его Славику.

- Уходите немедленно! – указала на дверь. – Вы что? Не знаете, что сюда заходить нельзя без особого разрешения?

Тут зашел майор Савинов.

- Катя, Григорий Яковлевич еще не вернулся? – он увидел открывшуюся перед ним картину, вытаращил глаза, - Это что еще за балаган? Вам кто разрешил здесь появляться? Вы что здесь делаете старшина Нестеренко? Вон отсюда немедленно!

- Я по делу, за таблеткой, – выговаривал он заикаясь.

- Три наряда, вне очереди!

- Есть три наряда.

- В штрафбат захотели?

- Никак нет.

- Вон отсюда! Развели здесь бардак, черти что!

Славик, пулей вылетел из санчасти, с глаз долой разгневанного начальства.

- Катя, объясните мне, что здесь происходит?

- Я не знаю. Я лишь вышла на пару минут, развешивала белье, а когда зашла, увидела здесь Нестеренко, он чуть его не задушил.

- Может, ты объяснишь? – майор обратился ко мне.

Вспомнив, как только вчера влетело мне от полковника, я решил, что это конец! Еще одного инцидента мне не простят, сейчас выведут на улицу и расстреляют! Я не мог вдохнуть воздух, чтобы что-то сказать, не то что, что-то еще.

- Я, я не виноват, – выговорил я запинаясь. Он сам сюда пришел, - хлопал испуганными, округлившимися от страха глазами, – я его не звал. Начал ко мне придираться, говорить всяк-кие гад-дости.

- И вы ему еще ответили?

- Я не сдержался, – ответил честно. - Я только сказал ему до свиданья, рукой помахал, а он… Эт-то не санчасть, зоопарк как-кой то, я не зверушка, чтобы на меня смотрели всяк-кие.

Майора уже пробивало на смех.

- Зверушка говоришь? Ну-ну. Всех бы вас в клетки пересажать и показывать в зоопарке за деньги, как обезьян, особенно Гитлера! Ладно. Еще один инцидент - расстреляю на месте. – Обратился к Кате, - Чтобы я больше, никого здесь постороннего не видел. Ясно?

- Слушаюсь, товарищ майор.

Савинов вышел из санчасти.

- Что будет, если он доложит комдиву?! – подумав об этом, я затрясся как осиновый лист.

Потом сидел, ожидая расправы, пока не пришел Соколов. Через час, сообразив, что никто за мной не придет, я успокоился понемногу.

- Катя.

- Что?

- Это он меня ранил, ножом.

- Вячеслав? – я узнал, как его зовут.

- Да.

- Ах, вот оно что? Ну, этот у нас злой, он точно «фрицев» не жалеет, столько их положил, что не сосчитать. От него пощады точно не жди, тебе повезло, что живой остался.

- Я уже понял. Катя, а почему вы всех немцев «фрицами» называете?

Это несколько меня возмущало.

- Не знаю, так повелось, «Фрицы» и все. У вас что ни солдат, то Фриц или Ганс.

- Нет, почему? У нас много имен и у каждого свое имя: Мартин, Хельмут, Отто, Пауль, Христиан… Иоганн, Алекс, Курт, Альберт, Рудольф…

- Так много?

- Еще назвать?

- Нет, не надо, – она засмеялась. – Вы же тоже наших «Иванами» называете. Что больше русских имен не знаете?

- Знаю.

- Какие?

- Игорь, Сергей, Анатолий… – пытался я вспомнить. - Алексей, Владимир, Петр, Андрей. Александр, Павел, Николай, Василий…

- Ладно, я тебе верю.

- Если честно мое полное имя Ханс Вильгельм. Ганс, почти то же самое что  Иван.

- Значит, ты тоже выходит Иван?

- Выходит что да.

- А тебе самому твоё имя нравится?

- Не знаю, меня так назвали. Бабушке не нравилось, она меня Иваном звала.

- А тебе это имя тоже идет, он тебе тоже подходит.

- Ты так думаешь? Может быть?

- А можно я тебя тоже Иваном буду звать? Ганс мне не нравится.

Мне было забавно. Честно говоря, я даже не знал, как ответить на этот вопрос. Иван? Так называли всех русских, и в тоже время так называла меня бабушка, в этом имени было нечто, что напоминало мне о ней. Раньше я не понимал, зачем она меня так называла, а потом понял, иностранные имена ей просто не нравились, в них  было что-то чужое, а она даже  в Польше тосковала по родной Одессе. Отец же просто назвал меня в честь деда, который умер, так он видимо хотел сохранить о нем память,  а может, отдавал дань народной традиции, в Германии часто называли сыновей в честь своего отца. Имя Ганс, мне казалось тоже слишком простым, и каким-то дурацким, я его не любил. У Кати же, мое имя тоже вызывало негативные эмоции, если от этого она ко мне испытывала меньше неприязни, то какая разница?

- Можно, - ответил я согласно, – зови, если хочешь.

- Да, а фамилия твоя как? – спросила она.

- Краузе.

- Кра-у-зе? – произнесла по слогам. Интересная фамилия.

- Обычная фамилия, немецкая.

Она была распространена также часто, как Шмидт, Шнайдер, Шольц, Вагнер…

- А она что-то обозначает?

- Да, конечно. Завиток, вьющийся или кучерявый, – я старался подобрать слово.

Катя засмеялась, глядя на меня, кудрей у меня, конечно не было, волосы были прямыми, что не вязалось со значением моей фамилии.

- Вот как?

- Шмидт-это Кузнецов, Шнайдер – портной…

Катя слушала меня с интересом.

- Много ты знаешь!

Стех пор, Катя периодически называла меня Иваном, когда ходила за мной и делала перевязки. Но иногда я не сразу отзывался, только потом понемногу привык.

Услышав, что девушка зовет меня Ваней, доктор весьма поначалу удивился.

- Ваня? Какой он Иван?!

- Пусть...я сам согласился. Какая мне разница?

- Мне не нравится это его дурацкое имя, - ответила Катя. - Если я назову его Гансом, я его задушу! Или выцарапаю глаза!!!

Вячеслав возвратился во взвод, явно взвинченный,  в плохом настроении.

- Ходил в санчасть? Дали тебе таблетку? – спросил один из товарищей.

- Дали! – ответил он раздраженно и зло.

- А что случилось? Медсестричка тебе не улыбнулась?

- Помните этого «Фрица», которого мы в последний раз взяли, я ножом еще его ранил?

- Ну и что? Он же вроде живой был, показания дал. Что еще?- спросил Федя Семенов. - Не помер?

- Представляете, живой зараза! До сих пор в нашей санчасти валяется, разлегся как на курорте.

- Его что, еще никуда не отправили? – спросил Мелешников Ваня.

- Нет.

- Так отправят, чего ты переживаешь, – сказал Иван.

- Я в санчасти с ним сцепился, чуть не задушил гниду. Он еще ручкой мне помахал, ауф видэрзэн. Тут еще как на грех, майор в санчасть заглянул, выговор мне дал, три наряда вне очереди!

Бойцы засмеялись.

- Сам виноват, на хрена ты с ним связывался? Без тебя разберутся, все равно в НКВД попадет, там займутся. Только неприятностей себе на задницу схлопотал. Спокойнее надо Слава, нервы в разведке они ни к чему.

В помещение заглядывает сержант.

- Старший сержант Нестеренко, вас в штаб к комдиву вызывают.

- Достукался.

Если комдив уже вызывает - дело серьезное! Все знали и полковника Джанджгаву,  зря он не будет. Строг командир, если разбор полетов устроит, мало не покажется.

Зашел он в штаб.

- Разрешите доложить, ст. сержант Нестеренко по вашему приказанию прибыл.

- Что у вас за инцидент произошел в санчасти, потрудитесь объяснить? Почему вы накинулись на пленного? - спросил Слышкин.

- Виноват, товарищ генерал. Он сам спровоцировал это.

- Чем? Напал на вас с оружием? Оказал сопротивление?

- Никак нет. Он мне рукой помахал, сказал: «Ауф видэрзэн»! Ответил мне дерзко, нагрубил.

- Точнее. Он что обозвал вас как-то? - спросил зам комдива.

- Никак нет. Просто дерзко ответил.

- Правильно сделал, вы не должны были с ним разговаривать. Я не разрешал, никому общаться с пленным без моего разрешения. - ответил Джанджгава.

- Он подушкой в меня кинул.

- За что?

Вячеслав опустил глаза.

- Я спрашиваю! – рассердился зам комдива.

- Я сказал ему что, разлегся он как на курорте.

- А вот это уже не ваше дело! С ним без вас разберутся, компетентные органы и отправят куда надо. Вы понимаете, что он пленный, и я могу в любой момент расстрелять человека, за любую провинность? Но прежде я должен во всем разобраться, потому что мне тоже придется объяснять это кое-кому. Его уже, допрашивали с НКВД и должны забрать, так что лишний геморрой мне не нужен. Вам ясно? - спросил Комдив.

- Так точно.

- Идите.

Если в НКВД, решат, что человек им по каким либо причинам нужен, или просто представляет, хоть малейший интерес, проблем не избежать, а комдиву понятно этого не хотелось.

Глава 30

Вечером Катя принесла мне чай, а вместе с ним банку консервов.

- Что это? – спросил я у девушки.

- Сгущенка.

- Сгу-щен-ка? – произнес по слогам.

- Сгущенка. Ты когда-нибудь, пробовал?

- Нет.

- А хочешь?

Я кивнул головой.

- Хочу!

Попробовав ложку, зажмурился от удовольствия. До этого я не пробовал этот продукт, он бы действительно вкусным!

- Вкусно? – спросила Катя

- Очень! Шон!

- Что?

- Гут! Как это по-русски точнее сказать? Прекрасно!

- Язык не проглоти.

- Это что, едят ваши солдаты?

- Да, – она засмеялась.

- Тогда я хочу в Красную Армию. Честное слово! – я решил пошутить. - Если у вас есть такой продукт, то немецким солдатам нечего делать, русские точно победят.

Катя засмеялась еще больше. В палату заглянул доктор.

- Что здесь происходит? – спросил он строго.

- Я его нашей сгущенкой угостила, он такого не пробовал. Чуть язык не проглотил. Даже сказал, что если у нас есть такая еда, немецким солдатам делать нечего. Представляете?

- Ладно, только смотри, совсем ты его разбаловала. Так нельзя, чтобы в плену ему жизнь медом казалась.

Прошло десять дней с тех, пор как я оказался в плену и меня по-прежнему лечили при санчасти. Рана еще немного болела, но терпеть было можно, поэтому я отказался от обезболивания.

Закончив делать перевязку одному из солдат, доктор подошел ко мне.

- Сегодня вам снимем швы, пройдите в процедурную.

Я последовал за ним.

- Садитесь, – предложил он.

- Больно не будет? – задал я вопрос.

- Потерпите.

Мне сняли повязку, аккуратно пинцетом сняли швы, намазали зеленкой. Немного конечно пощипало.

- Перевязывать больше не будем, пусть подсыхает, – сказал врач. – Идите.

Вернувшись на свое место, я лег.

Вскоре вошла Катерина с порцией каши. Я ее с удовольствием съел, она была вкусной, со сливочным маслом. Надо сказать, что кормили меня вполне сносно, я бы даже сказал не плохо. Обычно с утра был чай, какая ни будь каша или яйцо. В обед: картошка с тушенкой, каким-нибудь мясом, чаще курица, иногда печень или суп овощной - гороховый, щи, капуста тушеная. Просто, но мне этого хватало, в первые дни у меня вообще не было аппетита.

- Спасибо.

- Пожалуйста, – ответила девушка. – Почему ты так на меня смотришь?

- А что нельзя? Я же только смотрю.

Катя принялась за уборку, перед этим включила радио. Там что-то говорили, потом прозвучал сигнал московское время двенадцать часов, я услышал голос Левитана:

- От советского информбюро! В течение ночи на 12 мая на Кубани, северо-восточнее Новороссийска, наши войска продолжали вести бои с противником. На других участках фронта ничего существенного не произошло... Вчера наши корабли в Баренцевом норе потопили транспорт противника.

Передали сводки, все, что происходило на фронтах минувшим днем, затем зазвучала песня, «Синий платочек».

Я слушал ее молча,  вслушиваясь в слова, вспомнил об Инге, мне почему-то взгрустнулось.

- О чем ты думаешь? – спросила девушка.

- Ни о чем, просто слушаю песню.

- Нравится?

- Да, хорошая песня.

Сводки передавали ежедневно, ровно в 12 часов, так что можно было сверять часы, что я и делал. В них говорилось обо всем, что происходило на фронтах в предыдущий день, потом еще вечером, передавали обо всем, что произошло за день. После обычно, звучала какая-либо музыка или военные песни, некоторые из них мне даже нравились, например: «Катюша», «Синий платочек», «На позицию девушка провожала бойца» и я их с удовольствием слушал.  Было не скучно, к тому же, благодаря этому я был в курсе событий. Да и что мне еще оставалось делать в моей ситуации, как ни слушать радио да наблюдать за всем, что происходит из окна, хотя бы иногда.

Меня не связывали, на цепи не держали, мне даже предоставлялась свобода, в определенных конечно границах, я мог свободно передвигаться в пределах санчасти, по комнате, и на этом спасибо! Если доктор куда-то отлучался, и Катя тоже выходила, на всякий случай снаружи ставили солдата, но вокруг и так всегда было много народу, так что выскользнуть незаметно было нельзя. Да я и сам бежать не пытался, какой в этом смысл? Если бы мне это удалось, меня могли бы убить и свои, наверняка, поэтому назад мне тоже ни сколько не хотелось.

Иногда, конечно я маялся от безделья, не зная чем себя занять. Медсестра сматывала бинты, складывала марлевые салфетки, делала ватные туфики…

- Ну что ты, все на меня смотришь?! – возмущалась Катя.

- А что нельзя? Мне просто скучно, я хочу что-нибудь делать. Хочешь, я тебе помогу? Можно я тоже попробую?

- Салфетки укладывать? Я сама. Сматывай лучше бинты, если хочешь. – Она показала, – Вот так. Понял? Только аккуратней, – доверила мне работу.

Я принялся за нее с удовольствием, и надо признаться старался.

Вошедший доктор с удивлением смотрел на представшую перед ним картину.

- Что это? Ему что, делать нечего, уже мается от безделья? Как это понимать?

- Попросился мне помочь, вот я и дала ему работу.

Соколов засмеялся.

- Да? Ладно, пускай занимается,  хоть какой-то от него толк!

По радио снова передали сводку от советского информбюро за 13 мая…

-В течение ночи на 13 мая на Кубани, северо-восточное Новороссийска, наши войска продолжали вести бои с противником. На других участках фронта ничего существенного не произошло...

Я внимательно выслушал, потом запели песню «Священная война»:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой!

С фашисткой силой темною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная…

Мне немного стало не по себе.

- Что с тобой? – спросила Катюша.

Я взял себя в руки,  пытаясь сделать вид, что ничего не происходит.

- Ничего, все в порядке, – как ни в чем не бывало, продолжил делать свою работу.

Катя была небольшого роста, маленькой, курносой, с задорными веснушками, соломенные волосы блестели на солнце. Я и так был без ума от натуральных блондинок! Когда снимала халат, я видел ее в гимнастерке, надо сказать, что форма ей очень шла, короткая юбочка, кирзовые сапожки, я то и дело любовался ее точеной фигуркой. С каждым разом я влюблялся в эту девчонку все больше и больше. Не за что бы не подумал, что смогу влюбится в этого маленького воробья, в этого задорного чижика. А она ведь была солдатом! Представить только, это чудо с автоматом! При одной мысли об этом мне становилось страшно! Если бы я с ней столкнулся, я бы погиб!

Волосы мои постепенно отрастали, голова начала чесаться. Не помойся почти две недели!

- Ты чего голову чешешь? – спросила она.

- Не знаю, чешется! Наверное грязная, я давно уже не мылся. У меня, наверное эти… как их?

- У тебя наверное вши уже завелись! – засмеялась девушка

- Ну да, вши! Ты посмотри, они наверное уже бегают.

Катя присела рядом.

- Давай голову посмотрю. А то, правда, еще разведешь…

Надо признаться, что вшей я тоже хватал, почти что каждые два месяца, так что для меня это было уже делом обыденным, как еще не заразился тифом, не знаю. Эти твари заставляли постоянно чесаться, не давали спать по ночам, приносили массу неудобств. Избавлялись мы от них подстригаясь наголо, если была возможность старались стирать и кипятили одежду, мылись в бане, если позволяли условия.

Я послушно положил голову ей на колени, обнял их слегка руками, закрыл глаза и балдел от удовольствия пока она капалась в моих волосах, перебирая мои темно русые локоны. Когда меня гладили по голове, мне тоже очень нравилось, я ощущал себя маленьким мальчиком и вспоминал свое детство,  как часто это делала моя бабушка и мама.

Увидев это доктор, снова не мог ничего понять.

- Катя, что ты с ним делаешь?

- Ничего, просто вшей у него в голове смотрю, он чесался. А то еще разведет… насекомых.

- И что?

- Да нет, голова вроде чистая, слава Богу.

- Вымой ему голову. Я смотрю, ты его тут  совсем уже приручила, так что он…

- Он меня правда слушает, совсем ручной.

Я сделал невинное лицо, состроив домиком брови.

За все время из всех заболеваний, что я перенес, были в основном обморожения конечностей, простуда, частые вирусные инфекции, самое тяжелое из всех воспаление легких. Были и отравления и поносы, случались вспышки дизентерии, которые слава Богу меня миновали. Умереть изойдя на говно, было бы ужасно!

Тем временем в Берлине, Мария получила письмо, в котором говорилось, что сын ее, Краузе Ганс Вильгельм, пропал без вести, не вернулся с задания. Тело его не найдено и дальнейшая судьба неизвестна. Вероятно он погиб или взят в плен. Вспомнила мать о своем предчувствии, не обмануло ее материнское сердце.

Глава 31

Слишком долго длилась тишина, так что о войне можно было бы забыть, но должен был грянуть гром и он грянул. Несмотря на фронтовое затишье, местами немецкая люфтваффе пыталась бомбить позиции русских, так же как и бомбили немецкие позиции советские бомбардировщики, нанося ответные удары. Конечно, бомбежки были не столь масштабны, но все же наносили урон противнику.

В то утро проснулся я оттого, что услышал неясный гул моторов, который издавали самолеты, как следует прислушался. Причем мне стало ясно, что это не советские бомбардировщики, их я бы отличил, иногда они пролетали, чтобы бомбить наши тылы.

Я узнал звук моторов немецких люфтваффе! Вместо того чтобы обрадовать, меня это встревожило.

- Катя, слышишь?  Самолеты. Моторы гудят.

- Это наши, наверное, полетели позиции ваши бомбить.

Но гул нарастал.

- Катя, это не ваши самолеты, это немецкие, мейсершмидты.

- Нет.

- Я их по звуку знаю, сразу отличу. Слышишь? Приближаются.

В конце концов, Катя сама все поняла.

На улице возникла беготня,  суматоха, послышались крики.

- Воздух!!!

Выглянув в окно, я увидел в небе темные точки, три самолета, которые приближались.

Вбежал Соколов.

- Тревога, воздушная. Мейсершмидты прорвались!

Мы заметались. Началась бомбежка, послышались взрывы бомб, страшный грохот.

- Ложись! На пол ложись! – кричал врач.

Рвануло совсем близко, задребезжали стекла.

- Ложись! Катя ложись! - Я кинулся к девчонке, сбил ее с ног, уронил на пол, пытаясь закрыть своим телом, от осколков стекла, если окно разобьется. – Черт! Швайне, Шайсе! Дерьмо поганое! – это были еще цветочки.

Снова раздались взрывы.

- Под стол залезай, под стол! Слышишь? – крикнул Кате. - Черт!

- Под стол! – командовал доктор.

И снова взрыв!

В тот момент, я вспомнил наверное все ругательства, которые знал, сложил все русские и немецкие маты!

- Дерьмо, чтоб тебя зенитки подбили!

Тут же грохнули залпы зенитных  орудий. Как в точку попал! Вспыхнул самолет, загорелся, зачадил черным пламенем, рухнул на землю. Два самолета было подбито, третий убрался подобру-поздорову. Оправились мы от шока, вылезли из укрытий.

- Все в порядке? – спросил Соколов.

- Все в порядке, все, кажется целы, – ответила Катя. Обратилась ко мне. – Ты что, специально это сказал?

- Что сказал? – я не совсем понял.

- Чтоб тебя зенитки подбили.

- Я сказал? – на лице отразилось недоумение. – Я не специально, честное слово!

Доктора и Катю вдруг охватил истерический смех, такой что все держались за животы, прямо до слез. Не выдержав, поняв наконец в чем дело, я тоже начал смеяться.

- Вот не знала, что ты так ругаться умеешь, еще и отборным русским матом, – сказала она.

- Где он таким словам научился? – смеялся доктор.– Вот это да!!!

А научиться было не сложно. За два года я столько слышал всяких ругательных слов, как от простого населения, так и от пленных, что этого хватило бы с избытком. К тому же иногда это было необходимо, поскольку ползая по тылам в советской форме, приходилось выдавать себя русского солдата. Без знаний определенной лексики это было бы невозможно! До этого я не выражался, из моих уст не вылетало ни единого бранного слова. Я старался вести себя культурно, пытаясь показать, что все-таки воспитан, но в данной ситуации не смог! Больше всего в тот момент я  почему-то испугался за девушку, о себе мысли в голову не приходили. Только о ней!  Я не хотел бы, чтобы с ней что-нибудь случилось.

- Я не люблю, когда мне на голову бомбы падают, даже если немецкие, – ответил растерянно.

Вдруг Катя спохватилась.

- Ой! Там, наверное, раненные есть.

- Пойдем! – спохватился доктор.

Они немедленно вышли, оставив меня одного. Я лег на свое место.

Как оказалось, раненых было немного, тяжелых ранений к счастью не было. Нескольких человек доставили в санчасть с царапинами и легкими осколочными ранениями, сделали перевязки.

- Пленный, - вспомнил доктор, – мы же оставил его совсем одного!

- Правда, мы про него забыли, - сказала Катя.

- Никуда он не убежит, а если и попытался, то вряд ли, убежал далеко. Сил  у него еще не хватит. Для меня раненные, важнее.

Когда зашли в палату, я спокойно лежал в постели.

- Не смотрите так на меня, никуда я не убегу. Я сам не хочу.

Обычно просыпался я рано, но на следующий день почему-то проспал, уснул как убитый. Доктор закончил уже перевязки делать, а я все спал. Зашла Катерина, попыталась меня разбудить.

- Ганс. Ганс! Вставай, хватит спать.

- У-у, – ответил я что-то невнятно, повернулся на другой бок и продолжил.

- Просыпайся. Хватит дрыхнуть!- возмутилась она.

Но вставать мне совсем не хотелось, сон был очень сладким.

- Нет. Найн, ихь шляфн… виль нихьт ( Я сплю… не хочу) - пробормотал на немецком.

- Что же это такое?! Совсем обнаглел, немчура бессовестный! – она пожаловалась доктору. - Товарищ майор, этот Ганс не хочет вставать, совсем обнаглел, до сих пор дрыхнет!

Соколов посмотрел на часы.

- Уже половина десятого! – он заглянул в палату. – Подъем! Хватит спать, вам что, не понятно сказано? Ауфштейн!

Я мгновенно открыл глаза и сел в постели.

- Вы что, забыли где находитесь?

- Нет. Простите… - сказал виновато.

- Совсем распустились! Только слабину дай, совсем обнаглеет! Говорил же нельзя так с ним обращаться, это ты Катя во всем виновата! Вот результат… Чего этим добилась? Разбаловала совсем, он уже никого ни в грош не ставит!

Честно говоря, мне уже давно не удавалось нормально выспаться, я просто расслабился, надеясь хоть здесь отдохнуть.

- Я давно нормально не спал, нам постоянно ночью спать не давали, - пожаловался я - начальство все мозги задолбали, никакого покоя. Мы пленных взять не могли, так командиры вовсе злые были как собаки, честное слово! Я только раз выспаться хотел…

- Ладно. Нашли санаторий, что б последний раз, подъем в семь часов и все. В лагере в шесть часов на работу поднимать будут, никто с вами цацкаться не будет. Будете в лесу бревна таскать и питаться баландой, это не здесь вам щи хлебать, кашу с маслом. Тогда узнаете!

- И здесь никакого покоя! – подумал я про себя, вздохнув.

Через десять минут Катерина принесла завтрак, хлеб с маслом и как обычно кашу.

Чувствовал  я себя уже почти нормально, с каждым днем все лучше и лучше, правда боль еще немного оставалась, поэтому я не двигался резко. Вообще рана не была слишком большой сама по себе, мне наверное наложили всего то четыре шва, но была очень глубокой. Представьте себе ножичек сантиметров пятнадцать, это без рукоятки, одно только лезвие, который в меня вонзился! Мало мне конечно не показалось. Как я вообще жив остался?

Катя как обычно, закончив все перевязки, начинала делать уборку помещения. Сняла свой халатик, налила ведро воды и принялась за мытье.

- Чего смотришь? Глазки сломаешь. Уставился!- возмутилась она

- Не сломаю. Не могу я на тебя не смотреть. Что, мне постоянно глаза закрывать? – повернувшись набок, я сделал вид что сплю, а сам незаметно подглядывал.

- Не подглядывай! Я вижу, что ты не спишь

- Партизанка!

- Отстань! Получишь сейчас у меня.

- Злая ты, ведьма! – сказал я с обидой.

- Ха! Это я ведьма?! Щас как дам! – замахнулась на меня, начала колотить.

- Все, сдаюсь! Не ведьма, не ведьма! Принцесса, красавица… - взмолил о пощаде. - Ай! Мне скучно, я просто поговорить хочу.

- Поговорить?!

- Хочешь, сказку тебе расскажу?

Она задрала свой курносый носик.

- Тоже мне сказочник!

- Андерсен!

Катюшка усмехнулась.

- Ну, тебя! Дурак!

Сам не зная почему, я принялся действительно рассказывать ей сказку про бременских музыкантов, наверное уже просто от нечего делать. Эту историю  рассказывал мой отец, когда я был маленький, он читал ее на ночь.

- Давным-давно жил один мельник, и был у него осел старый. Решил он от него избавиться и выгнал из дому.  Пошел осел в город Бремен, решил стать уличным музыкантом. Шел он, шел, на встречу ему собака, выгнал ее хозяин. Раньше она охотиться могла, а теперь старая стала. - "Пойдем со мной в город Бремен, будем петь, ты на барабане, а я на гитаре играть". Пошли они вместе, навстречу им кот не веселый. Выгнала его хозяйка, старый стал, не мог он мышей ловить. - "Пойдем с нами, будешь петь и на скрипке играть". "Пойдем". Пошли они вместе, видят петух на заборе сидит, говорит:"Завтра к хозяевам гости приедут, хотят они меня зарезать и суп сварить". "Пойдем с нами, будешь петь и на балалайке играть".

Между делом она ее слушала, улыбнулась, вдруг засмеялась.

- Что не интересно? – спросил я ее.

- Нет, рассказывай… Что дальше то?

- Шли они, шли, видят избушку, в ней огонь горит…

Когда стал  рассказывать, как выгоняли разбойников, Катюшка заливалася смехом, а мне было радостно, что рассмешил девчонку и поднял ей настроение.

- А еще, какие сказки ты знаешь?

- Много. Про умную Эльзу, Ганса и Гретель, кота в сапогах, красную шапочку…

- Это я тоже знаю. Про серого волка?

- Ага.

- Хочешь, анекдот расскажу? Встречает серый волк в лесу красную шапочку: «Красная шапочка, я тебя съем!». «Зубки сломаешь!», - отвечает красная шапочка-партизанка, доставая свой автомат.

Катюша снова засмеялась. Я продолжал…

- Поймал волк в лесу, красную шапочку-партизанку: «А ну говори, где партизаны, а то изнасилую!». «Не скажу»,- отвечает красная шапочка, - «А секс я люблю!»

Она покраснела.

- Пошлые у тебя анекдоты! – замахнулась на меня.

- Ай! – завопил я, защищаясь от тумаков. – Я других не знаю!

- Ну, все! Сейчас ты у меня точно получишь!

- Ай! Ай! Я же больной. Я же раненный! Я буду жаловаться! А-а-й! Бандитка!

Услышав наш смех, вошел доктор.

- Что здесь происходит?

- Обижают, раненного бьют. Это жестокое обращение с пленными! Я требую соблюдения женевской конвенции!

- Вас на улице слышно! Сейчас придет кто-нибудь, разбираться, что здесь происходит, будет тогда, Вас точно отсюда выкинут, дождетесь.

- Он мне тут сказки рассказывает, анекдоты про красную шапочку.

- Какие еще анекдоты?

- Пошлые!

- Про любовь!

- Да! А ну расскажите, я тоже послушаю! Чего молчишь? Продолжай!

Пришлось мне и доктору анекдоты травить!

- Приезжает как-то немецкий офицер, лейтенант, после ранения домой, в отпуск, а жена, фрау, с любовником! Он достает пистолет, ну сейчас я его убью! Вдруг видит, а это майор из его же части. Спрашивает: «Чего надо?» «Ой! Извините, что помешал! Ничего, вы развлекайтесь господин майор, развлекайтесь, а я уж тогда после вас, в порядке очереди».

Доктор тоже посмеялся.

Мы весело болтали, при этом хохотали как дети. Кажется, даже забыли о том, что происходит, о войне не хотелось и думать. Я часто с ней разговаривал, рассказывал анекдоты, мне нравилось слышать ее смех, абсолютно искренний, заливистый и звонкий как колокольчик. В те моменты я забывал обо всем плохом и ни о чем не вспоминал, даже о том, что в плену, и о том какая участь меня ожидает. Это было и невозможно, если об этом думал все время, то наверное сошел бы с ума! Несмотря на все, пока был живой, жизнь продолжалась, и надо было как-то жить дальше, мириться с тем положением, в котором я оказался, и общаться с людьми, которые меня окружали. У меня был такой характер, что без общения я не мог, это мне было необходимо, как воздух!  Поэтому я готов был общаться даже с врагами, да и воспринимал ли я русских сейчас как врагов? Глядя на Катю и доктора Соколова этого нельзя было представить. За это время я успел к ним привыкнуть и даже по-своему привязаться, честное слово! Хоть доктор и ворчал на меня иногда, я понимал, что это, скорее всего для порядка, чтобы я лишний раз слишком не расслаблялся и помнил,  где нахожусь.

- Расскажи еще что-нибудь, – попросила Катя.

Мое умение шутить, и чувство юмора,  явно ее веселило.

- Хорошо. Летят немецкие солдаты в самолете, надо прыгать с парашютом, а они боятся. Тут инструктор пилоту и говорит: «Сейчас я их заставлю! Смотри, выпрыгнут как миленькие!». «Это как?». «А у меня специальное средство есть», - достает и показывает мышь! Те с визгом, выпрыгивают из самолета. «Ну, как?» - Поворачивается к пилоту, а того уже нет  в кабине, один штурвал!

Катюшка опять рассмеялась.

- А хочешь про разведку?

- Давай.

Ползут немецкие разведчики, услышал шум русский часовой, кричит: "Стой! Кто идёт?"

Один из разведчиков «Мяу!». Часовой говорит: "А, котёнок"

Ползут обратно, часовой опять: "Стой! Кто идёт?" Второй разведчик: Дас ист вир кацэн, цурук крахен "Это мы, коты, обратно ползём", перевел на русский.

Мы оба смеялись, услышав на веселый хохот, в палату снова заглянул доктор.

- Что здесь опять происходит? Вам так весело?

- Он мне опять анекдоты рассказывает, – сказала Катя.

- Анекдоты? По-моему вы в плену, а ведете себя так, как не знаю где!

- Я знаю, что в плену. Плакать мне что ли? Для меня война уже закончилась.

- Да? Вы этому так радуетесь?  – доктора все же иногда,  наверное раздражало мое чересчур оптимистичное настроение.

- А почему нет?

- Вот отправят вас в лагерь, там будете радоваться.

- В Сибирь? Там же холодно?

- А ты как думал? На курорт тебя пошлют?

- В Сибирь так в Сибирь. А кормить будут?

- Будут, и одежду дадут, так что совсем не замерзнешь, в Сибири тоже жить можно.

- Тогда с работой я справлюсь. Я голодный работать не смогу, сил не будет. Как будут кормить, так и работать буду!

- Ишь ты, умник нашелся. Ну, посмотрим, как запоешь, – усмехнулся Соколов.

- А может мне там понравиться? – я пытался прикинуться наивным простачком. - Вот останусь я в вашей Сибири, девушку там найду, она меня согреет. Мне с ней тепло будет.

- Интересно, кто вам это позволит?

- А что нельзя? Я же ее любить буду. Даже женщин нельзя! – махнул рукой. - Никакой радости в жизни!

- А ты оптимист неисправимый, однако!

Доктор, в конце концов плюнул, поняв что наверное бесполезно спорить с придурком.

Иногда я, конечно мог впасть в отчаяние, но все равно брал себя в руки, и ничто не могло меня сломить, словно ветку, которая гнулась, но не ломалась.

Катя вдруг увидела у меня на пальце  обручальное кольцо, которого раньше не замечала.

- Ты что женат? – спросила она. - У тебя жена есть?

- Была.

- Была? Почему? Вы расстались?

- Нет, она умерла. Я просто ношу кольцо на память.

- Прости. Ты ее любил?

- Да, любил…

- Сильно?

- Сильно.

- А как ее звали?

- Инга. – Ответил я ей.

- У тебя ребенок есть?

- Есть. Дочка, три года.

- И как же ее зовут?

- Катарина.

- А кем ты работал? Кто по профессии? – продолжала расспрашивать Катя

- Журналист, работал в газете. Я окончил берлинский университет, факультет журналистики и иностранных языков.

- Вот как? Значить ты у нас ученый?  Умный значить?

- А что я, дураком быть должен? Я три языка знаю.

- Какие еще?

- Польский, немецкий, немного французский, английский.

- Хм… Представитель прессы, и о чем же ты писал  в своей газете? Гитлеру хвалебные оды?

- Нет, я политики не касался. Сплетни собирал, про известных людей, про артистов, брал интервью, писал театральную критику.

- А с кем из известных людей ты общался?

- Марлен Дитрих…

- Марлен Дитрих? Врешь!

- Нет, я серьезно. Статью писал, даже автограф у нее брал.

- А Гитлера тоже видал?

- Видал. Он к нам в университет приезжал, вместе с Геббельсом, министром пропаганды.

- Он лапшу наверное вам на уши весил! А вы и слушали! Нашли, кого слушать!

- Ты наверное права… но не все так просто. Вы же верите Сталину?

Глава 32

Соколова снова вызвали в штаб дивизии, передали, что комдив хотел его видеть.

- Здравствуйте Григорий Яковлевич! Заходите, - поздоровался зам комдива.

- Здравствуйте товарищ полковник! Вызывали?

- Проходите. Чайку хотите? У меня тут сахар, печение. Угощайтесь!- предложил Джанджгава.

- Спасибо.

- Как дела у вас? Как наши бойцы, поправляются?

- Спасибо, все в порядке.

- Я хотел бы еще побеседовать с вами насчет нашего пленного. В каком он состоянии?

- Что сказать, организм молодой, состояние стабильное, быстро идет на поправку. Заживает все на нем, как на собаке. Думаю, дней через десять можно будет говорить о полном выздоровлении.

- Что вы еще можете о нем сказать? Мне нужна характеристика.

- Хм-м. Как вам сказать? Первое время, конечно, нервничал, был подавлен, переживал, я бы расценил его состояние как депрессивное, а потом удивительно быстро освоился, адаптировался, смирился со всем. Сейчас, со мной и с Катей, на контакт идет охотно, достаточно общительный, ведет себя адекватно, агрессии не проявляет. В последнее время настроение у него даже чересчур оптимистическое, Катерине все время какие-то байки рассказывает анекдоты, пытается ее насмешить, только хохот стоит, вообщем такое впечатление, что он к ней даже не равнодушен, когда налет был, почему-то за нее испугался, даже прикрыть ее пытался.

- Вот, даже как? С чего это он? – спросил Джанджгава несколько удивленно.

- Да уж что-то больно трепетно он к Катерине относится. Вообщем слишком плохого я ничего о нем пока сказать не могу, обычный парень. Мальчишка еще, даже повадки ребяческие.

- О чем в основном говорит? Что больше всего интересует?

- Говорит, конечно, много, но в основном на отвлеченные темы, о ерунде всякой. Я не слышал почти, чтобы он говорил о политике, редко, за исключением, конечно, того, что он сказал, что не поддерживает политику Гитлера и даже готов перейти на нашу сторону. Спрашивал, что с ним будет? Куда его отправят? Когда я сказал, что его могут отправить в лагерь для военнопленных, в Сибирь, он только спросил, как кормить будут. Даже пошутил, что останется там, если ему понравится, девушку найдет, которая его согреет.

Зам комдива усмехнулся.

- Ладно, надо будет еще с Катериной поговорить. Когда вернетесь, пришлите ее ко мне.

- Хорошо.

Через некоторое время к комдиву зашла Катерина.

- Можно войти? Здравствуйте Владимир Николаевич! Мне сказали, что вы меня звали?

- Да, проходи, Катюша садись, разговор у нас будет неформальный.

- Я слушаю.

- Тебе удалось наладить контакт с пленным. Мне надо знать, о чем он думает, что говорит, что спрашивает, как себя ведет, какой у него характер?

- Ну, вообщем, ведет себя пока нормально. Сначала конечно какой-то подавленный был, переживал, а потом оживился, разговорчивый такой стал. Глазки мне строит, партизанкой меня называет, шутит, анекдоты рассказывает. В последнее время так трындит, что рот не закрывается, хлебом не корми, только дай поговорить.

- О чем говорит?

- Как сказать? – она пожала плечами. - Ничего особенного. Говорит, что работал журналистом, заканчивал берлинский университет, факультет журналистики и иностранных языков. Жена у него умерла, есть дочка. Бабушка русская из Одессы, дед поляк, уехали в Польшу в 17-м году, отец немец.

- Ну, это мы в курсе. Не обижает тебя?

- Нет, раз только ведьмой назвал, но в шутку. А вообщем вроде и не злой, обычный, парень как парень такой же как все, простой, общительный, с чувством юмора.

- Я так понял, что не равнодушен он к тебе? Так что смотри! Какие вопросы задает? Спрашивал о том, в какой он части? Номер дивизии? Сколько человек? Еще что-нибудь? Вел себя как-то подозрительно?

- Нет, этого не спрашивал. Спросил, только, как командира зовут. Еще спрашивал, что с ним будет, куда его отправят, больше ничего.

- Ясно. Ладно, Катюша, спасибо, можешь идти, но все равно, будь с ним осторожна.

Поговорив по душам с зам комдива, Катя вернулась. Увидев Катюшку, я снова заулыбался.

- Катюша!

Что бы развесить ее немного, напел ей песенку:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли, туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий, берег на крутой…

Но на лице девушке заметил какую-то настороженность, которую мгновенно уловил.

- Катя! Катрин, что-то случилось?

- Нет, все в порядке.

У меня закралось чувство, что она что-то скрывает.

- Катя, не обманывай меня, я все чувствую! Что-то не так? Скажи мне, пожалуйста!

- Я же сказала, ничего не случилось, – ответила девушка.

- Я тебе не верю.

При всем при том, я был неплохим психологом и чувствовал людей, поэтому понимал, когда мне лгут. Обмануть меня было практически не возможно. Наверное, что-то случилось? Но я больше не стал ее допытывать, это было ни к чему.

- Хорошо, не хочешь как хочешь.

Мне стало скучно, и я решил, хоть как-то отвлечься. Должен же я был что-нибудь делать?! Книг в санчасти практически не было, только некоторая медицинская литература, которая меня не интересовала.

- Катя, у тебя есть бумага и карандаш?

- Зачем тебе?

- Просто, мне скучно. Хочешь, я тебя нарисую?

- А ты умеешь?

- Конечно.

Хорошим художником, я не был, но рисовал вполне прилично.

- Хорошо, я сейчас посмотрю.

Она вернулась с карандашом и листочком бумаги.

- Ты садись на стул, посиди немного, хорошо?

- Ладно.

Катя присела рядом на табуретке. Положив листочек на книжку, я начал малевать.

- Не двигайся пока.

- Мне уже надоело. Ты скоро?

- Еще немножко. Подожди, я сейчас.

Прошла еще минута…

- Все, можешь смотреть.

- Это я?

- Ты. А что не похоже?

- Не знаю. Ничего, у тебя получается! Ты где так научился?

- Я сам.

- Подожди, – она показала рисунок доктору. – Григорий Яковлевич, посмотрите как меня нарисовали!

Я конечно старался.

- Хм? Похоже. И кто тебя так рисовал?

- Ганс.

- Ганс? Это он так умеет?

- Ну, да.

- Надо же, неплохо получается, – сказал доктор.

Прослушав сводки за 17-е мая, я понял, что снова ничего существенного не произошло. Это меня скорее настораживало, чем ободряло. Слишком тихо, так долго не могло длиться, если что-то скоро произойдет, то это будет кошмар! Побоище будет жестоким, не на жизнь, а на смерть. Впрочем, меня это не касается, вряд ли я больше возьму в руки оружие. Отправят меня в лагерь, дадут кирку с лопатой, покормят баландой, война рано или поздно закончится, скорее не в пользу Германии, если от тифа или еще какой-нибудь заразы не сдохну, вернусь домой. Так я, по крайней мере думал. Хотя, если б я знал, индюк тоже думал!

- Опять ничего существенного не произошло, все одно и тоже, - сказала Катя. - Когда уже дадут вам как следует?!

- Ты у меня это спрашиваешь?! Я откуда знаю?

- Подожди, получите еще.

- Спасибо, - ответил я, - мне уже досталось, так что мало не показалось. Впрочем, мне уже все равно, что будет. Хоть разнесите весь наш вермахт, скажу, что так им и надо! Надоело все…

По радио снова передали песню.

- Ганс, а на каком языке ты сейчас думаешь? - спросила Катя.

- На русском. Черт, тьфу! Скоро немецкий уже забуду!

Девчонка захохотала.

- Совсем обрусеешь.

Я и сам заметил, что все больше отвыкал от немецкого  языка, так как мне не приходилось на нем общаться, да и говорить на нем было не с кем, если все вокруг говорили только на русском. Повсюду была только русская речь! В конце концов, у меня даже акцент стал исчезать. Хотя, мы часто разговаривали с Катей, и я даже иногда обучал ее немецкому языку, она то и дело спрашивала, как по-немецки то, а как это.

- Как по-немецки «спасибо»?

- Данке шон!

- А как «здравствуйте»?

- Хале, Гутен таг.

- «Извините»?

- Фэрцайэн зи, энтшульдигэн зи битэ!

- А любить, как по-немецки?

- Либэн. Их либе дихь!

- А по-польски?

- Кохаю.

Так, что через некоторое время, благодаря моим занятиям, она уже кое-что знала, по крайне мере самое простое.

Без общения я действительно не мог, хлебом не корми, только дай поговорить! Так уж наверно я был устроен.

В тот момент доктор куда-то вышел, и мы остались одни…

- Катя, поговори со мной, - попросил я ее. - Расскажи, что-нибудь.

- Что тебе рассказать?

- Не знаю, - меня вдруг потянуло к ней.

Я взял ее нежную руку, осторожно потеребил ее пальчики, поправил волосы, провел рукой по щеке, посмотрел ей в глаза, не отводя от нее взгляда. Катя не могла оторваться, словно под гипнозом, она смотрела на меня как кролик на удава! Кончиком носа я осторожно дотронулся до ее носа, потом медленно притронулся к ее губам и нежно поцеловал, так что

девушка закрыла глаза и легко поддалась, сама ответив на мой поцелуй. Затем, она вдруг резко опомнилась, влепила мне пощечину и убежала! У меня открылся рот, от полной неожиданности и недоумения. Я никогда не мог понять этих женщин!  Интуитивно я знал, что ее ко мне тянет, но она изо всех сил старалась меня оттолкнуть. Этому нельзя найти объяснение, но это факт! Почему девушкам всегда нравятся негодяи, хулиганы или бандиты? Их прямо влечет к ним! В случае с Катей, это наверное не было исключением.

Через некоторое время она вернулась.

- Катя.

Она сделала вид, что не слышит.

- Катя!

Девушка молчала.

- Катя, прости меня, пожалуйста!

- Что?

- Я не хотел, честное слово! Так получилось. Просто ты очень красивая, я не смог…

- Не надо.

- Я наверно тебе противен?

- Да нет же! Парень как парень, такой же дурак, как все остальные. Вам только одно!

- Ты наверно меня ненавидишь?

- Надо же, совсем бдительность потеряла.  Хорошо, что этого никто не видел.

Я вздохнул.

- Я что такой страшный?

- Ты понимаешь, что могло бы быть, если это кто-то увидел. Тебя расстреляли бы сразу!

- Ну и пусть! Я готов умереть за такую красивую девушку как ты.

- Да? И меня бы вместе с тобой, в НКВД бы сдали! Сослали в Сибирь как врага народа!

Тут я действительно испугался.

- Тебя? Нет! За что? Я об этом не подумал, прости! Это я во всем виноват. Я не думал что все так серьезно! Прости!

- Ладно.

Когда мы взглянули, в дверях стоял доктор.

- Что у вас происходит?

Я догадался, что он вероятно подслушал часть нашего разговора.

- Ничего, все в порядке Григорий Яковлевич, – ответила Катя.

- Точно?

- Точно.

- Вы о чем-то говорили. В чем он виноват?

- Ни в чем.

- Я не глухой и слышал последнюю фразу. О чем он не подумал и за что просил прощения?

- Ладно. Катя, еще раз тебя предупреждаю, будь с ним осторожна! Нельзя ему доверять! Здоровый парень, а ты девушка. Не забывай что он враг! Солдат немецкий, разведчик! Или ты думаешь, если он пленный то не опасен? Ты что совсем его не боишься? Неизвестно еще что он может выкинуть.

- Нет, а почему я должна его бояться? Вот еще! Я врагов не боюсь, убью если надо!

- Доктор, я сам ее боюсь! – вставил я, - Честное слово! Это ведьма злая, страшнее любого оружия! Сама кого угодно убьет.

- Замолчит он наконец или нет! – рассердился Соколов. - Разговорился по-русски! Теперь трындит без остановки, хоть рот зашивай!

С раздражением он вышел.

Часов в семь вечера, к Кате снова зашли девчонки, окликнули с улицы. Я услышал девичьи голоса.

- Григорий Яковлевич, можно я с девчонками поболтаю? Я тут, рядом, если что вы меня позовете.  Погуляю, я недолго!

- Иди, - сказал доктор. - Я сам за ним пока присмотрю.

Катя выбежала на улицу.

- Привет! – Катерина поздоровалась с подружками.

На крылечке её уже ждали Вера, Марина и Аня.

- Пойдем прогуляемся, - предложила Марина, - смотрите какая погода хорошая.

- Я далеко не могу.

- У тебя что, дел так много?

- Нет. Я не сказала, что куда-то пойду.

- Так отпросись! – сказала Марина. – Пойдем к ребятам, заодно поболтаем.

- Верно, - поддержала Анюта, веселая и смешливая девчонка,  санинструктор в одной из стрелковых рот.

- Глядишь, жениха себе хоть найдешь, а то все одна да одна, - сказала Марина. – Знаешь сколько ребят вокруг, и не прочь бы с тобой познакомиться. Я знаю тут одного, который давно на тебя уже смотрит, Толиком к стати зовут, старший сержант.

- Не хочу я знакомиться ни с кем, - ответила Катя. Вот закончится эта война, тогда…

- Ну и зря! Жизнь то идет.  Когда война еще кончится, что же теперь и не влюбляться совсем?

- Страшно мне, – ответила Катя. -  Вот влюбишься, а вдруг его убьют?

- Их всех могут убить, и что делать теперь? Не любить? – спросила Марина.  –  Вот уж нет! Я буду любить, даже всем им назло! Неизвестно что завтра с нами будет, а ты любви так и не узнаешь. Так что пользуйся моментом, живи сегодняшним днем.

- Был у меня жених, да  без вести пропал, толи в плен попал, толи убили… Даже не знаю что с ним. – Катя вздохнула.

В помещении было ужасно душно и не хватало воздуха, мне очень хотелось его вдохнуть. Я долго наблюдал за девчонками, но в конце концов не утерпел, открыл окошко, и высунулся из него. К тому же, мне было любопытно, и я не мог удержаться от соблазна с ними поболтать, так меня распирало. За все это время я и так едва не завял от скуки.

- Катя! Катя!

Девчонки мгновенно замолкли и обернулись в мою сторону.

- А это еще кто? – удивилась Анюта.

- Катя! – я улыбнулся девчонкам и помахал им рукой. - Гутен  таг! Медхен!

Глаза девчонок округлись от удивления и неожиданности.

- Исчезни сейчас же! – крикнула Катя.  – Закрой окно! Незачем чужие разговоры подслушивать! Только тебя здесь не хватало! – разозлилась она.

- Кто это?  - спросила Марина.  - Разве в санчасти еще кто-то лежит?  Ты ничего об этом не говорила.

- Есть тут один дурак…немец тот, пленный, - ответила Катя.

- Его что все еще здесь держат?! – удивилась Вера.

- Девчонки! – крикнул я снова. – Как дела?

- Он что по-русски  разговаривает?!! – удивление Веры стало еще больше.

- Еще как, - ответила Катя. Уж лучше бы вообще не знал. Рот у него просто не закрывается никогда.

- Вот это да! – Марина открыла рот.

- Разведчик чертов! – разозлилась Катя.

- Так он из разведки?! – у Марины округлились глаза

- Клоун несчастный! Бабушка у него русская… Думаете откуда он русский так знает?

- Так вон оно что?! – ахнула Вера.

- Девчонки! – я опять попытался обратить на себя внимание.

- С «Фрицами» не разговариваем!

- А я не Фриц, меня Хансом зовут!

- Какая разница! – сказала Вера язвительно. - Все равно мы с тобой разговаривать не намерены.

- Почему?

- По кочану и по капусте!  - ответила Вера. -  С фашистами не общаемся.

- Я не фашист! Катя, скажи им!

- Закрой окно! – ответила Катя. – Я сейчас ухожу.

- Куда?

- К жениху! Девчонки пойдем-ка отсюда.

Девчонки повернулись и направились в сторону.

- Катя! Катя!! Ты меня бросаешь? Катя!!!

- Закройте окно! – я услышал голос доктора за спиной и вздрогнул от неожиданности. – Кто вам разрешал открывать окно? Отойдите от него немедленно.

- Я воздухом хотел подышать, мне душно,  - пытался я оправдаться.

- Закройте сейчас же окно!

Пришлось мне повиноваться

Глава 33

В НКВД, полковник вызвал к себе майора. В дверь постучали.

- Разрешите товарищ полковник? Можно войти?

В кабинет зашел человек среднего роста, холеный, полноватый, крепкой комплекции.

- Да, да. Заходите Александр Петрович.

- Вызывали, товарищ полковник?

- Вызывал. Проходите, присаживайтесь.

- Что за дело?

- Да, есть тут одно. Из штаба центрального фронта передали, я его тут рассматривал вместе с остальными.

- И что?

- Тут пленный, немец один попался, разведчики его взяли.

- Подумаешь? Пачками их берут ну и что? Отправляют потом в лагерь.  А почему нам дело в особый отдел передали? Этим общий отдел занимается.

- Разведчик он, а это уже наше дело, под нашим контролем.

- Из разведки? Ну да…

-Лейтенант, русский знает. Родственники у него даже оказывается здесь в Советском Союзе.

- Хм? Вон оно что?

- Сначала думали, врет, может предатель, какой. Утверждает что точно немец, по отцу. Дед поляк, а вот бабушка у него русская, из Одессы, некая Новацкая Анна. Замуж вышла за поляка и в 17-м году эмигрировала в Польшу.

Апраксин внезапно побледнел, но пытался совладать с собой, чтобы не выдать волнения.

- Новацкая? Анна?

- Да, одна из дочерей ее Татьяна здесь осталась, вышла замуж за красноармейца, а другая, уехала в Польшу, вышла замуж за немца.

- Выходит, что она ему тетя?

- Верно.

- А фамилию он ее знает?

- Нет, точно не знает, в том то и дело.

Майора аж пот прошиб. Представьте себе такого родственничка! Пусть не родного, но все же, с его сыном они были двоюродные братья.

- Ничего себе племянничек! Откуда он взялся на мою шею? Черт бы его побрал! – думал он в мыслях. -  Е-ть всех этих Новацких!

- Александр Петрович, что с вами? Вы меня слышите? – спросил полковник.

- А? Да… - он ответил рассеянно.

- Вам плохо?

- Нет, все в порядке. Денек сегодня выдался жаркий, не выспался я со вчерашнего дня, устал. Дел слишком много, пока со штрафниками разбирался.

- Адъютант! Чаю принесите!

- Слушаюсь!

- Сахару положите побольше.

- Дайте мне документы посмотреть.

- Пожалуйста, – полковник дал ему папку.

Адъютант подал чай.

- Угощайтесь, не стесняйтесь, – предложил полковник.

Майор рассматривал фотографии, на которых Ганс был с Алексом.

- Который из них?

- Вот этот, который слева, – полковник указал.

- Это тоже он? – майор отхлебнул чая.

- Да.

- Тут девка, какая-то с ним…Ладно.

- С его слов он окончил берлинский университет, факультет иностранных языков и журналистики. Владеет четырьмя языками, из них тремя в совершенстве. Родился в Штеттене, дальше  ознакомитесь с его биографией. Надо бы подумать, что с ним делать. Возможно, нам целесообразно привлечь его на свою сторону, слишком умен. Он может нам пригодиться с его мозгами.

- Вы уверены?

- У него два пути, либо мы его используем, либо, если он не согласен, мы его уничтожим. Вы должны будете поехать на место, разобраться во всем и провести с ним переговоры. Вам ясно?

- Где он сейчас?

- Пока находится в распоряжении одной из наших дивизий 13-й армии, центрального фронта. По нашим сведениям он был тяжело ранен, поэтому содержали его в санчасти. Сейчас его жизнь в неопасности, идет на поправку. Мы не могли его забрать, только из-за угрозы его здоровью. Сначала вообще не могли сказать, выживет он или нет, поэтому пришлось ждать две недели.

- Хорошо. Разрешите, я пойду к себе.

- Идите.

Апраксин вышел из кабинета. Полковник задумался.

- Нет, здесь что-то нечисто. Как-то странно вел себя майор. Почему он занервничал? Я давно с ним знаком. Подожди… Его жену не Татьяна случайно зовут? Черт, он же сам из Одессы! Ну, Петрович! – он снял трубку, – позовите мне капитана Григорьева!

В кабинет зашел капитан.

- Вы майора Апраксина знаете?

- Знаю.

- Мне надо бы найти его жену. Кстати, ее не Татьяна зовут?

- Татьяна.

- Тогда найдите мне ее, во что бы то не стало и доставьте мне. Срочно!

- Слушаюсь товарищ полковник.

В своем кабинете майор явно нервничал и барабанил пальцами по столу.

- Что мне теперь делать? Если узнают что это мой племянник, что будет? Конец всему! Последствия могут быть непредсказуемы! Нет надо его уничтожить, стереть в порошок, чтоб следа не осталось от этого гаденыша. Я найду способ как это сделать, – он подошел к окну, закурил сигарету. - Ладно, я поеду туда, а потом скажу, что не согласился сотрудничать, подпишу приговор и дело с концом, и концы в воду.

Так дядя решил избавиться от нечаянно свалившегося на него, невесть откуда взявшегося племянничка, который встал ему как кость в горле, бельмо в глазу. Ганс же, находившийся в то время в санчасти, вряд ли подозревал, какие тучи над ним сгустились.

- Когда я могу туда поехать? - спросил Апраксин.

- Я свяжусь со штабом дивизии, думаю через неделю, – ответил полковник НКВД.

Глава 34

В этот день, Катя и доктор, майор Соколов, куда-то отлучились, оставив с наружи охрану, солдата с ружьем, очевидно уехали в госпиталь по каким-то делам. Я остался в помещении один. Солдат сидел у двери на крыльце и курил, перед этим он заглянул в палату, убедившись, что все в порядке и я на месте, вышел.

Делать было нечего и я слонялся по помещению, подойдя к столу, хотел налить себе воды, вдруг на видном месте увидел какие-то корочки. Рассмотрев их как следует, я слегка обалдел, это оказался военный билет! В билете была фотография Кати, ее полное имя, фамилия, звание, номер подразделения и воинской части! Я присел, почесал в голове.

- Вот дура!

Такого бардака и безалаберности я представить себе не мог! Там же важная информация! К тому же еще и секретная.  Теперь я знал, что нахожусь в 15-й стрелковой дивизии, командиром которой являлся А.Н.Слышкин.

Девушка вернулась примерно через час, вместе с доктором Соколовым, зашла в палату и вышла как ни чем не бывало. Спустя две минуты, доктор снова ушел, сказав, что скоро вернется. Катя стала переодеваться, надела халат.

- Здравствуйте! Пани Трапезникова, Екатерина Ивановна. Младший сержант медицинской службы, – поздоровался я. – Что делать с вами будем?

Катя застыла на месте, удивленно открыла рот.

- А ты откуда мою фамилию знаешь и отчество? Я тебе этого не говорила.

- Вы ничего не забыли? Документы ваши где?

Она спохватилась, полезла в карманы, потом побледнела.

- Забыла кто я? Разведчик вражеский, а ты?

- Где мои документы?! Ах ты сволочь, гадина! Отдай сейчас же!

Я достал ее корочки, помахал перед нею, подразнил и спрятал за спину,

- Поцелуешь, отдам!

Девчонка набросилась на меня.

- На, возьми. Так недолго все секреты узнать. Я уже номер дивизии знаю, и фамилию командира, а это секретная информация.

Катя заплакала.

- А если я доктору скажу? - сказал я.

- Не скажешь, тебе самому попадет.

- Мне? Я здесь ни причем, ты сама документы оставила, так что попадет тебе. Скажешь еще кое-что? Например, где склад расположен с боеприпасами? Нет, не надо, лучше сама мне отдайся! Отдашься?

Катя уже заревела навзрыд.

- Попалась? Вот видишь, я уже могу тобой манипулировать. Господи! – схватился за голову - Ну что это такое?! Все бабы дуры!!! И ты такая же! Наберут девчонок в армию. Ладно. Не плачь, успокойся, сама виновата. Надо было тебя научить, чтобы умнее была. Следующий раз осторожнее будешь. Тоже мне партизанка! Бери ее голыми руками и сношай как хочешь.

- Ненавижу! Какая же ты все-таки сволочь, скотина!

- Я скотина? Если бы я ей был, ты представляешь, что бы  я мог с тобой сделать? Не надо быть такой простой, глупой, понимаешь?

Мне стало жалко ее. Я к ней подошел, вытер слезу.

- Все, хватит плакать, – сказал ей спокойно, – перестань. Доктор сейчас зайдет, как ты ему объяснишь? А ну улыбнись! Видала бешеную корову? Му-у-у! – я состроил  смешную рожу, состроив рога и собрав в кучу глаза.

- Дурак! Клоун несчастный!

Что-что, а корчить рожи я умел. У меня очень здорово получалось изображать из себя придурка, иногда я прикидывался идиотом.

Понимая, что все больше привязываюсь к Кате, и она привязывается ко мне, но при этом развитие наших дальнейших отношений невозможно, я попытался покончить с этим и оттолкнуть ее от себя.  Как мне было больно! Я хотел ее забыть, выкинуть из сердца, убить свои чувства, но не мог!

- Катя.

- Что?

- Подойди пожалуйста, мне больно.

- Где?

- Ай! Здесь, – схватился за сердце, которое было изранено, - Сердце болит…

Она присела рядом, я взял ее руку и положил на грудь.

- Слышишь? Стучит…

- Слышу.

- Оно у меня не железное, понимаешь? Такое же человеческое, живое…

- А я думала каменное.

- Нет!  И любить я тоже умею.

Не удержавшись, я снова ее поцеловал, и мы поддались внезапному порыву. На этот раз пощечины не последовало, и девушка совсем не сопротивлялась, ей наверное нравился  мой поцелуй. Я чувствовал сбивчивое  дыхание, тепло ее тела, которое дрожало от волнения и внезапно нахлынувшего на нее желания. В тот момент мне страстно хотелось ей обладать и чувство страха, что нас могут внезапно застать, еще больше все обостряло. Она отстранила меня.

- Хватит, не надо…

- Я не хочу с тобой расставаться, - продолжая, я обнимал ее, гладил по голове, ласкал ее волосы…

- Почему?

- Я не знаю, я не могу без тебя. Я люблю тебя, люблю! Понимаешь? Ты бы вышла за меня замуж? - я вдруг задал ей неожиданно вопрос.

Катя посмотрела на меня очень внимательно, прямо в глаза, и растерявшись в конец ответила:

- Не знаю!

- Но я же люблю тебя!

- Ганс не надо, ты же знаешь что это невозможно.

- Знаю.

- Но почему?

Вдруг оба услышали голос доктора:

- Что это такое? - мы даже не заметили, как он вошел. – Как это понимать?!

- Ничего не было, клянусь!

- Мы просто разговаривали. Гансу было плохо, я пыталась его утешить, и он просто по дружески обнял меня… Больше ничего!

- Катя! Выйди пожалуйста на минуту.

- Но, не надо.

- Выйди!

Девушка подчинилась.

Глядя на доктора Соколова, я подумал, что сейчас он начнет кричать на меня, но он говорил спокойно, при этом серьезно и внушительным тоном.

- Вы что, не понимаете, что это может плохо для вас закончиться? Я вас предупреждаю, так что учтите. Еще раз, что-нибудь подобное увижу, пеняйте на себя! Не смейте к Кате даже прикасаться, вам ясно?

Я виновато опустил глаза, при этом чуть не заплакал.

- Любить это тоже преступленье?

- Да, любить врага преступленье, а для советского человека измена Родине и жестоко карается, по закону военного времени.

- Простите, это я виноват, только Катю не наказывайте, пожалуйста. Я больше не буду, клянусь! Я только обнял, ее больше ничего не было!

Между нами была стена, преодолеть которую нельзя, и сделать это мы были не в силах. Мне пришлось забыть. Больше дотронуться до Кати я не осмеливался.

Глава 35

Когда мне стало скучно, я снова попросил у Кати карандаш и листочек бумаги. От нечего делать принялся за рисование.

В это время в санчасть заглянул майор Савинов, видимо он снова пришел, чтобы меня по проведать и заодно спросить у доктора, когда меня можно выписывать. Наверное, с НКВД позвонили и спросили, когда меня можно забрать.

- Здравствуйте, Алексей Константинович, – поздоровалась Катя, находясь в процедурной.

- Здравствуйте! Григорий Яковлевич где?

- Вышел ненадолго, скоро придет.

- Где пленный?

- Здесь... А где ему быть? Там, в палате…уже выздоравливает.

Он зашел. Увидев это, я растерялся и хотел, было спрятать рисунки, принялся комкать листочек.

- Что вы делаете? – спросил майор.

- Ничего. Я просто рисую.

- Рисуешь? А ну дай посмотреть, что за художества? – майор выхватил  у меня бумагу.

Надо признать, что я абсолютно не опасался, откуда мне было знать, что в самый не подходящий момент кто-то зайдет. Дверь плотно была заперта, и я не услышал.

На листе была нарисована карикатура, где русский солдат держал за горло пойманную птичку, которая была похожа ни-то на орла, ни то петуха. Она истошно орала, а в сторону летели перья.  На пикнике у костра сидели еще товарищи, которые намеривались ее зажарить и съесть.

- Это еще что? Я вас спрашиваю! Что за птичка?!

- Не знаю, орел наверное.

- Да нет, на орла не похожа, петух какой-то! Что, долеталась птичка? Ну-ну, хороший супчик из нее сварят. Все правильно! – майор внимательно посмотрел на меня. - Постой, подожди, кого-то она мне напоминает? На тебя похожа, точь-в-точь! – он засмеялся.

Я засмеялся, глядя на него.

- Только вот извини, но это художество я вынужден у вас изъять. Пусть другие полюбуются, какой талант пропадает.

Улыбка сползла с моего лица.

- Ха! Художник! - забрав мои рисунки, Савинов закрыл дверь и вышел.

Тот час же они попали комдиву.

- Вот! Полюбуйтесь, чем пленный у нас занимается. Журналист недоделанный! Карикатуры рисует!

- Что? Ну-ка, ну-ка! Что это такое? Это он петуха рисовал?

- Что вы, это же орел!

Комдив засмеялся, все офицеры принялись ржать истерическим хохотом.

- На орла не похож, петух ощипанный. Птичка! Это он что себя рисовал? - предположил Джанджгава. - Ай да Ганс, у него еще и чувство юмора есть?

Немного подвыпив, полковник Джанджгава решил позабавиться.

- Вы еще его не видали?

- Нет, - ответил Слышкин.

- Так давайте я вам его покажу! Мы сейчас на него полюбуемся, на зверинец, заодно позабавимся. А ну приведите мне его сюда!

Послали сержанта. Тот дошел до санчасти, поздоровался с доктором и медсестрой.

- Я за пленным.

- А что случилось? Его что уже забирают куда-то? – спросил Соколов.

- Приказано доставить в штаб, – он зашел в палату, обратился ко мне. – Собирайтесь.

- Куда?

- Не задавайте вопросов.

Я натянул ботинки.

- Руки за спину. Вперед…

- Все, мне конец! – думал  я -  Сейчас меня наверное расстреляют.  Хотя? А что я такого нарисовал?  Интересно, какое настроение будет у командира дивизии? Господи! Он сегодня добрый или нет? А если он еще не ел? Тьфу…

Меня доставили в штаб дивизии.

- Товарищ комдив пленный…

- Вольно, – махнул он рукой. – Идите сержант.

Я огляделся. В помещении сидели офицеры, у них был накрыт шикарный стол, так называемая «поляна», на котором были консервы банки тушенки, сало, картошка, саленные огурцы…

- Ничего себе! – появилися мысли, - Вполне прилично. Сытый и пьяный…  Фу, слава Богу! Это уже лучше…

Джанджгава показал на мои рисунки.

- Ваши художества?

Я опустил глаза и молчал.

- Я спрашиваю. Отвечайте!

- Мои.

- Ишь, ты, мы еще и рисовать умеем? А ты не боишься, что за эти художества я могу тебя  расстрелять?

- Нет, не боюсь. Мне терять уже нечего. Солдата можно убить всего один раз. У вас даже пословица есть: «Двум смертям не бывать…»

- А одной не миновать. Верно! Глядите, он даже еще и пословицы русские знает?!  - комдив возмутился, - Нет, он слишком даже умный. Его точно пора убивать!  Вот что бывает, если русскую породу с немецкой скрестить. Черти что, чума получается!!! И что мне с ним делать, голову открутить?

Офицеры смеялись. Нет, ржали как кони!

- Хороша птичка! А Гитлера нарисовать сможешь?

- Не знаю.

- Значит так, вообщем тебе задание. Нарисуешь своего фюрера, так чтобы портрет был вылитый - будет тебе награда, так и быть помилуем. А нет - голова с плеч, капут! Суп сварим и съедим. Ясно? Ферштейн?

- Ясно.

- Не слышу. Что за писк? Отвечайте, как солдат отвечать должен!

- Так точно!

- Во-о-о! – зам. комдива поднял брови, потом вздохнул, – Все, уйди!  Вон!!! С глаз моих долой! Убирайся! – крикнул на взводе. - Уведите его отсюда!

Под конвоем меня увели.

Надо мной позабавились, посмеялись как над зверушкой и выгнали. Ладно, что этим еще обошлось, у комдива видимо было хорошее настроение.

- Черт! Надо же опять вляпаться, по самые уши! Что теперь делать?

В штабе полковник Джанджгава просто был в бешенстве, возмущался и явно негодовал.

- Откуда он выискался только, умник на мою шею? Так бы и прибил бы его, задавил бы на раз, щенок же паршивый! Ведь ненавижу. Нет же! Еще и самое интересное, что он мне все же нравится! И смелости ему не занимать, некоторым нашим солдатам даже у него поучиться.

- Да уж, я бы сказал действительно отчаянный, – вставил Савинов.

- Ну, Володя, ничего не скажешь! - посмеялся комдив. - Ладно, не кипятись, хрен с ним, пацан ещё сопливый. Но умный, согласен!

- Пусть только попробует, не нарисует мне портрет, точно голову оторву! Сколько я их повидал, первый раз вижу «Фрица», который меня ни черта не боится!

Ганс не мог знать кто из командиров есть кто(поскольку никто ему не докладывал), но общался с ним непосредственно полковник Джанджгава Владимир Николаевич. Во многом разбираться с пленным и решать все вопросы возникающие по этому поводу, тогда ещё, как заместителю командира дивизии было поручено именно ему.

При всем, что полковник Джанджгава меня ненавидел, он относился ко мне с какой-то симпатией, мог испытывать ко мне все что угодно, но оставаться равнодушным не мог! То, что я не был глуп, раздражало советского командира, а порой  доводило до бешенства. Кто я такой? Пигмей просто, мальчишка сопливый, а вот ума пожалуй чересчур много, не столько даже ума, сколько хитрости. Поскольку был я тонким психологом, то хорошо понимал и видел его насквозь. Не мог он меня расстрелять! Соображал же я, что если занялись мною в НКВД, то участь мою будут решать они.

Утром я встал как обычно, Катя принесла мне завтрак.

- Есть будешь?

Я кивнул головой.

- На, – подала мне тарелку и ложку.

Едва я успел проглотить, как за мной пришли, один из солдат.

- Я за пленным.

- Куда его? – спросил доктор.

- Мне приказано его забрать.

Зайдя в комнату, он обратился ко мне.

- Собирайтесь, пойдете со мной.

- Куда?

- Мне приказано вас доставить.

И снова меня увели…

Завели меня в небольшое деревянное помещение, возле здания бывшей сельской школы. Там была комната, в которой стоял стол, лежали плакаты, учебные пособия, ватман,  карандаши, кисточки, краски, вероятно там была художественная мастерская.

- Рисуй.

Солдат оставил меня одного, запер дверь, и сам остался охранять снаружи. Делать было нечего! И пришлось мне малевать карикатуру на Гитлера, высших немецких чинов и немецкое руководство.

Я осмотрелся, нашел чистый лист ватмана, взял карандаш, ластик, устроился на полу и начал работу.  Сначала сделал набросок, потом раскрасил гуашью. Как ни странно, но мне все это показалось даже забавным, я изрядно повеселился, придумывая портреты, изобразив все в виде веселого зверинца. Гитлера изобразил в виде орла, министра пропаганды Йозефа Геббельса, с ушами, похожим на обезьяну, Мартина Бормана в парадном мундире, с пятаком как у поросенка. Надо сказать, что портреты получились на славу, в конце концов, уставший, перепачканный краской, я остался доволен своей работой.

Вечером меня снова доставили в штаб, где собрались офицеры, снова была накрыта поляна…

Владимир Николаевич улыбался.

- Хм? Ну что ж, заданием вы справились.

- Я старался.

- Я обещал тебе презент, значит, слово свое сдержу. Не знаю как у вас, а у нас в Красной Армии, командир своих слов на ветер не бросает. - Налил стакан водки, взял черный хлеб с салом  и протянул мне, - На, заслужил.

- Спасибо, я не пью.

- Одну можно. Глядите, какой скромный, не пьет он! Че, шнапс нравится больше, чем русская водка?

- Я шнапс тоже не пью.

- А что тогда пьешь?

- Пиво, вино, шампанское…

Полковник развеселился.

- Ты гляди, гурман какой. Пиво ему и вино подавай! – снова мне протянул стакан водки, – Пей!

Пришлось пить! Я изрядно поморщился, закусил бутербродом, при этом меня так перекосило, как от не знаю чего.

- Ну вот! Это уже по-нашему! Ну что за немчура хилая! Да же пить толком не умеют! – завернул кусок хлеба, сала, дал банку сгущенки, протянул мне, – Бери.

- Это мне? – я спросил недоверчиво, явно несколько обалдев, от барской щедрости. – Спасибо!

- Ладно, иди, – махнул рукой полковник. – Проводите его.

Пленного проводили в санчасть.

- Хорошая политбеседа, – сказал комдив. – Глядишь, перевоспитаем!

- Вы что, приручить его хотите? – спросил майор Савинов?

- А почему бы и нет? Зверей же приручают! А этого что, не выдрессировать? Не глупый к стати, а нам лишний переводчик в дивизии не помешает с немецкого. Да и еще, кое-где можно было бы использовать, - предположил Джанджгава.

- Вы действительно так считаете? – спросил подполковник.

- А идея не плохая, - задумался Слышкин. - Вы думаете из этого что-нибудь получится?

- А почему бы и нет? - сказал Савинов. - Я лично с ним беседовал, так что уже изучил.

- С политруком поговорить бы надо, пусть он с ним еще побеседует, проведет агитацию.

- А НКВД? – вставил слово Шмыглёв? - Они все равно его заберут.

- Разберемся, – оветил Слышкин.

Глава 36

Проснулся утором рано.

- Катя! – в ответ тишина.

Заглянул в процедурную – никого.

- Они так беспечно оставляют меня одного! Вероятно, вышли совсем ненадолго.

Я вышел в прихожую, выглянул на улицу, охранника не было. Погода была ясная, было еще прохладно, но день обещал быть жарким. Щебетали ранние пташки, я услышал, как заливается соловей.

- О птичках. Вот это песни! Господи, как красиво поет! На улице такая погода, хоть бы воздуха свежего глотнуть.

Осторожно я сел на крылечко, на ступеньку у двери.

- Закурить бы сейчас! – подумал я. – Сигарет нету.

Подпер рукой подбородок, приняв задумчивую позу.

Вокруг было много народу,  мимо строем проходили солдаты, вероятно на завтрак. Недалеко стоял грузовой фургон, в который что-то грузили. Я за всем наблюдал.

Теперь  я понял, почему меня оставили без охраны, уйти незамеченным было невозможно. Формы у меня не было, а в белой рубашке и в штанах, каких я был, далеко не убежишь.

На крыльцо зашел серый кот, с любопытством смотрел на меня.

- Кыс, кыс, кыс.  Каце, каце! Ком! Ком! – кот сидел на месте.– Ты же по-немецки не понимаешь. Иди ко мне.

Я взял кота, погладил, принялся с ним играть.

- Тебя как зовут? Вася?

Мимо проходил один офицеров, который был в штабе.

- Вы что здесь делаете? Кто вам разрешил выходить?

- Я же никуда не ухожу, я только воздухом подышать хотел.

- Немедленно зайдите и вернитесь обратно!

Тут подошли доктор и Катя.

- Тебе кто разрешил выходить? Я же говорил, чтобы на улицу без спросу ни шагу! Бегом в санчасть! – обратился к офицеру, – Спасибо, я разберусь.

Мы зашли в помещение.

- Ты понимаешь, что тебе нельзя выходить? – отчитывал меня доктор. - Мне тоже из-за тебя попадет, что оставляем тебя без присмотра. Хочешь, чтобы охрану к тебе приставили! Тогда еще хуже будет. Пора тебя отсюда выписывать, здоров уже!

Вскоре пришел майор Савинов.

- Как он? Какого его состояние?

- Здоров уже, бегает как лось! Пара его выписывать.

- Вот и я о том же. Сколько можно его здесь держать?

Позже зашел лейтенант вместе с солдатом.

- Пленного приказано забрать.

- Хорошо, – ответил Григорий Яковлевич.

Они зашли в палату. Меня подняли.

- Собирайтесь, пойдем.

- Куда?

- Вас выписывают из санчасти, переводят в другое помещение. Скоро за вами приедут. Одевайтесь.

Я послушно оделся.

- Руки за спину, – скомандовал лейтенант. – Пошел!

Под конвоем меня увели. Оглянувшись, я еще успел посмотреть на Катю, наши глаза на мгновение встретились.

В санчасти я был двадцать дней, меня продержали там три недели, а потом перевели в другое место. Пока я там лежал, это было не самое худшее время, я хотя бы мог выспаться, меня лечили и сносно кормили.  Но все хорошее когда-то должно было кончиться

Меня поместили в каком-то сарае или стайке для скота, в котором соорудили подстилку из соломы, снаружи приставили охрану. Свет я мог видеть только через маленькое узенькое окошко, которое находилось вверху. Теперь я вынужден был сидеть часами один, без какого либо общения. Для меня не было ничего страшнее, чем камера одиночка, где я просидел в гестапо и этот сарай. Единственное различие, что в нем были деревянные стены.

Терпеть это было тяжело. Если бы меня заставили работать, это было бы лучше, я уже согласился бы на любую работу, лишь бы не сидеть взаперти без дела общаться и быть среди людей. Я готов был общаться даже с врагами, лишь бы не быть в одиночестве, настолько я его не выносил! У меня был такой характер. Я был из тех, кого хоть в стан врагов, а он и там друзей найдет! Да и были ли русские для меня врагами?  Злости и лютой ненависти я к ним не испытывал, скорей понимал, что не они войну эту начали, и мы к ним не в гости пришли. Если бы меня убили, то имели на это право. На сердце была какая-то тоска, что-то меня тянуло, какое-то необъяснимое было чувство. Я чувствовал нечто родственное с этими людьми. Наверное, это был зов крови, русской крови, которая была во мне перемешена. Я любил свою бабушку, и долгое время она была самым близким для меня человеком, даже русский язык был для меня таким же родным, как немецкий и польский.

Глава 37

В штабе комдив разговаривал по телефону, и докладывал обстановку.

- Да, да, обстановка, пока стабильная, готовимся к обороне товарищ командующий армией. Наша дивизия уже получила, дополнительно часть боеприпасов и вооружения.

В дверь постучали, вошел капитан, заместитель командира полка по политической части. Комдив продолжал.

- Да я знаю, что противник, вероятно, готовится наносить удар в стыке между нашей и соседней 70-й армией… Хорошо, будем докладывать обстановку. Пока товарищ командующий, – положил трубку.

- Разрешите доложить, капитан Синицкий  по вашему приказанию прибыл, – доложил капитан.

- Проходите...- ответил комдив.

- Присаживайтесь, дело у меня к вам есть, - сказал полковник Джанджгава.

- Слушаю вас товарищ  полковник. Какое?

- Знаете пленного, которого наши разведчики взяли?

- Это тот, который из немецкой разведки? Тогда наши разведчики уничтожили разведгруппу противника из шести человек. Одного взяли раненным?

- Да. Ему оказали помощь и оставили в нашей санчасти.

- Его не отправили в тыл?

- Нет, сначала решили вылечить, потом сказали что заберут. Сами приедут из НКВД.

- Хм?

- Можете его обработать?

- Предложить перейти на нашу сторону?

- Именно. Мне кажется это, возможно, думаю, что вам удастся его уговорить.

- Нет вопросов.

- Дело в том, что этот парень не глупый, даже слишком умен. По образованию журналист, со знанием иностранных языков, хорошо владеет русским. Такое редко встретишь. Мне жаль просто так отдавать его в руки НКВД. Его можно было бы использовать как консультанта, дополнительного переводчика с немецкого, помощника, проводника…

- Понимаю. Как зовут его?

- Краузе Ганс. Подожди, – зам комдива достал карикатуры.

Увидев их, капитан посмеялся.

- Это его работа?

- Это я заставил рисовать его карикатуру на свое руководство.

- Не плохо. Вы сами с ним уже поработали товарищ полковник, провели беседу по политической части! Подождите, у меня идея! А что если?

Политрук что-то начал нашептывать на ухо полковнику. Зам комдива  засмеялся.

- Интересно конечно. Вы что, позабавиться решили? Не знаю. Ладно... - Обратился к комдиву, - Хочет на занятие его пригласить, для беседы с бойцами…

Не выдерживая заточения, я постучал в запертую дверь.

- Эй!

- Чего надо? – спросил голос из-за двери.

- Слышишь? Тебя как зовут?

- Вася.

- Вася, курить хочу, дай сигарету.

- Не положено.

- Пожалуйста. Умру сейчас!

Курить после ранения я бросил, но поскольку приходилось постоянно нервничать, то мне снова захотелось.

- Ладно, – он открыл дверь, дал прикурить сигарету и снова закрыл.

Я затянулся махоркой, но не ожидал что она такая крепкая. Во рту почувствовал горечь, першение, резко закашлялся. Втянув дымок, откинулся явно балдея, крышу немного снесло.

- Слышишь? Крепкий табак у вас большевиков, голова кружится, я уже пьяный. Спасибо! – лег на подстилку, подогнул под себя ноги, устроился поудобней и задремал.

Проспал на я наверное часа два. Проснувшись, снова постучался.

- Что надо?- ответил голос, уже другой.

- Я пить, есть хочу!

- Мало ли что тебе хочется, сиди!

- Меня что кормить не собираются? Я есть хочу!

- Заткнись! Сиди и жди, когда принесут.

- Пить дай! Воды! – закричал я истошно.

- Достал!

Солдат открыл дверь, дал мне фляжку.

- На!

Я принялся жадно глотать, так что влага стекала у меня по губам, проливаясь мимо.

- Все, давай, – он отобрал у меня флягу и снова запер дверь.

Я опять стал стучаться.

- Сиди фашист!

- Я фашист? Я не фашист! Не фашист! Слышишь! Не смей называть меня так! – стал пинать в дверь ногами.

- А кто ты?

- Я солдат! Я простой немецкий солдат!

Меня почему-то обидело это слово, я словно чувствовал на себе клеймо, как будто вляпался в дерьмо или грязь, от которой хотелось отмыться.

Вскоре за дверь я услышал шаги и голос Кати.

- Впусти, я еду для пленного принесла, его тоже кормить надо.

- Не положено. Давай, я сам ему передам. Иди.

Дверь открылась, и охранник вручил мне сверток.

- На, жри.

Дверь снова закрылась.

Я развернул сверток, заглянул в корзину. Там лежала банка с молоком, горбушка черного хлеба с салом, вареная картошка и яйцо. Явно проголодавшись, я накинулся на еду, уминая за обе щеки. Насытившись, я немного успокоился и какое-то время сидел молча, пока  не приспичило в туалет. К счастью, солдат карауливший меня оказался понятливым и проблем не возникло. Как я понял, они менялись каждые два часа.

Поскольку у меня не было часов, я даже не знал сколько времени, ориентировался по солнцу, которое заглядывало в окно. Иногда спрашивал у солдата.

Глава 38

Ближе к вечеру ко мне зашел один из офицеров, в чине капитана, приятной внешности, лет тридцати, двадцати пяти, как оказалось заместитель командира по политической части.

- Здравствуйте. Меня зовут Александр Васильевич. Мне надо бы с вами побеседовать.

- О чем?

- Есть о чем. Я хотел бы сделать вам выгодное предложение.

- Какое?

- Если вы согласитесь, вас не отправят в лагерь для немецких военнопленных, поставят на довольствие, будут хорошо кормить, мы обеспечим вам приличные условия.

Этого я почему-то не ожидал. Что же на этот раз от меня надо?

- Что вы от меня хотите?

- Согласится на наши условия.

- Условия? Какие?

- Вы должны перейти на нашу сторону, и всячески нам помогать, в меру своих возможностей, выполнять все наши просьбы, распоряжения и приказы, беспрекословно им подчинятся.

- Я и так уже сделал для вас все что мог. Я сказал все что знал.

- Я вам верю. Вы же умный человек. Неужели вы все еще верите в победу Германии и вашего фюрера?

- Нет, не верю.

- Я тоже так думаю. Разве можно верить немецкому командованию, которое бросило на произвол судьбы 6-ю армию под Сталинградом? Сотни тысяч погибших и раненных, десятки тысяч попавших в плен. Им ничем не смогли помочь.

- Я знаю.

- Это была наша сокрушительная победа, и будет еще. Мы на этом не остановимся. За что погибают немецкие солдаты? Ваша война будет проиграна рано или поздно, все планы немецкого командования абсурдны и бессмысленны. Подумайте об этом. Я знаю, что в ваших жилах течет русская кровь, пусть даже смешанная. Ваша бабушка действительно была русской?

- Да, это правда. Она с моим дедом приехала в Польшу, в 17-м году, когда у вас была революция.

- Где вы родились?

- В Штеттене, это недалеко от границы с Польшей. Мой отец немец и я тоже имею немецкое гражданство.

- А где сейчас ваш отец?

- Он погиб.

- На фронте? Простите если так, – на лице капитана отразилось некоторое замешательство, поскольку это могло осложнить дело.

- Нет. Его убили, давно уже. Я тогда еще маленький был, мне было четыре года. Мама вышла замуж за другого. У меня с ним не лучшие отношения. Я с ним поссорился, он мать мою обижал. Я за нее вступился, а он сдал меня в гестапо

- Вот даже как?

- Я его ненавижу, он служит в «СС». Меня в гестапо, сломали. Четыре дня держали без воды и без еды, а потом сказали, что расстреляют за большевистскую пропаганду, заберут мою дочь. Перед этим в тюрьму водили, там людей показывали, сказали, что со мной будет, если я не соглашусь, и что они делают с коммунистами и евреями. А у меня жена умерла! У моей дочери кроме меня почти никого нет.

- Я вам сочувствую. А где сейчас ваша дочь?

- У бабушки. Не знаю, я два года ее не видел. Меня отправили в разведшколу, а оттуда на фронт.

- Так вы окончили школу разведки?

- Да.

- Почему же вы сразу не  сдались в плен? Не перешли на нашу сторону – спросил он меня.

- Я боялся. Я не знал, что будет со мной в плену. После всего, что я видел! Я думал меня расстреляют. Нам говорили, что русские пленных расстреливают или отсылают в лагерь, в Сибирь, где не кормят, содержат в ужасных условиях, заставляют работать, и люди умирают как мухи от голода и холода. Я готов был лучше умереть, чем сдаться в плен. Что мне делать?!

- Ну, я думаю,  у вас есть выход. Он есть из любой ситуации, безвыходных положений не бывает. Насколько я знаю по образованию и по профессии вы журналист?

- Да.

- Значит, судя по всему, вы грамотный и образованный человек. Сколькими иностранными языками вы владеете? Хотите закурить? – предложил сигарету.

- Да, спасибо не откажусь, – закурив, я немного закашлялся, - Простите, я давно не курил, отвык. В совершенстве тремя, немецкий, польский и русский. Немного английский и французский, плохо.

- Вы меня поражаете! Конечно, понимаю, что досталось вам от нас, ну уж извините! Сами понимаете, война есть война, не мы ее развязали, не можем мы врагов своих жаловать. Так вы согласны сотрудничать с нами?

- Да, согласен.

- Что ж хорошо, считаю, что мы договорились. А карикатура на Гитлера ваша работа?

- Да.

- Мне пора, но мы с вами еще встретимся.

В штабе дивизии, полковник Джанджгава спросил капитана Синицкого

- Ну, как, поговорили с пленным?

- Так точно, поговорил. Побеседовали по душам. Сложная у него ситуация. Вообще он много чего мне интересного рассказал.

- Вот как? Что именно?

- Родился в Штеттене, бабушка у него действительно русская, мать наполовину полячка, а отец немец. Отца у него убили, правда он тогда еще маленький был, мать вышла замуж за его отчима, а тот конечно матерый нацист, подался в «СС». Со слов нашего Гансика, если ему верить, отношения у них не заладились, повздорили они, тот мать его обижал. Гансик наш за нее вступился, а тот сдал его в гестапо. Вообщем там его… Вот так.

- Хм? Да, – полковник задумался. – Так он согласился с нами сотрудничать?

- Да.

- Хорошо. Только если приедут с НКВД, про то, что отчим в «СС» пока молчи.

- Хорошо, я понял.

Глава 40

Проснувшись утром,  я снова постучался в запертую дверь.

- Откройте! Есть, кто-нибудь?

- Чего надо?

- Выпустите меня!

- Не положено. Велено тебя охранять, ты пленный и находишься под арестом.

- В туалет хочу! – стучал кулаками.

- Это твои проблемы.

- Мне что, прямо здесь?

- Мне все равно. Будешь нюхать свое дерьмо.

Этот был ненормальным. Опять идиот!

- Я же прошу тебя, будь человеком! Не хочу, надоело мне здесь, я что, в тюрьме?

- Замолчи! Закрой рот и сиди смирно.

Я сел на пол, на корточки, и что есть сил заорал, цитируя Пушкина:

- Сижу за решеткой, в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой…

Солдат снаружи засмеялся. Я снова начал пинать в дверь ногами.

- Офицера позовите! А-а-а!!!

В дверь вошел старший лейтенант.

- Чего буянишь?

- Надоело, не могу я так больше! В туалет хочу, а он меня не пускает.

- Своди его в туалет, – офицер обратился к солдату.

Тот подчинился.

- Слушаюсь. Пошли!

Через пять минут мы вернулись.

- Товарищ лейтенант, я не хочу больше так сидеть, лучше дайте мне работу, пожалуйста! Я вас очень прошу!

- Хорошо, я спрошу разрешения.

Меня отвели на кухню. Там наряд, четыре человека чистили картошку. Повар Ахмед с засученными рукавами, в запачканном фартуке, перьях, держал в руках курицу, которую не успел еще до конца ощипать. Это был дюжий хлопец, почти метра два ростом, кажется из Кавказа. По сравнению с ним я был явно мелковат, при своих 172-х сантиметрах.

- Вот, помощника тебе привели, – сказал лейтенант. – Ты его тут Ахмед займи, чем-нибудь, дай задание, пусть работает. Но смотри за ним в оба! Понял?

Повар, молча на меня косился, оглядывая с ног до головы, я смотрел на него.

- Тэбя как звать?

- Ханс.

- Работать значит хочэшь? Да? Ну, пойдем. Ты вообщэ картошку когда-нэбудь чистил? Да?

- Да.

Он показал мне на мешки.

- Ну, вот тэбэ работа. Смотри, чтоб на совэсть, а то зарэжу, как эту курыцу и суп сварю понэл? – при этом он размахивал той курицей, которую готовил.

Зрелище не для слабонервных! Я посмотрел на него округлившимися глазами, при виде ножа мне опять стало плохо.

- Ик, – у меня открылся рот. – П-понял, – произнес заикаясь.

- Тогда давай! Ну, чего смотрышь? Работай, работай! Мнэ целую дэвизию накормыть надо!

Раздался общий хохот.

Я подсел к остальным и начал работать. Какое-то время сидели молча, русские хлопцы искоса поглядывали на меня. Наконец один из них решился со мной заговорить:

- Ты откуда такой?  Чего-то я не понял. Тебя как зовут, ты сказал?

- Ханс.

- Ты что, пленный? Ребята, выходит к нам «фрица» что ли сюда подсадили? Чего ему здесь делать?!

- Ничего, пусть работает, какая нам разница. Не без дела же ему сидеть. Кормят его, пусть свой хлеб отрабатывает, не даром же его кормить.

- Правильно.

- Ты старайся, старайся, лучше картошку чисть, а то повар Ахмед тебя точно зарэжет, он шутить у нас не любит. Ферштейн? Ты по-русски вроде хорошо понимаешь?

Два дня я помогал на кухне, чистил морковку, капусту, картошку, драил котлы, убирался. Потом меня отправляли с лопатой, копать окопы, строить оборонительные укрепления. Кормили вполне сносно, из общей кухни, вместе со всеми, так что свой хлеб я зарабатывал.

Русские во всю готовились к обороне, проводили связь, строили блиндажи, укрепляли оборонительные сооружения. На много километров протянулись траншеи, соединенные между собой ходами, по какой-то специальной системе, так придумали военные инженеры, всего их было три линии. По крайней мере, было нечто, чего у нас я еще не видел. Постоянно выгружались машины, подвозились снаряды, и другие боеприпасы.

Глава 41

В помещении бывшей сельской школы, где был когда-то кабинет географии, политрук проводил занятия по политической подготовке.

- И так, кто мне скажет какими методами можно морально воздействовать на противника? Рядовой Стаценко?

- Агитация через громкоговорители, распространение листовок…

- Верно. Еще? Работа партизан в тылу является устрашающим фактором для противника, оказывающим на него моральное давление?

Бойцы хором:

- Так точно!

- Наши крупные военные и тактические победы, такие как под Сталинградом, сила нашего оружия, смелость советских солдат, являются фактором, влияющим на противника?

Снова хором:

- Так точно!

- Среди вас есть те, кто только что прибыл на фронт и еще реально не встречались с живым противником?

Несколько человек подняли руки.

- Так, ясно. Вот что, сидите пока, я скоро приду. Но приду не один, приведу вам пленного, вы сможете задать ему вопросы.

Замполит вышел.

Из рядов раздалось несколько возгласов.

- Что немца?! Живого?!

- Настоящего?!

Один из бойцов, видимо более бывалый.

- Нет, поддельного! Гитлера вам приведут на веревочке, прямо из резиденции, волчьего логова, собственной персоной!

Весь взвод заражается смехом, похожим на дикое ржание.

Дверь открылась и вошли трое: Капитан, Ганс и солдат при оружии охраняющий пленного. Воцарилась полная тишина, солдаты устремили свои взгляд на немца.

Мы вошли в помещение, я смутился,  увидев кучу народа и уставившихся на меня около тридцати пар глаз.

- Ну, что? Вы готовы к общению? – спросил капитан. – Вы можете задавать свои вопросы, – обратился ко мне, – Вы готовы отвечать?

- Да.

- Как видите, наш гость хорошо понимает по-русски, так что можете задавать ему вопросы на родном языке. Не стесняйтесь.

- А как его зовут? Как к нему обращаться?

- Ханс.

- А полное ваше имя, – спросил политрук.

- Краузе, Ханс Вильгельм.

- Сколько вам лет?

- Двадцать три.

- Ваше воинское звание? - снова задал вопрос Александр Васильевич.

- Лейтенант.

- Где вы родились?

- В Штеттене.

Он продолжал.

- С какого времени вы на фронте?

- С 41-го года.

- Кто вы по военной специальности? Где служили?

- Разведчик.

- При каких обстоятельствах вы попали в плен?

- Наша группа попала в засаду.

- И была уничтожена. Так?

- Да.

- Ганс был ранен, наш доктор спас ему жизнь. Это пример гуманного обращения к немецким военнопленным. Вы согласны? – спросил капитан.

- Да, я благодарен вашему доктору.

- Задавайте вопросы.

- Почему ваш Гитлер напал на нашу страну?

- Не знаю. Лучше об этом спросить его самого…нашего фюрера. Я всего лишь солдат, и исполнял приказы своего руководства. Разве вы не поступили бы также?

- А если Гитлер прикажет вам прыгнуть с крыши или с моста и утопится?

Этот вопрос меня развеселил, я улыбнулся, пожав плечами.

- Пришлось бы подчиниться. Если не спрыгнешь, тогда расстреляют, пришлось вы выбирать что лучше, утонуть или получить пулю. Приказы в армии не обсуждаются, они исполняются, вам это известно.

- А разве вы не по собственному желанию взяли в руки оружие? Пошли в эту самую армию.

- Меня не спрашивали. Была объявлена всеобщая воинская мобилизация. Обязаны служить в армии все, кому исполнилось восемнадцать лет. Я и так уклонялся от призыва на военную службу, как мог. Я жить хочу, мне совсем не хочется умирать в двадцать лет. У меня есть ребенок, дочь.

- Как вы относитесь к тому, что вас побили под Москвой и Сталинградом? – один из солдат задал мне вопрос.

Он бы несколько подковыристый, с явной издевкой. Я решил на него ответить достойно.

- Как я к этому отношусь? Как солдат должен относиться к просчетам своего руководства? Молодцы! Это ваша победа, вы ее заслужили.

- Я сейчас покажу вам портреты, – сказал капитан, - вы должны ознакомить наших солдат с высшим военным немецким руководством.

Капитан достает и показывает плакат с нарисованной карикатурой. Раздается общий дружный, веселый хохот и истерический смех. Не удержавшись, я засмеялся вместе со всеми.

- Тихо! – я пытался собраться. - Каждый уважающий себя  русский солдат должен знать наше высшее военное командование в лицо! Я рисовать не умею, только зверушек, поэтому нарисовал как мог. Извините, конечно, – обратил я все в шутку.

Солдаты продолжали смеяться.

- Кто мне скажет,  кто это? – задал я вопрос.

- Гитлер! – ответил голос.

- Правильно. А это? Кто знает? – я едва сдерживался от смеха. - Это Йозеф Геббельс, министр пропаганды! Нет, не могу больше говорить, – махнул рукой. – Ну вас!

Мы весело пообщались, настроение у всех поднялось.

- Все, ладно! Конференция окончена! – сказал замполит. – Спасибо, вы можете идти.

Меня увели.

Если в начале мне было неловко, то к концу встречи, я освоился, и напряжение которое у меня было пропало.

- Ну что? Пообщались? – спросил  капитан. - Что вы можете сказать о нем? Этот немецкий офицер адекватно оценивает обстановку?

- Да. Вполне!- бойцы ответили хором.

- А он ничего себе, – сказал один из солдат - не плохо держался. Завидное чувство юмора! Я вообще не думал, что у немцев еще и чувство юмора есть.

- Откуда он русский так знает?

- Бабушка у него русская, – ответил замполит.

- Он что сынок эмигрантов? Выходит он наполовину русский что ли? Толи я вижу даже рожа на немецкую не похожа!

- Выходит что да. Кто мне скажет, стоит ли привлекать противника на нашу сторону? Рядовой Петров?

- Думаю, что это возможно, в некоторых случаях. Только нужно учитывать некоторые характеристики и индивидуальные особенности данного человека.

- Верно! Я бы вам поставил пятерку. В некоторых случаях противника можно и нужно использовать, если это идет нам на пользу. Игра стоит свеч. Как видите там тоже не дураки, нам приходится иметь дело с умными, образованными, хорошо обученными и подготовленными людьми. Это не надо недооценивать, но и бояться противника не стоит. Это такие же люди и ничто человеческое им не чуждо. Им тоже присуще чувство страха, голода, жажды, усталости, потребность во сне и.т.д., и.т.п.

Глава 42

Гроза.

Настала ночь. Я устал и как-то сладко и беззаботно заснул, совсем не думая о том, что эта ночь, возможно, станет последней в моей жизни. У меня была развита интуиция, и  я обычно чувствовал опасность или подвох, но в этот раз она меня подвела.

Меня разбудили пинками, ударами сапогом по ногам и вбок

- Вставай! Быстро! Шнель тебе говорят!

Я открыл глаза и спросонья не мог толком понять, что происходит. Увидел перед собой офицеров в форме НКВД, капитана и круглолицего, крепкого телосложения, упитанного майора.

- Поднимайтесь, – сказал капитан, – пойдете с нами.

Наконец до меня дошло, что пришли по мою душу. Мне стало страшно.

Меня снова привели в здание сельской школы, на этот раз в помещение, где раньше располагался кабинет директора,  усадили на стул. Майор пристально меня оглядел.

- Насколько мы знаем, вы хорошо знаете русский. На каком языке предпочитаете, чтобы вас допросили?

- Мне все равно. На русском меня устроит.

- Что ж? Хорошо. Значит ваше полное имя Краузе Ганс Вильгельм? – он узнал лицо знакомое ему по фотографии, продолжая  разглядывать так называемого «племянника».

Капитан вел протокол, записывая каждое слово…

- Да.

- Родились в Германии, в городе Штеттен, 28 мая 1920-го года?

- Да.

- Проживали в Штеттене, окончили школу, берлинский университет, факультет журналистики, потом школу Абвера в Цоссене. С 1941-го года служили в немецкой армии в подразделении разведки.

- Да.

- Признаете ли вы, что занимались шпионской, разведывательной и диверсионной деятельностью?

- Да, признаю.

- Тем самым вы наносили вред нашему государству и советскому народу. Признаете ли вы свою вину?

- Да.

- Знаете ли вы, что по законам нашего государства и по законам военного времени вам полагается смертная казнь? Вас могут за это расстрелять.

- Знаю. А что вы от меня хотите? Я же служил в немецкой разведке. Я выполнял приказы своего командования! Что, я должен быть белым и чистым как ангел? Хотите меня расстрелять?  Вот я! Расстреливайте, что вам еще нужно! Легче вам от этого будет? Зачем этот спектакль? Устроили представление.

- Хорошо, - майор подсунул листок и ручку. - Подпишите еще вот эти бумаги.

- Что это?

- Это протокол вашего допроса, где вы подтверждаете свои показания, что все сказанное вами верно.

- Это что? Смертный приговор? Я не буду ничего подписывать.

- Будете.

- Не буду! – в голосе звучало упрямство.

Нашли дурака! Майор совал в руки ручку.

- Подписывай!

- Я не умею!

- Не можешь на русском, пиши на немецком.

Он указал на листочке.

– Вот здесь,  внизу. Все записано с моих слов, верно, – схватил меня за волосы, – Ну! Мразь!

Медленно, старательным почерком, я выводил свою подпись.

- Ну вот! Смотри, какой грамотный! Надо же, ни одной ошибочки. Русский так не пишет, а говорил, не умею! – обратился к присутствующим, - А теперь оставьте меня с ним наедине, нам есть о чем побеседовать.

Все посторонние вышли. Майор подошел ко мне.

- Ну что, щенок? Как ты говоришь, бабушку твою звали?

- Анна.

- А фамилия как?

- Новацкая.

- Новацкая значит? – он со всего маху ударил парня по лицу, так что разбил ему губу и тот едва не свалился со стула.- А маму твою как звать?

- Зачем это вам? С какой стати это вас интересует?

Он схватил  меня за ворот, так, что сдавил мне горло.

- Я спрашиваю, отвечай!

- Мария.

- Мария? Гаденыш! – майор снова залепил мне пощечину.

Парень смотрел на него исподлобья, выражая недоумение, в то же время, будто догадываясь о чем-то.

- Кто вы такой?

- Я? Я твой дядя!

Несколько секунд я молчал, не  в силах от шока вымолвить не слова, потом наконец нашелся.

- Вы, мой дядя?! Ха. Здравствуйте дядя! – рассмеялся сквозь слезы.

Такого поворота я не ожидал, это было для меня полнейшей неожиданностью. Мало сказать, я чуть с ума не сошел от такого сюрприза. Я поверить не мог, что такое возможно! Это было невероятно, но тем не менее факт! Как так он мог меня найти? Оказалось, что Сивашская дивизия формировалась в Одессе! Сначала мой дядя служил в разведке, простым красноармейцем, а потом перешел в структуру НКВД и дослужился до майора.

Но я, как я мог попасть в ту самую дивизию?!

- У тебя еще брат двоюродный есть, к твоему сведению, мой сын, Сергей. А ты еще воевал против него, гнида!? Племянничек нашелся, сволочь фашистская! Но только учти, об этом никто не узнает, ни одна собака! И ты не откроешь поганый свой рот, потому что ты сдохнешь! Я тебя уничтожу, так и знай! Сам расстреляю, собственноручно. Понятно?!  - Зайдите! – он крикнул за дверь.

Затем обратился к солдатам.

- Уведите его! - Дал распоряжение капитану. - Отведите его подальше отсюда и расстреляйте немедленно, нечего с ним церемонится. Вам ясно?

- Так точно.

- Выполняйте приказ.

Я увидел, как вышел капитан, он что-то сказал конвоирам и мы пошли.

- Куда вы меня ведете?

- Иди, там узнаешь.- Ответил солдат.

Пришедшая с завтраком, ничего не подозревающая Катя, увидела солдата, который стоял у сарая, и обратилась к нему.

- Привет! Ну, чего смотришь? Я пленному поесть принесла.

- Зря пришла, – услышала ответ.

- Это почему?

- Нет его.

- Как нет? А где он?

- Забрали его, только что увели. С НКВД  приехали.

Катюша бросилась к штабу дивизии. По дороге наткнулась на шедшего ей на встречу майора Савинова.

- Товарищ майор, разрешите обратиться?

- Да.

- Тот пленный, который у нас в санчасти лежал, где он?

- Тебе зачем? Какая разница?

- Я просто хочу узнать, что с ним, скажите, пожалуйста! Говорят, его увели куда-то? Его отправили в лагерь?

- Не твое дело. Только что с НКВД приехали, расстреляли, наверное, уже его.

- Как расстреляли? – ахнула девушка. - За что?

- Не спрашивай больше, ступай лучше отсюда.

Глава 43

К штабу НКВД подъехала машина, из нее в сопровождении лейтенанта вышла женщина. В кабинет постучали.

- Войдите!

- Товарищ полковник, ваше распоряжение выполнено. Мы доставили вам Татьяну Апраксину.

- Пригласите ее, пожалуйста.

Вошла женщина, лет сорока, миловидная, со светлыми волосами. Для своих лет, она выглядела все еще хорошо, и кажется мало изменилась.

- Здравствуйте, - она поздоровалась.

- Проходите, садитесь Татьяна Яновна…

- Мне сказали, что Саша хотел меня видеть и почему-то срочно велел сюда приехать, прислал за мной машину.

- Это я хотел вас видеть, - сказал полковник, - разговор к вам есть.

- А что случилось, что-то с Сашей или с Сережей?

- С ними все в порядке, а вот с вами может быть нет, но вы не пугайтесь.

- Да что случилось? – женщина занервничала.

- Меня интересует ваша девичья фамилия.

- Зачем?

- Ваша фамилия Новацкая?

- Ну, и что?

- Вашу мать звали Анна, не так ли?

- Какое это имеет ко всему отношение?

- Такое! У вас еще есть брат и сестра, Мария. Где они?

- Я ничего о них не знаю. Честное слово! – по щекам ее потекли слезы.

-Зато я знаю, - продолжал полковник НКВД. - Они уехали в Польшу. Ваш отец был поляк, а сестра, Мария, в последствии вышла замуж за немца и уехала в Германию.

- Вы думаете, я шпионка? Я клянусь, что не общалась с ними.

- Ну, в этом вас пока никто не обвиняет. Вы знаете, что у вашей сестры есть сын?

- Сын? Возможно…я не знаю!

Ей показали фотографии.

- Взгляните на эти фотографии. Вы кого-то узнаете?

- Нет. Здесь же немцы какие-то!

- Посмотрите внимательней, тот, что слева, вам никого не напоминает?

- Нет, я его не знаю.

- Это ваш племянник.

- Что? Нет, этого не может быть! Это не правда! – она зарыдала.

- Успокойтесь. Принесите, пожалуйста, чаю! – полковник крикнул адъютанту. Обратился к Татьяне, - Возьмите себя в руки. Этого немца зовут Ганс, точнее Краузе Ганс Вильгельм. Он был тяжело ранен и попал в плен к одной из наших дивизий. Хорошо владеет русским, окончил берлинский университет, факультет журналистики. На допросе показал, что бабушка его была русской и звали ее Анна Новацкая, а маму зовут Мария. Маленьким он жил в Польше и воспитывался бабушкой

- Что с ним? Он сейчас жив, этот Ганс? – тетя переживала.

- Да, я могу вас уверить, - успокоил ее полковник

- Что с ним теперь будет?

- Все зависит от него самого. По всем правилам, как вы знаете, мы должны его расстрелять, как  немецкого разведчика и диверсанта. Но есть одно но, если он согласится с нами сотрудничать, я могу облегчить его участь. Сибирь и лагерь для военнопленных, это самое лучшее, что может его ожидать, вряд ли он сможет этого избежать.

- Пожалуйста, оставьте его в живых! Я очень прошу, не убивайте его, он все же сын моей сестры, мой племянник. Я могу его увидеть?

- Нет, это вряд ли получится, я не могу этого допустить. Ваш муж сейчас уехал, чтобы со всем разобраться на месте и провести с ним переговоры.

- Что? Он может его убить, я его знаю, чтобы не дать себя скомпрометировать.

- Черт, об этом я как-то не подумал. Пожалуй, вы правы. Хорошо, я сделаю все что возможно, – он снял трубку телефона. - Соедините меня со штабом 13-й армии, 15-й стрелковой…

В части раздался звонок.

- 15-я стрелковая, слушаю…

- Майор Апраксин у вас? Полковник Мечников…

Меня провели мимо части, окольными путями на окраину села, к стоящему несколько в отдалении заброшенному сараю, где раньше держали совхозных коров. Следом за нами подошел майор. Мне зачитали короткий приговор:

- Краузе Ганс. Военным трибуналом, за шпионаж, разведку, диверсионную и подрывную деятельность, вы приговариваетесь к смертной казни, через расстрел. Приговор привести в исполнение.

После чего поставили к стенке.

- У вас есть последнее желание? – спросил дядя.

- Нет.

В тот момент мне даже в голову ничего не пришло.

- Хотите выкурить сигарету?

- Я не курю.

- Жаль, этот самый случай, когда курение продлило бы вам жизнь. Выше последнее слово, вы имеете право его сказать.

- Мне нечего сказать.

Немного помолчав, я огляделся по сторонам. Сам не знаю почему, но вдруг произнес:

- Схороните меня под березой.

Мне хотелось, чтобы меня хотя бы похоронили по-человечески. Одиноко стоящее деревце, вполне для этого походило, чтобы обрести под ним вечный покой.

- Что ж, - майор кивнул головой, – тогда…

- Подождите! Дайте мне еще одну минуту, пожалуйста.

- Одну минуту? – спросил капитан. – Не много ли вы просите?

Но и этого мне было достаточно, чтобы собраться и попрощаться с этим миром.

- Дайте ему минуту, – сжалился надо мной майор.

- Хорошо, я засекаю. Время пошло. - Сказал капитан.

Воцарилась полная тишина, на минуту все замолчали. Я посмотрел на ясное небо, на котором не было ни облачка, вдохнул ноздрями воздух…

Если бы я раньше знал, что минута может длиться так долго, целую вечность! Мне показалось, что время остановилось, я пытался запомнить каждое мгновенье, последнее в своей жизни, понимая, что больше меня не будет. Нет, я не боялся смерти, просто мне было жаль, что жизнь закончится так рано, в самом расцвете сил, едва мне исполнилось 23 года. По роковому стечению обстоятельств, сегодня был день моего рождения. Пули, оборвавшие мою жизнь, должны были стать единственным для меня «подарком». О пощаде я не просил и на милость не надеялся, как не надеялся и на чудо.

Капитан посмотрел на часы.

- Ваше время вышло, – он кивнул головой. – Приступайте…

Один из солдат, зачем-то подошел ко мне. Дядя видимо решил надо мной поиздеваться.

- Может ты еще напоследок, крикнешь «Хайль Гитлер!».

- Не смешно. Ничего я кричать не буду. Я что похож на идиота?

- Хм? Вы что хотите сказать, что не преданы фюреру?

- Мне на все наплевать, и на вас тоже, на том свете все равно будет. Какая разница?

- Хотя? Вы правы! – изумился майор. - С другой стороны правильно рассуждаете.

Он как будто издевался надо мной, в его поведении было нечто странное. Он вел себя как палач, но при этом старался, как можно гуманнее казнить свою жертву.

Мне попытались завязать глаза, какой-то материей, меня вдруг охватила паника.

- Не надо! Пожалуйста, не надо! Не закрывайте глаза!

- Снимите повязку, раз он так хочет.

Увидев свет, я успокоился. Спокойно встал у стены, последний раз посмотрел на дядю, наверное думая, что может  в нем проснется хоть капля жалости, но этого не произошло.

- Прощайте, – сказал я тихо, опустив голову.

- Оружие наготове! – скомандовал Апраксин.

Солдаты вскинули винтовки.

- Целься.

Осталось скомандовать «пли», он готовился махнуть рукой.

Вдруг, внезапно раздался крик:

- Стойте!

Я увидел бегущего политрука.

- Стойте! Подождите пока, не стреляйте!

- В чем дело? – спросил майор.

- Товарищ майор, подождите! - он выговаривал явно запыхавшись. - Мне надо поговорить с вами.

- О чем? Какого черта вы вмешиваетесь?

- С вами хотел еще поговорить командир дивизии.

- Прямо сейчас? Это так срочно?

- Срочно товарищ майор.

Они отошли в сторону, он что-то сказал моему дяде, тот подозвал капитана.

- Подождите. Я скоро вернусь, без меня ничего не предпринимать!

Оставив солдат меня охранять, они подошли к машине, стоявшей у школы и уехали.

В полном недоумении я присел, закрыл глаза руками, потом уставился в одну точку.

- Повезло тебе, – произнес один из солдат.

- Если бы не минута, которую ты просил, быть бы тебе уже на том свете. Тебе что сволочь всегда так везло? – добавил второй. - Ты еще не радуйся раньше времени.

Глава 44

Пока Ганс сидел, ожидая своей участи, начальство решали его судьбу.

К штабу дивизии подъехала машина, офицеры вышли из нее, и зашли в помещение.

- Вы что хотите его расстрелять? – спросил комдив.

- Да решение принято и оно окончательно. Я уже подписал договор,- ответил майор.

- Подписали приговор?

- Он отказался с нами сотрудничать.

- Постойте, как отказался? – сказал капитан Синицкий. - Это не правда, я сам лично разговаривал с ним, проводил беседу, и он со мной соглашался. Соглашался сотрудничать! Он даже перейти хотел на нашу сторону с оружием в руках, зачем его расстреливать? А если это так, почему бы ему не позволить? В Сибирь его сослать или под пули подставить, не все ли вам равно как он погибнет? Какая разница! Скоро и так пекло начнется, что многим не уцелеть. Оставьте его в покое!

- Я тоже лично беседовал с ним, проводил, полит агитацию, - продолжал Джанджгава[2].-  Он даже карикатуры мне здесь рисовал на свое руководство. Алексей Константинович, вы допрашивали пленного? - обратился к майору Савинову.

- Да, на допросе он рассказал все что знает, показания давал охотно. Все полученные нами сведения проверены, все правда.

- Меня не волнует. Развели здесь черти что! Вы что сочувствуете и испытываете жалость к врагам? Я могу сообщить своему начальству, загремите под трибунал.

- А вы нас не пугайте, я сам начальству вашему позвоню и узнаю, какие он давал вам распоряжения, - ответил комдив.

- Товарищ капитан, - обратился политрук к капитану НКВД, - вы можете подтвердить, что в результате вашей беседы с пленным, он действительно отказался с нами сотрудничать? Почему вы молчите?

Капитан посмотрел на майора, в конце концов, сознался.

- Извините, Александр Петрович, но при мне вы действительно не спрашивали пленного о том, согласен ли он, сотрудничать с нами, ваше решение подписать ему приговор было авторитарным. А полковник, между прочим, по моему, давал вам совсем другие указания, расстреливать пленного только в случае категорического отказа.

- Что съели? Выходит, занимаетесь самоуправством. Мне позвонить вашему начальству? – спросил комдив.

Майор бросил бешенный взгляд на своего подчиненного.

- Ну, вы у меня еще получите.

- Интересно? Это мы еще посмотрим! Я в точности выполняю  все указания и не хочу из-за вас получать по шее.

- Немцы вербуют наших пленных сплошь и рядом! – говорил Джанджгава. - А мы не можем действовать теми же методами! Поймите, у нас итак с переводчиками проблема с немецкого их и так не хватает, каждый хороший специалист на вес золота. Нельзя же так кидаться! Этот шпана три языка в совершенстве знает! А вы? Его же можно запросто на задания посылать комар носа не подточит, хоть проводником использовать. Да мало ли что можно придумать! Какая разница если это пойдет нам на пользу? Цель оправдывает средства. Вам бы только расстреливать сразу! Наш доктор и так его после ранения еле выходил.

- А если он снова к немцам сбежит? – сказал майор

- Я его хорошо изучил, - сказал Савинов, - не похож он на идиота, он теперь своих, как черт ладана боится. В любом случае немцы ему не поверят, посчитают, что его специально подкинули, а все что он скажет дезинформация. Ему прямая дорога в гестапо и расстрел.

Минут через сорок машина вернулась обратно.

- Вставайте, сказал Апраксин. - Считайте, что вам повезло. Пойдете вот с этим капитаном, - указал на замполита.

Я не сдвинулся с места, продолжая сидеть как каменный, впав в состояние ступора.

- Вам что не ясно? Вы можете идти, вам сохраняют жизнь,- повторил майор.

Наконец я очнулся. Со мной вдруг случилась истерика, произошел нервный срыв. Ни с того ни сиво я вдруг начал рыдать как мальчишка, глотая  горькие слезы. Меня подняли, попытались увести.

- Пустите меня! Отстаньте! Почему? - закричал я.- Надоело! Все надоело! Почему вы меня сразу не расстреляли? Жить не хочу! Умереть не даете, сволочи! Гады! А-а-а!

Меня привели на место, где до этого содержали.

- Отдохните, возьмите себя в руки, успокойтесь, я скоро зайду, - сказал политрук. - Вы меня поняли?

Дверь закрылась, я лег на подстилку и плакал, плакал, плакал…пока не заснул, давая волю слезам.

После пришла Катюша, обратилась к охраннику.

- Мне сказали, что его привели обратно.

- Привели.

- Пусти меня ненадолго. Он наверняка ничего ни ел, я только покормлю его.

- Не положено.

- Мне сказали отнести ему еду.

- Хорошо, проходи.

Дверь открылась, я увидел девушку. Но в тот момент мне было безразлично, я лежал, уставившись в одну точку, даже не обращая на нее внимание.

- Ганс, - окликнула Катя, тронула за плечо. – Ганс очнись! – она стала меня тормошить. - Очнись же! Господи! Что с тобой сделали?

Я поднял на нее глаза, и снова нахлынули слезы.

- Что ты, успокойся, - сказала она. – Не надо.

- Катя, прости...

Охранник наблюдал за нашей сценой.

- За что? – спросила Катя. – Ты же мне ничего не сделал.

- Прости, за все прости. Ты, наверное, тоже меня ненавидишь, я же для тебя враг.

- Враг? Какой ты враг? Ты же меня не обидишь, правда?

- Я бы не смог. Катя, я не смогу тебя обидеть. Ты мне веришь?

- Верю, верю. Я тебе поесть принесла. Будешь?

- Нет, не хочу.

- Тебе надо поесть. Слышишь?

- Я не буду.

- Подожди, я сейчас еще приду, - она вышла, предупредив солдата.

Через несколько минут снова вернулась, принесла разведенного спирта.

- Пей.

- Я не хочу.

- Пей, легче же будет. Пей, говорю! Доктор сказал, что это нужно тебе сейчас, - она влила мне стопку чуть не силой, заставив выпить. Подала кусочек хлеба. - Поспи немного, тебе это необходимо. Я снова закрыл глаза. На этот раз, проспал наверное до вечера.

Вечером пришел замполит.

- Извини, конечно, что так получилось. Я не мог все проконтролировать, некоторые вещи от меня не зависят. Это я вас спас, сделал для вас все возможное.

- Зачем? Лучше бы меня расстреляли.

- Зачем же так?

- Не надо было меня выручать. Что за барские замашки? То казнят, то опять милуют. Я устал! Я больше так не могу, понимаете? Зачем меня мучить? Я все вам рассказал, согласился сотрудничать с вами, что еще нужно? Я же вам поверил, а вы? Я думал, что хуже, чем в гестапо уже не будет. Всю жизнь сломали, обломали как ветку!

- Я все понимаю. Когда вы мне все рассказали, я вам тоже поверил, иначе не стал бы вас выручать. Если бы вы знали, чего мне это стоило! Думаете, все было так просто?

- Давно бы в плен сдался, сам бы пришел, я же боялся. Выходит не зря? Вот идиот. Дурак! Так мне и надо, - сказал я с досадой.

Глава 45

Вербовка.

Утром за мной пришли.

- Краузе? – спросил ст. сержант. – Пойдешь со мной.

- Зачем?

- Руки за спину.

Я подчинился. Что еще придумали на этот раз? Меня посадили в машину и привезли в штаб дивизии. В штабе собрались офицеры.

- Товарищ комдив, пленный по вашему приказанию доставлен, - доложил солдат.

- Вольно, - ответил комдив. - Идите.

- Садитесь, - предложил мой дядя, майор Апраксин, который вчера меня чуть было не расстрелял.

Незнакомый мне полковник, оглядел меня с ног до головы, осмотрев очень внимательно.

- Вы догадываетесь, зачем вас сюда пригласили?

- Пока не очень. А зачем?

- Проводить будем с вами политинформацию.

- То есть?

- У нас есть к вам предложение. Дело в том, что вами заинтересовались в советской разведке.

Его речь меня удивила.

- Это правда, что у вас русские корни? - спросил полковник НКВД.

- Да, это правда. Моя бабушка русская.

- Интересно? – сказал он. - Значит, получается, что вы наполовину немец, наполовину русский и поляк? Смесь какая-то получается прямо гремучая! Даже взрывоопасная. Немецкую овчарку с русской борзой скрестили! Вы знаете, что даже наш маршал, командующий центральным фронтом Рокоссовский, тоже поляк? Данная армия находится под его командованием.

- Я слышал об этом.

- Ну что ж, я думаю, вы не глупый молодой человек, образованный. Сколькими языками вы владеете?

- Четыре. Польский, русский, немецкий, английский, правда не очень, и французский немного, - ответил я честно.

- Что вы закончили?

- Берлинский университет. Факультет журналистики и иностранных языков.

- Хм? Очень даже неплохо! – закурил сигарету. - У нас ценят умных и образованных людей. Мы даже можем вам простить, то, что вы воевали на стороне немецкой армии, но при одном условии, разумеется. Возможно, вы еще слишком молоды и неопытны, наверняка на вас надавили, поддались дурному влиянию, я понимаю. Сколько вам лет?

- Двадцать три.

- Вы мне в сыновья годитесь. Мы предлагаем перейти вам на нашу сторону, вы согласны? Вам будут созданы все условия, вы будете одеты, обуты, накормлены, поставлены на довольствие, наравне с остальными нашими солдатами, но при этом будете должны беспрекословно нам подчиняться и выполнять все наши указания. В любом случае у вас есть только два выхода, первый - вы подписываете одну бумагу и делаете все, что мы скажем, второй – уже другую бумагу мы подписываем сами и вы прямиком отправляетесь в Сибирь, в тот самый лагерь для военнопленных, где можете закончить свои дни, скончавшись от голода, холода, тяжелой работы, туберкулеза или других инфекционных болезней. Решайте сами!

- Я могу подумать?

Он посмотрел на часы.

- Мы даем вам пятнадцать минут. Время пошло… И все же, - спросил он, - почему вы пошли в немецкую разведку?

- У меня не было выхода. Отчим сдал меня в гестапо. Меня три дня продержали в застенках, не давали ни есть, ни пить, не спать. Сказали что я коммунист, что у меня родственники в Советском Союзе, если я не соглашусь, меня расстреляют, но сначала убьют у меня на глазах мою маму и заберут мою дочь.

Полковник достал фотографию, которую я раньше всегда носил с собой в левом переднем нагрудном кармане и никогда с ней не расставался.

- Это ваша дочь?

- Да. Я могу ее забрать?

- Да, можете.

- Спасибо, - я прижал ее к сердцу как самое дорогое, что у меня было.

Так получилось, что я оказался между двух огней, между молотом и наковальней. Куда бы я не смотрел, в любой стороне, везде ждала меня гибель и выходом из этой ситуации была только смерть. Я чувствовал это, как никогда и отчетливо понимал, что мне все же придется сделать свой выбор. Да простит меня моя Родина, которую я все же очень любил, но я поступал по совести, так как подсказывало мне мое сердце. Мы сами были виноваты, когда вступили на этот путь, абсолютно не думая к чему это приведет. Борьба со стороны русских была справедливой и честной, Германия, все равно проиграла бы войну, рано или поздно, и ничто нас от этого не спасло. Для меня этот выбор был не из легких, но иначе было нельзя.

- Ваше время вышло. Что вы решили? – спросил полковник.

- Хорошо, я согласен. А если погибну, что ж тогда так и быть считайте меня коммунистом,- сказал я в шутку.

Полковник сдержанно улыбнулся.

- Отрекаетесь ли вы от присяги, данной на верность вашему фюреру и Германии? – задал он вопрос.

- Отрекаюсь.

- Клянетесь?

- Клянусь! – ответил я тихо, но уверенно и твердо.

- Мы так и думали, что вы согласитесь. Пока  можете идти, завтра вас поставят на довольствие, выдадут советскую военную форму. – Он обратился к комдиву,- Определите его пока в дивизионную разведгруппу, к капитану Колесову. Да, и приведите его в порядок, подстригите, помойте наконец, а то совсем запустили! Передаю его под вашу личную ответственность.

Меня увели из штаба.

- Завтра же изготовим ему документы, на новое имя, - сказал полковник. - Не Гансом же ему быть! Для начала используем в нескольких операциях, проверим надежность, а там посмотрим.

Через час они уехали.

- Что же вы факты вашей биографии скрыли? Я знаю, что он ваш племянник, - обратился полковник к майору Апраксину.

- А что я должен был обо всем рассказать, чтобы вы меня расстреляли?

- Должны, а вы это скрыли.

- Откуда вы об этом узнали?

- Не важно, ваша жена обо всем рассказала.

- Вы все-таки ее нашли?

- Я кого угодно найду, из-под земли достану. Ладно, я слишком давно вас знаю и знаю, на что вы способны. Такого патриота и коммуниста, преданного Родине как вы, еще поискать, если бы не это загремели бы вы по все статьям.

- И что теперь?

- Я не буду об этом докладывать вышестоящему начальству и товарищ Сталину, считайте, что ничего не было и все останется между нами.  Мы сохраним это в тайне, все данные засекретим. Вашему племяннику сделаем новые документы на имя красноармейца, чтобы не был он вам позорным пятном. Об этом никто не должен узнать. Если он будет в плену или казнен, все придется отразить в документах, вы меня понимаете?

Майор кивнул.

- Скоро начнутся крупные танковые сражения, кинем его на передовую, пускай воюет, а там Бог даст, как повезет, все равно вряд ли выживет. Дадим ему шанс, пусть искупает свою вину кровью. Для меня даже враг, перешедший на нашу сторону, все равно лучше, чем свой, который предал Родину.

Глава 46

Через час за мной зашел Колесов.

- Рядовой Краузе, пойдемте со мной.

Я пошел за капитаном. Меня завели в одно из помещений, коротко подстригли. Я посмотрел на себя в зеркало – в немецкой армии меня еще так не корнали! Стригли конечно, но не так же! Нам делали модельные прически и учитывали пожелания клиента, могли оставить челку, а тут? Лицо стало выглядеть по-другому, оно стало более круглым,  а череп совсем оголился. Где мои вихры, которые я любил!!! Изуродовали совсем, да и только! Мне оставалось только вздохнуть.

После меня отвели в баню, выдали чистое белье, полотенце и мыло. Вымывшись, наконец, впервые за долгое время, я остался доволен. В санчасти меня конечно мыли, обтирали частично, я умывался, но все это было не то.

Когда вышел из бани, меня отвели на склад. Выдали, сапоги, советскую военную форму…

Я стал одеваться.

- А что это такое? – спросил я, увидев портянки.

- Портянки это! – сказал интендант, заведующий по хозяйственной части.

- Портянки? А что с ними делать?

Я что-то слышал о них, сталкивался с этим, но как их одевать?! Понятия не имею!

- Что, что! Первый раз, что ли видишь? На голову надевать! На ноги наматывать, вместо носков. Ферштейн? Смотри, - он показал мне, как это делается.

Я попытался повторить, но с первого раза не получилось. Наблюдавший сию картину Колесов, чуть не лопнул от смеха, насмеявшись до слез, аж наверно до колики, так что держался за живот! Представляете, каким придурком я выглядел!

- Товарищ капитан, я их не разу не одевал!

- Еще раз повтори,- сказал начхоз. – Плотнее надо наматывать, ни то все ноги в мозоли сотрешь.

На третий раз, кажется получилось.

- Ты что ни разу советскую форму не надевал? – спросил Колесов.- Должен был уже научиться. По тылам нашим шарились?

- Одевал.

- Одевал? Не видно, разведка еще называется. Сколько вы наших солдат в плен брали, сколько убили?

- Не знаю, я не считал. Было дело, - сказал я вздохнув.-  Так спали же на посту, товарищ капитан! У нас тоже всякое было, я сам чуть не погиб, едва Богу душу не отдал…

Я и до этого представлял, куда я попал, но видимо плохо, первое мое впечатление было незабываемым. Как мне показалось, вообщем полный дурдом! Так вот ты какая, Красная Армия?! Так вот вы какие, большевики?! После, меня завели еще в одно место, где сфотографировали, как объяснили на документы.

Наконец пришли мы в подразделение. Взвод, где жили русские разведчики, находился в трех километрах от передовой, всего в подразделении их было два, и располагались они в двух деревянных зданиях.

Меня проводили в стоявшую рядом просторную русскую избу.

- Взвод, принимайте пополнение! – сообщил Колесов. – Рядовой, прибыл из госпиталя, после ранения. Фамилия Краузе, звать будете Иваном. Всем ясно?

На меня уставились двадцать пар глаз, некоторые лица мне были уже знакомы. Представьте мое удивление! В прочем, они наверное удивились не меньше, потому что открыли рты. Какое-то время, я стоял молча, моргая глазами и не решаясь произнести ни слова. За долгое время у меня на русских солдат выработался рефлекс, и я чувствовал от них исходящую для меня опасность. В какой-то момент мне показалось, что сейчас на меня накинутся, и разорвут на тысячу мелких частей.

Один из хлопцев присвистнул.

- Ну и ну! – произнес здоровенный Федя Семенов.

- Ба! Ребята, смотри, кого привели! Наш  старый знакомый! – съязвил мой обидчик, Вячеслав Нестеренко.

Все засмеялись, загалдели, засвистели, раздались возгласы хором:

- Вот это да!!!

- О-о-о!!!

Встреча была бурной, так сказать с фанфарами и аплодисментами.

- Отставить разговорчики! – скомандовал капитан. – Располагайтесь.- Он вышел и закрыл за собой дверь.

Меня продолжали разглядывать еще минуту.

- Черт! – подумал я. - Надо же так вляпаться, как индюк! Нарочно не придумаешь!

- Чего встал? Проходи, испугался что ли? – сказал Александр Гузынин.

- Проходи, так и быть не съедим,- усмехнулся Володя Березин.

- Да не убьем мы тебя! – вставил наконец свое слово Мелешников Ваня, который до этого молчал.

Раздался дружный хохот.

- Че Гансик, попался? – спросил Федя. Подошел ко мне и погладил по голове, - На этот раз, так и быть, помилуем.

Снова раздался хохот.

- Он, наверное, до сих пор нас боится, как черт ладана! – сказал Володя.

- Лучше расскажи, как ты докатился до такой жизни? – спросил Андрей Иванов.

- И как тебя теперь называть? Значит Иваном? – спросил Вячеслав.

- Да, - произнес я вздохнув.- Был Гансом, стал Иваном. Нет больше Ганса, убили! Я теперь вообще никто…

- Ага, убили! - сказал Николай, - А потом взяли, поколдовали, водичкой живой окропили. И стал он из «Фрица» «Ванюшей» - добрым молодцем обернулся, белым чистым. Да? Ну, прямо как в сказке!

Хлопцы снова засмеялись.

- Все! – скомандовал Ваня.- Хорош потешаться!

- Да… - произнес Нестеренко. - Не убил я тебя тогда…

- Ну и что? Убил бы, я бы не огорчался, мне уже хорошо было. Лежали бы в лесу мои косточки, не узнала бы мама, где могилка моя. Раньше надо было стараться. В сердце попасть не смог, промахнулся - теперь молчи, мне еще из-за тебя теперь мучиться.

Я присел на свободное место.

- И с чего это ты вдруг решил к нам присоединиться? – продолжал Нестеренко.- Еще и форму советскую надеть?

- Знаешь, - я слегка огрызнулся, - всю жизнь мечтал за большевиков воевать! С ума сошел, с головой у меня не в порядке, мозги не в ту сторону поехали, - повертел у виска.

- Да ну?! – Вячеслав поднял брови.

- Это в благодарность, за то, что ты меня тогда ножом… Научил ты меня Слава, вашу Родину-мать любить. Данке шон! Спасибо тебе большое!

Все снова засмеялись

- Глядите, у него еще и чувство юмора есть?

- Это мы уважаем. Ладно, а ты не обижаешься, что мы тебя тогда? - спросил Володя.

- Нет, это война, - я вздохнул, - а на войне врагов убивают. Вы не могли поступить по-другому. Если не вы нас… Мы тоже могли бы вас убить.

- Ну вот! Сам понимаешь, что другого выхода не было, - согласился Андрей.

На этом инцидент был исчерпан, и кажется все утряслось. На мое удивление меня восприняли нормально, если честно я ожидал худшего. Мне помогла моя выдержка, самообладание и адекватное чувство юмора, которое не раз меня выручало.

- Рота, на обед! – послышался голос.

Все поспешили к походной кухне, встали в очередь, получили свою порцию супа.

- Ну, чего? Как тебе наш обед?

- Вкусно. Очень даже ничего! Я все ем, когда есть хочется, - я улыбнулся.

Суп был и в самом деле вполне нормальный, с капустой, с курицей. А будешь ли разбираться? Голод не тетка, спасибо, что хоть это дают. Было время, когда в окружение попадали, тогда со снабжением и у нас было туго. Сухари подбирали!

- Смотри не лопни, - сказал Вячеслав.

- Сосисок тебе здесь нет, пива тоже.

- Я уже от них  отвык, каша с маслом тоже сойдет, - сказал я спокойно.

Хотя, от кружечки пивка я бы и в правду не отказался.

Пообедав, мы вернулись во взвод.

- Располагайся,  здесь будет твое место, - Ваня указал мне на свободную лежанку, с матрасом и одеялом. Деревянные полки были сколочены в два яруса. Моя полка была нижней, почти у самого входа. Некоторые места были привилегированными и вверху располагались старшие по званию, младшие сержанты и рядовые спали внизу.

- Я являюсь командиром первого взвода, подразделения дивизионной разведки, все подчиняются непосредственно мне, - продолжал Ваня. - Зовут меня Иван, фамилия Мелешников - лейтенант. Во взводе будете выполнять функцию, консультанта, переводчика, проводника, осуществлять прослушку, если понадобится, будете задействованы в разведывательных операциях наравне со всеми. Вам ясно?

- Так точно.

Он обратился к остальным.

- К новичку не придираться, чтобы порядок мне здесь был и никаких инцидентов. Ясно? Это вас касается старшина Нестеренко! – указал на Вячеслава, - Всем отдыхать. Скоро начнутся учения, будем отрабатывать на полигоне.

Я занял свое место, снял сапоги и вместе со всеми лег отдыхать.

- Стрельбы что ли будут? – спросил один из солдат.

- И стрельбы будут, и марш-броски по пять километров и все остальное, - ответил Ваня.-  Полная боевая подготовка.

- И когда начинают? – спросил Михаил.

- Завтра с восьми утра, на 5 дней. Соседний батальон уже на учениях. Так что сегодня орлы отдыхайте, а завтра… Вообщем наслаждайтесь, свободой пока дают. Ваня обратился ко мне,- У вас боевая подготовка была?

- Была, правда уже давно.

- И что вы там проходили?

- Все, почти то же самое. Марш-броски, еще метание ножей, гранат, технику рукопашного боя… Основная подготовка была в разведшколе, мы даже прыгали с парашютом.

- И как оно?

- Если честно, я первый раз чуть не наделал от страха. Потом конечно привык с третьего раза, а на четвертый даже понравилось, когда парашют раскрывался. У нас один прыгать не хотел, так его силой из самолета выбрасывали. Инструктор нас спрашивал: сами будете прыгать или помочь? Тут уже никуда не денешься.

- Ясно, - засмеялся Мелешников.

- Краузе, а русский ты откуда так хорошо знаешь? – спросил Гузынин.

- У меня бабушка русская, из Одессы. Я жил у нее, когда был маленький, она меня научила.

- Значит правда? Ваня нам рассказывал, что-то об этом, – сказал один из ребят.

- Дед у меня поляк, а отец немец. Родился я в Штеттене, это город немецкий, на границе с Польшей. Поэтому я три языка хорошо знаю, немецкий русский и польский.

- Полиглот прямо! – изумился Леша.

- Ничего особенного,- пожал я плечами, - просто у меня память хорошая, я же с детства учил.

- А воевать, зачем пошел? – спросил Сергей.

- В армию призвали, как всех. Меня не спрашивали. Я не хотел, отчим сдал меня в гестапо.

- За что? – изумился Михаил.

- В чем ты так провинился?- не удержался  Владимир.

- За все хорошее. Мы поссорились с отчимом, он мать мою обижал, а я за нее вступился. Три дня держали, даже пить не давали. Я раз туда попал, больше не хочу. Хотя… у вас тоже не лучше, такие звери!

- Это ты про НКВД? – догадался Мелешников.

- Там тоже, хорошо уговаривать умеют, - сказал я вздохнув.

Ребята снова засмеялись.

- Это они тебя уговорили? – спросил Ваня.

- Меня чуть не расстреляли, - признался я, - я уже с жизнью простился, когда меня к стенке поставили, но дело не в этом… Я сам согласился, по собственной воле, я так решил. Обидно мне, вы за Родину погибаете, а я за что умирать должен? Только потому, что нашему фюреру так захотелось? Он много всего обещал, только нам все равно ничего не досталось бы, обманывают, как идиотов.

- Это верно, фига вам с маслом, что перепало бы,- согласился Березин.

- А если ты такой умный, - спросил Вячеслав, - что же тогда раньше не сдался?

- Не знаю. Я считал это позором, боялся, что меня расстреляют или в Сибирь отправят. Нам говорили, что русские с пленными ужасно обращаются, думал лучше погибнуть, чем в плен.

- Ха! В плен он боялся сдаться! Поднял бы ручки к верху, пощады бы попросил. Всего и делов то, - говорил Нестеренко

- Не умею я пощады просить, гордость есть у меня дурацкая, лучше умру, чем пощады попрошу! Такой у меня характер, наверное... Даже когда у стенки стоял, я и тогда пощады просить не стал. Не знаю, почему меня не расстреляли.

- А гранату, зачем тогда достал гаденыш? Тоже, сдохнуть хотел, смертью «героя»?

- Я гранату достал? – удивился я. -  Не помню, я даже тогда не понимал что делаю. Вы же стрелять стали, все равно бы убили.

- Он прав! Мы их всех положить уже хотели, - сказал Володя.

- Я же не мог, так на месте стоять, ждать пока меня расстреляют, как идиот. Это было бы глупо! Когда меня ранили, я первый раз так близко смерти в глаза заглянул, она даже не страшная совсем. Мы уже с задания возвращались, а тут выстрелы. Мы даже сразу понять не могли, откуда стреляют, я только увидел, как товарищи падают. Двоих вы сразу убили. Одного Кристианом звали, он совсем молодой был, всего девятнадцать. Я хоть с девчонками  успел, а он даже девчонок не пробовал.

- Не повезло! – сказал Миша.

- Девственник что ли был? – спросил Костя.

- Да. Один сын у матери. Жалко мне его, я его оберегал, как мог, он со мной сдружился. Наивный был, конечно, самоуверенный…

- Ну, уж извини! – сказал Володя.

- Ладно, -  вздохнул я, - Я надеюсь, что им там уж уже хорошо. Бог с ними. Когда меня ударили ножом, я только почувствовал сильную боль, потом ничего не помню…  Оказался где-то сверху, подумал что живой. Вижу, внизу какое-то тело лежит, вокруг трупы немецкие, а рядом «Иваны» стоят, понять ничего не мог, - сказал Славику. - Я даже видел как ты меня обыскивал, документы наверное искал, по карманам шукал, потом часы с меня начал снимать.

Славик вдруг побледнел.

- Ты откуда знаешь, что я часы с тебя снял?!

- Это я конечно понимаю, что может быть нужны они тебе были, мои часы, только зачем ты меня сапогами пинал? – Нестеренко едва не упал, чуть глаза из орбит не выскочили! -  Хоть бы над  мертвым не издевался!

Все снова засмеялись. Ребят удивил мой рассказ, они слушали с интересом.

- Я от боли в себя пришел, глаза открыл и снова его увидел! Козья морда,  с того света достал!

Ребята ржали аж до слез!

- Ты зачем ему покоя не дал, а? – спросил Нестеренко один из бойцов, - «Фрицев» еще с того света возвращаешь! Тебе что, делать нечего?

Раздался  снова дружный хохот.

- До сих пор понять не могу, что это было.

- Душа его летала! – смеялись ребята.

- В рай попасть, еще не успела!

- Потом я в санчасти еще два дня, лежал, встать не мог, чуть не умер. Доктор сказал, что я крови много потерял… Тут еще этот допрос! У меня температура поднялась. Никто меня тогда не жалел, только девушка эта - Катя. Когда мне плохо было, она ухаживала за мной, с ложки кормила, как ребенка! Я не думал, что такие девушки есть как она, добрые. За такую девчонку… жизнь готов отдать. Я же тоже человек, сам Катюшу теперь никому в обиду не дам, клянусь! Честное слово, любого убью, кто ее тронет, на части порву! – сказал я это абсолютно искренне.

Ребята немного примолкли.

В итоге, мы весело поговорили, посмеялись, и настроение у всех немного поднялось.

Позже на меня вдруг нахлынула какая-то тоска, такая, что захотелось заплакать. Я вспомнил свой дом, маму,  сестру, дочку, которую давно не видел, мне казалось, что я здесь чужой и меня не принимают. Еще вчера мне приходилось стрелять в тех самых ребят, считая их врагами, а они смотрели на меня с лютой ненавистью и злостью готовые перегрызть мне горло! Каково мне было? Теперь мне приходилось быть с ними вместе – это все равно, что ягненка кинуть в клетку со львами!

Заметив, что чем-то я опечален, Ваня подошел ко мне.

- Ты что такой грустный? Что-то случилось?

- Нет, все в порядке.

- Все хорошо? Точно?

- Точно, - я слегка улыбнулся.

- Ты, наверное еще не освоился? Ничего, привыкнешь. - Я кивнул.

Первый день я особо не разговаривал, все время почти молчал, приглядывался к остальным, притирался. Отвечал, если спрашивали, сам в разговоры не встревал, только слушал, и замечал, о чем говорят другие. Это было и правильно. Остальные ребята, надо отдать им должное, то же сильно меня не трогали, понимая, что мне надо освоиться. Я чувствовал себя не ловко, мне было не по себе. Мне казалось, что некоторые из солдат все еще испытывают ко мне  некоторую неприязнь. Друзей у меня еще не было, поэтому я ощущал себя одиноким, и мне было грустно.  Ваня видимо предупредил всех, чтобы они были со мной помягче, и вели себя покорректней. Вместе с тем, мне все же периодически задавали вопросы:Где жил? Сколько мне лет? Я ответил, что двадцать три года и проболтался, что вчера у меня был день рождения.

- Что, честно? – все оживились.

- В самом деле? – спросил один бойцов.

- Да ну!?

- Правда, - ответил я.

- Ничего себе!

- Может его еще поздравить? – засмеялись ребята.

- Подарок ему вручить? - раздался хохот.

- Не надо меня поздравлять. Мне уже подарили подарок, самый дорогой…

- Это кокой же?

- Жизнь, - ответил я.

- Так тебя чуть не расстреляли в твой день рождения?!

- Вот это да!

- Вот это совпадение!

- Ну тебе и повезло!

- Он наверное точно счастливчик!

- Мало того не убили,выжил, так еще и это... в день рождения такой подарок!

Ребята долго еще удивлялись и не могли прийти в себя от такого совпадения, Ещё бы!

Вечером Колесов вызвал к себе Ваню.

- Как он?

- Пока не очень хорошо себя чувствует, но старается держаться. Думаю, постепенно привыкнет

- Я понимаю, все конечно знают кто он, но все же постарайтесь относиться к нему по-хорошему. Не оставляйте одного, покажите что такое дружба, товарищество. Постарайтесь расположить его к себе. Савинов разговаривал с ним, парень он не плохой, есть в нем что-то  хорошее, если присмотреться. Если к нему по-доброму, то думаю он тоже этим ответит, я в этом уверен. Главное его не бросать.

Тяжело мне было. В общей сложности, я привыкал наверное неделю. Постепенно,  я познакомился со всеми своими новыми товарищами, и мне они показались не плохими. У каждого были свои особенности, свой характер: Андрей Иванов был серьезным, принципиальным, Федор крепким, сноровистым, физически развитым парнем. Леша Лавров, был начитанным, образованным, но при этом веселым, простым в общении. Михаил Логозинский был надежным, справедливым и честным, Александр Гузынин, общительным, веселого нрава, любил пошутить, а вот Вячеслав был вспыльчивым, ранимым, мог легко обижаться, но после так же быстро остывал, как и воспламенялся. Интересным был Володя Березин. Ваня Мелешников, высокий, стройный, голубоглазый, с привлекательной внешностью, несмотря на то, что был командиром взвода, был на удивление стеснительным, застенчивым и скромным особенно при общении с женским полом, как будто терялся, при этом в душе был романтиком, умел играть на гармошке, замечательно пел. Он владел всеми видами оружия и приемами рукопашного боя, умел водить любую машину, в бою был решительным и смелым. Его любили все без исключения и подчинялись беспрекословно, так что даже я испытывал к нему симпатию.

Глава 47

На следующий день, 30 мая, нас подняли в шесть часов. Пока мы оделись, умылись, в семь часов построение. В семь тридцать нас накормили, выдали пайки на три дня, дали инструкции. Капитан завел меня в свой кабинет, канцелярию роты, достал из сейфа бумаги.

- Это ваши новые документы, получите.

Я расписался, прочитал удостоверение: Краузе Иван Вильгельмович, 15-я стрелковая дивизия, 6-й батальон, 8-ая рота…

- Вы рядовой, звать вас будут Иван. Запомните, - сказал капитан, – а свое настоящее имя забудьте.

Так из Ганса, я стал Иваном и сменил свое имя, надев советскую форму, превратившись в русского солдата.

Потом дали команду, мы расселись по машинам, часть пошли пешком…

В общей сложности, на учения нас собралось сотни три, целый батальон. Полигон находился примерно в  километрах тридцати от того места, где мы были, то есть от передовой. Расположились мы в палатках, примерно по десять человек, спали на матрасах.

В первый же день мы отрабатывали стрельбу по мишеням. Я конечно несколько волновался, но в итоге отстрелялся на отлично. Стали осматривать мишени.

- Снайперы прямо у тебя бойцы! – похвалил Ваню Колесов.

- Краузе, товарищ капитан.

- Краузе?! Молодец!

- Так точно, - ответил Ваня.

- Стреляет тоже не промах.

- Отличные стрелки, товарищ капитан!

Колесов посмотрел на меня.

- Рядовой Краузе, отличная боевая подготовка! Метко стреляете!

- Спасибо. Меня так учили, - сказал я, немного смутившись.

- Что ж? Посмотрим, как вы себя проявите в бою,- он оглядел меня снова с ног до головы,

А вермахт лишился хорошего солдата! Было ваше – стало наше! Думаю, вы нам еще пригодитесь. Становитесь в строй.

- Есть!

Все ребята были высокими, и во взводе я был едва ли не самым маленьким, со своим ростом, сантиметров на семь десять ниже. Но что говорится – «мал да удал!»

На второй день нас привели на место, где были вырыты траншеи, там мы должны были отрабатывать прием по метанию противотанковых гранат, пропуская танки через себя, так называемую «обкатку». Имитировали немецкие танки, русские Т-34. По команде, они начинали двигаться по направлению к траншеям, переезжали их, а затем мы бросали в них имитацию противотанковых гранат и бутылок с горючей смесью. Во время этого мы залегали на дно, и прижимались как можно плотнее к земле. Сначала было действительно страшно, нам казалось, что нас сейчас раздавят! Края траншеи осыпались, и нас слегка присыпало землей, но с каждым последующим разом этот страх проходил, и мы переставали бояться танков.

Потом был марш-бросок на десять километров, с реально поставленной боевой задачей, где мы должны были вытеснить противника и занять важную высоту. Отрабатывалась также техника владения различными видами оружия и приемами рукопашного боя.

Мне пришлось нелегко, я старался не отставать изо всех сил. Было тяжело, не хватало дыхания, я еще полностью  не восстановился после ранения. Хотя я и был тренирован, но за время, что лежал в санчасти потерял былую форму и сноровку. Мне приходилось снова все восстанавливать трудом и упорными тренировками.

Через пять дней мы вернулись обратно. За время учений я успел сдружиться с русскими ребятами, да и они тоже ко мне попривыкли.

- Слышишь, «волчонок»? А ты кем до войны был? – спросил Федя.

Меня так назвали, наверное потому, что до этого я носил немецкую форму. Охота на немцев у разведчиков называлась охотой на «волков». Достать «языка»- значит добыть «волчью шкуру», а сесть в засаду, на жаргоне означало «поставить капкан».

- Как понять кем?

- Кем работал?

- Я? Журналистом в газете.

- Представитель прессы значит, интеллигенция?

- Да.

- И о чем же ты писал? Гитлеру, хвалебные оды? – спросил Александр Гузынин.

Об этом меня уже спрашивала Катя.

- Нет.

- Тогда о чем же?

- Обо всем. О знаменитостях, известных актерах, светских новости, сплетни, театральная критика… Политики я не касался. Вернее пытался писать, но мне быстро рот затыкали. Редактор не печатал скандальные статьи с критикой на Гитлера и немецкое руководство. У нас везде жесткая цензура, дышать нельзя от такой свободы слова. Приходилось заниматься переводами и другой ерундой…

- И сколько же ты зарабатывал? – спросил Мелешников Ваня.

- По разному. Иногда четыреста марок, не очень много, но мне хватало. Надо было ребенка кормить, покупать игрушки. Себе покупал одежду, обувь, даже оставалось немного.

- И много ты накопил? – спросил Славик.

- Нет, я копить не умею. У меня все уходит, утекает как вода. Я, как сказать?

- Транжира?

- Да, наверно. Я люблю гулять, как у вас говорят, на широкую ногу. Пиво, девочки… все такое. Правда, девочек у меня не было уже давно. Я даже почти забыл, когда это было.

Ребята засмеялись.

- Наших девочек, небось пробовал.

Я немного замялся.

- Ну…было несколько раз. Вообще нам запрещают спать с русскими девушками, у нас это не приветствуется. Я не заставлял, сами на шею вешались, а я не железный.

- Ты что же, хочешь сказать, что наши бабы шалавы? Шлюхи продажные? Мы здесь воюем, кровь проливаем, а они нам рога наставляют с немецкими офицерами?! – явно завелся Михаил Логозинский.

- Не обижайтесь, не все, - ответил мягко, стараясь разрядить обстановку. - Некоторые по морде давали, к таким я даже не лез. Мне нравится женщинам удовольствие доставлять, а если не хочет? Я сильно не обижаюсь, другую найду, а проститутки, шалавы, они везде есть, и в Германии тоже, везде одинаковы. Не надо из-за них… Думаете, вы не переспали бы, с какой ни будь хорошенькой фрау? Все беды от женщин!

- Может он и прав, - согласился Ваня.

- Я с одной женщиной переспал, у нее муж погиб, она мужчины, год наверное не видела, скучала. Что здесь такого? Утром проснулся, а она с поленом стоит! Как она меня не убила? Не знаю. Я полено забрал, а она в слезы и плакать! Ночь всего у нее был, а потом ушел. Я ее даже не тронул, клянусь, ни ее, ни ребенка! Помог даже чем мог, дров, воды принес… Больше, я ее не видел.

- Тоже мне благодетель нашелся! – вставил один из ребят.

- А жена у тебя есть? – спросил Ваня.

- Нет, умерла. Я ее любил, очень сильно, когда потерял, чуть с ума не сошел от горя, тяжело было. Даже жить не хотелось, если бы не ребенок… Дочка на нее похожа, - я горько вздохнул.

- Сколько ей?

- Три года.

- Как зовут?

- Катарина. Я зову ее Катрин. Сейчас уже выросла наверно. Я два года ее не видел и наверно уже не увижу. Все бы сейчас за это отдал!

- Все мы давно невидали, ни жен, ни детей, ни матерей, ни подруг. Бьемся тут с вашей ордой, проклятой, ни сна, ни покоя, ночей ни спим.

- Что еще?- спросил я виновато.-  Я только, жизнь свою могу отдать, больше ничего. Расплачусь. Мало еще расплатился?

- Ладно, - смягчился Ваня, – будет пока с тебя. Голова твоя бедовая, - он похлопал меня по плечу. После вдруг обратился к бойцам. - Ребята, сегодня же суббота! В баню идем?

- Конечно! – обрадовались все.

- Баня - хорошее дело!

- Обязательно!

Это было 5-е июня, действительно суббота, если хотите, можете проверить! До начала сражений оставался ровно месяц. Тогда я этого еще не знал, а часы уже тикали отсчитывая время…

- Тогда я пойду, скажу, чтобы натопили, - сказал лейтенант.

Вскоре он зашел…

- Минут через сорок будет готово. Пойдем по пять человек.

Сначала ушла первая группа, потом вернулась.

- Здорово! Хорошо, как заново родился! – сказал Константин.

- Следующие кто? – спросил Мелешников.- Давайте, идите.

- Гансик! – обратился ко мне Федя. - Немчура, ты с кем? Идешь или нет?

- Иду! – Я схватил белье и полотенце, торопясь, побежал за всеми с огромной радостью.

В бане мы разделись. Кое-кто покосился на мой заметный шрам у левого плеча, хотя он был аккуратный, только кожа тонкая, нежно розового цвета.

- Это муха тебя укусила? – спросил Сергей.

- Ага, цеце,- ответил Федя. - Она самая!

Все рассмеялись. Мухой во взводе звали Вячеслава, прозвище у него было такое. Во-первых, он быстро бегал, а во-вторых, был одним из самых метких стрелков, что называется с  первого раза,  с пятидесяти метров, мухе в глаз попадет! Вот и прозвали его «муха».

Зашли мы в парилку.

- Ложись,- сказал Федя,- я тебя сейчас отхлестаю. Получишь у меня по полной программе!

- Ай! – я аж вскрикнул, получив хороший удар по спине и по заднице, банным веничком.

Отхлестал он меня от души, так что я получил удовольствие, что называется.

- Отмоем его по-хорошему, заодно хоть вшей всех повыведем!

- Нет у меня этих вшей! – засмеялся я. - У меня проверяли в санчасти.

***

За время учений мне казалось я совсем освоился и уже даже чувствовол себя во взводе среди русских ребят относительно комфортно. Все налаживалось по-немногу и жизнь потекла своим чередом. Но вот один подвох все же был и мне попытались подставить подножку, причем влипнуть я мог бы по самое "не хочу"!

После того как мы вернулись с учений, мы продолжали заниматься физической, строевой и боевой подготовкой.

Утро во взводе как всегда начиналось с подъема, построения, переклички, физических упражнений и пробежки, потом шли на завтрак. В тот день нам с утра было дано задание пробежать 2 километра. Я побежал вместе со всеми. Едва успев отдышаться, я немного устал, но взбодрился и был в добром расположении духа, в приподнятом настроении, когда меня окликнул ст. сержант Нестеренко. Я слегка удивился, но подошел к нему.

С чего бы это?

- Что хотели товарищ ст. сержант?

- Давай отойдем, поговорить с тобой надо…дело есть…

- Какое?

- Сейчас расскажу…Ты все еще на меня злишься?

- Нет. С чего ты взял?

- Я тоже тогда в санчасти с тобой подрался…но ты сам виноват, ты меня спровоцировал, дерзить начал...если бы промолчал, может я и не накинулся бы на тебя.

- Да…знаю…не сдержался,… прости…

- И ты меня прости…

- Ладно, будем считать, что все забыли. – Я улыбнулся.

Отошли в сторону, за угол дома, сделав вид, что пошли в туалет.

- Мне сказать тебе кое-что надо.

- Что?

- Слышал я случайно, тебя к заданию готовят, пока не знаю подробностей, но после того как используют, тебя убьют. Причем обставят все так, как будто ты пытался бежать, и тебя убили при побеге. Воощем…бежать тебе надо пока не поздно. Если обещаешь молчать, я тебе помогу.

Улыбка сползла с моего лица, я застыл в недоумении.

- Зачем ты мне это говоришь?

- Ты жить хочешь? Я тебе даю шанс.

- Я тебе не верю.

- Беги к своим пока не поздно.

- Ты с ума сошел? Что бы меня расстреляли? Нет! Мне не поверят, и назад я не вернусь.

- Скажешь, что в плену был, бежал…Поверят!

- Нет!

- Тебя и здесь убьют,  ты понимаешь? Используют и убьют! Уничтожат!

- Даже если и так, я все равно не побегу. Я не собираюсь бегать по десять раз то в одну, то в другую сторону. Может я и немец, офицер вермахта, но не трус и не последняя сволочь.

У меня есть совесть и понятие, что такое  честь. Тебе понятно? Будем считать, что ты мне этого не говорил, а я этого не слышал. – После чего повернулся спиной и направился к взводу, который строился на завтрак.

Неужели он думает, что я такой идиот? Только его ли это инициатива или намеренная провокация я не знал. И поверить, в то, что со мной могут так поступить и в то, что Нестеренко сказал мне правду, я не мог. Нет, надо рассказать об этом Мелешникову, я не  имею права это скрывать.

Позже я рассказал об этом лейтенанту, об этой выходке ст. сержанта.

- Ты правильно сделал, что мне доложил, - сказал Мелешников. – Я поговорю с этим ст. сержантом.

- Может не стоит?

- Положись на меня, ничего он тебе не сделает. Пусть только попробует.

- Я думал это проверка…может, вы мне не доверяете?

- Это провокация! Я ему устрою проверку…Черт! Твою! Этого только мне не хватало…Он у меня получит!

- Ваня…- посмотрел я на Мелешникова, - я тебе верю…Мне больше не кому верить…

- Я тоже тебе верю…все будет нормально. Иди…

Мелешников  вызвал на разговор Нестеренко…

- Ты что же это делаешь за моей спиной? Тебя кто просил?

- Я…я  же проверить его хотел.

- А тебя об этом просили??? Это что еще за инициатива? Спровоцировать его хотел?

Что он ему сказал, я не знаю, но тот вернулся  весь бледный,  причем посмотрел на меня так,  как будто готов бы стереть с лица земли и растерзать на мелкие кусочки! Зато больше проблем у меня не было и тот самый Нестеренко обходил меня едва ли не за три версты. Даже слово не смел мне сказать!

Глава 48

Вечерами, по традиции они часто собирались вместе, разговаривали, смеялись, пели песни. Организовали небольшой концерт. Играл гармонист, пригласили в гости девушек связисток, санинструкторов, и прочих. Пришла и Катя, при виде нее сердце мое вдруг радостно забилось. Увидев меня, она не сразу меня узнала, только когда я с ней поздоровался.

- Привет!

- Ой! Я тебя не узнала.

У меня была короткая стрижка, да и в новой форме ей наверно было видеть меня не привычно.

- Тебе идет, - посмотрела она меня. - Так даже лучше,- натянула мне на глаза пилотку.

- Партизанка!

- А ну гармонист, частушки давай! – закричали хором.

Мы уселись все вместе, заиграла гармонь, и девчонки запели:

Милый мой, милый мой,

На войну возьми с собой,

Там ты будешь воевать,

Я - патроны подавать

Распроклятая Германия,

Сгорела бы в огне! –

Не дала повесели

Ни милёночку, ни мне.

Девочки, молитесь богу,

Чтобы Гитлер околел.

Третий год уже воюем –

Как собака, надоел.

Все весело и дружно смеялись. Через некоторое время я сам не заметил, как заразился и смеялся уже вместе со всеми. Кто свистел, кто хлопал, кто пританцовывал, вообщем такого я еще не видал! Одна из частушек мне особенно понравилась, я почему-то над ней хохотал до упада, держась за живот:

Сидит Гитлер на заборе,

Плетет лапти языком,

Чтобы вшивая команда

Не ходила босиком.

Представить такого я себе просто не мог! Надо же было такое выдумать! А девчонки все продолжали:

Сидит Гитлер на заборе,

Просит кринку молока.

А доярка отвечает:

Подою скорей быка!

И снова я не мог удержаться, едва не лопнув от смеха. Ваня с интересом смотрел на мою реакцию, которая для него видимо была несколько неожиданной и интересной.

Из колодца вода льется,

Вода – чистый леденец.

Красна Армия дерется –

Значит, Гитлеру конец.

У крылечка витого

Черемушка отвисла.

У фашиста битого

Морда очень кислая.

- А вот это уже не правда, - подумал я! - Чего-чего, а уж кислой она точно у меня не была, я имею ввиду морду.

Не унимались девицы, притопывая сапожками, размахивая платочками.

Гармонист, ты не зови,

Сказки не рассказывай.

Ты чего-нибудь взорви,

А потом ухаживай.

Где мой миленький воюет,

Там дорожка узкая.

Всех фашистов изобьем –

Победа будет русская!

Мы частушки вам пропели,

Хорошо ли плохо ли,

Мы попросим вас ребята,

Что бы нам похлопали!

В ответ, раздались бурные аплодисменты и овации. Гармошку взял Мелешников.

- Тальяночку давай! – все засвистели.

Катюша запела:

Играй, играй тальяночка,

Рассказывай сама,

Как черноглазая, свела с ума…

Голос у нее был просто чудесный, и я не мог оторваться, глядя на нее с восхищением.

Так было до поздней ночи.

Я хорошо повеселился. Если честно, так весело мне не было еще никогда! Как умели веселиться русские, так не мог веселиться никто! Разве можно было сломить этот народ?!

Русский юмор он действительно особенный, таково нигде не встретишь, и признаться мне он очень нравился, я от него был просто в восторге!

-У вас здесь весело, - признался я ребятам немного позже,  во взводе.- Если честно, я давно так не  смеялся, первый раз за все время.

- А в немецкой армии, что скучно? – спросил меня Ваня.

- Нет,- улыбнулся я,-  Но у вас веселее, я такого еще не видел. Я частушки слышал, первый раз! Такое придумали. Сидит Гитлер на заборе! Смешно.

- А ты что? Представить себе такого не можешь?

Ребята засмеялись.

- Могу! В этих, лаптях…

Товарищи хохочут.

- Еще как доярка, быка доит! Это как с козла молока, то же самое. Мне юмор ваш нравится. Я от него в восторге! Честное слово!

- Интересно, - спросил Алексей, – а чем русский юмор, от немецкого отличается?

- Не знаю. У немцев тоже анекдоты есть, пословицы, поговорки, очень похожие. Только частушек нету – это чисто русский фольклор. Еще некоторые русские выражения на немецкий не переводятся, может быть можно перевести, но смысл от этого теряется.

- А какие анекдоты немецкие ты знаешь?

- О, анекдоты! Я много их знаю. На пример: Гитлер посещает психиатрическую лечебницу. Пациенты и персонал выстраиваются, чтобы его встретить. Больные выбрасывают руку в нацистском приветствии. Гитлер идет вдоль шеренги, и видит санитара, который не поднял руки. «Что такое?», - сердится он. И слышит в ответ: Мой фюрер, я же не сумасшедший.

Ребята снова засмеялись.

- Стоят Адольф Гитлер и Йозеф Геббельс на высокой башне, - продолжал я -  Гитлер говорит Геббельсу: «Что бы еще такое приятное сделать для народа?» Геббельс: «Прыгнуть с этой башни...». Фриц, что такое для арийца партия фюрера?» «Родная мать, герр обер-лейтенант»  «А фюрер?» «Родной отец, герр обер-лейтенант». «А что бы ты желал сделать для них?» «Остаться круглым сиротой!»

Снова хохот.

- Правда, - я признался ребятам, - эти анекдоты, мы рассказывали, тайком, между собой. Если бы кто-то донес, нас могли за них расстрелять.

- Что, так серьезно? - спросил Александр.

- А вот еще, - добавил Егор, - Сидят два пленных немецких солдата, смотрят на карту мира. Один другому говорит: «Ганс, ты видишь что это за страна на карте? Такая маленькая?» «Это же наша Германия!» «А это что за страна, такая огромная?» «Это же Советский Союз!» - Чешут Голову. «Интересно, а Гитлер думал об этом, когда послал нас сюда воевать?»

Такого анекдота я еще не слышал.

Снова мы собрались все вместе, все наше подразделение, в общей сложности человек сорок.

- Ваня, спой что-нибудь, - попросили его.

- Ладно, давай гармонь,- он взял ее в руки. – Что сыграть?

- Веселое что-нибудь.

Мелешников улыбнулся, растянув гармошку, скосив набок пилотку.

- Внимание! Внимание! Говорит Германия! Сегодня под мостом, поймали Гитлера с хвостом!

И пошли припевки:

Ты играй гармошка наша,

Мы чужую разорвем.

Сами милости не просим,

И другим не подаем!

Моя досада - не рассада

Не рассадишь по грядам!

Моя кручина - не лучина,

Не сожжешь по вечерам!

Играй, играй гармонь моя!

Сегодня тихая заря,

сегодня тихая заря,

услышит милая моя.

Не хочу баранины,

Потому что раненный,

Прямо в сердце раненный,

Хозяйкою баранины!

Словом Ваня Мелешников был гармонистом отличным, душой кампании, его любили все. Родом был из Рязани, вернее рязанской области, родины русского поэта Есенина, поэтому многое знал, и частушек, и песен, и народных напевов. А уж стихи своего любимого поэта тем более, он даже просто увлекался этим фанатично!

Он спел еще несколько песен…

- А можно мне? - спросил я немного робко.

- А ты что еще и играть умеешь? – спросил Ваня.

- Умею. Правда, забыл немножко, но попробую.

- Попробуй, посмотрим, что он играть умеет?

Я бережно взял гармонь, пальцы мои заскользили по клавишам. Подбирая аккорды, я запел:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола как слеза,

И поет мне в землянке гармонь,

Про улыбку твою и глаза.

Ребята слушали меня молча, не осмеливаясь прервать. Песня шла из моей души. Пока я пел, я вспоминал все то, что мне довелось пережить, в том числе и суровые русские зимы, когда замерзал в окопах, когда от холода гибли мои товарищи, у которых не было даже нормальных сапог, валенки были далеко не у всех и тонкие солдатские шинели, выданные вермахтом, не спасали. Мне было обидно, что по чьей-то прихоти, не думая о людях, немецкое правительство бросало миллионы своих солдат на гибель. Не мог я простить Гитлеру и Сталинград. За что моя Родина, так со мной обошлась? Почему я должен был рисковать своей жизнью ради чьих-то хищнечиских интересов? Мне хотелось нормальной жизни, хотелось любви, которой так не хватало.

До тебя мне дойти не легко,

А до смерти четыре шага…

Как эти слова запали мне в душу!

- Ты откуда ее знаешь?! – спросил Михаил.

- Я ее по радио слышал, случайно. Мелодию сам подобрал, а слова в газете нашел. Мне эта песня понравилась, в душу запала. Я тогда под Москвой замерзал как проклятый. Досталось нам тогда, я чуть без ног не остался. В госпитале лежал с воспалением легких, температура сорок была.

- А еще, какие песни ты знаешь?- спросил один из товарищей.

Я подобрал аккорд:

Там вдали за рекой, догорали огни,

В небе ясном, заря догорала...

Сотня юных бойцов, из буденовских войск,

На разведку, в поля поскакало.

Они ехали долго, в ночной тишине,

По широкой, украинской степи.

Вдруг вдали у реки,засверкали штыки

- Это белогвардейские цепи...

Эту песню тоже слушали молча,  а потом хором подпели.

- А это ты знаешь, откуда? – спросил меня Ваня.

- Мне ее еще бабушка пела, когда я маленький был. Кровь течет во мне русская. Не знаю, но я чувствую это, не могу объяснить.

Позже я Ване признался, что дядя у меня в НКВД, рассказал как он меня нашел, и всю эту историю.

- А на немецком, что-нибудь знаешь? - спросили ребята.

- Да, знаю.

- А ну спой! – нашелся кто-то.

- Нет! – наотрез отказался я, дыбы не вызывать негативных эмоций.

- Спой! – закричали хором. – Нам интересно! Пускай споет! – послышались голоса.

Пришлось спеть несколько песен, спел я и «Лили Марлен», потом рассказал перевод.

Ребята дружно посмеялись, хохот стаял довольно внушительный, особенно над некоторыми строчками.

Глава 49

Между делом, Колесов снова спрашивал, спустя какое-то время.

- Ну что Ваня? Как этот, «волчонок»? Парода, неизвестно какая, помесь немецкой овчарки с русской борзой, хрен поймешь.

- Порода, - засмеялся Ваня.– Краузе, немец этот? Ничего освоился. С ребятами общается, вообщем нормально. Парень мне кажется простой, общительный с чувством юмора. Командам моим подчинятся, приказы все исполняет в точности. Пока проблем с ним не возникало.

- Ладно,- успокоился капитан. Но все же контролируй его пока, проследи за ним.

- Хорошо.

Проблем с Гансом и так не могло возникнуть, солдатом он был дисциплинированным, к порядку приученным, сами знаете, что у немцев это в крови!  Только по началу  ребята его понять не могли, страсть была страшная к аккуратности. Вещи он складывал, так, чтобы они не мялись, сапоги ставил рядом, нос к носу, постоянно их мыл. Оружие тоже начищал постоянно, так, что не придерешься, вообщем образец, да и только. Даже пряжка на ремне и та блестела, все как с иголочки! А выправка и осанка была сама стройность! Занудою в этом плане был он страшным. Сначала над ним немного посмеивались, а потом привыкли и перестали заострять на это внимание. Парень вообще Ганс был простой и общительный, часто шутил, иногда мог такое сказать, что хоть падай. Интересно с ним было. Только вот настроение у него менялось, как погода, то пасмурно, то ясно. Иногда глаза у него были грустные, находила хандра, а когда улыбался, становилось как-то светло, казалось, что солнце выглядывает.

В конце концов, служба есть служба и разведчика занималась своим делом. Первый раз пришлось Ивану идти на задание, уже не со своими, а с русскими ребятами.

- Ну, ребята, завтра снова займемся привычной работой, пойдем на задание,- сказал Ваня.

- Что на этот раз? – спросил Володя Березин.

На дозор ходили группами, обычно по очереди, то с первого, то со второго взвода. Иногда получали две различных задачи, одному взводу одна, другому другая. Если одна из групп в одном месте, то вторая в другом, параллельно вели наблюдение. Обычно, это были такие же  небольшие группы просушки из шести-восьми, до десяти человек. По мере того как шло время, обстановка постепенно накалялась, то тут, то там стороны сталкивались между собой, возникали перестрелки. Иногда то немцы, то русские пытались провести разведку боем. Последние пленные были захвачены в период с 24-го по 29-е мая, в соседних соединениях, но ясности это не вносило.

- Надо отслеживать перемещение немецких групп,- сказал лейтенант - Нам сообщили, что они появляются время от времени, выходят, вероятно на рекогносцировку местности или исследуют минные заграждения. Возвращаются небольшими группами, вероятно с каких либо заданий. Вообщем отслеживать придется все, что творится в близи у немцев на передовой. По возможности надо брать «языка», это необходимо.

- Да, - сказал Федя, - раз ведут рекогносцировку местности, значить наступление уже скоро. Вероятно уже готовятся.

- Вот именно, - сказал Мелешников. -  Пойдем группой восемь человек. Пока будем отслеживать, потом разработаем план, по поиску и взятию «языка». Прорабатывать будем детально. Дело серьезное. Параллельно с нами будет работать еще полковая разведка и делится информацией. О том, что замечено передвижение рекогносцировочных групп, получено от них. Значить так, пойдут со мной те, кого я назову. Березин, Гузынин, Иванов, Семенов Федя, Николай, Логозинский, Краузе. Значит так. Идите сюда, – он показал на карте, - Здесь Н. Тагино, здесь поселок «Ясная поляна». Вести наблюдение будем здесь, вот в этом районе. На задание отправляемся ночью.

В десять часов мы вышли. Через некоторое время приблизились к поселку, залегли метрах в пятидесяти от немецких позиций. Было видно, как ходят люди, слышна немецкая речь. В основном передвигались группами. Недалеко был пост, кругом сидели дозорные и смотрели во все глаза, наблюдая в бинокли. Вообщем пробраться в сам поселок мы пока не решились, поскольку посчитали слишком рискованным, слишком бдительно его охраняли. Поднимать шум, нам было ни к чему. Чтобы  подслушать, двое из нас подползли чуть поближе, спрятавшись за кустами. Навострив свои уши-локаторы, я услышал обрывки разговора:

- Слышишь Мартин? Сколько времени на твоих часах?

- Половина двенадцатого,- ответил тот.

- Дай прикурить. Сидишь здесь, даже заняться нечем.

- Курт куда подевался?

- В туалет наверное побежал. Тишина как в склепе.

- Ганс! Ганс! Иди сюда!

Я немного вздрогнул, услышав свое имя.

-Да, - ответил тот. - Я сейчас!

- Сыграй что-нибудь, чтобы спать не хотелось.

Послышался смех, а затем игра на губной гармошке.

- Вот клоуны! – подумал я. - Неужели они развлечений больше не знают?

За то время, что я был в немецкой армии, губная гармошка меня просто достала! Иногда, конечно она начинала меня даже раздражать. Чисто деревня! Эти придурки, обычно напившись, начинали на ней играть черти что, при этом дико ржали как идиоты! Пока я был офицером, я пресекал своих подчиненных  и отчитывал за пьяные выходки. Вообще губная гармошка, как часть немецкого фольклора ассоциировалась у меня с деревней, пьянством, простотой и личностью недалекого ума. Видно сам я был натурой утонченной с присущей мне аристократичностью.

Все время пока мы находились рядом, смех не прекращался, возникая с определенной периодичностью ржанием. Тут к нам подобрался Ваня, потом остальные.

- Ты разберешь, о чем они говорят? – спросил он шепотом.

- Да, беседуют. Один у другого время спрашивал на часах. Развлекаются, на гармошке играют.

- Слышу.

- У них одно развлечение,- шепнул Андрей.

- Сколько их здесь?

- Я пятерых видел в бинокль, - сказал Федя Семенов. - Их здесь много.

- Анекдоты рассказывают, - шепнул я товарищам.

- Ржут как кони, - сказал Ваня.

Просидев в засаде почти всю ночь, часов в шесть утра мы вернулись и уставшие завалились спать, проспав до обеда.

Так мы сидели долгими часами, подсматривали, подслушивали, замечали все, что творится на передовой, в близи немецких окопов, к  утру возвращались. С неделю было все примерно одно и тоже, и никаких изменений, ни какого либо значительного передвижения людей, ни техники. Русские посылали группы по очереди, одну за другой.  В основном это были группы подсушки. Проходили дни, недели, а возможности взять «языка» не предоставлялось. Немцы были крайне осторожны, и поиски не давали особых результатов.

Придя с одного из заданий, я почувствовал, что сильно натер сапогом себе ногу.  Оказалось, что сбилась портянка, видимо я не достаточно плотно её обмотал. Всю дорогу назад я хромал и кажется еле дошел.  «Беда с ним!» - сетовали ребята, - «Он даже портянки как следует наматывать не умеет!» А что было делать, если в немецкой армии этого не было? Я хоть и пытался, но разве можно было вот так сразу, сходу этому научиться. От потертости на пятке образовалась мозоль, а потом она лопнула.   Пришлось идти в санчасть за пластырем. Пошли мы втроем с Мелешниковым Ваней  и Андреем Ивановым, они сами взялись меня сопровождать.

- Вот привели… - сказал Ваня.

- Что случилось?– спросил меня доктор. Он даже не сразу меня узнал. – Рядовой…Фамилия ваша?  Так, это ты?!  Краузе что ли?!

- Я. Ногу натер… - сказал виновато.

Доктор бы несколько в замешательстве и чуть было не потерял дар речи.

- Я когда его случайно увидела, сама не узнала, -  призналась Катя.  Я же вам говорила!

- Ах, да… Точно, я уже и забыл…

Наверное доктор просто совсем не ожидал меня увидеть.

- Ладно, показывай, что там у тебя.

Рану обработали спиртом, заклеили пластырем, потом велели прижигать зеленкой, чтобы подсохла. За неделю все зажило, как не бывало. Я был рад, что еще хотя бы раз увидел Катю.

- Краузе, подойди ко мне, - попросил Мелешников.

- Да.

- Слушай, у меня есть к тебе небольшая просьба.

- Слушаю, товарищ лейтенант. Какая?

- У меня во взводе несколько переводчиков, ребят, которые знают немецкий язык. Сможешь проверить их знания? Поставить произношение? Вообщем позанимается с ними еще дополнительно.

- Конечно! Не вопрос, я согласен, - ответил я радостно. Мне это было совсем не трудно и в принципе не напрягало.

- Тогда, хорошо, договорились, - улыбнулся Ваня.

Немного погодя, он подозвал ко мне троих человек.

- Вот наши переводчики, Леша Лавров, Морозов Анатолий, Лебедев Андрей.

Надо сказать, что немецкий знал еще немного и Володя Березин.

Лейтенант обратился к бойцам:

- Краузе проверит немного ваши знания немецкого языка, оценит произношение, проведет занятия. Все вопросы, которые будут по этому поводу, зададите ему. Всем ясно?

- Хорошо.

- Ясно, - ответил Леша.

- Так точно, - сказал Анатолий.

- Вот и ладно, - сказал Мелешников Ваня. – Можете приступать.

Мы собрались вместе, уселись рядом.

- Ну что? – спросил я. – По просьбе вашего командира… Что у вас есть? Словари, тексты, статьи?

- Есть один словарь, - сказал Леша.- Статьи из газет и несколько листовок на немецком.

- Хорошо, принесите если можно, - попросил я ребят.

- Я сейчас!- сказал Толик.

Он принес словарь - немецкий разговорник, несколько статей, листовок. Я просмотрел весь учебный материал. Разговорник был конечно слабенький, в нем были самые обычные фразы, а чтобы хорошо понимать о чем говорят немецкие солдаты, нужна была несколько другая лексика.

- С чего начнем? – спросил я. – Леша, прочитай пожалуйста эту листовку и переведи.

Алексей взял листовку и начал читать на немецком. Я его прослушал.

- Переведи,- попросил его.

Он начал переводить:

- По распоряжению начальника немецкой военной комендатуры города Луга, для всех местных жителей объявляется комендантский час с 21 часа до 6.00 утра…

- Где вы это взяли?

- Мы тогда город этот освободили,- ответил Леша, - и сходу вломились в немецкую  комендатуру, начальник военного гарнизона и комендант бежали, а мы захватили трофейные документы.

- А-а-а! -  я лукаво улыбнулся, почесав в затылке, сделал вид, что задумался,- Да, наверное правда быстро бежали? Летели со скоростью реактивного снаряда, если даже документы забрать не успели,- усмехнулся я.

- Ага, - добавил Леша, - дальше чем могли видеть!

- Хорошо, - сказал я, похвалив,- Леша ты молодец, не плохо. Только акцент все же заметный, но это легко исправить.

Вообщем на меня возложили роль переводчика, преподавателя и инструктора по немецкому языку. Занимались мы ежедневно, по два часа, с небольшими перерывами.

В тетрадке, мы составили специальный набор необходимых фраз и часто употребляемых выражений, вопросов которые могли быть заданы пленным и предполагаемые на них ответы типа: «Номер вашей дивизии?» «Расположение вашей части?» «Сколько человек в вашем подразделении?» «Какие получали приказы, распоряжения?» «Каковы ваши задачи?» « Какие виды оружия имеются?» «Есть ли танки, бронетранспортеры, самоходные орудия?» и. т. д. Болтали конечно и на отвлеченные темы: «А как сказать фрау, что я ее хочу?» « Как секс по-немецки?» «Как мужской орган называется?» - задавали мне вопросы. Спрашивали, какие ругательства есть в немецком языке и что они означают. Хлопцы попались любопытные, так что скучать мне не приходилось.

Андрей Иванов как парторг, пытался меня воспитывать, спросил о том кто такой Ленин, что я знаю о коммунистах, читал ли Энгельса или Маркса. О Ленине я конечно знал, но думаю не очень много, кроме того что он предводитель большевиков. А Маркса и Энгельса тоже особо не читал, хотя и знал что есть такое произведение «Капитал». Мне стали говорить про идеи коммунистической партии, в чем они состоят, что основное это равенство и всеобщая справедливость, свобода, равенство, братство. Каждому по труду, каждому по способностям,  вся власть советам, землю крестьянам, фабрики рабочим, и т.д. и т.п. На первых порах мне хотелось возразить, что все это лишь пропаганда, отнестись скептически, но подумав я решил промолчать и не стал особо сопротивляться. В конце концов мне самому интересно было узнать кто эти большевики и в чем их идеи. Оказалось если подумать то не так уж и плохо.

Вечером мы часто пили чай, разговаривали, болтали, вели беседы на различные темы. Разговорились как-то о том, когда закончится война, кто куда вернется, чем хотел бы заняться?

- В деревню вернусь, к маме, - сказал один.

- А я в город вернусь, женюсь. Жену заведу, ребенка.

- Я в строители пойду…

- А я трактористом…

Я сидел молча, слушая разговоры.

- А ты что молчишь? – спросил Андрей? – О чем думаешь?

- О том же, - вздохнул я. - Я тоже домой хочу.

- Война закончится, вернешься в свою Германию?

- Не знаю, - ответил я, – как получится. Мне наверное не дожить до этого.

- Не надо, зачем ты так? – сказал Александр.

- Много еще времени пройдет, не знаю…

Уже в тот момент, мной овладело предчувствие того, что должно было случиться, я помнил предсказания, обещанные мне фрау Кристиной. Как бы мне не было горько, но они сбывались.

Глава 50

На следующем задании мы засели недалеко от немецкого КПП, наблюдая в бинокль. На этот раз нам улыбнулась удача, обозначились сдвиги, мы наблюдали движение большого числа людей, машин, танков и другой бронетехники. Мы видели, как машины останавливали, махая флажком, что-то спрашивали, а потом пропускали.

- У них наверное пароль?- шепнул Ваня.- Надо подслушать, отсюда плохо слышно. – Сможешь ближе подобраться? – спросил он меня.

- Смогу,- ответил я.

- Попробуй проползти вон там, этой дорожкой.- Он показал рукой,- видишь тот кустик?

Я кивнул.

- Давай Вильгельмович! – напутствовали меня.

Я пополз осторожно, как лиса пригибаясь к земле. Видимо услышав шорох, залаяли собаки и начали беспокоиться. Один из немецких офицеров отошел в сторону и стал осматривать окрестности, ближайшие у обочины дороги.  Пригнувшись к земле, я мгновенно замер, сердце колотилось как бешенное. Если меня заметят, нам конец! То, что меня расстреляют, если я попадусь, в этом я не сомневался, но успеют ли уйти ребята? Это волновало меня больше всего.

Наблюдая из укрытия в бинокль Мелешников, тоже ни на шутку испугался. У него чуть сердце не оборвалось! Вдруг откуда ни возьмись, из кустов выбегает серый кот и проносится мимо того самого офицера, он едва удерживает пса, порывающегося за ним, остальные собаки поднимают лай. Решив, что это кот во всем виноват, сложив ряд ругательств на-немецком, офицер вернулся. Воспользовавшись суматохой, я благополучно добрался до места и спрятался в двух-трех метрах от проезжей части, буквально под самым носом у пропускного шлагбаума. Наконец снова подъехала легковая машина с седевшими в ней немецкими офицерами, их остановили и потребовали документы.

- Пароль? – спросил контролер

- «Бавария», - услышал ответ.

Дождавшись, пока остановят следующую машину, и убедившись что все верно, я вернулся к товарищам.

- Ну что? – спросил меня Ваня. - Услышал?

Выдержав паузу, я улыбнулся.

- Не тяни.

- «Бавария» - выдохнул я из себя.

- Точно? – спросил Александр.

- Точно.

- Молодец! – похвалил меня лейтенант.

И не зря! Как оказалось, выяснили позже - это прибывали никто иные, как элитные танковые части, а именно  знаменитая «Баварская» дивизия, сформированная в Мюнхене. Слава о ней далеко шла по всей немецкой армии.

Когда возвращались, Ваня высказался по дороге.

- Ну, волчонок! Ну, ты Вильгельмович даешь! У меня чуть сердце не оборвалось, когда этот офицер в сторону отошел и стал все осматривать. Я думал, заметят, все! И нам тогда всем хана. Их там целая тьма, мы бы и уйти не успели.

- Я и сам испугался, - ответил  я. – Страшно подумать, что со мной могли бы сделать, мне тогда не жить.

- Да, что бы с тобой тогда было? – добавил Андрей.

- В лучшем случае бы расстреляли, а в худшем повесили. Это точно!

Хотя, нет. На этот раз я бы наверное скорее застрелился,  чем дал себя взять.

- Да, здорово ты рисковал, - сказал Коля. - Там местность открытая, надо же суметь так незаметно проползти, под самым носом!

- Он как лиса, прямо хитрая! Наша порода.

- Разведчик и должен быть таким. - Сказал Ваня.

- Там еще, кот какой-то выбежал из кустов, серый, если бы не он…  Офицер на него подумал.

- Там суматоха такая поднялась! – сказал Федя.

Мы засмеялись.

- Ладно, хорошо что все хорошо закончилось, – успокоился Мелешников

Во взводе ребята нас встретили.

- Ну, как?

- Нормально,- улыбнулся Федя.

- Мы сегодня у КПП немецкого были, там машин видимо не видимо, движение интенсивное. Нам удалось пароль подслушать. Вильгельмович молодец помог, подполз к самому КПП, почти под самым носом… Его даже чуть было не заметили, но все обошлось. Пойду, доложу командиру о результатах.

Когда Мелешников пришел к капитану, тот его уже ждал.

- Товарищ капитан, разрешите доложить? Группа лейтенанта Ивана Мелешникова с задания вернулась.

- Докладывай Ваня, какие у тебя результаты? Что там у немцев, на этом КПП?

Ваня докладывал Николаю Колесову.

- Скопление там большое, движение интенсивное, людей, машин, бронетехники, танков, в основном тигров. Очевидно, прибывает какое-то танковое подразделение. Было машин десять, фургонов крытых с солдатами, несколько обозов с продовольствием… Нам пароль удалось подслушать, «Бавария»

- Молодец!

- Даже Ганс у нас отличился.

- Да ну!? Это как?

- Подполз, подобрался, к самому КПП, это он пароль узнал. Смелый парень я бы сказал, рисковый, отчаянный. Повадки у него прямо лисьи, профессионально сработал.

- Хорошо, объявить ему благодарность. Сведения очень важные, надо в таком случае еще усилить наблюдение за этим КПП.  Вот только то что «языка» нам взять не удается, это конечно не очень хорошо.

- Что делать, товарищ капитан! Не подворачивается никак подходящего случая. Немцы излишне осторожны стали и аккуратны, особенно в последнее время, не могу я лишний раз людьми рисковать! Ребята у нас все надежные, сами знаете, каждый на вес золота. Болею за них, как за родных!

- Знаю Ваня, все вы для меня родные! Сердце кровью обливается, особенно ты.  Ладно, иди сынок отдыхай.

Сибиряк Колесов и вправду трепетно относился к своим бойцам, заботливо по-отечески, переживал за каждого и каждый был ему дорог. Он почти никогда не разговаривал с подчиненными в начальственном тоне, его приказы скорее звучали как просьба, но все его понимали. Вдруг что-то вспомнив, он спохватился.

- Скоро сам командующий приедет к нам, Рокоссовский.

- Что, в самом деле? – Ваня не верил.

- Командир дивизии сказал лично приедет, узнать как у нас дела.

Эта новость была так новость, он всех потрясла! Шутка ли, сам командующий фронтом!

Во взводе, солдаты расположились на отдых, разместившись по своим местам, разговоры постепенно стихли, когда зашел Ваня  и сообщил:

- Новость есть у меня для вас «орлы».

Он часто называл ребят орлами.

- Какая? – хором оживились бойцы.

- Командующий фронтом к нам приезжает! Сам Рокоссовский!

- Что, в самом деле? – спросил  старшина, Андрей Иванов.

- Да, только что капитан Колесов об этом сказал.

Раздались восторженные возгласы.

- В немецкой армии о нем тоже известно, - признался я.

- Что, правда? – удивился Ваня.

- Не вру! Честное слово, клянусь!

- Что, выходит, боятся, немцы нашего Рокоссовского, раз столько о нем наслышаны? – сказал он

- Можно сказать что так, относятся очень серьезно и считают сильным противником. Ну, если сам Рокоссовский командующий, победа за вами! Я в этом уверен.

- Слыхали, хлопцы? – улыбнулся Мелешников.- Если это Вильгельмович говорит, то значит все серьезно. Капут немецкому вермахту!

Раздался дружный смех.

Сам я русских ребят, чаще всего хлопцами называл, по-другому не мог, особенно в начале. Ну, хлопци и все! По-польски наверно привык, а в польском языке ребята и есть хлопцы, только в русском это носит больше украинский оттенок, или просторечное выражение.

- К стати, - сказал вдруг Мелешников. - Рядовой Краузе, вам объявлена благодарность от командира подразделения, за отвагу и смелость проявленные на задании.

Я даже опешил от неожиданности! Чего угодно я ожидал, но благодарности от командира?!!

У меня глаза округлились от удивления!

- Благодарность? Мне??? Спасибо...- только и смог вымолвить.

И тут же почувствовал косившиеся на меня взгляды.

- Вы что не рады? - спросил Лейтенант.

- Я...простите...не ожидал...

В штабе комдив Слышкин передал дела, полковнику Джанджгаве, поскольку его назначили командующим  вновь сформированного 29-го стрелкового корпуса.

- Ну что Владимир Николаевич! Передаю командование дивизией в ваши руки. Свой главный удар противник, видимо, нанесет по участку обороны Сивашской дивизии, так что запомните. - Он пожал руку полковнику Джанджгаве.- Ни пуха, ни пера!

- К черту! К чёрту!

С этого момента Джанджгава взял командование дивизией на себя.

Глава 51

Июнь подходил к концу, жара стояла невыносимая, так что мы все запарились. Дождей не было почти месяц, за исключением кратковременных гроз, на небе ни облачка.

- Ребята, - сказал один из  товарищей. – Жара невыносимая, сил нет!

- Душно, - согласился Андрей Иванов, старшина взвода.

- Конец июня уже, июль скоро!

- Замучались мы уже,- застонал Михаил - освежиться что ли? Ваня, спроси у Колесова, может, отпустит нас ненадолго на речку?

- Хорошо, спрошу, если отпустит,- согласился Мелешников.

Не долго думая, он побежал к командиру подразделения.

- Товарищ капитан, разрешите обратиться?

- Да Ваня, обращайся, - капитан был в расположении духа.

- Тут такое дело… Жарко, ребята мои запарились совсем, освежиться хотят на речке. Сполоснуться бы, я и сам бы не против.

- На речку говоришь? – он посмотрел на часы.- Ладно, идите. Даю вам два часа. К шести часам чтобы были!

- Так точно! Спасибо товарищ капитан!- обрадовался Ваня, и поспешил обрадовать товарищей.

Во взвод вбежал радостный и довольный.

- Ну, что? Пошли! Айда на речку! В нашем распоряжении два часа!

Все повскакивали как сумасшедшие.

- Ура!!! - ринулись строиться

До речки было ходьбы минут десять, называлась она Свола.  Вскоре мы были уже на месте, перешли через мостик, спустились вниз по крутому склону. На берегу разделись, скинув с себя одежду и не мешкая, бросились в прохладную воду. Кайф был неимоверный! Забыв обо всем на свете, я плескался и резвился как ребенок, вспомнив детство. Как было мало радостей! Это был наверное один из самых последних счастливых моментов, который мне довелось испытать в своей жизни, поэтому он запомнился мне столь ярко.

- А ну иди сюда Гансик! – подозвал меня Володя.

Ко мне подбежал Федя Семенов.

- Сейчас мы тебя топить будем!

У меня округлились глаза.

- Не-ет! – завопил я  истошно и кинулся бежать, надеясь уйти.

Тут же меня подхватили цепкие Федины руки.

- А-а-а-а! – в мгновения я был уже в воде и пускал пузыри, пытаясь вынырнуть. Если честно я едва не захлебнулся. Наконец меня отпустили и я вдохнул воздух.

- Ага, испугался! – рассмеялся Гузынин.

- Ладно, мы его не до конца, так и быть! – усмехнулся Коля.

Русские в самом деле, были очень дружны, я и сам не заметил как сроднился со всеми. Такого даже не было в моем взводе, когда я служил в немецкой армии.  Была какая-то всеобщая сплоченность и единство, чувство дружеского плеча, взаимовыручки и взаимопомощи, которое невозможно передать! Никто и никогда из них не мог бросить другого в беде. Все бойцы, любили и почитали своего командира Ивана Мелешникова, он и в роте был всеобщим любимцем, мы были с ним одного возраста, и находили общий язык. Я знал, что на него всегда можно положиться и он не даст меня в обиду.

Вдоволь нарезвившись, мы вернулись довольные и счастливые.

- Как ты думаешь, когда они начнут? – спросил меня Ваня.

- Не знаю, но думаю что скоро. Мне кажется, не долго осталось.

- Знать бы точно когда, - вздохнул он.

- Все равно их побьем! – сказал Николай Батов.

- Да, я верю. Только это будет не легко у Моделя сильная группировка, я точно знаю. Целая танковая армия.

- Побьем мы твоего Моделя, вот увидишь. - Сказал Мелешников.

- Даже не сомневайся! - добавил Михаил.

- Это точно.

- Верно ребята, морду ему набьем,- сказал Володя.

- Подумаешь «тигры», - сказал Николай Семенов.

- Найдем на них управу,- поддержал его Федя.

- Вот-вот! – заключил Александр Гузынин.

Уверенность у них была полная, да и я вообщем то не сомневался.

Глава 52

И снова мы сидели в засаде и наблюдали в бинокль.

- Смотри, идут группой,- заметил Михаил.

- Дай посмотреть, - Мелешников взял бинокль. – Сколько их там?

- Человек, наверное двенадцать…

- Семнадцать человек! – сказал Ваня.

- Большими кучами ходят, осторожные сволочи. Друг от друга не отбиваются. Что делать будем? – спросил старшина.

- Нам к ним не подобраться, они далеко, уйдут. Нам шуму никак делать нельзя, - посетовал Мелешников.

- Нам как воздух «язык» нужен! – сокрушался Гузынин.

- Знаю, - согласился с ним Мелешников, – ну не могу я так рисковать!

Наблюдение не прекращалось ни днем, ни ночью, разведчики постоянно отправлялись на поиски, каждую ночь одна группа сменяла другую, но результатов по-прежнему не было. Достать «языка» не удавалось. Немцы стали устраивать заслоны и засады на возможном пути передвижения наших групп.

Дня через три, когда настал наш черед, ночью мы опять попытались осторожно пробраться к немецким позициям, как вдруг заметили немцев, человек двадцать с автоматами, полностью вооруженных, которые засели в овраге с пулеметом.

- Засада! Ребята уходим! – махнул рукой старшина.

Заметив шорох, по нам тут же открыли огонь, и в след раздалась автоматная очередь.

- Назад, - скомандовал Ваня,– отходим быстрей!

Отстреливаясь, мы рванули назад.

- Сволочи, просекли наши тропки, засаду устроили. Черт! Теперь к ним не подобраться. Все целы? – спросил Иван.

- Все в порядке,- ответил Гузынин. – Никого не задело.

- Слава Богу! – лейтенант облегченно вздохнул.

- Вовремя успели уйти…

Ваня докладывает капитану, объясняя ситуацию.

- Хотели ближе подойти, на засаду нарвались, немцы огонь открыли, нам пришлось уйти.

- Все целы, никто не пострадал? - спросил Колесов.- Раненных нет?

- Нет, товарищ капитан, никто не ранен, все целы.

- Слава Богу! – вздохнул капитан и тоже перекрестился.

Все осторожнее были немцы, все чаще устраивали засады, ставили минные поля, двойные и тройные проволочные заграждения, а в последнее время к их передовой и вовсе было не подступится. Обосновывалось это тем, что подготовку к наступлению изо всех сил старались сохранить в строжайшей тайне.

- Опять не везет! Что за полоса такая?

- Месяц уже «языка взять не можем! Такого еще не бывало.

- У нас тоже такое было, - признался я. - Мы больше месяца взять «языка» не могли. Командир нашей дивизии полковник Лембке и командир разведки майор Клейст в бешенстве были, злые как черти, а мы ничего не могли сделать. Вот и послали нас тогда, на это самое задание, где мы на засаду вашу попали…

- Да. И в итоге «языком» оказался ты сам. Как карась на удочку попался,- сказал Гузынин и ребята рассмеялись.

- Вам тогда больше повезло, - я улыбнулся. - Я чуть концы не отдал, когда меня ножом… До сих пор холодного оружия боюсь.

- Ходил не там!- сказал Андрей. - Получил по полной? Нос любопытный свой к нам совал, вот и нарвался.

- А у нас любопытной Варваре, на базаре нос оторвали! – ответил Федя.

Хохот раздался дружный. Сейчас я и сам смеялся, но тогда было не смешно. Вообще ко мне уже успели привыкнуть, поэтому относились вполне нормально. По крайней мере, как мне казалось, неприязни не испытывали. Да и вести себя я старался проще, были у меня способности к дипломатии, и налаживать отношения с людьми я умел.

В штабе дивизии зазвонил  телефон. Комдив, половник Джанджгава взял трубку.

- Да, слушаю вас, товарищ командующий армией.

Звонил генерал Пухов.

- Сегодня часов в девять-десять к вам приедет командующий фронтом, лично, проведать обстановку и готовность дивизии к обороне, так что готовьтесь. Как там у вас?

- Тихо.

- Слушайте внимательно. Слушайте эту тишину. Не нравится она мне.

Шороху навели конечно много, шум стоял по всей части, разлетевшись в считанные минуты. Предупредили абсолютно всех. Нас заставили везде навести порядок, чтобы был образцовый, даже избу надраили.  Оружие мы начистили, а так же сапоги, ремни и пряжки. Все привели в надлежащий вид. Куда заглянет командующий, заранее было неизвестно, но ожидать проверки можно было везде

Глава 53

Проверка. Встреча с главнокомандующим.

К условному месту встречи съехались машины. Все вышли. Командир дивизии Владимир Николаевич Джанджгава доложил:

- Товарищ Командующий, 15-стрелковая дивизия к обороне готова и находится в полной боевой готовности!

Офицеры пожали друг другу руки.

- Теперь поедем на ваш командный пункт, полковник. Там подробнее обо всем поговорим.- Сказал Рокоссовский.

Они поехали в дивизию. Сперва обсудили основные вопросы, командующий выслушал доклад. После энергично поднялся из-за стола.

- Хорошо полковник, посмотрим вашу оборону на месте. С чего начнем?

- Если не возражаете,  товарищ командующий, - сказал  генерал Слышкин – предлагаю пойти в 676 полк. Он занимает оборону на стыке с 81-й дивизией генерала Баринова.

- Ну что ж,- согласился командующий, - можно и туда.

Все отправились осматривать окрестности, проходя вдоль траншей, по пути разговаривая с офицерами и простыми солдатами.

- Здравия желаю, товарищи бойцы!

- Здравия желаем товарищ командующий!!!

- Как дела, товарищи бойцы? Как настроение?

- Отлично товарищ командующий! Замечательно! – ответил сержант.

- Готовы бить врага нещадно! – сказал один из солдат.

- Как оборона на вашем участке? Как вы сами считаете? – спросил маршал.

- Оборона отлично, товарищ командующий, враг не пройдет! Тигры зубы себе обломают с пантерами!- ответил старший сержант.

- Укротим фашистского зверя!

Рокоссовский улыбнулся.

- Молодцы ребята.

В 676 полку их встретил подполковник Н.Н.Оноприенко. Он был одним из самых молодых командиров, к тому моменту ему едва исполнилось 23 года.

- Товарищ командующий, вверенный мне полк, находится в полной боевой готовности и к отражению атаки противника готов!

Рокоссовский пожал ему руку.

- Показывайте свое хозяйство, подполковник.

Подошли к солдатам одной из стрелковых рот, и снова по блиндажам и укрытиям…

- Здравия желаю, товарищи бойцы!

- Здравие желаем, товарищ командующий!

- Как настроение?

- Хорошо! Отлично товарищ командующий! – ответили хором.

- Какие будут еще вопросы, ко мне товарищи бойцы?

И снова старший сержант.

- Когда же, товарищ командующий, закончится наше отсиживание в окопах? На моей родной Украине нас ждут жены, дети, а мы сидим как кроты в земле и чего-то медлим. Прикажите наступать, мы сметем врага!

Рокоссовский нахмурил брови, вздохнул.

- Дойдет дело и до освобождения Украины, товарищ старший сержант. Если не в этом году, то в будущем году Украина будет освобождена. Пока же нам надо разгромить врага здесь, под  Курском. А вы давно ли старший сержант на фронте?

- С 41-го года товарищ командующий.

- Старший сержант - опытный, способный командир, товарищ командующий. Его отделение – одно из лучших в полку,- пояснил подполковник Оноприенко.

- Если лучший, значит заслуживает награды,- он снял с руки часы и вручил сержанту. Добавил  с теплой улыбкой, - А Украину, как и всю советскую землю, мы непременно освободим. Теперь уже не долго ждать.

Подошли к месту где по схеме должен был находиться противотанковый орудийный расчет.  Не увидев его на месте, генерал Пухов несколько опешил, и явно вспылил, грозно нахмурив брови.

- Что это? Где расчет?

- Объявлю боевую тревогу! – сообщил командующий.

Артиллеристы мгновенно выкатили орудия из укрытия и заняли боевую позицию.

- Тридцать шесть секунд! Неплохо. Очень даже не плохо! – похвалил Рокоссовский.- Кто командир противотанкового узла?

- Я, товарищ командующий! Младший лейтенант Борисюк!

- Ай, молодцы ребята! Молодцы! Объявляю вам и всему составу орудийного расчета благодарность. Если в бою, будите действовать также быстро, согласованно, то ни какие «тигры» и «пантеры» вам не страшны.

Закончив осмотр боевых позиций Рокоссовских с полковником Федотовым, Полковником Джанжгавой, командиром дивизии возвратились на КП зашли в блиндаж. Начальник штаба В.П. Шмыглев доложил:

- Товарищ командующий! Звонили из штаба фронта, просили передать вам, что никаких новых сведений о сроках вражеского наступления нет. Все остается по-прежнему.

- Опять то же самое! – возмутился командующий. - А когда точно? Нужны более точные данные. Мы обязаны знать не только день, но и час, минуту начала удара врага. Нужен «язык». Именно на участке вашей дивизии, полковник. Непременно достать «языка». Это мой личный приказ!

В штабе дивизии, офицеры сидят за столом.

- Ну что ж, могу сказать, что в целом,- подвел итоги Рокоссовский - результатами осмотра боевых позиций в 676-м стрелковом полку я доволен. Считаю, что наши войска к обороне готовы, и подготовке я бы дал высокую оценку. Мне действительно понравилось, как оборудован противотанковый узел артиллеристов, замечательно! Все бойцы и командиры подразделений знают свое дело и хорошо обучены, это меня радует. – Он подошел к карте,- Но подводя итоги, хотелось бы еще в заключении сказать. Самый ответственный участок, товарищи, у вас. Вероятнее всего, именно здесь противник попытается прорвать оборону. Возможно, на стыке вашей и восемьдесят первой дивизии. Словом, вам и вашим соседям предстоит принять на себя главный удар врага. Вы глубоко зарылись в землю, создали надежную оборону не только на первой линии, но и в глубине. Это — важная гарантия задержать противника, измотать его в жестоких боях, ослабить. Вам будет обеспечена всесторонняя помощь. Ночью к вам прибудет инженерно-саперная бригада, произведет уплотнение минных заграждений. И последнее. До начала боев нужно добыть «языка». Любой ценой!

- Если не возражаете, товарищ командующий, - сказал комдив, – предлагаю пообедать.

- Не возражаю! – улыбнулся командующий.

-Думаю, наш повар Ахмед сегодня постарался.

Начальство зашло в столовую, повар Ахмед пригласил всех за стол.

- Проходите, товарищ командующий. Сегодня у нас будэт праздничный обэд!

- Присаживайтесь, прошу к столу! – сказал полковник Джанжгава.

К столу подали украинский борщ, картофельное пюре и куриные котлеты. На третье компот. В тот день даже простых солдат накормили по-царски, чему все были рады.

К.К.Рокоссовский отобедав, обратился к полковнику Джанджгаве.

- Товарищ полковник, если не возражаете, я бы еще к разведчикам заглянул, заодно побеседовал с ними.

- Не возражаю.

В два часа дня, к месту, где располагалось подразделение разведчиков, подъехали машины. Из них вышли офицеры, во главе с командующим. Встретил их майор Савинов.

- Здравия желаю, товарищ командующий! – отдал честь.

- Здравствуйте, здравствуйте, товарищ майор! - Рокоссовский пожал ему руку.

- Прошу Вас, проходите!

Начальство зашло в помещение.

- Присаживайтесь. Может чайку? – предложил майор.

- Спасибо, - сказал Рокоссовский. – Только что пообедали.

Расположились за столом.

- Рассказывайте, Алексей Константинович как у вас дела? Как обстановка, что на немецких позициях?

- Как Вам сказать, Константин, Константинович? Дела вообщем, не плохи, но хотелось бы лучше. Ведем наблюдение, за немецкими позициями, но пока никаких изменений.- Обратился к Колесову,- Товарищ капитан, доложите о последних результатах.

- Что сказать Вам, товарищ командующий? Наши группы постоянно ведут наблюдения за передним краем противника в районе верхнее Тагино, западнее и восточнее… В основном тишина, никаких активных движений!

Слово взял генерал Пухов.

- Нами получены сведения, что наступление начнется уже в самое ближайшее время в период с 3 по 6 июля.

- Почему до сих пор нет сведений, о точном времени наступления немцев? Это не хорошо! – сказал Рокоссовский.

-  Мы пытались захватить «языка», - ответил капитан - но пока никаких результатов. Противник не дает никакого шанса. Мои ребята уходят на поиски каждую ночь, часами сидят выжидают! А позавчера на крупную засаду вот нарвались, едва уйти успели. Ладно, что все обошлось, все живы… Прямо полоса невезения какая-то в последнее время! Не знаю что с этим делать?! – он вздохнул.- Обычно все всегда удавалось, как по заказу, а тут! – разводит руками.

Действительно разведчики Колесова были самыми лучшими, и слава о них шла по всему фронту. Разведчики Колесова всегда «языков» как по заказу берут, шутили о них, надо из-под земли достанут!  Ну что тут было сказать? И на старуху, что называется!

- Понимаю капитан, не отчаивайтесь, – ободрил его командующий.- Думаю, надо постараться и все получится. Если вы не против, я бы лично хотел побеседовать с бойцами.

- Не возражаю, - ответил Колесов. – В таком случае, пройдемте в расположение первого взвода.

В тот момент, мы отдыхали после сытного обеда, когда дверь неожиданно отворилась и в нее зашли. Бойцы мгновенно повскакивали с места.

- Здравия желаем, товарищ командующий!!! – приветствовали хором.

Маршал улыбнулся.

- Вольно. Отдыхаете, - Рокоссовский махнул рукой.

- Это мои ребята, самые лучшие в подразделении! Отличники так сказать! - представил капитан Колесов. Он назвал всех поименно: Командир взвода, Ваня Мелешников - лейтенант. Ефрейторы наши: Александр Гузынин, Два брата, Семеновы, Федор и Николай. Парторг роты, ст. сержант Андрей Иванов. Михаил Логозинский. Связисты: Вячеслав Нестеренко, Солодов Сергей, Колодин Семен. Саперы: Абрамов Николай, Алиев Муста, Кречетов Егор, Батов Николай, Котов Леонид, Максимов Константин… Переводчики наши, отлично владеющие немецким: Владимир Березин, Лавров Алексей, Краузе Иван, Морозов Анатолий… Все ребята молодцы! У меня в каждой группе свои специалисты!

Меня представили как простого переводчика. Восхищенный до предела, во все глаза я глядел на живую легенду! Несмотря на мою немецкую фамилию, вопросов ни у кого не возникло, на нее просто не обратили внимание. Мало ли немцев проживающих в Советском Союзе, из так называемых этнических групп, которые, несмотря на репрессии, в начале 41-года изначально изъявляли желание служить в Красной Армии и отдавали долг своей Родине? Таких людей было много, даже среди командиров! Что уже говорить о простых рядовых.

Командующий посмотрел на бойцов, улыбнулся.

- Ну что хлопцы? Как самочувствие, как настроение?

- Отлично товарищ командующий! – ответили хором.

- Замечательно. Слышал «языка» вам взять, никак не удается?- спросил он.- Мы должны знать точное время наступления немцев. Надеемся на вас. Усильте поиск. Считайте, что это самое важное задание командования.

- Слыхали? Не подведете? – спросил капитан.

- Так точно!!! – ответили хором.

- Не подведем, товарищ командующий!

- Будет «язык»! Слово даем! – ответил Мелешников.

- Обещаем!!!

- Ну что ж, удачи вам в деле! – пожелал Константин Константинович.

С этими словами вышел из помещения и направился к машине…

Встреча с ним произвела на меня неизгладимое впечатление! Я был потрясен его благородством, доброжелательностью и душевной прямотой, как запросто он общался с простыми солдатами!

Глава 54

Утром вернули с задания разведчики из соседнего взвода.

- Как результаты? – спросил Колесов.

- Безрезультатно. Засады везде, близко не подойти…

Все усилия снова не увенчались успехом.

Капитан молча опустил голову, закрыв лицо руками, после нервно закурил оставшись наедине со своими думками.

- Правда, там  у немцев, - сказал лейтенант - в поселке Верхнее Тагино, появилось еще два наблюдательных пункта и пулеметная точка тщательно замаскированная, там усиленная охрана. Мы всю ночь просидели в засаде, но пока ничего не вышло. Зря только прождали.

Рано утром, на русскую сторону перебежали два югослава, они сообщили, что наступление вот-вот скоро начнется  в ближайшие день два, но точной даты не могли назвать. Этого было мало, в штабе сообщили, что надо знать не только день, но и час и минуты

4 июля, примерно в 20ч.30минут вечера, командир подразделения снова вызвал к себе Мелешникова.

- Вызывали товарищ капитан?

- Да, проходи, - он встал из-за стола и по свойски, совсем не в командном тоне сказал, - Сегодня Ваня, пойдешь в район поселка Верхнее Тагино. Там появились новые наблюдательные пункты немцев. Возможно, результат будет. Действовать будете одновременно с разведчиками 676 полка, группой лейтенанта Рябушенко, они организуют засаду восточнее Тагино. Ваша задача, проникнуть на южный скат высоты 256, там обнаружена замаскированная немцами пулеметная точка, которая усиленно охраняется. Не исключена встреча с противником в нейтральной зоне, в этом случае разрешаю действовать в соответствии с обстановкой…

- Хорошо.

Ваня вернулся в расположение взвода.

- Ну, что ребята. Дано задание, будем брать «языка». Дело очень серьезное и ответственное, осечки быть не должно. Со мной пойдут: Гузынин, Федя Семенов…

- Можно мы вместе! - вызвался Николай, изъявивший желание пойти со своим братом.

- Давай, - согласился Иван, посмотрел еще на товарищей,- Андрей Иванов, Михаил Логозинский,- сделал паузу,- Мне нужно еще шесть человек, в группе прикрытия, пойдете следом. Березин, Фадеев, Солодов Сергей, Батов Николай, Кречетов Егор,- он посмотрел на меня – и Краузе Иван.

Я немного опешил, потому что не ожидал, напрашиваться я не напрашивался, но и ослушаться приказа не мог, просто подчинился. В группе должен был обязательно быть, хоть один, переводчик, кто хорошо знал немецкий язык, мало ли как могли сложиться обстоятельства. Все кого назвали, вышли за командиром.

То, что задание очень ответственное я понимал, о провале не могло быть и речи. Тем более что я волновался, мне было немного не по себе. Как сказал Ваня, первая группа была основной, она должна была двигаться впереди, вторая группа была прикрытием и должна была двигаться сзади, страхуя первую, следуя за ней на расстоянии метров в десяти, соблюдая дистанцию. Старшим назначили Володю, в случае столкновения с противником мы должны были прийти им на помощь.

Сперва мы подошли к траншее 47-го стрелкового полка, где находился наблюдательный пункт, следом подошли разведчики 676 полка, также группой численностью 12 человек, во главе с лейтенантом Рябушенко. Там же собрались офицеры, командир дивизии во главе с представителем штаба армии. Комдив посмотрел на часы, 22 часа.

- Ну, в добрый час! – напутствовал нас, - Большой удачи!

Разведчики начали движение из траншей. Двигались мы вначале во весь рост, потом скрылись во ржи, пригнувшись, вступили в нейтральную полосу и дальше передвигались ползком. Мы шли следом, стараясь не потерять первую группу из виду. Первая группа спустилась в балку и залегли, вторая группа залегла невдалеке от них, в месте что было повыше. Из него было видно первую группу и все что с ними происходило.

Разведчики осмотрелись, проверили гранаты, что были за поясом. Ваня Мелешников и Андрей Иванов, ползком поднялись на бугор, вдруг послышалась немецкая речь.

- Немцы, - шепнул Иванов.

Человек двадцать, двигались рядком друг за другом.

- Надо внезапно нападать, - шепнул Ваня.- В засаду.

Они скатились обратно в балку.

- Идут, приготовится к бою!

Спустя две минуты, мы тоже увидели показавшуюся из-за бугра группу, которая спускалась в балку.

- Немцы, - предупредил Володя. – Внимание!

Все замерли.

- Огонь! – скомандовал Мелешников.

Послышалась стрельба из автоматов, в темноте мы пытались рассмотреть, что происходит. Александр Гузынин метнул гранату, послышался взрыв. Несколько немцев бросились бежать, разведчики бросились за ними, по команде мы бросились к ним на помощь. Я видел только силуэты в темноте и возню.

Ваня догнал одного из немцев, и схватив его за шкирку подставил подножку, опрокинув на землю упал на него и накрыл плащ палаткой. Тут же на помощь подоспел Александр Гузынин, Федя Семенов и остальные.

- Есть? – спросил старшина.

- Есть! – ответил Федя.

Немца связали и заткнули рот кляпом, завернули в плащ палатку.

- Потащишь его,- сказал Ваня, обратившись к Семенову.

Когда я подоспел, дело было сделано. Пока с тем возились, вместе с остальными мы бросились в погоню за убегавшими. В след им открыли стрельбу, двое упали, двоим удалось бежать. Когда нашли одного из них, обнаружили труп.

- Готов, - произнес Володя.

Второй был тяжело ранен в спину и стонал, когда к нему подошли, он скончался у нас на глазах. Развернувшись, мы повернули назад, догнав основную группу.

Закинув, добычу себе на плечи, Федя как мешок дотащил его до окопов. Дотащив до блиндажа, его опрокинули на землю.

- Задание выполнено, товарищ полковник! Фрица взяли, сапера этого, в минных полях. Там их человек двадцать возилось, мы их тут и накрыли…

Вслед за Федей, подошла остальная группа.

Пленного развязали, вынули кляп изо рта, поставили на ноги. Немец был явно напуган и смотрел ошарашено, обалдевшими глазами на русских офицеров.

- Допрашивайте! – обратился  полковник к майору Савинову. – Кто он? Что делал вместе с другими на минном поле?

- Имя? Фамилия? – спросил майор по-немецки.

- Бруно Фермелло. Солдат саперного батальона 6-й пехотной дивизии, – ответил немец.

Майор перевел на русский.

- Что вы делали на минном поле?

- Я вместе со всеми, готовил проход через минное поле, для танков и пехоты.

Майор перевел снова.

Опомнившись от первого шока, немного осмелев, он вдруг выговорил на ломанном русском, чем всех насмешил.

- Завтра русиш  капут! Орел…. Белгород! - Развел руки, потом соединил их в один кулак.- Курск-капут!

Расплывшись в улыбке, офицеры едва, сдержались, чтобы не засмеяться. Вот это был момент! Тот самый, исторический момент, которого никогда не забудешь.

- Спросите, когда они начинают, - прервал его Джанджгава.

Времени было мало и надо было торопиться.

- Когда наступление? – спросил майор.

- Скоро, совсем скоро! Уже на рассвете! Пятого июля. Начало артподготовки в два часа, тридцать минут. Пехота и танки на исходных позициях для атаки. В частях зачитан приказ фюрера о наступлении, где сказано: «Колоссальный удар, который будет нанесен утром советским армиям, должен потрясти их до основания».

- Начинают на рассвете, артподготовка в два часа, тридцать минут. Пехота и танки на исходных позициях, - перевел Савинов его слова.

- Да, еще,- добавил я, так как не мог удержаться, - В частях зачитан приказ фюрера о наступлении. Он говорит, что удар, который будет нанесен советским армиям утром, должен потрясти их до основания.

- Ну, это мы еще посмотрим,- сказал комдив.

Он тут же связался с командующим армией.

- Да, пленного взяли! Он утверждает, что наступление уже на рассвете, рано утром, артподготовка в 2.30 минут…

- Пленного немедленно ко мне! – ответил Пухов.

Комдив повесил трубку.

- Пленного немедленно в штаб армии.

Его тут же увели двое вооруженных солдат, и на попутном Виллисе доставили в штаб армии. Сопровождать пленного, было поручено Колесову.

Так русские узнали, точное время наступления немецких войск на курской дуге. И это было поистине историческим событием, что позволило русской армии, захватить инициативу в первые часы и дало определенное преимущество.

Вскоре явилась и группа Рябушенко. Они тоже сообщили, что в близи передовой у противника необычное оживление, повсюду слышен рев моторов машин, гусеничный лязг, большое скопление танков и другой бронетехники.

- Ну, расскажите ребятки, как вам удалось его взять,- спросил Джанджгава.

Позже мы рассказали комдиву, как удалось нам взять, столь ценного «языка».

- Мы дошли до нейтральной зоны,- рассказывал Ваня,- Спустились в балку, залегли осмотреться. Вдруг видим немцы, группа и прямо на нас! Человек двадцать.

- Мы с Ваней первые их заметили, и обратно в балку… На ловца и зверь бежит! Направляются прямо к переднему краю нашей обороны, – говорит Андрей.

- Мы в засаду, дождались когда они спустятся, тут я дал команду «Огонь». Первыми стрельбу открыли, я Андрей Иванов, Саша Гузынин, Михаил Логозинский…

- Одного догнал, схватил буквально за шкирку, подножку подставил  и свалил. А тут Гузынин на помощь подоспел, Федя Семенов, вместе скрутили…

- Так оно и было,- подтвердил Логозинский.

- Я только слышу, - продолжал Андрей,- Федя с кем-то сцепился в рукопашную, потом крикнул: «Есть!». Ну, я все понял.

- Мы, позади, были немного, шли следом за ними, услышали выстрелы, кинулись на помощь, сами стрельбу открыли. Тут взрыв, видим немцы врассыпную, Ваня и Александр Гузынин за ними…

- Да, я тоже видел. Четверо побежали, мы за ними, пытались их догнать, но всех не успели…

- Пока ребята, этого немца вязали, мы бросились тех четверых догонять, двоих убили, - сказал Егор - а двое ушли. Один был тяжело ранен, скончался у нас на глазах.

Четырнадцать человек было убито! Пользуясь темнотой, уйти живыми удалось двоим - такой был итог!

- Ладно, – улыбнулся комдив. - Молодцы! Молодцы ребята! Такого ценного «языка» взяли! Ждите награды.

Вернулись мы в приподнятом настроении, явно довольные.

- Взяли! – сказал Мелешников. – Взяли!!!

- Ура!- обрадовались товарищи.

- Слава Богу!

И снова расспросы, как нам это удалось.

- Да, вышли мы на них, когда они в наших минных полях возились, проходы делали, - сказал Мелешников.- Тут мы их и…

- Вот повезло!

- Добились таки!

- Он информацию важную дал, допросили его только что, в штаб армии отправили, - сказал Мелешников. – Мы точное время наступления узнали, завтра в 2.30, - он посмотрел на часы - уже три часа осталось. Так что готовьтесь, скоро объявят боевую тревогу.

Только Славик, почему-то нахохлился, обиделся, что его не взяли. Не видать ему наград! Посмотрел на меня волком, как же так? «Немчуру» какого то взяли, а его нет! Не доверяет ему Мелешников. Косился на меня, косился, а чем я его достал? Не виноват же я, сам не напрашивался, сказали, я и пошел!

- Не взяли меня, – высказал он.

- Ну, и что? – спросили ребята. – Нас тоже не взяли, подумаешь!

- Краузе за то пошел, выскочка несчастный.

- Выскочка? Я? – я удивленно поднял брови.

- Думаешь, тебе еще награду дадут?

- Я об этом не думал. Не нужны мне награды, хоть бы просто спасибо сказали. Хорошо, что еще в Сибирь не отправили и не расстреляли.

- Да что ты! Он теперь же, как собачонка перед нами выслуживаться готов.

- Зануда! - высказал я.

Ну, чисто Пауль второй, что был у нас во взводе! Такой же не сносный, к тому же если бы не он, были бы живы мои товарищи. Думаю, их бы не убили, да и я бы столько не натерпелся. Все ребята были замечательные, но еще раз я убедился, что в семье, что называется ни без… Заведется такая паршивая овца в стаде, ну да ладно. Вообще я старался не обращать внимание.

- Перестань сейчас же! – рассердился Ваня. – Я сам решаю, кого брать, кого не брать. Тебя это не касается! Командую взводом здесь я, а твое дело подчиняться.

- Краузе в отличие от тебя не выделывается, - добавил старшина, – делает, то что скажут и вопросов не задает. С ним проблем меньше  чем с тобой!

Славик мгновенно заткнулся.

Если честно, за все это время я настолько успел привыкнуть к своим новым товарищам, что те стали мне едва не родными, да и опереться мне больше было ненакого. Я почувствовал, что и здесь присутствует то же братство, крепкая дружба и всеобщая поддержка. Специально ни перед кем не прогибался, но и в обиду себя не давал, четко выполнял свои обязанности, старался вести себя тактично. Как бы то нибыло, но я еще ни разу никого не подводил, поэтому наверное мне стали доверять.

Глава 55

Курская битва. Как она начиналась.

В два часа, вернее в час сорок, объявили боевую тревогу. Мы все побрали оружие, выбежали из помещения и заняли боевые позиции.

Я сидел в траншее, вместе со всеми и ждал.

- Который час?- спросил один из бойцов.

- Два часа, десять минут.

- Значит, скоро начнут артподготовку.

В это время к нам подбежал Мелешников.

- Наши первыми начнут, - сообщил ошеломляющую новость.

- Как первыми?

- Нашим артиллеристам приказано начать контрартподготовку в 2 часа 20 минут, на десять минут раньше. Я только что об этом узнал!

- Да ну? Что, в самом деле?

- Именно так. Если верно, то осталось уже пять минут.

В небо взлетела ракета, и гром сотен артиллерийских орудий разорвал тишину. Русские начали артподготовку первыми, ровно за десять минут, до артподготовки немцев, она продолжалась тридцать минут. Это был мощный удар, сокрушающей силы! Признаться такого я не ожидал.

Время шло, а со стороны немцев ни одного выстрела! Прошел час, другой, а артподготовка так и не начиналась. Что же это такое? Мы посмотрели на часы, 4 часа утра. Ровно в 4.30 прогремел первый залп. Только через два часа, немцы опомнились и смогли начать артподготовку! Прошло еще пять минут, и советская артиллерия нанесла новый мощный удар. Он был немного короче, но гораздо сильнее. От грохота орудий закладывало уши! С рассветом показались первые танки, немецкие полчища устремились в атаку. Одновременно в воздухе показалась немецкая авиация и налетела на советские укрепления. По ним открыли огонь советские зенитки. Пока бомбили, мы сидели в укрытиях, носу высунуть было нельзя.

Высунувшись из окопов, солдаты увидели танки, за ними под прикрытием шла пехота. Мы находились на второй линии обороны, во втором эшелоне. В случае прорыва первой линии обороны мы принимали на себя удар и должны были его отразить.  Рядом с нами находился командный пункт.

Одними из первых приняли на себя удар части 47-го и 676 пехотного полка, огромными усилиями сдерживая натиск.

- Вижу танки!- сообщил майор на наблюдательно пункте 47-го.

- Сколько? – спросил подполковник Карташов.

- Много! – он дал подполковнику бинокль.

- Началось.

Карташов связался по радио с командиром дивизии.

- Товарищ комдив, началось! Противник  атакует на моем участке, из окраины верхнее Тагино.

- Понял. Какими силами?

- Вижу танки, много, за ними пехота.

Солдаты открыли огонь из минометов и пулеметов, а также артиллерийских орудий. Встретив упорное сопротивление, немецкие танки остановились, и часть из них повернула назад. Общими усилиями, первая атака была успешно отбита. Спустя несколько минут, снова налетела немецкая авиация, обрушивая бомбы на советские укрепления.  Отбомбив, они улетели. Тяжело пришлось 47-му, несколько лучше обстояли дела  676 -го полка. Там немецкие танки встретились на пути с естественными препятствиями, многочисленными оврагами и заболоченными местами, поэтому их продвижение происходило медленнее.

Из своих укрытий мы видели только дым, и слышал грохот артиллерийских орудий, до второй линии, второго эшелона оборонительных укреплений танки не дотянули.

- Ну что? Дали им прикурить? – сказал Батов

- Не пробьют они нашу оборону!

- Надеюсь, - ответил я. – Будем держаться. Это еще только начало. У Моделя сильная армия, я знаю. Много танков.

- Все равно остановим вашего Моделя, - ответил один из товарищей, - хоть самого черта!

Я вздохнул.

- Это будет не очень легко, но я думаю что справимся, у вас очень сильная оборона.

Через  час немцы опять перешли в наступление, уже большими силами – это была вторая атака.

Из березовой рощи показалась целая лавина танков, «тигры», «пантеры», бронетранспортеры.

- Сколько их? – глянули солдаты.  – Мать честная!

- Армада целая!

- Силища то какая!

- Ребята не дрейфь! Отобьемся!

Подполковник Карташов снова связался с комдивом по радио.

- Противник атакует с юго-восточной окраины Верхнее Тагино, в направлении Ясной поляны.

- Много танков? – спросил полковник.

- Сам черт не подсчитает.

- Держись, Иван Иванович! Держись! – кричал в микрофон Владимир Николаевич.- Нам теперь остается только одно, держаться!

- Орудие к бою.

- Есть орудие к бою! – ответил расчет.

- Прицел… бронебойными. Огонь!

Пушки били по танкам прямой наводкой.

- Огонь!

Горел еще один немецкий танк…

Один расчет замолчал, потом второй, а танки все шли и шли. Все меньше оставалось советских пушек. Бойцы вели огонь по немецкой пехоте, бросали гранаты. Дорвавшиеся до русских окопов немецкие солдаты, спрыгивали в траншеи, завязался рукопашный бой, в ход пошли штыки. Насмерть стояли герои, но вынуждены были отступить.

- Товарищ комдив, немцам удалось вклиниться в нашу оборону у сел Борки и Озерки! – докладывал командир 676-го полка подполковник Оноприенко.- Едва сдерживаем натиск! Прошу усилить огонь артиллерии…

Упорно сопротивлялись бойцы 3-го батальона 47-го полка, ведя стрельбу из минометов и стрелковых орудий.

- Ближе, ближе их подпускай, - командовал капитан Жуков.- Ребята, пехоту отсекай, пехоту!

По танкам снова ударила артиллерия, танки остановились.

- Ура!!!

- Ага, испугались сволочи!?

- Так им и надо!

- Боялись мы ваших «тигров»! Черта с два!

Из траншей мы увидели, как танки повернули назад.

- Смотри, отбили! – сказал Володя.

- Отходят назад, ребята! – обрадовался Логозинский.

- Ну что, получили? Так-то! – обратился ко мне Алексей.

Он смотрел, рассчитывая видимо увидеть мою реакцию.

- Не пустим их хлопцы!- я улыбнулся. – Так им и надо.

Нисколько было не жалко.

- Ребята! В атаку, за Родину вперед! – поднялся из окопа майор Швендик, увлекая бойцов.

- Ура!!!

В атаку устремились части 676-го полка. Налетели на окопы занятые немцами, те еще даже закрепится не успели как следует. Завязалась рукопашная схватка…

Снова Оноприенко связался по рации.

- Товарищ полковник! Контратакой первого и третьего батальонов, нам удалось выбить немцев из занятых ими траншей, удерживаем позиции!

- Держитесь! – ответил Комдив.

Не прекращала бомбить немецкая авиация. Из траншей, под непрерывным градом бомб, солдаты наблюдали, как снова двигалась огромная лавина танков, не поддающаяся подсчету.

- Приготовится к бою, - скомандовал командир одного из батальонов. - Ребята, держитесь! Главное не бойтесь, цельтесь в лобовую броню.

Проявляя неимоверную отвагу, стойкость и мужество солдаты продолжали сражаться с танками. Пропуская их через себя, как было отработано на учениях, они закидывали их гранатами, пехоту идущую за ними расстреливали из пулеметов, автоматов и ружей.

- Ребята, в атаку, вперед!!!

И снова завязалась схватка.Так продолжалось часа четыре, не стихая ни на минуту.

В разгар боя, одна из девушек, санинструкторов, 18-ти лет, подползла к раненому бойцу, под градом пуль, и пыталась оказать ему помощь. Она достала бинты.

- Я сейчас, подожди, потерпи миленький…

На встречу шла немецкая пехота, на ходу стреляя из автоматов, они подобрались слишком близко.

- Ах вы, сволочи! Гады! – девчонка взяла винтовку.

Не равны были силы. Так погибла отважная Анечка Соколова.

Один из снарядов от немецкого танка угодил в блиндаж связистов. Погибли бойцы. - Что у вас там? – кричал комдив

- Противник атакует с левого фланга, пытается обойти, - в трубке слышался голос Карташова.

- Ало! Ало... Черт! - оборвалась связь.

Бойцы разведывательного подразделения укрывались от бомбежки.

- Налетели стервятники, - ругнулся  Гузынин.

- Вот гады! – выпалил Логозинский.

- Сволочи поганые! – добавил Федя.

Бомба разоралась совсем рядом, я почувствовал как присыпало землей, поднявшись отряхнулся, поправил каску.

- Черт! Люфтваффе, чтобы их! Дерьмо!

Товарищи засмеялись.

- Люфтваффе ему не нравится! А че так?

Ну не нравились, мне эти чертовы птички! На мою же голову бомбы сыпались! Это вам не соловушки голосистые, что песни поют - летающие жестянки. Танки, те еще, консервные банки железные, глаза со страху выскакивают, когда они на тебя прут! Часть из них прорвались и устремились в нашу сторону.

В Н.П. раздался звонок

- Да, слушаю,- ответил Джанджгава.

В трубке послышался голос подполковника Шмыглева.

- На КП дивизии только что приехал заместитель командующего армией, генерал-майор Глухов, передаю ему трубку…

- Доложите обстановку.

- Нарушена связь с командиром 47-го стрелкового полка. Противник атакует, пытается обойти с левого фланга, перешел на второй рубеж обороны полка, сдерживаем натиск…

- Вам идут на помощь два дивизиона «катюш», - ответил генерал - танковый и танково-самоходный полки. С воздуха поддержит авиация 16-й воздушной армии. Используйте эти силы для ликвидации разрыва с соседней дивизией. Главное сейчас - задержать противника, хотя бы до исхода первого дня битвы…

Продолжали солдаты сражаться, отражая танковые атаки. Огонь вели батареи П.Т.О. Тигры шли,  на ходу стреляя из пушки, давя трупы солдат, русских и своих же немецких, лежащих перед окопами. Зрелище было страшное. Два сержанта, Усамбеков и Фалалеев, выдвинулись вперед с противотанковыми ружьями.

- Давай, вот они! – кричал Усамбеков. - Давай я - в первый!

Фалалеев продолжал выжидать, прицеливаясь в танк. Два выстрела слились в один и оба танка запылали.

- Это «тигры», да?

- Они самые, – ответил Фалалеев. Ага, эти уже разворачиваются!

Наконец удалось установить связь с частями 47-го полка.

- Товарищ полковник, вас к рации,- ответил радист.

- Слушаю…

- Товарищ комдив, мне наконец удалось установить с вами связь, - раздался голос Карташова.

- Что у вас? Доложите обстановку!

- Третий стрелковый батальон отразил атаку врага, уничтожил в ходе боя до пятисот солдат, 6 танков, 2 самоходных орудия, удерживаем позицию…

- Молодцы, продержитесь еще немного, скоро обещали подкрепления, поддержать авиацией 16 воздушной армии…

Раздался еще один звонок.

- Товарищ Комдив, вас к телефону, командир 321-го полка.

Полковник взял трубку.

- Что там у вас?

- Меня обходят с фланга. Есть опасность попасть в окружение. Враг вклинился в оборону соседней 132 стрелковой дивизии, дела неважно…

- Приказываю вам отходить! Немедленно отводите батальоны в район Соборовки!

Как оказалось ясно позже, 132-ю стрелковую атаковали части той самой 258-й пехотной дивизии где и служил наш Ганс.

К бойцам подбежал лейтенант.

- Ребята, отходим, отходим! Приказано отходить в район Соборовки.

Солдаты 131-го полка продолжали вести бой.

- Ребята отходите, мы прикроем, – сказал младший лейтенант Айбабин.

Группа бойцов осталась в группе прикрытия, продолжая отстреливать пехоту. Когда вышли из окопов, поворачивая назад, пуля сразила младшего лейтенанта. К нему подбежали товарищи.

- Товарищ лейтенант. Товарищ лейтенант!

- Пантелей!

- Ребята, оставьте меня. Я прошу вас, задержите их. Не дайте им пройти, ребята…

- Как же так, товарищ лейтенант!

- Остановите их, пожалуйста…- с губ сорвались последние слова.

Бойцы дали автоматную очередь со всей злости.

- Вот вам сволочи! Получите! – полетела граната.

Земля горела под ногами,  могучий плавился металл, гора железа, груды стали смешалися в один котел. Казалось, день сменился ночью, дым черный землю застилал, и как в аду большом и страшном весь мир огромный полыхал. Почти не видно было солнца и яркие его лучи,  сиявшие на небе ясном, пробить дорогу не могли. Сквозь тьму, и мрак и дым пожарищ они виднелись едва, стоял повсюду запах гари и с ним июльская жара. Кто бы со мной на поле боя, тот не забудет никогда, своих товарищей погибших, героев павших имена.  Они легли во имя жизни, во имя мира на Земле, кто знает, что это такое, тот скажет больше – нет войне!

Разведчики, сидевшие в траншеях, занимавшие позиции в близи наблюдательного пункта, смотрели вперед. В поле зрения показались танки.

- Танки! С левого фланга! – произнес наблюдавший в бинокль майор Савинов.

- Прорвались таки на вторую линию обороны! – сказал Колесов.

- Это уже серьезно, пойду, доложу комдиву. Сюда бы огонь артиллерии!- сокрушался майор. Запыхавшись, он вбежал на К.П. - Товарищ комдив, танки! Прорвались на вторую линию обороны, идут прямо на нас.

- Вижу, майор, - сказал комдив, наблюдавший в оптику.- Уже вижу! Пора уходить, будем прорываться к командному пункту.

- Я выделю оперативную группу, разведчики будут вас сопровождать, - сказал Савинов.

Мы увидели, как по траншеям к нам подбежал Колесов.

- Уходим!

Часть разведчиков из второго взвода выделили, чтобы сопровождать начальство, первый же должен был их прикрывать и уходить последним вслед за остальными.

Отходил комдив сперва по траншеям. Навстречу бежал один из разведчиков.

- Туда нельзя, там уже все перекрыто, надо назад.

- Придется пробираться через поле.

Оказалось, что несколько прорвавшихся танков уже успели отрезать дорогу. По высокой ржи, офицеры во главе с комдивом прорывались к командному пункту, под шквальным огнем снарядов и бомб. Рядом упала бомба и их нее разлетелись гранаты. Осмотрели место.

- Странные какие-то бомбы! - произнес подполковник Бочаров.

- Действительно, странные! – согласился комдив

Обороняясь, бойцы первого взвода расстреливали из автоматов немецкую пехоту, отставшую от танков.

- Ваня, - обратился ко мне Гузынин - не спеши. Куда торопишься? Ближе их подпускай, ближе! Я продолжал вести огонь. Кого я видел перед собой? Совершенно озверевших и не знающих никакого предела в своей злобе и ненависти соотечественников. Сердце болело, ну звери же бешенные! А бешеных зверей приходилось уничтожать.

- Уходим. Уходим! – скомандовал Колесов.

Продолжая отстреливаться, мы начали отходить.

Впереди идущая группа разведчиков, во ржи столкнулась с пробиравшимися на К.П. гитлеровцами. Пять солдат, одного из них офицера в перестрелки убили, а шестой поднял руки и сдался в плен, взял его старший сержант Антон Перадзе. Тут же налетели самолеты и осколком бомбы, Перадзе был ранен в ногу. Немца под конвоем погнали на К.П.

Наконец добрались до К.П. Начальник штаба, подполковник Шмыглев доложил обстановку.

- Товарищ комдив, полк Оноприенко продолжает успешно обороняться в первом эшелоне.

- Слава Богу, хоть одна хорошая новость! – вздохнул комдив. - Не зря закапывались в землю. А как же дела у соседей?

- Положение у нас трудное, полк ведет бой на участке Бобрик-Степь. Нас атакуют до ста танков. Авиация бесперебойно бомбит. Но батальоны держатся, – доложил подполковник Малюга.

Тут вошли разведчики с пленным.

- Разрешите товарищ комдив? Куда его?

- Вот вам еще один… Подарочек!- Джанджгава кивнул на немца. - Пробирались на КП, по пути захватили.- Обратился к Савинову,- Допросите его…

Немца усадили.

- Имя, фамилия?  Номер части?! – спросил майор. Немец растерянно моргал глазами.- Говорить будешь?! Язык проглотил?!

А как же Катюша? – спросите вы. Как же доктор, майор Соколов? Они находились в санчасти и до последнего продолжали оказывать помощь раненным, исполняя свой долг.

Санитары доставили на носилках тяжело раненного в живот сержанта, Володю Лупандина.

Больного туже положили на операционный стол, доктор только успевал менять перчатки и снова начал операцию.

- Катя, тампон! Зажим… - Девушка продолжала ассистировать доктору.

Снаружи слышался грохот, бомбежка не прекращалась.  Несколько прорвавшихся танков, устремились вперед, бойцы пытали отбить атаку, бросая гранаты.

Соколов до последнего продолжал операцию, пока жизнь раненного не была спасена.

- Катя, иглу, - доктор сделал последний стежок, – Все, накладывай повязку. – Он снял маску, халат, перчатки, взял автомат и вышел из санчасти.

Разведчики сидели в окопах, вдруг снова послышался гул самолетов. Бойцы подняли головы.

- Наши. Ребята, наши!!!

- Братцы наши!

Заликовали все хором.

- Ура!!!

Это подоспели на помощь истребители 16-й воздушной армии, они отбили атаку немецких бомбардировщиков. Следом подоспели и советские бомбардировщики, обрушивая лавину бомб на немецкую технику,  в бой вступил советский танковый корпус, солдаты поднялись в атаку.

Уже на закате дня, нарисовалась картина. На огромном поле, груда горящих немецких танков, куча разбитого металла, трупы немецких и русских солдат. Пока установилось затишье, бойцы собирали тела и укладывали в воронки от снарядов и бомб, стараясь захоронить своих погибших товарищей.

Вечером же, на окраине поселка разведчики взяли в плен группу немцев из шести человек, которые прятались в сарае. Мы выследили их, разбили окно, метнули гранату, забежали в помещение. Несколько человек были убиты, трое ранены, шесть человек сдались. Доставили их в блиндаж. Вообще пленных и так было много, даже в первый день, часть из них были ранены, их собирали в одном месте, оказывали первую помощь, допрашивали и отправляли в тыл. Чтобы всех допросить задействовали всех переводчиков, которые знали немецкий язык. Лично у офицеров просто не хватало ни сил,  ни времени. Савинов допрашивал только офицеров, причем отдельно. Рядовых, сержантов, сошку рангом поменьше было поручено допрашивать нам. Делали это кратко. Устанавливали личность – Имя? Фамилия? Звание, номер части, подразделения, и записывали в тетрадь.

- Вот, товарищ капитан, еще 6 человек взяли, прятались в сарае, на окраине поселка. – Сказал Мелешников.

- Допросите их,- распорядился Колесов.

Отвели их в землянку.

- Ну что, знакомиться будем? – спросил я. – Меня зовут Иван. А вас?

Те смотрели немного набычившись, и сразу никто не решался ответить.

- Чего молчим?

Один взглянул на меня немного подозрительно, видимо не ожидав услышать чистую немецкую речь.

- Ребята, он наверное такой же Иван как я Сикстинская Мадонна! Дерьмо большевистское, – сказал с презрением.

- Хлопцы, он меня дерьмом обозвал, - сказал я. – Дать ему в морду? - Послушай, если ты такой умный, что ты здесь делаешь? Ты и дальше своему Гитлеру, задницу лизать собираешься? Прошли вы? И не пройдете. Там ваши танки горят! Не помогут, дерьмо ваши «тигры». Если честно, и так было тяжко. Что творилось в этот момент в моей душе! Горечь оттого, что мне приходится убивать своих соотечественников и измены, мешалась с ужасным стыдом за свою страну и виной перед русским народом. Как мне было быть? Еще с моим обостренным чувством справедливости!

- Что ты ему сказал? – спросил Алексей. – Я не все понял, хотя общий смысл уловил.

- Это не важно. Зато он хорошо понял. Я сказал ему, что они не пройдут. Не помогут им «тигры», потому что смелости Красной Армии не занимать

- Это верно. Правильно ты сказал, – ответил Мелешников. - Не переживай, ты же с нами и можешь рассчитывать на нашу поддержку.

- Спасибо.- Я ответил горькой улыбкой. Ваня, который все понимал, не мог не видеть боли в моих глазах.

Так закончился первый день битвы.

Глава 56

Ночью нас отвели на второй эшелон, где мы вновь заняли оборону на укрепленном рубеже Степь - Подсоборовка.  Мы немного вздремнули, хотя вздремнули ли? Не смотря на то, что задень я очень устал, нервы были на пределе. Сон был не глубоким и поверхностным, слышно было каждое движение, каждый шорох. После такого сумасшедшего дня, наступившее затишье казалось неестественным.  Едва рассвело, утром все началось снова. К восьми часам, после предварительной бомбардировки авиацией немцы снова перешли в наступление. По танкам открыла огонь батарея «катюш», не далеко от нас стояла пушка и боевой расчет. Лупили они, так здорово, что аж дрожь брала! Грохот стоял такой, что лопались перепонки.

- Это что, «катюши»? – спросил я товарищей.

- «Катюши», «катюши»! – улыбнулись бойцы.- Они самые!

- Да ну? Правда?

- Ты что сомневаешься?! – они засмеялись.

Так вот они какие, эти «катюши»! Сила у них убойная, не зря их немцы боялись как смерти, легенды о них ходили! После обстрела на месте людей, только угли обгоревшие  оставались, изуродованные страшно. Картина была просто жуткой, особенно когда первый раз пришлось с этим столкнуться и побывать на месте обстрела.

После того как отбомбила немецкая авиация, снова налетели советские истребители и бомбардировщики, обрушиваясь на немецкие танки. Советские танки выдвинулись вперед, вслед за ними поднималась пехота, устремляясь в атаку.

Колесов поднял подразделение.

- Ребята, за Родину, в атаку, вперед!

Бойцы поднимались с окопов с криком «Ура!» Я тоже устремился следом за ними. Дорвались до немецких окопов, кинулись в траншеи, завязалась схватка, перешедшая в штыковой и рукопашный бой. На меня накинулись со всей яростью, с перекошенным от злости лицом, сзади перекинули автомат через шею, пытаясь задушить, так что каска с моей головы слетела. Выручили товарищи, ударили прикладом по голове!  Несколько были из них ранены, но не погиб никто! В итоге траншея была занята.

К вечеру русскими, вновь была отбита Соборовка. И снова огромное количество погибших, куча разбитой техники и груды искореженного металла.

Бойцы Красной Армии сражались самоотверженно. На второй день боев немцы потеряли  убитыми и раненными еще больше, до 25 тысяч солдат и офицеров, около 200 танков, 200 самолетов… Картина была впечатляющей, мне оставалось только удивляться мужеству и героизму советских солдат. Путь к Курску через Ольховатку для немецкого вермахта оказался непреодолим.

7 июля Гитлеровское командование сменило направление главного удара, обрушив все свои силы на Поныри. Атаки на Ольховатском направлении хотя и продолжались, но постепенно слабели. Мы наконец получили небольшую передышку.

Устали мы страшно, подкашивались ноги. За все это время, нам толком не удавалось даже как следует перекусить. Есть хотелось как волку!

К обеду подвезли походную кухню, нас впервые как следует накормили, за эти два дня. Даже пшенная каша, казалась особенно вкусной. Прислонившись к плечу одного из товарищей, я задремал. В этот день мы в бой не вступали, это сделали свежие силы, подоспевшие на подкрепление. А вот бомбежки не прекращались, услышав, гул самолетов я снова проснулся, едва прикорнув.

- Черт, ни минуты покоя!

Глава 57

8 июля.

Едва рассвело, немецкие войска, не добившись крупных успехов под Понырями, снова перешли в наступление на Ольховатском направлении. На советские окопы снова двинулись немецкие танки, бронетехника, а за ними пехота. Не смотря на огромные потери, немцы продолжали упорно рваться вперед.

По танкам открыла огонь артиллерия, а также пулеметы и минометы. Первая атака бы успешно отражена первой линией обороны. К 12 часам дня, часть немецких танков, обойдя советские укрепления с левого фланга, все же прорвались к населенному пункту, где находился новый командный пункт.

День был в разгаре, когда подразделение разведчиков в составе своего батальона находились в окопах и наблюдали,  как издали показались немецкие танки.

- Танки! Слева! - послышалось в рядах.

- Сколько?

- Четыре… Пять… Восемь танков! За ними пехота. Обошли наши позиции, пытаются прорваться к командному пункту. Ребята, готовься! – сказал Мелешников. - Андрей, доложи командиру…

Нам дали команду приготовиться к бою. Подбежал Колесов, взял в руки оптику.

- Штук десять. Ну, держитесь ребята!

Оказалось их много больше, точно я не мог подсчитать. Танки двигались к траншеям, стреляя на ходу. Бойцы достали противотанковые гранаты.

- Пропускай их через себя, - отдал команду Мелешников, – пехоту главное отсекай!

Танки подошли совсем близко. Несколько солдат выползли из окопов, метнули гранаты.

- Есть! Попал! – крикнул Коля Семенов.

- Молодец! – похвалил его Федя.

Танк загорелся, тот скатился обратно в траншею. Следом подбили второй.

Глядя на проявленную товарищами отвагу и героизм, я неожиданно оживился. Ну, как же так! Я что получается трус? Неужели я не могу? Если я не сделаю этого, то наверное сгорю со стыда. Нет, не мог я такого себе позволить! Не мог я позориться, казаться хуже других!

- Этот мой! Я сейчас!- я выполз из окопа со связкой гранат и стал поджидать. Только бы попасть! Я знал, где у танков слабое место. На меня шел средний немецкий танк, лязгая гусеницами. Я метнул, раздался взрыв и он загорелся,  встал на месте и замер как вкопанный! Вот это да! Меня охватил восторг, неужели?!

- Ура! Попал!- послышались крики.

Ползком я скатился в траншею.

- Есть! Молодец!- обрадовались товарищи. И это был не последний, после было еще два танка, которые я успел уничтожить.

Мы подбили несколько танков, одновременно ведя огонь из автоматов по пехоте, но впереди их была еще целая куча, и они продолжали идти, ребята  тоже пытались их подбить. Один из них  загорелся и также встал на месте, лязгнув гусеницами, другой все еще шел, продолжая двигаться прямо на нас - это был «тигр». Повернув свою башню, он выстрелил… Его снаряд разорвался позади окопа, взметнув на воздух комья земли и столп пыли. Несколько солдат были ранены осколками, часть немецких танков продолжали упорно идти пытаясь прорвать оборону, за ними пехота.

Жара стояла ужасная, и я пытался отстреливаться  сидя в окопе из автомата. Был в каске и пот стекал по лицу, в какую-то секунду смахнул и вытер его рукой. Мне ужасно хотелось пить, пересохли губы, я посмотрел на фляжку, пытаясь улучить момент, чтобы хотя бы глотнуть воды. Как назло часть немецкой пехоты подошла слишком близко и мне уже ничего не оставалось, как продолжать отстреливаться и вести огонь до последнего. Рядом раздался свист и шальная пуля, отскочившая рикошетом от какой-то железяки,  попала мне в живот. Я почувствовал, как что-то потекло по рубашке, увидел кровь, схватился рукой за бок. После ощутил лёгкое головокружение, пошатнулся и упал на дно окопа, медленно опустившись. Тут же почувствовал боль и жжение в области раны, которые нарастали. Резко участился пульс, забилось сердце, в глазах помутилось...

Не слышно стрельбы, смолкла внезапно автоматная очередь.

- Ваня, давай же! Уснул ты что ли?! – крикнул кто-то из товарищей, но увидел, что тот лежит на краю траншеи лицом вниз, держа в руках автомат. Тут же подбежал находившийся рядом Мелешников, он повернул тело Краузе лицом. В тот момент я открыл глаза и увидел его перед собой.

- Санитара сюда! Здесь раненный! Держись... - я услышал  обращение ко мне.

Мелешников занял моё место и продолжил стрелять. Мне становилось всё хуже. Я был ещё жив - видел, слышал что происходит, глаза мои были открыты, отчаянно зажимал рану рукой, а кровь все шла и шла, сочилась из раны заливая мою гимнастерку...Весь левый бок был в крови. Ваня снова обратился ко мне:

- Сейчас потерпи… Ваня! – крикнул Мелешников, метнулся ко мне и стал меня тормошить. – Сейчас, подожди ещё немного…Терпи, терпи… Ну скажи что-нибудь! Ты что, помирать, что ли вздумал?

Я пытался ему ответить, но не мог. От острой, массивной кровопотери резко упало давление.

- Не вздумай! Слышишь? Не надо! Не смей! – орал Мелешников.

Собрав последние силы, я успел ещё сказать, едва шевеля губами и теряя сознание:« Ваня…прости меня…а-а...» - это были мои последние слова. Последний вздох сорвался с моих губ, а с ним и душа взметнулася вверх покинув бренное тело... Только глаза, серо-голубые, окаймленные темными, длинными, ресницами, неподвижно застыли, глядя в бездонное синее небо.

- Ваня. Ваня!!! – крикнул тот отчаянно. Не подавал уже Ваня признаков жизни. - Что ж ты наделал, зараза!?  Краузе! Зачем?

Уже находясь вне тела, какое-то время я еще слышал грохот боя, слышал как звал меня Ваня, но ответить уже не мог. Видел как склонились над моим телом…

- Что с ним? Живой он еще? – спросил Гузынин.

- Нет. – Ответил Иван и движением руки закрыл его веки.

Бой продолжался… Тело моё так и осталось лежать, прислонившись к стенке окопа, в полусидячем положении.  Я был весь чумазый, с запачканным лицом – как вытер рукой, так грязь наверное и осталась… Жизнь моя оборвалась 8 июля, 1943 года, около часу дня.

Вскоре, сзади показались советские танки, ударила артиллерия, послышалось гулкое «ура!» -это на помощь подоспело подкрепление. Поднялись батальоны в атаку. Оказалось, что и продержаться мне оставалось совсем немного, чуть-чуть не успел я дожить до этого момента. Если бы! Может быть и остался бы жив, но кто его знает, что со мною бы было.

Схоронили меня после боя в общей братской могиле, вместе с остальными погибшими русскими солдатами, попрощались  со мной товарищи. Даже девчонки были, с ними и Катя была. Она плакала тихо, молча, без слов, слезы текли по её щекам. Когда прощались, она лишь склонившись надо мной, дотронулась до лба, поправив растрепавшуюся чёлку. Не мог я уже ничего ей сказать, не мог пошутить, не мог насмешить, чтобы она улыбнулась. Отдать свою жизнь – это всё что я мог для неё сделать, чтобы она меня простила. Не досталось мне в жизни любви, не досталось и счастья, зато досталась горькая доля, да девичьи слезы, хотя бы они.

- Он погиб у меня на глазах…- отозвался Мелешников. - Я все видел… Последние слова его были: «прости меня»...

- Я думаю, мы можем его простить…- ответил Савинов.- Он заслуживает, чтобы его похоронили достойно, вместе с нашими солдатами.

Так закончилась моя жизнь, пронеслась как одно мгновенье, может быть и нелепо, только я ни о чем не жалею. Такое было время, такая видно была у меня судьба. Одно не смог бы никогда забыть, ни этих зеленых Катиных глаз, ни стройных, красивых русских берез, ни соловьиных трелей, что так сильно запали мне в душу.

Глава 58

Послесловие. В штабе НКВД.

В кабинет полковника зашел майор Апраксин.

- Вызывали товарищ полковник?

- Садитесь. Есть у меня для вас новость.

- Какая?

- Ваш племянник,- он сделал короткую пузу, – погиб.

- Как погиб?- майор даже несколько растерялся.

- В бою, под Соборовкой, 8 июля. Он сражался достойно, его похоронили вместе с нашими солдатами. Товарищи сказали, что даже подбил он в последнем бою три немецких танка.

Майор опустил глаза сбитый с толку, не мог сказать он ни слова.

- Не вижу радости на вашем лице, - сказал полковник. – Вы разве ни этого хотели?

Нечего было на это ответить.

15-я Сивашская дивизия, в составе 13-й армии была одной из тех, кто принял на себя и отразил самые сильные, наиболее мощные удары немецких войск севернее Ольховатки, благодаря чему, план Гитлера «Цитадель», по разгрому советских войск провалился. Пройдет еще два года, прежде чем закончится война, и советская армия дойдет до Берлина. Еще придется пройти не мало верст, прольется не мало крови, погибнет еще не мало солдат, но одна из основ великой русской победы была заложена здесь, на курской дуге.

Позже, Мелешников Ваня, награжденный за подвиг на Курской дуге орденом Боевого Красного Знамени, к сожалению погиб при освобождении Польши, зимой 45-го года, действуя в составе разведывательной группы. Насчет остальных не сказать. Катюша, скорее всего и она осталась жива, закончив войну в Праге. Полковник Джанджгава напишет мемуары, где отразит свои воспоминания, опираясь, в том числе на них, написана эта повесть.

Тестя моего тоже призвали в армию в 44-м году, отправили на фронт, где он был ранен и попал в плен. Фрау Марта погибла, а дочку подобрали и спасли русские солдаты, передав ребенка красному кресту. Я был благодарен Господу, за то что он все же ее уберег, мою девочку. Русские вошли в  Штеттен, и мама и сестренка, тоже остались живы. Позже этот город стал польским и теперь называется Щецин. Да, случайная знакомая Оксана, с которой  я встретился однажды, родила девочку и назвала ее Надя. Муж ее вопреки всему вернулся домой, похоронка оказалась ложной. Оксану, Сергей простил, а ребенка принял и воспитал как своего. Девочка очень к нему привязалась и сразу стала называть его папой, о том кто ее настоящий отец ей не сказали.

Год прошел с того дня как война закончилась, после еще двадцать дней...

Месяц бегала женщина по детским приютам в Берлине, но все же нашла свою внучку. Когда узнала, что осталась она одна, забрала к себе.

Мария часто вспоминала сына, его фотография всегда стояла на видном месте. Где-то в глубине души ей хотелось надеяться, что он жив. Хоть бы во сне с ним поговорить, но не являлся он ей. Вот накануне дня его рождения, достала она альбом с фотографиями, пролистала с дочерью, а после горько весь вечер проплакала, да так, что душа ее надрывалась.

Заходит она домой, и вдруг ахнула. Сидит ее сын за столом и смотрит на нее. Рубашка на нем белая, здоровый, красивый, улыбается, только глаза его грустные.

- Сынок! Что с тобой?

Молчит он, не отвечает.

- Скажи мне хоть что-нибудь!  Ты живой?

- Нет мама, нет меня... Я не вернусь...

- Убили тебя? Ты погиб?

- Зачем ты плачешь? Мне хорошо там. Вспоминай меня, но не плачь так сильно... Плохо от этого мне.

С тех пор убиваться мать перестала и стой поры так не плакала.

Почему все так случилось? Грехов на моей душе было много, но видимо человеком я все же не был до конца потерянным. Сжалился, видимо Господь и дал мне последний шанс. Чтобы попасть в рай, я прежде всего должен был умерить свою гордыню, а для этого научиться думать о других, испытать много трудностей, быть в униженном состоянии и принести себя в жертву. Даже после этого, три года еще душа моя пребывала в чистилище. Там, на том свете покаяния нет, каждый получает только то, что заслужил. Помните об этом!  Не плачьте об умерших, но молитесь за них. Что есть смерть? Но трагичное в ней то, что прощаясь со своими близкими на Земле, мы прощаемся с ними навсегда. Там конечно мы снова на какое-то время встречаемся, но после уже никогда.

В орловской области, о одном из населенных пунктов, где ранее шли бои, были перезахоронены останки советских воинов и на памятнике среди множества имен, есть и имя нашего героя...русское имя!

Так получилось...

Конец

Герой повести Жизнь за ангела - такой как есть

Автор писал героя выдумав его, но на деле оказалось очень много совпадений…

Давайте разберемся, что он был за человек и раскроем его секреты, некоторые черты и особенности личности.

День рождения героя 28 мая 1920 года, выбран как казалось автору случайно. Но случайно ли?

1920 год – год обезьяны. Это очень умные и хитрые люди,  любят критиковать других, не боятся даже льва! Обладают хорошей, феноменальной памятью.

28 мая – это близнецы. Стихия воздух, натура способная менять свои решения, взгляды, переменчивая. Настроение тоже меняется как погода. Близнецы компанейские, нуждающиеся в общении и не мыслят свое существование в изоляции от общества.

Итак, родившись 28 мая 1920 года, наш Ганс имел следующие особенности:

В детстве очень энергичный, непоседливый, любознательный ребёнок. По натуре сова – плохо засыпал, поэтому уложить его, была целая проблема!  Очень впечатлительный, ранимый. Скорее всего, боялся темноты, ему нельзя было рассказывать страшилок (мог действительно испугаться и долго плакать). Был привязан к маме и очень без неё скучал.

В еде был действительно разборчив, и накормить его было не так то просто.  Найдя себе увлечение, мог быть терпеливым, упорным, с интересом занимался, доделывая свое дело до конца (увлечение аккордеоном, музыка, литература, изучение иностранных языков)

В силу своей феноменальной памяти очень хорошо все запоминал, поэтому изучение языков давалось легко.

Очень эмоциональный, любил кривляться, дразнится, строить рожи – получалось очень забавно и смешно.  Передразнить и спародировать мог кого угодно! (обезьяна же, она и есть обезьяна).

Во взрослом возрасте,  относительно спокойный, уравновешенный тип. Мог быть подвержен эмоциональным всплескам (негодования, гнева, ярости истерики), но придя в себя успокаивался и смирялся с ситуацией, приспосабливался к обстоятельствам, после чего уже все было пофиг.

Тяжело переживал потерю близких людей, родных, к которым был очень привязан (сначала отец, потом дедушка, бабушка, жена). Именно поэтому не был настолько жестоким, понимал и сочувствовал чужому горю. Как ни страшна была война, но не смогла до конца убить в нем жалость, сострадание, и нормальные человеческие чувства.

Не смог он до конца привыкнуть и ко всем тем ужасам, которые видел (это крайние проявления жестокости, обилие трупов, человеческих жертв).

Большевиков изначально не любил, но и слишком враждебно настроен к ним не был ( скорее всего считал, что пусть живут как хотят и это его не касается).

К Гитлеру изначально относился настороженно, не испытывал к нему особой любви и всеобщего обожания, но и ненависти тоже не было. Поначалу также как все едва не поддался всеобщему влиянию - «стадное чувство». По настоящему, противен стал ему Гитлер только тогда, когда напал на Польшу, этого наш Ганс не мог одобрять и стала в нем копиться та самая ненависть.

Поскольку человеком наш Ганс был умным, то понимал, к чему все может привести.

Поскольку в его натуре было критиковать все и вся, то и к Гитлеру он относился с той же придирчивостью. Но обличать диктатора и обрушивать на него критику, начинающему журналисту не давали, затыкали рот (жесткая цензура).

Злой на язык, критиковать он был готов все и вся, за что получить мог по полной (удивительно что этого избежал ).  Наверное, спасло то, что честным человеком оказался редактор и не донес на него, плюс не дал ему поместить неугодные статьи.

Даже попав в плен, он не побоялся изобразить карикатуру, где были изображены в смешном виде советские солдаты! Спасло опять то, что и себя он тоже изобразил весьма  критично (в виде птички, ни то орла, ни то петуха).  Полковник Джанджгава(зам комдива, а позже комдив 15-й стрелковой) был поражен, такой смелостью, после чего Ганса даже невольно за уважал!!! Самокритика была ему присуща и надо сказать, что себя он тоже не жалел. Себя критиковать мог даже очень жестко, мог смеяться над собой, но позволял это делать только себе, если это делали другие, обижался.

Парень был неплохим психологом, хорошо разбирался в людях, обладал интуицией. Именно в Ване Мелешникове, он  сразу же распознал очень надежного человека, которому можно было довериться, замечательного товарища, с которым мог бы сдружиться.  С Мелешниковым у нашего героя было нечто общее, поскольку оба были обезьяны, одного года рождения, оба в разведке и оба лейтенанты, схожи в некоторых чертах характера.

Друзей наш Ганс выбирал себе тщательно и у него их было не много. В немецкой армии это были трое ребят – Вилли, Алекс и Кристиан, им он мог также довериться и убежден в их надежности. Друзей никогда не бросал и сам был надежным товарищем. Не мог он и предать их, поскольку считал это подлостью и не мог себе этого позволить.  Это было одной из причин, почему он сразу  не бежал, не сдался в плен, не метнулся на сторону Красной армии.  Лишь после того как он потерял двух верных своих друзей,  у него ничего не осталось и связь оборвалась, та самая ниточка, которая его связывала.

Почему он не сдался раньше? Почему не решался? Почему затянул так долго?

1 Он все же был предан Родине (до определенного момента).

2 Влияла пропаганда ( говорили, что русские ужасно обращаются с немецкими пленными и их не щадят)

3 Просто хотелось жить! Боялся, что в случае неудачи свои же его казнят. Не известно что еще будет в случае если он попытается метнуться, русские тоже могли его убить, причем раньше чем разберутся.

4 Видя все те зверства, которые творили немецкие карательные органы на оккупированной территории, он боялся справедливого гнева, который мог на него обрушиться, причем наверное больше чем самой смерти. Он предпочел бы изначально умереть, чем сдаться в плен!

Бедняга, сопротивлялся до самого конца, лишь только когда был  тяжело ранен, выхода не оставалось. В итоге наш Ганс попал в своего рода ловушку, из которой невозможно было выбраться (между двух огней, между молотом и наковальней).

На сторону Красной армии перешел осознанно (то есть сделал свой выбор). Немцев метнувшихся на сторону Красной армии в самом деле было не так уж много, если это кто и мог сделать, то только опять же наш Ганс, поскольку был склонен к переменам как близнецы (знак воздуха). У человека была совесть и обостренное чувство справедливости, которые были ему присущи.

Обиды умел прощать, единственное, что для этого требовалось - время, он умел их забывать.

Каким он был в любви?

Женщин любил, хотя относился к ним немного свысока, как все мужчины и считал, что они должны подчиняться.

Любил гулять, связей мог иметь много, но лишь до тех пор, пока по настоящему не влюблялся, встретив свою единственную,  предмет своего обожания.  В том случае остепенялся, становился верным и преданным. Ингу любил, причем почти до безумия, поэтому ни разу ей не изменял,  тяжело пережил ее утрату и долго не мог опомниться. Корил себя, считал виноватым и ответственным за все, что с ней произошло.

Второй сильной привязанностью, возбудив в нем сильное чувство, стала та самая Катя,  которая его пожалела, проявив к нему милосердие, сострадание и сочувствие, которые, как думал наш Ганс он не заслуживал. Но между ними была стена, преодолеть которую было невозможно, и наш герой это понимал! Не в силах что либо сделать им овладело отчаяние.

В сексе наш герой любил доставлять женщинам удовольствие, поэтому никогда  не стремился брать женщину силой.  Он был визуалист, его возбуждало, когда женщина его хотела и он чувствовал ее желание. Ему  нравилось, когда  девушка сама ему отдавалась, проявляла свои чувства, закрывала глаза, стонала, кричала от удовольствия, получала от него наслаждение. Это давало ему возможность почувствовать себя мужчиной, самоутвердиться в данном плане, тешило его самолюбие, мужскую гордость. В целом, он был не плохим любовником, обходительным, ласковым и нежным. На ласки он не скупился. Даже после, мог долго смотреть на женское тело, любоваться им, гладить, засыпал ее обняв.

Любил женщин умных, дурочки были ему не интересны (с ними было хорошо в постели, но скучно).

Ради любимой мог пойти на многое, вплоть до того, что принести себя в жертву.

Был ли ревнив? Если женщина не имела для него особенного значения, скорей ему было все равно, не обращал никакого внимания (хоть сто!). Но если любил, то вряд ли мог простить, это его бы ранило и слишком больно. Наверное он с ней бы просто расстался? Хотя точно не сказать.

К детям относился не плохо, любил. В девочке видел свою дочь, мальчиков же обожал видя в них сына, которого очень хотел бы иметь, но чему не суждено было сбыться.  С удовольствием с ними играл, охотно общался.  В силу своей короткой жизни, как родитель не смог реализовать себя в полной мере. Эта любовь и энергия, так и осталась не истраченной.

В бою изначально не был отчаянно смел и способен на подвиги, но видя перед собой пример, воодушевлялся, черпал силы и устремлялся в атаку.

Из отрицательных качеств было то, что бы транжира, постоянно критиковал, был остер и зол иногда на язык, чем мог кого-то обидеть. Говорил прямо, что думал, мог прямо в глаза, но это было честно.  Обидчив на критику со стороны других, вспыльчив, но отходчив. Ложь не любил, но врать умел, если это делал, то делал так, что не подкопаешься.

Таким был герой нашей повести, как он есть.

Совпадения были в том, что Штеттен, действительно рядом на границе с Польшей. Сивашская дивизия сформирована в Одессе, чего автор даже изначально не предполагала, случайно обнаружив  данную информацию. Совпала и дата рождения, что дала герою определенные характеристики.

Объяснения совпадениям в полной мере дать не могу, остается лишь воспринимать как нечто необъяснимое и в своем роде удивительное.

Имена героев повести: Джанджгава В.Н(Комдив), Соколов Г.Я.(доктор),Савинов(ком. разведки), Колесов Н.(ком. подразд разв.) Мелешников Иван, Иванов Андрей, Семеновы Федор и Николай, Логозинский Михаил, Александр Гузынин - настоящие. Это всё реально существовавшие люди. Имя пленного немецкого сапера захваченного наконуне куской битвы, Бруно Фермелло - также является подлинным.

Жизнь за ангела (послесловие).

Стихи, тексты к песням.

Небо, вышито звездами…

Каждому достается,

То что он заслужил.

Там наверное спросят,

Каждого, как он жил.

Что он сделал такого,

Сколько дров наломал?

Сколько сделал плохого?

Сколько сделал добра?

Небо вышито звездами.

Только, рано ли поздно ли,

В жизни, только один лишь раз-

Нам судьба дает шанс.

Небо вышито звездами.

Только, рано ли поздно ли,

Сколько мы не гадали бы,

Но сойдется пасьянс.

Каждый сам выбирает,

Или тьма или свет,

За могильной плитою,

Покаяния нет!

А душа попадает,

Или в ад или в рай,

Только где она будет,

На Земле выбирай.

Потому что люблю.

Закаты опять сменяют рассветы,

Но кто мне ответит зачем? Почему?

Я все для нее, даже звезды на небе!

Достать бы хотел, если только смогу.

Один только миг,

И сердце разбилось пополам,

Я все за любовь,

Я жизнь за ангела отдам.

А просто иначе уже не смогу,

Потому что люблю,

Потому что люблю!

Пусть мне говорят, что так не бывает,

Но кто мне ответит зачем? Почему?

Еще мы вчера, не знали друг друга,

Сегодня уже позабыть не смогу.

Погаснет звезда на утреннем небе,

/Зажгется звезда сверкая небе/

И больше вопросы уже ни к чему,

Она для меня, одна лишь на свете,

Которую я больше жизни люблю!

Мой нежный ангелок

Когда мне было, очень не легко,

Когда земля, горела под ногами,

Свистели пули, прямо у виска,

И черный дым, и огненное пламя.

Когда мне было страшно как в аду,

Мне вера в Бога, смелости давала,

Когда от смерти, был на волосок,

Твоя любовь, одна меня спасала.

Припев:

Я знаю, ангел мой,

Что ты со мною был.

Я знаю ангел мой,

Что ты меня хранил.

И я тебя в своей душе берег,

Мой маленький,

Мой нежный ангелок!

Я за тебя, мой нежный ангелок

Готов на все, и в огненное пламя,

И если ты, со мною ангелок,

Мне не страшны любые испытанья.

Как сердце билось у меня в груди,

Мне так,  тепла немного не хватало,

Прости меня, мой нежный ангелок,

Что для тебя, я сделал слишком мало.

Я знаю ангел мой,

Что я тебя любил,

Я знаю, ангел мой,

Что я с тобою был.

И я тебя в своей душе берег,

Мой маленький,

Мой нежный ангелок!

Пока я мог, мой нежный ангелок,

Тебя любил, пока меня не стало.

Я так хотел сказать, но не успел,

И пуля песню эту оборвала…

Я знаю, ангел мой,

Что ты со мною был.

Я знаю ангел мой,

Что ты меня хранил.

И я тебя в своей душе берег,

Мой маленький,

Мой нежный ангелок.

Примечания

1

Скорее встреча с Марлен произошла случайно, либо в 1938 году, либо в начале 1939 года, ещё до войны. В Берлине у Марлен оставались родственники (мама и сестра, позже они окажутся в концентрационном лагере). Она навещала их в 1934 году. Вполне возможно, что оказавшись в Европе она попыталась их навестить или навещала ??? Фильмы в 1937 году с её участием были запрещены. Возможно её уговорили дать единственный концерт и спеть несколько песен. Автор подлинно не может установить в Берлине произошла встреча или всё таки наш герой ездил в Париж?

2

Джанджгава Владимир Николаевич. П-к. Зам комдива. Командир 15-й с 26.06.43 г.

Именно с ним непосредственно, герой нашей повести сталкивался и имел дело. 1907 г.р на тот момент 36 лет, молодой энергичный. Обладал завидным темпераментом, когда пылил, был страшен в гневе, неудержим.

"Он так орал на меня, что стены тряслись, его жгучие карие глаза прожигали меня насквозь.." - так характеризовал его наш герой. Таким он был и таким изначально представлялся (даже без фотографии). Внешность его полностью совпадает с описанием автора. Слышкина А.Н. можно характеризовать как более сдержанного и спокойного. Он был менее многословен, но более опытен и рассудителен

Content

Соловьёва Наталья Жизнь за ангела

Предисловие:

Глава  1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Герой повести Жизнь за ангела - такой как есть

Жизнь за ангела (послесловие).

Примечания