Николай Внуков

«Один»

Берег и море

Я сидел на камне совсем голый и разглядывал остров.

Повернешь голову влево — и видишь груду мокрых черных скал, за которыми берег кончается. Что за скалами — неизвестно.

Справа такая же картина: будто огромный самосвал вывалил гору камней в море. Только камни эти побольше, чем слева.

Сзади — гора, заросшая кустами. Не особенно высокая, но крутая. Сквозь зелень выпирают серые каменные ребра. Несколько деревьев стоят на вершине.

Впереди — море, на которое уже не хочется смотреть. От горизонта к острову катятся волны. Чем ближе к берегу, тем выше они становятся и тоньше наверху. Потом верхушка волны перегибается вперед, закипает пеной, у береговых камней волна как бы подскакивает и с длинным вздохом разбивается в белую пыль.

Самые большие волны ухают о камни так, что под ногами вздрагивает земля. И звук от них, как из пушки.

Солнце похоже на ослепительную дыру, вырезанную в голубом небе. Из этой дыры льется такой жар, что голова кружится и гудит, как котел. Я мочу в воде носовой платок и натягиваю его на голову. По углам платка я завязал узелки, получилась шапочка. Через несколько минут она становится сухой и ее снова приходится мочить. Если бы я не делал этого, то, наверное, меня свалил бы солнечный удар. Хорошо, что я еще весной успел здорово загореть, а то бы сразу облез.

Я встал и потрогал одежду.

Рубашка почти высохла, куртка тоже, а вот джинсы по швам сырые. Майка и трусики побелели от соли и стали как накрахмаленные.

Остальные вещи тоже разложены на камнях.

Перочинный нож с двумя лезвиями, шилом, штопором, отверткой и медной петелькой на рукоятке. Лезвие, что побольше, всего в полтора указательных пальца, а маленькое — только карандаши затачивать, Но это самая дорогая для меня вещь. Нож мне подарил отец в прошлом году на день рождения.

Пластмассовая расческа с футлярчиком.

Огрызок карандаша.

Две большие английские булавки, которыми я закалывал снизу манжеты брюк, когда катался на велосипеде.

Кусок капронового шнура — чуть побольше моего роста — от планктонной сетки.

Широкий ремень от джинсов со здоровенной латунной пряжкой.

Кеды на толстой белой подошве, с губчатыми белыми стельками. Я их сам покупал в спортивном магазине в Находке в прошлом году. Подобрал так точно по размеру, что они почти не чувствуются на ноге.

Нитяные носки с резиночкой наверху.

И все.

Больше у меня ничего нет.

Я разложил вещи на камнях, чтобы они просохли.

Скоро меня найдут. Может быть, сегодня или завтра. Обязательно будут искать. Правда, они не знают точно, где меня смыло с катера. Но отец, конечно, не успокоится, пока меня не найдет.

Я поморщился: долгая будет у них работа. На карте в этом архипелаге три больших острова и штук тридцать маленьких. А некоторые, наверное, и вовсе не обозначены.

Я снова посмотрел вокруг.

Волны подскакивали и кипели справа и слева у скал. Солнце слепящими зайчиками отскакивало от зыби. В бухточке вода поднималась и опускалась с длинным чмокающим звуком. Вдали море затянуло легкой мглой. Тянул ветер, но прохлады почти не чувствовалось.

Хорошо, что под руки подвернулся ящик, в который мы складывали губки и морских звезд. Его смыло вместе со мной. Я сразу его заметил, как только вынырнул. Он крутился в кильватерной струе недалеко от меня. Уцепившись за ящик, я ухитрился стянуть с ног кеды — хорошо, что, выскочив из каюты, не зашнуровал их. Засунув кеды в ящик, я поплыл к берегу, прямо как в учебном бассейне, держась за доску.

Плыть было нетрудно. Волны шли высокие, но плавные. Я взлетал на водяной вал, застывал на две-три секунды на его вершине, а потом быстро скользил вниз, в сине-зеленый, подернутый морщинами провал, из которого несло соленым ветром. Ящик отлично держал меня, я только ногами направлял его ход. Все было бы нормально, если бы через несколько минут я не начал замерзать. Чтобы согреться, я время от времени начинал изо всех сил работать ногами и свободной рукой.

Вода в море холодная, даже летом температура не поднимается выше семнадцати — попробуй поплавай долго в такой! Меня спасали  джинсы и куртка, они, как гидрокостюм, немного держали тепло. А в одежде я и до этого пробовал плавать — просто так, ради интереса: выйдет или нет.

Взлетев на очередную волну, я поднял голову, чтобы посмотреть, далеко ли берег, и мне стало нехорошо от того, что я увидел. Даже назад захотелось, в открытое море.

Впереди дымилась стена воды и пены с двухэтажный дом. Пока я держался на вершине волны, увидел, как эта стена опала и из белого месива выпрыгнули щербатые, черные зубья скал. Пена схлынула, открыв дно у берега, и в этот момент я начал скатываться в долину между валами.

Идущая впереди водяная гора закрыла все, а я ослаб от страха. Я представил, что сейчас произойдет. Все получится очень просто: вода опустится в тот момент, когда я буду над черными зубьями, и меня размажет на них…

Снова я взлетел вверх, увидел клочья летящей пены, услышал клекот и свист рассыпающейся в брызги воды и вдруг упустил ящик. Его косо понесло в сторону: течение шло здесь вдоль берега. Я рванулся вперед так, что чуть руки не вывернул в плечах. Волна накрыла меня с головой, я потерял из виду и берег, и ящик, просто изо всех сил колотил ногами по воде и греб как сумасшедший до тех пор, пока пальцы снова не уцепились за гладко оструганный край. И тут меня начало поднимать, и я понял, что это значит. Между мной и скалами не было больше ни одной волны.

И тогда я зажмурил глаза, сжался и стал ждать удара, последнего, ТОГО САМОГО.

Ну что я мог сделать? Никаких сил не оставалось. Тут даже пароход не выгреб бы на глубину.

Когда вода начала опускаться, я открыл глаза, увидел какие-то мутные тени, бегущие в глубине подо мной, потом голова выскочила на воздух, по глазам резануло солнце, берег качнулся, ящик глухо шваркнулся обо что-то, я больно налетел на него грудью и почувствовал животом камни. Не те, острые, а другие, скользкие, будто намыленные. Пена пронеслась вперед, с шипением покрыла берег, а я всем телом прижался к этим осклизлым камням, вцепился пальцами в жесткие лохмы водорослей и ждал, когда все хлынет назад. И когда у головы снова запенилась отбегающая вода, я, сбивая колени, ссаживая о водоросли ладони, пополз вперед. За спиной ухнуло, сильно поддало под зад — и я вместе с пеной и ящиком вылетел в кучу гнилых водорослей. Меня зарыло в буро-зеленую слизь, но я знал, что следующим валом меня может снова утащить в море, поэтому постарался убраться подальше от линии прибоя.

И вот…

* * *

Я встал и потрогал джинсы.

Материя была горячей от солнца. Кеды тоже просохли и сильно воняли резиной.

Я оделся, рассовал по карманам свое имущество и пошел искать пресную воду. Пить хотелось до одурения.

Остров

Я еще никогда не ходил по такой земле.

Собственно, никакой земли не было. Сплошные камни, в щели между которыми непрерывно проваливались ступни. Идешь, будто влезаешь на гору булыжников.

Но впереди среди этих камней росли кустики. Значит, они все-таки цеплялись корнями за какую-то землю! Я старался поскорее добраться до кустов. Наверное, около них ровнее и прохладнее.

…А вдруг на острове не обнаружится воды, я высохну и медленно загнусь от жажды?

Нет, нет, только не это.

Если есть трава, и кусты, и деревья, должна быть и вода. Иначе что же они пьют?

Вот наконец и кусты. Еле дотащился до них.

Но почва не стала ровнее. Кусты поднимались прямо из промежутков между камнями. Так же из щелей росла трава. С каждым шагом она становилась все гуще и скоро поднялась мне по пояс. Идти стало еще труднее. Теперь я не видел камней, на которые ступал. А они неожиданно поворачивались под кедами, и я несколько раз упал, ударившись боком и коленями. Как бы вообще не вывихнуть ногу!

У одного куста с прямыми и длинными ветками я остановился, вынул из кармана нож и вырезал палку в свой рост. Теперь я ощупывал палкой зелень впереди себя, прежде чем ступить на нее ногами.

Чем дальше от моря, тем жарче становилось вокруг. Влажный воздух застоялся между кустами и травами. Душно пахло прелыми листьями и распаренной зеленью. К потной шее с противным звоном прилипали комары. Я давил их рукой. Скоро ладонь стала красной от крови. Шея горела, будто ее натерли наждачной бумагой.

На ветках одного куста я увидел длинные темно-красные ягоды, похожие на крупные капли. Кизил, что ли? Да нет, кизил в Приморье не растет. Что-то другое. Я попробовал одну. Сочная, с чуть заметной кислинкой. Нарвал целую горсть и стал есть на ходу.

Я шел к горе. Вершину ее закрывали кусты, но я знал, что направление правильное, — почва под ногами медленно повышалась.

Путь преградила обросшая густым мхом каменная плита. Наверное, это было одно из ребер горы, которые я видел снизу. Кусты здесь росли высокие, и чувствовался ветерок. Он отдувал комаров, и в этом месте я решил отдохнуть. Нашел удобный выступ, присел на него. Травы и какие-то растения с широкими, сильно изрезанными листьями и крупными белыми соцветиями стояли вокруг. Чуть слышно шелестела трава. От ягод, которых я наелся, чем-то вязким обложило язык. Да я еще несколько раз хватанул ртом соленой воды, пока плыл…

Я соображал, где можно отыскать воду. Плита недаром снизу обросла мхом. Мох любит сырость.

Я опустился на колени и пощупал почву под плитой руками. Вроде сыро. Обошел плиту справа, слева.  Нет, ничего. А ноги уже просто не держат. Кажется, подломятся, свалишься и заснешь под этим легким ветерком, дующим с вершины горы. А может, и правда заснуть? Во сне и пить не так хочется. Отдохну немного и снова пойду искать.

Я снял куртку, бросил ее на плиту и лег. Глаза закрылись сами собой. И сразу же в голове полетели утро, темная каюта, борода отца, торчащая из-под простыни… шипящий накат воды за стеклом иллюминатора… захлопнувшаяся за спиной дверь… катер у острова… мокрые леера, за которые я цеплялся… волна, которая несла меня к острову… ящик, ныряющий как поплавок… уменьшающаяся корма катера… черные зубы скал и белая пена… гнилые водоросли, на которых я лежал как червяк… сушка одежды…

На мгновение я приоткрыл глаза, устраиваясь удобнее на куртке. Пчелы звенели над шапками цветов. И сквозь сонный шорох травы просачивался еще какой-то чуть слышный, но очень знакомый звук. Я задержал дыхание. Кровь пульсировала в ушах; тук-тук, тук-тук — стучало сердце, и к этому прибавлялось еще тихое: тринк-тинк… тинк-тинк-тинк-тин…

Меня словно сдуло с куртки.

Я спрыгнул с плиты и бросился налево, откуда слышался звук. Шагах в десяти из зеленой трещины во мху тек ручеек. Немного подальше он разливался в озерцо, похожее на осколок неба, упавший на землю.

Надо же!..

Я плюхнулся у озерца на колени и пил до тех пор, пока не начало ломить зубы и за ушами. Потом окунул в небесную глубину опаленное комарами лицо.

Что может быть лучше в жару, когда все внутри свернулось, как белок, и прикипело к ребрам! Пьешь и чувствуешь, как по телу льется прохлада, как перестает стучать в голове, и мир вокруг уже не плывет, а становится нормальным и даже красивым!

Если бы озерцо было побольше, я выкупался бы в нем. Но в бочажок помещались только голова, плечи и руки, и я плескал на себя темноватую моховую воду, пока не замерз.

Ну и родник! Надо запомнить место и приходить сюда, когда захочется отдохнуть.

Я срезал палку, наломал веток и связал их травяным жгутом. Насадил пучок на палку и воткнул ее в каменную щель во мху. Метлу было далеко видно, но я запомнил еще несколько ориентиров: камень, три одинаковых куста и дерево вниз по склону, там, откуда я пришел.

Потом перелез через моховую плиту и снова начал подниматься к вершине. Не терпелось узнать, большой остров или маленький. Когда я рассматривал лоцманскую карту этого района, некоторые были величиной с булавочную головку. Какова же эта булавочная головка на самом деле?

Склон становился все круче. Начался лес. Настоящий лес, который снизу я принял за большие кусты. Ноги заскользили по жирному мху. Сколько его здесь! Казалось, все свободные от деревьев места покрыты темно-зеленым, пахнущим плесенью ковром. Иногда на мху лежали стволы упавших деревьев. Когда я начал перелезать через такой ствол, он вдруг провалился под моими ногами и я упал грудью в сырую труху. Я вскочил и увидел, что от ствола остался темно-коричневый валик влажного праха. Отряхнул его с куртки и джинсов и удивился: как может так сгнить большое дерево?

Теперь, если на пути попадался лежащий ствол, я просто пинал его и проходил насквозь.

Скоро я нашел второй источник воды, потом третий. Оказалось, на острове пресной воды полно. А я-то боялся!

Ближе к вершине начали попадаться деревья, похожие на сосну. А трава стала низкой, будто подстриженной. И камней меньше.

Последние тридцать-сорок шагов я уже не шел, а полз, так было круто. И мох здесь не рос. Верхушка горы состояла почти целиком из монолитного черно-серого камня.

Здесь всего три дерева. В одном из них я узнал дуб. Он рос кряжистый, однобокий, перекошенный ветром. Толстенная ветка отходила от ствола в сторону почти под прямым углом. Ниже торчало два очень удобных сучка. Я сразу же хотел влезть на дуб и осмотреть горизонт, но, подойдя к морщинистому стволу, увидел, что этого делать не надо.

Отсюда, из-под дуба, весь остров лежал подо мной, как географическая карта в атласе.

Совсем небольшой. Вытянутый наподобие лодки. В той стороне, где у лодки нос, далеко в море уходила узкая полоса камней. Вода там была белой, будто туда нанесло лед. Я догадался, что это пенятся среди камней волны.

Другая сторона острова слегка закруглялась — ну прямо корма. Два каменистых мыса выдавались в море справа и слева от «кормы», образуя бухточку, и я сразу узнал место, куда меня принесло вместе с ящиком. Присмотревшись, я даже увидел камень, на котором сидел, пока сохла одежда.

Здорово повезло! Если бы меня смыло с катера в стороне «носа», я ни за что бы не вылез на берег. Там меня действительно размололо бы среди камней…

По правой стороне острова от «кормы» до «носа» тянулась узкая, усыпанная большими камнями отмель. В некоторых местах камни поднимались так высоко, что берег становился непроходимым. Хотя нет, все равно вровень с водой шла ленточка более ровного места. Там, наверное, можно пройти вдоль всего берега.

Левая сторона сплошь заросла деревьями.

Горизонт замыкался вокруг острова огромным туманным кольцом. И нигде — ни слева, ни справа, ни позади — не было видно ничего, кроме голубовато-серой глади моря и очень синего неба над головой. И солнца, которое жгло. Правда, наверху зноя и духоты не чувствовалось — здесь гулял ветер, который налетал на остров, казалось, со всех сторон сразу. Сначала это было приятно: ветер, нет духоты, нет комаров, которые жалят до волдырей. Но через несколько минут я замерз.

Больше на вершине делать было нечего.

Я подобрал палку и начал спускаться к роднику.

Дом

Буль… буль-буль… буль-буль-буль… буль…

Приятно слушать голос воды, смотреть, как она течет из трещины в камне, и сознавать, что ты попал в приключение, о каких пишут в книжках.

Никогда я не думал, что со мной может произойти такое, о чем даже не осмеливаешься мечтать. Море, небо и остров и ничего больше. И все это на день или на два — твое! Ты можешь делать что хочешь — ловить рыбу, охотиться на птиц, исследовать незнакомую землю, купаться сколько душе угодно. Красотища!

Свой собственный остров, а?

Я хозяин всего: этой горы с дубом, бухточки, каменных осыпей, кустов, ручейков, леса, птичьих гнезд. Я могу сам называть красивые уголки острова, мысы, бухты, заливчики. Я уверен, что они еще никем не названы и никем хорошо не исследованы. Да наверное, и подробных карт таких островков не составляют. Кому это нужно! На лоцманских картах очерчена береговая линия, а что внутри острова — никого не интересует. Я был уверен, что мой остров — необитаемый.

Если бы на нем жили люди, я бы сразу заметил это с вершины горы.

Я взглянул на небо.

Солнце уже довольно низко скатилось к горизонту. Скоро вечер, а потом ночь.

И тут меня будто ударило: где же я буду спать? Не в этой же траве на камнях! Надо искать дом. Обойти кругом гору и посмотреть, не найдется ли какой-нибудь пещеры.

Я очень отчетливо представил себе эту пещеру: небольшая, светлая, с сухим песчаным полом. У одной стены выступ, на котором удобно сидеть. На выступ я навалю сухой травы и сделаю замечательную постель. На ночь перед входом буду зажигать костер…

Я обогнул родник и направился влево, продираясь сквозь плотные кусты. Ну и кустики! Вроде бы не высокие, а идти сквозь них… Тут и шиповник с кривыми колючками, которые прямо вцепляются в одежду, прокалывают ее насквозь и царапаются, как живые. Тут и даурский орех. И еще что-то, тоже колючее до невозможности. Надо взять повыше, там, кажется, заросли пореже.

Но и повыше не было лучше.

Я блуждал среди кустов, описывая полукруги, выбирая, где зелень пониже, и почти не продвигался вперед.

Пещера открылась неожиданно. Я чуть не влетел в провал между двумя камнями. Но какая это была пещера! Тесная, сырая, как погреб, мрачная. Вместо пола осклизлые зеленые камни. Потолок узким треугольником уходил во тьму, и из этой тьмы что-то капало. Не то что жить — заглядывать в такую пещеру было неприятно.

Я снова начал проламываться через заросли и неожиданно вышел на полянку, сплошь покрытую оранжевыми с черными крапинками цветами. Лепестки цветов завивались, как стружка, и я, глядя на них, почувствовал, как в животе что-то пискнуло и тягуче сжалось.

Я прекрасно знал эти цветы и то, что находилось под ними в земле. Когда я с отцом ходил в сопки, я специально искал саранки и выкапывал из земли сочные, мучнистые луковицы. Вкуснее их не было ничего на свете. А если поджарить луковки на сковородке со сливочным маслом…

Только не так уж много я находил саранок на сопках. Отец сердился, когда я набивал луковицами карманы. Он говорил, что из-за таких любителей, как я, саранка становится сейчас редким растением и, наверное, скоро будет занесена в «Красную книгу» и за каждую луковицу будут штрафовать не меньше чем на десятку.

А здесь этих саранок было как сорняков!

Я открыл нож и подкопал один стебель.

Ну и луковка! Величиной с теннисный шарик. Мне еще не доводилось видеть такие.

Содрав верхнюю грязную пленочку, я сунул клубень в рот. И только сейчас понял, что зверски хочу есть. Ведь я не успел позавтракать утром. Отец еще спал, когда я выскочил на палубу, чтобы посмотреть море.

Эх, вкуснота-то какая!

Я объедался клубнями до тех пор, пока не стало тошно. Накопал еще про запас.

Пока возился на полянке, солнце опустилось еще ниже и теперь косыми лучами било через кусты. С горы потянуло холодом. Я взглянул на вершину. Она стала зыбкой, призрачной. На ней быстро сгущался туман.

Наконец я обогнул гору. Склон ее закрыл солнце. Здесь был уже вечер.   Трава   густо   брызгалась   росой,   и   джинсы   сразу   промокли.

В кедах захлюпало. Никаких пещер больше не попадалось. Я понял, что здорово сглупил:  гору не обойти и за день. Зря только вымок.

Снова повернул к солнцу.

Через час был опять у ручья.

Снял джинсы, отжал их покрепче и натянул на ноги.

Бр-р!

Брючины облепили колени и бедра, как пластырь. Понесла же меня нелегкая на теневую сторону! Нет, больше никуда не пойду. Проживу как-нибудь без пещеры.

Я открыл нож и начал срезать ветви для шалаша. Шесть самых длинных и толстых связал капроновым шнуром наверху, а нижние концы их заострил и воткнул в землю. Потом промежутки между длинными палками заложил в несколько слоев ветвями с листьями. Старался укладывать ветки по скату шалаша так, чтобы листья концами свисали вниз и перекрывали друг друга, как черепицы. Если пойдет дождь, вода будет скатываться по листьям, не попадая внутрь. Так учил меня отец.

Я ворочался в кустах, как медведь. Очень быстро смеркалось. Последние ветви укладывал уже в темноте. На пол шалаша тоже набросал обрезков с широкими листьями. Их у меня много осталось от жердей для каркаса.

Туман так быстро сгущался над островом, что все кругом стало серым. Рубашка прилипала к спине, джинсы к ногам. С горы подул ветер. Сначала слабый, он с каждой минутой усиливался.

Окончив работу, я присел на подстилку внутри шалаша, но минут через десять от холода весь покрылся мурашками. Пришлось снова выползти наружу. Темнота залила все вокруг, как тушь. Внизу грохотало море. Что-то оно разошлось к ночи. Или так всегда?

Я на ощупь стал срезать верхушки кустов. Нарезав большую охапку, влез в шалаш и заложил ветками вход. Дуть стало поменьше.

Опять уселся на подстилку, положил голову на колени, охватил колени руками и замер. Вроде бы стало теплее. Я понял, что, чем меньше шевелишься, тем лучше.

Попытался задремать, но не мог. В голову лезла всякая чушь. Я думал, например, о том, что Робинзону достался очень неплохой остров. На нем водились дикие козы, съедобные птицы, росли фрукты, и к тому же расположен остров был в тропиках. Там вообще не было зимы. Вечное лето! Кроме того, у Робинзона имелись ножи, топоры, ружья и порох, которые он добыл с корабля, севшего на мель. И одежды у него было навалом. Он не дрожал так, как сейчас дрожу я.

А ведь когда-то и я мечтал о необитаемом острове. Очень хотел пожить, как Робинзон, без всяких родителей, школ, улиц, друзей. И вот получилось… Правда, неожиданно, когда я к этому не был готов. Но ведь катастрофы на море всегда происходят неожиданно, и тут ничего не поделаешь. Одному везет, а другому… И отец, наверное, сейчас переживает как сумасшедший.

Ну, ничего. Завтра или послезавтра меня отыщут, а пока приходится терпеть и выкручиваться.

Не маленький — четырнадцать лет. Сколько книжек перечитал о разных приключениях! Вот и попробую применить знания, которые получил из этих книжек.

…А может быть, авторы этих книжек просто все напридумывали?

Сами-то небось никогда не были в таких переделках. Просто сидели за письменными столами в уютных кабинетах и фантазировали, хихикая в кулак. Может быть, они тоже мечтали о приключениях и выдумывали их для себя, а дураки вроде меня верили и попадались на крючок? Ведь я наверняка знаю, что Жюль Верн никогда не жил на необитаемом острове, а роман «Таинственный остров» — сплошная фантазия. Но как здорово выдумано! Колонисты добыли нитроглицерин, нашли и обжили Гранитный дворец, даже построили телеграф, потому что знали, как это делается. У них был инженер Сайрус Смит. У них был моряк Пенкроф, который соорудил настоящий шлюп. У них был… Я нащупал за пазухой саранку и сунул ее в рот. Мучнистая луковка с хрустом рассыпалась на зубах.

Ладно. У меня на острове не водятся дикие козы и не растут лимоны, как у Робинзона Крузо. Зато есть вода, саранки, шиповник, эти красные ягоды вроде кизила. И пожить на необитаемом острове два-три дня — это же здорово! А потом меня найдут и опять все будет нормально.

…Всю эту ночь я дрожал от резкого сырого холода и дремал урывками, как кошка. Под утро заснул на несколько минут.

Береговая линия

Проснулся оттого, что замерзли плечи.

Попытался натянуть на себя одеяло, но вспомнил, где я, и вскочил на ноги. Голова ударилась о верх шалаша, и меня окатило холодной водой. Это за ночь так намокли от росы листья крыши!

Я выполз на четвереньках на свет и зажмурил глаза от блеска. Солнце низко висело над морем, и от его диска к острову тянулась широкая сверкающая река. Пригревало. Но меня продолжало знобить. Чтобы согреться, решил спуститься к морю.

На берегу  камни уже подсохли, и я разложил на них одежду.

Если еще одна такая ночь, я или простужусь, или… не хватало еще заболеть! Славное будет тогда приключение.

Надо добыть огонь. Без костра здесь не проживешь.

Я съел запасенные вчера саранки и пошел бродить вдоль линии прибоя, где волнами наметало кучи водорослей высотой в мой рост.

От водорослей пахло падалью, в них копошились маленькие крабы и какие-то неприятные на вид сороконожки. Кое-где из куч гнили торчали мокрые бревна, доски от разбитых ящиков, какие-то лохмотья. Я нашел полиэтиленовую бутылку с завинчивающимся колпачком. Внутри ее плескалась желтая пена. Отвинтил колпачок. Запахло парикмахерской. Жидкость оказалась мыльной на ощупь. Да это же шампунь! Бутылку, наверное, выбросили с какого-нибудь пассажирского корабля, и ее принесло волнами в мою бухточку.

Потом я наткнулся на белый полиэтиленовый шар, вымазанный нефтью. Шар был с футбольный мяч, и с одной стороны у него виднелись два толстых ушка с отверстиями. Я понял, что это бобинец — поплавок, который прицепляют к рыболовной сети. Несколько десятков таких поплавков удерживают верхний край сети на поверхности моря. Я видел такие на нашей океанологической станции.

В нескольких шагах от бобинца из водорослей торчал обрывок сети, сплетенной из тонкого капронового шнура. Шнур мог пригодиться, и я перенес обрывок к камням, где сохла одежда.

Я решил дойти до черных скал слева, до того самого мыса, который видел вчера с горы. Ведь прибой может выбрасывать на берег не только доски и полиэтиленовые бутылки, но и рыб.

Сразу за местом, где я нашел сеть, я увидел среди камней помятый железный поплавок, похожий на крохотную подводную лодку. С двух сторон у поплавка были крылышки, спереди на конической части приварена толстая железная петля, а сзади — тоже маленькие крылышки, вроде стабилизатора авиабомбы. В поплавке плескалась вода. Я хотел перевернуть его, но он так крепко заклинился между камнями, что даже не шелохнулся.

Недалеко от поплавка лежала до половины зарывшаяся в водоросли бочка, перетянутая ржавыми обручами. На днище бочки виднелись бледные серые буквы и цифры: «МК 12». Что в ней могло быть? Я постучал по дну кулаком. Бочка глухо ответила. Найдя камень побольше, я высадил днище. Бочка оказалась пустой. И вообще у нее не было второго дна.

Затем я нашел мешочек из полиэтилена и забрал его с собой: пригодится складывать луковицы саранки.

Чем ближе я подходил к мысу, тем больше всякого барахла попадалось на пути.

Я увидел автомобильную покрышку с привязанным к ней обрывком толстой веревки. Такие покрышки применяли вместо кранцев[1] на катерах океанологической станции. Интересно, почему она не утонула, ведь резина тонет в воде. Или какой-нибудь корабль останавливался у острова?

В одном месте лежала куча консервных банок, на которых ярким лаком был изображен человек в треуголке и военном мундире прошлого столетия, держащий в руке пенящийся стакан. Над головой человека краснели буквы: «ВЕЕR ADMIRAL». Банки были выштампованы из тонкого алюминия и легко мялись в руках. Я выбрал две штуки для стаканов.

Потом я наткнулся на ящик, сколоченный из тонких досок и для прочности по углам обшитый проволокой. Доски и проволока тоже могли для чего-нибудь пригодиться, и я оттащил ящик подальше от полосы прибоя. Как я жалел, что вчера не оттащил подальше от воды тот ящик, с которым добрался до острова! Его, конечно, смыло волнами. Я так и не нашел его на берегу. А доски, из которых он был сколочен, сухие, крепкие…

У самого,, мыса волны трепали между камнями какие-то тряпки. Я разворошил их. Оказалось, что это большой обрывок парусины, похожий на чехол, которым на нашем катере закрывали от дождя и росы якорную лебедку.

Я обрадовался этому куску парусины больше всего. Теперь я мог построить настоящую палатку и спасаться в ней от ночного холода. Мокрая, измазанная нефтью парусина была такой тяжелой, что я провозился часа два, прежде чем удалось вытащить ее на сухое место и разложить на камнях. Под солнцем она должна быстро высохнуть, и тогда я сволоку ее к роднику. Хорошо, что раньше нашелся кусок капроновой сети. Распущу ее на шнуры, и они тоже пойдут на палатку.

Чего только не выбрасывает море на берег!

Среди камней левого мыса оказались целые залежи грязной полиэтиленовой пленки, обломков досок от разбитых ящиков, разных полиэтиленовых флакончиков; деревянные жерди, белые, как обглоданные кости, такие же белые, оббитые о скалы бревна, бывшие когда-то деревьями. Они здорово поскитались по волнам: концы их были разлохмачены, на месте сучьев остались бугры. В одном бревне торчала железная строительная скоба. Она тоже могла пригодиться. Я начал расшатывать и выбивать ее камнем. Она вышла из бревна неожиданно легко. Я осмотрел скобу. Из нее могла получиться отличная кирка — копать землю. Можно копать ямки для палаточных жердей или подкапывать те же саранки.

Вспомнив о саранках, я вдруг снова почувствовал голод. Есть захотелось так, что даже ноги стали слабыми. Разогнув на камнях один конец скобы, я хотел было направиться к той поляне, где нашел луковицы, как вдруг увидел на куче осклизлых водорослей такое, что сразу забыл про еду и про слабость.

Я полез к этой штуке по серым, невероятно скользким камням, срываясь ногами в водяные ямы, рискуя вывихнуть ногу или разбить голову. Я не верил глазам. Даже тогда, когда оказался рядом с этой штукой, не верил. Бывает же на свете такое!

Потрогал рукой.

Нет, это действительно был надувной матрац, на каких плавают курортные пляжники и очень любят загорать ребята. Я сам на таком плавал у нашей Крабьей бухты. Вытолкнешь его подальше за прибойные волны, нагонишь, вскарабкаешься — и лежишь, убаюкиваемый плавными подъемами и спусками воды. Только облака покачиваются над тобой и проносятся, как истребители, любопытные чайки. Иногда несколько чаек садились на воду рядом и внимательно разглядывали меня и матрац желто-черными бусинами глаз.

Однажды я попал в сильную косую волну и меня так далеко отнесло в море, что я едва выгреб обратно, к причалам.

Да, матрац — отличная штука, никаких лодок не надо, особенно если плаваешь вдоль берега: сложил на него одежду и дуй куда хочешь!

Матрац оказался японским, с черными буквами на голубом ярлыке: «MADE IN JAPAN» и к тому же порванным с одной стороны — только в двух секциях держалось немного воздуха. Заклеить дыру мне было нечем, и плавать на нем было, конечно, нельзя. Но все равно он мог служить подстилкой в палатке. Я тоже вытащил его на камни, чтобы просушить.

Теперь можно было идти за саранками.

* * *

Я напился воды из родника и накопал целую гору луковиц. На этот раз они показались мне не такими вкусными, как вначале.

Затем  спустился  на берег и собрал в одно  место свои  находки.

У меня оказались:

большая полиэтиленовая бутылка из-под шампуня (в ней можно хранить питьевую воду),

кусок сети, из которой можно делать шнуры,

мешочек из пленки,

два стакана из алюминиевых банок,

доски и проволока от ящика,

кусок толстой парусины, в который можно было завернуть двоих таких, как я,

кирка из скобы,

подстилка из надувного матраца.

Отлично!

Теперь нужно перетащить к шалашу все это барахло.

Парусина уже просохла под солнцем и стала не такой тяжелой, но все равно тащить ее наверх по булыжникам и через кусты было неудобно.

Я уселся на камень и начал расплетать сеть. Это оказалось не таким простым делом, как мне сперва показалось. Шнурки, из которых состояли ячейки сети, не были связаны узлами, они как-то хитро перекручивались между собой, и я потратил уйму времени, чтобы выплести первый. Зато дальше пошло легко. Я обматывал добытые бечевки в клубки. Решил распустить всю сеть на месте, чтобы не возиться потом. Когда набралось десять клубков, терпение у меня кончилось. Я бросил остатки сетки на парусину, положил туда же кирку, мешочек, бутылку с остатками шампуня, а саму парусину скатал в тугой сверток и обвязал его шнуром. Но сверток оказался таким большим, что его неудобно было поднимать. И весил он, наверное, столько же, сколько весил я сам. Тогда из двух шнуров я соорудил что-то вроде постромок, привязал их к свертку, впрягся, как бурлак, и потащил свою будущую палатку на гору.

Да, это была работенка!

Через десять-пятнадцать шагов приходилось останавливаться и отдыхать. И просто-то по камням ходить было трудно, а тут… Сверток тащился за мной, как огромная колбаса, и тормозил каждый шаг.

Солнце уже пошло на закат, когда я, весь взмокший, измотанный, оказался на месте. Отдохнув немного, развернул тюк, вынул из него бутылку с шампунем, разделся и хорошо умылся в своем бочажке. Тело снова стало упругим и легким. Я решил пока не выплескивать шампунь, а беречь его для умывания.

Мой шалаш больше напоминал собачью конуру, чем человеческое жилье. Ветки, которыми я вчера обложил скаты, подсохли. Листья на них пожухли, скрутились. Я сорвал их с кровли и сложил в кучу. Развернул и осмотрел брезент. Он имел форму неправильной трапеции — одна сторона шире другой. Лишние куски я отрезал ножом. Мне нужен был почти правильный квадрат. Подсохнув, брезент задубел и царапал пальцы, как жесть.

Если привязать один конец шнура к дереву, а второй к колышку, вбитому в землю, и накинуть на шнур брезент так, чтобы его края свисали по обе стороны до земли, получится палатка, похожая на пирамиду. Края палатки тоже нужно растянуть колышками, чтобы брезент не складывался, не висел, как полотенце. Внутрь натаскать сухих веток, положить на них надувной матрац. И все будет в порядке. В палатке можно жить на острове хоть сто дней.

А может быть, все это сделать завтра? Времени у меня много. Особенно торопиться некуда. Да и найдут меня, наверное, завтра или послезавтра…

Но, вспомнив про вечерний туман, росу и пронзительный ночной ветер, я вскочил на ноги.

Нет, надо идти, пока тепло.

Я не хочу заболеть.

Вторая ночь

Я спускался к берегу и думал об огне.

Мечта о том, что около уютной палатки будет трещать веселый костер, оставалась только мечтой. У меня не было спичек. У меня не было увеличительного стекла, которое сейчас так пригодилось бы. У меня вообще не было ничего путного, кроме маленького перочинного ножа и двух булавок, приколотых к клапану кармана куртки.

Конечно, можно высушить доски от ящиков на солнце, выстругать несколько палочек и добывать огонь так, как это делали древние: поставить сухую палочку на сухую дощечку и крутить ладонями до тех пор, пока на конце палочки не появится раскаленный уголек. Затем положить этот уголек на сухие травинки и листики и раздуть огонь.

Но я знал, что крутить ладонями палочку у меня просто терпения не хватит.

Стал перебирать в памяти книжки про древних, которые читал. Как ни странно, все первобытные крутили палочки ладонями. Ну и терпение у них было! Я однажды попробовал так добыть. Крутил палочку, наверное, полчаса, пока совершенно не отупел и не озверел, а на конце палочки даже уголька не получилось. Конец просто нагрелся, и то несильно. Или древние выбирали какое-то особое дерево, или знали какую-то хитрость.

Потом вдруг вспомнил, что видел в одной книжке по древней истории картинку: косматый человек, одетый в шкуру, склонился над доской, которую он придерживает ногой. В правой руке у него небольшой лук, тетива лука обернута вокруг палочки. В левой руке то ли камень со впадиной посередине, то ли другая дощечка тоже со впадиной, которой он придерживает и нажимает палочку сверху. Это чтобы палочка не всверлилась в руку. Палочка упирается в нижнюю доску. Человек двигает лук взад-вперед, тетива быстро крутит палочку в ямке нижней дощечки, и в ней возникает огонь. Нужно только обложить ямку вокруг сухим мхом.

Обязательно нужно попробовать!

* * *

Матрац выпустил из себя весь воздух и уже высох. Он был из яркой оранжевой ткани с мелкими, тоже яркими голубыми цветочками. То ли прорезиненный шелк, то ли какая-то синтетика. Снизу на нем чернело большое нефтяное пятно.  Именно там ткань и прорвалась.

Я скатал его в рулон — он почти ничего не весил. Разложил на камнях дощечки от разбитого ящика, чтобы завтра хорошенько просохли. Отобрал несколько самых сухих для добывания огня, связал вместе мотки капронового шнура и снова пополз в гору. По этому каменистому берегу можно было только ползти, а не идти, как ходят нормальные люди. Надо будет сделать тропу — замостить мелкими камнями щели между булыжниками, иначе наверняка когда-нибудь сломаешь ноги.

Прежде всего я выбрал подходящее дерево, у которого можно поставить палатку. Оно росло шагах в тридцати от источника на поляне с низкой травой. Булыжники здесь встречались редко и сквозь просветы в кустах видны оба мыса на берегу и море.

Я перетащил к берегу свое имущество.

Затем вырезал крепкий кол, скобой выдолбил для него лунку в земле и скобой же, как молотком, загнал его как можно глубже. Потом из двух шнуров свил веревку. Один конец привязал к нижнему сучку на стволе дерева, другой к колышку. Развернув брезент, набросил его на веревку так, чтобы один угол приходился прямо к колышку, а другой к дереву. Брезент сразу же соскользнул вниз по веревке. Ага, вот в чем дело!  Надо его как-то натянуть на шнуре.

Я долго ломал голову, как это сделать, и в конце концов придумал. В углу, который лежал против колышка, прорезал ножом дырку и привязал этот угол к колышку. В противоположном углу тоже прорезал дыру, через которую пропустил шнур. Потом расправил полотнище на веревке, натянул верхнюю часть и, захлестнув концы шнура вокруг ствола, связал их хорошим узлом. После этого вырезал еще восемь колышков и, прорезав дырки в боковых краях брезента, растянул его при помощи шнурков и колышков так, чтобы края полотнища не опадали.

Я провозился с палаткой почти до захода солнца. Даже не заметил, что уже наступает вечер. Когда работаешь по-настоящему, время летит почему-то так быстро, что его не хватает. Не успел перетащить в палатку ветки для подстилки, как солнце село на самую черту горизонта, покраснело, а с вершины горы снова пополз вниз туман.

Я разложил ветки в палатке ровным слоем и накрыл их японским матрацем. От матраца здорово пахло керосином, но все-таки это была материя и в нее можно было даже завернуться, если станет холодно.

Между стволом дерева и выходом из палатки получилась небольшая площадка, шага в два, на которой можно разжигать костер. Хорошо бы закрыть выход из палатки парусиновым пологом, но парусины у меня больше не было. Однако и то, что получилось, в тысячу раз лучше шалаша. Теперь в моем новом доме можно было даже стоять, правда если сильно согнешься.

Я так устал, что больше уже ничего не делал. Свалился на подстилку и лежал, прислушиваясь к шороху ветра.

А потом сразу пришла ночь.

Древнейший способ

Проснулся сухой, и подстилка подо мной тоже была сухая, и выспался я в эту ночь на славу. Палатка не промокла от тумана и росы! Конечно, если бы у меня имелось какое-нибудь одеяло, спалось бы еще лучше. Но какое уж одеяло на необитаемом острове!

Для разминки полез на дерево, к которому привязал палатку. Добрался до вершины, до самой тонкой развилки, и посмотрел на море. Оно лежало внизу серо-стальной пустыней. Солнце еще не взошло, но туман уже растаял, только в кустах кое-где запутались его белые клочья.

Волны все так же вспенивались у левого и правого мысов, и вдали, у самого горизонта, чуть синела какая-то штука — то ли облако, то ли другой остров.

А ведь меня, наверное, вовсю ищут…

Я представил себе, как проснулся в каюте отец, окликнул меня, а я не ответил. Он подумал, конечно, что я на палубе. Я всегда крутился около лаборантов, помогал им поднимать из-за бортов заброшенные на ночь сетки вроде огромных сачков и вытряхивать их в ящики. Чего только не попадалось в эти сетки!

Маленькие кальмары с пучком щупалец на голове и с плоским хвостом, похожим на наконечник копья. Креветки с длиннющими усами и маленькими клешнями, которыми они часто-часто щелкали. Водоросли, в которых копошились морские блохи. Один раз подняли даже осьминога. Он выкатился на палубу как мяч, распластал на досках щупальца, а потом быстро подобрал их под себя и поднялся на них, как на ногах. Прямо уэллсовский марсианин! Один из лаборантов поддел его сачком и выбросил в море: «Иди и не попадайся больше!»

Конечно, отец подумал, что я с лаборантами. Но когда не увидел меня на палубе, тоже не стал беспокоиться. Я мог находиться в машинном отделении. Механик Федор Иванович пускал меня к дизелю, и я любил смотреть, как работает машина, занимающая чуть ли не третью часть катера. У дизельного поста был расположен репетир — круглый циферблат, на котором вместо цифр написаны слова: «Стоп», «Малый вперед», «Средний», «Полный», «Самый полный вперед», «Малый назад» и так до «Самого полного назад». Наверху, в ходовой рубке, тоже находился такой же циферблат. Только назывался он там не репетиром, а машинным телеграфом. Капитан катера передвигал ручкой стрелку на нужную команду, например на «Средний вперед». Внизу, в машине, на репетире стрелка тоже перескакивала на «Средний вперед», дребезжал электрический звонок, и Федор Иванович прибавлял обороты машине. Я мог смотреть, как работает Федор Иванович, хоть целый день.

Не увидев  меня на палубе, отец, конечно, спустился в машину.

А меня и в машине не оказалось.

И тут я снова пережил то, что случилось.

Я проснулся оттого, что стоял на голове.

Макушку ломило от удара о переборку. Одеяло сползло на грудь, закрыло лицо душными шерстяными складками. Я отбросил его, и оно полетело к двери. В следующий момент я встал на ноги, упираясь пятками в дверную переборку. И не успел еще ничего сообразить, как снова стоял на голове.

Катер крутило на волнах, валяло с борта на борт, как бочку.

Вцепившись левой рукой в ограждение койки, я правой отдернул шторку иллюминатора, чтобы посмотреть, что творится на море, но ничего не увидел. За толстым круглым стеклом летела желто-зеленая мгла, прерываемая струями пены.

Снова ноги полетели вниз, и в то же время меня крепко прижало к стене каюты. В животе начало тошнотно сжиматься.

Я взглянул на отца.

Он храпел как ни в чем не бывало, совершенно не замечая качки! Только  борода  и   растрепанные  волосы   торчали  из-под  простыни…

Я скатился с койки на пол и, ползая на четвереньках по полу, начал собирать свою разлетевшуюся в разные сторону одежду. Кеды как живые летали от двери к столику и обратно. Один я поймал сразу, но другой долго не давался, и я сильно навернулся головой о привинченный к полу около столика стул, прежде чем схватил его в руки. Сидя на коврике на полу, поминутно падая на бок, цепляясь то за стул, то за бортик койки, я оделся.

Я решил не будить отца, просто выглянуть на минутку на палубу и снова вернуться в каюту.

С трудом пробрался по коридору к маленькому салону, где наши ихтиологи собирались по вечерам, разговаривали и курили. В салоне никого не было. Круглые хромированные часы над дверью показывали без десяти шесть. На четвереньках я подполз к двери на палубу, с трудом отворил ее и сразу увидел небо. Оно было чисто-голубое — ни единого облачка. Почему же тогда так качает?

Я выскочил на палубу и вцепился в поручень надстройки.

Катер опять начало заваливать на левый борт. За спиной гулко захлопнулась дверь.

На палубе тоже никого не было. В ходовой рубке стоял рулевой. Я увидел его плечи и спину через стекло.  Мы  шли полным  ходом, огибая какую-то землю. Море волновалось так, что моментами все скрывалось от глаз за водяными буграми. Иногда нос «Буруна» так зарывался в волну, что лебедка у форпика скрывалась в пенном водовороте. Потом он снова взлетал вверх, по палубе неслись кружева пены, упруго ударял в лицо ветер и все тело катера вздрагивало, как натянутая струна.

Наш курс лежал на юг, к бухте, где находилась станция. Программу исследований закончили еще вчера, и я знал, что все будут спать до девяти, до самого завтрака. Я силился разглядеть, кто стоит у руля.

Мне показалось, что это сам капитан, Владислав Евгеньевич. Он относился ко мне дружески-снисходительно и во время своей вахты позволял заходить в рубку и разглядывать лоцманские альбомы, своды сигналов и курсовые карты.

Сейчас я спрошу, где мы находимся.

Отцепившись от поручня, я пробежал на корму, и тут катер зарылся в воду до половины. Послышалось длинное шипение, какой-то клекот, я оглянулся, успел заметить, как вскипела пена у основания рубки… В следующий миг мои ноги оторвало от палубы и я нырнул с головой в холодный душ. А потом…

* * *

Я слез с дерева, подобрал свою кирку и направился к поляне саранок. Нужно было завтракать.

Почему на острове по утрам такой туман? Или это всегда на островах? Попадешь в молочное облако, запутавшееся в кустах, и сразу становишься влажный, и сразу тебя прохватывает погребной сыростью, и все вокруг из-за этого тумана влажное и неуютное.

Я уже протоптал в траве тропку к своей плантации, и теперь джинсы не так намокали от росы.

Накопав целый мешочек саранок, съел несколько луковиц и почувствовал себя крепче. Идя назад, к палатке, увидел в траве темно-зеленые круглые стрелки — как заостренные проволочки. Я чуть не заорал от радости: это же мангыр — дикий лук!

Когда я с отцом ходил в сопки, он показывал мне много всяких растений. Часть из них я позабыл, но съедобные хорошо запомнил, потому что пробовал. Мангыр мы всегда собирали к обеду. Вкусом он был даже лучше огородного лука и витаминов, как говорил отец, содержал больше. Правда, он никогда не встречался зарослями: два-три перышка из земли и все. Его нужно искать.

Так и здесь. Я отыскал всего пять стрелок, но зато узнал, что на острове он растет.

Теперь нужно было заниматься огнем.

Я еще вчера решил, что постараюсь добыть его палочкой и лучком. Значит, нужно подобрать очень сухую дощечку, тонкий шнурок для тетивы и хороший, упругий пруток для лука.

Прут я вырезал из рябины — ее много росло на острове. Я помнил, как отец говорил, что рябина — самое упругое дерево на свете. Не зря из него делают рукоятки для молотков — они никогда не трескаются. Шнурков у меня сколько угодно. А вот сухой мох и сухие дощечки…

Э, да ведь сухой мох я видел на тех деревьях, которые растут на горе, у вершины! Я полез на гору.

Солнце взошло, началась жара. Рубашка и брюки, сыроватые после ночи, просохли еще до того, как я добрался до первого дерева.

Так и есть: одна сторона ствола обросла бледно-зеленым мхом. Я оторвал от дерева большой пласт и размял его пальцами. Мох состоял из массы длинных и тоненьких, похожих на елочки волоконец и вовсе не был таким сухим, как казалось. Однако высушить его на солнце ничего не стоило. И дощечки, которые я вчера разложил на камнях на берегу, тоже, наверное, уже высохли.

Вообще, мой остров был странным местом: ночью на нем некуда было деться от сырости, днем же, особенно во вторую половину, стояла такая жарища, что голова звенела и золотые круги плыли перед глазами. И по нему трудно ходить из-за проклятых камней. Вроде совсем недалеко до берега, а кувыркаешься туда чуть ли не целый час.

Дощечки, которые я разложил на камнях, действительно, подсохли. Я выбрал одну и начал стругать. И сразу увидел, что высохла она только снаружи, тоненьким слоем. Внутри древесина была влажная и плотная. Вторая дощечка, потоньше, высохла лучше. Я отколол от нее длинную лучину и обстругал так, чтобы получилась круглая палочка. Таких палочек я сделал шесть. Пока возился с ними, мох высыхал на солнце. Он стал белесым, похожим на вату и таким же пушистым.

Палочки я разложил для просушки и начал искать дощечку, которую нужно сверлить палочкой, чтобы получить огонь. Не нашел ни одной подходящей. Все они внутри оказывались сырыми. Вероятно, ящик, от которого я их отбил, долго плавал в воде и дерево пропиталось насквозь.

Я пошел по берегу, всматриваясь в кучи водорослей. Опять наткнулся на поплавок и на бочонок, из которого вчера вышиб дно. Он был еще более сырым, чем мои доски.

Долго я ходил по кромке берега, но так ничего путного и не нашел. Как я жалел, что вовремя не спас тот ящик, который смыло с палубы вместе со мной! И вдруг понял: а ведь ничего и не найду здесь, у самой воды. Во время прилива всю эту полосу берега затапливает море. И здесь все всегда мокрое. Надо искать выше, куда не доходит приливная волна. На том примерно уровне, где я разложил свои палочки.

Прилив… О нем я совсем позабыл. Два раза в сутки, утром и вечером, он затапливает все низкие части острова. Меня еще удивило, почему я не вижу тех камней, которые торчали из воды вчера днем, и почему поплавок, похожий на подводную лодку, лежавший вчера довольно далеко от берега, теперь почти у самой воды. Да просто я сейчас нахожусь на берегу во время прилива. Потом вода начнет отступать. А часов в шесть вечера снова зальет все старые места. Я же наблюдал, как это происходит у нас на станции. Надо запомнить, в какое примерно время вода заливает берег здесь.

Я начал надрезать конец одного сучка. Ножа явно не хватало для такой работы. Сюда бы топор… Провозился с сучком часа полтора, но все-таки отломил нужный мне кусок. Перетащил его к месту, где подсыхали палочки, и принялся мастерить из рябиновой палки лучок. Утончил ее к обоим концам, сделал зарубки для тетивы. Затем привязал один конец заранее приготовленного шнурка к одной зарубке, несильно согнул палку и захлестнул тетиву за другую зарубку. Теперь нужен был камень со впадиной, чтобы придерживать вертящуюся палочку сверху.

Я отложил лучок в сторону, поднялся с коленей, взглянул на море и замер.

К острову шел катер.

Он был еще очень далеко, маленький, светло-серый и почти сливавшийся с фоном неба, но я различил знакомый обвод корпуса, ходовую надстройку и позади нее невысокую мачту с грузовой стрелой.

На мачте трепетал флаг.

Наши всегда поднимали флаг рыбной промышленности, когда выходили в море. Белый с красной окантовкой, в левом верхнем углу серп и молот, а под ним две скрещенные красные рыбы.

Вот и все.

Мое приключение кончилось.

Они, конечно, побывали на нескольких островках, высаживались на них, искали меня. Потом, убедившись, что остров пустой, шли на следующий. Они знали, что я не мог разжечь костер и подать сигнал, — у меня не было спичек. Да если бы и оказалась в кармане коробка, все равно размокла бы, пока я плыл к острову. Отец никогда не подумает, что я мог утонуть. Он сам учил меня плавать, и уже в пятом классе я свободно проплывал при любой волне два-три километра, если, конечно, вода не холодная.

И вот, обыскав несколько островков, они направляются к моему.

Ура!

Значит, через час я буду на борту, среди своих, в уютной каюте, в чистой сухой одежде и первый раз за эти дни поем по-настоящему.

Катер шел быстро, становясь все четче и больше в размерах. И чем ближе он подходил к острову, тем тревожнее мне становилось. А потом радость и вовсе исчезла, будто ее ветром сдуло. Неужели все кончится так быстро и неожиданно, как началось? Ведь я только что начал устраиваться на этой земле, у меня появился дом, теперь нужно добыть огонь, потом я займусь рыбалкой, чтобы не хрумкать больше опротивевшие до тошноты саранки. Я попробую на этом острове, на что способен в жизни, и вообще испытаю, может ли современный человек выжить, попав на необитаемую землю без всего, кроме маленького ножа. Вот будет о чем рассказать! Да и запомнится это приключение на всю жизнь. И вдруг в один момент оно должно кончиться… Нелепо и даже обидно! Ну пусть бы они нашли меня не сегодня, а денька через три-четыре, а то… эх!..

Мне — честное слово! — даже захотелось убежать в глубь острова, в кусты, забиться в ту холодную, пахнущую плесенью пещеру, подождать, пока они ходят по острову, а потом, когда катер отвалит, выйти и снова начать жизнь Робинзона. Упустить такое приключение!..

Но я тут же оборвал эту мысль.

Сколько времени они потратят, осматривая остров за островом, сколько горючего сожгут, сколько дней прогоняют катер впустую, все из-за моей дурости.

А потом, если меня здесь не найдут, катер сюда больше и не придет, и я так и останусь на острове, может быть даже на всю жизнь, пока кто-нибудь совершенно случайно не заглянет на эту землю. Отец говорил, что к мелким островам этого архипелага ходят очень редко, потому что здесь нет ни котиков, ни каланов и для ученых они особого интереса не представляют. И кто знает, может быть, я не выдержу холодной штормовой зимы, и тогда никто никогда не узнает, где я так глупо погиб…

Все это неслось в моей голове, пока я глядел на катер, который становился все больше и больше.

Жаль, нечем подать сигнал, но они обязательно будут осматривать берег в бинокль и заметят меня, если я никуда не скроюсь. А еще лучше, если я буду прыгать по берегу и махать курткой.

Я сорвал с себя куртку, залез на самый высокий камень и начал метаться по нему, крутя куртку над головой и крича во все горло. Не знаю, для чего я орал — они все равно не могли бы меня услышать, — но мне казалось, что так лучше.

Катер приближался. Он шел к острову наискось, и я мог одновременно видеть его нос и левый борт.

Но ни на крыльях мостика, ни у бортового ограждения я не заметил ни одного человека! Странно… Где же они? Может быть, в рубке и наблюдают за мной оттуда?

Я еще сильнее запрыгал на камне и завопил как сирена, пока вдруг не оступился и не загремел вниз, на булыжники, так сильно ударившись боком, что перехватило дыхание. Придя в себя, я снова вскарабкался на камень.

Ну неужели они меня не увидели? Ведь до берега каких-нибудь сто метров!

Катер круто взял влево и начал удаляться от острова.

Почему? Что же они…

Я опустился на камни.

Может быть, это вовсе и не наш катер. Ведь я видел такие же, похожие как родные братья на наш, и во Владивостоке, и в Находке.

Конечно, это не наш.

Но все же почему они не подошли к берегу?

Катер скрылся за левым мысом, а я все еще сидел на камнях, и во мне закипала обида. Мне казалось, что меня жестоко предали близкие друзья.

Постепенно я успокоился.

А, ну и пусть!

Приключение продолжается.

И я пошел искать камень со впадиной.

Гальки на берегу было сколько угодно. Попадались очень красивые камни, полупрозрачные, как бы светящиеся изнутри, или полосатые, разных цветов и оттенков, ровно окатанные водой. Плоские камешки, похожие на медальоны, кругленькие, как яички, продолговатые, как сигарки. Попался даже «куриный бог» — с дырочкой на краю.

В конце концов я нашел камень наподобие шляпки гриба — с небольшим углублением с плоской стороны — и часа два потратил, чтобы углубить эту впадину. Я долбил ее заостренными концами других камней, пробовал сверлить концом кирки, но дело подвигалось очень медленно.

Как же управлялись с камнями первобытные? На один наконечник стрелы или копья у них уходило, наверное, несколько дней!

Мне все-таки удалось углубить ямку так, чтобы конец палочки из нее не выскакивал. Я отшлифовал углубление тонким длинным камешком.

Теперь можно было приступать к главному.

Выбрав на сучке самое сухое место, я проковырял в нем концом ножа лунку, обложил вокруг сухим мхом и мелкими щепочками, наструганными от того же сучка. Обернул тетиву лука вокруг палочки два раза, наложил сверху на палочку камень со впадиной, а конец палочки вставил в лунку сучка. Придерживая сучок ногой, совсем как первобытный человек на картинке (кстати, это было удобнее всего), я осторожно повел лук сначала вправо, потом влево. Палочка завертелась как сверло.

Убедившись, что конструкция работает, я начал водить лук все быстрее и быстрее. Конец палочки углубился в лунку, а вокруг нее появились тонкие коричневые опилки. Чем глубже я сверлил сучок, тем темнее становились опилки. Скоро они стали совсем черными, сильно запахло паленым и из лунки выбился синий дымок.

Я выдернул палочку из сучка.

Она обуглилась и слегка дымилась. Опилки вокруг лунки тоже дымились, но никакого уголька ни в лунке, ни на палочке не было. Ни единой искорки! Наверное, я рано выдернул палочку.

Я снова вставил веретено в лунку.

Теперь я более смело водил лучком. Веретено и сучок дымились все сильнее, и вдруг дымок стал не синим, а белым и плотным и опилки вокруг лунки вспыхнули маленьким красным пламенем, которое тотчас погасло.

Я выдернул палочку, придвинул к тлеющим опилкам мох и слегка подул в черную с красными искорками кучку.

И увидел огонь!

Бледный, почти незаметный на солнце, он разом охватил мох, а я, замерев, не дыша, смотрел на это и не верил глазам — так быстро и так просто все произошло!

Честное слово, я думал, что мне придется мучаться несколько дней, прежде чем наловчусь работать этим огнедобывающим инструментом, а тут так неожиданно и легко!

Огонь съел мох и опал, но я успел подсунуть в него стружки, и они загорелись — сначала слабо, нехотя, а потом все веселее и больше.

Я бросил на съедение красным язычкам все, что приготовил.

Кучка огня свалилась с сучка на камни и разгорелась ярко и хорошо, а я лихорадочно щепал дощечки и подбрасывал все новые и новые лучинки.

Когда огонь набрал силу, я сунул в него несколько больших дощечек. Концы их обуглились, почернели и наконец загорелись.

Вскочив на ноги, я закрутился вокруг костра в индейском танце. Вот тебе и первобытные! Никаких зажигательных стекол, никаких спичек, только сухие палочки, мох и лук!

Костер разгорелся и затрещал.

Я вспомнил, как мучались Наб и Пенкроф в «Таинственном острове» Жюля Верна, добывая огонь. Они часа два терли сухие куски дерева один о другой, и у них ничего не добылось. Неужели они не знали способа с лучком? Неужели не знал этого такой умный, такой находчивый инженер Сайрус Смит? Ведь он ухитрился даже изготовить нитроглицерин! А вот огонь добыл только линзой, склеенной из двух часовых стеклышек и заполненной внутри водой. А если бы у них не было часов?

Я шел по берегу, собирая доски, обломки ящиков, палки. Сейчас уже не страшно, что они сырые, — подсохнут в огне.

Скоро костер полыхал вовсю. Палки и доски пропитались мазутом и горели жарко и дымно.

Я никак не мог догадаться, откуда на прибрежных камнях, на бревнах и досках, вынесенных на берег, столько мазута. Выбрасывают ли его в море корабли, проходящие мимо острова, или это следы кораблекрушений, или мазут сам выделяется где-то из морского дна, всплывает и островками носится по волнам? Во всяком случае, в какой бы уголок берега я потом ни забредал, я везде видел эти жирные липкие пятна.

А солнце опять пекло так, что казалось, весь остров оплывает, как свечка.

Купаться!

Надо же хоть раз искупаться в своей бухте!

Сбросив кеды и одежду, я осторожно пошел по камням к воде.

Камни здесь ноздреватые, изъеденные волнами, похожие на стеклистые губки или на огромные куски пемзы. Они здорово царапают пальцы. Если волной ударит о такой камешек, весь обдерешься до крови. А между этими камнями — россыпи гальки. Она гладкая и удивительно красивая. По гальке бегают крабики. Их очень много у кромки воды. Подходишь, и они прыскают от тебя, подняв над головой крошечные клешни. Несутся к морю и боком сваливаются в воду. Сколько этой мелкотни у скал! А вот крупных что-то не видно.

Сегодня у рифов почти нет прибоя.

Скользя ногами по гальке, я вошел в воду. Шесть-семь шагов вперед — и уже глубина.

Я оттолкнулся от дна и поплыл.

Горячее тело приятно омывало прохладной водой.

В несколько гребков я добрался до зубчатых скал, через которые меня перебросило, когда я подплывал к острову.

Мне только показалось, что у рифов почти нет прибоя. Здесь к сейчас кипела пена, свистело и клокотало, и я побоялся сунуться на большую воду. Лучше у берега и не рисковать.

Перевернулся на спину, закинул руки за голову и лежал так, слегка пошевеливая ногами, чтобы поддерживать тело на плаву.

Отличное место эта бухточка между берегом и рифами! Тихо, как в озере. Над головой бледно-синее небо, такое огромное, что чувствуешь себя мухой, заброшенной в космос. Вода то поднимается, то опускается. А у рифов шумит как водопад.

Теперь у меня есть костер, сырость мне не страшна. Я буду жарить рыбу, и вообще приятно сидеть вечерами у потрескивающей груды хвороста, смотреть на языки пламени и мечтать. Крючки для рыбалки можно сделать из проволоки от ящиков или из тех двух булавок, которыми я закалывал брюки. Хорошо, что они все время были у меня на клапане кармана. Для лески расплести капроновый шнур…

Интересно: есть ли здесь рыба?

Я перевернулся на живот, опустил лицо в воду и открыл глаза. Подо мной качались разноцветные пятна и длинные космы водорослей, растущих на камнях. Все было мутным, нерезким. Эх, сейчас бы какую-нибудь простенькую маску на лицо!

Я вглядывался в дно до ломоты в глазах, но ничего, кроме хвостов водорослей, не видел.

Воздух в груди кончился, я поднял голову, чтобы передохнуть. В шаге от меня плавала медуза размером с чайное блюдце, с четырьмя кружками на зонтике, похожими на глаза. Края зонтика медленно раздувались и опадали, и по его окружности волновалась рыжая бахрома. Из-под бахромы свисали студенистые щупальца, покрытые ржавым налетом. Неподалеку колыхалась еще одна медуза, поменьше.

В следующий миг я изо всех сил рванул к берегу.

Я разом забыл о рыбе, удочках и крючках. Я греб, теряя дыхание, стараясь поскорее нащупать ногами дно. Мне казалось, что медузы гонятся за мной, что еще момент — и я почувствую острое прикосновение зонтика к пяткам.

Наконец я выскочил на берег и несколько минут лежал на камне, вздрагивая и приходя в себя. Мерзкая дрожь пробегала по спине. Вот тебе и тихая уютная бухточка! А если бы медуза подвернулась под руку?

Нет, теперь меня купаться к рифам ни за что не затянешь!

* * *

Это было в прошлом году. Отец взял меня с собою на «Бурун» на ловлю планктона. Мы шли вдоль берега малым ходом, в некоторых местах останавливались, просматривали планктонные сетки и снова шли дальше.

Кто-то на носу крикнул:

— Ребята, в воде цианеи! Я бросился к борту.

Катер плыл в сплошном месиве из медуз.

Планктонные сетки подняли и вытряхнули все, что в них было, в море. Капитан катера скомандовал повернуть назад.

Отец закинул сетку в воду и выбросил на палубу одну из медуз.

— Посмотри, Сашка, на нее и запомни, — сказал он мне. — Если тебе в море попадется такая, никогда не дотрагивайся до нее. Уплывай поскорее. Это — цианея дальневосточная. У нее очень опасный яд. Если она тебя обожжет и поблизости нет лаборатории, тогда — смерть. Сначала после ожога ты почувствуешь боль в костях. Потом у тебя закружится голова. Начнет схватывать сердце. Ну, а потом ты потеряешь сознание и — конец.

— Папа, — спросил я, — а тебя цианея обжигала?

— Нет, — ответил он. — Но я видел одну смерть от этой медузы и больше не хочу видеть. Хорошо еще, что они не любят холода. Они появляются только в теплой тихой воде, в хорошо прогретых бухточках. Иногда их пригоняет к берегу теплыми течениями, как этих.

Я прекрасно запомнил цианею.

И сейчас, когда снова взглянул на тихую бухточку, меня передернуло. Ну и гадость!

Потом пошел проверить костер.

Он почти прогорел. Среди камней тлели угли, и на них корчилась последняя доска.

Нужно было перенести огонь к палатке.

Оторвав от обломка ящика несколько проволок, я скрутил их вместе и приспособил к концам алюминиевую банку. Получилось что-то вроде черпака. В банку я наложил углей и бросил туда же несколько щепок. Затем подхватил свой лучок, огневые палочки, остатки ящика и кирку и пошел к своему дому.

У палатки расчистил место для огня, наколол щепочек, положил на землю несколько сухих сучков, которые нашел под деревом, на них — дощечки, на дощечки — стружки и вывалил на все это угли.

Костер разгорелся сразу же.

Надо было заготовить топливо на ночь.

Я поднялся к тем деревьям, с которых обрывал мох. Еще раньше я заметил на них сухие ветки.

Скоро у меня оказалась такая куча хвороста, которую не перенести к палатке за один раз.

Я сделал три рейса.

Сушняк вспыхивал в огне и сгорал почти без дыма. Я заметил, что доски, побывавшие в морской воде, хотя бы и хорошо высушенные, загораются очень плохо. Зато положенные в костер горят, как каменный уголь, долго и без пламени.

Перед заходом солнца я понял, что моего запаса не хватит на всю ночь. Снова пришлось подняться к деревьям и обломать с них все нижние сучья.

Последний поход за дровами я совершил уже в наползающем тумане.

Зато как приятно было сидеть у костра, кормить огонь сучьями, слушать их треск и видеть, как они рассыпаются жаркими малиновыми угольями!

Это была моя третья ночь на острове, и, чтобы не потерять счет дням, я выстругал из дощечки палочку и сделал календарь — совсем как у Робинзона.

Меня смыло за борт в пятницу, — это я отметил на палочке самой большой зарубкой. В субботу ходил по берегу и искал в полосе прибоя разные вещи для своего житья — тоже зарубка, маленькая. Воскресенье — зарубка поглубже. Сегодня я добыл огонь. А завтра уже понедельник.

В этот год я упросил отца, чтобы он не отправлял меня в пионерский лагерь в Находку.

— Что будешь делать? Болтаться по станции, мешать людям и таять от скуки? — спросил отец.

— Зачем таять? — обиделся я. — Устроишь меня на работу.

— Это на какую же работу? — воскликнул отец — Ведь ты еще ничего не умеешь.

Это меня задело.

— Почему не умею? В школе я в радиокружке. Смонтировал уже два транзистора. Схемы знаю. Могу лодочный мотор собрать, разобрать, отрегулировать. Электричество наладить…

Отец улыбнулся.

— Ну, механиков-то и электриков у нас и без тебя хватает. Вот биологов…

— А если к планктонщикам, па? Что с тобой на «Буруне» ходят? Я буду все, что скажут, делать. И никакой зарплаты не нужно…

— Так вот ты куда прицелился! Вольной жизни захотелось? — рассмеялся отец. — Романтика: ходят ребята на катере по морю, сеточки за борт забрасывают, в тине морской ковыряются, на палубе загорают. Надоест — акваланг за плечи и — в воду. Не жизнь, а сплошной отпуск… Да знаешь ли ты, какая у них работа? Они же на станции самые каторжные трудяги. И зарплата у них…

— Да все знаю, па! Виктор Иванович давно меня посвятил. И про трудности тоже. Он же мне и сказал: «Дуй к нам на каникулах, Сашка. Решишь — с отцом твоим потолкую».

— Ладно, посмотрим, — сказал отец.

На следующий вечер Виктор Иванович пришел к нам.

Мы пили чай. Виктор Иванович говорил о чем угодно, только не обо мне, а я все ждал, ждал… В девять часов стал прощаться и уже в коридоре сказал:

— Послушай, Владимир, дай нам твоего Сашку. На три месяца, на каникулы. Чем в лагере в организованные походы с малышней ходить да модельки самолетов стругать, он с нами к настоящей работе и к морю привыкать будет.

— На какую же должность? — спросил отец. — Ведь он, кроме рыбалки, в ихтиологии ничего не соображает.

— У нас образуется. Я к нему давно присматриваюсь. Голова у него ясная, руки умные. Я уже все прикинул. По штату положен нам младший лаборант. А у нас в группе его отродясь не было. На восемьдесят рэ кто пойдет? А Сашке твоему и интерес, и эти восемьдесят рублей…

Я затаился.

Отец посмотрел в мою сторону, поморщился.

— Рано его еще рублями баловать. Да и по штату он не пройдет, ему ведь всего четырнадцать, паспорта еще нет. Директор не утвердит.

— А в виде исключения? — сказал Виктор Иванович. — Я директору личную докладную — так, мол, и так, очень способный, нужный в отделе парень…

— Пустое дело, — сказал отец.

— Под мою личную ответственность!

— То есть на свою шею?

— Зачем на шею? — сказал Виктор Иванович. — Ведь он у тебя не шалтай, а настоящий.

Он обернулся ко мне.

— Ты ведь настоящий, Сашка? Не подведешь? Тогда буду рисовать докладную.

— Такой, какой есть, Виктор Иванович… — Больше я ничего не мог сказать.

И Виктор Иванович оформил меня в свою группу.

Всего девять дней я проплавал с ихтиологами и планктонщиками на «Буруне».

И вот — на острове, у костра и не знаю, что там на катере. Конечно, они не работают, а ищут. Вся программа исследований — к черту… Виктор Иванович… Мне даже плохо стало от того, что думает сейчас Виктор Иванович. А отцу, наверное, и вовсе стыдно поднять на него глаза.

Эх, лучше бы стругал я сейчас самолетики в пионерлагере!..

* * *

Как быстро прогорают ветки! Огонь просто лопает их. Определенно и этого на ночь не хватит. Надо бы найти не таких сухих.

Я выполз из палатки и пошел ко второму дереву, выше источника. Его ветви нависали над самой землей, до них легко дотянуться и, наверное, нетрудно сломать.

Я заметил, что сегодня смерклось раньше обычного, и посмотрел на гору. Облака у вершины не было, и ветра сегодня тоже не было, зато все небо затянуто темно-серой мглой. Наверное, собирается дождь, недаром солнце обжигало как ненормальное.

У самого дерева я провалился в какую-то яму. Ну и остров! Весь из ям и камней.

Ухватив руками один из нижних сучков, я попытался отломить его от ствола. Не тут-то было! Сучок сгибался, пружинил и ни за что не хотел отламываться. Вот если бы топор…

Другие ветки, потоньше, отламывались, но с трудом. Да еще на них были какие-то колючки, которые неожиданно втыкались в ладони. Смерклось так, что я не видел, что ломаю и где. Дурак! Надо было собрать все доски на берегу, вытащить из водорослей тот бочонок, расколошматить его камнями и тоже высушить.

Я отломил с десяток тонких ветвей и потащил их к костру. Он красновато светился сквозь кусты.

У огня ножом накромсал ветки на короткие палки и сложил все у входа в палатку. Подбросив на угли несколько штук, я буквально свалился на матрац и заснул.

Эх, мама…

Над головой шумело ровно и нудно.

Куртка и джинсы отсырели. По телу шла дрожь.

Сначала мне показалось, что я на полу в машинном отделении катера. Потом я вообразил, что это каюта и иллюминатор задернут шторкой, оттого так темно. Я поднялся на колени и протянул руку, чтобы отодвинуть шторку, и тут понял, что я в палатке и снаружи моросит дождь.

Костер! Я вскочил и протер глаза.

Груда полуобгорелых веток слабо дымилась у входа.

Я упал перед ними на колени, расшевелил золу палкой и увидел несколько красных углей.

Уф-ф! Не погасли. Их прикрыло от дождя дерево.

Я настругал от дощечки сухих стружек и сунул их в уголья. Начал раздувать. Вспыхнуло, задымило.

А если бы дождь ночью припустил сильнее?.. Хотя у меня есть лучок, палочки и сучок для добывания огня. Правда, снова пришлось бы возиться.

Проверил огневые инструменты. Они лежали в низком конце палатки, завернутые в кусок полиэтиленовой пленки. Сухие.

Снаружи все было размыто серой мутью. Кусты просматривались как сквозь кисею. А дальше — ни неба, ни горы, ни дерева, которое я обдирал вчера. Ровная серая пелена.

Я расшуровал костер посильнее и стал греться, поворачиваясь то одним, то другим боком к огню. Почувствовал, что здорово заложило нос. Да и горло побаливало, когда я сглатывал слюну.

Хорошо бы сейчас дома сидеть в чистой теплой комнате, читать интересную книгу и не хотеть есть!

Обогревшись, достал мешочек с саранками.

Четвертый день ем только эти проклятые луковицы, серые и противные на вкус. Но больше у меня ничего нет.

Я с отвращением сунул клубень в рот и начал жевать.

Перед глазами стояла целая буханка теплого, мягкого, душистого хлеба, большущий кусок жареной рыбы на тарелке и стакан чая. Нет, не стакан — целый чайник стоял на столе. И сахарница. И масленка с маслом. Я намазываю масло на ломоть хлеба и ем, ем, ем, изредка прихлебывая густой сладкий чай… Потом ем рыбу… Потом…

Я съел три луковицы. Больше в меня не лезло. На языке остался пресный металлический привкус.

Почему я раньше так мало ел хлеба с маслом? Почему не любил вареную рыбу? Почему не нравилось молоко? Вот болван! Будь сейчас дома, я слопал бы все, что нашлось на столе. И в шкафу на кухне. И выпил бы целый чайник молока.

Нет, на одних саранках скоро загнешься. Надо попробовать ловить рыбу.

Снова перед глазами замаячила тарелка с жареной рыбой. У меня весь рот залился слюной и даже в голове стало мутно от голода. Я отстегнул от кармашка куртки свои булавки и принялся их разглядывать.

Да, пожалуй, крючки из них получатся. Жаль только, что они будут без бородок. Но ничего. Если большая рыба поглубже заглотнет даже гладкий крючок, то уже не сорвется.

Пружинная петелька на нижнем конце булавки сойдет за ушко для привязывания лески. Острую часть загну крючком. А остальное надо отломить.

Я вынул из кармана перочинный нож и принялся за работу.

На одной стороне граненого шила, которое входило в набор ножа, имелись насечки вроде пилки для ногтей. Я надрезал этой пилкой булавку у самой петельки и отломил ненужную часть. Потом сунул острый конец булавки в паз, куда входило лезвие ножа, когда он закрывался, и осторожно согнул. Получился вполне приличный крючок. Я спрятал его в карман куртки и начал мастерить леску.

Я уже говорил, что среди моего имущества оказался капроновый шнурок метра в полтора длиной. Такими шнурками привязывались к линькам[2] на катере планктонные сетки. Шнурок состоял из еще более тонких шнурочков — каболок, — свитых вместе. Их было шесть штук. Я распустил шнурок на каболки и связал их вместе. Потом нашел подходящую палочку, одним концом привязал к ней получившуюся леску, а на другой конец двойным затяжным узлом прикрепил крючок. Здесь, на острове, можно рыбачить без удилища — залезай на скалы, которые выдаются в море, и забрасывай. Там сразу же глубина. Только вот из чего сделать наживку? Я решил, что для наживки поймаю небольшую рыбку где-нибудь на отмели и разрежу ее на куски.

Итак, удочка есть. Теперь только дождаться, когда кончится дождь.

А он все шумел снаружи, медленный, нудный, холодный. С листвы дерева, у которого я натянул палатку, вода каскадами стекала на парусину.

А если бы я не нашел на берегу этот кусок покрышки и не сумел бы добыть огонь? Ни в каком шалаше не спасся бы от потоков воды и замерз бы теперь, как щенок…

Ветки, которые я наломал вчера вечером, промокли и разгорались медленно, нехотя. Надо было набросать целую кучу на огонь, чтобы они сначала подсохли. Я заметил, что сырые ветки дают более плотные и жаркие угли.

Будь у меня рыба, жарил бы ее сейчас, нанизав кусочки на палочки, и жизнь не казалась бы такой серой.

Чтобы отвлечь мысли от еды, я стал мастерить вторую удочку про запас.

Не знаю, как я пережил этот день.

От голода очень хотелось пить, и я несколько раз ходил за водой к бочажку с той банкой, в которой принес угли. Я ухитрился даже вскипятить воду в банке и напился горячего, а потом сварил несколько саранок. Но вареные они оказались еще хуже, чем сырые. Хотя бы немного масла и соли…

К вечеру дождь усилился да еще начался ветер. Он тяжело налетал на дерево и палатку, забивал внутрь струи воды. Чтобы не залило костер, я перетащил огонь внутрь жилья, а ветками для топлива загородил вход. Стало тепло, но дымно. Глаза разъедали слезы.

Дождь барабанил по парусине так, будто палатку снаружи забрасывали камнями. Я провел ладонью по скату покрышки. Он был влажным, но не протекал.

Подбросил несколько веточек в костер и задумался.

Очень недурно жилось колонистам на острове Линкольна у Жюля Верна! У них имелся невидимый покровитель — капитан Немо, — который всегда выручал в самые трудные минуты. И инженера спас, и ящик подбросил с оружием, инструментами и даже фотоаппаратом, и пиратов перебил, и хину подложил Герберту, когда тот умирал от малярии. Вот попали бы они на мой остров с одним только перочинным ножом в кармане да пластмассовой расческой, из которой ничего путного не сделаешь, — интересно: чем бы все кончилось?

У них на острове жили разные птицы и звери, а я за три дня видел здесь только трех больших серых чаек. Все эти дни я жевал только саранки и ослабел так, что все время шумит в голове, клонит в сон и двигаться совершенно не хочется. А двигаться надо, иначе отдашь концы. Если бы я не двигался, а сидел как пень на одном месте, не нашел бы парусину, эту саранковую поляну, не добыл бы огонь да палатку бы не построил…

Я проснулся среди ночи оттого, что ветер как сумасшедший рвал палатку с колышков. Костер давно погас, только несколько угольков тлело у входа. Дождь лупил такой, что казалось, началось наводнение. Один бок у меня отсырел, и я весь дрожал, как кусок студня.

Я подполз к углям, подтолкнул на них полусухие обгорелые ветки и начал раздувать огонь. Ветви шипели, угли стали меркнуть, их оставалось совсем мало — три-четыре красные точки во тьме. Я бросился в низкий конец палатки, вынул из полиэтиленового свертка, где хранились палочки и лучок для добывания огня, сухую дощечку — неприкосновенный запас на всякий случай — и начал щепать ее ножом.

Скоро костер снова горел, а в палатке стало не продохнуть, но тепло. Я наломал веток из своего запаса и понемногу подбрасывал их в огонь.

Сквозь водопадный шум дождя слышалось, как у берега ревут волны. Представляю, что делается там сейчас!

…А вдруг меня никогда не найдут или найдут тогда, когда я уже буду…

Один, совсем один на этом промокшем насквозь острове, и никому нет до меня дела. И если даже я буду лежать и умирать в этой палатке, похожей на собачью конуру, ничего не изменится вокруг. Все так же будет полосовать кусты ветер, так же будут грохотать волны у скал, так же уныло стоять деревья и лить с неба вода. И некого позвать, не к кому прижаться, не от кого услышать слова… Кругом равнодушный мокрый мир, для которого ты ровно ничего не значишь, вроде комара, барахтающегося в ручье.

А где-то там, на юге, есть люди. Ходят друг к другу в гости, сидят у телевизоров, смеются, обедают, спят в теплых постелях… И этим людям тоже нет до тебя никакого дела, умри ты здесь хоть тысячу раз. Они даже не знают, что ты есть на свете.

Забавно, ведь действительно: кто знает, что ты живешь на свете? Ну, отец, мать. Ты для них самый близкий, самый дорогой человек. Потом разные тетки, дяди. Дальше — соседи, мальчишки и девчонки твоего класса. Сотрудники станции, да и то не все. И наверное, больше никто. Для того чтобы тебя узнало много людей, нужно быть или писателем, или киноактером, знаменитым спортсменом или ученым. Нужно быть полезным человеком. А так ты ничто. Живешь и живешь, как травина в поле…

Я вспомнил свое коричневое пушистое одеяло, чашку, из которой любил пить чай, письменный стол, за которым делал уроки, книги.

А ведь всё книги!

С каким восторгом глотал я страницу за страницей этого несчастного «Робинзона Крузо» и толстого «Таинственного острова», как мечтал сам оказаться на необитаемом клочке суши посреди океана! Мне казалось, что я-то не пропаду, оставшись один на один с природой, что ловко буду находить выходы из разных трудных положений и многое сумею сделать даже лучше, чем делали герои книг.

Помню, когда мы оказались в архипелаге этих уютных на вид обломков суши, у меня вдруг мелькнула мысль ночью, незаметно от всех, прыгнуть за борт и саженками поплыть к одному из островов.

«Давай! — толкало меня изнутри. — Это единственная возможность, больше такой никогда не будет! И получится такое приключение, которое будешь вспоминать всю жизнь. Давай!»

Но я не прыгнул. Да и не прыгнул бы никогда. Меня держала любовь к отцу. Как он будет один, без меня? Ведь я — единственное, что у него есть, что у него осталось после смерти матери. Я был в четвертом классе, но хорошо запомнил, как мы хоронили маму. Она была такая молодая, совсем как девочка, и отец ее очень любил. Когда мы пришли с кладбища домой, отец лег на кровать, отвернулся лицом к стене и пролежал так до утра. Потом, даже не позавтракав, ушел на работу. Несколько дней он вообще не разговаривал со мной, только подойдет, бывало, когда я готовил домашние задания за столом, положит мне руку на плечо и стоит, глядя куда-то в сторону. И я сидел тихо-тихо, не шелохнувшись… А однажды он сказал:

— Сашка, я непроходимый идиот. Ведь ей совсем нельзя было жить у моря. А я ее потащил сюда, в эту сырость…

С того дня я стал после школы ходить в магазин, закупать продукты, а отец готовил. У него тоже все получалось так же быстро и вкусно, как у мамы. Особенно он любил рис с мясом. Он заливал рис водой, потом плотно накрывал тяжелую чугунную кастрюльку крышкой и ставил сначала на сильный огонь, а потом «доводил» на совсем слабом…

Эх, сейчас бы сюда кастрюлю отцовского плова!

Никогда в жизни я не был так голоден. Все в животе болит и противно, тягуче подсасывает… Не то что кастрюлю риса и буханку хлеба, а огромную рыбину… И не вареную, а так… Сырую…

«Сашка, ведь ты ничего не ешь! Сашка, доешь завтрак, слышишь? Сашка, в школе обязательно купи себе булочку и котлету!»

Эх, мама…

Рыбалка

Костер я все-таки проморгал.

Зато, когда утром вылез из палатки, над островом стояло солнце и от всего шел пар — от травы, от кустов, от деревьев и от камней.

Я прихватил с собой огневой инструмент, удочки и начал спускаться к берегу. Все пропиталось водой. Под ногами чавкало. Кусты обдавали плечи холодным душем. Я не шел, а буквально плыл по траве, до тех пор пока не добрался до россыпей булыжников.

У воды все изменилось. Там, где ночью кипел прибой, громоздился огромный вал водорослей — в мой рост. Из вала торчали мокрые бревна и доски, а против того места, где я добывал огонь, я увидел шлюпку. Вернее, нос шлюпки — остальное было разбито, расщеплено, измочалено. Наверное, эту шлюпку снесло с палубы какого-нибудь корабля и она долго билась о камни у острова, пока ее не перебросило через рифы.

Ладно, доски от нее пойдут для костра, а сейчас — рыба, рыба и рыба! Я уже видел, как жарю огромную рыбину на своем старом костровище, где впервые получил огонь.

Перелез вал водорослей.

Море уже не бушевало, а только накатывалось на камни и снова отбегало назад, оставляя за собой пенные щупальца.

Я сложил удочки и полиэтиленовый сверток с огневым инструментом в сухое место и потащился вдоль кромки водорослевого вала. Может быть, найду какую-нибудь дохлую рыбину для наживки.

Опять из-под ног стайками сыпались маленькие крабы, и настороженно смотрели на меня три чайки, как часовые, сидящие на камнях. Ну, эти-то, наверное, ни одной рыбины мне не оставили. Ишь, как следят!

Водоросли пахли гнилью и еще чем-то аптечным. Волны равномерно бились о рифы. У-у-у-ух-х-х! — ударяла в камни вода. С-с-с-са-а-а… — откатывалась назад. Солнце висело в парном тумане.

Ничего подходящего для наживки не попадалось.

Я забрался на большой камень, выступающий в море. Волны не налетали на него с размаху, как на рифы, а плавно поднимались и опускались вокруг.  Это происходило потому, что они теряли силы, наталкиваясь на черные зубы скал метрах в тридцати перед камнем. Очень удобное для рыбалки место.

Я лег на камень и заглянул в глубину.

Там извивались лохмотья длинных толстых листьев ламинарии, а у подножия камня крутилась рыжая пена, мешая смотреть. У меня на глазах вода опустилась, открывая на дне валуны, обросшие жесткими мшанками, а потом снова начала подниматься, словно карабкаясь по отвесу камня. Весь отвес был усеян плотно прижавшимися друг к другу продолговатыми грязно-зелеными раковинами.

Я пригляделся, вскочил и, приплясывая на камне, содрал с себя куртку, потом рубашку, а потом майку. Завязал майку у плечиков узлом, чтобы получился мешок. Меня всего распирало от нетерпения.

Мидии!

Помню, как отец впервые угостил меня пловом с мидиями.

Он принес домой полное ведро этих раковин и сказал:

— Сашка, если хочешь пировать, помогай. Сегодня попробуешь такого, что целую неделю будешь облизывать пальцы.

— Что делать, па?

Он вынул из кармана бумажник и дал мне три рубля.

— Быстро на станцию в магазин и купи килограмм помидоров. Я схватил трешку и помчался на станцию.

Когда вернулся, на плите уже стояла кастрюлька с рисом, а на второй конфорке громоздилось ведро с грязными раковинами. Запах от них шел такой, что я поморщился.

— Не нравится? — спросил отец.

— Ну и воняют! — сказал я.

— Ничего, чем крепче воняют, тем вкуснее будет. На тропических островах растет такая штука — баньян. Ты видел на каштане зеленые шишки с колючками? Баньян похож на каштановые шишки, только размером они с небольшую дыню. На всех тропических базарах продают баньяны. Это самый высокий деликатес. Но если ты захочешь полакомиться баньяном в гостинице, тебя туда просто не пустят. Потому что воняет баньян еще почище этих мидий… ну, мягко сказать, как засорившаяся уборная. Зато тот, кто пробовал баньян, уже никогда не забудет его вкуса. И ему захочется попробовать еще раз и еще…

В ведре лопалось и шипело.

— Это они пекутся? — спросил я.

— Они варятся в собственном соку, — сказал отец. — Когда отдираешь раковину от камня, она сразу же захлопывает створки, и внутри остается морская вода. Вот в этой-то воде они и варятся. И никакой соли не надо.

Над ведром поднимался пар. Раковины шевелились, приоткрывали створки от жара. Мне казалось, что они даже попискивали.

Когда все раковины открылись, отец поставил ведро на табурет.

— Теперь чистить.

Мы разворачивали створки раковин пальцами и находили внутри оранжевый комочек мяса, похожий на крохотную пельменину. Мясо мы складывали в тарелку.

— Вот это и есть самая вкуснотища, — радовался отец. — Тут, Сашка, все микроэлементы, которые нужны человеческому организму. Вся таблица Менделеева. Кто ест мидии, тот живет до ста лет и никогда не болеет.

Из ведра мидий получилась столовая тарелка мяса. Тем временем поспел рис.

Отец ломтиками нарезал помидоры и поджарил их на подсолнечном масле.

А потом мы сидели друг против друга и ели.

Сначала мидии мне не понравились. Некоторые хрустели на зубах, будто в них было полно песку. Но отец сказал, что это не песок, а мельчайшие жемчужинки и что в мидиях попадается даже крупный жемчуг, величиной с горошину.

Когда же наконец я распробовал мясо, то понял, что лучше мидий нет ничего на свете.

Из майки получился мешок примерно на полведра. С этим мешком я и полез под скалу.

Сначала вода обожгла тело, но скоро я привык к холоду и уже ничего не замечал.

Мидии крепко сидели на камне. Приходилось под каждую подсовывать пальцы и с усилием отдирать с места. Я выбирал самых крупных, с куриное яйцо. Вода то заливала меня по самую шею, то опускалась до колен. Иногда ноги отрывало от дна и я всплывал, цепляясь обеими руками за ракушки. Мешок я держал в зубах. Скоро он был полон.

Я едва вытащил его на берег: ноги заледенели так, что пальцы не чувствовались. Выбрав нагретый солнцем камень, сел на него и растер ступни. Потом пошел к шлюпке.

Я знал, что борта шлюпок хорошо просмаливают, чтобы они не протекали, да еще сверху доски в несколько слоев покрывают краской. Краска тоже не пропускает воду. Значит, доски должны быть сухими. И действительно, когда я начал отрывать первую, она треснула на всю длину. Под ножом древесина оказалась сухой.

Теперь у меня хорошего топлива сколько угодно!

Обрадованный, я принялся за вторую доску, но шлюпка была построена на редкость прочно. Я весь вспотел, пока отбивал доску камнями. За третью я уже и не брался — потом.

Да и переломить доски оказалось непросто. Они были выпилены из какого-то особого дерева — гнулись, пружинили, но не хотели ломаться. Я излохматил всю доску камнями, прежде чем удалось перебить ее в трех местах.

От усилий и голода темнело в глазах. Пришлось несколько раз присаживаться, чтобы отдохнуть.

В конце концов я все-таки заготовил дрова.

На этот раз с огневым лучком у меня что-то не клеилось. Уголек на конце палочки получался, но мох, который я подкладывал к лунке, не хотел загораться. То ли он отсырел, то ли что-то я делал не так.

И тут я вспомнил про автомобильную покрышку с веревкой, которую видел недалеко от поплавка, похожего на подводную лодку.

Я пошел вдоль берега.

Вот, кажется, те самые камни. Да, да, именно те.

Но поплавка не было. Видимо, его выбило из камней и унесло ночью в море.

А покрышка?

Я обошел все вокруг.

Покрышка тоже исчезла.

Каким же я был дураком, что не отрезал тогда от нее веревку!

Я побрел назад к своим мидиям и тут заметил лохматый конец, торчащий из водорослей.

Она!

Разрыв скользкую груду, я добрался до рубчатого края. Ишь, как ее завалило.

Через минуту веревка была у меня в руках. Мокрая, толщиной в два пальца и длиною почти с меня.

Это была настоящая веревка из пеньки, а не капроновая, которая только плавится, но не горит. Теперь только расплести ее и хорошенько высушить. Не всю, конечно, а несколько прядей.

На эту работу у меня ушло часа три.

На сухом, хорошо прогретом солнцем камне я разложил пряди. Когда они высохли, расплющил их плоским камнем и растрепал. Получилось что-то похожее на вату.

Я обернул веревочной ватой огневую палочку немного выше того конца, который входил в лунку на сучке. После этого обложил ватой лунку и снова принялся за лучок.

После нескольких быстрых поворотов палочки вата начала тлеть. Я дернул лучок еще несколько раз и вынул палочку из лунки. Положив на тлеющую вату щепочки, раздул огонь.

Отлично горели шлюпочные доски. Я собрал все горючее, что только нашел на берегу, и сложил грудой около костра: пусть подсыхает. Когда нагорело побольше угольев, высыпал на них мидии. Раковины свистели, шипели, шевелились в огне, подталкивая друг друга раскрывающимися створками. Я вытащил из углей одну раскрывшуюся раковину и развернул половинки. Там был замечательный оранжевый кусочек мяса!

В тот день я наелся так, что распух живот.

Еще два раза нырял под скалу и добывал раковины.

Когда солнце начало опускаться к воде, решил порыбачить. Теперь у меня было сколько угодно наживки.

Поглубже насадив на крючок плотную мидиевую пельменину, я залез на скалу, размотал удочку и опустил наживку в воду.

Почти сразу же кто-то схватил крючок.

Я рванул лесу.

Из воды вылетел здоровенный краб, мелькнул длинными ногами в воздухе и шлепнулся обратно в море.

Честное слово, он был величиною с тарелку!

Мясо с крючка исчезло.

Я снова наживил удочку.

Не успел опустить крючок в глубину — дернуло так, что я чуть не свалился в воду. Перебирая руками, я начал вытягивать шнурок.

Два-три перебора он шел свободно, потом застопорился. Я тянул вверх — тот, под камнем, изо всех сил сопротивлялся и тянул вниз. Я начал бояться, что крючок оторвется от лесы или разогнется, и слегка ослабил натяжение. В тот же момент леса побежала под скалу. Я снова натянул и почувствовал, как шнурок то подергивают, то отпускают. В те мгновения, когда он чуть-чуть ослаблялся, я подтягивал его к себе. Наверное, крючок держал краб величиной с колесо.

Так соревновались мы в перетягивании несколько минут. Потом леса освободилась и я выбрал ее на всю длину.

Крючок держался на месте, но мяса на нем опять не было.

Ну нет, я не собирался кормить этих костяных пауков мидиями!

Еще раз наживив удочку, я забросил лесу по другую сторону скалы.

Долго ничего не дергало. Шнурок свободно ходил из стороны в сторону, подталкиваемый волнами.

Я сидел на камне, глядя то на море, сегодня чистое и четкое до самого горизонта, то на слабо дымящий костер. Один на острове! А ведь мне почти никогда не приходилось быть одному. Вечно я был кому-то нужен, кому-то чем-то обязан. Вечно куда-то спешил. То нужно было сходить к приятелю, то отец посылал в магазин или к своим сотрудникам с поручениями, то надо было написать тетке, то уроки… Редкие дни выдавались такие, когда я полностью принадлежал себе. И все равно придумывалось какое-нибудь дело. То шел новый фильм в клубе, то возился с фотоаппаратом, то читал книгу или сидел у телевизора. А тут — ничего! Никаких телевизоров, никаких книг. Я, небо, море и остров… Интересно: долго ли можно так прожить? Вот уже пять дней…

Пять или шесть?

Я вспомнил, что забыл делать зарубки на палочке-календаре.

Стоп, надо подумать и сосчитать правильно.

Меня выбросило на берег утром. Это можно считать первым днем. Вечером строил шалаш у источника. На второй день нашел на берегу парусину и матрац. Ночевал уже в палатке. На третий день я увидел чужой катер и добыл огонь. Четвертый и пятый дни шел дождь, я мастерил удочки. Сегодня — шестой.

Я вырезал шесть зарубок на палочке, на которую наматывал лесу. На всякий случай. Потом перенесу на свой главный календарь.

Шесть дней. Почти неделя. А казалось, что тянулся один огромный день с небольшими перерывами на сон. И за эти шесть дней я наелся по-настоящему только один раз — сегодня. Как много человеку нужно работать, возиться, придумывать, чтобы хорошенько поесть!

Почему никто не клюет на мою удочку? Или я сделал что-то не так? Может быть, рыбы вообще нет здесь, у берега?

Я вытянул лесу из воды. На ее конце болтался пустой крючок.

Проклятые крабы!

Пришлось снова идти к костру за мидиями.

Я взял на скалу сразу десяток раковин.

Раз за разом я забрасывал шнурок в море, и каждый раз, теперь уже не дергая, кто-то незаметно снимал наживку с крючка.

Скоро все мидии у меня кончились.

Хватит!

Я смотал леску и спустился к костру. Посидел некоторое время у огня, слушая плеск прибоя, съел еще несколько мидий и начал собираться домой. Нужно было перетащить к палатке угли, остатки досок, огневой инструмент и кусок веревки.

* * *

Вечер выдался теплый, вершина горы четко рисовалась на фоне неба. Я подумал, что ночью опять грянет дождь. Но солнце опускалось к горизонту такое же чистое, каким было днем. Вот оно село на край моря, и от его красного круга до самого острова протянулась огненная дорога. И вдруг диск на глазах начал плющиться, расширяться, от его верхней части оторвался кусочек и полыхнул кроваво-красным огнем. Все шире и шире растекалась оставшаяся над горизонтом кромка, и все тоньше она становилась. И вот уже только малиновый холмик остался над почерневшим морем, расколотым огненной полосой. Оторвавшийся кусочек потемнел, остыл и превратился в темную тучку.

И все кончилось.

А потом на быстро темнеющем небе начали вспыхивать звезды. Сначала бледные, они разгорались все ярче и начинали мерцать, будто ветром раздувало крохотные голубые угли.

Ветки, сложенные мною ночью у входа в палатку, подсохли за день. Костер потрескивал и горел почти без дыма. В палатке лежала полная майка печеных мидий. Не было липкой сырости. Я подтащил матрац ближе к выходу и улегся поудобнее.

Необыкновенно хорошо лежать так, глядеть на спокойный огонь и думать.

Шесть дней я устраивался на острове, и вот наконец все нормально.

Тихо кругом. Над деревьями и кустами висят звезды. В палатке даже уютно. Одежда моя просохла. Огневой инструмент я разложил у костра.

…Интересно: кто первый из команды катера узнал, что меня смыло?

Они-то, наверное, представляют, что я сижу на каком-нибудь острове голый, продрогший, голодный, во все глаза смотрю на море и жду.

А мне неплохо.

Вот дом, который я построил своими руками.

Вот огонь, который я добыл без всяких спичек.

Вот мидии, которых я наловил.

Вот удочки. Я сам сообразил, из чего их сделать. Жаль только, рыба на них не попадается. Но ничего, еще попадется! Вероятно, морскую рыбу надо как-то по-другому ловить. Теперь, когда я узнал, что на скалах здесь столько мидий, ничего не страшно. И для еды хватит, и для наживки.

А завтра, если будет хороший день, пойду за Левые скалы. Надо осмотреть остров, а не крутиться на одном месте.

Я представил себе остров таким, каким видел его с горы, похожим на лодку. Значит, за Левыми скалами находится правый борт лодки. Берег Правого Борта. Красиво звучит!

Там много больших камней и прибой сильнее, чем у меня, в бухте. Моя бухта — кормовая часть лодки. Пусть так и будет: бухта Кормы. И если в моей бухте выбрасывает на берег много всякого барахла, то на берегу Правого Борта, наверное, еще больше. Может быть, я найду багор. Для чего он может мне понадобиться, я не представлял. Но мне очень хотелось иметь багор. Длинная палка, и на нее насажен раздвоенный остряк. Один конец остряка прямой, другой полукругло загнут. Хорошая штука! Такие багры я видел на пожарных щитах нашей станции и на катере. Загнутым концом можно вытаскивать бревна из воды. Прямым остряком — разламывать ящики и раскалывать доски. Можно даже охотиться на большую рыбу.

И вдруг я подумал, что на мелкую рыбу можно охотиться маленькой пикой. Сделать ее из проволоки. Проволоки у меня целый моток — от ящиков. Отломить хороший кусок, выпрямить на камне, заострить и привязать к палке. А чтобы рыба не срывалась, попытаться выковать на конце бородку, как у рыболовного крючка. Потом сесть где-нибудь на берегу, над тихой водой, и высматривать рыбу. Даже крабов можно будет накалывать на такую штуку.

Я осмотрел проволоку.

Ржавая и очень мягкая. Нет, пика из такой не получится. Вот если бы немного потолще! Хотя, если скрутить ее вдвое, она станет жестче. Двойной кончик развести вилочкой, заточить на камне и сделать бородки.

Завтра же попробую.

…А если на катере подумали, что я утонул?

Ведь они легко могли предположить, что меня смыло не у острова, а в открытом море и, конечно, я не смог добраться ни до какой земли. Отец сам говорил, что в море вода даже в самое теплое лето не прогревается выше шестнадцати градусов, а в такой воде человек от силы может выдержать двадцать — тридцать минут.

Я вообразил, как катер придет на станцию и все в тот же день узнают, что меня нет на свете, будут жалеть отца, в школе мою фамилию вычеркнут из журнала и скоро все реже и реже будут вспоминать об Александре Бараше. А потом и вовсе перестанут говорить обо мне. Ну, жил, ну, учился, не особенно хорошо, на троечки и четверки, любил ходить в тайгу за грибами, любил иногда подраться, и вот нет его. Что ж, так уж получилось… Несчастный случай… Со всяким такое может… И отец успокоится и смирится с мыслью, что меня уже нет, как смирился с мыслью, что нет мамы… А я буду жить здесь, питаться мидиями, ловить рыбу, пересиживать в палатке дожди и штормы, никому не нужный и всеми забытый…

Мне сделалось так нехорошо от этой мысли, что хоть плачь. Приключение оборачивалось совсем другой стороной…

Нет!

Не может быть, чтобы они так подумали!

Найдут, обязательно найдут. Если не свои, то рыбаки. Я слышал, что они иногда наведываются в этот район.

Надо сделать что-нибудь такое, чтобы на проходящих мимо кораблях узнали, что на острове есть человек.

Костер!

Разжечь на вершине горы огромный костер, и чтобы от него получилось как можно больше дыма, и чтобы он дымил целыми днями.

Завтра же полезу на гору, соберу там все, что может гореть, и запалю. А еще лучше поджечь самое большое дерево, то, с горизонтальной веткой. Старая древесина будет гореть долго и дымно. Сгорит одно дерево — подожгу другое, третье… У меня будет постоянный сигнал.

Да, но не стану же я сидеть дни напролет на вершине и поддерживать огонь. Я там с голоду подохну. Надо будет заготовить хороший запас мидий. И жарить их там. И птичьи яйца, наверное, там найдутся.

Почему я раньше о них не подумал? Вот чего, наверное, полно на острове. Надо поискать гнезда. Кстати: какие птицы здесь водятся?

Я начал вспоминать, но перед глазами стояли только чайки с серыми крыльями, которые следили за мной на берегу.

Чайки гнездятся на скалах. Но в глубине острова нет высоких скал. А на береговых они не будут высиживать птенцов: там слишком сильный прибой и во время штормов волны, наверное, перехлестывают верхушки скал. Высокие скалы только у того мыса, который похож на нос лодки. На мысе Носа. Нет, звучит как-то не так… Носовой мыс… Это еще хуже. Как же называется самая передняя, носовая часть лодки по-морскому? Ах да, форштевень.

Значит, пусть «носовая» часть моего острова будет мысом Форштевня. Завтра же туда и отправлюсь.

Я подбросил в костер веток потолще и с этим заснул.

На мысе Форштевня

На этот раз утром даже росы не было. Трава стояла сухая, звонкая, а солнце, не успев подняться над горизонтом, уже пекло, как в полдень.

За спиной у меня висел узел из полиэтиленовой пленки, в котором лежали огневой инструмент, удочки, два десятка печеных мидий и бутылка из-под шампуня с водой. В руках — кирка из скобы и палка.

Я решил идти вдоль береговой линии. Но там было столько камней, что, добравшись до Левых скал, я совершенно выбился из сил. Если так будет дальше, то у меня от кедов ничего не останется, когда доберусь до места, да и доберусь я туда только к ночи.

Отдохнув, я забрался на камень повыше и осмотрелся.

Справа чуть слышно вздыхало море.

Слева чернел вал дурно пахнущих водорослей. Выше по берегу начиналась трава, а за ней — кусты. Я знал, что идти там еще труднее.

И тут я вспомнил, что видел позавчера. За вонючим валом, там, где водоросли уже подсохли, они покрывали камни волнистым серым ковром. Наверное, по ковру можно идти, как по асфальту.

Я нашел место, где вал пониже, и перебрался через него. Действительно, гнилая масса здесь спрессовалась, высохла и напоминала грязный картон, прикрывавший камни. Через минуту я уже шагал по этому «картону».

В некоторых местах из него торчали засохшие рыбьи головы, палки и куски измазанного нефтью полиэтилена. Я опять нашел несколько бобинцев, а потом наткнулся на шар из толстого волнистого стекла, пустой внутри. Шар оказался таким тяжелым, что я не мог его даже приподнять. Для чего он был сделан и почему не разбился, брошенный волнами на камни, я так и не мог догадаться. Во всяком случае он способен был плавать в воде, как бобинец, иначе не оказался бы здесь.

Дальше по берегу лежали расщепленные стволы деревьев с обломками сучьев, на которых висели грязные фестоны серо-зеленой высохшей тины. Стали попадаться черные островки каких-то сухих водорослей, похожих на обгорелые кучки мха. Когда я наступал на них, в воздух поднималась тончайшая пыль, от которой першило в горле, и я начинал неудержимо чихать.

Сколько бы я ни смотрел по сторонам, я видел чаек только вдали, над скалами Форштевня. Там они кружились целыми стаями. В той части берега, по которой я шел, их не встречалось. Других птиц тоже.

Неожиданно я почувствовал под ногами пустоту. Сухой «картон» водорослей поднимался над камнями длинным невысоким бугром, обрисовывая что-то плавное и продолговатое. Я постучал пяткой по бугру.

Гулко отозвалась пустота.

Я стал на колени и начал сдирать с бугра слежавшийся водорослевый пласт. Он снимался слой за слоем, как пыльный войлок. Содрав несколько слоев, увидел гладкую поверхность длинного поплавка из пластмассы, похожей на пропитанную эпоксидом материю. Пришлось сорвать еще целое покрывало водорослей, прежде чем я понял, что это не поплавок, а маленькая штампованная лодка на двух человек, перевернувшаяся вверх дном.

Я так обрадовался, что заработал, как машина, очищая ее от мусора.

Скоро лодка, ярко-зеленая, аккуратненькая, лежала передо мной, а я чуть не орал от радости. Теперь я могу объехать все побережье, а не ползать по грудам камней, разбивая колени и раздирая кеды!

Я знал эти лодочки, легкие, как скорлупки. Они назывались тузиками. Два таких тузика было на нашем катере. Очень удобная лодочка. Никаких усилий не надо, чтобы гонять ее по воде. Чуть-чуть шевельнешь веслами — и она уже несется вперед, как будто у нее есть мотор.

Я перевернул лодку и обрадовался еще больше. Целехонькая! Внутри отштампованы два сиденья, на дне — упоры для ног. В нос вделано металлическое кольцо, на котором еще сохранился обрывок цепочки. Такой тузик не тонет, если даже его переворачивает волнами или до бортов заливает водой. И пластик, из которого штампуются эти лодки, такой прочный, что не ломается, а только гнется при ударе о камни.

Мне захотелось сейчас же спустить тузик на воду, погрузить на него все свое барахло и отправиться к мысу Форштевня морем. Я уже собрался тащить лодку к воде, как вдруг радость моя разом погасла.

Весла…

Без весел я не смог бы проплыть на нем и десяти метров.

Я долго искал вокруг, рылся в тине, заглядывал в щели между камнями, хотя знал, что делал это напрасно. И лодку, и весла разом не уносит штормом. Весла всегда хранятся отдельно от лодки. А сделать весла своими силами, имея всего перочинный нож, — невозможная штука.

Бросив тузик на том месте, где я его откопал, я снова нагрузил на себя свои припасы и с тоской посмотрел на лодчонку. Жаль. В какие чудесные путешествия можно было бы пускаться на ней!..

Больше ничего интересного на пути не встретилось, кроме нескольких разбитых ящиков, которые я оттащил подальше от прибоя.

Я добрался до мыса Форштевня, когда солнце уже перевалило за полдень.

Остров у мыса превращался в узкую полосу камней вроде перешейка, который упирался в высокие, изъеденные волнами, темно-зеленые скалы, столбами стоящие в море. Над скалами летали чайки, а внизу клокотал прибой. Это и была та самая снежная полоса, которую я видел с горы. Только сверху она выглядела узенькой неровной каемкой, обрамляющей несколько рифов, а на самом деле это были не рифы, а каменные столбы. Они поднимались на высоту пятиэтажного дома, и волны грохали о них с такой силой, что все вокруг гудело. И это при тихой погоде! Я представил, что здесь творится во время штормов, и мне сделалось неуютно. Мрачное место. И как только оно нравится чайкам?

На первый, не особенно высокий столб можно было перебраться, как по мостику, по выступающим из воды камням. Верхушки у них были плоские, ноздреватые. Но я не стал этого делать. Море волновалось очень сильно, широкие валы накатывались на берег один за другим, иногда вовсе перехлестывая через мостик. Меня запросто могло слизнуть валом, как слизнуло с палубы катера. Деревья здесь тоже не росли, а кусты имели чахлый, издерганный вид. Какая удача, что меня принесло волнами не сюда, а в бухту Кормы!

Слой высохших водорослей, по которому так удобно шагать, стал тонким и наконец кончился у высокого каменного завала. Дальше идти стало трудно. Темно-серые и зеленоватые камни остро торчали во все стороны, и прыгать с одного такого остряка на другой было опасно. Эта осыпь была похожа на лавину, обрушившуюся с верхушки скалы. Я все-таки решил подняться на гребень завала и заглянуть на ту сторону, на берег Левого Борта.

Весь свой припас оставил внизу. Но едва только долез до гребня, надо мной поднялась такая туча чаек, что в лицо дунуло ветром от крыльев, а от квакающих и плачущих криков я чуть не оглох. Я даже не подозревал, что их здесь такая сила. Вероятно, они сидели, затаившись в камнях, пока не заметили меня.

Они описывали круги, трепетали почти неподвижно в воздухе перед лицом, пикировали на меня. Потом вдруг вся стая, как по команде, сорвалась в сторону открытого моря, но через минуту снова вернулась и загалдела еще громче, еще отчаяннее. Мгновениями казалось, что они сшибут меня крыльями вниз, на скалы. Но ничего не произошло, они только кричали и даже не пытались клеваться. Я начал оглядывать камни. Сверху их, как известь, покрывал толстый слой помета. Валялись среди этой извести высохшие рыбьи скелеты, прутья, грязные палки, белые и черные перья, трепался на ветру прилипший к камням пух.

И вдруг я увидел первое яйцо. Немного меньше куриного, сильно заостренное с одного конца, оно лежало в углублении белого помета. Через минуту я отыскал сразу два. А потом пошло. Так бывает в лесу. Сначала не видишь ничего, кроме опавших листьев, ободранных кустиков черники, прошлогодних веток и мха. Но вот замечаешь первый гриб, и с этого момента они будто начинают выскакивать вокруг тебя из-под земли. И все одной породы — или белые, или красные, или березовики — других просто не замечаешь. Глаз настраивается на одну форму. Так и здесь: куда бы я ни бросал взгляд, я видел только яйца и уже не замечал ни помета, ни пуха, ни рыбьих скелетов.

Через полчаса я набил яйцами полную майку.

Чайки неистовствовали. Надо мной вихрилась буря черно-серо-белых тел. Их крылья задевали мои плечи и голову, некоторые птицы на лету обливали меня пометом, а крик стоял такой, что не слышно было ударов волн о скалы. Казалось, еще минута — и я оглохну от этого крика.

Я начал спускаться, одной рукой цепляясь за выступы камней, а другой крепко держа драгоценную майку. Чайки резали воздух перед глазами.

Я уже миновал больше половины осыпи, как вдруг одна, величиной с хороший булыжник, наискось спикировала мне прямо на голову. На мгновение я увидел туго раскинутые в стороны крылья, белый шар ее тела, на котором выделялись черный треугольник головы, хищно вытянутый вперед желтый клюв с черным концом и глаза, похожие на два блестких камешка. Она заслонила собою почти все небо. Я дернулся назад, оступился и загремел вниз. Левая рука подвернулась, и я шлепнулся всей тяжестью на майку, которую так берег. Подо мной хрустнуло, и я проехался на спине по слизи растекшихся яиц…

Некоторое время я лежал, приходя в себя от удара о камни и проклиная чаек и свою неудачу. Потом поднялся, подобрал слипшуюся в желто-серую скользкую массу майку и побрел к воде, чтобы помыться.

Чайки злорадно хохотали мне вслед.

* * *

Вторая попытка оказалась удачнее. Я все-таки собрал штук пятьдесят яиц и спустил их со скал в безопасное место.

Наступал вечер. Мне хотелось добраться до палатки прежде, чем совсем смеркнется.

Из-за чаек я так и не успел хорошенько рассмотреть, что находится по ту сторону каменной гряды. Мне показалось только, что берег Левого Борта высокий и обрывистый и волны там бушуют сильнее, чем у Кормы.

Сигнал

Теперь я знал, что и где добывать. Яйца чаек, печеные мидии, мангыр и саранки — совсем неплохо, если всего понемногу. Добавить бы к этому еще крабов и рыбу…

На календаре стояла девятая зарубка.

Мне всегда казалось, что, если вокруг не будет людей, не будет радио, книг, телевизора, кино, я просто сойду с ума от скуки.

Но вот уже девять дней, а не то что скучать — даже вспоминать о кино и телевизоре не приходилось. Все время я чем-то занят, что-то изобретаю, что-то строю, и не какие-нибудь пустяки, а то, от чего зависит, останусь я жив или помру от голода и холода.

Больше всего я гордился, конечно, тем, что удалось почти сразу добыть огонь. Хорошо, что я когда-то увидел и запомнил картинку в той книжке! Если бы не эта книжка, еще неизвестно, что со мной случилось бы. Вероятнее всего валялся бы я сейчас простуженный и умирающий в шалаше.

Повезло мне и с парусиной, хотя и без нее я бы мог построить хороший шалаш, не пропускающий дождя. Да и без матраца бы обошелся.

За эти дни я понял, что самое главное — не пугаться трудностей и не раскисать. Сказать себе, что все — пустяки, бывает и хуже, и из всякого   вроде   бы   безвыходного   положения   обязательно   найдется какой-нибудь выход. Если, конечно, умеешь кое-что и голова у тебя существует не только для прически.

Тревожило то, что меня ищут. Зря тратят деньги, труд, силы.

Вот если бы самолет… С него можно осмотреть все острова за день.

А еще лучше — вертолет. Он летит медленно, может опускаться совсем низко и снять меня с острова не приземляясь.

Эта мысль так поразила меня, что я испугался.

Действительно, отец, после того как меня смыло, мог сразу же, с борта катера, послать радиограмму на аэродром, который рядом с портом. И конечно, не катера мне следовало ожидать, а вертолета. Может быть, он уже пролетал над островом и высматривал меня, только я ничего не слышал?.. Хотя, нет, вертолет пролетел бы над островом не один раз, и я его обязательно увидел бы и услышал. Если его не было до сих пор, значит, отец не догадался радировать или меня ищут совсем в другом месте.

Надо обязательно дать знак, что на острове есть человек.

Еще мучала мысль о том катере, который подходил к острову в день добывания огня. Почему меня с него никто не увидел? Что это был за катер, для чего он подходил к острову?

Утром десятого дня я снова нагрузился огневым припасом, киркой, печеными яйцами, бутылкой с водой и полез в гору.

На этот раз выбрал путь слева от палатки, а не справа. Мне показалось, что там подъем легче.

И правда, камней на левом склоне попадалось немного и они лежали пластами, как ступени огромной лестницы. Трава между ними росла чахлая, и ступени были отчетливо видны. Во многих местах сквозь пласты по трещинам просачивалась вода. И откуда она только берется здесь, на горе?

Я карабкался по склону до тех пор, пока не устал. Выбившись из сил, нашел уютное местечко и присел отдохнуть.

День опять начался жаркий, безветренный. Море огромным серо-синим полем лежало внизу подо мной. Горизонт жесткой линией обводил его край, и вдруг я увидел землю в стороне мыса Форштевня. Три горы бледно-синими зубцами, похожими на тени, поднимались на краю моря. Раньше я их не замечал, вероятно, из-за белесой мглы, все время стоящей у горизонта.

Я попытался прикинуть расстояние до этой земли, но не смог. Из геометрии я знал, что человек с высоты своего роста видит горизонт на расстоянии четырех-пяти километров. И то только на ровном месте. Значит, с двух ростов он будет видеть на десять, с трех — на пятнадцать километров и так далее. Но я никак не мог определить высоту, на которой находился сейчас над морем.

Отдохнув, снова начал подъем.

Выше камни уже не лежали ступенями, а пошли россыпью и между ними под ногами скользила грязь. Мне это показалось странным. Ночью не было ни дождя, ни тумана, а воды здесь натекло столько, будто над горой бушевал ливень.

Огибая очередную трясину, я услышал знакомое: буль… буль-буль… буль… — и увидел источник. Вода, пульсируя, выбивалась текучим горбом прямо из трещины в слоистом склоне.

Я допил все, что оставалось в бутылке, и наполнил ее из родника.

Шагов через десять обнаружил еще один ключ. А почти у самой вершины — еще один.

Да, воды на моем острове имелось более чем достаточно. Буквально вся гора усеяна родниками. И какая вкусная эта вода!

Я попробовал понемногу из каждого источника. Наверное, вся сопка внутри была в трещинах и вода поднималась по ним с глубины. Иначе откуда бы она здесь взялась?

И вот я на вершине и снова оглядываю свой остров.

Берег Левого Борта почти вертикальным отвесом обрывается в море. Склон сопки круто переходит в этот обрыв, будто его гигантским ножом срезали. Если бы я захотел исследовать Левый Борт, мне это бы не удалось. Там нет ни одного удобного для подъема места. Несколько деревьев торчат на краю обрыва, наклонившись стволами в сторону сопки, словно в испуге отпрянув от края. И обрыв этот тянется до самых Правых скал. Ближе к вершине сопки растет целый лес.

Мой остров очень похож на лодку, сильно накренившуюся на правый борт и осевшую на корму. Словно она черпнула воды и ее вот-вот захлестнет волнами…

Потом я начал таскать под дуб все, что могло гореть. Собирать мне пришлось недолго: два толстых сучка, один из которых оказался наполовину гнилым, несколько веток, которые я нашел ниже на склонах, охапка прутьев, наломанных с кустов, и все. Сучья я расщепил киркой, на них положил ветки и прутья.

Отойдя в сторону, осмотрел сооружение.

Костер не внушал доверия.

Сможет ли от него загореться дуб? Вон у него какой толстый ствол, да еще сырой…

И вдруг мне стало жалко дерево.

Ствол у него был обхвата в четыре, и росло оно на этом острове лет триста, а то и больше. Оно было хозяином вершины, одинокое, исхлестанное ветрами, но не наклонившееся и не чахлое. Сколько лет оно выдерживало напоры штормов, морозы, жару и все вытерпело, победило и разрослось. Наверное, оно видело еще парусники Петра I и броненосцы времен первой мировой войны. И тут откуда-то появляюсь я, сосунок по сравнению с ним, и хочу его для чего-то сжечь. Если ствол и не загорится, то обуглится, омертвеет кора, и дуб все равно умрет. Умрет от моей дурацкой затеи с сигналом.

Нет, пусть спокойно и гордо живет на своем острове, пока само время не свалит его на землю.

Я растащил костер и перенес его на голое место — жалкую кучку сучьев и веток. Сигнала, видного издалека, из этого, конечно, не получится.

Снова я начал кружить по склонам, подбирая все, что попадалось на глаза и могло поддержать огонь, но куча увеличилась не намного. На берегу попадалось куда больше топлива!

Ладно, запалю все, что собрал, а там видно будет.

Я развернул огнедобывающий инструмент и высверлил огонь.

С каждым разом это получалось быстрей и быстрей. Сейчас я возился с лучком и палочкой не больше двух минут.

Видимо, всегда и во всех делах труден только первый момент, а когда привыкнешь, то даже перестаешь замечать, как это делается. Помню, как я учился забивать гвозди. У нас в поселке океанологической станции половина мебели в квартирах — самодельная. Специальных магазинов нет, а тащить из Находки какой-нибудь шкаф или стол — себе обойдется дороже. Надо морем, на катере… А тут отец задумал по-настоящему оборудовать нашу кухню — чтобы и стол, и табуретки, и даже шкафчик для продуктов. Достал где-то доски, и мы начали. Я взялся делать самое простое — табуретки. Мне казалось, что легче всего на свете сколотить ящик или табуретку. Отец помог мне размерить ножки, сиденья, рассказал, как они сколачиваются. Он уже почти кончил стол, а я все возился с первым сиденьем. Из каждых трех гвоздей два у меня сгибались в дугу, приходилось выдергивать. Отец делал вид, что не замечает, как я упражняюсь с молотком. Наконец, видимо, ему надоело. Когда у меня согнулся очередной гвоздь, он расхохотался и хлопнул меня по плечу.

— Эх, Сашка, ну почему ты такой, что у тебя обе руки левые? Разве так держат молоток? Надо не за середину рукоятки, а за самый конец, и боек чтобы ударял серединой по шляпке. Смотри!

Он отобрал у меня доски и за минуту сколотил то, над чем я мучался целый час. Гвозди у него садились в дерево по самую шляпку после трех-четырех ударов. Сначала он легонько наживлял гвоздь, вбивая его острием в нужное место. Потом короткими и сильными ударами загонял до конца. Это получалось у него так красиво, что приятно было смотреть.

— Вот так, — сказал он и бросил мне на колени готовое сиденье. — Ну-ка, потренируйся.

Часа через три я наконец точно начал ударять центром бойка по гвоздю и молоток держал за конец рукоятки. И оказалось, что это не так уж трудно.

…Костер загорелся.

Я навалил на огонь сырых веток, и он задымил, как вулкан. Ветер нес дым в сторону бухты Кормы, и он тянулся над островом как белый вымпел.

* * *

Я уже говорил, что мне очень нравятся книги про необитаемые острова. Кроме «Робинзона» и «Таинственного острова» я читал «Остров сокровищ» Стивенсона, «Остров в океане», написанный каким-то американским натуралистом, и еще несколько книжек, ни авторов которых, ни названий не помню.

Но больше всего мне понравился роман Джека Лондона «Межзвездный скиталец». Не весь роман, а один эпизод из него. В нем рассказывается о китобойном корабле, который разбился об одинокую скалу в океане. Утонули все, кроме единственного моряка. Этот моряк спасся на скале, на которой не росло ни травы, ни кустов, ни деревьев. Голый каменный риф среди пустынного океана! И моряк прожил на нем восемь лет! И не только не умер, а сумел надстроить свой остров в высоту, чтобы его не захлестывали волны во время штормов. Сумел убить несколько тюленей, которые заплывали на остров, и построил себе дом из их шкур, мясо насушил впрок, а жиром отапливался и освещал свое жилище. Он рыбачил, ловил птиц, собирал съедобные водоросли и раковины. Дожди давали ему пресную воду, а зимой он добывал ее из льда. Это был отважный человек, который боролся за свою жизнь до конца и победил. Он не отступил перед невероятными трудностями, не растерялся, не расслабился ни на минуту.

Как я завидовал ему!

Вот где можно попробовать себя по-настоящему и узнать, на что ты пригоден в жизни.

Да мой остров по сравнению с его скалой все равно что хорошая городская квартира по сравнению с ямой в земле. И я еще чем-то недоволен, на что-то жалуюсь!

Жизнь дана человеку, чтобы бороться и побеждать, а не поднимать руки вверх и пускать пузыри! Если я хоть немного буду похож на того моряка, значит, кое-чего стою в жизни. Значит, я — настоящий.

Из всякого самого мерзкого положения всегда можно найти достойный выход, говорил мой отец. И если нам еще доведется встретиться, я ему докажу, что отыскал этот выход!

* * *

Когда солнце начало падать на закат, у меня кончилось топливо. Костер захирел.

Я съел несколько мидий и яиц, запил обед водой и начал спускаться к палатке.

Понял, что сигнальный костер нужно разжигать только на берегу.

Где Северный полюс?

Очень хотелось узнать, в какой стороне находится наша станция. Ведь именно с той стороны можно было ожидать катера или вертолета.

Когда я разглядывал карты в ходовой рубке, я видел, что на восток от этих островов лежит открытое море, вернее, океан.

На карте азиатское побережье Советского Союза лежало на западе.

Наша станция находилась на юго-западе материка, в уютной бухте, где никогда не было сильных штормов. Отец говорил, что это самая тихая бухта на побережье.

Все географические карты начерчены так, что, когда на них смотришь, север находится сверху. Это мы проходили еще в пятом классе. Достаточно узнать, где находится север, стать лицом к нему, и сразу определишь все остальные стороны света. Но это легко, когда слушаешь учителя. А вот как определить север в таком положении, как мое?

Вспомнился компас, который хранился у меня дома в ящике стола.

Но компаса у меня нет, а определять по-другому я не умел.

Я стал вспоминать, чему нас учили в пионерском лагере. Однажды во время похода в тайгу вожатый сказал, что если мы вдруг заблудимся, то север легче всего найти по склонам сопок. На южных склонах будто бы трава гуще и выше.

Кажется, на моей сопке трава гуще и выше там, где я поставил палатку.

Еще можно определять по ветру, говорил он. В наших местах больше дуют северо-восточные ветры, поэтому кроны деревьев как бы перекошены. На северо-востоке ветви у них короче, чем на юго-западе.

Я вспомнил дуб на вершине сопки. Действительно, у него несколько самых толстых сучьев направлены в одну сторону. Вроде бы в сторону моего «лагеря».

Лучше всего, конечно, определять по звездам. Я знал всего четыре созвездия — Большую Медведицу, Малую Медведицу, Кассиопею и Орион. Большая Медведица похожа на ковш из семи звезд. Четыре из них образуют черпак ковша, а три — ручку. Если мысленно соединить две звезды переднего края черпака прямой линией, то первая яркая звезда, в которую эта линия упрется, будет Полярная. Она всегда стоит почти над Северным полюсом, и направление на нее — это направление на север. Беда в том, что я за все время жизни на острове только один раз видел звезды и не мог отыскать среди них Большую Медведицу.

Можно найти Полярную и по другим созвездиям, например по Ориону и Кассиопее, но я не знал, как это делается, — то ли забыл, то ли прослушал объяснение учителя географии.

А говорят, в Древней Греции любой сопливый мальчишка мог показать все созвездия Зодиака и назвать по имени чуть ли не каждую звезду. Как жаль, что мы так заняты разными земными делами, что почти перестали смотреть на небо.

В солнечную погоду как-то можно определить стороны света по теням, но этого способа я тоже не знал.

Я долго перебирал в памяти всякие способы определения севера, но так и не нашел ни одного, пригодного для меня.

И тут мне вспомнился один разговор на катере, который я слышал краем уха. Будто бы чайки всегда гнездятся большими стаями на западных и северо-западных берегах островов.

Я сразу же вспомнил мыс Форштевня. Больше нигде на острове я не видел такого количества чаек, как там. Я еще удивился, почему они выбрали самые угрюмые скалы для гнезд, когда на острове сколько угодно более удобных уголков. И еще вспомнил, что солнце всегда заходит на западе.

Не знаю, почему не вспомнил об этом сразу: ведь это самый главный ориентир! Вот глупец! Значит, мыс Форштевня — это запад или северо-запад.

Теперь я мог мысленно представить, где наша станция. Остров повернут берегом Левого Борта к материку! Станция лежит где-то по направлению Правого мыса. А в той стороне, куда открывается бухта Кормы, — Япония, бухта Находка, Владивосток. Оттуда и пришел тот катер, который меня не заметил.

Теперь я мог даже мысленно начертить карту своего острова.

Ну, а направление на Северный полюс идет примерно по линии от Правого мыса через середину берега Правого Борта. Если, конечно, чайки на моем острове нормальные и гнездятся по всем правилам.

Разжигать сигнальный костер надо только на берегу Левого Борта. Там запад, там и корабли, наверное, ходят чаще. И деревьев там больше, чем в других частях острова. И сушняка, наверное, навалом.

Мое право

Солнце садилось в облака.

Они стояли на горизонте темно-синие и плотные, как скалы.

Это была чудесная страна, недоступная человеку. Страна со своими землями, вершинами, реками и океанами, быстро меняющаяся, иногда страшная, иногда фантастически красивая. Все там происходило, как во сне: мягко обрушивались колоссальные горные пики, рождались тихие бухты, залитые золотым светом, возникали на вершинах белых гор замки с неприступными бастионами, открывались и закрывались провалы с глубокими синими тенями и вдруг все превращалось в дым и таяло в синеве.

Можно было целый день лежать где-нибудь в тени, на траве, смотреть на облачные громады и от этого никогда не уставать. Потому что на небе никогда ничто не повторялось, все было новым и необычным каждый день, каждый час, каждую минуту.

Вот и сейчас: чем ниже опускался остывающий шар солнца, тем гуще наливались облака тревожной синью и тем плотнее они становились. Только верхние клубящиеся кромки их светились, как раскаленные. Небо приняло какой-то неприятный зеленоватый оттенок. А на востоке, за моей спиной, все быстро затягивалось серо-синей мглой.

Через несколько минут от солнца осталась только половина, багровым куполом поднимающаяся над облаками. Лучи широким веером прорвались через трещины облачных скал и упали на море, придав ему цвет огня.

На всякий случай я притащил из зарослей четыре больших сучка и положил их у входа в палатку. Наверное, хватит до утра.

Я научился так раскладывать костер, что дым не попадал под брезент, а тепло от пламени проходило и все внутри оставалось сухим.

Сел у огня и задумался. Сколько все-таки труда нужно, чтобы не умереть человеку на этой земле!

Когда живешь в городе или в поселке вроде нашего, ничего этого не видишь. Пошел в магазин, купил, что нужно, дома сварил или поджарил на газовой плите. Если порвались носки, брюки или рубашка, — тоже, пожалуйста, в магазин. Кто-то для тебя уже заготовил продукты, какие хочешь, сшил костюм, ботинки, пальто. Кто-то написал для тебя книгу и снял кинофильм. Кто-то изобрел радио и телевизор, построил тебе дом. А чтобы не устал в дороге, — пожалуйста, автомобиль или самолет. И ты ко всему так привык, что уже не замечаешь, что кто-то невидимый и неизвестный все время работает на тебя. Ты только пользуешься его трудом да еще злишься, что не достать хорошей книжки в библиотеке, не купить в магазине красивой рубашки или программа по телевизору не интересная.

И вот тебя вышвыривает из привычной жизни на землю, на которой нет ничего, кроме камней, кустов и деревьев. Над головой — небо, а кругом — вода. И никуда не уйдешь с этой земли, не крикнешь, чтобы кто-то помог, не побежишь к людям жаловаться.

А ведь я и сейчас тоже пользуюсь тем, что кто-то когда-то сделал. Например, брезент для палатки. Перочинный нож. Булавки, которые я пустил на крючки. Кеды. Мой джинсовый костюм. Не будь этих вещей, я бы уже давно загнулся.

А если бы случилось так, что я вылез бы на землю совсем голый? Наверное, замерз бы в первую ночь. Ну, не в первую, так во вторую. В самом деле, из чего бы я мог здесь сделать себе одежду?

Нож…

Я вынул его из кармана куртки и погладил теплую рукоятку. Если бы я очутился на берегу без ножа… Недаром Жюль Верн в «Таинственном острове» надел на собаку, спасшуюся вместе с колонистами, ошейник из стальной пластины. Потерпевшие крушение сделали из нее лезвия. И у маленького Филиппа из «Морского волчонка» Майн Рида тоже был нож, подаренный ему матросом. Если бы не этот подарок, Филипп через несколько дней рассчитался бы с жизнью на дне темного трюма.

А сколько раз я жалел за эти дни, что знаю не так уж много! Почему я так мало прислушивался к разговорам взрослых? Почему не присматривался, как они работают? Ведь они умеют делать многое такое, чего я еще не умею. Невелика хитрость смонтировать транзистор в радиокружке или наладить электропроводку в доме. Это вроде игры в «Конструктор»: все делаешь из готовеньких деталей. А вот вырежь из дерева самую простую ложку или добудь огонь без спичек! Или вылепи хотя бы самый примитивный глиняный горшок! Не тут-то было! Человек сейчас делает самые сложные вещи вроде самолетов, атомных бомб, электронных счетных машинок, зато совсем разучился делать самые простые и необходимые…

Да, учиться надо не только по книжкам!

Я отвел глаза от огня и взглянул на небо.

Неба не было.

Сплошная тьма затопила все вокруг. И стояла такая тишина, что показалось, будто я провалился под землю. Ни шороха, ни дуновения в невидимых кустах. Все замерло. Язычок пламени от горящих веток тянулся вертикально вверх, красно освещая внутренность палатки и ствол дерева, под которым я ее поставил. Никогда еще не было на острове такой ночи.

Завтра наступит одиннадцатый день.

Чем больше я здесь живу, тем меньше остается времени до момента, когда меня найдут.

Хочется или не хочется мне домой?

Не знаю.

Вероятнее всего хочется, если все время думаю о том, найдут меня или не найдут.

И все-таки не каждому человеку выпадает в жизни такое. Это же самое настоящее приключение! Остров, море, деревья, палатка

Тут я заметил на рукаве куртки дырку. Ого! Где же я так зацепился? И ведь зашить нечем — у меня ни иголки, ни ниток….

Я внимательно осмотрел весь костюм и нашел еще одну дырку на джинсах под коленом. Потом еще одну, на рукаве, под мышкой.

Плохо. Костюм ничем не заменишь. Надо будет осторожнее лазать по кустам и деревьям. И особенно беречь кеды: без них здесь и шагу не ступишь.

Я разулся и проверил кеды. Скоро они у меня год, а подошва только чуть начала снашиваться. Крепкая штука! Вот сбоку, там, где мизинцы, слегка начинает протираться ткань, но это ничего. Ткань вон какая толстая. Еще на два года хватит. А шнурки можно менять хоть каждый день, их у меня сколько угодно. Надо будет от палатки до берега проложить дорожку. Там, где начинаются камни, расчистить и сделать что-нибудь вроде мостовой из плоских булыжников…

С моря донесся странный звук вроде длинного приглушенного крика, а за ним — глубокий протяжный вздох. Пламя костра дернулось в сторону и почти легло на землю. В тот же миг над головой быстро зашумели листья, палатку вздуло пузырем и чуть не сорвало с колышков. И сразу засвистело в кустах, загрохотало внизу у скал, затрещало где-то вверху, на склоне. Весь остров зашевелился во тьме.

Воздух потяжелел, стало трудно дышать. Снаружи еще сильнее потемнело. В свете костра наискось пролетела отломившаяся от дерева ветка. И вдруг огромная бело-голубая трещина раскроила темноту, соединив небо и море. На один миг отчетливо, как выточенные, высветились кусты с неподвижными, будто вычеканенными листьями, травы и камни и клубы вулканических облаков над деревьями. А потом все опять прыгнуло во тьму и взорвался такой гром, что у меня захватило дыхание.

И сразу же по парусине, по листве надо мной, по траве часто-часто застрекотал дождь. Костер зашипел под ударами капель, и только я успел передвинуть часть огня в палатку, как ливень рухнул водопадом. Не моросило, не капало, не лилось струями — сплошные полотнища воды падали на землю. Ветер ударял с такой силой, что палатка то надувалась парусом, то сплющивалась и трепетала, как повешенное на веревку белье. С дерева летели сбитые листья и сучья. Свистело и скрежетало на разные голоса. Остров будто сорвался с места и понесся по взбесившемуся морю в темноту.

Как стремительно меняется здесь погода! Безветрие, тишина — и вдруг сразу, за несколько минут такое!

Скоро в палатке сухое место осталось только там, где сидел я и горел костер. От налетов дождя меня и огонь спасал ствол дерева. Я боялся только одного: как бы не залило огневой инструмент. Поэтому плотнее завернул его в пленку и пожалел, что не насобирал на берегу этой пленки побольше. Можно было соорудить из нее полог, и тогда вода не залетала бы с ветром внутрь. Измазанная нефтью, она совсем не пропускала воду, но в солнечные дни воняла керосином так, что к ней неприятно было прикасаться.

Я представил, что сейчас делается у Кормы и у мыса Форштевня, и улыбнулся. Пусть палатка похожа на собачью конуру и из нее нужно выползать чуть ли не на четвереньках, пусть я живу, как первобытный, добывая огонь палочками и питаясь поджаренными слизняками и травой, — все же я не голый на голом берегу. Не распустил слюни, не испугался и пока еще не согнулся!

Я поплотнее запахнул куртку. Спина промокла, брюки на коленях тоже, но я уже привык к этому и не обращал никакого внимания.

Ветер ослаб. Снаружи водопадом шумел дождь. Кажется, он затихает и, наверное, скоро кончится. Просто это был шквал, который пролетит так же быстро, как налетел. А завтра опять будет солнце, я просушу одежду, и все пойдет, как надо.

Но через минуту палатку снова рвануло, сердито зашипел костер и новые каскады воды рухнули на землю. Я распялил полы куртки, как наседка крылья, защищая слабый огонь от водяной пыли. Ну и ночка! На этот раз ветер и дождь стали такими холодными, будто они скатывались откуда-то со снеговых вершин. Струи воды летели не косо, а параллельно земле. Я повернулся левым боком к костру, и тут что-то раскаленной иголкой ткнуло под мышку. Я запустил руку под куртку и вытащил на свет муравья.

Он был рыжий и здоровенный — с ноготь указательного пальца длиной. Честное слово, раньше я таких муравьев не видел. Туловище, обросшее жесткими волосками, круглая с выпуклыми глазами голова и челюсти, острые, как крючки, — он их то закрывал, то открывал, как клещи.

Я бросил его в огонь. И тут же меня ожгло под коленом.

Только сейчас я заметил, что в палатке их видимо-невидимо! Они ползали по внутренней поверхности парусины, по сучьям, которые я подбрасывал в костер, по моим ногам. Наверное, они тоже спасались от сырости и случайно наткнулись на мое жилье. Но и здесь им казалось не особенно уютно, и тогда они забирались в брюки и под рубашку. Я мог бы вытерпеть, если бы они сидели там тихо, но они кусались! Да еще так, что я дергался от неожиданности и боли. И казалось, с каждым мгновением их становилось все больше. А ведь в сухое время их не было в палатке совсем. Ну, попадались один-два маленьких, так я не обращал на них внимания.

Когда укусило раз десять подряд, я не выдержал, содрал с себя куртку, рубашку и джинсы и выскочил в темноту под ливень. Вода успокоила горящее тело, но лишь только я опять заполз в палатку и немного подсох, как опять началось…

Я упражнялся так раз пять за ночь. Если вас не кусали такие здоровенные муравьи, вы не поймете, что это такое. Все тело зудело, и на местах укусов вскакивали белые волдыри. Они так чесались, что никаких сил не было. Некоторые укусы я расчесал до крови. Когда стало светать, я уже не замечал ничего, кроме проклятых муравьев. Тело пылало и мерзло одновременно. Суставы ломило. Голова кружилась. Я уже почти не видел того, на что смотрел. Я молил природу об одном только: чтобы поскорее кончился дождь и вместе с ним ушла бы от меня эта рыжая напасть. Сколько муравьев я передавил за эту ночь! Но их не становилось меньше, и они нисколечко меня не боялись. И к смерти они относились с каким-то жутким презрением.

А дождь все не кончался.

Будто все облака мира собрались над островом и поливали его водой.

В полузабытьи я наконец увидел серый рассвет и мокрую траву кругом. Подбросил в слабо дымящий костер последние сухие сучья и выполз наружу. Надо искать топливо.

Сырая одежда мгновенно приклеилась к телу. Меня охватил страшный озноб. Тряслись руки, тряслось все внутри меня, зуб не попадал на зуб. Я покрутился по поляне в каком-то диком танце, чтобы согреться, и полез по склону вверх, к деревьям, под которыми еще не собирал сучья.

Все кругом плыло и покачивалось, будто во сне. Деревья тенями стояли за завесой дождя. А дальше — ничего, серая мозглая мгла. Каким унылым, каким страшным местом был во время ливней мой остров! А ведь первобытные не только жили на такой земле, но ухитрялись делать орудия, охотиться да еще рисовать на стенах пещер. Ну почему в моей горе нет ни одной подходящей пещеры?

И тут я вздрогнул.

Сколько муравьев в ней, наверное, было бы!

Нет, к аллаху, никаких пещер, ничего сухого не нужно. Лучше так: холодно, мокро, но не кусают…

Под первым деревом лежал огромный сук, сломанный шквалом. Я не смог его даже приподнять и стал искать другие, поменьше. Ветер поработал вовсю, сучков на земле валялось много, но маленьких почему-то не было. Я ползал под ледяным душем по мокрой земле и не находил ничего. Топор бы сюда, хоть какой-нибудь, даже каменный…

Наконец удалось найти короткий обломок вроде дубины. Потом еще несколько, тяжелых от пропитавшей их воды. Скользя по раскисшей земле, весь вывалявшись в грязи, я спустил их к палатке.

Костер совсем захирел. От него осталось несколько слабых угольков, прикрытых слоем пепла, и несколько несгоревших веток. Я настругал эти ветки ежиками, осторожно положил их на угли и стал раздувать. Когда языки пламени снова начали облизывать дерево, я принялся кромсать ножом те сучья, которые принес. Они оказались мокрыми только снаружи. Скоро я сидел у хорошего огня, обогревая то живот, то спину.

Обогревая…

Джинсы, куртка, рубашка, кеды были настолько пропитаны водой, что я чувствовал себя как в скафандре. Сквозь этот скафандр тепло от огня едва пробивалось к телу. И чем сильнее я мерз, тем больше злился на самого себя.

Злился, что попал на этот остров, такой красивый и неуютный одновременно.

Злился, что проснулся в тот день на катере так рано и дернуло меня выскочить на палубу и попасть под эту несчастную волну.

Злился на авторов приключенческих книжек, которые выдумывали для своих героев теплые удобные острова и давали им в руки ружья, топоры и одежду.

Злился даже на то, что упросил отца устроить меня на катер в группу планктонщиков…

А дождь все хлестал, то усиливаясь, то ослабевая, и злость моя переходила сначала в уныние, а потом в какое-то отупение.

Уже совсем рассвело. Из тумана вышли кусты шагах в десяти от палатки. Ветки у них обвисли, листья зябко вздрагивали. Но меня не радовал ни пришедший день, ни хорошо разгоревшийся костер, ни то, что дождь начал вроде бы терять силу. Не радовало даже то, что по мне перестали ползать муравьи. Вероятно, они тоже не любили мокрого и нашли для себя что-нибудь посуше моих джинсов и рубашки. Мне хотелось свернуться клубком, лечь на землю, закрыть глаза и заслониться сном от всего. А проснуться уже при солнце, сухим, бодрым, веселым…

«Наверняка простужусь», — прошло в голове.

«Ну и пусть…» — подумалось в ответ.

Сейчас я был равнодушен ко всему на свете.

Что-то пробежало по ноге. Будто маленькие холодные лапы протопали по щиколотке. Я, не оборачиваясь, хлопнул ладонью по оголившемуся месту.

Ничего.

Или это мне показалось?

Я потянулся за очередным сучком, чтобы обстругать его и бросить в огонь, и в этот момент по ногам пробежало еще раз.

Я резко обернулся и успел заметить какой-то клубок, скатившийся под край палатки.

И только когда по ногам пробежало еще раз, я разглядел, что это такое.

Я не боюсь крыс, но все-таки они противные. Особенно их хвосты — голые, похожие на серых червей. И еще этот омерзительный писк, которым они переговариваются. Ну и, конечно, то, что крыса всегда действует исподтишка. Только откуда они могли взяться здесь, на необитаемом острове? Что они едят в этих камнях, на кого охотятся?

Когда я учился в пятом классе, мне пришлось наблюдать бой крысы с котом. Кот жил в лаборатории, где препарировали морских животных. Он был ленивый и рыжий. Целыми днями валялся на крыльце, на солнце, переворачиваясь с боку на бок, и с таким презрением смотрел щелочками глаз на людей, будто хотел сказать: «Плевать я хотел на вас всех!» Вставал он только тогда, когда хотел есть.

В эти моменты он оживал, становился очень общительным, начинал вертеться под ногами, выгибал спину и терся головой о дверные косяки и ножки табуретов, всем видом показывая, что влюблен в каждого человека, который работает в лаборатории. Но достаточно было ему съесть кусок рыбы, как все сразу менялось. Он опять заваливался на крыльцо и снова «плевал» на всех. Так уж они устроены, кошки. Они всегда сами по себе.

Так вот этот самый рыжий однажды схватился под крыльцом со здоровенной крысой. Я как раз подходил к лаборатории, когда услышал рычание, визг и какое-то кувыркание под ступеньками крыльца. Казалось, там дрались две или три собаки сразу. На шум выбежал лаборант Гриша.

— Что там такое?

Я пожал плечами.

Гриша схватил из-за двери швабру и несколько раз ткнул ее ручкой в щель между стеной лаборатории и крыльцом.

И вдруг из-под крыльца выкатился рыжевато-бурый визжащий ком. На мгновение он расцепился, и я увидел нашего рыжего и еще кого-то, которого принял сначала за второго кота. Этот второй снова метнулся к дыре, но рыжий прыжком загородил ему дорогу. И только тут я рассмотрел, что второй — здоровенная крыса. Честное слово, ростом она была не меньше кота!

Крыса с шипением поднялась на дыбы, рыжий прыгнул на нее, и они некоторое время стояли, как два борца, обхватив друг друга передними лапами. Потом крыса пискнула, будто пробкой потерла о стекло, и оба зверя комом покатились по земле, разбрасывая вокруг клочья шерсти. Гриша крутился вокруг, нацеливаясь ручкой швабры, но никак не мог выбрать момент для удара. Сверху оказывалась то крыса, то кот.

Наконец рыжий извернулся и поймал крысу за горло. Через минуту крыса вытянулась на земле, а кот, глядя на нас яркими желтыми глазами, прижав к голове уши, продолжал ее теребить. Я хотел отнять у него крысу, но он еще плотнее прижал уши, взгляд у него стал змеиным, и он так вякнул, что я отскочил в сторону.

И вот примерно такую крысу я увидел сейчас под краем палатки.

Наверное, она тоже спасается здесь от ливня!

Я выбрал сучок с набалдашником на конце и стал поджидать, когда эта зверюга снова покажется на свет. Но крыса будто поняла, чего я хочу, и больше не появлялась.

Снаружи светился мутный день, а вода все продолжала падать на землю, превращая все в серый кошмар.

Я съел несколько мидий и снова скорчился у огня, не зная, что делать. Кажется, я задремывал на несколько минут, потом приходил в себя, подбрасывал в огонь сучья и снова задремывал.

Постепенно стало темнеть.

Так прошли одиннадцатые сутки моей жизни на острове.

* * *

Проснулся  оттого,  что  вода  полилась  на  спину.   Во  тьме  глухо светились угли костра. Снаружи все так же ровно шумело.

Все тело превратилось в хлипкий дрожащий комок. Руки и ноги ломило. С трудом разогнувшись, я нашарил сучок и, вынув из кармана куртки нож, начал тупо стругать деревяшку. Все было противным, и я сам себе был противен.

Кое-как настругав ежиков и раздув костер, я уселся у самого огня. Есть не хотелось. В животе каменел холодный ком.

Временами казалось, что все, что сейчас происходит. — неправда. На самом деле я сплю и вижу во сне этот проклятый остров, и хожу по нему, и раздуваю огонь. И никак не могу проснуться.

Так бывает: видишь во сне что-то страшное, оно надвигается на тебя, вот-вот навалится, сомнет, придушит, а ты не можешь убежать, тело оцепенело, не двигается… И наконец, собрав все силы, крикнешь и проснешься от этого крика, и долго лежишь в темноте, переживая то, что произошло.

Я бил себя кулаком по лбу, щипал руку, хлестал ладонями по щекам, но сон не проходил.

Тогда я понимал, что я все-таки на острове, что надо не дать погаснуть костру, и я снова стругал деревяшки, глотал горький дым и дрожал от холода.

Наконец внутри костра нагорело порядочно угольев, они подсушивали оседающие на них ветки, и огонь хоть и не полыхал, но грел.

Я съел две саранки и несколько мидий, потом спохватился и вырезал на календаре еще одну черточку — двенадцатую.

* * *

А ведь была у меня когда-то нормальная постель, письменный стол, книжки, уроки в школе. Были отец, лаборант Гриша, Виктор Иванович и Таня. Они и сейчас есть где-то…

На катере был даже шкафчик для одежды! А кают-компания, стол, стаканы, тарелки, полные макарон по-флотски…

Я со злостью отбросил от себя эти мысли. Какой толк мечтать о том, что так далеко!

Сейчас я один на один с островом. И природа вовсе не добренькая и не красивая, как кажется, когда смотришь на нее из окна комнаты или из туристской палатки. Все эти двух-трехдневные походы в тайгу или прогулки за грибами или дикой смородиной — игра для детей и для взрослых. Все равно ведь придешь домой в тепло и уют. А вот когда не поход, а по-настоящему… Да еще не знаешь, сколько это настоящее продлится…

Неужели они все-таки решили, что я утонул?

Я представил, как отец открывает своим ключом нашу квартиру. Обе комнаты пусты. На моем столе пыль. Стопа никому не нужных учебников и тетрадей. В кухне не пахнет едой. Тишина. Даже будильник не тикает: отец, как всегда, забыл его завести. В ящике у двери лежат мои ласты, маска со шноркелем. Под ними еще одни ласты — длинные и узкие «барракуды» — материны. Отец, не раздеваясь, проходит в мою комнату, садится за стол и закрывает лицо ладонями. Ему теперь некого ждать. Пустота кругом…

Я стиснул зубы.

Ладно. Если они подумали, что я утонул, если меня уже никто не ждет, если я сам по себе, то и нужно быть полезным только самому себе. У меня сейчас только одно право — драться до конца.

Я поворошил сучья в огне.

Право…

Нам в школе рассказывали о правах человека. Право на труд, право на учебу, право на отдых… Но все это — когда ты находишься среди людей. А вот если человек совсем один, как я сейчас? Есть ли у него какое-нибудь право и что это за право? Права завоевывают. Что мне нужно завоевать? Остров? А для чего он мне? Разве чтобы прокормиться — копать саранки, добывать мидий у скал, пить воду из источников. Это для того, чтобы жить. Значит, природой мне дано право на жизнь. И природа может в любой момент отнять у меня это право. Очень просто: запустит вот такой дождь дней на десять, и я отдам концы от голода и от холода. Выходит, и здесь мне надо завоевывать право на жизнь. У острова. У дождя. У этих деревьев.

Я здорово ослабел за эти дни. В голове непрерывно гудело, и все время хотелось спать. Иногда я засыпал на несколько минут, присев отдохнуть. Иногда останавливался во время ходьбы, забыв, куда иду и зачем. И тогда все вокруг становилось расплывчатым и ненастоящим. И сейчас, у огня, мне тоже все казалось ненастоящим.

А дождь все шумел, падая на парусину, затекая в щели между землей и пологом палатки, и снаружи все так же бесился ветер.

Четырнадцатый день

Что-то приснилось. Но что — сразу же вылетело из головы, потому что на кустах снаружи увидел бледные желтые отблески.

Я, как барсук, выкатился из своей норы.

Все вокруг стояло точно стеклянное — так было пропитано водой. А над морем, спокойным и серым, поднимался желтый теплый шар.

Руки мои задубели в суставах пальцев, в локтях. Колени, казалось, скрипели, когда я передвигал ноги. Горло саднило. В глазах то темнело, то снова светлело. Я чувствовал себя как после хорошей драки.

Сделав что-то вроде зарядки, я начал ворошить костер. Потом полез в палатку за едой. Долго искал мешочек с мидиями и пакет с луковицами саранок. Я положил их в самый дальний конец шатра, рядом с огневым инструментом. Но сейчас их там почему-то не оказалось. Может быть, ногами его куда-нибудь задвинул? Приподнял края брезента, чтобы внутри стало светлее, и обшарил все уголки жилья.

Ничего.

Однако я хорошо помнил, что они лежали именно там!

Снова переворошил все ветки подстилки и скатал в рулон матрац, чтобы он не мешал. Мидии и саранки исчезли.

А может быть, я доел все вчера и позабыл об этом? Жевал машинально, даже не замечая, что ем, а в это время думал о чем-то другом? Нет, быть такого не может. Я отчетливо помнил, что еще оставалось горсти две мидиевого мяса и десять-двенадцать луковок саранок.

Подстилка из веток сильно отсырела, и я выбросил ее из палатки. Под руки попались обрывки полиэтилена, напоминающие мешочек, в котором хранились мидии. Я расправил лоскутья. Да, это был тот самый мешочек, даже завязка из капронового шнура сохранилась. Только почему он весь в дырках?

Я бросил обрывки у костра и снова стал шарить под пологом. Нашел пакет из-под луковиц. Он тоже был весь изорван, будто его жевала коза. В складках пленки застряли огрызки саранок.

И тут я вспомнил крысу, которая пробежала по моей ноге. Вот кто разделался с моими продуктами! Наверное, даже не одна крыса, а несколько. И они жрали мои припасы, а я ничего не слышал из-за шума дождя!

Надо снова тащиться на поляну и копать луковицы…

У костра нашел кирку, навалил в огонь веток от подстилки и несколько минут сидел, отдыхая. Как быстро я стал уставать! Сделаешь несколько шагов — ноги уже дрожат и ведут в сторону, как пьяного. Голода я не чувствовал, просто какая-то тупость в желудке да живот так сильно запал, что ремень на джинсах пришлось затянуть на самую последнюю дырку.

«Плантацию» саранок я уже съел наполовину. Вся поляна ископана ямками, везде лежат вялые стебли. Это я выбирал сначала самые крупные клубни. Мелкие тем временем подрастали. Я заметил, что под теми стеблями, на которых цветы пожухли, прятались самые сочные луковицы.

Передохнув, принялся копать. Тут же съел несколько луковок, но сытости не почувствовал, просто распух живот. После дождя луковицы стали водянистые и безвкусные.

Набрав полмайки про запас, я оттащил их к палатке и немного погрелся у костра.

Солнце влезало на небо все выше и выше. Над островом стоял пар. Но меня знобило, будто из тела выходил накопившийся за эти дни холод.

К полудню трава и кусты высохли. Растаял туман. Небо выгнулось надо мной чистое и голубое. Слабость почти прошла. Я решил спуститься к бухте и набрать мидий.

Отлив уже начался. Прибой ослабел. Только отдельные большие волны пенились среди рифов.

Я сунулся в воду, но почти сразу же выскочил на камни. Вода оказалась такой холодной, будто с нее только что сошел лед. Наверное, шторм пригнал с севера холодные слои воды и угнал на юг от моего острова теплые.

Я с тоской смотрел на скалу, открытую отливом почти до основания и сплошь облепленную ракушками, но еще раз полезть в воду не решился. В такой холодюге меня бы сразу скрутило судорогой.

А что, если пойти за яйцами? В прошлый раз я несколько штук выпил прямо сырыми. Белок слегка отдавал свежей рыбой, но это не было противно. Я вспомнил вкус яиц и сглотнул слюну.

Пойду.

Просушив хорошенько джинсы, рубашку и куртку, я отыскал в щелях среди камней несколько кусков толстой пленки почище и завернул в нее саранки. Засунул пакет в надежное место, чтобы его не распотрошили крысы. Прихватив с собою на всякий случай палку, кирку и несколько луковиц на обед, я подался вдоль верхней линии прибоя к мысу Форштевня.

Сухого водорослевого «картона», по которому я шагал в прошлый раз, не было и в помине. Вместо него камни покрывала вязкая подсыхающая слизь. Запах от нее шел такой, что голова кружилась.

Через час я добрался до того места, где семь дней назад откопал тузик. Сейчас здесь все изменилось. И тузика, конечно, на том месте, где я его бросил, не было. Наверное, его снова унесло в море.

Вероятно, каждый раз штормы срывали с камней старую грязь и набрасывали на берег новую. Опять попадались побуревшие, расщепленные ящики, лохмотья, пропитанные мазутом, обглоданные волнами стволы деревьев, мокрые доски.

Сколько мусора оставляет после себя на земле человек! И это ведь необитаемый остров на порядочном расстоянии от материка. А что делается  на  обитаемых?   А  на  береговой  полосе  самого  материка?

Отец учил меня: «Если открыл консервы в тайге, обязательно закопай банку в землю. И бумагу с остатками еды тоже. Там они перержавеют и разложатся через несколько лет, и что взято из земли, то и уйдет в землю. Но никогда не оставляй после себя бутылок и полиэтиленовой пленки. Они замусорят природу на сотни лет». Но это меня учил отец. А других людей учат? Ведь есть такие, которым можно тысячу раз сказать одно и то же и — как в песок… Жалко природу. Мы берем от нее все, а ей швыряем только отбросы.

Вот наконец и осыпь.

Те же черно-зеленые столбы скал. Тот же мостик из огромных каменных глыб. Так же перекатывают через него волны.

Солнце жгло. Я весь вспотел. Сбросив куртку и рубашку, посидел в тени, отдыхая. На гребне, как часовые, торчали чайки. Головы их были повернуты в одну сторону — в мою. Следят…

Засунув за пояс мешок из майки, я начал карабкаться на завал.

Теперь я уже не обращал внимания на крики, хлопанье крыльев и карусель, которую они затевали надо мной. Я ни черта не боялся. Дело шло о жизни. Это был мой бой. Это было мое право — право сильного грабить их гнезда.

Как только под руки попалось первое яйцо, я пробил острием ножа скорлупу и высосал из него белок. Высосал я его одним духом, потом с минуту сидел вытаращив глаза, не в силах вздохнуть, пораженный тем, что скользнуло в желудок. Потом начал плеваться и плевался минут пять от отвращения. У белка был тошный горький привкус, и вонял он всеми запахами мира. Может быть, мне попалось испорченное яйцо?

Я раздавил скорлупу пальцами. На ладони в серой вонючей слизи лежал противный голый цыпленок с тонкой шеей, несуразно большой головой и синими буграми глаз. Меня чуть не вырвало.

Во втором яйце тоже оказался цыпленок.

И в третьем тоже…

У, проклятые, как быстро они насидели птенцов! Всего семь дней назад яйца были совсем свежими!

Что же теперь буду есть?

Я сидел в туче кружащихся птиц растерянный и отупевший. Так надеялся на это гнездовье, и вот пожалуйста…

Одна из чаек с лета стриганула меня крылом по голове и облила чем-то горячим и жидким. Я запустил в нее яйцом.

Теперь у меня остались только мидии. Все-таки это вроде мяса.

Раз десять пришлось отдыхать, прежде чем добрался до своей бухты. Попробовал воду. Прохладная, но выдержать можно. Разделся и поплыл к скале.

К вечеру я надрал целых три майки раковин.

Берег Левого Борта

Запас мидий помог мне продержаться два дня.

За это время успел запасти саранок, ягод, похожих на кизил, и шиповника, который стал уже темно-красным и мягким. Подсушенные на солнце луковицы саранки могут храниться долго.

Я постарался хорошенько просушить палатку и японский матрац и нарезал свежих веток для подстилки. Кроме того, сложил из камней что-то вроде очага для огня. Теперь, если зарядит дождь, костер ни за что не зальет.

Жизнь на станции казалась очень далекой. Я все реже вспоминал школу, книги, знакомых. Некогда было. С момента, когда просыпался, начинал думать о еде, потом нужно было добывать и сушить топливо для костра, приводить в порядок жилье, одежду, и на это уходил день. Уходил так быстро, что я каждый раз удивлялся: будто только что было утро — и вот уже опять вечереет… Единственное, чего я все время не забывал, — вертолет. Но он не появлялся.

Мидий я сейчас ел не экономя, и это здорово подкрепило меня. Голова больше не шумела, и слабость прошла.

На берег Левого Борта я отправился на восемнадцатый день.

До этого еще ни разу не заходил за Правые скалы: дорога туда была тяжелее, чем на берег Правого Борта.

Я испек сорок штук мидий в раковинах, подсушил несколько горстей шиповника, отобрал крупные саранки. Все это завернул в кусок полиэтилена, который сложил пакетом и к углам привязал лямки из шнурков. Вышло что-то вроде вещмешка — его можно было нести за спиной. В этот же пакет засунул огневой лучок, палочки и дощечку для сверления. К поясу шнурком привязал бутылку с водой. В правой руке у меня была палка, в левой — кирка. Смешно я, наверное, выглядел со стороны. Но мне было не до красоты. А острову тем более было наплевать на меня: он жил по своим особым законам. Он вовсе не замечал, что я ползаю по нему, что-то делаю, чего-то жду, к чему-то стремлюсь.

В самом начале пути мне пришлось перелезать через каменный завал. Потом начался спуск по валунам до самых Правых скал. Идти приходилось медленно и все время смотреть под ноги. Некоторые камни шатались, и при неосторожном шаге я мог сверзиться с высоты прямо в бухту. А высота здесь была — ой-ей! Кирка здорово мне мешала, но оставлять ее где-нибудь в расщелине я не хотел: могла понадобиться при заготовке сушняка.

* * *

Никак не мог понять, почему этот берег такой крутой. Потом наконец сообразил. Остров представлял собой сопку, погруженную в море. Вернее, вершину большой сопки, торчащую из воды. Один скат, опускавшийся к бухте Кормы, был пологим. Другой — тот, по которому я сейчас шел, — круто падал в море.

За Правыми скалами берег резко повышался. На нем почти не росло никаких трав и кустов, зато не было и камней, как у меня, в бухте Кормы. Почва состояла из плотно слежавшегося темно-серого щебня, под которым, когда я его копнул киркой, оказалась настоящая земля.

Поднимаясь, я снова почувствовал слабость и несколько раз присел отдохнуть. Там, на материке, я мог без передыха взобраться на любую сопку. А здесь… меня обливало липким потом, ноги дрожали, голова кружилась, я ловил ртом воздух.

Впереди, на крутизне, стояли большие лиственницы. Я видел их толстые корни, вцепившиеся в землю, слышал их смолистый, терпкий запах. Хотелось скорее к ним, полежать под ветерком у их стволов, посмотреть на запад. Почему-то я был уверен, что оттуда увижу берег материка.

Примерно через час я добрался до первой. Свалил свою котомку у ствола и сам свалился рядом с ней.

Передо мной открывался огромный полукруг моря. Точно такой же серый, кое-где подернутый рябью зыби, как в бухте Кормы. Никакого материка на западе не было и в помине. Ровная, четкая линия горизонта. Только в левой стороне на фоне неба опять туманно рисовались три зуба какого-то острова.

Есть ли у него название на подробных лоцманских картах? И как называется мой?

С моря шел ровный прохладный ветер. Дышалось легко, и от этого невесомого воздуха захотелось спать и есть. Я развязал пакет, съел пять мидий, закусил кисленькими ягодами шиповника и запил обед нагревшейся в бутылке водой. Костер решил не разжигать: неохота было возиться с лучком, да и сушняка я что-то здесь не увидел. Ствол лиственницы, под которой я отдыхал, поднимался прямо, как колонна, и нижние ветки начинались на высоте трех или четырех моих ростов.

Я опять вспомнил про вертолет и стал всматриваться в небо. Но на всем голубом размахе небесной высоты не было ни одного облачка, ни одной подозрительной точки. Даже чайки сюда не залетали.

Впереди, шагах в ста от меня, росли еще три невысокие лиственницы, а дальше, на крутизне, темнел целый лесок. Если бы сюда не так трудно взбираться, лучшего места для жилья не придумаешь. Но здесь нет ни саранок, ни мидий, ни скал, на которые штормовой прибой выбрасывает множество всякого барахла, необходимого для жизни.

Интересно: для того чтобы жить, человеку нужно не так уж много. Самое главное — одежда и обувь. Потом хороший нож — не жиденький перочинник, а крепкий стальной клинок ладони в полторы длиной, посаженный в хорошую рукоятку. Если бы на острове водились звери, — конечно, ружье. Обязательно топор. Ну, еще котелок, миска и ложка. Что еще? Да, пила, хотя бы маленькая, вроде столярной ножовки. И напильник, чтобы ее затачивать. И все. Остальное можно сделать своими руками.

Почему в городе у человека так много вещей? Целые склады белья, костюмы, всякие куртки, пальто, плащи… В квартирах уйма разной мебели, иногда вовсе ненужной, которая только загромождает комнаты и не дает дышать. Да еще телевизор, стиральная машина, холодильник, шкафы, серванты с разными стеклянными и хрустальными горшками, из которых и есть-то нельзя… У многих — автомашины, магнитофоны, фотоаппараты. И все это надо обслужить, возиться с этим, покупать все новые модели этого барахла, потому что старое выходит из моды.

В конце концов получается, что человек только и работает ради вещей, а некоторые гордятся тем, что у них разных шмоток больше, чем у других… Неужели так устроена жизнь, что нужно гордиться? Или это от жадности? Из-за того, что принято хвастаться перед другими?

В нашей семье никто не гонялся за вещами. Все самое необходимое у нас было, а сверх того и про запас ничего не покупалось. «Все мое ношу с собой», — смеялся отец, и мать с ним соглашалась. «Лучше увидеть мир, чем отгородиться вещами от мира», — говорил отец и иногда вечером доставал альбомы своих путешествий. Свободное время он любил проводить в фотолаборатории, где печатал фото с неисчислимых пленок, привезенных из поездок. Самые удачные фотографии он наклеивал в альбомы, и я, сколько помню себя, любил их разглядывать. Чего там только не было! Камчатские сопки, покрытые реденьким чахлым лесом. Небольшой поселок на берегу со странным названием Крест. Озеро среди сопок, называющееся Джек Лондон. Озеро Пляшущих Хариусов. Три оленя с огромными ветвистыми рогами у нарт, лежащих на боку в глубоком снегу. Среди обломков черных скал белый постамент, по которому шагает бронзовый человек в унтах, меховой куртке и с патронташем на поясе. Ветер отдувает уши глубокой шапки. Мужественное, словно выточенное из камня лицо, заиндевевшие усы. На постаменте надпись на чугунной доске: «Бегичев Никифор Алексеевич, 1874-1927, известный исследователь Таймыра». Большой деревянный крест с надписью, выжженой каленым железом: «Поставили щеляне. 1919. Боже дай нам ветра». Опять какое-то озеро со странным названием Луци-хамо-то. Бухта, окруженная пологими сопками, грозовые облака над водой, одинокая скала у берега, а внизу фотографии надпись рукою отца: «Здесь в 1974 году я впервые увидел дистоластерию, траурную звезду Японского моря».

«Сашка, — говорил отец. — Лучшее занятие в мире — шататься по свету, смотреть и быть полезным людям. Все остальное — суета, не нужная настоящему человеку». — «Чему ты его учишь! Он же может понять все буквально», — возражала мать. «Пусть сейчас понимает буквально, потом сам разберется, что к чему. Только бы не включился в эту погоню за мещанством, тогда он проиграет жизнь».

Я почему-то был уверен, что не включусь и не проиграю…

У трех лиственниц я тоже не нашел никакого топлива. Даже прошлогодних шишек под ними не было. На почве желтел тоненький слой хвои.

Я осмотрел деревья. Они росли здесь свободно, им ничто не мешало, и ветви у них не утолщались на южной стороне, везде были одинаковые. Вот тебе и примета о севере-юге…

Здесь я не отдыхал, а начал подниматься прямо к лесу. Мне казалось, что там должны быть и грибы, и ягоды, и еще что-нибудь такое, что сразу же сделает мою жизнь на острове намного легче и интереснее.

Я карабкался на подъем в тени: солнце закрывал скат сопки. От леса тянуло сыростью. И хотя крутизна склона увеличивалась, идти было нетрудно.

На материке в лесу всегда находится сушняк. Жаль, что сейчас июль и еще, конечно, нет грибов. В прошлом году я и отец только за один поход в тайгу — и совсем недалеко от станции — набрали два ведра белых груздей. Хватило на всю зиму. Какие они были, особенно со сметаной! Да и с подсолнечным маслом тоже… А может быть, здесь, на островах, грибы родятся раньше, чем на материке? Может быть, я все-таки найду хоть один грибок?

Машинально я снова взглянул на небо.

Голубая, огромная пустота… Вот прошло уже восемнадцать дней, а меня так и не нашли. А может быть, давно уже и не ищут. И никаких вертолетов не появится в небе. И мне долго, ой как долго не видеть ни отца, ни станции, ни друзей…

Мысль эта заставила меня остановиться, но я воспринял ее спокойно, не так, как в первые дни. Я вообще ко всему стал относиться очень спокойно. Найдут — хорошо. Не найдут — ну и что? Бесись не бесись — толку от этого мало. Ничего не изменится. Надо просто и без всяких истерик делать свое дело на этой земле. Мне дана жизнь, она мне нравится, и я не собираюсь с нею так просто расставаться. Надо не разменивать ее на мелочи, на всякие там сопли, ожидания, страдания и прочее, а делать все, что в моих силах, чтобы сохранить ее для себя. Кто у меня ее может отнять? На острове — только природа или болезнь. А я не поддамся. Коли народился на свет, значит, она же, природа, дала мне право жить. Каким способом можно приспособиться к природе или приспособить ее для себя? Конечно, у меня мало силенок, чтобы приспособить для себя остров. Вот если бы я был не один… А так — надо приспосабливаться. Надо искать то, что поможет мне выжить. Я уже нашел воду, пищу, построил жилье. Остался целым после бури. Не заболел от холода и сырости. Сейчас есть шанс подать сигнал другим людям, что нахожусь на острове. Неужели я упущу этот шанс?

Поправив на плечах лямки свертка, я направился к лесу.

Только издали он казался густым и темным. На самом деле лиственницы стояли редко, шагах в двадцати — тридцати друг от друга. Кое-где между ними росли кусты багульника. Земля здесь еще не просохла после дождя. И вообще солнца в этих местах было мало, потому что большую часть дня оно было загорожено сопкой. Я прикинул, что этот берег тянулся в юго-западном направлении километра на три. И как я обрадовался, увидев между стволами лиственниц целые валы, кучи и баррикады из бурелома! Огромный костер можно было развести здесь!

Отдохнув и слегка перекусив, я сделал большой круг по лесу. Не нашел никаких груздей. Весь подлесок состоял из багульника. Но зато сколько сушняка!

Выбрав завал побольше, я начал подтаскивать к нему сучья, с которыми мог справиться. Через некоторое время под двумя лиственницами образовалась порядочная груда всего, что могло гореть. Вынув из свертка огневой инструмент, я добыл огонь.

С палочками и лучком я научился обращаться не хуже первобытного. Знал, насколько углубится палочка в сучок, прежде чем кончик ее начнет обугливаться. Чувствовал, когда палочку нужно прижимать к сучку сильнее и когда ослабить нажим. По цвету дыма сразу определял, что на конце появился уголек. И просто чутьем улавливал, когда палочку надо выдергивать из гнезда, чтобы уголек не раскрошился в пыль. Ну, а уж раздуть огонь из самой крохотной искорки для меня вообще не составляло труда. И делал я все это сейчас не задумываясь, так же, как дома чиркал о коробок спичкой. Я понял одну интересную штуку. Каждая работа, когда не знаешь ее, кажется сложной и трудной. Сначала всегда обдумываешь каждое движение, часто делаешь не то, что нужно. И это получается не так, и то не этак. Несколько раз испортишь работу. Это правильно, потому что ты еще учишься. С одного раза, наверное, ни у кого из людей ничего правильно не получалось. Зато через некоторое время руки так привыкают делать все правильно, что уже не задумываешься, в каком порядке что нужно делать. И тогда все становится вовсе нетрудным. И еще одну штуку я понял: никогда ни при каких обстоятельствах не суетись. Достаточно начать суетиться — и все дело пойдет наперекор и сам себя измотаешь.

Иногда мне приходило в голову, что, будь у меня не маленький перочинный ножик,  а топор,  я смог бы  построить настоящий дом.

Через полчаса костер разгорелся. Я наломал тонких веток багульника и бросил большую охапку в огонь. К вершинам лиственниц поднялся столб плотного голубого дыма.

Есть сигнал!

Багульник хрупкий, его не надо резать ножом. За десять минут можно наломать целый воз. И я ломал остро пахнущие ветки до тех пор, пока совершенно не выбился из сил. Захотелось пить. Найдя бутылку, я отвинтил колпачок и удивился, как мало воды в ней осталось, всего глотков пять.

Отпил половину и завернул колпачок. Надо экономить. На всем пути сюда я не встретил ни одного источника. Но может быть, они есть где-нибудь дальше, в лесу? Вот фокус будет, если я не найду на этом берегу воду…

Я сел у огня.

Место было сухое, прохладное. Эх, сюда бы мой берег Правого Борта и бухту Кормы!

И тут вдруг снова увидел дырку на джинсах под самым коленом. Кажется, она стала больше…

Там, на станции, в школе, я очень гордился своим джинсовым костюмом, особенно штанами. Костюм мне привез отец из Владивостока. Настоящий «Ли» с двойными крупными швами, с молниями на задних карманах, с фирменными пуговицами. Все ребята умирали, когда я в первый раз пришел в нем в школу, а я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Штаны сидели, как положено настоящим «Ли», на самых бедрах, куртка приятно и плотно обнимала плечи, и все было сшито из блекло-синей ткани, шуршащей, как парусина, и жесткой, как жесть. Я даже начал бояться, что на следующий год немного подрасту, костюм станет тесен и в нем будет трудно передвигаться. Но этого не случилось. Я действительно подрос, но и костюм вроде бы подрос вместе со мной: и в седьмом классе он сидел на мне так, будто я в нем родился. Джинсы и куртка слегка подтерлись на локтях и коленках, побелели на швах и стали еще моднее. Чудесный «Ли», — казалось, ему сносу не будет! Ведь там, где он шился, он предназначался для работы на фермах, для скачки на диких мустангах, для тяжелых походов и вообще для полной приключений жизни. И вот на тебе: неполных три недели на острове — и уже дырки и ткань поползла у прочных двойных швов… Нет, уж лучше бы сюда настоящую морскую робу из настоящей парусины, такую, какую носят рыбаки.

Будь у меня иголка, я поставил бы на джинсы заплатки из кусочков палаточной парусины. На нитки можно распустить капроновый шнурок от сети. Но иголки не было, а сделать ее из булавки или из проволоки моими инструментами было невозможно. Вернее, сделать-то можно, но только стержень, а вот чем проделать в нем ушко…

* * *

День проплывал над островом тихий, безветренный. Море лишь кое-где морщилось волнами, в лесу стояла мягкая хвойная тишина.

Мне не хотелось возвращаться в свою бухту. Мидий хватит до завтра. Ночь можно скоротать у костра.

В самом деле, что меня привязывает к месту? Разве что палатка да запас продуктов в ней. А так — весь остров — мой дом. Огонь я могу добыть в любую минуту. Все необходимое — со мной. Могу идти, куда захочу, и ночевать, где захочу.

Что на земле заставляет человека жить на одном месте? В основном земля, которая его кормит и к которой он привык. Потом дом и барахло, которое он в нем накопил. Друзья, к которым привык. И еще работа. А так, если ты сам по себе, если у тебя никакого барахла, кроме нескольких вещей, необходимых для жизни, — ты абсолютно свободен. Ходи хоть по всему земному шару, и каждый угол, в который забредешь, будет твоим домом…

Потом я начал думать о том, почему в мире все устроено так, что если в избытке одно, то обязательно не хватает другого. Ничто не распределено ровно. Вот и на моем острове: в бухте Кормы есть и саранки, и мидии, и шиповник, но сыро и мало топлива. Зато здесь топлива сколько угодно, сухо, — наверное, не бывает ночных туманов, — но берег высокий, до воды так просто не доберешься, и нечего есть.

Хорошо пообедав, я поднялся еще выше по лесу, но везде было одно и то же: сухая почва, покрытая серой щебенкой и засыпанная желто-бурой лиственничной хвоей, и кусты, самые высокие из которых доходили мне до груди. Воды не нашел.

Солнце, обогнув сопку, начало спускаться к юго-западному краю горизонта. Его лучи пробили гущу леса и темно-желтыми отблесками легли на стволы лиственниц. Стало очень красиво. Я наслаждался теплом, тишиной и бездельем. В эти часы на моем склоне, у источника, уже тень. Только перед самым закатом она уходит на северо-восток. А здесь совсем другой мир.

И вдруг мне захотелось, чтобы кто-нибудь еще вместе со мной сидел у костра. Лаборант Гриша, Виктор Иванович, а еще лучше, если отец. Мне не хватало сейчас человека, которому я мог бы все рассказать и послушать, что скажет он. Я уже заметил, что, работая, часто говорю сам с собою вслух. Раньше этого никогда не было. А тут мне просто необходимо было слышать человеческий голос, хотя бы даже и свой. Он как бы подбадривал меня, помогал думать, создавал впечатление второго человека, который в трудные минуты помогал мне советом.

В этот вечер у костра я впервые за все время тосковал от одиночества. Я громко рассказывал сам себе, что завтра поднимусь еще выше по лесу. Может быть, по этому трудному склону доберусь до самой вершины сопки и увижу катер или корабль, который меня спасет.

Я вспоминал ребят и девочек нашего класса. В школе я ни с кем крепко не дружил, кроме Васи Короткова, сына завхоза нашей станции Петра Алексеевича. Васька был очень надежным человеком — спокойным и неболтливым. Если обещал что-нибудь, обязательно выполнял. Был постоянно готов к чему угодно. Если я звал его куда-нибудь, он собирался и шел со мной, не спрашивая куда. Если мне хотелось сгонять пару партий в шахматы, лучшего партнера было не отыскать. А как он умел рассказывать разные истории! Когда я потом шел на пересказанный им фильм, он казался мне не таким интересным, как в пересказе Васи. И если он звал меня, я тоже никогда не спрашивал куда и зачем. Знал, что зря не позовет.

И еще я дружил с Таней Нефедовой, дочерью машиниста нашего катера Федора Ивановича. Она жила в поселке океанологов с девяти лет и в любой лаборатории была своим человеком. Когда я с отцом и матерью приехал на станцию и пошел в поселковую школу, первый человек, с которым я познакомился, была Таня. Вернее, познакомился не я с ней, а она со мной. На второй день после уроков ко мне подошла маленькая черноволосая девчонка и спросила:

— Ты откуда?

— Из Ленинграда, — сказал я и в свою очередь спросил, откуда она.

— С Амура, — ответила девчонка. — Раньше мы жили в Хабаровске. Ты будешь рассказывать мне про Ленинград, хорошо?

— Что рассказывать? — растерялся я.

— Все, — сказала она. — Про музеи расскажешь. Про Зимний дворец. Про улицы. Про твой дом и пароходы. Про девочек и ребят твоего класса. А я тебе расскажу про Хабаровск и про Амур. И про Волочаевскую сопку, на вершине которой в царское время жил шаман — самый главный из всех шаманов. Он мог только подумать — и на Амуре останавливались баржи и рассыпались плоты.

— А кто это — шаман? — спросил я.

— Колдун, — сказала она. — Ты где живешь?

— Во втором бараке.

— Э, почти у пирса, — сказала она. — А мы в пятом, у гаража. Я к тебе сегодня приду.

Вечером она действительно пришла и заставила меня рассказывать про Невский проспект и про Зимний дворец.

— А какие картины в Зимнем дворце?

— Всякие, — сказал я.

— Ты хоть одну помнишь?

— Сто помню, — сказал я.

— Расскажи.

Я рассказал ей про мадонну с младенцем, а потом с ужасом убедился, что больше не помню ни одного полотна. Она сказала, что у меня плохая зрительная память и ее нужно развивать.

Она сама познакомилась с моими родителями и сказала, что им придется плавать на катере, который водит Федор Иванович.

— Он гоняет его от Шантар до Владивостока. Как уйдет в море, так на неделю. А то дней на десять.

— А ты остаешься с мамой? — спросила моя мать.

— Зачем с мамой? Одна. У меня нет мамы.

— Кто же тебе готовит обед?

— Что я, сама не умею? — сказала Таня. — Я могу все. Даже пироги печь. Мне отец деньги оставит, я и веду хозяйство.

Мои родители переглянулись, и я заметил, что мама бросила многозначительный взгляд на меня.

Когда Таня ушла, мама воскликнула:

— Поразительная самостоятельность в двенадцать лет! Прямо не верится. Эта Татьяна — настоящая маленькая женщина!

Через день Таня снова пришла и принесла большой рыбный пирог.

— Сама? — спросила мама.

— Сама. Папка пришел с моря. Я всегда пирог стряпаю, когда встречаю.

И снова мои отец и мать переглядывались, и отец сказал матери перед сном:

— Вот тебе дети восточной окраины Союза. Даже у тебя так вкусно не получается.

— Не получается, — согласилась мама. — Да я вообще плохо готовлю. Просто не представляю, что получится из Татьяны, например, в девятом классе.

Скоро Таня сделалась необходимым человеком в нашей семье. Когда Федора Ивановича не было дома, она проводила вечера у нас, помогала маме готовить, а после школы мы вместе делали домашние задания.

Во многих случаях, даже в решении арифметических задач, Татьяна оказывалась сообразительнее меня. Сначала меня это злило. Какая-то пигалица, а мальчишеские дела может делать лучше иного мальчишки! Но Таня никогда не заносилась. Все у нее выходило как бы случайно, она даже сама удивлялась, как это у нее выходит.

— Хозяйка, — говорил   Федор   Иванович. — Нигде   не   пропадет. Мне нравилось, что Таня плавала ничем не хуже меня, любила походы в сопки, а в находкинском пионерлагере была единственной девчонкой, которая взяла все три приза: на соревнованиях по бегу, по умению стряпать и по быстроте разжигания костра. В шестом классе она уже сама себе шила платья и даже ухитрилась сшить джинсы ничем не хуже моих знаменитых «Ли».

А в седьмом она сразу здорово подросла и стала делать взрослую прическу. Смотрела на все вокруг немного прищуривая глаза, и это было так красиво, что я просто с ума сходил. А потом оказалось, что прищуривается она не нарочно, а оттого, что плохо видит вдаль. Мой отец посоветовал ей носить очки, но она отказалась.

— Я хочу стать художницей, — сказала она, — и близорукость мне даже помогает: я вижу все не детально, а обобщенно. А читаю я и без очков свободно.

Рисовала она очень хорошо, учителя говорили, что у нее прирожденный талант. И где только она находила время на все?

Мы как сдружились с самого начала, так крепко дружим и до сих пор. Отец говорил, что после смерти моей мамы Татьяна оказывает на меня благотворное женское влияние. Действительно, при Тане я чувствовал себя более взрослым, находчивым и умным, что ли.

Часто мы собирались втроем — Вася, Татьяна и я, — нам было хорошо вместе.

Эх, если бы сейчас Таня сидела со мной у костра!

* * *

Два дня я прожил в лесу.

Прошел его насквозь до северо-западного склона сопки.

Видел с высоты Форштевень. Но добраться до него с этой стороны я бы не смог: в конце леса путь преграждал распадок с такими обрывами, через которые могла перелететь только птица. Зато на краю распадка я нашел ключ с хорошей водой.

И все это время я поддерживал костер.

Однако как ни экономил еду, утром третьего дня продукты кончились. Новых добыть было негде. Пришлось возвращаться в бухту Кормы.

Перед уходом я построил новый костер — настоящую таежную нодью. Меня научил ее складывать Федор Иванович.

Нодья — удивительный костер. В нем горят любые сучья — и сухие, и сырые. Нодья сама себя сушит. Я наклонно вкопал в землю две гладкие жерди метра по полтора длиной. На жерди, как лестничные ступеньки, уложил друг на друга короткие сучья, предварительно обломав с них все ветки. Получилось что-то вроде наклонной стенки. Стенку расположил так, чтобы ветер дул под нее со стороны наклона. Это для того, чтобы нодья не вспыхнула вся сразу. У самых нижних сучьев выкопал в земле яму. В яме раздул огонь. Подождал, пока не сгорели нижние сучья, и столкнул недогоревшие чурбачки в яму. Когда в яме накопилось достаточно угольев, нодья начала действовать. Нижние сучья, сгорая, падали в яму на уголья. Уголья подсушивали сползающие на них сучки, и все шло, как по конвейеру. Теперь даже в сильный ливень костер ни за что не погаснет. Если зальет внешнюю, наклонную сторону нодьи, то часть горящих угольев все равно останется под навесом и они будут сушить сползающие на них сверху сучья. Жаль, что у своей палатки я не могу построить такой костер: там мне не попадалось ни одного прямого сучка.

Утром третьего дня я съел последние семь мидий и пять саранок, навалил на наклонную стенку нодьи веток сырого багульника, увязал свои пожитки в пакет, закинул его за спину и начал спускаться в бухту.

Нодья густо дымила среди деревьев.

Волна

Я еще не дошел до Правых скал, как с востока начала подниматься стена тумана. Горизонт размыло, море вдали стало белесым, потом фиолетовым, а туманная стена поднималась все выше, пока не закрыла половину неба. Кажется, снова натягивало дождь. Странно: туманилось только небо, над морем видимость была отличной.

В бухте Кормы я подобрал все, какие нашел, сухие доски от разбитых ящиков, связал их капроновым шнуром и поволок за собой.

Остатки шлюпки все еще лежали на берегу между камнями, заметенные водорослями и тиной. Надо бы их тоже разбить на доски и перетащить  наверх,  к палатке.  Но я все  не успевал этого сделать.

Добравшись до источника, я умылся, вдоволь напился холодной воды и прилег отдохнуть на каменную плиту. После прыжков по каменному завалу Левого Борта ноги прямо отламывались и здорово кружилась голова.

Так же, как в первый день, сонно булькал родник, выбиваясь из щели в озерцо, и пчелы тянули за собой звонкие ниточки, перелетая по белым соцветиям. Я смотрел на эти здоровенные стебли с широкими лапами сильно рассеченных листьев и никак не мог вспомнить их названия. Кажется, очень давно мне их показывала и что-то про них рассказывала мама. Сколько я, наверное, забыл полезного, что мне, еще маленькому, пытались передать родители! Почему память у человека такая нетвердая? Почему часто пропускаешь мимо ушей то, что может пригодиться в будущем? Ведь даже таблицу умножения, математические правила, иностранные слова и исторические даты приходится задалбливать несколько раз, прежде чем они застрянут в памяти навсегда. С ходу запоминается почему-то только то, что потом никуда не годится…

Я поднялся с плиты, вынул из кармана нож и спрыгнул в гущу жестких ярко-зеленых дудок. Срезав у самой земли толстый стебель, я обрубил с него листья и шапку цветов и надкусил. В рот брызнул сладковатый сок с сильным травяным привкусом. Э, да кажется, эта штука съедобна! Я изжевал мясистый черенок до конца, выплевывая остатки волокнистой мякоти. Недурно! Чем-то напоминает огурец и ревень, смешанные вместе, и, если покрошить помельче,' добавить мангыра, саранок и морской капусты, получится замечательный салат.

Я срезал с десяток дудок, набрал в бутылку воды и, подхватив доски, потащил все к палатке.

Парусина за два солнечных дня великолепно просохла. Осмотрев ее, я нашел несколько дырок, через которые во время шторма внутрь конуры затекала вода.

Как мне сейчас не хватало иголки!

Ну что ж, придется залатать дыры полиэтиленовой пленкой. Спущусь за ней на берег и заодно надергаю мидий. Вода в бухте, наверное, уже не такая холодная.

* * *

Сегодня в бухте Кормы вода стояла спокойная и прибой как-то лениво накатывался на скалы. Я внимательно осмотрел прибрежную полосу: не пригнало ли к берегу цианей. Ничего подозрительного не заметил.

Это было второе мое купание в бухте.

Я решил заготовить мидий побольше: их печеное мясо хорошо сохранялось. Чтобы удобнее было работать руками, привязал сделанный из майки мешок к поясу.

Я уже набрал полмайки ракушек, когда заметил, что и без того слабый прибой у рифов совсем прекратился. Такого не было еще ни разу. Всегда у этих щербатых скал пенились волны и шипела разлетающаяся в клочья пена. А сейчас вода с тихим плеском отливала от берега и к острову не подкатывалась ни одна волна. Очень странным мне это показалось.

Но скоро, увлеченный работой, я позабыл о прибое и заботился только о том, чтобы не порезать ноги об острые кромки раковин и чтобы течением меня не прижало к скале, тоже острой, как битое стекло.

Все-таки самое удобное на острове место — эта бухта Кормы. Остальные берега обрывистые и мрачноватые. Если строить дом, то только на том склоне сопки, где я обосновался.

Я подумал, что можно сложить стены из крупных камней, щели между ними забить мелкими, а вместо крыши натянуть брезент. В доме даже печку можно построить, и тогда не страшно перезимовать на острове.

Воображение у меня всегда работало очень ярко. Я уже видел свой дом, с дверью-портьерой из парусины, с дымком, поднимающимся над крышей. Рядом источник и дерево, под которым можно спасаться от жары. А поляна саранок — это плантация. Если умно действовать, можно даже разводить саранки и мангыр. Шиповника можно насушить хоть мешок — это витамины. Правда, зимой не полезешь в воду за мидиями, да и птиц на Форштевне, наверное, не будет, они улетят на юг… В самом деле, куда деваются чайки зимой, перелетные они птицы или нет? Если бы поймать хоть одну чайку и попробовать ее мясо! На станции говорили, что мясо чаек несъедобное — жесткое и сильно пахнет рыбой. Ну и что? Рыба тоже пахнет рыбой, а мы ее едим с удовольствием. И икра тоже пахнет рыбой… Наловить чаек, насушить на зиму мяса. Саранки можно выкапывать прямо из-под снега… А чаячье мясо не сушить, а засаливать. Хорошенько вымочить в морской воде и провялить, тогда оно, наверное, не испортится… Стоп, а как же одежда? Ведь в этих местах зимы очень суровые, много снега, часто пуржит. Наша станция южнее, и то зимой во время пурги между домами натягивают канаты, иначе по поселку и не пройдешь. А я в легком джинсовом костюме… В нем после первого же снега превратишься в сосульку… Нет, зимы мне на острове не пережить…

Отдирая ракушки от камня, я случайно взглянул на небо и чуть не нырнул с головой под скалу.

Вся линия горизонта стала черно-синей, а туманная мгла перехлестнула уже середину неба и подбиралась к солнцу. В северной стороне, над уступами Правого Борта, распухала плотная синяя туча с яркими снежно-белыми краями. Таких туч я тоже еще не видел над островом. Она росла на глазах, выпучивая из себя тугие клубы, которые катились над берегом и опускались все ниже. На черном фоне неба, то падая почти до воды, то взмывая вверх, белыми призраками носились чайки. А в голубом, еще незатуманенном окне неба плавилось солнце, резко освещая сопку, кусты на склонах и деревья на ее вершине.

Неужели опять грохнет шторм? Не успело просохнуть с того ливня — и вот на тебе, снова…

Надо скорее, пока не началось.

Я уже знал, с какой быстротой меняется здесь погода. Все тихо, хорошо, тепло — и вдруг, в несколько минут, ветер, нет солнца и начинает поливать холодным дождем…

Я уже не выбирал крупные раковины, а рвал со скалы все подряд, торопливо набивая ими мешок. Тревога, разлитая в природе, передалась мне. Наполнив майку, я затянул ее сверху шнурком и только тут сообразил, что уже не плаваю вокруг скалы, а стою около нее по грудь в воде. Какой сильный сегодня отлив! Даже не пришлось плыть к берегу — я просто перешел к нему по дну, заросшему жесткими мшанками.

Бросив мешок на камни, я попрыгал и покрутил руками, чтобы согреться. Потом стал выжимать трусики. Когда снова повернулся к морю, увидел, что скалы у выхода из бухты стали как будто выше, а та, с которой я только что обдирал мидий, обнажилась до основания. Да и сам берег стал будто шире…

Я снова взглянул на небо, на горизонт, на Правые и Левые скалы, и тут до меня дошло. Вода уходила из бухты, как будто ее что-то отсасывало в открытое море! Вон уже видна полоса полегших мокрых водорослей и камни, которых никогда не было на берегу даже во время самых сильных отливов.

Натянув на себя одежду, я сунул ноги в кеды, подхватил мешок и подался к палатке. Во время своих хождений к бухте я проложил тропу из плоских камней, расчистил от булыжников кое-какие места, и мне не приходилось сейчас выбирать дорогу между камнями.

Я уже прошел половину подъема, когда вспомнил о пленке, которой хотел закрыть дыры в палатке. Надо просто накинуть несколько кусков сверху на брезент и притянуть к колышкам шнурками.

Оставив мешок на тропе, я побежал к берегу.

Отыскав в водорослях два куска полиэтилена почище и побольше, свернул их в рулоны и переметнул на шнурке через плечо.

Не успел добежать до места, где оставил мидий, как за спиной сильно чмокнуло, а потом раздался длинный всасывающий звук.

Я обернулся.

Вся бухта Кормы была сухая, будто вода разом ушла из нее через какой-то провал. Высоко торчали щербатые зубья рифов в том месте, где обычно кипела пена. На дне маслянисто горбились груды водорослей, похожие на китов, выброшенных на мель. А от горизонта медленно двигалась к земле широкая светлая полоса.

Я, как загипнотизированный, смотрел на нее и не мог понять, что это такое. Спокойная, с пологим, почти незаметным волнением, ширь воды, потом как бы приподнятая над нею светлая ступень и дальше опять спокойная ширь, уходящая во мглу. Мне не было видно, что творилось за рифами, но, кажется, и оттуда вода тоже ушла.

Пока я стоял, глазея на это, полоса придвинулась ближе к острову. Над ней белыми лоскутьями метались чайки, сотни чаек. Похоже было, будто они слетелись к полосе со всех островов архипелага. Я не видел, где начиналась и где кончалась полоса. Она перечеркивала все море от Левых до Правых скал и ярко блестела на солнце.

С вершины сопки в сторону моря потянул ветерок. Он усиливался с каждой секундой, и только сейчас я понял, что нужно спасаться.

Я помчался к палатке. По пути подхватил мешок с мидиями и, задыхаясь, весь в поту, выскочил на поляну саранок.

Ветер уже не дул, а резал лицо. Ветви кустов, росших вокруг поляны, вытянулись в одну сторону и трепетали, как проволочные. Тучей летели сорванные листья, мелкие сучки, песок. Полоса подошла почти к самым рифам. И тут наконец я увидел, что это такое.

В следующий миг ветер переменил направление и рванул в сторону сопки с такой силой, что я захлебнулся воздухом. Рулоны пленки слетели с плеча и покатились в заросли у ручья. Я уцепился за кусты и наклонился навстречу воздушной струе, почти лег на нее.

Метрах в ста от рифов бухты Кормы поднялся высоченный желто-зеленый вал с пенной, загибающейся вперед верхушкой. У Левых и Правых скал вода взревела низким подземным голосом, в один мах водяная стена взлетела над рифами, закрыв их целиком, и со звуком грома опрокинулась на землю. Под ногами вздрогнул весь остров. А потом все исчезло — и Правые и Левые скалы, и сама бухта Кормы. Осталось только крутящееся дымное месиво, которое со скоростью вихря помчалось вверх по тому пути, по которому я только что шел.

Брызги ударили в лицо, и не успел я моргнуть, как свистящая пена залила меня по грудь. Мимо пронеслись какие-то доски, переворачивающиеся ветки, растрепанные лохмы водорослей. Меня тряхнуло так, что чуть не вывихнуло обе руки.

Свист воды перешел в клокотание, потом в шипение, пена начала оседать, открывая изломанные, перепутанные кусты с повисшими на них ошметками тины. А потом вода начала отбегать назад.

Я видел, как из белых водоворотов вынырнули Левые и Правые скалы, как высунулись наружу рифы бухты Кормы и как берег стал снова похож на то, что я всегда видел.

Скользя по мокрой траве, я перебежал поляну и бросился к палатке.

Вода до моего дерева не добралась. Палатка стояла на месте сухая. Матрац лежал в ней так, как я его положил. И сверток с огневыми палочками, и связка досок от ящиков, и дудки, которые я нарезал для салата, оказались нетронутыми. Каким уютным, родным мне все это показалось!

Отсюда просматривался только узкий участок бухты до Правых скал.

Вода снова отходила от рифов, открывая дно с китовыми спинами водорослей, и от горизонта к берегу катилась вторая светлая полоса. Над ней так же беспорядочно метались чайки, а выше темно-зеленой стрекозой к острову летел вертолет.

Мне показалось, что я сплю или сошел с ума. Я стоял у палатки открыв рот и как дурак смотрел на небо. Потом сообразил, что если это за мной, то они меня наверняка не заметят: ни один из моих костров не горел. Нодья, наверное, кончила дымить к полудню, а в очаге я еще не успел развести огонь из-за ветра. Кроме того, сверху меня закрывало своей кроной дерево.

Я снова метнулся на поляну саранок, сбросил с плеч куртку и начал крутить ее над головой.  Как и тогда, завидя катер, кричал:

— Здесь! Здесь! Спасите, я здесь!

Вертолет снижался. Он шел прямо над полосой пены, катящейся к бухте.

Снова в сторону сопки рванул ветер, и над рифами подскочила стена мутно-зеленой воды, переломилась и ухнула в бухту, съедая все пенными водоворотами. Что-то большое, длинное мелькнуло в кипящих вихрях у Левых скал, полетели, вставая на попа, бревна, ныряя, завертелись доски, вырванные с корнем кусты. И снова со свистом и шипением начал взбираться по склону белый, изорванный в клочья гребень.

Вертолет завис между мной и пропавшей под волной бухтой. Сквозь стекла фонаря кабины я видел силуэты двух пилотов, а на борту — красную звезду в белой каемке.

Я бесновался на поляне до тех пор, пока опять не открылась бухта и отхлынувшая волна не растаяла в море.

Вертолет набрал высоту, медленно развернулся и пошел на юго-восток.

…Они видели меня, честное слово, видели! Не могли не видеть! И наверное, полетели за помощью.

Я надел куртку и пошел к палатке.

Скоро все затянуло белесой мглой и начал накрапывать дождь.

Мешок с мидиями я нашел в кустах недалеко от источника. Там же валялся и мой перемет с пленкой.

* * *

К ночи так завалило горло, что я не мог глотнуть. Тело невыносимо чесалось и горело. Кожа на руках вспухла, стала багровой, к ней было больно притронуться. Меня лихорадило. С трудом разжег огонь в очаге. Разбил киркой доски, втащил их в свою конуру и кое-как укрепил пленку на скатах палатки. Голова разламывалась от боли. Я плохо соображал, что делаю. Тянуло прилечь, закрыть глаза и не думать ни о чем.

Когда в яме очага нагорели уголья, набросал на них мидий. Даже есть не хотелось. С отвращением выковыривал из раковин мясо и жевал только для того, чтобы совсем не обессилеть.

Перед глазами стоял вертолет.

Почему он не опустился, почему улетел на материк? Не увидел? Побоялся волны или силы ветра? Ведь он мог дождаться, когда шквал схлынет. Потом, как я видел в кино, зависнуть над землей и сбросить мне веревочную лестницу.

Значит, пилоты меня не увидели, если не сделали этого.

А может быть, он почему-то не мог зависнуть и полетел за другим? Другой прилетит завтра, и я завтра же буду дома.

Я начал вспоминать дом, и он привиделся мне почему-то в форме очень широкой и высокой палатки. Кругом горели костры, дым от них ровными столбами поднимался в небо. В кострах пеклись яйца чаек. Яиц было так много — будто гальки на берегу! — что я обрадовался. Хватит на всю жизнь, потому что я всегда  буду жить на острове.

Я пошарил рукой вокруг, чтобы найти куда-то подевавшийся нож. Сорвал круглый зеленый стебель. Ха, да это же мангыр! Он вырос прямо из пола палатки, и я могу его рвать сколько угодно.

Я хотел выхватить из огня яйцо, но оно почернело и лопнуло. Со вторым получилась такая же штука. Присмотревшись, я увидел, что это не яйца, а огромные мидии! Я видел такие в музее на станции. Они назывались мидиями Грэйэна. Кто их принес сюда? Я должен их съесть. Наверное, в каждой раковине жемчужина величиной с лесной орех. Я съем все мидии, соберу жемчуг и принесу его на станцию. Палкой я раздвинул створки раковины. В ней кипела какая-то зеленая вонючая смесь. В смеси лежал компас, тот самый, что хранился в моем письменном столе. Я схватил его, обжигая пальцы, и посмотрел на стрелку. Но стрелка приржавела к острию и не двигалась, ремешки обвисли скользкими лентами. Я бросил компас на землю и вытер ладонь о джинсы. Из раковины шел едкий дым, там шевелились красные угли и что-то лопалось и трещало. От дыма кружилась голова, я зажал пальцами нос, и меня стало тошнить. Тошнота начиналась в самом низу живота, поднималась по всему телу и вырывалась через рот. Меня тошнило цыплятами, мангыром, жемчужинами. Стало так плохо, что я лег, положил голову на землю и стал умирать.

А над палаткой стрекотал вертолет. Я видел его сквозь парусину, как через стекло. Его корпус был похож на зеленую лодку вроде того самого тузика, который я нашел за Левыми скалами. На двух мачтах крутились винты, а у бортов стояли мой отец, Федор Иванович, Таня и лаборант Гриша. Гриша сбросил лестницу, но я не мог за нее уцепиться, не мог выдернуть руки из земли. Конец лестницы задел мою спину, проехался по голове. А мне было не крикнуть, не повернуться. Меня тошнило, и вокруг меня закипала страшная волна. Ее верхушка из мутной пены перегнулась вперед и с клекотом рухнула вниз.

Я все-таки вырвал руки из земли и поднялся на колени. Палатка качалась, очаг с красными глазами углей шипел у входа, и там, снаружи, мокрыми струями лилась темнота.

Меня стошнило еще раз. Стало немного легче. Руки чесались до плеч, пальцы сделались такими толстыми, что я ничего ими не чувствовал, не мог поднять даже бутылку с водой. Тогда я выполз из палатки, лег на мокрую землю и подставил лицо под дождь.

Одежда мгновенно промокла, но руки перестали гореть. Я открыл рот и стал ловить языком падающие с дерева струи. Было так плохо, что я чувствовал, как подо мной опускается и поднимается земля. Кажется, меня стошнило еще раза два или три. Очнулся опять в палатке. Как заполз в нее, совершенно не помнил. Но видимо, я подбросил в очаг доски. Огонь горел, камни очага были такими горячими, что дымились под дождем.

Наверное, я простужусь от промокшей насквозь одежды…

Однако подумал я об этом мельком, совершенно равнодушно. Меня занимала только одна мысль: вертолет. Как же он прилетит теперь и найдет меня в такую непогодь, да еще лежащего? Надо встать, надо подняться, чего бы мне это ни стоило. Но я смог только перевернуться на другой бок. Я прислушался: не летит ли? И сквозь дождь мне послышался голос мамы. Она с кем-то разговаривала. Трещали кусты. Мама и еще кто-то подходят к дереву… И тут я услышал голос мамы совсем рядом, будто она говорила мне в самое ухо: «Он объелся борщевиком и отравился его испарениями». Ей что-то ответили, и голоса начали уходить от палатки. А я не мог даже крикнуть. Потом я вспомнил зеленые дудки, из которых хотел делать салат, и горло схватила тягучая тошнота. Значит, эти дудки и есть борщевик? Противное какое слово…

Я стал искать на полу стебли. Попадались обломки досок, мешок из пленки, кирка. Стеблей не было. Их съели крысы. Да вот кто мой главный враг — крысы. Серые, круглые, как мячи, с длинными голыми хвостами и розовыми лапами. Они следят за мною из всех углов. Они поджидают, когда я потеряю сознание.

Я схватил обломок доски и начал поджидать крыс.

Они не появлялись.

Я стал искать в углах. В одном лежала груда сырых мидий. Створки раковин были крепко сомкнуты, и из каждой раковины торчал крысиный хвост.

Неужели мидии их ловят?

Нет, не ловят, это сами крысы прикидываются мидиями. Я знаю, они очень хитрые. Утром они перестанут прикидываться и изгрызут меня и палатку.

Я принялся изо всех сил колотить доской по раковинам. Хвосты мгновенно втянулись внутрь, а раковины превратились в камни.

Я притаился, ожидая, когда хвосты снова высунутся. И тут догадался, что это борщевик превращается в крыс и мидий. Стал хватать камни и пригоршнями выбрасывать их из палатки. Когда не осталось ни одного, лег на подстилку и завернулся в матрац. И сразу же пошел ко дну.

* * *

Четыре дня шел дождь.

Я то приходил в себя, то нырял в холодную темноту. В минуты просветления подставлял бутылку под струйку воды, стекавшую с полиэтилена у ската палатки, и пил. Два раза чуть не погас огонь в очаге, мне с трудом удалось его расшуровать. Топливо кончалось. Для экономии я щепал доски на мелкие части и поддерживал ими не тепло, а только жизнь огня.

Никак не мог вспомнить, видел вертолет над волной на самом деле или он представился мне в бреду.

Мне удалось разрезать матрац вдоль и разорвать его в местах склеек. Получилось два куска тонкой, не пропускающей воду ткани. В один кусок я заворачивал плечи, в другой — ноги и так хоть немного согревался.

* * *

Окончательно пришел в себя на пятый день, наверное к полудню, потому что солнце стояло высоко и парусина палатки успела просохнуть. Когда кончился дождь, я и не заметил.

В ушах, то усиливаясь, то ослабевая, шумел прибой. Волосы на голове свалялись в грязный колтун, я их едва расчесал. Расчесывая, увидел, что они отросли до плеч.

Хорошенькое зрелище я, наверное, представлял со стороны: перемазанный глиной и тиной, прокопченный, в порванном джинсовом костюме, в пропотевшей и просоленной рубашке с воротником и манжетами, залоснившимися до картонной твердости. Кеды, когда-то голубые, стали земляного цвета, разлохматились сверху, но подошва еще держалась и даже, к моему удивлению, не особенно сильно износилась. И эти дикие волосы… Увидели бы меня сейчас в поселке — ни за что не узнали бы. Даже отец.

За все время жизни на острове я ни разу не стирал костюм. Зато каждое недождливое утро умывался в озерце у источника. А тут четыре дня этот несчастный дождь, да еще отравление…

Я стоял, пошатываясь, под деревом. Ноги подламывались. Горло опухло так, что голова с трудом поворачивалась на шее. Выпить бы сейчас чего-нибудь горячего.

В палатке я нашел алюминиевую банку, в которой переносил угли с берега. На ней еще держалась проволочная ручка. Набрав воды из источника, я вскипятил ее и бросил в кипяток горсть полусушеного шиповника. Каждое движение давалось с трудом. На хождение за водой и на кипячение ее у меня ушел, наверное, час. Но я все-таки сделал чай. При каждом глотке чуть не извивался от боли, однако выпил три банки, чтобы прогреть горло.

Весь этот день просидел на солнце под деревом, завернувшись в ткань от матраца, а костюм и рубашку разложил на скатах палатки для просушки. От слабости все время дремал. Когда не дремал, посматривал на небо. Не может быть, чтобы вертолет мне приснился. Я очень хорошо видел, как он летел над белой верхушкой волны и целую минуту висел над бухтой. И силуэты пилотов тоже видел! Меня они могли не заметить в том случае, если вели наблюдение за волной. Потом мне пришла в голову мысль, что если даже они и заметили меня, то подумали, что меня смыло, — ведь вода взлетела почти до трети высоты сопки. Поэтому и не прислали ничего на помощь. Я все гадал, что это была за волна. Может быть, цунами? А может быть, здесь изредка бывают такие невероятно сильные прибои?

Вечером в той же банке сварил что-то вроде супа из мидий и саранок и немного поел. К ночи удалось собрать сучьев, наломанных бурей. Перед самым сном вдруг вспомнил про календарь, нашел палку с зарубками и вырезал новые отметины.

Завтра двадцать седьмой день…

Новый дом

Горло у меня прошло на вторые сутки.

Может быть, помог шиповник с кипятком, которого я выпил банок десять, а может, я уже так привык к холоду, что простуда меня не брала. Я читал, что солдаты, находящиеся на фронте, почти не болели, хотя спали в окопах под дождем и снегом и долгие месяцы не видели настоящего жилья. Это происходило оттого, что организм, находящийся в постоянном напряжении, всегда сильнее сопротивляется болезни.

А может быть, это оттого, что я много плавал. Мама приучала меня держаться на воде с трех лет. Потом, когда мне исполнилось семь, за меня взялся отец. К десяти я плавал ничем не хуже его, а он у меня классный аквалангист. Вот только замерзал я быстрее, потому что был худощавее.

Если бы месяц назад мне кто-нибудь сказал, что я, Александр Бараш, четыре недели проживу на необитаемом острове, я бы назвал этого человека ненормальным.

А сейчас, если бы мне сказали, что я окажусь в Африке, или в джунглях Амазонки, или еще где-нибудь подальше, я бы вообще не удивился. С человеком может случиться еще не такое. Каждый день нужно быть готовым к чему угодно.

Когда я на двадцать восьмой день островной жизни проснулся у потухающего костра, горло только слегка саднило и чувствовал я себя довольно бодро. Ноги уже не тряслись от слабости.

У входа в палатку и под деревом валялись вялые зеленые дудки. Я вспомнил, как выбрасывал их наружу, приняв сначала за крыс, а потом за камни. Да, это был борщевик и о нем мне рассказывала мать.

Мы только что приехали на Дальний Восток. Я вместе с мамой первый раз в жизни попал в тайгу. Помню, мне очень понравились огромные разрезные листья и могучие светло-зеленые стебли толщиною чуть ли не в мою руку. Я срезал один стебель и обрадовался: он был пустой внутри. Из него могла получиться хорошая трубка. Но мама велела мне выбросить стебель.

— Это борщевик, — сказала она. — Его иногда разводят на полях для силоса. Нежные молодые побеги можно добавлять в салат и даже есть просто так. Они слегка сладковатые. Но учти, Сашка: старые крупные побеги довольно ядовитые. И еще учти, что в жаркие дни в зарослях борщевика находиться долго нельзя. Он выделяет эфирные масла, которые сильно раздражают кожу и могут даже отравить человека. Будь осторожен.

Наверное, и бред у меня был от борщевика.

Надо  же,  забраться  в  заросли  да  еще  попробовать  этих  дудок!

* * *

Чтобы потренировать ослабевшие мышцы, я влез на дерево, под которым стояла палатка.

Я так и не мог понять, какое это дерево. Кора у него была морщинистая,  вроде  дубовой,  а  листья  немного  похожи  на  листья  клена.

На стволе у него были три удобные развилки. Первая — совсем низко, к одной из ее ветвей я и привязал шнур, держащий палатку. Вторая — в четырех моих ростах от земли. А третья — примерно на высоте трехэтажного дома. Листва наверху росла редко, и с развилки очень хорошо просматривалось пространство от Правых до Левых скал и весь берег Левого Борта до мыса Форштевня.

Я сидел на покачивающейся ветке и смотрел на бухту Кормы. Там все изменилось после налета на берег волн. Вал водорослей у линии прибоя исчез, исчезли и кусты, росшие в щелях между скалами, сейчас там лежала каменистая осыпь. Зато выше, почти у подножия сопки, громоздилась здоровая баррикада из древесных стволов, грязи и темно-зеленой тины. Теперь, наверное, мне трудно будет спускаться в бухту — придется перелезать через эту стену или искать какой-нибудь проход через нее. На берегу, в том месте, где я обычно влезал в воду за мидиями, не осталось ни одного знакомого камня. Да и само очертание берега изменилось. Бухта как будто глубже врезалась в берег, и в ней стало больше рифов.

На берегу Левого Борта все осталось по-прежнему. И только у Левых скал, прямо в направлении моего дерева, появился какой-то новый предмет. Я изо всех сил пытался разглядеть, что это такое, но мешало солнце. Оно слепило глаза, и весь берег и кусты в той стороне рисовались темными силуэтами. Мне показалось, что там тоже нагромоздило стволы, но лежали они как-то странно — правильным треугольником.

А над Форштевнем, как всегда, вились чайки, и у скал белела снежная полоса прибоя.

Чайки…

Вот кому ничего не делается! Никакие волны, никакая буря им нипочем. Над волнами они могут просто летать, а от бури унестись куда захотят.

А ведь, наверное, у них уже вывелись цыплята и можно будет устроить хорошую охоту! И даже не на цыплят, а на взрослых. Ведь каждая чайка размером со здоровенную курицу! А мне ничего не стоит сделать лук и стрелы и набить сколько угодно дичи. И весь вопрос с едой будет решен. Как же я раньше не догадался! Они же ни черта не боятся, подпускают к себе совсем близко и никогда не уходят далеко от мест, где лежат яйца.

Лук и стрелы. Растяпа! Об этом можно было подумать сразу же после первого похода на мыс. А я сидел и голодал, как щенок…

Интересно: можно ли из ветвей моего дерева сделать хороший лук?

Я дотянулся до ближайшей тонкой ветки и попытался ее сломать. Она пружинила и почти не гнулась под моими ладонями. Или это я стал таким слабым?

Я подрезал ветку ножом и сбросил ее на землю. Потом выбрал еще несколько прямых и потоньше для стрел.

Заготовку для лука пришлось обрабатывать половину дня. Нож сильно затупился, и я долго искал, чем бы его заточить. Наконец у источника нашелся обломок черного песчаника с одной гладкой стороной.   Песчаник   был   тонкозернистый,   больше   пригодный   для шлифовки или для заточки бритв, но другого ничего не попалось. Я оббил его камнем, и получился брусок. Хорошенько погоняв по нему лезвие ножа, счистил с ветки кору и концом острия наметил на ней контуры будущего лука.

Раньше мне редко приходилось иметь дело с такой штукой, как лук. Конечно, как все мальчишки, я делал из прутьев какие-то подобия луков. Вместо стрел палочки с зарубкой для тетивы на одном конце и с гвоздиком вместо наконечника на другом. Лохматая бечевка изображала тетиву. Палочка летела шагов на тридцать, иногда втыкалась наконечником в дерево, и я считал это неплохим выстрелом. Иногда мы устраивали соревнования — чья стрела взлетит выше. И на этом увлечение луками кончалось. Не знаю, можно было бы убить таким луком птицу или какую-нибудь мелкую зверюгу вроде той же крысы, — никогда не пробовал.

А тут мне пришлось делать лук, которым нужно охотиться по-настоящему, и я не знал, как это делается.

Я обстругал ветку, суживая ее от середины к концам. В середине, в том месте, где лук надо держать рукой, оставил толщину в три пальца, а у концов — в указательный палец. Так же, как на огневом лучке, сделал на концах засечки для тетивы.

Затем принялся за саму тетиву.

Капроновых шнурков у меня было сколько угодно, но все они быстро лохматились, потому что, выплетая их из обрывков сетей, я раскручивал каболки на гладкие, нескрученные пряди. Теперь мне снова пришлось из прядей скручивать, вернее, сучить шнурок толщиной в карандаш. Мучался еще половину следующего дня. В конце концов у меня получилась вполне приличная тетива, да к тому же я понял, как нужно сучить шнуры.

На следующий день выстругал пять стрел. Они вышли не особенно ровные из-за того, что на всем дереве мне не удалось найти абсолютно ровных сучков, а доски, подобранные на берегу, никак не раскалывались прямо по слою. Видимо, ящики изготовлялись из древесины самого низкого качества.

Я работал с нетерпением — так хотелось начать охоту.

На концах стрел я оставил утолщения — для того, чтобы стрела не вихлялась во время полета, и для силы удара. В эти утолщения можно было вбить гвозди, но гвоздей у меня не было, пришлось обойтись без наконечников. Стрелы, решил я, будут просто глушить чаек, а не убивать их наповал.

Наконец все было готово.

Я натянул на лук тетиву и решил пожертвовать одной стрелой. Для мишени выбрал невысокое деревце у источника. Отсюда, от палатки, я хорошо видел его ствол.

Подняв лук — он был длиною в мои разведенные в стороны руки, — я тщательно прицелился и пустил стрелу в ствол.

К моему удивлению, стрела пролетела шагах в пяти левее дерева и ушла в кусты.

Я сосчитал расстояние до дерева. Тридцать четыре шага. Отыскал в зарослях стрелу. Цела. Почему же я не попал? А ну-ка, если отсюда в мое дерево? Вон у него какой толстый ствол.

Я прицелился еще тщательнее, и опять стрела белой полоской мелькнула мимо.

Так бегал я несколько раз, обстреливая дерево с разных расстояний. Прицельнее всего лук бил на пятнадцать шагов. Ладно, сгодится. Чайки подпустят и на десять.

Я снял тетиву с одного конца лука, чтобы он не ослабевал в согнутом положении, и стал готовиться к походу на Форштевень.

* * *

Волны, набежавшие на остров, принесли с собой много мусора. Я перелезал через высокие валы грязи, переломанных ветвей, бревен, сползал в ямы, полные какой-то вонючей слизью, и окончательно выбился из сил, еще не дойдя до Левых скал. Однако другого пути не было. Спуск по склону сопки напрямик к берегу Правого Борта закрывали сплошные джунгли колючих кустов. Через них можно было только прорубаться с хорошим топором. Северо-западный склон в направлении мыса Форштевня был таким обрывистым, что туда нечего было и соваться. Хорошо еще, что солнце опять встало в дымке и не палило, а только слабо грело.

Отдохнув, я поднялся немного выше линии прибоя, где было ровно, и, миновав поворот берега у Левых скал, сразу же увидел тот темный треугольный предмет, который заметил еще с берега.

Это были не бревна, и не камни, обнажившиеся после волны, и не плот, как мне показалось сначала. В неглубокой ложбине, зарывшись кормою в грязь, лежал небольшой катер, из тех, что плавают недалеко от берега или в бухтах. Он был с поручнями вдоль бортов, с ходовой рубкой на палубе и даже с маленькой лебедкой на носу! Вот этот слегка приподнятый на камнях нос я и принял с дерева за треугольник. Я вспомнил, что, когда в берег ударила вторая волна, в ее пенной верхушке мелькнуло что-то большое и длинное. Наверное, это он и был. Ободранный железный корпус покрывали язвы ржавчины. Глубокие вмятины уродовали борта. Поручни держались только в носовой части, в других местах от них остались изогнутые обломки. Одиноким пнем торчал на носу буксирный битенг с куском перержавевшего, затянутого вокруг его шеи троса.

Я осмотрел железную коробку со всех сторон.

Наверное, стоял этот катер у причала какого-нибудь корабельного кладбища, давно отработав свой срок, в ожидании, когда его разрежут на металл, пока не сор; ало его со швартова штормом и не угнало в море. И носился он по волнам до тех пор, пока не наткнулся на мой остров…

По корме, находящейся вровень с землей, я взобрался на палубу и, замирая от удачи, разглядывал рубку, лебедку и темно-зеленые лохмотья тины, висящие на поручнях. Ведь это же дом! Дом в тысячу раз лучше моей несчастной палатки! В надстройке можно поселиться, и тогда никакие ветры, никакие ливни мне больше не страшны!

Я подошел к рубке и через пустой проем ветрового стекла заглянул внутрь.

Там был маленький, намертво приржавевший к колонке штурвал. Позади него — рундук для хранения карт, ракет и сигнальных флагов. Слева — колонка компаса. Рожок переговорного устройства, похожий на гриб с кривой ножкой. И все.

Ручка двери не поворачивалась. Я стукнул по ней несколько раз киркой. Потом навалился на дверь плечом. Ничего не вышло. Я повернулся к двери спиной и начал колотить по ней ногами. Створка немного приотворилась. Я протиснулся через щель в рубку.

Рулевое колесо действительно не поворачивалось на оси, а рундук был пуст. На дне его валялась раскисшая картонная гильза от ракеты. На компасной колонке осталось только два ржавых болта — самого компаса не было. Пол рубки был скользким от грязи и водорослей и весь завален ветками от кустов. Видимо, все это наметало сюда волнами. Я снова протиснулся на палубу.

В кормовой части рубки находилась еще одна дверь, а рядом с ней, на высоте моей груди, круглая дыра от иллюминатора. Я заглянул в дыру, но ничего не увидел, кроме темноты. Дверь эта была вообще без ручки. Я вбил острие кирки между створкой и косяком и нажал. Створка чуточку подалась. Действуя скобой как рычагом, я миллиметр за миллиметром расширил щель. Потом несколько раз долбанул в дверь ногой и очутился в каюте.

Под дырой иллюминатора к стенке был привинчен небольшой столик. У противоположной стены — наглухо приваренная к полу кровать с переплетением железных полос вместо сетки. Справа от столика, в углу, навесной деревянный шкафчик с двумя створками дверок и щеколдой вместо замка. Когда-то шкафчик был зеленый, но теперь краска с него облезла и лишь кое-где держалась небольшими проплешинами.

Я откинул щеколду и распахнул дверцы. На пол со звоном посыпались осколки стекла от бутылок и черепки от тарелок. На нижней полке в глубине среди стекла лежала алюминиевая кружка размером с хороший котелок. Я поставил кружку на столик и выгреб все осколки из шкафчика. Среди них я нашел столовый нож из нержавеющей стали и вилку — блестящие, будто новенькие. На верхней полке я нашел молоток и очень ржавые плоскогубцы, которые не открывались. Больше в каюте ничего не было.

Интересно, что внизу, в машинном отделении и в тех каютах, которые расположены под палубой. Я знал, что должны быть еще каюты, потому что команда даже на самых маленьких катерах состоит из трех-четырех человек. На этом, наверное, было четыре.

Дверь в нижние помещения находилась с другой стороны рубки, по правому борту. Но сколько я ни бился, так и не смог ее открыть. Комингсы двери перекосились от удара катера о камни и наглухо заклинили створку. Ладно, открою когда-нибудь. Теперь я хозяин этой железной штуки и могу делать с ней что угодно.

Я еще раз обошел катер со всех сторон.

Он стоял почти ровно, только слегка задрав нос, застряв кормой между двумя огромными валунами. Внутри меня все танцевало от радости. Прощай, конура, собачья моя палатка! Завтра же переберусь сюда, в каюту, в настоящую комнату, и начну жить, как нормальный человек! Буду сухим, буду спать на настоящей кровати и сидеть за настоящим   столом!   Пусть   теперь   бесится   ветер — я   могу   закрыть дверь и заткнуть чем-нибудь дырку иллюминатора. В шкафчике у меня будут храниться мидии, и саранки, и жареные чайки, и сушеный шиповник. А огонь можно разводить прямо на полу, и его уже никогда не зальет! Я нарежу самых мягких веток и навалю их на кровать. Сверху наброшу материю от японского матраца. Вторым куском буду накрываться как одеялом. Выскребу из каюты всю грязь. В ходовую рубку, натаскаю сухого топлива. Брезент от палатки тоже использую. Его можно разрезать на куски, из одного куска сделать ковер, другие пустить еще на что-нибудь.

…А вдруг с моря снова придет волна и смахнет меня с берега вместе с этой железкой? Там, наверху, у родника, куда безопасней.

Нет, лучше не разбирать палатку, пусть она остается запасным домом. В теплые дни можно ночевать наверху, а в холодные — на катере.

Я прикинул расстояние от катера до полосы обычного прибоя. Далеко. Нужен огромный вал, чтобы вырвать катер из этих камней. Не может быть, чтобы такие ураганы случались здесь часто.

Отдохнув и пожевав мидий, я пошел дальше по берегу. К осыпи у птичьего базара добрался после полудня.

* * *

Еще издали увидел, что чайки, как всегда, сидели на камнях, но, когда я подошел к осыпи, они всполошились и тучей поднялись со скал. Раньше они взлетали только тогда, когда я добирался до верхнего края завала.

Узнали! А говорят, у птиц нет памяти.

Они орали и резали воздух вокруг меня и теперь осмелели настолько, что пикировали прямо мне на голову. Отмахиваясь от самых отчаянных, я торопливо натянул на лук тетиву и приготовил стрелу. Но стрелять оказалось не в кого. Они только на секунду присаживались на камни и снова, коротко разбежавшись, взлетали, непрерывно крича и хлопая крыльями. Будто все гнездовье сошло с ума и не успокоится, пока я не уберусь отсюда.

Ну уж нет! Я не собираюсь подыхать с голоду!

Не обращая внимания на то, что они лупили меня крыльями и на лету обливали меня пометом, я полез наверх. Какой это был путь! В самом плохом сне мне никогда не привиделось бы такое. Но я решил довести дело до конца.

Наверное, они боятся моих движений.

Добравшись до ровного места наверху, я присел на корточки. Минут через пять они действительно успокоились и стали опускаться на скалы — сначала на дальние, а потом все ближе и ближе. Вот две опустились шагах в десяти, сложили крылья и, повернув головы в мою сторону, застыли в напряжении. Я стал осторожно поднимать лук. Они внимательно следили за мной. Но едва я натянул тетиву и прицелился, они заорали как сумасшедшие и рванули вверх.

Несколько раз повторялась эта игра. Затаивался я, и через минуту успокаивались они. Однако достаточно было шевельнуть луком, как весь уступ взрывался стоном и плачем и все снова начинало кружиться   бешеной   каруселью.   Неужели  они   знакомы   с   оружием и знают повадки человека? Но почему тогда, в прошлый раз, они подпускали меня совсем близко?

Через полчаса я понял, что никакой охоты не получится.

Выпустил две стрелы наугад, в гущу летающих, и, конечно, без толку. Маневренность у них была просто сумасшедшая.

Два дня потратить на лук, стрелы и все приготовления — и все напрасно… Лучше бы ловил мидий.

И тут я увидел цыпленка.

Он сидел в углублении скалы, неподвижный, светло-коричневый, похожий на камень и потому почти незаметный на фоне помета, покрывавшего все кругом.

Отшвырнув лук и стрелы, я бросился к нему и сразу же увидел еще двух.

Мне никогда не приходилось убивать птиц и зверей. Я не охотник и не понимаю тех, которые радуются удачному выстрелу или добыче, попавшей в капкан. Разве можно радоваться чьей-то гибели? Ведь то существо, которое убивают, оно же тоже чувствует, тоже борется за жизнь, у него, как и у всех, есть удачные и неудачные дни, оно так же радуется солнцу, свободе, простору. И вдруг приходит человек, здоровый, сытый, вооруженный своей хитростью и своей техникой, от которой практически невозможно спастись, гонится за ним, не виноватым ни в чем, и в конце концов делает его мертвым. Часто просто ради того, чтобы развлечься или похвастать перед другими удачным выстрелом. Разве это не глупо? Говорят, охота — это вид спорта. Если это правда, то это самый жестокий вид спорта. Интересно: как бы чувствовал себя охотник, если бы его вдруг выгнали из дому и шли по его следу, не давая передохнуть, выпуская на него собак, подстерегая его в засадах? Нет, я даже собаку или кошку ни разу в жизни не ударил.

Был первый порыв, когда я хотел схватить цыпленка. Он слабо пискнул и дернулся от меня, и у меня сразу же опустились руки. Я смотрел на него, такого слабого, пухового, беспомощного, и не мог представить, как бы я его смог съесть. Нет, нет, лучше мидии и саранки, только не это…

Подобрав лук и стрелы, я начал спускаться вниз по осыпи.

Запаса мидий у меня еще хватало на несколько дней.

Эх, найти бы гигантских мидий Грэйэна, которых я видел в музее нашей станции и которые пригрезились мне в бреду. Они бывают по полтора и по два килограмма весом, и мяса в них в каждой по двести граммов! Но кажется, на моем побережье они не водятся.

Свободный день

По моему календарю шло воскресенье, тридцать третий день жизни на острове.

Больше месяца!

Я решил в этот день вообще ничего не делать. С утра только сходил к роднику, умылся и перенес кое-что на катер из палатки. Найденную в шкафчике кружку до блеска надраил песочком и вскипятил в ней чай из шиповника. Огонь раскладывал прямо на железном полу каюты, справа от двери. Когда дверь была открыта, дым через дырку иллюминатора хорошо вытягивало наружу и в каюте можно было дышать.

Потом принялся точить найденный в шкафчике нож. Гонял его по бруску часа полтора, но он так и не заточился как следует, стал только чуть-чуть острее. Я вспомнил, что дома тоже пытался точить хлебный нож, сделанный из нержавейки, и мне тоже не удалось сделать его острым. Наверное, в этом виновата сама нержавеющая сталь: она плохо затачивается. Мой перочинник достаточно было несколько раз провести по бруску, и он начинал резать, как бритва, и долго сохранял остроту. На одной пластмассовой щечке ручки у него имелось выдавленное фабричное клеймо — буква «С», охватывающая маленькую букву «п», и надпись: «г. Павлове». Отец говорил, что павловские ножи — лучшие в стране.

Отец…

Неужели так и не придется больше увидеть его?

Что ж, если меня не нашли за тридцать три дня, значит, уже не найдут. Спишут Сашку Бараша как утонувшего. Объявят по станции: «Несчастный случай». И все. Для них я уже не живой.

Когда я был маленьким, я видел отца очень редко — он все время ездил в командировки на Север и на Дальний Восток. Жили мы втроем в Ленинграде — я, мама, бабушка — мамина мама. В детский садик меня не водили, целыми днями со мной возилась бабушка. У нее было очень много интересных книг, и я вместе с ней разглядывал картинки. Помню какого-то Змея Горыныча с семью головами, из ртов которых вылетал огонь, а от огня круглым щитом закрывался Иван-царевич и размахивал широким мечом. Помню длинноносого Буратино и похожую на гриб мудрую черепаху Тортилу, держащую во рту золотой ключик. Но больше всего мне нравился большой черный альбом. Когда я открывал его тяжелую обложку, то попадал в море. По бледно-зеленым волнам под всеми парусами летел узкий клипер. Желтовато светились лакированные борта. На резном ходовом мостике стоял капитан в белой форме с мегафоном в руке. Он кричал в мегафон какую-то команду. На палубе в белых робах работали матросы. Высокие мачты, слегка наклонясь, поднимались в голубое небо с единственным белым облачком. От картинки веяло свежим ветром, мне казалось, что я даже слышу шипение волн, разрезаемых острым форштевнем.

На следующей странице был изображен трехмачтовый барк, задняя мачта — бизань — была у него с косым парусом.

Третья страница открывала двухмачтовый бриг, плывущий в виду какого-то острова. Матросы брига стояли у бортов, облокотившись на леера-перильца, и смотрели на незнакомую землю.

Почему-то все эти картинки — а их было в альбоме очень много — связывались у меня с образом отца. В то время я верил, что в океанах еще плавают парусники, перевозят пассажиров и грузы и что отец работает на одном из них.

Отец появлялся обычно осенью, когда Ленинград затягивало мутной сеткой дождей. Я выбегал встречать его в прихожую. Он вваливался в дверь, высокий, бородатый, с гулким голосом и огромным рюкзаком за плечами. Опускал на коврик у телефонного столика чемоданы и подхватывал на руки мать. Он поднимал ее в воздух, как девочку, и она, как девочка, болтала ногами и смеялась. Потом взвивался под потолок я. Бабушка отстранялась от лап отца: «Нет, нет, Володя, я уже слишком стара для такого!»

Самым хорошим в такой день был вечер. Отец сидел за столом, уставленным самыми вкусными вещами на свете, отдуваясь пил чай и рассказывал. Он заполнял собою всю квартиру. На спинках стульев висели парусиновые штормовки и клетчатые рубахи. Из раскрытых чемоданов торчали меховые рукавицы, ремешки от фотоаппаратов и биноклей, заячьи чулки, из белья выглядывали углы каких-то коробок, из расшнурованного рюкзака мать доставала маленькие консервные банки с крабом на этикетках.

Бабушка слушала рассказы отца, приложив руку к сердцу, и качала головой, мама вскрикивала и хохотала, я забирался коленями на стул и заглядывал отцу в рот. Он был и родным и чужим одновременно. И только я начинал привыкать к нему, к его манере говорить, есть, умываться, к его рукам, которые умели делать все, как ему опять нужно было уезжать, и он снова становился чужим.

А потом мы переехали из Ленинграда на станцию.

Я думал, что, видя его каждый день, наконец привыкну к нему, бабушке или матери. Однако и на станции отец остался для меня таким же недоступным. Он интересовался мной, моей учебой, книгами, которые я читал, но никогда не лез в мою жизнь, не поправлял моих ошибок, не навязывался в «товарищи». Он никогда ни разу не спросил, о чем я мечтаю или думаю, а я не знал, о чем думал и мечтал он. И разговаривал он со мною всегда, как со взрослым, равным себе. Мне это нравилось. На мать я частенько злился за ее назидания, замечания и чрезмерные заботы. А в отце была какая-то суровая тайна, глубоко запрятанная, которую мне очень хотелось открыть, но я не знал, как к этому подступиться. Я восхищался отцом, гордился им, но не чувствовал его близким. Наверное, и он тоже не чувствовал.

Однажды, когда я сорвался с крыши, упал на ящики, разодрал кожу на щеке от угла рта до самого глаза и выбил два зуба, он промыл мне рану, залепил пластырем и сказал: «Ни черта, Сашка, пройдет. Все в мире проходит, кроме смерти. Настоящий мужик сам отвечает за себя, понял? А теперь — дуй отсюда, не мешай мне».

Как я ему был благодарен за это!

Мать, наверное, из этого случая устроила бы целый трагический спектакль. А он — ничего.

«Учти, Сашка: ты мужик, а мужик должен уметь все в жизни и никогда не распускать сопли. На мужиках земля держится. Женщина — она в жизни для красоты, а мужик — для работы».

В другой раз, когда он ушел в море на десять дней, он оставил мне двадцать пять рублей «на прожитие». Я истратил четвертной за три дня, а остальные семь меня подкармливала Татьяна. Отец, узнав об этом, засмеялся и сказал: «Настоящий человек всегда должен точно знать положение своих дел и не пристраиваться к чужим кострам. Жаль, что ты у меня еще не такой…» С тех пор я всегда точно рассчитывал свои расходы и никогда не покупал вещей, которые мне не нужны. Очень обидным был смех отца.

Он любил говорить: «Жизнь может загнать тебя, Сашка, в такие места, которые и в дурном сне не виделись. Хочешь выжить — оставайся и там самим собой. Сообрази, что к чему, взвесь шансы и — валяй. И всегда каждое дело, даже самое неприятное, доводи до точки. Долби в одно место, пока не прошибешь, понял? Только долби не так, как долбят дураки, и тогда все получится».

Вот таким был мой отец, Владимир Андреевич.

И я все старался делать обстоятельно и до конца, как он.

Когда нож стал немного резать, я принялся за каюту. Выгреб из нее осколки посуды и грязь. Обрывками сети, как мочалкой, выскоблил стены. Нарезал с кустов самых мягких веток и застелил ими кровать. Чтобы ветки не расползались, привязал их шнурками к железным полосам, заменяющим сетку. В изголовье положил пучки повыше и набросил на все кусок матраца. В шкафчик поставил свои алюминиевые банки, кружку, бутылку для воды, положил вилку и нож. В одной банке поставил на стол несколько веточек багульника. Мрачная железная коробка каюты сразу ожила и стала даже уютной.

Посидел на кровати.

Уют!

Я уже и не помнил, что это такое.

На острове мне было уютно только тогда, когда не хотелось есть. О нашей квартире на станции я вспоминал теперь изредка и как о чем-то ненастоящем. Будто все это было где-то в очень далеком детстве. Да и уют-то квартирный мне представлялся сейчас каким-то ватным. Для чего в квартире было столько ненужных вещей? Вот кровать с грудой пахучих веток на ней — это то самое, чего мне не хватало!

Я похлопал по кровати ладонями.

Красота!

Потом решил построить печку. Не настоящую, а что-то вроде очага у палатки. Долго выбирал камни на берегу: хотелось, чтобы это была не груда булыжников, а вроде камина. Если его хорошенько протопить, камни нагреются и будут держать тепло всю ночь. А ночи на острове становились холодноватые.

В конце концов я сложил что-то похожее на каменку в банях, которые топят по-черному. Я рассчитывал протапливать камин под вечер, перед сном, а когда все сучки прогорят и останутся чистые угли, проветрить каюту и уже после этого закрывать дверь. Дверь я расшатывал до тех пор, пока она не стала свободно ходить на петлях и нормально открываться и закрываться.

В этот день я наконец решился выстирать костюм и рубашку. Они были грязны до такой степени, что стали жесткими, будто накрахмаленными. Я подумал, что если не выстираю сейчас, то мне уже никогда не придется привести их в порядок: дни становились холодными и голышом бегать по берегу было не особенно приятно. Кроме того, грязная ткань костюма расползалась почему-то быстрее, чем чистая. На джинсах я уже насчитал шесть дыр, а на куртке — три.

Сегодняшний день тоже выдался прохладным, поэтому я набрал на берегу досок посуше, наломал их киркой и развел огонь в своем камине. Дымил камин изо всех щелей, и, пока огонь разгорался, я следил за ним с палубы. Но когда нагорело много углей и камни раскалились, дыма стало немного. Я обложил всю каменку снаружи досками, чтобы они сохли. В каюте сделалось душно и влажно. Я подбросил на уголья еще сырых досок, чтобы долго не прогорали, и пошел к палатке.

Сверху, со склона сопки, дымящий катер выглядел страшновато — будто вот-вот взорвется.

У источника я разделся, но с вершины сопки тянул такой ветер, что пришлось снова надеть джинсы и куртку. Ладно, сначала постираю рубашку, высушу ее в каюте над горячими камнями, потом выстираю куртку, а уж под конец — брюки.

Холодная родниковая вода плохо отстирывала грязь. Я изо всех сил тер материю руками, но она не становилась от этого чище. Тогда я окунул всю рубашку в бочажок и стал тереть ее вместе с илом, который зачерпывал ладонью со дна. Бочажок стал похож на грязную лужу. Но к моему удивлению, материя рубашки от ила отмякла, а когда я дождался, чтобы весь ил унесло течением в ручей, увидел, что грязь отошла даже от воротника. Еще несколько раз сполоснув и отжав рубашку, я спустился к катеру.

Дым из двери и из дырки иллюминатора уже не шел. Весь очаг был полон хороших углей, доски на каменке просохли снаружи, и я распялил на них рубашку. В каюте стало так тепло, что я разделся по пояс. Впервые за много дней я сидел на настоящей кровати, — хотя   и   ржавой,   похожей   на   металлолом,   но   все   же   кровати, — в  настоящей  каюте  с  проржавевшими  бурыми  стенами  и   наслаждался теплом!

Дождавшись, когда рубашка высохла, я снова поднялся к источнику и выстирал куртку. К вечеру у меня все было чистое и сухое. Даже носовой платок. Мне никогда раньше не приходилось стирать — этим занимались отец и стиральная машина, я только помогал. Большие вещи вроде простыней и пододеяльников отец отдавал стирать в поселковый комбинат бытового обслуживания. Но оказалось, что стирать руками совсем не трудно. Надо только не так сильно тереть то, что стираешь, иначе ссаживаешь кожу на суставах пальцев.

Я даже ухитрился осветить каюту. Нащепал с досок, просохших до звонкости, тонких лучинок, поджигал их с одного конца, а другой конец зажимал камешками на столе. Пропитанные морской солью лучины горели неважно, но все же давали кое-какой свет. Правда, света-то мне и не было особенно нужно: ложился спать я рано, когда снаружи еще не наступала полная темнота. А ночи на острове стояли такие, что в шаге впереди ничего не было видно. И почему-то к вечеру небо всегда затягивало тучами. Я ни разу не видел над островом луны.

Так и сейчас: как только смерклось, я забрался в каюту, улегся на постель, подложил под голову чистую куртку и натянул на плечи второй кусок ткани от японского матраца. Дверь в каюту прикрыл не полностью — оставил небольшую щель, чтобы шел свежий воздух.

В очаге тихо меркли угли. Снаружи совсем рядом слышался плеск прибоя. В сломанных перилах палубного ограждения постанывал ветер. А мне было хорошо.

Какое все-таки замечательное, какое гибкое существо — человек! И как он должен благодарить природу за то, что она дала ему такую прекрасную штуку, как голова. Правда, не всегда и не у всех она срабатывает правильно, но зато есть такая штука, как пробы и ошибки. И еще одно: всякий пустяк становится грозным и страшным только тогда, когда мы сами придаем ему эту грозность и страх. Если голова работает нормально, нужно прежде всего разобраться: а так ли это на самом деле? Помню, в детстве я очень боялся темноты. Мне казалось, что если меня закроют в темной комнате, то я не выдержу и сойду с ума в первые же пять минут. Оказалось, что все это — ерунда. Достаточно хорошенько подумать: а что такое темнота? Почему она страшна? Ведь кругом-то ничего не меняется — ни ты, ни комната, в которой сидишь, ни мир вокруг. Только ты не видишь того, что видел днем, и все. И стол остается тот же, и книжки на нем, и кровать можно нащупать в темноте — она та же самая. Так из-за чего же сходить с ума? Из-за своей глупости?

И вот однажды осенью — это было классе в пятом, — когда отец уехал во Владивосток с каким-то отчетом и я остался дома один, я решил во что бы то ни стало не зажигать свет в квартире. Запер наглухо входную дверь и сидел за столом, до тех пор пока не смерклось. Погода была штормовая, ветер налетал на барак, тряс рамы окон и шелестел чем-то на крыше. Снаружи косил дождь. Он то затихал, то снова дробью обстреливал стекла. Скоро все вещи в комнате начали уходить в темноту, как будто таяли в ней. Это было даже интересно — наблюдать, как постепенно исчез стул у дверей, как растворился мой костюм, висевший на стене, как исчезла полка с книгами. Потом я перестал видеть и стол — я только ощущал его рукой. В кухне что-то треснуло. Мне было достаточно протянуть руку и включить настольную лампу, но я не сделал этого. Я смотрел на то место, где днем было окно, и вдруг представил себе страшную синюю рожу, прижавшуюся снаружи к стеклу. У меня даже дух захватило, но в следующий момент я сказал себе: «Рожи-то никакой нет, ты ее просто выдумал!»

«А вдруг будет?» — как будто что-то шепнуло мне.

— Не будет! — сказал я, потихоньку поднялся, прошел в отцовскую комнату и нащупал над кроватью ружье. Ощупью открыл стволы, так же ощупью нашел в тумбочке патроны и зарядил дробовик. В кухне вроде бы опять что-то треснуло. С дробовиком в руках я почувствовал себя увереннее. Ощупывая стволами тьму, я вышел в кухню. Постоял некоторое время, прислушиваясь. Ничего особенного. Такая же тьма за окном, так же налетами барабанит в стекла дождь. Вернулся в свою комнату, положил ружье на кровать, и сразу же стало опять страшно. «Почему? — спросил я себя. — Уж не потому ли, что если бы рожа появилась, то ты мог бы дать в нее дуплетом из обоих стволов? Да ведь это тоже глупость — стрелять в то, что вообразил!» Я засмеялся. В нашем бараке все всегда спали спокойно, да и в других бараках поселка тоже. Почему же именно сегодня, когда я остался один, должно произойти что-то невероятное? Да ничего и не произойдет. Нащупал ружье, отнес его в отцовскую комнату, разрядил, повесил на стену и положил оба патрона на место. Потом, так и не включая электричества, разделся и завалился спать. С тех пор для меня одинаково — что днем, что в темноте. Иногда в темноте мне даже уютнее.

Уже засыпая, подумал, что свободного дня так и не получилось.

И вообще свободных дней у меня на острове не было.

Каким будет дом

Первый раз я спал по-нормальному — в майке и трусиках. И не просыпался ни разу до утра. А когда поднялся, камни камина были еще теплыми и каюта казалась очень уютной.

Одежда моя отлично просохла. Когда я натягивал на себя рубашку, она мягко прикасалась к шее воротником. Эх и повезло же мне с этим катером!

Доски, которыми я обложил снаружи камни очага, сделались легкими и звонкими. Они легко раскалывались киркой и щепались ножом. Надо будет насушить их побольше и перетащить в ходовую рубку от дождя. А сейчас надо позавтракать.

Я вынул из шкафчика мидии, горсть шиповника, пять саранок. Налил из бутылки воды в кружку. Потом раздул камин и вскипятил чай с шиповником.

Все-таки для жизни человеку обязательно нужны стены. Палатка — это на несколько дней, это не настоящее. А вот железо… Я постучал кулаком по стене каюты. Ничто его не пробьет. Только зимой, наверное, будет зверски холодно. Никаким камином не прогреешь эту железную коробку, да и топлива столько мне никогда не добыть.

Я уже не ждал, что меня найдут. Давно привык к мысли, что на станции про меня думают как про утопленника. Еще сидя в палатке после болезни, я это прекрасно понял, и еще одно понял — что судьбу мне никто не принесет на тарелочке и не сунет под нос: «На, возьми, пожалуйста!» Я сам должен делать эту самую судьбу, и только от меня зависит, останусь я жив или опущу руки и тихо загнусь от отчаяния.

Сейчас, что бы я ни делал на острове, я думал.

Дома меня не отлепить было от телевизора. Я часами мог крутить транзистор. А тут о них и не вспоминаю. Вернее, вспоминаю вот как сейчас, мельком, как о совершенно ненужных мне вещах. Кстати, кино, телевизор, радиоприемник, фотоаппарат, встречи с друзьями и просто шатание по поселку почти не оставляли мне времени, для того чтобы самостоятельно думать. А на острове… Никогда в жизни я столько не думал, как здесь, в одиночестве.

Я думал о жизни, о людях, об отце, о себе. Мне было интересно, как бы поступал в тех или иных случаях взрослый человек, окажись он на моем месте. Лучше бы у него получалось, чем у меня, или наоборот? Догадался бы он, например, добыть огонь тем способом, каким добыл его я? Сделал бы себе жилье в пещере, очистив ее от грязи, или так же построил бы палатку? Что придумал бы для охоты на чаек? Интересно: как действовал бы на моем месте отец? И вдруг вспомнил, как однажды он принес мне очень красивую трехцветную шариковую ручку, я прочитал на ее корпусе, что она сделана в Японии, и сказал, что заграничные вещи лучше наших. Отец тогда страшно разозлился и закричал:  «Дурень! Да ты еще в жизни-то ничего посмотреть не успел, а уже готов все заплевать. Лучше! Если ты о нашей стране вообще ничего не знаешь, как можно ее охаивать? Вот я дожил до сорока двух лет и то не могу сказать, что видел нашу страну. Может быть, и умру, никогда не увидев Средней Азии, Урала, Кавказа, Якутии… А ты… Эх, Санька!..»

В другой раз он сказал: «Самое худшее, что может испытать человек в жизни, — это самоуспокоенность. Когда все кажется законченным, правильным, сделанным и тебе остается только легонько скользить по ровненьким рельсам, проложенным кем-то другим. Вот такое скольжение и превращает человека в рациональную амебу».

Он всегда радовался, когда удавалось сделать что-нибудь новое. Наверное, это перешло и ко мне. Я радовался, когда в радиокружке впервые смонтировал транзистор на пяти триодах и он сразу заработал без всякой настройки. Я танцевал, как индеец, когда построил палатку. Я стал уважать сам себя, когда удалось добыть огонь. Я гордился, что отыскал мидий и умею складывать нодью, как настоящий таежник. Я жалел, что руки мои еще неловки и не все умеют делать. И что я еще очень мало знаю. Эх, если снова попаду на Большую землю, как я буду учиться! Какие книги читать! Почему я раньше не обращал внимания на справочники? А ведь я помню, у нас в библиотеке я видел специальную книжку по ориентированию. Такую черненькую, карманного формата, с вытисненными на обложке знаками зодиака, и называлась она «В мире ориентиров». Помню, я ее тогда перелистал, посмотрел какие-то схемы и отложил в сторону. Нет, теперь только справочники. И настоящие, серьезные книги о путешествиях. Прав был отец: ничего я еще не видел и не пережил. Остров — мое первое серьезное испытание. Выдержу, — значит, буду немножко ближе к настоящему человеку. А не выдержу… никто об этом и не узнает. И хорошо. Значит, ни черта я не стоил в жизни и недостоин ее.

Весь этот день я обдирал со скал мидий. Теперь я уже не выбирал самых крупных — брал всех подряд. На берегу выросла целая сопка из раковин. На катере нашел самое холодное место — рундук в ходовой рубке. Я вычистил его, застелил дно полиэтиленовой пленкой и на нее сложил свой припас. Со стороны раковины выглядели кучей грязных камней, но для меня ничего на свете дороже не было: в рундуке хранилось несколько дней моей жизни.

Надо еще раз попробовать рыбалку. Вдруг выйдет?

Я заметил, что, чем холоднее становились дни, тем меньше крабов встречалось на берегу. Жаль, что так и не удалось поймать ни одного крупного, — они здесь почему-то очень осторожные. А в маленьких нечего есть.

Потом я снова подумал о доме. Надо бы найти для него место недалеко от палатки и от источника, чтобы зимой было недалеко ходить за водой. Пожалуй, надо начать подбирать камни для стен. Выстроить такую халабуду вроде искусственной пещеры и чтобы внутри огонь можно было разводить. Крупные щели между камнями заткнуть пленкой. Крышу — из моей палатки. Сверху придавить ее булыжниками, чтобы не снесло ветром… Хватит ли у меня сил построить такую?

На катере я боялся оставаться. Во время приливов вода далеко заливала берег и не доходила метров на двадцать до камней, в которых заклинился катер. Во время штормов она, наверное, будет клокотать совсем рядом, а может быть, и заливать катер. А осенние штормы в Охотском море — ой-ей… Я видел у нас на станции. По три дня не высунешься из дому, хотя наша бухта и считается тихой. А если опять придет большая волна, катер запросто может слизнуть.

На другое утро я поднялся к палатке и осмотрел все вокруг. Самое удобное место было у каменной плиты, с которой я в первый день услышал ручей. Этот огромный камень мог служить задней стенкой дома. Нужно только пристроить к нему еще две стены и сверху все накрыть толстыми досками. После волны толстых мокрых досок на берегу было сколько угодно. Я их не использовал на топливо: пропитанные морской водой, они очень плохо горели, да и сушить такую доску нужно несколько дней. А вот если из них сделать крышу, они на ветру просохнут сами собой.

Я начал подыскивать камни для стенок. Несколько больших нашел сразу, но потом дело остановилось. Попадались или такие, какие я не мог сдвинуть с места, или очень маленькие и округлые, их никак нельзя было положить один на другой. Вот если бы глина… Но глины на острове я не видел. Только крупный песок и щебенка. В конце концов мне удалось выложить стены высотой до коленей, и на этом дом остановился.

А что, если соорудить шалаш из досок между этими стенами и сверху обложить его камнями? Сделать такую пирамиду. Ветром ее продувать не будет. От дождя — полиэтилен. Доски для шалаша нужны длинные, но я как-нибудь ухитрюсь втащить их на гору. Безвыходных положений нет.

Еще один день я потратил на доски. Мне казалось, что на берегу их валяется видимо-невидимо, но, когда я пошел вдоль линии прибоя, оказалось, что их всего пять. Они были разной длины и ширины и кроме воды еще жирно пропитались мазутом. Когда я ухватил одну за конец и попытался вытащить из кучи грязи и водорослей, я так измазал до локтей руки, что отмывал их часа три.

Вот тебе и шалаш…

Нет, надо обдумать все хорошенько.

* * *

А раковины, которые я добыл, начали портиться.

Я с тоской смотрел на скалы, обросшие мидиями. Они стали мне недоступны. Вода в море сделалась почему-то такой холодной, что обжигала ноги. Оставались только саранки.

Я нашел еще одну «плантацию» на западном склоне сопки. Но луковицы так надоели, что, когда я жевал их, горло схватывало тошнотой.

А что, если рискнуть? Еще раз?

Я отыскал свои удочки. Очистил десяток мидий. Проверил крючки на шнурках. Они сидели крепко. Каждый шнурок был метров по десять длиной. Если не выйдет, ну что ж… Зато если выйдет…

И вот я снова на той скале, с которой пробовал первый раз. Прилив затопил ее до половины. Вода мутная, темная — от одного взгляда на нее становится холодно. В ней крутятся какие-то лохмотья, стебли, серая пена.

Накалываю комочек мидиевого мяса на крючок и сдвигаю его до самого ушка, чтобы рыба не сдернула наживку сразу. Опускаю лесу в пену, шевелящуюся под скалой.

Ровный, без порывов ветер несет со стороны сопки. Мокро чавкает между камнями опускающаяся и поднимающаяся вода. Лесу мотает из стороны в сторону течением. На своем конце шнура я связал петлю и надел ее на запястье руки.

Проходит, наверное, полчаса. Никто не хочет брать мою жиденькую наживку. Я замерз так, что уже не хочется ни рыбы, ни мидий, ни проклятых саранок. Только I каюту, раздуть камин, вытянуться на кровати, и греться, греться, греться, и не думать ни о какой еде. Чем я занимался на острове весь этот месяц, все эти дни? Только огнем и едой… И как только люди живут на свете, не думая об этом!

Еда и огонь…

«Сашка, возьми в столе деньги и быстренько сгоняй в магазин за сахаром и колбасой!», «Сашка, не забудь купить хлеб и конфеты!», «Что ж ты забыл про масло, у нас все кончилось!» А какой вкус у колбасы и у сахара? Забыл, не помню. Только слюной заливает рот и сосет, сосет в животе… Если бы я поймал сейчас рыбу, я бы здесь же, на камне, выпотрошил ее, разрезал бы на кусочки и съел всю без остатка. Рыба, милая рыба, большая вкусная рыба, где ты?

Леска ходит под скалой легкая, никому не нужная.

Я вытаскиваю крючок из воды. На нем как был, так и остался крохотный кусочек мидиевого мяса.

Ну-ка, еще разок…

Живут в океане селедки, голубые марлины, треска. В жестяных банках у нас в магазине продавалась сайда, сайра, сардины. Я никогда не видел этих рыб живыми. Я вспоминал только названия. Мероу, морской окунь, рыба-сабля. Есть еще скумбрия, огромные тунцы, палтус. Рыба со странным названием «нототения». Рыба-капитан… Нет, хватит!

Когда дрожь пробрала меня до самого сердца, я смотал удочки. Ослепший от неудачи, с гудящей головой, пошел к катеру. Там мидии, шиповник, саранки. Там тепло. По дороге прихватил две сырых доски. Настроение было противное.

Вечером, лежа на кровати, я в какой уж раз вспоминал острова, описанные в книгах Жюля Верна и Дефо. Мне вдруг стало смешно. Теперь все написанное я воспринимал только как забавную литературную игру. А мне не до игры было сейчас. И плевать я хотел на все эти книги! Единственно, чем они ценны, — это уверенностью, что выкрутиться все-таки можно. А способы… Ни один из способов, описанных в «Таинственном острове» и «Робинзоне Крузо», мне так и не пригодился.

У каждого свои способы в зависимости от обстоятельств, и каждый выкручивается своим собственным умением. И в  жизни точно такая же штука. И нет никаких вечных, раз навсегда написанных рецептов. Каждый человек выдумывает для себя свой собственный рецепт.

* * *

Утром снова пошел по берегу.

Я все-таки решил строить не шалаш, а настоящий дом, и мне нужны были доски для крыши. Как я жалел, что бросил тогда на произвол судьбы тузик! Его ничего не стоило втащить наверх, к источнику. Из него получилась бы замечательная крыша! Переверни его кверху днищем, накрой стены, борта обложи камнями, чтобы не сдуло ветром, и лучшего ничего не надо.

Но человек так уж устроен, что спохватывается всегда слишком поздно. Сразу ведь не придумаешь, для чего и что может пригодиться. Если бы, к примеру, я знал, что попаду на необитаемый остров, ой-ей-ей чего бы не насовал в карманы!

На всякий случай прошел к тому месту, где лежал тузик. Конечно, его не было. Смыла волна.

Ближе к мысу Форштевня, за Левыми скалами, нашел две отличных доски. Долго возился, прежде чем вытащил их из водорослевой грязи и поднял на сухое место. Каждая была в три моих роста, толстая и очень тяжелая.

По моим подсчетам, для крыши нужно не менее пяти досок шириною примерно в три ладони. В крайнем случае можно было обойтись четырьмя — положить их на некотором" расстоянии друг от друга и щели закрыть плоскими камнями. Сверху для прочности навалить еще несколько слоев камней, перекладывая каждый слой полиэтиленовой пленкой, чтобы не пробивало водой. Стены обязательно выложить в рост: мне уже надоела палатка, в которой в самом высоком месте — у выхода — можно было стоять только полусогнувшись.

Попутно с поисками досок я собирал теперь на берегу всю пленку, которая попадалась на глаза. Меня поражало ее количество. Откуда она взялась здесь, на моем острове? Мне попадались даже большущие мешки из толстого полиэтилена и отдельные листы, в которые можно было завернуться, как в простыню. Разных флакончиков со стершимися надписями и остатками шампуней и каких-то хозяйственных жидкостей я находил множество. В моем хозяйстве было уже восемь больших полиэтиленовых бутылок и одна бледно-зеленая канистра на целое ведро воды. Как они попадали на остров, было ясно: у них имелись завинчивающиеся пробки и по воде они плавали как пузыри. Полиэтилен настолько гибок и прочен, что его не разбивает даже о самые острые рифы. Мешки — тоже ясное дело. В их уголках сохраняется воздух, и они тоже не тонут. Но как гоняло по волнам листы полиэтилена, этого я никак не мог понять. Они же тонули в воде — и меж тем каким-то образом их выбрасывало прибоем. Загадкой оставались для меня и заграничные консервные банки из тонкого алюминия. После каждого шторма их на берегу оказывались целые залежи.

К полудню я отыскал еще две доски, поменьше первых и немного потоньше. Попалось несколько бревен, вернее, древесных стволов с оббитыми сучками, на они так пропитались водой, что не сдвигались с места.

Я прошел почти половину расстояния от бухты до мыса Форштевня, как вдруг впереди, за камнями, увидел какое-то черное блестящее животное. Оно лежало, распластавшись, на узенькой галечной отмели, и мне показалось, что оно ранено и не может ползти по берегу.

Затаив дыхание, я присел на корточки, нашарил рукой увесистый булыжник и начал тихонько подбираться к камням. Я знал, что к этим островам иногда заплывают тюлени, каланы и котики. Отец, возвращаясь из научных поездок, часто рассказывал о временных лежбищах этих животных на глухих островках. Может быть, и на мой остров невзначай заплыл небольшой тюлень? Тогда я могу оглушить его камнем и уж ни один кусочек мяса, ни одна косточка, ни один лоскуток шкуры не пропадет у меня даром! За этот месяц на острове я так научился ценить каждую мелочь, так привык обходиться самым малым, что, наверное, если когда-нибудь попаду домой, то буду трястись над каждой спичкой и десять раз подумаю, прежде чем чиркну ею о коробок.

Я подполз к камням, отделяющим меня от отмели, и осторожно выглянул.

Их было целых пять!

И не черные, а темно-бурые, с каким-то угольным отливом.

Тюленей я знал по фотографиям и рисункам в книгах. Эти не были похожи на них: ростом поменьше и ласты у них какие-то узенькие и очень гибкие, совсем как руки. Двое лежали на боку, лениво похлопывая себя ластами по животам, трое сидели у самой воды на камнях, приподняв переднюю часть тела, и смотрели на море. Головки у них были круглые, с большими темными глазами и с более светлой шерстью около ртов. В стороны топорщились черные волосины усов, совсем как у кошек. Наверное, все-таки это были котики.

Что делать? Подобраться на самое короткое расстояние к тому, что ближе ко мне, и изо всей силы трахнуть его булыжником по голове? На вид они были совсем неповоротливые, беспомощные. Может быть, мне удастся убить и одного, и другого. Вот было бы здорово! Из шкур сделать куртку, а мясо навялить впрок. Я прикинул, что каждый из них был не меньше двадцати килограммов весом.

Я уже не задумывался, смогу ли убить. Голод задавил все чувства. Сейчас я мог бы, наверное, прикончить даже быка. Дело шло о жизни и смерти, и каждое летающее и ползающее существо я теперь рассматривал как добычу.

Прихватив поудобнее булыжник ладонью, я на четвереньках пополз вдоль камней, отделявших меня от ближайшего котика. Время от времени я поднимал голову и осматривался.

Сначала котик лежал спиной ко мне. Потом он перекатился на спину, похлопал себя ластами по животу и зажмурил глаза. Второй, шагах в десяти от первого, спал. Он лежал спиною ко мне. Остальные все так же сидели, задрав вверх головы. Так иногда сидят загорающие на пляже.

Вот еще шагов пять-шесть — и я окажусь совсем близко от «своего». Потом надо неожиданно вскочить, перепрыгнуть эти здоровенные камни, подбежать к нему и…

Эти пять-шесть шагов я прополз как уж. Подняв голову над камнями, я увидел «своего» чуть ли не рядом. Шерсть его маслянисто блестела под солнцем, и он как раз поворачивался брюхом ко мне, смешно помогая себе ластом.

Тут все мысли у меня разом исчезли, осталось только одно: надо очень быстро и точно.

Еще полшага… еще чуть-чуть…

Я рывком вскочил на ноги, перелетел через камни, в два прыжка оказался рядом с ним и с широкого замаха опустил ему булыжник на голову.

Что произошло дальше, я так и не понял.

Рука с булыжником только скользнула по тугой шерсти, и пальцы онемели от удара о камни. В следующий миг обе ноги мои подсекло ответным ударом и я покатился по гальке. В глазах мелькнул склон сопки, Форштевень, солнце, и какое-то влажное, упругое тело перевалилось через меня и с плеском ухнуло в воду. Корчась от боли в руке, я с трудом поднялся на колени и увидел пустую отмель, а в море, то ныряя, то снова показываясь на поверхности, уплывало от берега пять черных спин…

Некоторое время я сидел на берегу, оглушенный неудачей и болью. Я так навернул рукой в гальку, что чуть не расплющил суставы пальцев. Кожа на сгибах была сорвана, боль ломила всю кисть до запястья, но крови не было.

Ну и верткие твари эти самые котики! И как только он успел уклониться от удара? А силища-то какая: одним движением сбил меня с ног! Как будто бревном ударил.

Вот тебе и охота, вот тебе и шкуры, и мясо. Эх, надо бы его не камнем, а ножом…

Растерев пальцы, я встал и побрел дальше по берегу.

Но теперь я знал, что котики, или каланы, или как их там еще называют, заплывают на мой остров.

К вечеру у меня было четыре доски, которые я поднял выше линии прибоя. Пускай полежат там дня три, пока не подсохнут и не станут полегче, потом перетащу их к источнику. Я решил просто волочить их по камням, потому что взбираться по склону сопки с такой тяжестью не смог бы даже взрослый.

Пока доски подсыхали на берегу, я начал подыскивать плоские камни для стен и кровли. Вспомнил, что на западном склоне сопки, когда я второй раз взбирался к вершине, попадалось много каменных плиток, похожих на сланец и торчащих из земли наподобие ступеней. Наверное, там есть и такие, которые легко будет спустить к источнику.

На второй день после охоты на котиков я полез на этот склон. Там росли густые кусты шиповника и стояли низкие лиственницы. И было очень много воды: она сочилась из щелей между плитами. И здесь неожиданно я нашел грибы. Сколько раз лазал сюда за сучьями — никаких грибов не было. А тут в одном месте наткнулся на огромное семейство. Большие, в мою ладонь, они стояли на сухих полянках.

Ну, грузди-то я знал отлично! Сколько раз с отцом я ходил в тайгу только ради того, чтобы засолить на зиму ведро-два этих чудесных грибов! Со сметаной я один мог их съесть целую тарелку. Голубоватые, сочные, они вкусно похрустывали на зубах и никогда не надоедали. Когда я их увидел на своей сопке, я чуть с ума не сошел. Содрал с себя, майку, сделал мешок и за пятнадцать минут набрал полный. А кругом их еще оставалось видимо-невидимо. Наверное, началось их время, вот они и полезли из земли.

Я был так голоден, что сразу же забыл о камнях и помчался вниз, к катеру со своей добычей.

Я никогда не слышал, чтобы грузди отваривали. Их засаливают, хорошенько вымочив в воде. Но я решил наварить груздей. Не все ли равно, в каком виде их есть! Если можно соленые, то, наверное, можно и вареные.

Огонь в каюте катера у меня всегда был: я аккуратно сгребал киркой горячие угли в кучку и присыпал их сверху золой. Так они сохраняли жар целый день. Потом нужно было только подбросить сухих щепочек и раздуть, чтобы они загорелись.

Набрав воды во все имеющиеся у меня бутылки, банки и кружку, я очистил от земли ножки и положил грузди отмокать в кружку. У этих грибов очень едкий и горький сок, нужно было, чтобы он вышел. Обычно мы с отцом оставляли их замоченными на ночь, а утром сливали желтоватую воду, еще раз промывали и принимались солить. Укладывали шляпки слоями на дно ведра, посыпали солью, накладывали еще слой, снова присаливали и так до самого верха. Затем придавливали всю массу большой тарелкой, ставили на нее какой-нибудь груз, чтобы грибы оставались спрессованными, накрывали ведро тряпочкой и задвигали в какой-нибудь прохладный угол. Через месяц они дозревали, и дух от ведра шел такой, что хотелось поскорее его открыть.

Мне некогда было ждать месяц. Я бы, наверное, свихнулся, ожидая столько времени. Поэтому лучше варить.

Чтобы сок из них вышел побыстрее, я разрезал шляпки на мелкие части. Пока они вымачивались, я раздул огонь и уселся у камина чистить остальные. Я любовался ими, раскладывал их по полу рядами, самые красивые разглядывал, как, наверное, люди разглядывают какую-нибудь драгоценную и редкую вещь, которую им неожиданно подарили. И действительно — они были прекрасны. Ровненькие желтоватые шляпки, слегка вдавленные внутрь вороночкой, по краю загибались к мясистым ножкам. Краешки были покрыты нежнейшим войлоком, который на ощупь оказывался липким, слизистым. Чуть просматривались на этом войлоке слабые желтоватые кольца, как на волнушках. А на коротких и толстых ножках виднелись удлиненные буроватые пятнышки. Когда я разрезал шляпки, белоснежная мякоть на глазах желтела и на ней выступало едкое молочко.

Я подумал, что в рундуке ходовой рубки грибы не испортятся несколько дней, и весь остаток времени потратил на заготовку — натаскал на катер ведра три, не меньше.

Вечером сварил наконец суп в кружке и, подсолив его морской водой, попробовал. Он слегка горчил, но, честное слово, был ничем не хуже того, который мы варили с отцом из сушеных белых. Одной кружкой я не наелся и сварил еще три.

Теперь у меня имелся запас продуктов и несколько дней можно было не беспокоиться о еде.

Конечно, я знал, что через несколько дней грузди тоже надоедят мне до тошноты, как саранки. Почему-то не надоедали только мидии. Их я мог съесть сколько угодно, и каждый раз они имели новый вкус.

На перетаскивание досок к источнику ушло два дня. Труднее всего оказался не каменистый участок берега, а то место, где росли трава и кусты. Поэтому я поднял доски сначала до склона сопки, до высоты, где начиналась крутизна, а потом уже кувыркался среди шиповника и скрытых в траве камней.

Вечером, подтянув все доски к месту, где я строил стены, я умывался в бочажке. И только тут увидел, что, когда взбаламученная вода успокоилась, в озерце очень ясно отразились небо, край каменной плиты и деревья, растущие поблизости. Я наклонился над водой и увидел свое лицо.

С момента когда меня выбросило на берег, мне не приходилось видеть себя. Некогда было, да и не во что смотреться. Я только на ощупь понимал, что волосы у меня отросли до плеч, тело стало худым и жилистым, а на ногах появились десятки ссадин, некоторые из которых подживали, а некоторые даже гноились.

А тут из глубины воды на меня глянуло худое лицо с очень большими глазами, провалившимися щеками и острым треугольным подбородком. Волосы висели слипшимися прядями, как у девчонок после купания. На выступах скул чернели царапины и какие-то струпья. Я поднял руку, чтобы отбросить мешавшие космы, и увидел, какими тонкими и длинными стали пальцы, а у запястья рука была похожа на сухой сучок.

Долго всматривался я в свое отражение, поворачивая голову то вправо, то влево и вспоминая, как я выглядел дома. Но ничего не вспомнил, кроме круглого мальчишеского лица и гладкой, короткой прически. Теперь же я стал похож не на мальчишку, а на взрослого первобытного охотника, и, если бы не джинсовый костюм, а шкура на плечах, меня можно было бы фотографировать для учебника древнейшей истории.

Провозившись пять дней с камнями и досками, я решил, что один день можно сделать свободным.

По моему календарю это был сороковой.

Может быть, пойти на охоту на Форштевень? Или поискать мангыр и саранки? Или пойти и попробовать воду и, если она не такая холодная, надергать мидий, которых я давно уже не ел?

Но охота после двух неудачных попыток меня не привлекала. Не хотелось убивать день впустую.

И тут я вспомнил про нижние каюты в катере, про трюм и машинное отделение. Что, если попробовать открыть эти проклятые двери? А вдруг я найду там топор, и посуду, и какие-нибудь очень нужные мне вещи? Хотя катер не ходил, наверное, уже много лет, все же какое-нибудь барахло, брошенное командой, на нем могло остаться.

Утром я встал с этой мыслью и, выпив кружку похлебки из грибов, взял кирку и подошел к двери, ведущей вниз, в каюты. Обойма двери  была  сильно  перекошена,   и  сама  дверь   погнулась  и  одним углом западала внутрь. Ручки на двери не было, правый нижний угол от изгиба слегка выпятился наружу. Я знал, что на кораблях двери всегда открываются внутрь, и подумал, что если бы удалось загнуть этот угол за кромку порожка, то она, наверное, открылась бы. Стукнув по металлу двери киркой, я понял, что здесь нужна добрая кувалда, а не моя хиленькая скоба.

Спустившись на берег, я нашел три тяжелых булыжника и, отдохнув, принялся колотить по углу. Сначала ничего не получалось. На железе оставались небольшие вмятины с белыми следами камня, а дверь сидела в своей обойме как влитая. Поколотив минут пятнадцать, я делал перерыв, потом снова принимался за дело. Медленно, очень медленно угол в конце концов начал прогибаться. Через час я совершенно выдохся. Руки дрожали, рубашка стала мокрой от пота. Но между верхним обрезом двери и притолокой образовалась щель. Засадив в нее острие кирки, я нажал, однако дверь не подалась ни на миллиметр.

Я схватил самый большой из моих камней и ухнул им в середину створки. Нижний угол перескочил через порожек, щель стала еще шире. Но тут в голове у меня вдруг зазвенело, берег и сопка сдвинулись в сторону и стали серыми и нечеткими, я не удержался на ногах и упал на колено, а потом лег на палубу.

Никогда еще со мной не было такого.

Меня обдало потом, и я вдруг стал вялым и безразличным ко всему. В голове шумело, воздуха не хватало, слегка поташнивало. Я закрыл глаза и отключился от катера, моря и солнца. Несколько минут я лежал так, не думая ни о чем, только ощущая под своей щекой ржавую поверхность палубы. Потом туман в глазах начал таять, дыхание пришло в норму, руки перестали дрожать. Я сел, пошире расставив ноги и положив голову на сложенные на коленях руки. Не знаю, сколько я так отдыхал. Наконец почувствовал себя лучше, поднялся на ноги и подошел к двери.

Наверное, это получилось от голода: последние дни я доедал свой запас саранок и пил суп из груздей — больше у меня ничего не было.

Подняв камень, я снова пустил его в несчастную дверь.

Она подалась, приоткрывшись сантиметров на двадцать.

Еще удар — и створка откинулась внутрь. Камень, отскочив, загремел по железному трапу вниз.

Мне было так плохо, что я даже не обрадовался.

В голове снова пошел туман, и снова мне пришлось прилечь на палубу. Потом дотащился до своей каюты, попил воды, полежал на постели и только после этого пошел смотреть внутренние помещения катера.

Из глубины железного корпуса пахло сыростью и ржавчиной. На поручне трапа застыла какая-то липкая грязь. Со стен сыпалась рыжая шелуха. Я опустился на пять ступенек вниз и попал в короткий коридорчик, по сторонам которого две двери вели в каюты. В конце коридорчика была еще одна дверь, за которой клубилась темнота.

Деревянные каютные двери висели, расщепленные, на петлях. Я осторожно толкнул правую и вошел.

Круглая дыра иллюминатора слабо освещала крохотную комнатку. Под оконцем — узенький столик с покоробившейся деревян-ной облицовкой. Справа от него — койка, как полка в железнодорожном вагоне. Все это было влажным и скользким, а на полу полно жидкой грязи. Правее двери я увидел створки стенного шкафа для одежды. Я распахнул их. Из металлического пенала ударило в нос плесенью. На дне шкафа лежали комья каких-то грязных тряпок, Я к ним даже не притронулся — так было противно.

Заглянул под откидное сиденье койки. Там тоже блестела грязь.

Обшарил все уголки этой железной клетки.

Пусто.

Во второй каюте, как две капли воды похожей на первую, в стенном шкафу нашел пластмассовые плечики для одежды и целую кучу больших ржавых болтов. Под сиденьем койки, которое я приподнял с большим трудом, в грязи лежал здоровенный гаечный ключ — длиной с мою руку. Вероятно, в каюте жил механик или моторист. Сначала я хотел взять ключ с собой, но потом подумал, что он мне не понадобится.

Больше ничего дельного в каютах не было.

Я вышел в коридорчик и заглянул в третью дверь.

Коротенький, в три ступеньки, трап опускался в машинное отделение. Густела сырая темнота внизу, на дне чувствовалась вода, к в слабом свете, сочившемся через дверь, чуть видными контурами очерчивалось тело дизеля.

Мертвый катер глухо молчал.

Неприятное ощущение пустоты и разорения и еще чего-то холодного коснулось меня. Так бывает, когда зайдешь в заброшенный сарай, где давно уже ничего не хранится и только обрывки пыльной паутины в углах покачиваются на сквозняке.

Может быть, в машинном отделении, если хорошенько покопаться в разных закоулках и нашлось бы что-нибудь нужное мне, но спускаться туда не хотелось.

Я вылез на палубу, пожалев, что потратил так много сил на взламывание двери. Уж лучше бы спустил еще несколько камней к своему будущему дому.

* * *

Удивительно быстро проскакивали дни на острове!

Я почти всегда не успевал сделать то, что намечал.

Дома я подчас не знал, как убить время: слонялся по квартире, ходил в гости к Васе или к Тане, околачивался в лабораториях. Время тянулось, как жевательная резинка, и часто я ломал голову: чем бы заняться? А здесь… Вчера, например, я успел наломать сучьев с лиственниц, сходить с канистрой к источнику за водой, сварить грибной суп и притащить пять каменных плиток на свою «строительную площадку» — и день пролетел, как один час.

Время…

Интересная это штука.

Его можно беречь, можно экономить, можно терять, можно гробить.

Оно то течет тоненькой ленивой струйкой, то несется лавиной, сметая все на своем пути.

Его то не хватает, то так много, что не знаешь, что с ним делать.

Эх, если бы его можно было занимать в долг или прятать куда-нибудь про запас, чтобы потом использовать с толком!

Я вспомнил, сколько времени за свою небольшую жизнь потратил впустую, пропустил между пальцами, а иногда — страшно сказать — просто убил!

Сейчас бы вернуть то убитое время…

Сколько бы нужных книг я прочитал, сколько интересных разговоров мог бы услышать, чему научиться!

Почему я не расспрашивал отца о его работе, плаваниях, путешествиях? Ведь он, наверное, тоже попадал в разные передряги, и ему приходилось выдумывать, как из них выкрутиться. А товарищи отца? А мама?

Мы редко интересуемся жизнью не только других людей, но даже наших родных. Что, например, я знаю о матери, о ее жизни, когда меня еще и на свете не было? Обрывки какие-то. Только то, что слышал из разговоров ее с отцом. Разве хоть раз я сам спросил ее об этом?

Ну почему человек такой дурак, что в тринадцать, четырнадцать или пятнадцать лет считает, что он уже все знает и все может преодолеть собственными силами, только взрослые ему мешают. А знаний-то у него — кукушкины слезки…

Я сам таким был.

Еще совсем недавно мне казалось, что наши учителя уже устарели, что они могут долбить только то, что вызубрили когда-то очень давно, и не понимают наших стремлений и нашей жизни.

А к чему мы стремились?

Любым способом добыть новый диск с записью «битлов» или «АББА» или выпросить у родителей новые джинсы, чтобы не отстать от других, выглядеть «как все». И это представлялось нам самым главным, без которого дальше жить нельзя.

Да на кой мне сдались эти ансамбли и джинсы в обтяжку, если они не прибавили мне ни крохи мозгов в голове? На кой я сидел ночами у проигрывателя, заслушиваясь песнями, в которых не понимал ни слова, в то время как настоящая жизнь, все действительно нужное проходило мимо меня, а я, как самодовольный осел, считал, что нахожусь на вершине!

Да разве все эти заграничные завывания модных певцов по радио, кривлянье самодеятельных ансамблей на экране телевизора так важны для жизни? А ведь есть такие, которые тратят все свое время на это.

Каким жалким, мелким, ненужным все это казалось сейчас!

И опять я вспомнил отца.

Я знал, что он окончил биологический факультет Ленинградского университета и уехал после этого на Дальний Восток, на морскую биологическую станцию в бухте Троицы. Изредка приезжал в Ленинград с какими-то отчетами и в один из приездов познакомился с мамой, которая тоже училась на биофаке. Они поженились, как только она закончила пятый курс. Больше о их жизни я ничего не знаю.

А потом родился я. Отец существовал где-то очень далеко, и мама и бабушка, разговаривая о нем, всегда добавляли: «Скорее бы Володя приехал». Так он и остался в моем детском сознании уехавшим, который должен скоро приехать.

Помнить себя я начал лет с четырех.

Самое первое мое воспоминание — заводной пластмассовый самолетик, который мне купил приехавший наконец отец. Нужно было крутить в корпусе самолета маленькую проволочную ручку, придерживая в то же время колеса ладонью. Потом самолет ставился на пол, ладонь быстро убиралась, и пластмассовая стрекоза очень резво бежала по комнате, пока не наталкивалась на ножку стола или на стену. Тогда она беспомощно валилась на одно крыло, а колесики стремительно продолжали крутиться, пока не кончался завод пружины. Я любил этот самолетик больше всего на свете — ведь это была игрушка отца! На ночь я ставил его под кровать и, проснувшись утром, первым делом проверял, на месте ли он. А отец тем временем на настоящем самолете делал свой очередной прыжок через страну. Я всегда удивлялся, какая у него борода, какие сильные руки, какой громкий и бодрый голос. Я очень любил его. Налеты его на Ленинград превращались для нашей семьи в маленькие праздники. Но, даже став большим, учась в школе в пятом, потом в шестом классе, я так и не знал, какой работой он занят, что за отчеты он пишет по вечерам в свете настольной лампы на гибкой пружинной ножке.

О маме я знал еще меньше. Она была замечательной пловчихой, у нас дома на шкафу стояло три блестящих кубка, на которых красивой гравировкой было написано, что они присуждены Черняк Валентине Георгиевне за первое и два вторых места по подводному ориентированию и плаванию на дистанцию с аквалангом. Она и меня начала учить плавать, когда я еще совершенно ничего не соображал. А когда я стал помнить себя, плавание для меня было уже такой же обычной штукой, как еда, сон и ежедневные занятия в школе. В Ленинграде она работала в каком-то научно-исследовательском институте, на станции была младшим научным сотрудником, но, в чем заключалась ее работа, я тоже не имел ни малейшего представления.

Как жалел я сейчас об этом!

Ну что было как-нибудь вечером подойти, спросить, поинтересоваться! Так нет же, дурак, сидел в своей комнате, занятый какими-то «важными» своими делами, и не видел ничего дальше собственного носа!

А ведь сколько интересного они могли рассказать)

Кем я хотел стать в будущем?

Я не задумывался об этом. Мне казалось, что все получится само собой, стану постарше, увлекусь каким-нибудь делом и сделаю это дело своей специальностью. Правда, увлекался я многим — и музыкой, и футболом, и литературой, и физикой — и каждый раз считал: вот оно, главное, чему я отдам всю свою жизнь! Но проходило какое-то время, увлечение мало-помалу испарялось, меня тянуло к чему-то новому, и снова я считал: вот оно! И только сейчас, на острове, я понял, что эти жалкие увлечения были сплошной ерундой. Жалкие потому, что они длились очень недолго. Ничем, оказывается, я и не увлекался. Просто нравилось то, другое, третье. А настоящего, которое захватило бы меня без остатка, так и не было.

Сейчас, задумываясь иногда о своем будущем, я видел море и корабли.

Море и корабли…

Если, конечно, останусь жив.

* * *

Каменных плиток я натаскал к источнику столько, что из них можно было построить еще две стены. Тут же, прижатый камнями, лежал огромный ворох полиэтиленовой пленки. Доски ожидали момента, когда я пущу их на кровлю.

Еще два дня я потратил на то, чтобы поднять стены до высоты своего роста. Получалась довольно симпатичная будка, в которой можно даже сложить камин. Я уже задумывался над полом: зимой на Охотском море стоят такие холода, что на голой земле не поспишь. Надо обязательно пол из досок. Но на берегу ничего не находилось. Стояла на редкость тихая погода, хотя вода в море становилась все холоднее.

Меня очень тревожил костюм. Как я ни берег его, он расползался с каждым днем все больше и больше. Куртка прорвалась на локтях и под мышками, на брюках дыры светились между ног, под коленями и на коленях. Почему я никогда не носил с собою иголку и хотя бы немного ниток? Ничего не стоило воткнуть ее в клапан кармана и обмотать нитками. Да ничего, если бы ниток и вовсе не было, — их легко можно было сделать из капроновых шнуров. Вот иголку уж ни из чего не сделаешь… Что ж, когда брюки разорвутся совсем, придется обмотать ноги полосами материи от японского матраца. Больше нет никакого выхода.

И все больше и больше давала чувствовать себя слабость. Когда я просыпался утром, все было в норме, мне казалось, что я бодр и полон сил, как дома. Но стоило опустить ноги с кровати на пол, как голова начинала тоненько звенеть и хотелось снова прилечь и подремать несколько минут. Я понимал, что нельзя давать себе послабления. Достаточно раскиснуть хотя бы на день, сказать: «Ладно, это можно сделать не сегодня, а завтра» — и все пойдет вкось. Потом захочется с завтра перенести дело на послезавтра, потом найдешь еще какую-нибудь причину — и конец.

Впрочем, мне не приходилось переносить свои дела. Подхлестывали голод и погода. Кончался июль. А в августе, как я знал, в этих широтах начинались дожди. А потом медленно, но упорно набирали силу холода. Если я не успею сложить к этому времени дом, то останусь голым на голом берегу. И то не надолго…

Удивляло то, что за полтора месяца я не видел в море ни одного корабля, если не считать тот катер, который неожиданно появился у острова и ушел куда-то. Неужели есть еще такие места, куда не заглядывают суда? А мне-то казалось, что все уже давно обжито и на каждом клочке земли что-нибудь построено.

Стены дома я довел до такой  высоты, что приходилось делать мостки под ноги из двух больших камней и доски. Все шло страшно медленно: мне приходилось отдыхать после каждого усилия. Временами так начинала кружиться голова, что я несколько минут стоял в каком-то отупении, а один раз даже не заметил, как потерял сознание. Поднял камень, положил его на стену, нагнулся за вторым — и больше ничего не помню. Выключился мгновенно. Просто очнулся на земле, в траве. Надо мной бледно голубело небо, и на этой голубизне застыло плотное белое облако, похожее на несколько снежных комьев, слепленных вместе. Оно было таким ярким, что резало глаза. Я лежал в траве навзничь, над моей грудью склонилась ветка куста, и на ветке сидел здоровенный жук с невероятно длинными усами и челюстями, похожими на коричневые рога. И тишина. Уши как будто ватой заложило. Слегка саднило плечо, которым я, вероятно, ударился о камни, когда падал.

Мало-помалу я начал слышать звуки. Сначала стрекотнул где-то рядом кузнечик. Потом булькнул ручей. Потом я услышал прибой внизу.

Поднялся с трудом, опираясь обеими руками о колени, как старик. Постоял, окончательно приходя в себя. Затем снова принялся за работу.

К вечеру стены были готовы.

Я уже прикинул, как накрою их досками. Сначала втащу доску на скалу, которая служила задней стенкой дома. Потом осторожно столкну ее на стены. Спущусь вниз, внутрь дома, и, приподняв доску руками, передвину ее к началу стен, ко входу. Таким же манером положу остальные.

Но это завтра. А сейчас на катер. Задание, данное самому себе, я выполнил.

В каюте я раздул огонь и полежал на кровати, отдыхая. После этого на полу у камина начал чистить грибы для супа.

Откладывая очередной вычищенный груздь в сторону, вдруг заметил какое-то движение у двери. Будто кто-то маленький шариком прокатился по палубе и юркнул за створку. Может быть, крыса?

Я затаился.

В очаге слегка потрескивал сучок, а за стенами шипели наползающие на камни волны.

«Кто-то» больше не показывался. Может быть, он спустился в нижние каюты? Но там же холодно и нет никакой еды.

Я ждал, придвинув к себе кирку.

Если это крыса, попытаюсь убить ее!

Прошло несколько длинных минут. И вот из-за створки двери осторожно высунулась тупая мордочка с приплюснутым треугольным носиком и черными глянцевитыми волосками усов. Носик дергался вверх и вниз, как у кролика, когда он принюхивается. В блестящих бусинках глаз искорками отражался огонь камина. Несколько мгновений зверек стоял, оглядывая меня и мою каюту. Потом смело вошел внутрь. У него было круглое жирное тельце с очень коротким, чуть видным из-под меха хвостиком и розовые, похожие на миниатюрные человеческие руки лапки. Он смело подбежал ко мне и обнюхал мою правую ногу. Чуть слышно фыркнул, встал столбиком и коснулся пальчиками передних лап моей штанины.

И только тут я узнал лемминга.

Эти зверюхи, похожие на маленьких сусликов, жили даже на нашей станции. Они никого не боялись, забегали в лаборатории и квартиры, хозяйничали в клубе, когда там никого не было. Никакого вреда они не приносили, и люди их не трогали, зато кошки и собаки, увидя лемминга, сходили с ума. Правда, я ни разу не видел, чтобы они поймали хоть одного.

Осмотрев мою штанину, лемминг преспокойно уселся около огня и передними лапками начал разглаживать усы. Он с наслаждением пропускал волосинки между пальцами и фыркал. Размером он был с мой кулак. Покончив с усами, он стал почесывать лапками бока, не обращая на меня никакого внимания.

Ноги у меня затекли от неудобного положения, и я опустился с корточек на колени. В тот же миг лемминг юркнул под кровать, но через несколько секунд снова выкатился на свет и, подобравшись к грибам, стал их обнюхивать.

Моя рука дернулась за киркой, но я еще не успел схватить ее, как он уже был за дверью.

Я вышел следом за ним.

С десяток зверьков пробежали по палубе на корму и скрылись в камнях на берегу.

Откуда они взялись? Почему раньше я ни одного не видел на острове?

А над горизонтом, за Правыми скалами, горел закат. Темно-синие облака поднимались там, как горы, и красное солнце плавило их вершины, опускаясь все ниже. На склонах сопки пылали лиственницы, облитые багровым огнем. Волны на море вспыхивали золотыми искрами. Темно-синяя вода вдали переходила в темно-фиолетовую. Вершина сопки опять стала призрачной, она как бы таяла в тумане. Легкий сырой ветерок тянул оттуда.

Я вернулся в каюту, поставил кружку с нарезанными грибами на угли и с нетерпением стал ждать, когда вода закипит. Вот бы жирненького лемминга в мой суп!

— Я один, совсем один, и никто мне уже не поможет, — сказал я, прислушиваясь к своему голосу. Он стал хриплым и грубым. Губы у меня почему-то сделались толстыми и с трудом шевелились. И вообще я заметил, что сам здорово изменился.

Если в школе я мог болтать с ребятами сколько угодно, то теперь эта болтовня казалась мне пустым сотрясением воздуха. О чем мы говорили? О родителях, о новом кино, о книжках, которые нас поразили, о каких-то своих, в сущности, мелких и глупых интересах. И все это казалось нам очень важным и очень нужным. Все разговоры начинались словами: «У! А у меня есть ножик, настоящий матросский», «А мне отец купил классный фотик», «А я вчера в кинухе посмотрел такую картину… Там Вицин, Моргунов и Никулин воруют одну девчонку…» И никогда почему-то в наших разговорах не было: «А я вчера сам сложил дома печку» или: «А я сварил классный суп». Если бы даже и было такое, то на сказавшего это мы посмотрели бы как на дурака. А сейчас издали я смотрел на нас, тех, прошлых, как на дурачков, хвастающихся неизвестно чем. Сейчас для меня было главным не что сказал, а что сделал или умеешь делать. Как много на свете есть людей, которые очень много и очень красиво говорят, но делать ничего не умеют.

Я заметил, что очень упрям. Если решил что-нибудь, то не отступлю, пока не сделаю. И что могу спокойно переносить неудачи — не волнуюсь, не злюсь. Не вышло — ну что ж, значит, еще не умею. Научусь, тогда будет выходить. Научился же я добывать огонь лучком! А ведь другой бросил бы, наверное, после двух-трех попыток.

Оказалось, что у меня есть воля к жизни, иначе я не потащился бы на Форштевень за чайками, еще не оправившись после болезни. Другой на моем месте так бы и сидел пнем под деревом, пока совсем не ослаб, а тогда уж какая охота!

Но больше всего я радовался тому, что не испугался, не спасовал и сумел хоть не лучшим образом, но все-таки выкрутиться из паршивого положения. И сейчас еще продолжаю выкручиваться.

Я слегка остудил готовый суп и стал вилкой вылавливать из него грибы. В несколько глотков я расправился с ними и сразу же поставил на огонь еще порцию.

Ведь едят же люди сейчас где-то хлеб, масло, огурцы, картошку. Мне бы сюда хоть пару картофелин или какой-нибудь завалящий огурец… И хлеба не надо. О хлебе я уже и не мечтал.

Я забыл сказать, что кроме грибов и саранки у меня еще был запас морской капусты. После налета волн на берегу оказались целые залежи широких рваных листьев бледно-зеленого цвета. Они быстро высыхали на солнце и превращались в ломкие пластинки, похожие на грязную пластмассу. Я однажды попробовал такую пластинку. Во рту она стала скользкой и солоноватой. И что самое замечательное — вкус ее очень напоминал вкус печенья, которое часто продавали в поселковом магазине: вроде галет, такие квадратные плиточки с краями фестончиками. Я любил это печенье. Тогда-то я и сделал запас капусты — набрал огромный ворох листьев, разложил их на камнях и, когда они высохли, перенес в палатку, а потом в каюту катера. Они у меня лежали в шкафчике, и грибной суп я закусывал ими вместо хлеба. Когда запас кончится, можно насушить еще. В воде бухты Кормы на камнях ее было сколько угодно. Так что, если говорить по правде, желудок у меня никогда не пустовал. Когда не стало яиц, я непрерывно жевал капусту. На станции ее называли ламинарией, и отец говорил, что она содержит в себе очень много-полезных для организма веществ и — самое главное — йод. Ламинарию заготавливают для аптек и консервируют для еды. Я никогда не видел консервов из ламинарии, но теперь знаю, что это действительно вкусно.

Скучно ли мне было без людей? Не знаю. Наверное, не очень. Первое время их некогда было вспоминать: я устраивался на острове. Только позже пришла тоска, но и она быстро улетучилась. Целые дни моя голова работала так, как никогда раньше. Я непрерывно думал о трех вещах: где добыть еду, как побольше наломать сушняка для костра и как получше устроить свое жилище. Эти вопросы занимали меня целиком. Кроме того, много времени уходило на сушку одежды, на приготовление еды, на походы от палатки к берегу и обратно, на путешествия  к  Форштевню   и   на   западный  склон   сопки.   О   своих школьных товарищах, об отце, о поселковых знакомых я вспоминал только тогда, когда выдавались редкие минуты безделья.

Много раз мне приходила в голову мысль, почему у нас не выпускают маленького справочника для людей, попавших в дикие места.

Ходят геологи по горам и по тайге, работают строители в землях, где раньше не было никакого жилья, забираются в непролазную глушь туристы, устраивают походы в лес пионеры и грибники. И ведь, честное слово, мало кто из этих людей знает, что в лесу можно есть, а чем можно отравиться, как называется та или другая птица, по чему можно ориентироваться, как правильно построить шалаш, как добыть огонь без спичек и еще множество других вещей, которые в городе нам не нужны, зато на природе становятся самыми необходимыми.

На моем острове много цветов, но я поймал себя на том, что знаю только саранки, желтый лютик и ромашку. И все! Мне стало стыдно перед самим собой: живешь рядом с растениями и не знаешь, как они называются. Да что цветы! Оказывается, я не знал деревьев и кустов. А считал себя грамотным человеком — разбирался в полупроводниках, в системах автомобилей, в музыкальных ансамблях. А того, что было под самым носом, не понимал…

Так вот, в этом справочнике целый раздел должен быть о растениях — с цветными рисунками, с описаниями мест, где они живут, и сведениями о том, чем могут быть полезны человеку. Потом раздел о звездах. О следах животных. О рыбах. О минералах, потому что человек должен отличить хотя бы кремень от кварца. О способах определения без всяких инструментов высоты деревьев и скал. И о том, как вылечить себя без лекарств.

Я представлял эту книжечку в виде толстого блокнота в прочной обложке, небольшой, чтобы она помещалась в кармане куртки, может быть, даже в полиэтиленовом футляре, защищающем ее от сырости.

Как интересно было бы читать ее!

Долго в тот вечер я раздумывал над разными вещами, а потом заснул, будто упал в черную яму.

Сорок шестой день

С утра я возился с досками, втаскивая их на плиту, около которой построил стены. Удивлялся: они хотя и подсохли, но стали тяжелее, чем были. Один край плиты был ниже других, я приподнимал конец доски, заводил его на этот край, а потом залезал на плиту и тянул доску за конец. Со стороны, наверное, был похож на муравья, вцепившегося в спичку.

Когда все четыре доски оказались наверху, я осторожно, чтобы не сбить камни с краев, опустил первую доску на стены. Спустился внутрь дома и передвинул ее ко входу. Так же поступил с остальными.

К середине дня моя будка была накрыта. Я немного посидел в ней, прикидывая, как построить камин и где у меня будет кровать. После обеда начал наваливать на доски плоские камни, закрывая щели. В будке сделалось темно и уютно. Слабо светились дыры между плохо пригнанными камнями. Их я забью мелкими камешками или заткну полиэтиленом.

Скоро я выбился из сил и прилег здесь же на крыше.

Сквозь просветы в листве виднелся кусочек подъема на сопку, дерево, похожее на дуб, ярко-зеленые кусты. На подъеме кланялись под ветром какие-то фиолетовые цветы. Пролетела похожая на осенний лист бабочка. Белое пухлое облако застыло в небе.

Кусты ядовитого борщевика я вырубил еще до того, как начал выкладывать стены. Они очень быстро завяли и уже не отравляли воздух.

Я повернул голову в сторону палатки. Ее отсюда не было видно, над зеленью поднималась только вершина моего дерева. Солнечный свет острыми лучами пробивал ветви кустов, живой сеткой двигался по земле. По травам бежал шелковистый шорох. И неожиданно справа от меня вскрикнула громко и печально какая-то птица.

Я закрыл глаза. Он все-таки красив, мой остров!

Пусть он не так щедр ко мне, даже суров, иногда очень страшен, но я привык к нему, он стал частичкой меня, а я — частичкой его. Крохотной, беспокойной частичкой. Он учит меня настоящей жизни и еще многое покажет мне, а может быть, даже убьет меня. Но разве он будет виноват в этом? Буду виноват только я.

Отдохнув, я расстелил на кровле куски полиэтилена и начал накладывать на них второй слой камней.

Под вечер в первый раз увидел орла. Он ходил плавными кругами в небе, то поднимаясь на громадную высоту и становясь похожим на черный крестик, то опускаясь к вершине сопки, и тогда были видны темные перья на концах его крыльев и остро вытянутая вперед голова. Перья слегка шевелились, как пальцы, и этими чуть заметными движениями он направлял свой полет. Я наблюдал за ним очень долго, и за все время он ни разу не взмахнул крыльями.

Интересно: как он видит оттуда, сверху, землю, людей, наши города, корабли, машины? Что думает о нас? Может быть, мы кажемся ему беспомощными ползунками, которые едва волокутся по дорогам, но бывают иногда очень опасными. Или он рассматривает нас, как больших кротов, которые все чего-то роют и роют, жгут землю огнем, отравляют отбросами и дымом, мутят моря и реки и все никак не могут успокоиться? Наши самолеты для него неуклюжие странные птицы, которые производят нестерпимый шум, выбрасывают в воздух вонючий дым и не могут садиться, где захотят. Наши машины и пароходы тоже неприятно пахнут и страшно неповоротливы. А у него все так красиво, так ладно и главный двигатель всегда с собой! Плохо стало на месте, нет добычи или рядом опасность — два-три взмаха чудесными крыльями — и впереди все небо, все пути, новые горы и новые реки и такие просторы, какие нам и не снились! И настоящий полет — парение. Стремительный, бесшумный и абсолютно свободный. Будет ли человек летать так когда-нибудь?

Дома я смотрел на животных, на птиц и на деревья и не думал ни о чем. Раз они есть, значит, так надо. Так было и так будет всегда. И чего о них думать? Лучше сбегать к Тане и позвать ее в кино.

Как все переменилось во мне на острове! Пришли совсем другие понятия и мысли. И сам я, наверное, стал другим…

Орел опустился за сопку, и я закончил укладывать второй ряд камней. Теперь крышу не пробьет никаким дождем. Опять посидел внутри дома. Мне очень нравилась получившаяся комната — три шага в ширину, четыре в длину, только чуть поменьше, чем та, которая была у меня дома.

После ужина смотрел на закат.

На этот раз он был не огненным, а тускло-красным. Солнце превратилось в туманный багровый диск, который постепенно мерк, будто остывающий уголь. А облака, неизвестно откуда появившиеся к вечеру, стали фиолетовыми.

Краски…

Они могут быть светлыми, прозрачными, едва уловимыми, когда почти не различаешь оттенков и не понимаешь, голубой это или воздушно-зеленоватый, оранжевый или красновато-желтый. Такое бывает утром, когда солнце еще не взошло, все цвета приглушены и в то же время легки, как дым.

Они могут резать глаза неожиданными сочетаниями и переходами, особенно зимой, когда на белом фоне снегов все становится очень четким и голым. Тени лежат синие, зеленые, красные. Серое и темно-синее становится черным. А голубое небо — еще голубее и резче, особенно среди ветвей деревьев.

Они могут быть радостными и смеющимися. Я вспомнил одну поляну в тайге, на которой отец однажды устроил привал во время нашего похода «за красотой», как он говорил. На ней было много разных цветов, и от их красок поляна буквально звенела и настроение стало такое, что не усидеть на месте. Хотелось ходить и ходить, и открывать все новые уголки, и впитывать в себя этот волшебный звон. Больше мне никогда не приходилось видеть такого, но эта поляна осталась со мной на всю жизнь.

А бывают страшные краски. Я уже видел такие перед грозой и перед волнами, обрушившимися на остров.

Эх, если бы я умел рисовать!

И тут я вдруг вспомнил, где я, и мне стало смешно.

Кисти, бумага, коробка с акварелью… Увижу ли я когда-нибудь это? Буду ли сидеть снова за партой, решать задачи, писать сочинения, спорить с мальчишками? Как далеко все! Да и было ли? Может, я всегда жил на острове, а та жизнь мне только снилась? Бывают ли сны ярче, чем жизнь?

Скоро меня стало клонить в сон.

Я пошел в каюту, раздул огонь в камине и завалился на кровать.

Что же самое главное?

Утром долго не хотелось вставать.

Лежал, натянув на себя кусок японского матраца, смотрел на очаг, гадая, сохранился ли в нем огонь, на дырку иллюминатора и щель приоткрытой двери, через которые бил солнечный свет, на шкафчик, где лежали мои припасы.

Слабость гудела во всем теле. Даже глаза с трудом открывались после мигания. Мысленно стал пересчитывать, что у меня хранилось в шкафчике. В консервной банке горсти две сушеного шиповника. Несколько листков ламинарии. Пятнадцать луковок саранки. Грибы. Все это можно съесть за один раз. Однако надо было растянуть на день. А дальше что? Нет, к аллаху строительство! Сегодня — добывать пищу. Во что бы то ни стало. Нельзя, чтобы слабость свалила меня. Может быть, во время отлива попробовать в бухте? День начинается солнечный, вода, наверное, хоть немного прогреется, доплыву до рифов и надергаю мидий. Это после обеда. А сейчас встану и пройду за Левые скалы. Наберу ламинарии — там ее больше всего, — разложу на камнях для просушки… Поймать бы хоть одного краба — вот был бы обед! Но их что-то давно не видно. Как только вода становится холоднее, они все куда-то прячутся. Ладно, пока ламинарии и мидии.

Посидев на кровати, подождал, пока не прошло головокружение. Потом расшуровал огонь в очаге и поставил кипятить воду для завтрака.

На палубе еще лежала роса. Среди кустов на берегу ватными облачками дымился туман. Море застыло спокойное до горизонта. Солнце слепило медным блеском. Прибой у рифов едва заметен.

Я умылся из канистры и пошел завтракать.

Через полчаса, захватив кирку и два полиэтиленовых мешка, я уже пробирался между камнями к Левым скалам.

В те места, куда чаще всего приходилось ходить, я давно проложил тропки — убирал с дороги острые камни, забивал галькой щели между крупными валунами. Поэтому сейчас шел, почти не глядя под ноги. Эту часть острова я знал так, что мог пройти по ней с закрытыми глазами.

У Левых скал спустился к прибойной линии. За ночь на берег набросало много обрывков ламинарии. Я выбирал самые концы листьев, потому что они нежнее и быстро сохнут. У черешка лист слишком жилистый и невкусный.

Повсюду между камнями белели и розовели плоские раковины морского гребешка. В некоторых местах они образовывали целые россыпи. Раковины хрустели под ногами, как хворост. Сколько раз я пытался поймать живого гребешка! Но это мне не удалось ни разу. Гребешки обычно лежали на дне, на неглубоких местах, похожие на изящные блюдечки, однако стоило нагнуться над раковиной, как она быстро опускала верхнюю створку, подпрыгивала в воде и оказывалась на более глубоком месте. Они так ловко увертывались от рук, как будто видели меня. А может быть, у них действительно есть глаза?

Почему на берегу столько раковин? Наверное, их ночью выбрасывает прибоем или они заползают слишком далеко во время прилива и не успевают назад за отливной волной, а потом высыхают под солнцем, распадаясь на две створки. Я внимательно осмотрел несколько раковин, но слизняка в них не оказалось. Куда же он девается? Нашел одну раковину величиной с небольшую столовую тарелку. Пригодится. Положил ее на камни, на видное место.

Недалеко от берега плавала фиолетовая медуза. Не цианея, другая. Колпак у нее бледно мерцал, бахрома волновалась красивыми складками. Короткие щупальца то вытягивались, то сокращались. Я вспомнил разговор в лаборатории, на станции. Один лаборант говорил другому, что в Японии каких-то медуз солят, варят и жарят. В японских ресторанах они считаются изысканным блюдом. В то время меня не интересовало, каких медуз едят японцы, но сейчас я проклинал себя за свою глупость и ограниченность. Вон какая красавица! Килограмма на три, а то и на четыре.

Каменистый берег кончился. Я вышел на небольшую илистую отмель. Несколько таких отмелей было по дороге к Форштевню, но я никогда к ним не спускался. На них оседало много гниющих водорослей, и мне не хотелось ползать по грязи. Так и на этот раз: грязи на отмели было предостаточно. Среди нее поблескивали лужи, а в лужах лежали какие-то бугристые камни.

Я присел на валун отдохнуть.

Со стороны Форштевня прилетели две чайки. Они покружились надо мной, потом, вытянув вперед ноги, спланировали к самой большой луже. Одна из них прошлепала по воде к бугристому камню и долбанула его клювом. Чего это она? Чайка, не обращая ни на что внимания, продолжала долбить камень в одно место, и он вздрагивал под ее ударами. Подошла вторая и тоже принялась долбить, только с другой стороны.

Я не выдержал и подошел поближе.

Чайки взлетели и недовольно заорали.

Расклеванный камень лежал в луже. Из дырок, проделанных клювами, вытекала зеленоватая жидкость. Бугорки на камне, похожие на короткие пальцы, слабо шевелились. И рядом с этим камнем лежал еще один, точно такой же. Нет, не лежал — он медленно полз в воде!

И тут я вспомнил Владивосток, куда ездил в прошлом году с отцом. Мы зашли на базар. Там на прилавках продавали рыбу, крабов, кальмаров, морскую капусту, а один дядька предлагал осьминогов. Они лежали у него в ведре с водой, серые, будто обсыпанные пеплом, и шевелили щупальцами.

— Ты возьми его, — говорил дядька молодой женщине с зонтиком, — шваркни на доску и — колотушкой. Вроде как мясо отбиваешь, только подольше. Его чем больше бьешь, тем он нежнее становится, понятно? Потом, значит, нарежешь кусочками, как для бефстроганова, солью посыплешь, перчиком немножко, обваляешь в сухариках и — на сковородку. В сливочное масло. Масла, хозяюшка, не жалей. Чем более масла, тем он вкуснее, и корочка такая получается — золотистая. Пальчики обсосешь! И всего-то делов: по два рубля штука. Бери обоих!

Верхний осьминог зацепился щупальцами за край ведра, повернулся в воде и посмотрел на женщину большими, почти человеческими глазами. Дядька спихнул конец щупальца в ведро.

— Ты не гляди, что они серые, они на суше завсегда такие. Это шкура такого цвета. А внутри мясо белое, что у курицы. Ну, берешь, что ли?

Женщина испуганно отступила от ведра.

— Нет, нет, спасибо!

— Как знаешь, — сказал дядька, щелкая осьминога пальцем по затылку. — Приезжая, наверное? Тогда конечно. На вид они уж больно… не того… Зато на вкус… Один раз попробуешь — всегда покупать будешь.

А рядом на досках прилавка я увидел какие-то коричневатые штуки размером с два моих кулака, сплошь  покрытые выростами, похожими на кончики пальцев. Что-то вроде толстых огурцов с длинными бородавками.

— Это тоже едят? — спросил я отца.

— Голотурии, — сказал он. — Трепанги. Тип иглокожих, только без колючек. Тут их называют «морские огурцы». Они и сырыми идут, и сушеными, и жареными. Хочешь попробовать?

— Нет, — сказал я. — Чего-то не хочется.

— Зря. Я их люблю сушеными. Но ничего и печеные.

Сейчас, увидя в луже трепангов, я чуть не задохнулся от радости. Сколько их можно набрать на отмелях! Набросать на камни, а потом сушить, или варить, или печь. И почему раньше я никогда не исследовал эти отмели? Не мучался бы тогда от голода, не трясся от мысли, что завтра нечего будет есть. Вот всегда так: поленишься сделать несколько лишних шагов — и упустишь что-нибудь нужное…

Я погрозил кулаком чайкам, вившимся надо мной, выловил обоих трепангов и сунул их в полиэтиленовый мешок. В прибойной линии нашел еще двух. На следующей отмели подобрал еще шесть штук. На третьей илистой полосе у меня были полны оба мешка, и еще одного трепанга я сунул за пазуху.

Дальше дорога становилась очень трудной, да и незачем было тащиться к Форштевню. Повернул назад. Не терпелось поскорее попробовать эти бугристые огурцы.

Я давно привык ко всякой сырой еде. Пробовал такое, до чего дома никогда не дотронулся бы. Спокойно ел сырых мидий, и они мне нравились — солоноватые, пахнущие сыростью, слегка напоминающие грибы. Иногда в бухте попадались креветки. Я откусывал у них кончик хвоста и высасывал мясо. Несколько раз находил больших рапан. Их красивые витые раковины я нагревал на огне, поддевал ножом известковую пластинку, которая наглухо закрывала вход в раковину, и вытаскивал моллюска. Мясо у рапан жесткое, но такое же вкусное, как у крабов.

В каюте я положил на стол одного трепанга и разрезал его вдоль. Из него потек желтоватый сок. Но внутри было мясо! И много! Бледно-оранжевое, оно пахло морем, йодом, водорослями. В длинном мешочке вроде желудка скопился ил. Я выбросил его, промыл трепанга пресной водой и вырезал кусок мяса. Немного плотнее, чем мидиевое, похожее на лимонное желе, оно прямо таяло во рту.

В несколько минут я съел двух трепангов, а третьего, не разрезая, закопал в горячую золу. Надо попробовать и печеного.

Завтра опять пойду на отмели и соберу, сколько могу. Натаскаю морской воды в рундук в ходовой рубке, запущу их туда, и они долго не подохнут.

Еще раньше я мечтал связать из двух бревен плотик и во время отлива подплывать на нем к рифам. На подводных частях скал, открывавшихся, когда вода отходила, мидии сидели гроздьями, чуть ли не друг на друге. Оказавшись на воздухе, они закрывали створки и ожидали, когда их снова зальет. С плотика мидий можно было собирать даже в ледяной воде. Но бревна на берегу попадались такие, какие и трем человекам не сдвинуть с места. Маленьких прибоем почему-то не выбрасывало. Теперь можно не думать ни о каких плотиках. В каждом трепанге было мяса, как в сотне ракушек.

Когда третий «огурец» испекся в золе, я остудил его и развалил ножом пополам.

Да, этот день у меня был вторым самым сытным на острове после пира, который я устроил из мидий.

К вечеру я поджарил еще одного трепанга, заварил чай из шиповника и все это заедал подсушенной ламинарией.

В каюте у меня горела лучина, от камина волнами шло приятное тепло, зимний дом у источника я почти закончил. Все было хорошо!

Я сидел на кровати в трусиках и разглядывал кусок прорезиненной ткани от японского матраца. Его как раз хватало на брюки. Раскроить можно ножом, причем так, что ни один лоскуток не пропадет впустую. Но как сшить?

Может, сделать из него что-то вроде юбки — оборачивать вокруг бедер и завязывать на поясе шнурком?

Рядом со мной лежали джинсы. Они давно стали похожи на тряпку. Швы во многих местах лопнули. Одна молния на заднем кармане вырвалась и висела на ниточках. Я оторвал ее совсем. Брючины внизу разлохматились. В передних карманах образовались дырки. Когда я натягивал джинсы на ноги, колени торчали наружу сквозь прорехи. Между ногами ткань тоже протерлась. Я вспомнил, как на эти места — на совершенно целые джинсы! — ребята в нашем поселке нашивали кожу. Это считалось модным. Сильно потертые джинсы тоже считались модными. Это, наверное, должно было означать, что хозяин их много работает и вообще бывалый человек. Смешно. И глупо.

Я бы сейчас за новые джинсы отдал что угодно!

Куртка еще держалась, хотя локти тоже выскакивали наружу и манжеты на рукавах распадались на ниточки.

Лучше всего сохранилась рубашка. Она нигде не прорвалась, только ворот слегка протерся в том месте, где прилегает к шее.

Белые резиновые подошвы у кедов начали крошиться. То ли от морской воды, то ли резина пересохла. Тисненные на подошве рельефы стерлись начисто. Это от ходьбы по камням. Парусиновый верх тоже разлохматился, а на сгибах у мизинцев прорвались дыры. Шнурки я уже несколько раз заменял капроновыми каболками.

Иголку я мог бы сделать из короткой проволочки от ящиков. Очистить ее от ржавчины, заострить на бруске. Пусть толстая, но ткань бы она протыкала. Только вот как пробить в проволочке ушко?

А может, сделать из проволоки шило, протыкать им ткань и в дырочки продергивать нитку? Нужно попробовать.

Никогда я не думал, что иголка может стать такой дорогой вещью для человека! И вообще здесь, на острове, я узнал настоящую цену многим мелким вещам, которых совсем не замечал там, на материке.

Что самое главное для человека на земле?

Знать и уметь.

Знать, как делается та или другая вещь, и уметь ее сделать. И чем больше человек знает и умеет, тем легче найти ему выход из самого трудного положения и тем ценнее он сам для других людей.

Прав был отец: у настоящего человека должны быть хорошая голова и хорошие руки.

Как часто я злился на себя, что дома иногда столько времени тратил на всякую ерунду. Из-за этого теперь вот приходится заново изобретать самые простые и необходимые вещи.

Лучина моя догорела и погасла, в камине покрывались летучим пеплом угли. Я развесил одежду на спинке кровати и натянул на себя кусок матраца.

Завтра попытаюсь сделать шило, попробую шить, а после обеда пойду складывать камин в зимнем доме…

* * *

— Вставай! Слышишь? Эй ты, дружище, вставай! Кто-то сильно берет меня за плечо и встряхивает. Я с трудом открываю глаза.

Надо мной, заслоняя все, навис кто-то огромный, черный.

— Давай, давай, друг, побыстрее!

Я вскакиваю и от слабости опять сажусь на кровать. В голове гул, похожий на накаты волны на берег. В глазах то темно, то светло. Ничего не понимаю.

— Ну что, очнулся? — спрашивает человек. — А ну-ка, давай ближе к свету.

Я начинаю видеть его целиком.

Это моряк в черном бушлате, застегнутом на все пуговицы, в черной морской фуражке с маленьким лаковым козырьком и золотым крабом на тулье. На шее у него висит короткий автомат с широкой изогнутой кассетой.

— Поднимайся давай, что ли! — говорит моряк. — Долго мне с тобой тут возиться?

И только сейчас до меня доходит: НАШЛИ!

Я встаю наконец и рывком оказываюсь рядом с моряком.

Я ничего не могу сказать. Горло стянуло длинной судорогой. Обеими руками я хватаю рукав морской куртки: мне так хочется потрогать этого человека, ощутить его тепло, поверить, что это не сон.

Он перебрасывает автомат за спину и тоже хватает меня за руки, будто я хочу убежать.

— Ты что здесь делаешь? Откуда ты взялся? Кто ты?

— Станция… — говорю и не узнаю своего голоса.

— Какая станция? — тискает меня своими лапами моряк.

— Сейчас… — говорю я. — Сейчас… Мне никак не собрать мысли в голове.

Все кружится, падает куда-то вбок, меня начинает поташнивать.

— Ты что? Что с тобой? Ну-ну, пацан, держись! Он вытаскивает меня из каюты на палубу.

Я вижу еще троих моряков на берегу. Они тоже в черных бушлатах, в фуражках и с автоматами. Стоят у кормы.

— Вот он, тот, который дымил! — кричит мой моряк и встряхивает меня за плечи.

— А ну, давай его сюда, вниз! — кричат те.

— Ты кто, парень? — снова спрашивает меня моряк.

— Бараш… — говорю я. — Я Саша Бараш. С океанологической станции.

Трое взбираются на палубу.

— Старшина, — говорит один из них моему моряку. — Это, наверное, тот самый… Помните, который утонул?

— Ты утонул, что ли? — спрашивает меня старшина.

— Ничего я не утонул… — говорю я, и вдруг весь мир мутнеет вокруг.  Я задыхаюсь.  Я ничего не могу объяснить в двух словах.

Старшина расстегивает бушлат, достает из внутреннего кармана записную книжку, перелистывает ее.

— Бараш… Александр Бараш. Ага, вот… Верно, нам сообщали со станции, что ты утонул. Владимир Бараш сообщал. Это твой отец, что ли? Семнадцатого июля. А ты — вот он… Ну и дела! — Он смотрит на меня широко раскрытыми удивленными глазами. — Так ты, значит, что… два месяца на этом острове? Как же это ты? Как жил здесь?

— Доплыл… — говорю я.

— А огонь, спички? — спрашивает другой. Они все четверо стоят вокруг меня. — Это ты разжигал костры? Мы несколько раз видели дым на острове.

— Не было у меня спичек… — говорю я и взглядываю в сторону бухты Кормы.

Там, у Левых скал, на легкой волне качается серый военный катер. На его корме то разворачивается, то опадает зеленое полотнище флага пограничной охраны. Иногда в левом верхнем углу полотнища вспыхивает красный прямоугольник с белыми лучами и звездой в центре.

В голове остановилась, звенит только одна мысль: НАШЛИ!

Я не могу сейчас ничего говорить, ничего объяснять.

Я просто ослаб от того, что происходит.

МЕНЯ НАШЛИ. НАШЛИ НАКОНЕЦ!

А ОТЕЦ ДУМАЛ, ЧТО Я УТОНУЛ.

ДЛЯ НЕГО Я УЖЕ ДВА МЕСЯЦА НЕ ЖИВУ НА СВЕТЕ!

ПОЧЕМУ ТАК?..

— Давайте, ребята, на борт! — командует старшина своим. Потом он поворачивает голову ко мне и улыбается совсем как мальчишка.

— Ну, собирайся, дружище. Пойдем.

Примечания

1

Кранец — плетенная из веревки подушка, предохраняющая борта корабля от ударов о причальную стенку или о борт другого корабля.

2

Линь — корабельный трос меньше двадцати пяти миллиметров в окружности.

Content

Николай Внуков
«Один»

Берег и море

Остров

Дом

Береговая линия

Вторая ночь

Древнейший способ

Эх, мама…

Рыбалка

На мысе Форштевня

Сигнал

Где Северный полюс?

Мое право

Четырнадцатый день

Берег Левого Борта

Волна

Новый дом

Свободный день

Каким будет дом

Сорок шестой день

Что же самое главное?

Примечания