Нина Сагайдак

Запев

Больная, видимо, спала, не слышала, как отворилась дверь и в палату вошли люди. Она проснулась от сердитого бормотанья сестры, объяснявшей, что девочка слаба еще, ей не до гостей.

Возможно, Нина и не узнала бы паренька, которого загораживала сестра, потому что, когда она открыла глаза, посетители выходили из палаты. Но, увидев рядом с ним доктора Павловского, сразу догадалась, кто навестил ее.

— Жора! — позвала она слабым голосом.

Паренек обернулся.

— Добрый день, Ниночка! А мы уже собрались уходить. Видим, ты спишь и не посмели тревожить.

— Где там «не посмели», — улыбаясь, но все же досадливо отозвался доктор. — Пришли и разбудили самым настоящим образом. Ну, раз уж так случилось, поговорите, а я пойду по своим делам. Только недолго, и пусть говорит Жора. Ему есть что сказать. Я, наверно, и не разрешил бы этой встречи, если бы он не признался, что виноват перед тобой и хочет просить прощения.

Нина улыбнулась:

— Я не помню, в чем он виноват…

— А вот он напомнит тебе, — кивнул Павловский на своего сына и, выходя, добавил: — Смотрите только не поссорьтесь снова.

Жора несмело сел на стул возле кровати.

Нина обрадовалась гостю. Ведь она давно не была в школе, соскучилась по друзьям.

— Как там у нас в классе? Наверно, далеко ушли вперед?

— Ничего. Ты же хорошо учишься, догонишь. Только поправляйся быстрее.

— Видишь, как скрутила меня болезнь? Не знаю, скоро ли выйду из больницы.

— Теперь уже скоро, — смелее заговорил Павловский, глядя ей в глаза. — Отец сказал, что все пойдет на лад и слух полностью вернется.

— Какой слух? — не поняла Нина.

Жора растерялся. Неужели Нина не знает, что заболевание дало осложнение, что она плохо слышит. Может, не следовало об этом напоминать?

— Да… Это я так, — замялся он. — Мне показалось, что ты стала хуже слышать.

— Правда? — подняла на него глаза девушка. — Мне и самой так кажется, но я боюсь верить этому.

— И не верь! Говорю тебе: это только кажется.

Он стал подробно рассказывать, какого мнения о ее болезни доктор Павловский — опытный врач, уверяющий, что она выйдет из больницы совершенно здоровой.

Но Нина встревожилась, на глаза навернулись слезы.

Жора на минуту смущенно умолк, потом попытался отвлечь больную:

— Ты не забыла, Нина, нашу ссору?

— Какую ссору?

— Ну, тогда, накануне Первого мая, в клубе.

— Разве мы ссорились?

— Конечно! Ты заставила меня выйти на сцену первым, а я рассердился, потому что растерялся — не смог прочитать стихотворение и поссорился с тобой. Так вот… Пришел сказать, что больше не сержусь…

— Это было так давно, — невесело сказала Нина. — Я даже забыла. А ты не забыл. Видно, я тебя очень обидела тогда.

— Пустое!

— Я же не нарочно. Думала: ты смелый и всем нам покажешь, как надо держаться, а ты обиделся.

— Теперь уже нет. Слышишь, Нина, я тогда разозлился сгоряча. Теперь я понял, что был не прав.

— Вот и хорошо. Стало быть, мир?

— Ага. Я и пришел для того, чтобы помириться с тобой.

— Спасибо. Передай привет Вере Васильевне. И девчатам тоже. Скажи: пусть зайдут, если хотят меня повидать.

— Да они с дорогой душой, хоть сейчас готовы прийти. Но не пускают еще к тебе. Я сам едва уговорил отца.

Тут дверь распахнулась — в палату вошел доктор Павловский.

— Ну достаточно, Жора. Пора и честь знать, пойдем.

Паренек, попрощавшись, направился к двери и только у порога вспомнил, что у него под мышкой пакетик для больной. Он вернулся и положил его на тумбочку.

— Спасибо, — смутилась Нина, чувствуя, как горячая волна заливает ей лицо.

Она сама не знает, отчего так сконфузилась. Ведь каждый идущий в гости к больной обычно приносит какой-нибудь гостинец. Так уж повелось. А ей почему-то стыдно. Похоже, что и Жоре как-то неловко было. Вспомнил о пакете, когда уже собрался уходить из палаты. И растерялся-то как…

Смешной. Пришел мириться. Как будто между ними невесть какая ссора была. Но, хорошо, что пришел, проведал ее. Поговорили о друзьях, о школе — и сразу веселее стало, будто свежим ветром повеяло в палате. Вот только намек на глухоту тревожит. Как он сказал, Жора? Что слух вернется? Нет, нет, не так. Он сказал, что отец его твердо убежден в ее полном выздоровлении, что теперь все пойдет на лад. Значит… Значит, она не напрасно подозревала! Значит, все-таки она плохо слышит? Почему же об этом молчат врачи? Почему молчит мама? Не знает? Чем же объяснить тогда ее опасения, ее постоянную тревогу даже теперь, после операции, когда дело идет к полному выздоровлению?

Нет, нет, мама знает. Все знают и молчат, скрывают от нее. А раз скрывают, значит, опасность не миновала. И это страшно. Что она станет делать, если оглохнет? Не быть ей тогда ни пилотом, ни балериной.

А ведь это мечта ее жизни. То, без чего весь мир станет унылым и бесцветным.

Возможно, она и раньше не дослышивала? А быть может, сразу после операции было хуже, а теперь действительно все хорошо? Не мог ведь Жора Павловский все выдумать? Наверно, знает от отца, что слух полностью восстановится. А раз так, значит, она будет здоровой…

О-о! Если бы и вправду так! Такого бы задала гопака в клубе на радостях, такую бы Лауренсию станцевала на новогодние праздники, что люди замерли бы от восхищения…

Хоть бы мама скорее пришла и сказала слова утешения. Ведь может же она ее утешить, если это правда — все идет к лучшему.

Мама появилась, конечно, вовремя — в час, когда разрешались свидания с больными, а Нине казалось, что она ждала ее целую вечность.

— Тебе, я вижу, скучно одной в палате, — сказала Лариса Ивановна, обняв и расцеловав дочку.

— Да, тоскливо.

— Скоро поселят сюда еще одну девочку, вдвоем веселее будет. Доктор Павловский считает… — Мать рассказала о беседе с врачом, о домашних новостях.

Нина подождала, пока она наговорится, и спросила:

— А что же говорит доктор Павловский о моей болезни?

— Уверяет, что операция прошла успешно и ты на пути к выздоровлению. Все будет хорошо.

— Что значит «все»?

— Ну, здоровье, конечно, ты теперь будешь быстро поправляться.

— А слух? Почему ты ничего не говоришь об этом?

Лариса Ивановна на мгновение растерялась, но тут же спросила:

— А что я должна тебе сказать?

— Как — что? Разве ты не знаешь, что я сейчас хуже слышу, чем раньше, до болезни?

Для Ларисы Ивановны это было неожиданностью: не то, что Нина хуже слышит, а что знает об этом. Ведь она просила окружающих Нину говорить погромче, чтобы девочка не заметила ослабления слуха. Тем более, что оно не очень заметно и, весьма возможно, пройдет, пока Нина еще будет в больнице.

— С чего ты взяла, что хуже слышишь? — нашлась наконец Лариса Ивановна.

— Сама заметила. Да и доктор Павловский говорил своему сыну, что после операции слух полностью восстановится.

— Конечно, восстановится, — успокоила ее мать. — Болезнь дала небольшое осложнение, но тебе вовремя сделали операцию, и теперь ты будешь совершенно здоровой. Поговорим лучше о другом. Врачи рекомендуют отправить тебя летом к морю.

— Правда? Я поеду к морю? — оживилась девочка. — А когда и куда?

— Летом, конечно, к Черному морю.

— Ой, как это чудесно! Я никогда не видела моря!

Как-то сразу забылись неприятные разговоры о болезни. Лариса Ивановна увлеченно рассказывала девочке о море; вдвоем они вспоминали стихи, рассказы, воспевающие морскую стихию. Нина повеселела, слабый румянец выступил на ее щеках.

«Совсем ты, доченька, еще ребенок! — думала Лариса Ивановна, ласково гладя светлые волосы Нины. — Умница, наивная, добрая, ласковая. И совсем еще дитя».

* * *

Лариса Ивановна часто ловила себя на мысли, что любит Нину какой-то особенной, тревожной любовью. Правда, девочка частенько болела. Четырехлетним ребенком едва не умерла от скарлатины. Много бессонных ночей провела мать над кроваткой Нины, когда та болела корью. В прошлом году девочка сильно напугалась во время грозы, когда ударом молнии раскололо старую дедовскую грушу в саду. А этой зимой простудилась, готовя к празднику в клубе танец Лауренсии, и стала глохнуть.

Одних болезней, казалось, достаточно, чтобы волноваться за судьбу девочки. И все же Лариса Ивановна не могла объяснить свою тревожную любовь к дочери только болезнями. Были, вероятно, и другие причины. Возможно, и та, что Нина — любимица покойного мужа.

Когда он умер, ей шел девятый год: она уже все понимала и горько оплакивала отца.

Сын Толя, малыш еще, сидел около покойника и спрашивал: «Папа спит?» А Нина рыдала. Ларисе Ивановне казалось тогда да и сейчас кажется, что девочка очень тяжело переживает утрату отца, часто думает о нем, вспоминает, как весело и ласково играл с ней папа, читал ей книжки, катал на салазках, как уютно и хорошо было угнездиться у него на коленях, слушать сказку…

Возвращаясь из больницы домой, размышляя, Лариса Ивановна и не думала, что именно любовь Нины к отцу станет позже той тенью, которая пусть ненадолго, но омрачит ее отношения с дочерью. И эти мысли тревожили ее. Ведь Нина всегда так хорошо понимала свою маму, сосредоточила на маме всю любовь и нежность своего сердца.

Но пришло время, и Лариса Ивановна убедилась, что тревоги ее были не напрасны.

Из черноморского санатория для детей Нина вернулась веселой, возбужденной, на вид более здоровой, чем когда бы то ни было.

— Ну как ты себя чувствуешь, доченька?

Лариса Ивановна стремительно обняла Нину, не сводила с дочери глаз, наполненных искристыми слезинками, радовалась ее загорелому лицу, ясному взгляду, звонкому смеху.

— Прекрасно, мамочка!

— Ну и слава богу.

— С таким загаром с моря приезжают лишь совершенно здоровые люди, — услышала Нина чей-то голос совсем рядом.

Она отвела взгляд от матери и только сейчас увидела, что около них стоит высокий, празднично одетый незнакомый человек.

— Она у нас смуглянка, — ответила ему мать, — а море смуглых любит… — Лариса Ивановна обернулась к дочери и сказала: — Знакомься, Нина. Это Яков Осипович Усик.

— С приездом, Ниночка! — Яков Осипович подал ей, как взрослой, руку. — Со счастливым возвращением домой!

— Спасибо.

Дорогой она не думала, почему ее встречал Яков Осипович. Видимо, потому, что больше сама рассказывала, чем слушала других. А дома, казалось, и совсем забыла, что у них посторонний человек. Пока наговорилась с бабушкой, дедом, пока обегала весь двор, сад, поздоровалась с соседями, наступило время обеда.

* * *

Ее нисколько не удивило, что Яков Осипович не ушел, остался у них обедать. Ведь Степаненки — их соседи и друзья — тоже сегодня пришли, сядут со всеми за праздничный стол, будут обедать. Непонятно лишь, почему Яков Осипович держится как-то неуверенно. Может быть, он впервые зашел к ним в дом, не освоился еще… «А все же почему он здесь?» — вдруг мелькнула мысль у Нины. Впрочем, только мелькнула, уступив место веселым расспросам и рассказам о санатории, о море, ребятах…

Несколько позже, за столом и потом, после обеда, Нина заметила, что в доме какие-то нелады. Похоже, что в семье произошла ссора и причина ее — Яков Осипович. Мама хотя и веселая, но в глазах ее нет-нет да проглянет нечто тревожное. И бабушка почему-то более сдержанна, чем обычно. И дед какой-то беспокойный, прячет глаза, будто уличили его в каком-то проступке. Да и беседа за столом не очень вяжется. Если бы не она да Степаненки, обед был бы скучной трапезой, а не праздничным застольем по случаю радостного события — возвращения внучки из санатория.

Когда гости разошлись, Лариса Ивановна пошла с Ниной в соседнюю комнату. Ведь девочка с дороги, ей и отдохнуть пора.

Перед сном она привычно склонилась к дочке и поцеловала ее. Нина закинула руки за шею матери, притянула к себе:

— Мамочка, может быть, ты посидишь около меня?

— Охотно, — отозвалась мать. — И даже не прочь прилечь. Переволновалась, ожидаючи тебя, да и набегалась.

— Ну так ложись!

Какое-то мгновение обе помолчали.

— Ты хочешь что-то сказать мне? — первой заговорила мать.

— Да. Не знаю, с чего начать, — задумчиво отозвалась Нина.

Лариса Ивановна насторожилась.

— Рассказать хочешь или спросить о чем-либо?

— Мне показалось, что ты поссорилась с бабуней и дидусем. Это правда?

Лицо матери залилось краской, но она не ответила.

— Ты слышишь меня, мама?

— Слышу, детка, — крепко обняла ее и прижала к себе Лариса Ивановна. — Слышу, моя умница. Ты еще мала, девочка. Не знаю, как объяснить тебе, но объяснить непременно нужно. Рано или поздно, все равно узнаешь, да и должна знать.

— Что, мама? Что я должна знать?

— Вскоре мы уйдем от дедушки.

Теперь Нина застыла в объятиях матери, боясь поверить услышанному.

— Куда… уйдем? — с трудом выговорила она.

— Мы снимем квартиру.

— Квартиру? Почему вдруг? Ты так поссорилась с бабушкой и дедом, что они не хотят жить вместе с нами?

— Нет, не потому, дитя мое, — ласково говорит Лариса Ивановна и теснее прижимает к себе дочку.

— Тогда почему же?

— Я выхожу замуж, Ниночка, — сказала мать, пряча от дочери совсем раскрасневшееся лицо.

Она так крепко и горячо обнимала Нину, что, когда та сильно вздрогнула в ее объятиях — то ли от неожиданности, то ли испугавшись намерений матери, Ларисе Ивановне показалось, что дочка оттолкнулась от нее. Резко, сильно, словно хотела вырваться из ее объятий.

Но Нина не вырывалась. Она подняла на нее печальные, полные слез глаза и застыла.

— Ты… осуждаешь? — испугалась Лариса Ивановна, вглядываясь в лицо Нины и пытаясь прочесть мысли девочки. — Скажи, ты тоже осуждаешь мой поступок? — снова спросила она прерывающимся от волнения голосом.

Нина молчала.

— Яков Осипович — хороший человек, он будет любить вас, — старалась убедить ее Лариса Ивановна. — Мы не можем так дольше жить. Вам нужен отец. Да и о своем угле мне подумать следует. Дед уже стар. Не сидеть же нам век на его шее. Почему ты молчишь? — сквозь слезы спрашивала мать. — Скажи хоть слово.

— Я не знаю, что сказать.

— Ну как же… Ты боишься? Думаешь, хуже будет? Ведь я с вами, не дам вас в обиду. Да и Яков Осипович не такой человек, что может обидеть. Он добрый. Вот увидишь: все будет хорошо, вы подружитесь с ним.

— А как же мой папа? Я должна забыть его?

Теперь замолчала Лариса Ивановна. Долго смотрит она на Нину глазами, полными слез, и молчит…

— Ну зачем ты так? — отозвалась она наконец. Голос ее дрожит, она вот-вот заплачет.

Но и Нине очень тяжело, и она решается сказать:

— Может быть, я останусь у бабушки? А, мама? Толя маленький, ему все равно. А мне, наверно, лучше остаться у бабушки…

Не ждала этого Лариса Ивановна. Она уткнулась лицом в подушку и расплакалась. Она не жаловалась, не сетовала на свою долю, только тихий, горестный плач сотрясал ее тело.

Если бы она знала, как сложится после второго замужества ее судьба, а тем более судьба ее девочки, она прислушалась бы к глухому сопротивлению детского сердца, посчиталась бы с ним. Обязательно посчиталась бы! Но сейчас Лариса Ивановна не могла этого сделать. Она впервые за столько лет подумала о себе и страшно была огорчена, что дочка так относилась к ее намерению стать счастливой.

Часть первая

ЕСТЬ ТАКАЯ СТАНЦИЯ СНОВСК

I

Приземистые опрятные домики под железными крышами, словно грибы, выглядывают из густой зелени, радуют глаз какой-то особенной весенней праздничностью. Окна распахнуты в сад. Над цветущей зеленью садов торжественная тишина раннего утра и высокого синего неба. Не слышно репродуктор, почти не видно пешеходов. Сегодня воскресенье, отдых, настроение праздничное.

Нина быстро идет по улице Ленина. Ей все здесь хорошо знакомо, во многих домах живут ее одноклассники. Могла бы зайти к девчонкам сговориться куда пойти, как веселее провести этот погожий летний день. Но надо спешить домой. Ляля ждет завтрака. Нина несет сестренке молоко из детской кухни — не до подружек ей сейчас. Так тяжело дома, что и передохнуть некогда, — где уж там думать о гулянье. Хорошо еще, что занятия в школе кончились, а то, бывало, хоть садись и плачь: и уроки готовить нужно, и за питанием для Ляли сбегать, и постирать, и Лялю понянчить. Все спешно, все неотложно. Правда, помогает Ольга Осиповна — сестра отчима: она недавно перешла к ним жить, но ведь у нее, кроме забот в семье, еще и служба.

Беда, ох беда! Не думала не гадала, что в четырнадцать лет придется быть и нянькой и хозяйкой в доме. А мама… бедная мама! «Не беспокойся, доченька, — говорила она, — ведь я с вами всегда буду, все будет хорошо…» А вон как обернулось. Всего два года прошло с тех пор, как мама второй раз вышла замуж и они ушли от деда, а горестей хоть отбавляй…

Одного не поймет Нина: что произошло между мамой и дедом? Спрашивать неудобно, а сама догадаться не может. Оба они, и мама и дед, такие скрытные. Похоже, что поссорились еще тогда, до приезда Нины из Одессы. Но разве можно так ссориться, насовсем? Как ушли они с мамой, дед ни разу их не навестил, даже после того, как родилась Ляля. Да и в доме сложилось не так, как думала мама. Пошли нелады, ссоры, мама часто плакала. А как родилась Ляля, болеть стала, да так плохо ей было, что дядя Вадим увез маму в Ленинград на длительное лечение. И вот уже три месяца мучаются они без мамы… Бедная мамочка, мечтала о светлой доле для себя и детей, искала счастья, а вон как все обернулось…

Дома Нину уже ждали. Ольга Осиповна носила Лялю на руках, старалась успокоить, но малышка плакала, видно, проголодалась за ночь.

— Вот и кормилица наша, — обрадовалась Ольга Осиповна, увидев Нину. — Принесла?

— А как же. Первой в очереди стояла, молоко свеженькое.

Нина достала из сумки несколько бутылочек и одну из них протянула Ольге Осиповне. Та торопливо надела соску.

И вот уже Ляля не капризничает, жадно причмокивая, сосет молоко. Обе няньки довольны. Одна кормит, другая сидит, смотрит на ребенка еще грустными, но уже чуть повеселевшими глазами.

— Вот так и вырастим, — улыбается Ольга Осиповна. — Глянь, как лакомится.

Да, теперь не так страшно. Ляльке скоро шесть месяцев. Нина будет с ней все лето, а к осени девчонка еще подрастет. И мама, может, вернется.

— Ты меня не жди, — торопит Ольга Осиповна, — бери суп и садись завтракать.

— А может, вместе?

— Вместе не выйдет. Толя ушел к бабушке, Яков Осипович в городе, а меня придется долго ждать: пока Ляльку накормлю да убаюкаю, много времени уйдет.

Нина подходит к плите, наливает суп в тарелку, достает хлеб, ложку, садится за стол.

Ест медленно, молча. Ольга Осиповна видит все это, но разговора не начинает.

— Сегодня воскресенье, — наконец произносит она, — может, погуляешь с девочками?

Нина поднимает на нее удивленные и недоверчивые глаза.

— А дома как же?

— Дома я побуду. Хватит с тебя. Всю неделю не спускаешь Ляльку с рук. Погуляй хоть сегодня, в воскресенье.

— Ой, тетя Оля, кончились мои гулянки.

— Ну что ты, Ниночка. Твое еще впереди. Скоро мама вылечится, приедет домой, все пойдет на лад.

День сегодня выдался прекрасный. Почему бы и вправду не пройтись? Пусть ненадолго, не с подружками в лес или на речку, а, скажем, к бабушке…

Она собралась было идти, как вдруг увидела в окне отчима. На мгновение задержалась и, когда Яков Осипович появился на пороге, насторожилась: сказать, что идет к бабушке, или промолчать?

— Ты куда собралась? — спросил отчим.

— Пусть погуляет, — ответила за Нину Ольга Осиповна.

— Не до гуляний сейчас, — сказал Яков Осипович и тяжело опустился на стул. — Садись, поговорить нужно.

— Да я только к бабушке… — начала было Нина.

— Я не против, чтобы ты пошла к бабушке, да только не сейчас. Пришел сказать вам страшное, дорогие мои. Война началась. Немец напал на нас. Сегодня по радио передавали: в четыре часа утра на всей западной границе фашистская армия перешла в наступление, германская авиация бомбила пограничные города, до Киева добралась. Беда… Великая пришла беда…

Ольга Осиповна как сидела с ребенком на руках, так и застыла. И Нина почувствовала вдруг, что руки у нее отяжелели и как-то бессильно повисли.

Собственно говоря, она не представляла себе, что такое война. До сих пор все, что слышала о войне, было столь героическое, романтично увлекательное, что слово «беда» с ним вовсе не вязалось. Но раз Яков Осипович говорит «беда», значит, так и есть. Он человек взрослый, опытный. Ему лучше знать…

— Что же мы будем делать? — спросил Яков Осипович, почему-то обращаясь к ней, а не к Ольге Осиповне. — Не сегодня-завтра меня мобилизуют, пошлют на фронт…

— А может, не возьмут. Все-таки трое детей, и Лариса Ивановна больна, — поспешила вмешаться Ольга Осиповна.

— Не буду же я в такое время о своих льготах думать. Как ни трудно, а идти надо.

— Ну, если так, — ответила Ольга Осиповна, — пусть дети переходят к нашему отцу. У него все-таки свой дом, а здесь, что ни говори, снятая квартира.

Яков Осипович не ответил сестре, задумался.

— А что скажет Нина? — опять обратился к ней отчим. — Пойдешь к деду Осипу?

Нина заколебалась. Она подумала, что совет тети Оли хоть идет от доброго сердца, но для нее с братом не подходит. Кто они для деда Осипа, чтобы жить у него? Но сказать прямо об этом не решалась.

— Мне кажется, нам лучше будет у деда Ивана, — сказала она тихо, но твердо, — мы там жили, привыкли, а Ляльке все равно: она еще маленькая, не понимает. Да и бабушка приглашала…

— Когда приглашала? — спросил Яков Осипович.

— Перед экзаменами в школе.

Отчим опустил голову. Помолчал.

Ольга Осиповна собралась было что-то сказать, но не успела. Яков Осипович вдруг поднялся и решительно сказал:

— Ну что ж, раз такое дело, пойдем к бабушке. Сейчас каждая минута дорога, откладывать нечего.

II

Вечер обещал тихую звездную ночь. Ту восхитительную летнюю ночь, какой привыкли любоваться на Украине не только молодые и не только влюбленные. У кого-кого, а у деда Ивана Михайловича любили подолгу и со вкусом ужинать в саду под деревьями, а то просто во дворе под звездами. Всей семьей обсуждали события дня, рассказывали всякую бывальщину. И так хорошо было им — и взрослым и детям, такими счастливыми чувствовали себя под чистым, усеянным звездами небом, что никому не хотелось уходить в дом. Взрослые частенько оставались спать в саду под вишнями, долго слушали, как замирают вдали людские голоса.

А ночь все увереннее воцарялась над городком. Сперва только на огородах, а потом и во дворе застрекотали кузнечики, несмело, настороженно, как бы опасаясь чего-то: похоже, что прибежали они с поля и осматриваются, вглядываются, нет ли здесь посторонних. Но вот, смелея, заводят такую звонкую и многоголосую песню, что все другие звуки куда-то отступают, словно тают. И, только прислушавшись, можно уловить, что и ветер не спит, перешептывается с листьями. И так тихи, певучи эти звуки, так весело, будто танцуя, колышутся над головой ветви, что тем, кто лежит под вишнями, кажется, будто звуки эти долетают откуда-то из дальних-дальних высот, будто легкие кудрявые веточки веселятся, играют с самими звездами.

То были привычные, будничные ночи. А были еще ночи праздничные, когда с вечера гремела во дворе музыка, слышались веселые песни. Да и не только вечером, до глубокой ночи. И не только во дворе, а во всем городке.

В такие вечера часто светил месяц, по огородам, в долинах стлался туман. Люди не хотели расходиться по домам, а если расходились, то не сразу ложились спать, а если уж и ложились, долго не смежали веки, не сразу покоряясь сну.

Ночь бывала чем-то похожа на день, даже казалась краше дня.

Но все это было и было когда-то… А сейчас люди если и ждут ночи, то разве потому, что ночью реже бомбят самолеты: если и смотрят в небо, то лишь тогда, когда слышен их угрожающий гул.

Сегодня ночь обещала быть спокойной, и Нине хотелось раскрыть окно, выходящее в сад, подышать свежим воздухом. Но, увы, в городе затемнение, приказано маскировать свет, чтобы нигде и щелочка не светилась.

Можно бы и погасить лампу: Ляля и Толя спят, бабуся с дедушкой тоже собираются. Но пора написать матери письмо, а днем для этого времени не будет.

«Дорогая наша мамочка! — Нина аккуратно выводит букву к букве. Чтобы маме легче было читать. — Если бы ты знала, какая это радость для нас — твое письмо. Ведь целых десять дней от тебя ничего не было. Время тревожное, и в голову лезут всякие мысли. Как хотелось бы в такую беспокойную пору быть вместе!

Дядя Вадим, наверно, под Ленинградом, бьется с фашистами. Мы знаем: враг подобрался к самому городу, и это очень волнует нас. Не сладко тебе там, но мужайся, мамочка, и береги себя, родная. За нас не беспокойся: здесь более или менее тихо. Налетают иногда на станцию, но это далеко от нашей Базарной.

Степаненки эвакуировались. Уговаривали бабусю, чтобы и меня отпустили с ними. Да куда я поеду? На кого оставлю Лялю и Толю. Ведь я самая старшая и должна заботиться о всей семье».

Нина поставила точку и задумалась: оставить ли слова насчет эвакуации или вычеркнуть? Лучше все-таки оставить. Пусть мама знает, что город постепенно эвакуируется. Возможно, и они вынуждены будут куда-нибудь податься. Фронт приближается, люди уезжают если не в глубокий тыл, то в удаленные от железной дороги, глухие села. Если придется куда-нибудь выехать и связь оборвется, пусть мама думает, что они эвакуировались.

Размышляя обо всем этом, Нина все же никак не предполагала, что придется когда-либо оставить дедовское жилье. Уж кому-кому, а им выезжать из города особенно трудно. Бабуся и дед слишком стары, Толя и Ляля больно малы.

Но случилось так, что и они тронулись в путь-дорогу.

Фронт неожиданно быстро приблизился к Щорсу, и бомбовые удары с воздуха стали такими частыми, что началось повальное бегство из города. Уезжали кто как мог и на чем мог.

Иван Михайлович все еще не решался оставить родное гнездо. Водворил внуков и старуху в погреб: надеялся, что минет как-нибудь эта лихая година. Когда же артиллерия стала обстреливать не только железнодорожную станцию, но и городские кварталы и им, жившим около церкви, пришлось по-настоящему испытать, что такое близкие разрывы тяжелых снарядов, Иван Михайлович всерьез призадумался над тем, куда и как увезти семью.

— У нас ведь есть друзья в Рудне, — разрешила его сомнения Лидия Леопольдовна. — Найди подводу, возьмем с собой самое необходимое и выедем хотя бы на несколько дней.

— Да где ты возьмешь ее, подводу? — сердился Иван Михайлович, но все же ходил в город, расспрашивал, допытывался и нашел наконец человека, согласившегося отвезти их в Рудню.

Решили ехать под вечер, когда садилось солнце, в надежде, что ночью будет безопасней — обойдется без налетов авиации и бомбежек.

Но, как сказала бабуся, такими «умниками» оказались не только они.

По направлению на Рудню двигалось множество народа. Кое-кто на подводах, а большинство пешком, толкая впереди себя тачки с пожитками. Взяли в руки дышло с поперечной перекладиной и давай бог ноги! Пыльная проселочная дорога забита беженцами. Одни увязают в песке, другие объезжают их и загораживают проезд. И каждому не терпится, каждому хочется поскорее. Крики, ссоры, препирательства, слезы…

Сагайдакам тоже пришлось остановиться, и не раз. Но то были мелкие неприятности. А вот где-то поблизости от Рудни их возница зазевался и попал передним колесом в яму. Лидию Леопольдовну сильно качнуло, и она вместе с Лялей и узлами домашнего скарба вывалилась на обочину дороги. Иван Михайлович гневно напустился на возницу, а Нина с Толей кинулись поднимать бабушку и Лялю. Они, как и дед, всю дорогу шли за возом, подгоняя бабушкину козу Белку, которая со страху то упиралась, как ослица, то шарахалась в сторону.

Стали поднимать воз с помощью срубленной сосенки. Тут, в довершение всех бед, на дороге появилась автомашина и, подъехав едва не впритык, засигналила. Коза дернулась и оторвалась от подводы, задрала хвост да как рванула в лес! Дед за ней, Нина вслед, но где им догнать ошалелую животину!

Иван Михайлович вскоре запыхался и отстал. Кричит где-то сзади, клянет и бабу и козу. А Нина бежит, зовет, не спускает с Белки глаз. И не только потому, что она их с Толей любимица, что жаль будет, если пропадет: ведь на молоко Белки большая и, пожалуй, единственная надежда в эвакуации. Взрослые да и они с Толей как-нибудь перебьются с едой, но чем кормить Лялю, если Белку загрызут волки или уведут чужие люди?

Выбежав на лесную полянку, Белка вдруг остановилась.

— Белочка, хорошая моя, ну куда ты? — упрашивала Нина, словно коза могла понять ее. — Не бойся меня, я ведь тебе хлеба и сахару дам, иди сюда, слышишь?

Коза увидела свою кормилицу, заблеяла и пошла навстречу девочке. Ухватив за веревку, Нина притянула к себе Белку, обняла, гладила, успокаивала ее. А когда увидела, что коза присмирела и не боится ее, Нина выпрямилась и попыталась сориентироваться, далеко ли поляна от проезжей дороги. Лишь сейчас она заметила, что начало темнеть, и заволновалась: не заблудиться бы в неизвестном лесу.

Вдруг ей показалось, что совсем близко послышался голос деда.

— Я здесь, дедушка! — крикнула Нина так радостно и громко, что эхо разнесло ее слова по всему лесу и, наверно, услышали их не только Иван Михайлович, искавший внучку в лесу, но и Лидия Леопольдовна с Толей, оставшиеся на дороге возле подводы.

В Рудню рассчитывали приехать в сумерки, а пришлось стучаться к друзьям поздно ночью. Единственным утешением и наградой за все пережитое в дороге было то, что подруга бабушки Оксана Конек приняла Сагайдаков радушно и приветливо. Она так заботливо устраивала гостей на ночлег, что у них сразу отлегло от сердца, спокойнее стало на душе.

Видно, на всю жизнь запомнила Оксана, как много лет тому назад Лидия Леопольдовна выручила ее из беды. Тепло и благодарно любила она свою старую подругу и теперь всячески старалась, чтобы она, и дед, и внуки чувствовали себя как дома.

III

Фронтовые дороги прошли мимо Рудни, но здесь уже знали, что Щорс захвачен немцами, войска оккупантов продвинулись далеко на восток, и только бойцы, попавшие в окружение, иногда сталкиваются с ними на лесных тропах, напоминая о себе короткой, временами сильной стрельбой.

Люди прислушивались и надеялись: может, не правда, что немцы так далеко ушли на восток, может, наши скоро вернутся?..

Но они не возвращались. И день, и второй, и третий. А потом в Рудню вошли немцы. Пришли и посеяли страх, убили надежду.

Лидия Леопольдовна и Иван Михайлович как потерянные слонялись из угла в угол, не знали, чем заняться, куда себя деть.

— Что будем делать, старая? — спрашивал Иван Михайлович.

— А что нам остается делать. Давай вернемся домой. Нелегко будет прожить в городе с тремя детьми, но там все-таки своя хата да и вещи припрятаны. Какие ни есть, а все же пригодятся…

— А что, если немцы сожгли или разрушили дом? — возразил Иван Михайлович. — В городе шли бои, бомбили его, да и горел он, говорят люди.

— Може, правда, — вмешалась в разговор Оксана. — Что, если немцы сожгли хату или в нее попала бомба? Где вы будете тогда жить? Если уж надумали ехать домой, то пусть сперва отправляется Иван Михайлович. Разузнает, что и как, а потом и за вами приедет. А если, борони боже, дом разбит, то и ехать незачем, живите у нас.

Лидия Леопольдовна нашла совет Оксаны дельным. Иван Михайлович хотя и промолчал, но, видимо, был с ней согласен.

Утром он ушел искать попутную подводу.

Через два дня после отъезда Ивана Михайловича Лидия Леопольдовна стала беспокоиться. Хотя дорога из Рудни не такая уж важная, чтобы по ней двигались немецкие войска, но кто его знает, как оно обошлось там. Может, наткнулся дед на немцев, и те приняли его за партизана. В такое время все возможно.

На четвертый день не знали уж, что и думать. То была суббота, и Нина уговорила бабушку, чтобы та позволила ей выйти за околицу села. Глядишь, кто-нибудь едет и подвезет ее в город… Или, по крайней мере, встретятся люди, идущие туда, и возьмут ее с собой.

К счастью, ни подводы, ни попутчиков Нина не встретила, а на другой день, в воскресенье, вернулся Иван Михайлович.

Вести он привез более или менее утешительные: хата цела, можно возвращаться домой. Правда, когда Нина спросила: «А как же город? Что там слышно?» — дед помрачнел и сказал:

— Про город, внучка, не спрашивай. Приедешь — сама увидишь.

И она вскоре увидела его, родной свой город. Он лежал, приткнувшись к берегу речки, притихший, печальный, потемневший, словно на дворе не сентябрь — пора сбора румяных яблок, время осеннего буйства красок, а ноябрь или март, когда моросят надоедливые дожди и город становится грязным, неприветливым. Повсюду чернели пожарища и развалины, глубокие воронки в садах и на дорогах. Необычная, гнетущая тишина навевала уныние.

— Как грустно теперь в городе, — задумчиво сказала Нина.

— Скорбно людям, скорбно и городу, — отозвалась Лидия Леопольдовна. — И когда это было, чтобы на улицах во дворах ни души!

Толя бросил на них удивленный взгляд из-под надвинутой на брови фуражки.

— А что люди? Паровозы не гудят, потому и грустно в городе.

Нина пренебрежительно глянула на брата, словно хотела сказать: «И ты суешь свой нос, будто понимаешь, в чем дело». Но, подумав, согласилась: «В самом деле, паровозы-то молчат, оттого так тихо и грустно в городе».

Усадьба Ивана Михайловича — рядом с кладбищем, а погост, как обычно, — на окраине, и Сагайдаки надеялись проскочить к дому незамеченными.

Но их остановили. И не кто-нибудь — немцы.

Нина впервые увидела их вблизи… В Рудне она только слышала о них, а тут увидела. Один стоял около свежеотесанной будки и упорно смотрел на их подводу. Когда подъехали и по его знаку остановились, из будки вышли еще двое.

— Ком цу мир![1] — поманил пальцем тот, кто стоял первым.

Иван Михайлович несмело слез с подводы и подошел к немцу.

— Папир![2]

Старик торопливо полез в карман, вытащил паспорт. Подавая немцу, не удержался, стал объяснять, кто он, откуда, куда едет. Для большей убедительности махал руками, показывая, где живет.

Немцы, видимо, плохо понимали его, стали о чем-то переговариваться между собой. Лидия Леопольдовна увидела, что грозит опасность, и заговорила с ними по-немецки.

— О-о! Матка ист дойч?[3] — удивились немцы.

— Да, да. Я из Пруссии, — ответила бабушка.

Лидия Леопольдовна выросла и до замужества жила в окружении немцев, в приморском городишке в Латвии, потому свободно говорила по-немецки.

Постовые снова о чем-то посовещались, потом возвратили Ивану Михайловичу паспорт и велели ехать своей дорогой.

IV

После возвращения из Рудни Нина все время проводила дома, помогала бабушке по хозяйству, нянчила Лялю. Ей совсем не хотелось выходить в город, интересоваться новостями. Достаточно было того, что приносили в дом подруги и соседи.

Но в конце концов пришлось пойти на базар, а затем и в город.

Чтобы избежать встреч с немцами, Нина решила идти не по улице Ленина, где помещалась комендатура оккупантов, а пробираться к базару параллельной Песчаной улицей. Она не замощена, и немцы вряд ли ходят там. Чего ради брести им в пылище, если можно идти рядом, по улице Ленина, где тротуары выложены клинкером.

И действительно, на Песчаной она не встретила ни одного немца. Зато когда дошла до перекрестка и повернула налево, насторожилась, а потом и остановилась: неподалеку от столовой, на углу двух улиц, выходивших к пожарной башне, толпились люди, окруженные фашистскими солдатами.

Девочка инстинктивно попятилась, затем круто повернулась и бросилась бежать.

Кто-то остановил ее негромким, но властным голосом:

— Стой! Зачем бежишь? Хочешь, чтобы они тебя догнали и потянули к виселице?

Нина остановилась, растерянно оглядываясь. Тут она увидела окликнувшего ее человека, стоявшего в густых зарослях кустов.

— Иди сюда! — приказал он. — Немцы насильно сгоняют людей смотреть на казнь. А ты сама туда бежишь!

Нина совсем растерялась, робко открыла калитку в низком заборчике, за которым ветвились заросли сирени, и вошла во двор. Стала неподалеку, глядя на мужчину испуганными глазами.

— Зайди в кусты, — сказал он, на этот раз тише и мягче, — становись, смотри и запоминай.

— А что там? — подала наконец голос Нина.

— Страшное дело, дочка, детей будут вешать!

— О-ой!

Нине хотелось спросить, что за ребята, чьи они, за что их казнят, но не могла вымолвить ни слова. Мужчина все понял сам.

— Кто его знает, — вздохнул он, — чьи это дети. Поймали в лесу, объявили партизанами, и вот…

Со стороны пожарной башни донесся шум; можно было различить чьи-то крики, плач.

— Они уже там. Привели, — сказал мужчина.

Нина почувствовала, что вся дрожит: ее охватил такой ужас, что она готова была расплакаться от страха и отчаяния.

— Я пойду домой, — всхлипнула она.

— Не смей, говорю! — сурово остановил ее мужчина. — Жить тебе надоело, что ли? Закончится все это, люди начнут расходиться, и ты пойдешь со всеми.

— Немцев, дяденька, на Песчаной нет.

— Если побежишь — найдутся!

Мужчина выглядывал из кустов, пытался рассмотреть, что происходит около башни, а Нина, опустив голову, даже боялась смотреть в ту сторону.

«Как же так? — горестно и тревожно билась мысль. — Как так можно? Ни за что ни про что казнить детей! Поймали в лесу — и уже партизаны. Ведь так и нас могли задержать при возвращении из Рудни, объявить партизанами. Какой ужас!.. Что же это делается? Что делается!»

На площади шум и плач вдруг затихли. Она услышала отрывистый, угрожающий голос, вколачивавший на чужом языке в наступившую тишину какие-то металлические, острые слова. И вслед за тем, как выстрел, раздался пронзительный детский крик:

— Дяденька! За что вы нас? Мы ни в чем не виновны!

Нина, не обращая внимания на предостережения незнакомого мужчины, продолжавшего стоять в кустах, отчаянно закричала и побежала со двора на улицу, домой.

Она не оборачивалась, не смотрела по сторонам, не думала, что могут повстречаться немцы, что на нее обратят внимание и задержат… Бежала, пока несли ноги, пока хватило духу.

V

Лидия Леопольдовна не раз уже пыталась подбодрить внучку, развеять ее мрачное настроение. Но все безуспешно.

— Что-то неладное творится с нашей Ниной, — сказала она Ивану Михайловичу. — Пока возится с Лялей да работает по хозяйству, еще ничего, а только присядет — сразу пригорюнится. И плохо ест. Боюсь, как бы не захворала внучка.

— Теперь все такие невеселые, — утешал Лидию Леопольдовну дед.

— Все, да не так. Разве ты не видишь, как она напугана?

— А поди-ка сюда, дивчинка, — как-то позвал старик внучку из соседней комнаты.

Нина вошла, стала у порога.

Иван Михайлович задержал на ней взгляд, минуту помедлил и спросил:

— Скажи мне, внученька, чего это ты последнее время сама на себя не похожа?

— Чем не похожа?

— Всегда печальная, невеселая, будто это не ты, а тень твоя.

Нина молчала.

— Напугалась тогда, когда казнили детей? Может, тебе снятся повешенные?

— Да нет, не снятся, а из головы не идут.

— А ты не думай об этом.

— Как же не думать?

— Очень просто: возьми да прогони навязчивые мысли.

— А если я не могу? — сквозь слезы проговорила девочка.

— Плохо, коли так. Время настало жестокое. Нельзя распускать нюни. Нужно быть мужественной. Иль забыла, что ты дочь партизана?

Нина подняла голову, пристально взглянула на деда, будто услышала что-то новое, необыкновенное. Но, ничего не сказав, снова потупила взор.

— Оккупация только началась, — продолжал Иван Михайлович. — Чего другого, а виселиц навидаемся. Не впервые встречаюсь я с немцами, знаю их повадки еще по восемнадцатому году. Уж они-то умеют распоясаться да полютовать на чужой земле.

Он смолк, задумался, то ли вспоминая прошлое, то ли ожидая, что скажет Нина.

— Ты поняла меня, внучка? — спросил он наконец.

— Да, поняла, — быстро ответила девушка.

— Так вот, возьми себя в руки, держись крепко, не принимай так близко к сердцу все, что увидишь и услышишь, а то ненадолго тебя хватит.

Разговор происходил в субботу, а через день, в понедельник, словно в подтверждение слов Ивана Михайловича, фашисты учинили в городе новое злодеяние. Приказали всем евреям — мужчинам — явиться с лопатами на работу, вывели их в лес и там расстреляли всех до единого, заставив перед тем выкопать для себя яму.

Лидия Леопольдовна всячески старалась оградить внучку от разговоров об этом чудовищном преступлении. Строго наказала Ивану Михайловичу не проговориться часом, предупредила соседей, знакомых. Но созданная вокруг Нины стена потаенности оказалась весьма зыбкой. Страшную новость на другой же день принес в дом Толя.

К удивлению Лидии Леопольдовны, Нина спокойно, во всяком случае внешне спокойно, выслушала брата. Она была поражена, но не испугалась, не ужаснулась, как в тот трагический день на Песчаной улице.

Расспросив Толю о происшедшей в лесу расправе, девушка побежала к деду, работавшему на огороде.

— Вы слышали, дедушка? — как-то очень тихо и напряженно спросила Нина. — Немцы расстреляли в лесу много людей.

— Кто тебе сказал? — не сразу откликнулся Иван Михайлович.

— Толя. Он был на улице и слышал, как женщины говорили об этом у колонки. Да и от ребят слышал… Что же теперь будет? Неужели никто не отомстит немцам за такое злодейство?

— Не знаю, — задумчиво ответил Иван Михайлович, — люди еще растеряны, не пришли в себя. А вот когда опомнится народ, тогда берегись фашисты! Загорится у них земля под ногами, дым столбом пойдет почище чем в восемнадцатом.

— Дедушка, — подсела к нему Нина, — расскажите, что тогда было в нашем городе, как боролись против немцев. Вы же многое знаете.

— Знать-то знаю, а рассказывать не мастак. Да и давно это было, разве все упомнишь?

— А вы вспомните…

Ей так хотелось услышать от деда увлекательный рассказ о героических подвигах партизан. Но Иван Михайлович был скуп на слова, рассказал только, как немцы вступили в Сновск и как потом формировалась дивизия Красной Армии под командованием Щорса.

Не то, не то хотелось ей услышать. Рассказанное дедом она знала из школьных уроков истории. В родном ее городе жил Щорс, он командовал первой украинской советской дивизией, освобождавшей Украину от немцев и петлюровцев. В тот год, когда она с родителями переехала в Сновск, об этом много говорили. Городу тогда и присвоили имя Щорса. Но какой была эта борьба, кто ее герои? Что они делали? Да, вот именно, что они делали, как собрались воедино, чтобы ударить по врагу, прогнать немцев с Украины, отомстить за погибших товарищей?

Слышала Нина как-то от ребят в школе, что о борьбе черниговских партизан против немцев в годы гражданской войны написаны книги, а читать их не довелось.

Кто же говорил ей об этих книгах, силится вспомнить Нина, как они называются?

Ее размышления прервала Ольга Осиповна, пришедшая проведать стариков и ребят.

Улучив момент, Нина спросила тетку, не знает ли она, какие книги написаны о борьбе против немецких оккупантов в восемнадцатом году.

— Много книг написано, — улыбнулась Ольга Осиповна.

— Таких, в которых рассказывается о Щорсе, о борьбе черниговских партизан?

— Всех сейчас не припомню, но, кажется, об этом есть в романе «Десну перешли батальоны» Алексея Десняка и еще в книге «Путь на Киев» Семена Скляренко.

— Вроде бы о книжке Десняка мне и рассказывал кто-то из ребят, да не припомню кто… Тетя Оля, вы не могли бы достать мне эту книжку?

— Я спрошу у знакомых, — пообещала Ольга Осиповна.

На другой день роман «Десну перешли батальоны» был в руках у Нины.

— Только никому не показывай, — предупредила Ольга Осиповна. — Хотя здесь и описаны давние события, но немцам не понравится любая книга о борьбе украинского народа против оккупантов.

Покормив и уложив Лялю спать, Нина забралась в крохотную каморку, куда редко заглядывали домашние, и углубилась в чтение. Она не отрывалась от книжки до вечера и потом, наскоро поужинав, сидела над ней до тех пор, пока не дочитала до конца. Роман приковал ее внимание, увлек живыми рассказами о людях, которые жили и боролись против немцев в восемнадцатом году близко от города Сновска, совсем рядом, в селе Боровичах.

VI

Зима 1941—1942 года выдалась лютая. В декабре разгулялись пронизывающие холодные ветры, били в лицо мелким колючим снегом.

В такую-то непогоду зашел к Ивану Михайловичу нежданный гость, Василий Григорьевич Анапрейчик, муж подруги Ларисы Ивановны. Еще перед войной он вместе с семьей переехал в Киев, и потому его появление в Щорсе удивило Ивана Михайловича.

— Из окружения или из концлагеря к нам? — холодно поинтересовался дед.

— Из окружения.

— А жена в Киеве или эвакуировалась?

— Не знаю, хочу пробраться туда, да опасаюсь без документов. Киев не Щорс, там без документов не повернешься.

— Конечно, — согласился старик и замолчал.

Анапрейчик немного выждал, затем сказал:

— Мне говорили, что незадолго до войны Лариса Ивановна серьезно захворала и выехала в Ленинград на лечение. Что, она там и осталась?

— В том-то и дело, что не знаем, как она там, да и там ли вообще. Может, вывезли куда-нибудь…

— А из больницы она писала вам?

— А как же, писала.

— И когда было последнее письмо?

— В конце августа.

— Тогда вряд ли вывезли. В конце августа немцы прорвались к Шлиссельбургу и завершили окружение Ленинграда.

В комнате наступила долгая, гнетущая тишина.

Нина взглянула в окно и, увидев знакомую фигуру, подошла к дверям.

— Тетя Оля идет, — сказала она, обращаясь к домашним и гостю.

Ольга Осиповна вошла раскрасневшаяся от мороза, возбужденная.

— Здоровеньки булы!

— Здравствуйте! — прогудел среди общих приветствий густой бас Анапрейчика.

— О-о! Кого я вижу! — обрадовалась Ольга Осиповна. — Василий Григорьевич, какими судьбами?

— Трудными судьбами, милая Ольга Осиповна. — Анапрейчик поднялся и шагнул ей навстречу.

Нине показалось, что он тоже обрадовался этой встрече, как-то даже особенно обрадовался.

— А вы, я вижу, не горюете, бодры, веселы, — сказал Анапрейчик, улыбаясь.

— А что даст нам кручина. Грустью обуха не перешибешь.

— Да, конечно…

Ни Иван Михайлович, ни Лидия Леопольдовна не поддерживали беседы.

Ольга Осиповна заметила:

— Что это вы все так приуныли? Не вы ли, Василий Григорьевич, принесли такое настроение в дом?

— Да… — отозвался Анапрейчик. — Вспомнили мы Ларису Ивановну и загрустили…

— Ой, горе горькое, — зябко кутаясь в платок, заохала Лидия Леопольдовна, — такое несчастье свалилось на нашу голову. Как она там, бедная, перенесет все это? Если бы хоть здорова была, устроилась бы на работу, как-нибудь прожила бы. А так… подумать страшно, чужие люди, чужая сторона.

— Она ведь не одна, — успокаивала стариков Ольга Осиповна, — и Вадим Иванович там, и семья его.

— Вадим на фронте, а семье его, наверно, не до Ларисы сейчас.

— Что Ляля, спит? — спросила Ольга Осиповна.

— Сначала капризничала, а потом поплакала и заснула.

— А я гостинец ей принесла. — Ольга Осиповна вынула из кармана и положила на стол пакетик сахара.

— Спасибо. Вот обрадуется малышка, ведь она у нас сластена!

Лидия Леопольдовна подошла к буфету и положила туда подарок.

— Где вы раздобыли такое лакомство? — спросил Иван Михайлович.

— Я ведь теперь при деле, паек немецкий получаю.

— Правда? И где же вы устроились?

— В больнице.

— Вы хотите сказать, в немецком госпитале?

— Ну, пусть будет в госпитале.

— А кем?

— Не начальником, конечно, санитаркой работаю. Все польза для себя и для семьи.

Нине сперва показалось, что тетя Оля и Анапрейчик говорят между собой какими-то намеками, но потом решила, что ей только показалось, потому что разговор продолжался самым обычным образом о работе, хлебе, пайке, дают ли сигареты, крупу, соль.

— А вы не знаете, — спросил Анапрейчик, — какие слухи ходят по городу?

— Какие?

— Говорят, наши разбили немцев под Москвой и двигаются на запад.

— Правда? — обрадовалась Ольга Осиповна.

— Чему вы так радуетесь? — тихо сказал Анапрейчик. — Придут наши сюда и спросят, что вы тут делали при немцах. Ведь вы кандидат партии.

Ольга смутилась:

— Я женщина, что с меня спрашивать. А вот вас наверняка спросят, как вы попали в окружение, почему остались в городе и не пробирались к своим.

— Правильно, Ольга Осиповна, — поддержал ее Иван Михайлович, — нашел ты, Василь Григорьевич, кого попрекать. Она женщина, на ее слабых плечах старые родители, да и нашим детям она помогает.

— Да я ничего такого не говорю, — как бы оправдываясь, пробормотал Анапрейчик.

— Как это — ничего? Мы что, по-твоему, не понимаем, к чему ты клонишь?

— Иван, — вмешалась Лидия Леопольдовна, — ну что ты, ей-богу, взъелся? Кто так обращается с гостем?

— А зачем он такое говорит об Ольге Осиповне?

— Да ничего особенного он не говорит, а только предостерегает.

— То-то и оно, что предостерегает. Ты нигде не бываешь, ничего не слышишь, вот тебе и невдомек. А я уж наслушался таких патриотов. Подумали бы лучше о том, кто пустил сюда немцев. Разбежались, как зайцы, по лесам, а теперь еще попрекают и даже угрожают, если кто заикнется о работе.

— Похоже, будто и вы собираетесь к немцам на службу? — вопросительно глядя на Ивана Михайловича, спросил Анапрейчик.

— Собираюсь. А ты как думал? Три сына и зять где-то воюют, довоевались до того, что бросили на произвол судьбы и нас, стариков, и трех малолетних детей. Пять ртов в доме. Что же они, по-твоему, божьим духом жить будут?

— Ясно…

— Что ясно? — сердито спросил Иван Михайлович.

— Дело ясное, что дело темное, — отшутился Анапрейчик и стал собираться уходить.

— Вы идете? — обратился он к Ольге Осиповне. — Надеюсь, вы не рассердились на меня, как Иван Михайлович?

— Чего мне на вас сердиться! — усмехнулась Ольга Осиповна. — Но выходить отсюда нам вместе, вероятно, не следует. Люди теперь зоркие, могут бог знает что подумать.

— И то правда. Но я вас все-таки подожду: есть один деликатный вопрос.

Попрощавшись со всеми, Анапрейчик направился к двери.

Нина вышла проводить его.

— Дядя Вася, — задержалась она в сенях дома, — вы, пожалуйста, не сердитесь на дедушку.

— Да бог с ним, чего мне на него сердиться. Ему самому нелегко.

— Да, да. Мучается он сейчас: идти на работу или не идти? А тут еще и вы поддали жару.

— Ах вот оно что! Ну, ну, пусть еще подумает, это не мешает, никуда не денешься.

Анапрейчик направился было к выходу, но Нина снова задержала его.

— Скажите, дядя Вася. Правда, что немцев разбили под Москвой, или это только слухи, как вы думаете?

— А почему тебя это интересует?

— А как же! Если наши и вправду будут так наступать, может статься, через месяц-полтора отобьют Ленинград. А там ведь моя мама…

— Ну, так я скажу тебе больше, чем другим. Говорят, будто наши наголову разгромили под Москвой пятьдесят немецких дивизий. Я думаю, что вскоре от Ленинграда фашистов погонят.

— Боже мой! Быстрей бы только!

— Можешь быть уверена. Так оно и будет… Ну, бывай здорова!

VII

Лидия Леопольдовна сегодня прихворнула. Донимала боль в пояснице. За картофелем в погреб полез дед. Долго возился, глухо кашлял, ворчал. Потом вылез наверх и зло накинулся на жену и внучку:

— Вы почему молчите? Картошки-то у нас кот наплакал. На исходе вся.

— Да я же говорила тебе, — простонала Лидия Леопольдовна.

Иван Михайлович, насупясь, помолчал.

— Что же будем делать, старая? Что будем есть, когда кончится картошка?

— Не знаю. Люди ходят по селам, меняют вещи.

— Не надежное это дело. Стары мы с тобой, чтобы мыкаться по дорогам, дразнить деревенских собак. А потом, надолго ли хватит наших вещей? Может, поискать все-таки работу? И деньги будут, и паек.

— А что люди скажут?

— А что люди? Их добрым словом сыт не будешь.

— Зато стыда нахлебаемся вдосталь.

— А-а, — отмахнулся дед, — о чем ты говоришь?

Нина не удержалась.

— Дидусь, а может, недолго продержатся оккупанты? Наши ведь вправду наступают.

— Как бы не так, — язвительно заметил дед, — наступают, да не в ту сторону.

— Почему не в ту? — возразила Нина. — Наша армия под Москвой пятьдесят немецких дивизий разбила и идет без остановки на запад.

— Кто это тебе сказал?

— На улице слышала.

— Все это враки. Если бы под Москвой в самом деле такую силу разгромили, мы бы уже почувствовали это. Да, вишь, не чувствуем почему-то.

Нина задумалась: может быть, дедушка прав? Если бы дело обстояло так, как говорил Анапрейчик, фронт уже придвинулся бы к Щорсу. Но ничто не говорит о его близости. В городе какая-то тяжкая, затаившаяся тишина.

Выпив чаю, Иван Михайлович отправился в город, но вскоре вернулся и стал копаться в каких-то бумажках в письменном столе. Потом снова ушел. Пока Нина хлопотала по хозяйству и ухаживала за больной бабушкой, дед несколько раз куда-то уходил. Нина, конечно, не допытывалась, куда и зачем он ходит: мало ли у него забот. Но когда он вечером пришел под хмельком, сразу догадалась, что это неспроста.

Лидия Леопольдовна тут же накинулась на деда:

— Ты что, совсем с ума спятил?

— Ч-ш-ш. Молчок, молчок, старуха.

— Да как я могу молчать! — разгневалась Лидия Леопольдовна. — У тебя язва желудка. Ты что, погубить себя хочешь?

— Не сердись, Лида. Есть причина.

— Пропади они пропадом, твои причины, если ты должен из-за них пить эту гадость, травить себя!

— Не правда, не правда, — с удивительным спокойствием возразил дед. — Самогон был первый сорт. Чистый, как спирт. А спирт, сама знаешь, даже желудочным больным пить рекомендуется.

— Детей постыдись, старый дурень. Да подумай, что будет с ними, если кого из нас не станет.

— Говорю тебе: была на то причина. Работу нашел, потому и выпил.

Лидия Леопольдовна, Нина, даже Толя изумленно глядели на деда.

— Что вы уставились на меня? — взъерошился старик. — Не верите?

— Да нет, почему же… — Лидия Леопольдовна пожала плечами. — Верим… Как же не верить, если ты такой веселый.

— А вот Нина не верит, — кивнул дед на внучку. — Гляди, как она смотрит на меня.

— Да отцепись ты от ребенка! — уже с раздражением прикрикнула на мужа Лидия Леопольдовна.

Но Иван Михайлович не обращал внимания на недовольство жены и продолжал:

— Правду я говорю, Нина? Ты не веришь, что я устроился на работу?

— Не хочется верить, дидусь, — ответила Нина тихо, словно стыдясь за деда, и опустила глаза.

— А что делать? Есть-то надо.

— Живут же люди, и мы как-нибудь прожили бы.

— Люди? Люди разные бывают и живут по-разному.

Дед помолчал. Потом посмотрел на Нину как-то совсем по-другому, будто протрезвевшими глазами.

— Не думай, что дед твой пошел к немцам директором банка, устроился я всего-навсего сторожем в банке. Ты удовлетворена этим?

Нина ничего не ответила. Быстро накинула пальтишко и, повязав платок, вышла из дому.

VIII

Зима и впрямь разгулялась. На смену ветрам и вьюгам приходили трескучие морозы, на смену морозам — метели, да такие, что и носа не высунешь на улицу.

Нина вышла было во двор, но в лицо ей ударил колючий снег, и она рывком прикрыла двери. «А как же дедушка, — думает она, — в такую непогоду, в метель и холод, должен идти на работу? И стар и немощен. Какой из него работник? Пропадет ведь, простудится, заболеет. Что тогда? И жаль, до слез жаль дедушку, и обидно. Нетрудно понять, о чем говорят люди, поглядывая в его сторону… Надо поскорее нанести дров да протопить печь. Хоть в доме будет тепло, когда дед вернется с работы. А вернется, как всегда, сердитый. Попробуй не угоди в такую минуту».

Нина открывает двери и ныряет в метель, как в крутящуюся ледяную волну. Быстро подбегает к сарайчику, но у двери такой сугроб — без лопаты к дровам не доберешься. Она идет назад, хочет взять в сенях лопату и вдруг у порога дома сталкивается с тоненькой фигуркой девочки, запорошенной снегом, съежившейся от холода.

— Клара? — Нина обняла за плечи свою подружку и повела ее в дом.

Но Клара вдруг остановилась.

— Не знаю, можно ли мне к вам?

— Да что с тобой, Кларочка? В чем дело?

— У вас дома только свои? Нет ли кого постороннего?

— Никого, никого. Да что случилось?

— Беда у нас, Нина. Немцы и полицаи сгоняют к городской управе всех евреев — и женщин и детей. Мне удалось сбежать, а маму забрали. Думала, думала, куда деваться, и решила прибежать к вам, А сейчас не знаю, можно ли? Примете ли?

— Да боже мой, о чем ты говоришь? Как ты можешь сомневаться? Заходи!

— Ты спроси сперва бабушку и дедушку. Ведь они хозяева в доме.

— Да заходи быстрей! — Нина толкнула Клару в раскрытые двери. — Будешь тут болтать, пока кто-нибудь подслушает.

В сенях Нина отряхнула с нее снег и решительно сказала:

— Иди в дом и пока никому ни слова. Я внесу дрова, тогда поговорим.

Она не задержалась во дворе. Быстро разбросала снег, набрала дров и, прикрыв сарайчик, побежала в хату.

Клара сидела на краешке стула не раздеваясь, будто забежала на минутку.

— Почему ты не раздеваешься?

Нина положила около печи дрова, подошла и начала снимать с девушки платок, пальто.

Клара стесненно молчала. Поведение ее было столь необычным, что привлекло внимание Лидии Леопольдовны. Старушка сразу почуяла что-то неладное. Ведь Клара в их доме частый гость, она любимая подружка Нины, и зачем ей стесняться, тем более бояться.

— Что с тобою, Клара? — ласково спросила Лидия Леопольдовна. — Пришла в такую метель и уже спешишь уходить, даже раздеться не хочешь?

— Бабуся, она никуда не спешит, — ответила за гостью Нина. — У нее к вам важное дело.

— Ко мне? — переспросила старушка.

Девушка подняла на Лидию Леопольдовну печальные глаза, губы ее задрожали, лицо исказилось, из глаз покатились крупные слезы.

— Толя, — Лидия Леопольдовна обернулась к внуку, — пойди, детка, в спальню да последи, чтобы Ляля не вывалилась из коляски.

И, едва Толя вышел, спросила:

— Что с тобой, девочка? Почему ты плачешь?

— Беда у них, бабуся, — объяснила Нина. — Всех евреев сгоняют к управе. Клара убежала, а маму ее туда погнали немцы.

Лидия Леопольдовна только сейчас начала понимать, что происходит.

— Ой, горюшко! И что же говорят? Зачем в такую непогоду сгоняют людей?

— Не знаю, — всхлипывала Клара, — не только взрослых, но и детей сгоняют. Велят брать с собой ценные вещи, собираются вывозить куда-то. Мама шепнула мне, чтобы я спряталась и убежала…

— Бабуся, пусть Клара побудет пока у нас, может, удастся разузнать, где ее мама и что с нею.

Лидия Леопольдовна ответила не сразу. Она о чем-то думала, потом спросила Клару:

— Тебя кто-нибудь видел, когда ты шла к нам?

— Да кто сейчас увидит? — вместо подружки отозвалась Нина. — Вьюга на улице такая, что и собаки не увидишь.

— Я не тебя спрашиваю! — строго сказала Лидия Леопольдовна. — Ведь не ты, а Клара шла по улице, и она лучше знает, видел ее кто-нибудь, когда она входила к нам во двор, или нет.

— Нет, бабушка, — сквозь слезы ответила Клара, — на улице никого не было, меня никто не видел.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Лидия Леопольдовна, — живи пока у нас. Если зайдет кто чужой, прячься в ту комнату, где Ляля. До тех пор пока не разузнаем, что и как, на глаза посторонним не показывайся.

— Спасибо, бабуся. — Клара разрыдалась: худенькие плечи ее задрожали, она закрыла лицо руками.

Лидия Леопольдовна велела Нине уложить девочку в постель и напоить горячим чаем. Как раз в это время пришел Иван Михайлович. Нина занялась дровами, стала растапливать печь.

Иван Михайлович почувствовал в доме неладное.

— Случилось что? — Он настороженно посмотрел на Клару.

— Несчастье у девочки, — объяснила Лидия Леопольдовна. — Мать ее забрали немцы.

— Как еврейку забрали или еще за что-нибудь?

— Как еврейку. Не только женщин, но и детей сгоняют к управе. И не с лопатами, а с ценными вещами.

— Тебя отпустили или сбежала? — спросил Иван Михайлович.

— Мама сказала, чтобы я спряталась и убежала, — робко ответила девушка. — Как только услышала крики на улице, так и велела спрятаться. А потом, когда стихло, я убежала к вам.

Дед прошелся по комнате. Потом остановился возле Клары, положил тяжелую руку на ее маленькую пышноволосую голову.

— Ну ничего, не бойся, девонька. Побудешь пока у нас, а там посмотрим, как дело обернется. Отец твой украинец; может, тебя и искать не будут. Не убивайся. Будем надеяться, что и с тобой и с мамой все образуется.

Лидии Леопольдовне показалось, что дед что-то знает о событиях в городе и, когда девушки ушли в другую комнату, спросила шепотом:

— А что там затевают немцы с евреями, зачем сгоняют их?

— Откуда мне знать — зачем?

— Мне показалось, что ты знаешь.

— Ничего я не знаю, просто догадываюсь. Раз сгоняют евреев, да еще с ценными вещами, только ребенок может поверить, что их отпустят.

— Но ведь собирают с детьми. Неужто и детей ждет та же доля, что и взрослых?

— А на пожарной башне кого вешали, не детей разве?

— О боже! Да как же так можно…

Иван Михайлович ничего не ответил.

— Что будет с Кларой? Боже мой, что будет? — Лидия Леопольдовна не могла успокоиться.

— Не знаю. Ты лучше подумай, что будет с нами, если немцы узнают, где она сейчас.

Лидия Леопольдовна испуганно посмотрела на мужа.

— Что ты этим хочешь сказать?

— То, что слышишь. По головке не погладят.

— По-твоему, мы должны выпроводить ее?

— Не говори глупостей! — резко оборвал ее Иван Михайлович. — Не выпроваживать, а сберечь нужно девочку. Но не так, как ты бережешь. Захожу в дом, а они хоть бы бровью повели. Сидят, нюни распустили. А если бы это был не я, а кто-то чужой?

— Мы видели тебя в окно, — оправдывалась Лидия Леопольдовна.

— «Видели, видели»! — сердито пробурчал Иван Михайлович. — За такую неосторожность можно так поплатиться, жинка. Не забывай: дети у нас. Долго ли им проговориться.

— За Нину можешь быть спокоен, а Толя ведь не знает, что произошло.

— А нужно, чтобы знал! Чего ты на меня так смотришь? Будет знать, чем это пахнет, и язык придержит за зубами. Теперь такое время, что и дети умеют быть взрослыми. Поняла?

— Что же будем делать?

— Не знаю, надо подумать.

IX

До войны этот дом был для нее приветливым и уютным. Всегда шла сюда веселая, с легким сердцем, зная, что здесь ее ждут, ей рады. Лариса Ивановна, ее учительница, очень любила Клару, голубоглазую девушку с двумя туго заплетенными косами, лучшую ученицу в классе. И Клара платила ей нежной любовью. Да разве только Клара? Весь класс любил Ларису Ивановну.

Как часто в выходные дни, особенно весной и ранней осенью, водила их Лариса Ивановна на речку, в цветущие луга и зеленые дубравы, окружавшие городок. Сколько чудесных экскурсий провела она с классом!

И всегда была с ними Нина. Хотя и была на год моложе, она дружила с девочками того класса, в котором преподавала ее мама, но больше всех любила Клару. Они постоянно бегали друг к другу, летом лазали на деревья или прятались в зеленую беседку и долго шептались о всякой всячине. Зимой катались на санках, готовились к праздникам. И как веселились на праздники! Особенно под Новый год. Сколько счастливых хлопот, шума, крика знал этот дом! Как нарядна бывала елка! Какими интересными и забавными были новогодние постановки в школе! Ими увлекались не только дети, но и взрослые — родители Нины и Клары. А как плясала Нина…

Теперь не узнать когда-то веселого дома. Тихо в нем, как в погребе, и печально. Где вы, счастливые, радостные дни? Где мама, Лариса Ивановна? Одна Нина рядом: дышит ровно, едва слышно, спит уже. А она, Клара, никак не уснет, будто и дом этот чужой, будто она впервые ночует здесь.

И на дворе обманчивая тишина. Можно подумать, что в городе воцарился наконец покой. А на самом деле плач и стой раздирают людские души. Каково сейчас тем, кого сгоняли сегодня к управе? Где они?.. Скоро ли настанет утро? Что принесет оно ей?..

Почти до рассвета не могла заснуть Клара, а потом забылась тяжелым, тревожным сном.

Проснулась она, услышав, что в сенях звякнули ведра. Может, Нина принесла воды, а может, Лидия Леопольдовна готовила корм для своей козы — любимицы Белки… Потом скрипнула дверь, и, когда Клара открыла глаза, она увидела, что Нина и бабушка уже не спят, стоят около окна и встревоженно к чему-то прислушиваются.

— Что там? — тихо спросила Клара.

— Где-то стреляют, — отозвалась Лидия Леопольдовна. — Похоже, что в лесу. Наверно, партизаны столкнулись с немецким отрядом.

Клара больше не расспрашивала. Вскочив с постели, быстро оделась и подошла к окну. Припав лицом к стеклу, смотрела на занесенную снегом улицу. Потом открыла форточку, и они втроем стали прислушиваться. За ночь метель улеглась. В белой утренней тишине отчетливо слышалась стрельба, но трудно было понять, где стреляют: на окраине города, на опушке леса или дальше, в лесу…

— Неужели партизаны? — Клара вопросительно посмотрела на Нину и Лидию Леопольдовну.

— А кто же еще? — ответила Нина. — Ведь те, что попали в окружение, ушли в глубь леса. Может быть, это парашютисты? Или наши высадили десант?

— О если бы… Если бы хоть на неделю наши выгнали отсюда немцев. Тогда спаслась бы и мама, и все другие несчастные. — Голос Клары дрожал.

Обнявшись, девушки еще крепче прильнули к окну, еще внимательнее прислушивались к стрельбе за городом. И вдруг она оборвалась. Как-то сразу, будто по команде. Затем снова прозвучало несколько одиночных выстрелов.

Подруги не отходили от окна. Стрельба больше не возобновлялась. Тихо в городе. И людей не видно. Ни во дворах, ни на улице. Как будто не утро сейчас, а поздняя ночь.

— Ни души, — тихо сказала Лидия Леопольдовна, — люди попрятались по домам.

— Хоть бы дедушка пришел, — отозвалась Клара. — Может, он знает, что это за стрельба.

Но Иван Михайлович все еще не приходил. Прошел час, второй наступил с момента, когда отзвучали последние выстрелы. Девушки стали волноваться. Встревожилась и Лидия Леопольдовна. Несколько раз, накинув платок, выходила за калитку, выглядывала на улицу и, наконец не выдержав, надела пальто и отправилась искать мужа.

Она увидела его в конце улицы и быстро пошла навстречу, готовая обрушиться на него с упреками. Но, увидев мужа вблизи, растерянно остановилась: он шел медленно, тяжело волоча ноги по глубокому и неутоптанному снегу.

— Не заболел ли ты? — испугалась Лидия Леопольдовна.

— А-а? — остановился Иван Михайлович, с трудом переводя дыхание и глядя на нее каким-то странным, остановившимся взглядом. — Заболел, говоришь? Все возможно, Лида. Все возможно… А ты куда собралась?

— Да куда же? Искать тебя иду. Ждали, ждали, а тебя все нет да нет, время-то теперь знаешь какое? Засиделся где-то?

— Да-а… засиделся… Клара, наверно, волнуется?

Лидия Леопольдовна услышала в его голосе что-то необычное, задержала на нем тревожно-испытующий взгляд:

— Да что случилось? Скажи ради бога, что произошло?

— Нет уже у Клары матери. Сирота она теперь.

— Боже мой! Как же это?

— Расстреляли их сегодня в лесу.

— Женщин?!

— И женщин и детей.

— Ой, горе-горькое! Да что же это делается на белом свете! — застонала Лидия Леопольдовна. — Что мы скажем Кларе?

— Не скули! — строго сказал дед.

— Да как же не скулить — кричать хочется. Что будет с бедной девочкой?

— Вот это меня и мучает. Ну что я ей скажу? Правду? Правда убьет девочку. А врать? Боюсь, она догадается… Ты послушай, что я надумал. Все утро слонялся по городу и нашел человека с подводой, который свезет нас в Рудню к Оксане. Подбери какие-нибудь вещички на обмен, и я поеду с Кларой. Она побудет у Оксаны как внучка ее. Это уж мы с ней обговорим там…

— Но надо же что-то сказать девочке, — тихо проговорила Лидия Леопольдовна.

— Скажем, что люди спаслись, партизаны напали на немецкий конвой, отбили арестованных и увели их в лес, — ответил Иван Михайлович.

— Да, да. Так лучше…

Старики дошли уже до своего дома.

— Погляди-ка, — кивнул Иван Михайлович на окна, — видишь, прилипли обе к окошку, только что не выскочат. Забыли, совсем забыли об осторожности.

X

Клару не пришлось долго убеждать. Она цеплялась за малейшую надежду, ждала добрых вестей и, конечно, поверила, что стрельба, которую они слышали, — это был бой партизан с немцами. Она поверила Ивану Михайловичу, потому что хотела верить в спасение матери.

Казалось, девушка успокоилась. Однако через короткое время Иван Михайлович увидел, что она, пригорюнившись, неподвижно сидит у окна и думает о чем-то. Потом вдруг встала и начала одеваться.

— Куда ты, Кларочка?

— Хочу сбегать домой, может быть, мама ищет меня, — нерешительно ответила она.

— Да что ты надумала? Ведь ее нет дома. Раз ее отбили партизаны, значит, домой она не вернется.

— Но мама ведь не знает, где я. А вдруг она пойдет меня искать?

— Послушай меня, дочка, — раздумчиво и тихо заговорил Иван Михайлович. — Никак этого не может быть, чтобы сейчас твоя мама даже близко к вашему дому подошла. Далеко она теперь, в лесу, в безопасности, с партизанами. Если ты хочешь быть вместе с мамой, я рано утром отвезу тебя в Рудню, к нашему близкому другу — тете Оксане. В деревне мы найдем возможность связаться с партизанами и переправить тебя к маме. А сейчас ты должна быть терпеливой и спокойной, никуда не бегать, на улицу не показываться ни в коем случае. Ты поняла меня, Кларочка?

— Поняла, дидусю. — Клара тяжело вздохнула…

На рассвете Иван Михайлович и Клара уехали в деревню.

На улице повалил густой снег. Окна затянули морозные узоры. Нина стала растапливать печку.

— Грустной уехала от нас Клара… — печальным голосом сказала Нина.

— Где уж ей быть веселой, — отозвалась бабушка. — Время страшное, а девочке приходится слоняться по чужим людям.

— А может, вернется еще ее мама, а, бабуся?

— Вряд ли. С того света еще никто не возвращался.

Нина словно предчувствовала этот ответ, но, услышав, испугалась.

— Почему ты так говоришь? Разве партизаны не отбили евреев, не увели их в лес? — спросила она дрожащим голосом.

— Нет, внученька, нет…

— Почему же вы не сказали об этом Кларе?

— А зачем ей говорить такое?

— Как — зачем? Должна же она знать правду!

— Горькая правда для нее хуже сладкой лжи. Будет ждать, надеяться, верить. Может, и переживет, это лихолетье. А скажешь ей правду сейчас, навряд ли хватит у нее сил перенести такой удар.

Ошеломленная страшной вестью, Нина долго смотрела на бабушку. Что же это получается?.. Значит, можно сказать неправду? И то, что партизанам удалось отбить арестованных, — это вымысел. Пусть добрый, но обман. Ну, а партизаны? Есть ли они в ближних лесах? Может, и разговоры о партизанах — утешительные выдумки. Верьте, мол, люди, что вас не бросили на произвол судьбы, что в лесах есть партизаны, которые отомстят немцам за все их злодеяния.

Кто же знает правду? Кто скажет правду? Анапрейчик? Он говорил тогда о разгроме немцев под Москвой. Не может быть, чтобы он ничего не знал о партизанах. Если они есть, он обязательно должен знать!..

На другой день, сразу после обеда, Нина пошла к родственникам Анапрейчика. Она толком не знала, что скажет, когда встретится с Василием Григорьевичем. И только оказавшись во дворе, вдруг подумала, что разговаривать придется при посторонних, и остановилась, не зная, войти в дом или вернуться. Что ответить, если спросят: зачем пришла? Разве спросить, что слышно про Ленинград? Но об этом тоже нельзя говорить при посторонних. Василий Григорьевич предупреждал…

— Нина, — окликнули ее со двора, — заходи, чего боишься, собаки у нас нет.

Это тетя Наташа, мамина приятельница. Теперь уже никуда не денешься, хочешь не хочешь, а зайти надо.

— Здравствуйте!

— Добрый день. Ты ко мне?

— Да… И к вам, и не к вам. Мне нужен Василий Григорьевич.

— Василий Григорьевич! — удивилась женщина. — Его у нас нет. Он в Киев подался к своей семье.

— Вот оно что… — разочарованно сказала девушка. — И давно?

— С неделю назад. А у тебя дело к нему?

— Да… Я слышала, что он встречался на фронте с дядей Вадимом, — как-то сразу выдумала Нина и сама удивилась своей находчивости. — Хотела спросить, не говорил ли чего дядя Вадим про маму.

— Впервые слышу, — пожала плечами женщина, — мне казалось, что он был на фронте не под Ленинградом. Да ведь Василий Григорьевич был у вас. Почему же ты тогда не спросила его о дяде Вадиме?

— А меня не было дома, когда он приходил, — быстро ответила Нина и, попрощавшись, ушла со двора.

«Чуть не влипла, вот дуреха, — ругала она себя, идя домой. — И как это я раньше не подумала, о чем говорить, если встречу Василия Григорьевича при посторонних».

Ледяной ветер вихрился ей навстречу, осыпая лицо колючими снежинками. Она то и дело низко склонялась или отворачивалась, пряча лицо от холодной, ледяной крупы.

Выйдя из переулка, где жили родственники Анапрейчика, и, повернув налево, она услышала сквозь завывание ветра словно бы кто-то позвал ее. Вгляделась. Да это сестра отчима — Ольга Осиповна!

— Куда это тебя понесло в такую непогоду? — спросила тетка, удивленно глядя на Нину.

— Ходила к Василию Григорьевичу.

— Ну и что, не застала дома?

— А вы откуда знаете?

— Я встретила его, когда он уходил из Щорса в Киев искать свою семью. А не дед ли послал тебя к Анапрейчику? — улыбнулась Ольга. — Может, велел сказать что-нибудь важное, может, не доссорился с ним до конца?

— Да нет, я сама пошла. Василий Григорьевич, когда был у нас, рассказывал о делах на фронте, и я хотела узнать, нет ли чего нового. Может быть, наша армия уже к Ленинграду подходит?

Улыбка исчезла с лица Ольги Осиповны. Она печально посмотрела на Нину.

— Пока немцы здесь, от мамы вестей ждать нечего. Что делается в Ленинграде — это нам неведомо, а вот что у нас творится…

— А что у нас творится? Мало ли тех ужасов, что успели они натворить?

— Страшные дела творятся, Ниночка.

— Значит, правда, что расстреляли в лесу женщин и детей?

— Не только их. — Ольга Осиповна оглянулась по сторонам и, склонившись к самому лицу Нины, сказала: — Позавчера фашисты сожгли в нашем районе четыре села.

— Ой! Не Рудню ли?

— Нет, не Рудню. Сожгли дотла Елино, Мостки, Млынок и Муриху. Одни черные печи торчат.

— Это все в Елинских лесах?

— Да.

— А за что?

Ольга Осиповна осмотрелась вокруг.

— Партизаны как следует насолили оккупантам. Ну, а люди из тех сел поддерживали партизан.

У Нины радостно засветились глаза.

— Вот оно как! Значит, правду говорили, в лесах есть партизаны.

— А ты что, сомневалась?

— Да как вам сказать? Ходили слухи, что в лесу партизаны помешали немцам расстрелять женщин и детей, а потом оказалось, что это не так. Погибли и женщины и дети.

Ольга Осиповна тихо сказала:

— Может статься, партизаны и не знали, что фашисты готовят такое злодейство. Впрочем, трудно судить, как это было… Может, партизаны не успели, а может, и не располагали нужными силами.

Они подходили уже к базарной площади. Оставалось повернуть за угол, пройти каких-нибудь пятьдесят шагов до дома Нины, но Ольга Осиповна, не дойдя до поворота, стала прощаться.

— Разве вы не к нам?

— Обязательно зайду. Только в другой раз. А сейчас не могу, спешу на работу. Поцелуй Лялю, пообещай, что скоро буду и принесу ей гостинец.

Она собралась было идти, но Нина снова остановила ее:

— Тетя Оля, а у вас нет еще каких-нибудь книжек почитать? Таких, какие раньше приносили?

— Поищу. Думаю, кое-что найдется.

XI

Слухи о жестокой расправе карателей над крестьянами в селах распространились по городу позже. Поэтому, когда Нина сказала деду и бабушке, что немцы сожгли в Елинских лесах четыре села, ей сразу не поверили. Лишь через несколько дней дед, вернувшись с работы, подтвердил: сожжены, оказывается, село Елино и три хутора близ него.

— И за что, господи, такая напасть на людей? — воскликнула Лидия Леопольдовна.

— За то, что помогают партизанам, — неожиданно резко ответила Нина.

— Полицаи говорят, — заметил Иван Михайлович, — что во всех этих селах перебиты и разогнаны полицейские гарнизоны, а на линии Бахмач — Гомель пущено под откос несколько эшелонов.

За этими разговорами и застала их Ольга Осиповна. Она принесла Нине книжку, а своей любимице Ляле немного сахару. Девочке год и три месяца, она уже начала ходить, с каждым днем становилась все забавней и весело лепетала. Ольга Осиповна очень любила и как могла баловала малютку.

Пока тетка здоровалась и раздевалась, Нина успела заглянуть в книжку.

— Тетя Оля, — протянула она разочарованно, — я думала, это про партизан.

— А ты почитай получше, — обернулась к ней Ольга Осиповна, — тогда и партизанские думы увидишь в ней. Давно ли читала «Кобзаря»?

— Признаться, я не все читала, лишь отдельные стихи.

— Тогда обязательно прочитай всю книжку.

Лидия Леопольдовна опасливо заговорила:

— Следует ли теперь зачитываться такими книжками? Еще зайдут, сохрани бог, немцы да найдут — не оберешься неприятностей.

— Из-за этой книжки неприятностей не будет. Это шевченковский «Кобзарь». Одна из немногих книг, которую даже немцы запретить не могут при всем желании.

Нина села за стол и принялась за чтение. Лидия Леопольдовна хлопотала по хозяйству.

— Не знаете, — спросила она через некоторое время Ольгу Осиповну, — что с теми несчастными, чьи хаты сожгли фашисты.

— Вы имеете в виду елинцев?

— Да.

— Точно не знаю. Говорят, там сейчас настоящая война.

— Где, в селах?

— Да нет. В Елинских лесах. В госпиталь столько немецких солдат навезли, раненых и обмороженных, девать некуда.

— И все оттуда?

— Оттуда. И еще из Ивановки. Есть среди них и венгры и финны. Некоторые врачи и сестры понимают по-немецки. Они и узнали из разговоров раненых солдат, что между партизанами и карателями настоящая война идет. Погибло много стариков и детей. Но и немцы партизан как огня боятся. Налетели они из леса, в один миг уничтожили половину немецкого гарнизона и опять скрылись в лесах.

— Видно, не очень боятся, — сказала Лидия Леопольдовна, — если чинят такие зверства.

— Не говорите. Недели три назад партизаны в Ивановке застукали целую роту фашистов. Убрали часовых, проникли в село и такую подняли панику, что немцы выбежали на снег в одном белье. Далеко, правда, не ушли. Там же в селе вся рота и полегла. Вырвались только одиночки. Теперь лежат у нас в госпитале обмороженные и на других страх нагоняют.

Нина забыла о книжке, слушает.

— А в Елинских лесах чем закончилось? — спросила она.

— Я не уверена, Ниночка, что там закончилось. Немцы бросили против партизан два батальона карателей. Оставили добрую половину своих солдат и ушли назад. Потом послали против партизан отряд финнов. Те, говорят, хорошие лыжники. Но их постигла та же участь, что и гарнизон в Ивановке: партизаны подпустили их к просеке и перестреляли всю роту.

В радостном возбуждении Нина вскочила со стула.

— А что я вам говорила, бабуся? Действуют наши. Мстят за все — за расстрелянных женщин и детей в нашем лесу, за сожженные села. Пусть не думают фашисты, будто мы такие уж беззащитные и с нами можно делать все, что заблагорассудится. Есть и на них кара!

XII

Недаром и дома и в школе ее называли мечтательницей. Она и впрямь мечтательница. До войны видела себя то балериной, то летчицей. А сейчас партизаны не идут из головы. Где они теперь? Как можно им помочь, как с ними связаться?

Она думала об этом, когда хлопотала по хозяйству, и когда нянчила Лялю, и когда читала шевченковского «Кобзаря».

Поздно вечером в затихшей хате сидела Нина в своей маленькой комнатушке за столом, подперев щеку рукой, читала. И в этой тишине живительными каплями падают на душу слова:

…и возвеличу

Я рабов немых!

На страже возле них

Поставлю слово.

«На страже возле них поставлю слово», — шепотом повторила девушка.

Слово… Слово…

Что можно сделать сейчас словом… Хотелось что-то сделать! Но что?

Рассказать людям обо всем, что думаешь?.. Нет, не рассказать — ведь многим сразу не расскажешь, а написать. Да, да, написать листовку… О разгроме немцев под Москвой, о боях партизан в Елинских лесах. Может, поздно?.. Нет, не поздно. Люди почитают и расскажут другим, а те — еще другим. И так пойдет по всему городу, а из города в сёла. Пусть знают наши, что немцев бьют, что не так уж они сильны, как сами пишут в своих газетах и разглагольствуют по радио. Вот только как партизаны узнают, что листовку писала она, Нина Сагайдак? А разве непременно надо, чтобы они это знали? Пусть и не узнают, ведь польза-то будет.

Допоздна думала Нина о листовке, пыталась писать, задумчиво сидела за столом над чистой тетрадью с пером в руках. Но ничего не выходило. И знает, о чем писать, да вот не получается, не находит нужных слов.

На другой день вечером, когда все улеглись спать, она снова села за листовку и не ложилась до тех пор, пока не закончила ее. Перечитывала написанное много раз. Не было уверенности, что слова ее взволнуют людские сердца, но казалось, что самое главное сказано. Это было именно то, что она хотела, должна была поведать людям.

Теперь оставалось приколоть или — еще лучше — приклеить этот листок. Хорошо бы на здании городской управы, под самым носом у начальства. Да страшно: там запросто могут схватить, схватят — пиши пропало. Не видать тогда ей ни партизан, ни желанного освобождения.

Рано утром, чтобы не гадать напрасно, решила пойти в город и посмотреть, где удобнее всего осуществить свое намерение.

Наиболее близким и людным местом была почта. К ней и направилась Нина. Подошла, посмотрела на запертые двери, глянула в один, потом в другой конец улицы, на соседние с почтой дворы и решила, что никуда больше ходить не нужно. Вот здесь, на дверях почты, приклеит вечером свою листовку.

Когда она больше всего волновалась? Пробираясь к почте или позже, когда возвращалась, наклеив листовку? Либо в те часы, когда ждала утра, лежа в своей кровати, укрывшись с головой? Нет, больше всего ее лихорадило, наверно, когда она проснулась и увидела, что на дворе светло, поняла, что по городу ходят люди, останавливаются у почты и читают выведенные ее рукой слова:

«Товарищи! Не верьте фашистам! Красная Армия разгромила 50 гитлеровских дивизий под Москвой, на днях партизанские отряды, действующие совсем рядом, в Елинских лесах, уничтожили немецкие карательные отряды…»

В листовке говорилось и о боях в Ивановке, и о злодеяниях карателей, обо всем, что слышала Нина от своих родных и близких.

Если бы кто знал, как не терпится, как хочется выйти на улицу! Пройти около почты, хоть одним глазом взглянуть, что там делается. Но она не может. И хочет и не может заставить себя одеться, выйти на улицу. А что, если догадаются? Что, если там специально сидят и смотрят, кто придет и как придет? И страх и любопытство на ее лице могут заметить — она не умеет скрывать своих чувств. По походке, по взгляду, по выражению лица могут догадаться, что листовку писала она, Нина Сагайдак.

Все-таки неосторожной была она вчера. На дворе снег, возможно, там и следы остались. А по следам чего проще найти! Шла она напрямик, через чужие огороды. Если улица не спасет, считай, что все кончено, считай, что попалась.

А что, если сейчас пойти и посмотреть? Хоть издали. Узнать, по крайней мере, нет ли ее следов на снегу, на месте ли еще листовка?

Нина думает, колеблется, потом одевается и идет к двери:

— Я ненадолго, бабуся.

— Ладно. С делами я сама управлюсь, можешь идти.

На улице не метет, но дорожки запорошены свежим снегом. И не просто запорошены — заметены. Вечером, когда пробиралась огородами, снега почти не было. Вероятно, позже шел, а если так, то и следы замело.

Как же быть? Идти или вернуться? Разве пройти мимо почты… А почему бы и вправду не пойти? Она не будет останавливаться, осматриваться по сторонам, только пройдет мимо и посмотрит, стоят ли там люди…

Не успела повернуться на улицу, где помещалась, почта, — навстречу ей Зоя Шамко, школьная подруга.

— Ой, Ниночка! А я к тебе.

— Ну и прекрасно, пойдем.

— Да нет, раз уж встретились, домой незачем идти. Ты знаешь, кто-то приклеил листовку около почты.

— Да ну!

— Правда! Вот пойдем, почитаешь. Там такое написано! Оказывается, наши разбили немцев под Москвой. Пятьдесят дивизий уничтожили! Шутка ли сказать! Ты слышала об этом? И тут, в Елинских лесах, громят карателей, аж дым коромыслом идет. Пойдем, сама почитаешь.

— Да нет, я не хочу.

— Чего ты боишься, глупая! Немцев там нет, полицаев тоже. Люди идут, останавливаются и читают.

Оно как будто и ничего, идет ведь не сама, а с Зоей, но… Страшно все-таки. И руки дрожат, и ноги подкашиваются. Что, если Зоя узнает ее почерк? Хотя Нина очень старалась изменить его, но, кто знает, возможно, и осталось что-нибудь от ее почерка. Пока Зоя читала листовку одна, могла не заметить, а теперь, глядишь, и заметит. Да еще ляпнет при всех: «А посмотри-ка, Нин, почерк-то похож на твой».

К счастью, ничего этого не случилось. Люди не интересовались почерком. Они радовались словам, говорившим о разгроме немцев под Москвой. Некоторые, отходя, кивали в сторону комендатуры: «А что, получили по зубам? Это вам не женщин и детей расстреливать!»

Нина почувствовала, как по телу ее прошла дрожь. Но теперь не от страха, а от гордости за людей и за себя.

— Ты прочитала уже? — толкнула ее Зоя.

— Что? А-а, ну конечно.

— Тогда пойдем отсюда. Застаиваться особенно не следует. Могут нагрянуть немцы или полицаи. Листовка их не порадует, вот и начнут искать, на ком сорвать зло.

XIII

До сих пор дед только изредка жаловался на боли в желудке, но на ногах держался, на работу выходил исправно, не пропускал ни одного дня. Правда, шел пораньше и медленно брел к банку. На дорогу в один конец затрачивал не меньше часу. Так же медленно возвращался домой. Но службой, вернее, пайком очень дорожил и, как только наступало время, брал в руки свою суковатую, блестевшую от долгого пользования палку и отправлялся на дежурство.

Лидия Леопольдовна видела, что он с каждым днем чахнет, не раз намекала, что пора бросить работу, но Иван Михайлович с раздражением отвечал:

— А есть что будем, если брошу работу?

— Люди перебиваются, и мы проживем как-нибудь.

— Опять завела свое: люди да люди. У них есть к кому податься в деревню. А у нас что? Старые да малые.

— А что будет, если совсем сляжешь?

— То же, что и тогда, когда брошу работу.

На дворе мели февральские метели, холод и промозглая сырость прохватывали до костей. И все же Иван Михайлович еще некоторое время бодрился и слушать не хотел о том, чтобы бросить работу.

Но вот как-то в начале марта приплелся он с дежурства совершенно обессиленный, улегся в постель и тяжело вздохнул:

— Ну, кажется, все. Больше не могу.

Лидия Леопольдовна заплакала было, но тотчас спохватилась:

— Что ты, Иван! Отлежишься в тепле, отдохнешь и поправишься.

— Куда уж там… — Иван Михайлович махнул рукой.

Старуха приготовила ему горячего чаю, сварила манную кашу из крупы, которую покупала только для маленькой Ляли. Дед долго упирался, не хотел брать еду, а когда все же, уступив просьбам жены, проглотил пару ложек, сразу вырвал все. Мертвенно-бледный, он откинулся на подушку.

Испуганная Лидия Леопольдовна послала Нину за врачом. Тот недолго осматривал больного и, ничего не прописав, велел немедленно отвезти Ивана Михайловича в больницу.

— Доктор, что у него? — стараясь сдержать слезы, спросила Лидия Леопольдовна у врача, провожая его в сенях.

— Сейчас трудно определить. Нужно сделать анализы, исследовать желудок. Но вы не тревожьтесь: в больнице мы его подлечим. Все должно наладиться.

Лидии Леопольдовне показалось, что врач чего-то не договаривает. А после возвращения из больницы, куда отвезла Ивана Михайловича, совсем приуныла. Она что-то бормотала про себя или молча возилась по хозяйству, вытирая непрошеные слезы.

Настроение ее передалось детям, кроме, пожалуй, Ляли, которая в тот вечер раскапризничалась: требовала, чтобы Толя и Нина играли с ней в прятки, держали на руках и пели любимую песенку про козлика. А до пения ли тут было? Ребята шикали на девочку; потом Нина с трудом укачала ее, и малютка заснула.

На другой день Нина отправилась в больницу с передачей для дедушки. Добродушная санитарка взяла узелок и пообещала узнать, как себя чувствует больной.

Вскоре она вернулась, неся с собой передачу.

— Нельзя сейчас есть твоему деду: исследование желудка делают.

— Как же так? — огорчилась Нина. — Сейчас нельзя, позже поест.

— Нет, нет, сегодня вовсе нельзя будет есть. Неси домой. — И санитарка протянула Нине узелок. — Дома небось найдется кому поесть кашки.

Молча, не в силах сдержать слезы, вышла Нина из больницы. У ворот встретила Ольгу Осиповну.

— Зачем ты здесь? — встревоженно спросила тетка, заметив в руках Нины узелок.

— Дедушка заболел. Приносила передачу, а ее не приняли. Анализы, говорят, берут.

— А когда Иван Михайлович попал в больницу?

— Вчера вечером.

— Ну, тогда нет ничего удивительного. У него ведь желудочное заболевание?

— Да.

— Вот видишь. Так всегда бывает с желудочниками, и первый и даже на второй день передачу не принимают. Не волнуйся. Я узнаю, что там с дедом.

— Боюсь я, тетя Оля. Ведь у него давно язва желудка, а теперь он еще так ослабел. Может, дедушка плох совсем… — Частые слезы покатились по щекам девушки. — Бабушка вчера вернулась из больницы совсем убитая горем. Возится у печи да потихоньку плачет.

Ольга Осиповна успокаивала Нину, а потом вдруг спросила:

— Послушай, девонька, ты рассказывала кому-нибудь то, о чем мы говорили с тобой у вас дома?

— Нет, — не колеблясь, ответила Нина. — А что?

— Понимаешь, в городе расклеены листовки. В них написано все то, о чем мы говорили. Вспомни-ка получше, может, нечаянно проговорилась кому-нибудь?

— Да ей-же-богу, нет! — твердо возразила девушка, и горячая волна смущения залила ее лицо. — Неужто, тетя Оля, вы считаете меня болтуньей?

— Нет. Я знаю, ты девушка серьезная и умная. И все же удивительно. Думаю, что и бабушка тоже не могла проговориться. Прямо не пойму, в чем дело.

Помолчав, Нина сказала:

— А разве только мы одни знаем о делах на фронте и в Елинских лесах?

— Конечно, не мы одни, но в листовках есть такие подробности, о которых мы говорили именно у вас. Да и сведено все воедино — и давнее и недавнее.

— Почему вы так думаете? — не сдавалась Нина. — Сами вы тоже не были в Елино, вам ведь кто-то рассказывал. Возможно, тот, кто поделился новостями с вами, сообщил о них и другим.

Ольга Осиповна улыбнулась и ничего не ответила.

— И много расклеено листовок? — тихо спросила Нина.

— Не знаю, много ли, но говорят, есть они по всему городу.

«Как это могло случиться? — торопливо забилась мысль. — Ведь я приклеила на почте только одну листовку. Может, люди выдумали? Может, и не было их по всему городу? Впрочем, какая нужда была выдумывать?»

— Как бы там ни было, а выходит, шуму листовки наделали много, — сказала Ольга Осиповна.

Нине вдруг показалось, что тетя Оля подслушала ее мысли.

Напряженно, вся сжавшись, девушка спросила:

— Наверно, и немцы знают про эти листовки?

— А как же?

— Ну и что?

— Да что же. Пришли в ярость. Вчера арестовали несколько человек.

Нина чуть не вскрикнула: «За эти листовки?!», но сдержалась и, чтобы как-то скрыть волнение, сказала первую попавшуюся фразу:

— Кого же?

— Коммунистов. Членов партии, которые не успели эвакуироваться и оставались в городе.

— Их подозревают в том, что они расклеили листовки?

— Наверно.

— Что же им теперь будет?

— Не знаю, — вздохнула Ольга Осиповна. — Видимо, то, что и всем, кто попадает к этим палачам в руки. Раз уж взяли, на свободу не выпустят. Ну, до свидания, девонька, — заторопилась Ольга Осиповна, — мне на работу пора, а ты не беспокойся: я обязательно узнаю, как дедушка, и забегу к вам.

Нина пошла с узелком домой. Но ни отказ в приеме передачи, ни тревога за здоровье деда не могли ослабить впечатление, которое произвел на нее разговор с Ольгой Осиповной. Иные мысли роились в голове, волновали сердце. Ведь люди, попавшие вчера в фашистский застенок, могут погибнуть. Как быть? Что делать? Пойти и признаться, что листовку написала она? Или написать новую, и немцы подумают, что не арестованные, а кто-то другой пишет и расклеивает по городу листовки? А может быть, что-нибудь еще можно придумать? Но что именно? Кому довериться, у кого попросить совета?

XIV

Дни теперь были так же тревожны, как вечера. Вечера — как ночи. Даже сон не приносил успокоения.

Лидия Леопольдовна почти все время проводила в больнице у деда, горевала и сама слабела с каждым днем. Неотступно одолевали мысли: что с ними будет, если не станет Ивана Михайловича? Что будет с внуками?

Нина ломала голову над судьбой арестованных. Ей казалось, что она хоть и невольно, но повинна в их бедах. Что она наделала? И что должна делать теперь? Если бы не болезнь дедушки и не старенькая бабушка, ушла бы в Елинские леса. Блуждала бы недели две, но все равно она нашла бы партизан и уговорила их прийти на помощь арестованным коммунистам. Да ведь сейчас никак не уйдешь. Бабушка совсем обессилена, разбита свалившимся на них горем. Куда ей одной управиться с детьми и хозяйством?..

Попросить разве Ольгу Осиповну, чтобы побыла у них, пока Нина сходит в Елинские леса? Но разве может она сказать тетке, куда собирается идти? И чем объяснить свое отсутствие? Если промолчать, она и вовсе не поймет, куда девалась Нина, начнет бить тревогу, искать…

А что, если сделать иначе? Не говорить Ольге Осиповне, почему ее, Нину, беспокоит судьба арестованных, а просто спросить, не знает ли она, кого можно было бы послать в Елинские леса. Ведь арестованы близкие люди, коммунисты, им грозит гибель. Надо им помочь, а помочь ведь могут только партизаны.

Кстати, есть хороший повод сходить к тете Оле: она обещала узнать у врачей, что с дедом.

Отрывать санитарку от работы никто не станет. Поэтому Нина подошла к больнице в такое время, когда Ольга Осиповна должна была возвращаться домой. И вышло удачно. Та еще издали увидела Нину и, улыбаясь, пошла ей навстречу.

— Так-таки не утерпела, пока я к вам приду, сама прибежала?

— Да, не терпится, тетя Оля.

— А я сегодня ничего нового сказать не могу.

Нина остановилась:

— Почему же? Разве до сих пор нет анализа?

— Что-то у них там не ясно, сомневаются в показателях.

— А в чем сомневаются, что подозревают?

— Не говорят.

Нина готова была разрыдаться.

— Наверно, бабушка права, у него какая-то страшная болезнь.

Ольга Осиповна нахмурилась и печально смотрела на девушку. Это окончательно убедило Нину, что ее догадка верна.

— Не представляю, как мы будем жить без деда… Так тяжело, так больно…

Ольга Осиповна грустно ответила:

— Да, это действительно тяжело, но ведь жить как-то нужно. Людям вон еще хуже. Ты слышала, вчера расстреляли арестованных?

— Коммунистов? — спросила Нина, и ее глаза, полные слез, стали испуганно-тревожными.

— Да. А у них ведь тоже остались дети…

— Как же это… так быстро? Неужели их и не допрашивали, коммунистов?

— Немцы долго не канителятся. Им и одной ночи достаточно, чтобы отправить людей на тот свет.

— Значит, арестованные признались?

— Что ты! Там, в гестапо, признался или нет — один конец: расстрел. Тем более, когда речь идет о коммунистах. Рано или поздно с нами будет то же.

— С кем — с нами?

— Ну, со мной, с другими коммунистами, которые остались в городе.

Нина смотрела на Ольгу Осиповну широко раскрытыми глазами.

— Почему вы так думаете?

— Не оставят они нас в покое. Появится еще раз листовка — и все. Придет наша очередь идти под дулами автоматов в лес…

— Зачем же вы ждете этого страшного дня? Уехали бы куда-нибудь или ушли в леса к партизанам.

— Куда мне… с моей ногой. Не гожусь я для партизанских походов. А уехать можно было бы, да дела не пускают.

— Какие дела?

— Ну… всякие. Старики родители, вы с Лялей. Как я вас всех оставлю?

— Если вам грозит такая опасность, не думайте о нас. Мы как-нибудь проживем.

Ольга Осиповна обняла девушку.

— Сейчас только ты говорила, что не знаешь, как будете жить без деда.

— А теперь я вам говорю, тетя Оля: уезжайте. Проживем как-нибудь. Вы сами сказали, что есть люди, которым еще хуже, чем нам.

Ольга Осиповна крепко прижала к себе Нину.

— Никуда я, девонька, не поеду. Раз вовремя не эвакуировалась, надо держаться и делать свое дело здесь.

«Может быть, тетя Оля права, — подумала Нина. — Но нет, нельзя так рисковать. Напрасно Ольга Осиповна ссылается на хромую ногу. Добралась бы до партизан, и нашлось бы ей там дело».

— Может, пойдем вместе к нам, — заговорила она. — Я одна боюсь идти домой: бабушка ждет меня с вестями из больницы. Что я ей скажу?

— Ладно, зайду, — согласилась Ольга Осиповна. — Только уговор: не пугать бабушку плохими вестями, будем поддерживать в ней надежду…

XV

Два месяца прошло с тех пор, как не стало Ивана Михайловича. В доме все еще стоит похоронная тишина. Если бы хоть кладбище было подальше, может, не напоминало бы оно весь день о случившемся. А то выйдешь во двор, невольно глянешь в ту сторону, где похоронен дедушка, — сердце сжимается от боли, слезы подступают к глазам.

Лидия Леопольдовна после смерти мужа совсем согнулась, как-то вся съежилась, подолгу не встает с постели.

«Что будет, если и она уйдет от нас? — думает Нина. — На кого надеяться? У кого искать защиты? Самой маленькой нет еще и двух лет. Да и Толя еще ребенок…» Сумеет ли она, Нина, заменить им мать и бабушку. Вроде бы и не маленькая — шестнадцатый год идет. Но если бы кто знал, как одинока, как беспомощна она! Как бессильна в этом хаосе грозных событий и тяжких обстоятельств, которые называются одним страшным словом — оккупация.

Вот сидит она рядом с бабушкой, раскладывает собранные в саду яблоки. Одни пойдут на сушку; другие будут квасить; часть можно сохранить свежими до самой зимы. Когда-то из яблок варили вкусное повидло, варенье. Теперь об этом никто и не думает — нет сахара, а если и появится на базаре, то продают его кусочками. Какое там варенье! Нынче люди думают о другом: что повезти в деревню в обмен на пару килограммов картофеля, крупы, хлеба.

Думала об этом и Лидия Леопольдовна.

— Не слышала, внучка, — заговорила она вдруг, — кто из наших соседей собирается идти на село менять вещи?

— Не слышала.

— Надо поинтересоваться, детка. Может быть, я попрошу кого-нибудь взять тебя с собой.

— А что я понесу на село? У людей есть с чем ходить, потому и ходят.

— У всех теперь не густо. Мало кто несет лишнее. Несут необходимое, а часто и последнее. А мы начнем с летней одежды твоей матери.

— Что скажет мама, когда вернется?

— Она поймет, что иначе поступить мы не могли. Лишь бы вы остались живы и здоровы, а вещи — дело наживное.

Сама не зная почему, Нина сегодня упрямится и возражает бабушке. Может быть, потому, что в село предстояло идти ей, а этого как раз и не хотелось.

Лидия Леопольдовна настаивала, тихо и спокойно убеждая внучку:

— Именно сейчас и время, Ниночка. В селах собирают урожай, людям легче достать хлеб. А кончится молотьба, вывезут зерно, попробуй тогда найти его и выменять на вещи.

— Ладно, бабуся, — соглашается наконец Нина. — Я ведь знаю: кроме меня, идти некому.

— Так, так… — заплакала Лидия Леопольдовна. — Дедушки уж нет, я на такие странствия не способна. Одна ты теперь наша кормилица и надежда.

Нина старалась отвлечь бабушку от грустных воспоминаний.

— Слушайте, бабуся, а что, если пойти мне в Рудню. Может, тетя Оксана поможет обменять вещи.

— И вправду, — оживилась Лидия Леопольдовна, — надо искать попутчиков на Рудню.

В тот же день Нина пошла в город к знакомым, которые уже побывали в деревне. «Если сами они сейчас не идут, — думала она, — то подскажут, кто идет. Да и расспросить надо, как оно там бывает, нужны ли документы, встречаются ли по дороге немцы, полицаи, как относятся они к тем, кто идет в деревню менять вещи».

Задумавшись, Нина шла по улице и не заметила, что на противоположной стороне, поравнявшись с нею, остановился какой-то парнишка и смотрит на нее.

— Нина! — позвал он и, не раздумывая, пошел к ней через улицу. — Что же ты не узнаешь? Проходишь мимо, будто мы незнакомы.

— О-о! Жора! — обрадовалась она. — Откуда ты взялся?

— Оттуда, — засмеялся Жора и показал на противоположную сторону улицы. — А почему ты идешь так, словно ничего вокруг не видишь?

Жора очень подрос за этот год. Это был уже не тот слабый и неловкий мальчишка, который краснел, когда Нина к нему обращалась.

— Прости, — виновато улыбнулась девушка, — задумалась и по заметила.

— Куда же ты идешь? К девчатам?

— Да нет. Не до девчат сейчас.

— Я слышал, умер твой дед, — сочувственно сказал Жора.

— Да.

— И теперь у вас, кроме бабушки, никого нет?

В голосе Жоры Павловского слышалось искреннее участие. Но Нину оно почему-то раздражало. Она стояла потупившись, сдвигая носком туфли песок на тротуаре.

— Может быть, тебе нужно чем-нибудь помочь? — спрашивал Павловский. — Я поговорю с хлопцами, подумаем.

— Что ты! — обиделась Нина. — Зачем это?

— Ну как же, — смутился Жора, — мы же друзья. Вместе учились, вместе нужно выходить из беды.

— Спасибо. — Она холодно глянула на парня. — Пока нет в этом необходимости. Обойдемся как-нибудь сами.

Разговор не вязался. Надо было уходить, и Нина тихо сказала:

— Прости, но мне пора.

— Может… ты разрешишь проводить тебя?

— Да нет, не надо. Я ищу попутчиков. Придется ходить по дворам, а вдвоем неудобно.

— Интересно, какие попутчики тебе нужны, куда?

— Хочу пойти на село менять вещи на продукты.

— А-а… Ну, счастливо…

— Спасибо.

Долго, часа три ходила Нина по дворам, а когда возвращалась домой, снова увидела Павловского. Он прогуливался по Базарной улице, неподалеку от ее дома.

«Чего это он здесь слоняется?» — удивилась Нина и, сделав вид, что не замечает его, направилась к калитке.

Но он быстро подошел к ней:

— Нина, подожди.

Она хотела отворить дверцу и досадовала, что не смогла пройти незамеченной. Сама не зная почему, но хотела уклониться от разговора.

— Ты забыл что-то сказать?

— Да нет, позже надумал.

— И целых три часа ждал? — удивленно взглянула на него Нина.

— Я не смотрел на часы.

— А что же тебя… — Она хотела сказать «заставило» и запнулась. — Какое же неотложное дело у тебя ко мне?

Павловский колебался, нерешительно смотрел на девушку и наконец отважился:

— Может, пойдем в деревню вместе? Я буду тебе самым надежным попутчиком.

Нина взглянула на него и сразу опустила глаза.

— Спасибо, но я уже договорилась.

— С женщинами?

— Да.

— Разве нельзя сказать, что ты передумала?

— Я не умею обманывать. Да и зачем? С женщинами мне идти спокойнее. Они бывали уже в селах, знают, что к чему.

Павловский помолчал.

— Ну хорошо, пусть будут и женщины, но позволь и мне идти с вами.

«Вот привязался!» — уже неприязненно подумала Нина.

— Ну что ты, Жора! — возразила она. — Менять ты ничего не понесешь, да и нет у тебя в этом нужды. А так… Так люди бог знает что могут подумать.

— А я вот возьму и понесу.

— Никто тебе не поверит.

— Почему не поверят?

— Все знают, что у тебя отец и мать работают в госпитале, живете вы хорошо.

— Твой дед тоже работал, а жили вы, как мне известно, довольно трудно.

— Так дед же мой сторожем работал, а не врачом, как твоя мама.

Нина замолчала, глядя себе под ноги.

— У нас на квартире живет офицер из комендатуры, — продолжал Павловский. — Я могу с его помощью добыть такие справки, что к нам ни один полицай не придерется.

— Нет, Жора, — решительно ответила Нина, — поверь, я весьма ценю твое доброе отношение, но идти со мной в деревню не нужно. В другой раз я, может, сама попрошу тебя быть моим попутчиком. А сейчас не нужно.

Павловский постоял, с сожалением вздохнул и сказал:

— Ну что ж, пусть будет по-твоему. Только помни: я жду, когда ты позволишь мне оказать тебе услугу.

XVI

Жора Павловский, оказывается, был прав: следовало запастись справками. Едва Нина со своими спутницами вышли за околицу села, на опушке леса показались два полицая и пошли им наперерез.

— Кто такие? Откуда и куда идете?

— Да мы из Сновска, — отозвалась одна из пожилых женщин, называя город его старым, теперь официальным названием.

— А где были?

— В деревне, ходили менять вещи.

— Деревень много. В какой именно?

— Да здесь же, в Рудне.

— А у кого?

Женщины замялись. Нина собралась было что-то сказать, но ее вовремя дернули за рукав.

— Да не знаем мы их, просто на улице встретили, — ответила пожилая женщина.

— Не знаете, — ухмыльнулся полицейский, — вот то-то и оно. Что несете в узлах?

— Хлеб.

— Ага, хлеб! А разрешение у вас есть? Вы что, не знаете приказа властей? Весь излишек хлеба должен идти на нужды немецкой армии и государства.

— Какой же он лишний?

— Раз меняют, значит, лишний.

— Люди просто пожалели нас, знают, что дети у нас сидят без хлеба.

— Поболтай еще! У кого меняли зерно, признавайтесь!

— Не знаем мы этих людей, они нам и не знакомы вовсе. На улице их только видели, а в каких хатах живут, не знаем.

Но полицейские не отставали. И чтобы не навлечь беды на крестьян, продавших зерно, женщины вынуждены были отдать его полицейским, лишь бы отвязаться от них.

Так и вернулись они в город с пустыми руками.

Ольга Осиповна на другой день узнала о неудаче, постигшей Нину. Очень хотелось помочь Сагайдакам. Но как? Не идти же к ним просто со словами утешения. Нужно достать хоть немного хлеба или крупы. Но где? Может быть, дать Нине денег, пусть поищет на базаре?

Не так просто было раздобыть деньги, а еще сложнее — вручить их Нине. Девушка она гордая и щепетильная, может обидеться, отказаться.

Нина обрадовалась тетке.

— Ну что, здорово напугали тебя полицаи? — спросила Ольга Осиповна со своей обычной веселой, немного лукавой усмешкой.

— Да… — смутилась Нина.

— Что ж, в следующий раз будете осторожнее.

— В следующий раз я сама пойду.

— А вот этого уж никак нельзя делать, — возразила тетка. — Эти звери на все способны. Им только попадись.

— Как я ненавижу их! — тихо сказала Нина. Худенькое лицо ее побледнело, глаза гневно блеснули. — До войны, бывало, мухи не обижу, а сейчас сердце кипит от ярости, кажется, собственными руками передушила бы их всех. Подумать только: что хотят, то и делают с нами. Ограбили на дороге, как бандиты, и еще смеются. «Мы, говорят, легкая кавалерия. А около Сновска могла бы вас встретить тяжелая».

— Не расстраивайся так, — старалась утешить Нину Ольга Осиповна. — Придет и на них управа. Отольются кошке мышкины слезки. Сейчас надо думать, что делать, как сохранить близких… Ты не была на базаре? Не видела, торгуют там зерном?

— Зерна не видела. Крупу продают, а хлеба что-то не видно.

— Тогда возьми эти деньги. Сходишь на базар и купишь хотя бы крупы детям. Только иди с бабушкой; она лучше знает, какую крупу и как сходнее купить.

Нина, стесняясь, стала отказываться.

— Не могу я взять, тетя Оля. Откуда такие деньги? Вы тяжело работаете, у вас старики родители. Выходит, что и мы всей семьей на вашу шею обузой сядем. Не возьму я этих денег.

— Бери, Ниночка, не говори глупостей. Какая там обуза, когда вы для меня близкие, родные дети.

— Нет, я не возьму. Это много.

— А я тебе говорю: бери, — настаивала Ольга Осиповна. — Это не мои деньги.

— Как не ваши, а чьи же они? Ольга Осиповна нахмурилась:

— Ты заставляешь меня говорить то, чего я не должна тебе говорить.

Нина удивленно подняла брови и вдруг застыла в напряжении. «Так вот оно что! Это не сама Ольга Осиповна хочет ей помочь… В городе есть организация, которая помогает советским людям. Кто же это может быть? Конечно, подпольщики или партизаны. Неужели партизаны? Да это же просто замечательно! От таких людей и помощь дорога, и деньги взять можно».

— Тетя Оля, — сказала Нина, волнуясь. — Дорогая моя, если это правда… Если эти деньги не ваши, тогда… тогда я возьму их. Только передайте, пожалуйста, партизанам мое большое, большое спасибо.

— Каким партизанам? — изумленно уставилась на нее Ольга Осиповна.

— Тем, что передали нам деньги.

— Но ты ошибаешься, девонька. Эти деньги не от партизан.

Теперь уже Нина рассердилась:

— Вы не доверяете мне? Считаете маленькой. А я уже не ребенок. Листовка моя вон какого шума наделала!

Ольга Осиповна вытаращила на нее глаза.

— Какая листовка?!

— Та, что была приклеена на почте. А люди потом разнесли по городу то, что в ней было написано.

— Ты что, серьезно?

Нина помрачнела и угрюмо ответила:

— Лгать не умею.

Воцарилось тягостное молчание.

Ольга Осиповна сразу, конечно, вспомнила, «какого шума» наделала писанная от руки листовка, и поняла, какая опасность нависла над Ниной. Если немцы расстреляли неповинных людей, это совсем не значит, что они не продолжают поисков виновных.

— Не смей больше этого делать! — строго сказала она. — Ты самая старшая в семье, на твоих плечах дети. И думать об этом не смей!

— Тогда заберите их назад, — оттолкнула Нина деньги. — Раз так, ничего больше не приносите.

Это было сказано так твердо и так решительно, что Ольга Осиповна растерялась.

В это время в коридоре скрипнула дверь. Тетка взяла себя в руки.

— Сейчас же бери деньги! — сурово приказала она. — Теперь не время спорить. Я еще зайду, либо ты придешь ко мне в больницу. И помни, что, кроме желаний, есть еще и дисциплина. Поняла?

Нина сразу подняла голову, глянула на тетку, потом на скрипнувшую дверь, за которой слышался говор бабушки и детей. Молча взяла деньги и, нахмурившись, спрятала их в комод.

XVII

Сентябрь 1942 года начался частыми обложными дождями, и Нина не пыталась больше ходить по селам. Озабоченная тем, где и как купить хлеба, она не раз вспоминала Жору Павловского и его обещание раздобыть справки, с которыми можно пройти не только через полицейские, но и через немецкие заслоны. Да куда пойдешь теперь? Дороги развезло, дождь льет не переставая… Придется, видно, искать счастья на базаре.

Проходя по рынку, приглядываясь к мешочкам с крупой и зерном, разложенным на рундуках, Нина не заметила, что навстречу к ней в базарной толпе пробирается Ольга Осиповна.

— На кого ты так загляделась, что и меня не видишь? — Ольга Осиповна легко дернула ее за рукав.

— Ой, здравствуйте, тетя Оля!

— Ну как, нашла что-нибудь подходящее?

— Где там! Прошла несколько рядов, и все без толку. Говорят, дороги размыло, из села в город ничего не подвозят. Хоть бы у перекупщиков достать немного зерна. Ольга Осиповна отвела ее в сторону.

— А знаешь, я, кажется, нашла для тебя что-то подходящее.

— Правда?

— Пройдем в тот конец базара. Там торгует луком женщина, с которой, я думаю, можно договориться насчет зерна или крупы. Я видела, как она неделю тому назад торговала крупой.

— Наша городская женщина? Перекупщица?

— Нет, видимо, из села, потому что спрашивала, нельзя ли снять у кого-либо комнату на время, чтобы останавливаться, когда приезжает в город. Хотела взять ее к себе, но ей не понравилось место: далеко от базара. А ваш дом к нему совсем близко. Наверно, подойдет.

Женщину звали Марией. Говорить с ней о комнате начала Ольга Осиповна. Нина стояла сбоку и молча глядела, дожидаясь, когда речь пойдет о крупе. Но Мария ни о ценах, ни о крупе говорить не стала, а услышав, что дом стоит около кладбища, рядом с базарной площадью, сразу начала сворачивать свои мешочки и укладывать их в корзинку.

— Чего там смотрины устраивать, — сказала она, — главное, чтобы мне было близко к базару.

Бабушкин дом понравился Марии, а еще больше понравилась комнатка Нины, которую ей предложила Лидия Леопольдовна. Маленькая, аккуратная, а главное, изолированная. Ни Мария хозяевам, ни они ей мешать не будут.

— Комната как раз для меня, — сказала она, осмотревшись. — Называйте цену — и будем сватами.

Она так уверенно держалась, будто давно жила в этом доме, давно всех знала. Нине не понравилось это.

— Насчет цены, — пытливо вглядываясь в гостью, сказала Ольга Осиповна, — тут, видите ли, такое дело. На что нам деньги? Что на них теперь купишь? Три месяца тому назад в доме произошло большое несчастье — умер хозяин, кормилец. А семья большая, и все, кроме разве Нины, не способны добыть себе кусок хлеба. Мы бы очень хотели, чтобы вместо денег за комнату вы привезли нам из села зерна или крупы, в общем, продуктов каких-нибудь. Ведь ребят-то кормить надо.

— Да боже ж мой! — воскликнула Мария. — Конечно, привезу. Дайте только обжиться, знакомство завести. Будет и зерно, и мука, и крупа всякая. Вам просто посчастливилось иметь со мной дело. За Марией ничего не пропадет. Можете на меня положиться как на каменную гору.

— Вот и добре, — обрадовалась Ольга Осиповна. — Бабуся и ребята вас тоже не обидят, будьте уверены. Можете чувствовать себя здесь как дома, располагайтесь и отдыхайте. А мы пошли. — Она посмотрела на Лидию Леопольдовну и Нину. — Не будем мешать женщине.

Когда они очутились в другой комнате. Ольга Осиповна обернулась к Нине:

— Ну, ты довольна?

— Не знаю, что и сказать, тетя Оля. Разберешь разве, что за человек, по первому взгляду. Может, и в самом деле она скоро привезет нам зерна и крупы. А может, только пообещает.

XVIII

Проходят дни, проходит лето;

Настала осень, шелестит

Лист пожелтевший. Радость, где ты?

Старик, потупившись, сидит.

Яринина не слышно смеха —

Отца единая утеха

Больна; с кем будет век дожит?

Чем старость обогреть? И снова

Он вспомнил сына молодого,

Свои хорошие лета.

Вспомнил и заплакал

Седой богатый сирота.

«Боже, — удивляется Нина, — писал человек чуть ли не сто лет тому назад, а кажется, будто о нас, о сегодняшнем дне! Разметала лихая доля кого на войну, кого в могилу. И сидим осиротевшие, пытаемся заглянуть в будущее, угадать свою судьбу. Только и разницы, что на завалинке не дед, а бабушка горюет и плачет. Пора бы уже успокоиться, ведь четвертый месяц пошел, как не стало дедушки, а она все плачет и тает прямо на глазах.

— Бабуся, — громко зовет Нина, чтобы отвлечь ее от горьких мыслей, — не приходила еще Мария?

— Нет, не приходила.

— Опять где-то замешкалась. Вот квартирантку послал нам бог. Носится по городу со своим товаром, как ведьма на помеле.

В голосе девушки звучат смешливые нотки. Нет уже той настороженности и недоверия, которые сковывали Нину раньше, после первого знакомства с Марией.

Всегда веселая, приветливая, ласковая к детям молодица сумела завоевать сердца и старухи и ребят. Мария сдержала слово. Не отделываясь обещаниями, она уже через неделю поехала в село и, вернувшись оттуда, привезла полмешка гречневой и ячневой крупы для Лидии Леопольдовны — часть в уплату за комнату, а часть за деньги. За продукты взяла на диво мало и только просила старуху, чтобы та не рассказывала соседям, сколько платила за крупу.

— Как узнают, бабуся, перекупщицы, почем вам я продала, скажут, я цену сбиваю, а они народ мстительный. Постараются мне напакостить. Время такое, что со всеми надо жить в ладу. Иначе из моей торговли выйдет один пшик.

Мария, видимо, навезла немало всякого добра, потому что, поторговав на базаре, не уехала в село, а осталась в городе. «Где она шатается весь день?» — думала Лидия Леопольдовна. Соседи говорили, будто на вокзале около поездов торгует. Нина тоже не расспрашивала Марию о ее делах, но про себя не раз думала: «Ну и пройдоха! Я только раз сунулась было обменять вещи на продукты, и ничего не вышло — вещи пропали, зерно отобрали. А она любого вокруг пальца обведет, все ей удается. Такие не только переживут оккупацию, а может, еще и наживутся на ней».

Тем не менее Нина все больше и больше сближалась с Марией. Молодая женщина привлекала к себе теплотой, душевностью, лаской. Вечерами они вдвоем засиживались у остывавшей печки, когда Лидия Леопольдовна и дети уже спали.

— Тетя Мария, — спрашивала Нина, — как живут теперь крестьяне в деревне?

— Невесело, девонька. Работают. Надо же работать. Без этого и они и все мы пропадем.

— Весной засеялись?

— А как же!

— И летом собрали урожай?

— Конечно, собрали.

— Зачем? Фашисты ведь все равно забрали хлеб.

— Не весь, Ниночка, не весь.

— Разве крестьянам на трудодни давали зерно?

— Ха! Держи карман шире. Наелись бы того, что дадут. Выдали крохи, а остальное… мы свое же зерно крали прямо с поля. У нас в селе немцы не часто бывают. Орудуют староста да полицаи. А этих мы научились обводить. Много нашего хлеба и к партизанам ушло.

— Правда? — оживилась девушка. — А как вы его переправили к ним?

Мария задумалась, глядя на мигающий огонек коптилки.

— Я, признаться, сама не видела, но от людей слышала, что мужчины наши нагрузили возы зерном и повезли вроде на железнодорожную станцию. А как выехали за село, вскоре свернули в лес к партизанам. Ну, а оттуда привезли липовую квитанцию, что хлеб сдан немцам. И все обошлось чин чином.

— Вот молодцы! — обрадовалась Нина. — Староста небось и не догадался?

— Может, и догадался, но и он вскоре исчез вместе с квитанцией.

Нина удивленно раскрыла глаза.

— Ох, ты! Как ловко! А далеко от вас Елино, тетя Мария?

— Не близко.

— Вы слышали, там шли бои между партизанами и карателями.

— А как же. Не только слышала, но и видела, сколько их полегло там.

— Карателей?

— Ну да. Когда после боя партизаны отошли, оккупанты стали свозить в село своих раненых и убитых.

— Так им и нужно, собакам!

Мария внимательно и как-то необычно строго глянула на собеседницу.

— Уже поздно, девонька. Пора и спать ложиться.

Нина подумала, что сгоряча, кажется, сказала лишнее.

Впрочем, на другой день все шло, как обычно. Нина разговоров о партизанах больше не затевала. Вместе с Лидией Леопольдовной она возилась по хозяйству, а Мария в полдень отправилась в город, взвалив на плечи довольно увесистый мешок с фасолью.

Вернулась она под вечер вся в синяках. Едва переступив порог, стала ругаться на чем свет стоит.

— Кто это вас так? — испуганно кинулась к ней Лидия Леопольдовна.

— Немцы. Сволочьё это! Пусть бы их земля сырая ела, не переставая! Холера бы их взяла, паразитов! И детей их, и все фашистское кодло, аж до десятого колена!

— Как же это случилось?

— Да вот была я на железнодорожной станции, хотела продать фасоль. И всегда-то немцев я обхожу десятой стороной, а тут, как на грех, проглядела. Увидел какой-то офицер, что я торгую на перроне, подошел да бах ногой. Так и полетела моя фасоль по всей платформе. Мне бы все кинуть да смыться побыстрее, а я фасоль собираю. Ну, тут он кликнул солдат. Те подбежали и, не спрашивая, что к чему, погнали меня взашей, надавали тумаков и выбросили с перрона на привокзальную площадь.

Мария всхлипывала, потирая то бока, то шею, то встряхивая остатки фасоли в мешке.

— Хватит слезы разводить, — вдруг строго сказала бабушка. — Давай раздевайся да помойся хорошенько горячей водой и поужинай толком. А от таких дел не нагорюешься, не наплачешься. Силы надо беречь. Так-то мой старик наказывал.

Когда Нина вернулась домой, она застала Марию за ужином. Только стала было квартирантка рассказывать о происшествии на станции, как пришла Ольга Осиповна. Повторив свой рассказ, Мария ушла к себе в комнату; вслед за ней пошла и Ольга Осиповна и, побыв там недолго, ушла домой.

Утром Мария уехала в деревню, несмотря на то что был воскресный день, на базаре множество народа и можно было выгодно поторговать.

Прошло три дня. Мария не появлялась. Нина зашла в ее комнату, чтобы убрать, вытереть пыль, и увидела, что квартирантка не все продала. Под кроватью стояли мешочки с фасолью, луком, в одном было несколько килограммов муки.

— Что делать с этими продуктами? — спросила Нина бабушку.

— Пусть стоят. Она придет за ними, будь спокойна. Выждет немного, пока забудут о ней немцы, и придет.

И в самом деле, дней через десять Мария снова постучалась к ним.

— Здоровеньки булы! — весело поздоровалась она с порога. — Соскучились?

Казалось, она принесла с собой не кошелки со всякой всячиной, предназначенной для продажи на базаре, а целый мешок радостей. Глянула на обитателей бабушкиной хаты — и глаза у всех заискрились, на устах появились теплые улыбки. Даже Ляля весело потянулась ей навстречу.

— Ишь ты, малышка, видно, чует, что тетя Мария не забыла привезти ей гостинца. Ну, как тут? — продолжала Мария. — Не искали меня немцы?

— Да нет, бог миловал.

— А я, признаться, испугалась. Потому и не показывалась недели две на базаре. Что, если ищут, думаю?

Задвинув под кровать мешки и наскоро пообедав, Мария ушла в город.

А вскоре после того наведалась Ольга Осиповна. Как всегда, поиграла с маленькой Лялей, поговорила о городских новостях с Лидией Леопольдовной, а потом, воспользовавшись минутой, когда та вышла в сени, тихо сказала:

— Мне нужно поговорить с тобой, Ниночка.

— Пожалуйста.

— Здесь нам могут помешать. Выйдем куда-нибудь.

— А куда?

— Да хоть на огород. Кстати, все ли у вас там сделано?

— Да нет, картошка еще не вся выкопана.

— Вот и хорошо, пойдем на огород.

Нина накинула платок, и они вдвоем, взяв заступ и ведро, пошли тропинкой со двора на огород.

— Скажи, Нина, — прервала молчание Ольга Осиповна, — ты после той листовки ничего не писала?

— Ничего. А что, снова появились листовки?

— Нет. Я не об этом. Ты что, испугалась тогда, что листовки наделали столько бед, и решила отказаться от этого дела или просто послушалась моего совета?

Нина подняла удивленные глаза:

— Почему вы так думаете? Не было о чем писать, потому и не писала.

— Вот как… — усмехнулась Ольга Осиповна и снова замолчала.

— А почему вас это интересует? — нетерпеливо спросила девушка.

— Хочу предложить тебе работу.

— Какую?

— При железнодорожном клубе есть театральный кружок. Они, правда, называют себя громко: «Театральная труппа города Сновска» или «Труппа Чернова». Так вот, им не хватает артисток, особенно танцовщиц. А ты, насколько я помню, в этом деле мастак. На спектаклях в клубе бывают немецкие офицеры и солдаты — для них в нашем городишке это единственное развлечение.

Нина хмуро уставилась на тетку.

— Что же вы хотите, чтобы я шла веселить фашистов?

— А что тут такого? — усмехнулась Ольга Осиповна. — Веселить — не убивать. Большой смелости для этого не требуется.

— А я хочу убивать их, понимаете? — вдруг вся вспыхнув, ответила Нина и стала с ожесточением кидать в ведро собранный картофель.

— Успокойся, — Ольга Осиповна ласково прикоснулась к Нине, — не горячись. Будто ты и в самом деле способна кого-то убить. Подумай лучше, как жить будете. Семья все-таки, есть-то всем нужно. Пойдешь в клубную труппу, получишь продовольственные карточки, деньги.

— Не уговаривайте. Не пойду я работать на немцев! Да еще куда — в клуб, куда они ходят развлекаться.

— Но ведь там паек дают и кое-какие деньги все же платят…

— Ну и пусть подавятся своим пайком! Он мне поперек горла станет.

Ольга Осиповна помолчала.

— Значит, ты и меня презираешь за то, что я пошла работать в больницу. На немцев, так сказать.

Нина не отозвалась.

— Почему молчишь? Говори прямо.

— Не знаю, что сказать, тетя Оля. Может, у вас действительно нет иного выхода. Вы до войны были кандидатом партии, немцы, наверно, следят за вами, держат под наблюдением. Но мне все же кажется, лучше было бы, если бы вы пошли к партизанам.

— Конечно, лучше, — сразу согласилась Ольга Осиповна, — но ты же сама говоришь, что я кандидат партии, а партийному человеку нельзя выбирать, где лучше…

Нина озадаченно смотрела на тетку большими темно-синими глазами.

— Я вас не понимаю, — сказала она растерянно.

— Что тут непонятного? Как ты думаешь: должен быть у партизан в городе такой человек, который живет здесь тихо, незаметно и делает необходимое для них дело?

— Н-не знаю… Видимо, должен быть…

— Ну, а если бы тебе предложили помогать им?

— Кто предложил?

— Партизаны. Ты согласилась бы?

— Конечно.

— Ну вот, они тебе это и предлагают.

Нина вздрогнула.

— Вы это серьезно, тетя Оля?

— Вполне. Предлагают идти в клуб работать, в театральную труппу, и работать для партизан.

— А вы не шутите?

— Такими вещами нынче не шутят, сама должна понимать.

— Что же я должна делать?

— Сначала ты должна дать свое твердое согласие.

— Да я уже сказала, я всей душой…

— Тогда слушай. Весной и летом партизаны действовали в других районах. Сейчас их интересует наша железнодорожная станция и вообще линия Гомель — Бахмач. Там наши люди должны разведывать, когда и с чем проходят эшелоны через станцию. Об этом будут сообщать тебе, а ты Марии.

— Какой Марии?

— Вашей квартирантке…

Нина так и застыла, держа в руках картофелину.

— Чему ты удивляешься? — сказала Ольга Осиповна.

— Мария? Не может быть!

— Мария — партизанская связная.

— Никогда, бы не подумала.

— Очень хорошо, что не подумала бы. Ну, так как же, управишься с заданием?

— Да с чем тут управляться — пересказать, и все.

— Задание с виду несложное. Но выполнять его надо чрезвычайно аккуратно. То, что ты перескажешь, будет иметь большое значение для наших советских войск, для успешной борьбы партизан. Имей в виду: надо очень строго соблюдать конспирацию. Передавать сведения тебе будет один паренек из театральной труппы. Постарайся быть внимательной к нему. Хорошо, если бы вместе вы производили впечатление влюбленных.

Нина покраснела, но Ольга Осиповна не дала ей возразить.

— Ради дела можно сыграть и роль влюбленных. Тебе скоро шестнадцать, ему на год или два больше. Все, как нужно. Никто ничего не заподозрит, если увидит, что вы часто встречаетесь, уединяетесь, разговариваете друг с другом…

— А как же Мария? — спросила Нина. — Она знает, что вы привлекаете меня к этой работе?

— Конечно. Она первая и заговорила об этом. Особенно когда узнала, что ты можешь устроиться в клуб, в театральную труппу. Я не сразу соглашалась. Да что поделать? Теперь Марии, после того что случилось на перроне, показываться на вокзал нельзя.

XIX

Вот так и началась ее «театральная жизнь», как, добродушно посмеиваясь, называла эту работу Ольга Осиповна.

Нину познакомили сначала с директором клуба Черновым. Это был солидный мужчина, с директорским баском и замашками. Не любитель, а настоящий актер Полтавского областного театра, суровыми ветрами войны занесенный в маленький провинциальный городок.

Он вызвал к себе руководительницу танцевальной группы Тину Яковлевну Лабушеву.

— Вот та девушка, — показал он на Нину, — про которую мне прожужжали уши. Говорят, она отлично танцевала в пионерском клубе.

— А мы знакомы, — дружески улыбнулась Лабушева, — я знаю Нину и видела, как она танцует.

— Ну вот и берите ее. В танцевальной группе нужны люди, вы это знаете лучше меня.

Тина Яковлевна была хорошим педагогом, терпеливым и настойчивым. Нина добросовестно ходила на репетиции, старательно выполняла указания своей наставницы. Но мысли ее были далеки от танцев, от клуба, от ровного голоса Тины Яковлевны. Иное было на уме: кто содействовал ее поступлению в клуб? Кто тот паренек, что должен связаться с ней здесь? Кто среди людей, окружающих ее, друзья, кто недруги?

Однажды, придя домой, она застала Ольгу Осиповну и пыталась у нее выяснить все это. Но та уклонилась от ответа и сказала лишь, что паренек, который подойдет к ней в клубе или на улице, должен в разговоре произнести условный пароль: «Есть такая станция Сновск». А на обиженные сетования Нины о недоверии строго заметила:

— Помни всегда важнейшее требование конспирации: никто не должен знать ничего лишнего. Каждому следует знать только необходимое, самое необходимое.

Постепенно Нина привыкала к работе в клубном театре. Потянулись дни утомительных, долгих репетиций. Жить стало еще труднее, чем раньше, потому что бабушка еле-еле управлялась по хозяйству. Нина топила печи, приносила дрова и воду, готовила обед, мыла посуду. И все думала, думала, думала… Когда же начнется настоящее дело? Когда она сделает что-нибудь ценное для партизан?

Много хлопот было и с костюмом для танцев. Из старого она уже выросла, а новый сшить не на что. Хоть и неловко, но она вынуждена была сказать об этом Лабушевой. Тина Яковлевна обещала помочь. Как-то во время перерыва между репетициями она пошла к директору и выклянчила у него балетки и чулки. На другой день раздобыла где-то целый рулон марли: позвала к себе Нину крахмалить материал и вместе шить костюм лебедя.

Доброта Тины Яковлевны, сердечные заботы мало-помалу заполняли душу Нины чувством благодарности и привязанности.

Через два дня костюм был готов, и Тина Яковлевна подвела девушку к зеркалу.

— Смотри, как хорошо! Ни грима, ни парфюмерии никакой не нужно. Вот так и можешь выходить на сцену.

Глянула Нина на себя и почувствовала, как взволнованно забилось сердце. Именно такой мечтала она когда-то видеть себя на сцене…

Домой возвращалась радостно возбужденная, совсем не похожая на ту опечаленную, обремененную тяжкими думами девушку, какой окружающие привыкли ее видеть за последние полтора года. Словно в самом деле произошло какое-то очень радостное событие в ее жизни. Словно сбывалось то, о чем мечталось. А может, оно и в самом деле сбудется?..

— Добрый день!

Нина вздрогнула от неожиданности. На тротуаре, шагах в трех от нее, стоял среднего роста паренек и дружески улыбался.

— Здравствуйте, — с недоумением разглядывая его, отозвалась Нина.

— Вы узнаете меня?

Нина силилась вспомнить, где она встречала его. Постой, да ведь он… Кажется, она видела его среди группы чтецов-декламаторов. Неужели это…

— Узнали, правда?

— Как будто.

— Ну раз так, то разрешите проводить вас домой.

Нина не возражала. Они шли рядом по тротуару, и ей казалось, будто шла она с ним в толпе любопытных, которые их разглядывали. Неужели это он? Неужели? Но почему же он подошел не в клубе, а на улице?

— Я могу показаться вам дерзким, — улыбнулся паренек, — но есть причина, вынудившая меня подойти к вам на улице.

— Какая причина?

— Мы с вами почти родственники. Есть такая станция Сновск…

Она, видимо, заметно вздрогнула, а может, и побледнела, потому что он взял ее под руку и сказал:

— Не волнуйтесь. Ну, пойдемте, чего же вы стали?

Теперь она, наверно, и час шла бы молча, не осмеливаясь заговорить первой. Он нарушил молчание:

— Разве Ольга Осиповна не говорила вам, что я работаю в клубе?

— Говорила. Но я почему-то иным представляла вас…

— Вы думали, что я лучше?

— Да нет…

Девушка неловко замялась.

— Простите, что встретился с вами на улице…

— В самом деле, почему вы подошли ко мне на улице?

— Дело в том, что из Городни вышел поезд. Везет танки. И много. Надо его встретить.

Нина какое-то мгновение помолчала, потом подняла на парня решительный взгляд:

— Когда поезд будет в Щорсе?

— В восемь вечера. Стоянка минут тридцать.

— Следовательно, нужно спешить.

— Да, люди уже на месте, готовы к встрече. Но предупредить следует немедленно. Обеспечены ли вы пропуском?

— Да.

— Тогда на перекрестке этих улиц будем расходиться…

Вот и произошло первое знакомство, подумала Нина. Сейчас он подаст ей руку, скажет, что-то на прощание и уйдет. А она поспешит домой, к Марии. Не побежать бы только, не выдать себя. Ведь уже поздно, а Мария должна будет куда-то идти, кому-то передать, что из Городни движется немецкий эшелон с танками. Успеют ли передать партизанам? Говорят, что они готовы к встрече, ждут сигнала…

Вот и перекресток. Сейчас они остановятся на миг, попрощаются — и все.

— А кто вам сказал, что я у Лабушевой? — спросила вдруг Нина.

— Я знал, что вы второй день шьете там костюм.

— А если бы не застали меня или я задержалась бы больше, чем нужно?

— Придумал бы что-нибудь. Во всяком случае, я не собирался ждать. Шел прямо к Лабушевой и встретил вас. До свидания.

— До свидания…

Часть вторая

В ШЕСТНАДЦАТЬ НЕПОЛНЫХ ЛЕТ

I

Теперь Песчаная стала для Нины самой привычной улицей. По ней она ходит два раза в день. Из дома в клуб, на репетиции, из клуба — домой. Это тихая улица, не такая людная, как другие, и тем, собственно, удобная. Правда, Нина может ходить по городу даже поздно вечером; она имеет постоянный пропуск, но лучше все же не встречать по дороге немецкие патрули и вообще солдат, полицаев.

День сегодня славный. Прохладный, уже по-настоящему осенний, но сухой, солнечный. Когда-то мама любила в такие дни бродить вместе с Ниной меж деревьями. Бывало, долго-долго ходят по лесу или на кладбище, собирают опавшие листья. А могучие клены стояли, словно объятые пламенем, золотисто-оранжевые, багровые. На тонких осинках краснели листочки, такие яркие и блестящие, будто и не листья это, а цветы. Как хороши были пышные осенние букеты, которые они приносили домой! Нина весело болтала, а мама обычно молчала, тихая, печальная. О чем она думала тогда? Почему осенние листья навевали на нее грусть? А однажды даже заплакала. Это было в воскресенье, когда они гуляли недалеко от железнодорожной станции. Там тоже много деревьев, и маме захотелось вернуться домой с пучком золотистых, только что опавших листьев. Они медленно шли рядом и о чем-то говорили, наклоняясь всякий раз, чтобы поднять листок. Вдруг мама остановилась, прислушалась к песне, доносившейся из репродуктора. Остановилась и Нина.

Розвійтеся з вітром, листочки зів’ялі,

Розвійтесь, як тихе зітхання!

Незгоєні рани, невтишені жалі,

Завмерлеє в серці кохання.

В зів’ялих листочках хто може вгадати

Красу всю зеленого гаю?

Хто взнає, який я чуття скарб багатий

В ті вбогії вірші вкладаю?

Ті скарби найкращі душі молодої

Розтративши марно, без тями,

Жебрак одинокий, назустріч недолі

Піду я сумними стежками.

Песня стихла, а мама все еще стояла как зачарованная. И Нина увидела, как по лицу ее катятся частые слезы.

Это было давно, еще до того, как в доме появился отчим. Нине шел тогда десятый год. Она не могла понять, отчего плачет мама. А потом и вовсе забыла об этом. Наверно, потому, что мама умела быть веселой. Да, она всегда была больше веселой, чем грустной. А вот теперь Нине кажется, что она понимает маму. Надо было много прожить и еще больше пережить, чтобы понять и ту задушевную песню, и материнские слезы.

Погруженная в свои мысли, Нина машинально шла знакомой улицей и не услышала позади себя чьих-то поспешных шагов. Обернулась лишь тогда, когда догонявший легонько дернул сумочку, которую она держала под мышкой.

— Привет артистам!

— Ой! Как ты напугал меня!

То был Жора Павловский. Веселый, приветливый, празднично одетый.

— Пугливой стала? Раньше за тобой такого не замечал.

— Раньше были мирные времена, а теперь война.

— Где она, та война?

— Говорят, совсем рядом.

— Э, чепуха! Немцы свободно разгуливают, значит, фронт далеко, а нам его чего бояться?

— Да ведь немцев-то и страшно.

— Тебе страшно? Что ты! Кто же тронет известную в городе балерину?

Нине послышалась ирония в его голосе.

— Насмешничаешь? — спросила она тихо и обиженно.

— Почему насмешничаю? Я же был в клубе на концерте и слышал, как тебе аплодируют.

— Ты был в клубе?

— А почему бы и нет? Не только же немцам любоваться твоими танцами. А ты не заметила меня?

— Где уж мне замечать! Я вообще никого и ничего не вижу, когда танцую.

— Волнуешься?

— Конечно.

Они подходили к Базарной площади. Павловский осторожно взял Нину за руку.

— У меня к тебе просьба, — сказал он после небольшой паузы. — Не только от себя, но и от товарищей.

— От каких товарищей? — насторожилась Нина.

— Ну, от наших, классных. Нудно, знаешь, валандаться вот так, решили собраться у меня, повеселиться.

Нина задумалась. «Почему бы не пойти? Встретиться с друзьями, вспомнить школу, поговорить, попеть, потанцевать».

— А еще кто будет?

— Леня Курилин, Борис Иванов, Женя Терехов, возможно, Гировец и я. А девочек ты позовешь.

— Хорошо, — улыбнулась Нина. — Когда же вы думаете собраться?

— Давай в субботу.

— В субботу не выйдет. Во-первых, кто-то задержится если не на работе, так по домашним делам. А потом, пока соберемся, настанет вечер, глядишь, и расходиться пора. Изберем лучше на первый раз воскресенье.

— Хорошо. Я согласен. Днем часа в два, ладно?

— Ладно.

— Очень рад. До свидания, Ниночка.

— До свидания, Жора.

Они пожали друг другу руки, и каждый пошел своей дорогой. Нина, как и раньше, медленно, задумавшись. Павловский — наоборот, широким быстрым шагом; казалось, вот-вот побежит.

Дома, за обедом, Лидия Леопольдовна сказала, что заходила Ольга Осиповна, спрашивала, скоро ли Нина вернется из клуба.

— И что же вы сказали, бабуся?

— Сказала, что будешь к четырем часам.

— Ольга Осиповна не говорила, чтобы я зашла к ней?

— Нет, не говорила.

«Странно, — подумала Нина. — Если бы не было нужды, она не спрашивала обо мне. А если нужна, почему не сказала, где ее искать?»

Была бы Мария, можно бы узнать у нее. Но Мария почему-то не появляется. Исчезла после разговора об эшелоне с танками и больше носа не кажет.

После обеда Нина размышляла, не пойти ли ей к Ольге Осиповне. Но та сама не заставила себя ждать, снова наведалась к Сагайдакам.

Поговорив с бабушкой и поиграв с Лялей, Ольга Осиповна собралась уходить. Нина вышла ее проводить.

— Что-нибудь случилось? — спросила девушка, прикрыв за собой дверь.

— В госпитале лежит сейчас один из командиров партизанского отряда…

Нина насторожилась:

— Раненый?

— Да. Немцы хотят подлечить его, чтобы потом добиться нужных им показаний.

— Кто же он?

— Бывший работник НКВД из Корюковки.

— Это ужасно. Они ведь могут многое от него узнать.

— Узнают или не узнают — это, как говорится, еще бабушка надвое гадала, а мучить будут долго. Нужно спасать человека. И не одного его — в госпитале лежат еще две девушки: их немцы захватили в лесу.

— Что же мы можем сделать?

Ольга Осиповна словно не расслышала вопроса.

— Когда у тебя ближайший концерт в клубе?

— Наверно, в субботу.

— Значит, придется подождать. Ну ничего. Будем надеяться, что до субботы немцы их не заберут из госпиталя; ранения у них довольно тяжелые. Важно знать наверняка, будет ли в субботу концерт.

— Ну, это-то я могу узнать.

— Хорошо. Так и договорились. Уточнишь и скажешь мне.

— Непременно. А что вы собираетесь делать? — не утерпела Нина.

— Ты слушай. Нужно как можно шире распространить по городу программу концерта. Хорошо, если бы в программе упоминалось твое имя. Господин начальник госпиталя не нахвалится твоими танцами. Он пойдет обязательно, а за ним и другие начальники и подначальнички. Они любят угождать ему и от него не отстанут. А пока они будут в клубе, мы потихоньку вывезем наших раненых из госпиталя.

Нина побледнела и ответила тихо, вся в напряжении:

— Сделаю, тетя Оля, все сделаю. Реклама будет настоящей.

II

То ли страх, то ли волнение переполняют сердце. Никогда еще у Нины не было такого состояния. Непрерывной вереницей тянутся думы о тех, кого нужно освободить, да и о тех, кто будет освобождать. Мысль о госпитале не покидала ее ни на минуту. Вечером, идя в клуб, она еще как-то держалась, а позже, перед началом концерта, уже подавляла волнение огромным усилием, стараясь не выдать тревоги, унять дрожь в руках.

«Что там сейчас? Ведь именно в эти минуты — время действовать. Пока фон Глюк со своими подручными сидит в клубе, там товарищи должны вывести за пределы госпитального двора партизанского командира и девушек-комсомолок…»

Никогда еще не было так трудно танцевать…

В зале слышались аплодисменты, вызывали на сцену, а ей хотелось побыстрее сбросить с себя балетный костюм, одеться в свое повседневное — и домой, быстрей домой!

— Ниночка! — В тесную каморку, где она переодевалась, влетела аккомпаниаторша. — Иди быстрее на сцену. Тебя дожидается господин Глюк.

— Начальник госпиталя?

— Да. Но отчего ты так побледнела? Подбодрись! Тебя хотят поблагодарить за чудесный танец. Сам фон Глюк, известный почитатель балета, хочет тебя видеть.

Ах, вот оно что! Значит, все они еще здесь… как она испугалась, как колотится сердце! Непослушными руками торопливо и неловко натягивает платье…

Беспорядочно толпятся мысли в голове. Если фон Глюк еще здесь, это хорошо. Никто не должен заметить ее страх и тревогу. Главное, чтобы все было хорошо там, в госпитале.

Он в самом деле ждал ее, фон Глюк. Учтиво благодарил Нину за прекрасный концерт, хвалил талантливое исполнение танцев и сказал даже, что они, немецкие офицеры, надеются в будущем увидеть Нину Сагайдак на большой сцене…

В зале не смолкали аплодисменты. Нина поклонилась сначала фон Глюку, потом зрителям и побежала за кулисы.

Все. Теперь, кажется, можно собираться домой.

Никто не провожал ее в этот вечер, да она и не хотела никого видеть. Даже Володю Янченко. Сейчас им никак нельзя быть вместе. Быстрее, быстрее домой, в тишину и темноту своей комнатки; быть может, там успокоятся нервы, перестанет так гулко стучать сердце.

Дома все уже спали. Кое-как поужинав, Нина легла в кровать, но долго не могла уснуть. В голове мельтешили какие-то бесконечно длинные и запутанные дороги, входы и выходы, по которым пробирались те, кого спасали, и те, кто спасал.

Ах, как будет здорово, если побег удался и немцы не узнают, кто помог спасению партизан! А если догадаются или поймают на месте? Что тогда будет с тетей Олей? И со всеми остальными?

Вспомнила, как фон Глюк благодарил ее за концерт. Интересно, что он скажет завтра, а может быть, еще сегодня ночью, когда узнает, что из госпиталя бежали трое партизан, и среди них командир, бывший чекист? И произошло это именно в те часы, когда он любовался танцами и не скупился на комплименты, благодарил за концерт и ему вторили окружавшие его офицеры… Поймет ли он, что его обвели вокруг пальца. Вот рожу-то скорчит! Физиономии госпитального начальства даже рассмешили Нину, но ненадолго. Тревожные, гложущие мысли обступали ее со всех сторон…

Уже светало, когда она забылась в беспокойном сне.

Утром, проснувшись, сразу вспомнила, что Ольга Осиповна сейчас сдает или уже сдала дежурство в госпитале. Кто знает, как там все обошлось? Как объяснилось исчезновение партизан? Удалось ей доказать свою непричастность к этому делу? Кого в этом обвиняют? Надо бы разузнать как-нибудь…

Но как узнать? К Ольге Осиповне идти нельзя: она предупредила, чтобы к ней никто не приходил ни в госпиталь, ни домой. Куда же пойти? К Володе Янченко? Сегодня воскресенье, днем репетиций нет, и в клубе она его не найдет… А может быть, выйти в город? Вдруг случайно встретит Володю или кого-нибудь из своих знакомых. Такая новость, как побег партизан из госпиталя, должна быстро разнестись по городу.

Она знала, где живет Володя Янченко, и решила пройти мимо его дома. Если не встретится, то, может, он увидит ее из окна и выйдет на минутку…

Ей почему-то казалось, что все будет именно так. Володя увидит ее и выйдет к ней, скажет хоть пару слов. Но получилось все по-иному.

Несколько раз прошла она мимо дома Виноградовых, у которых жил Володя Янченко. Напрасно. Никого не увидела в окне его комнаты. И из знакомых почему-то никто не встретился на улице. Будто действительно почуяв какую-то опасность, все попрятались по домам.

Оставалось возвращаться к себе и ждать… Нина повернула на Базарную улицу и, лишь только вышла из-за церкви, увидела, что из бабушкиного двора идет ее школьная подруга Лида Шломен.

— Лида! — негромко окликнула ее Нина. — Ты ко мне приходила?

— О-ой, Ниночка! — Лида кинулась к ней навстречу. — Я ждала-ждала тебя и собралась уже домой…

— А что случилось? — насторожилась Нина, почуяв в голосе подруги что-то недоброе.

— Арестована Ольга Осиповна.

Казалось, всего можно было ожидать сегодня. И все же Нина не верила, не могла сразу поверить в ужас происшедшего. Она стояла ошеломленная, не в силах вымолвить ни слова. Но Лида подтвердила: да, ее соседи сами видели, как немцы вели Ольгу Осиповну.

— В госпитале или дома ее арестовали? — спросила наконец Нина.

— Не знаю.

— А за что, тоже не знаешь?

— Говорят, на работе что-то произошло.

«На работе, — подумала Нина, — значит, на нее пало подозрение. Впрочем, неизвестно, что там произошло. Могли застать ее, когда она выводила партизан из госпиталя… А может быть, им вовсе не удалось уйти?»

— Что же теперь будет с Ольгой Осиповной? Что будет! — тревожилась, едва сдерживая слезы, Нина.

— Да ты не убивайся, — успокаивала ее Лида, — может, ничего страшного не случилось, допросят и отпустят.

— Ой, нет! Еще не было такого, чтобы немцы выпускали арестованных. Попадешь к ним в лапы — и конец.

Девушки помолчали. Каждая думала о своем…

— Ты сказала уже об этом бабушке? — всхлипывая, спросила Нина.

— Сказала.

— Пойдем к нам домой. Одной мне так тяжело. Бабушка, наверно, горюет и плачет. Ведь тетя Оля самый близкий нам человек. Как она поддерживала нас! Теперь этой помощи не будет…

День тянулся томительный, бесконечно длинный. Лидия Леопольдовна совсем ослабела от горя; печальной тенью еле двигалась по комнате. А Нина хлопотала по хозяйству, кормила детей и неотвязно думала только об одном: как повидать Володю Янченко? Может быть, он что-нибудь знает о судьбе Ольги Осиповны.

Наконец она решилась и позвала братишку:

— Толя, дорогой, сделай, что я попрошу.

— А чего ты хочешь?

— Ты слышал, тетю Олю арестовали. Нужно позвать одного парня. Он знает, кто может помочь ей. Пойдешь, а, Толя?

— Конечно, пойду.

— Тогда бери эту записку и иди к Виноградовым. Он у них живет. Спроси Володю Янченко. А как выйдет он к тебе, отдашь эту записку, понял?

— Понял.

— Тогда одевайся и иди.

Толя застал Янченко дома. Володя не спрашивал, чей он и кто передал записку. Развернул, молча прочитал ее раз, потом другой.

«Володя, дорогой, — писала девушка, — прости, что не пришла к тебе в условленное время. Почему — объясню потом. А сейчас, если можешь, выходи. Жду тебя около почты, там, где мы всегда встречаемся. И очень жду… Нина».

Они никогда не встречались около почты и сегодня не договаривались о встрече. Янченко сразу понял, почему вызывает его Нина.

— Хорошо, — кивнул он Толе, — скажи, что я буду.

Подходя к почте, Володя еще издали увидел, что Нина взволнована.

— Ты слышал, — бросилась она к нему, — Ольга Осиповна…

— Слышал.

— Что же теперь будет?

— Не знаю. Пока еще ничего нельзя сказать.

— Ее заподозрили…

— Возможно, так. Беда еще в том… — Володя на мгновение замолчал, словно подыскивая слова, — в том… что побег удался только наполовину.

— Не понимаю, как это — наполовину?

— Девушки выбрались из госпиталя и бежали. А командир не успел. Застрял где-то. А где, никто не знает.

— И что же вы собираетесь делать?

— Ждать по крайней мере до завтра.

— А что даст ожидание? Если немцы заподозрили тетю Олю в организации побега, завтра же могут ее расстрелять.

— Ну нет. Я думаю, что они захотят прежде всего узнать, куда девался командир.

— Не верю я в это! — чуть не плача воскликнула Нина. — Разве с теми коммунистами, которых арестовали зимой, возились? Вывели в лес и расстреляли. Володя, нужно немедленно уведомить партизан. Пусть придумают, как освободить тетю Олю. Она не жалела себя, столько сделала для освобождения их товарищей.

— Партизаны сейчас далеко отсюда…

— А тот, что был в госпитале, разве не из партизанского отряда?

— Из отряда. Но не близкого. Прибыл сюда с каким-то заданием и попал в засаду.

Нина помолчала.

— Бедная тетя Оля, что с нею будет?

— Дела ее, конечно, неважные, — хмуро ответил Володя, — И все-таки, мне все-таки кажется, что есть надежда, что немцы не знают, кто помог партизанам бежать.

— Почему ты так думаешь?

— Да хотя бы потому, что арестованы не только те, что работали в госпитале. Схватили Володю Кухаренко, некоторых других членов партии, оставшихся в городе.

Нина остановилась и, сжав губы, взглянула на Володю.

— Но ведь это… Это повторяется то же, что было зимой! Чего же мы ждем? Надо не ждать, а действовать.

— Я тоже так думаю, но мы с тобой не одни, Нина. Есть товарищи старше нас. Они лучше знают, как быть, и скажут, что нам делать. А может быть, и без нас сделают то, что нужно.

III

Приближалось что-то страшное, неотвратимое. Не успела Нина оправиться от потрясения после ареста Ольги Осиповны, Маруси Рассоловой, работавшей вместе с ней в госпитале, и других коммунистов, оставшихся в оккупированном Щорсе и состоявших на учете в городской управе, как по городу разнеслись слухи об аресте родителей Ольги Осиповны.

Девушка не сомневалась больше, что Ольгу Осиповну допрашивают, а родители понадобились для того, чтобы запугать ее, повлиять на нее угрозой расстрела родственников, если она не сознается. Да, тяжкие испытания выпали на долю ее милой тети Оли, доброго друга и помощника семьи, товарища по борьбе. Только вспомнит о ней Нина — начинают душить слезы…

И надо горе свое прятать поглубже, чтобы никто не видел ее печальной. Пойдут расспросы и догадки, начнут шептаться…

Да и работать надо. В клубе каждый день репетиция. Ах, как ненавистны стали сейчас и репетиции, и танцы, и песни! Но что поделаешь? Да и дело того требует, и семья кое-как существует на этот паек. И помощи ждать неоткуда. Но главное — не в этом. Главное — это возможность видеть Володю каждый день в клубе, не вызывая ничьих подозрений. Володя — единственный человек, с которым можно разделить свое горе, свои мысли…

Мучительно медленно тянутся часы репетиций. Когда наконец удалось остаться вдвоем, Нина торопливо спросила:

— Что нового?

— Ничего утешительного.

— Плохие вести о тете Оле?

— Нет, не о ней. Дело в том, что немцы обнаружили наш радиопередатчик.

— Радиопередатчик? — испугалась Нина, — Каким образом? Неужели его выдали арестованные?

— Нет. Немцы засекли его, когда передавались партизанам сведения об аресте Ольги Осиповны и других коммунистов. И накрыли…

— Тех, что передавали?

— Да. Их было двое. Но они не дались живыми. Погибли, кинув гранату. Арестовали только Макара Яблунского с женой.

— А при чем тут Макар?

— Радиопередатчик был спрятан на кладбище, а Яблунский там сторожем работал.

— Ах вот оно что!..

Теперь Нина поняла, почему Ольга Осиповна устроила Марию у них на квартире. Ведь сразу за усадьбой Лидии Леопольдовны начиналось кладбище. И там хранилась рация, через которую подпольщики сообщали партизанам о движении поездов по линии Городня — Щорс — Низковка — Бахмач.

— А я ничего не знала об этом… Но как же старик Яблунский? Он знал о радиопередатчике? И про Марию? И о том, кто устроил ее к нам на квартиру? Тетю Олю я знаю. Она и под угрозой смерти ничего не выдаст. А Яблунский? Как поведет он себя на допросах, если обо всем этом знает?..

— Сама понимаешь, что сейчас никто на это не может ответить.

— Что же делать, Володя?

— А что нам остается сейчас делать? Будем ждать.

— Опять ждать? Нет, Володя, надо отсюда уходить. — Нина вдруг вся загорелась. — Проси старших товарищей, чтобы нам разрешили уйти в лес, позвать на помощь партизан. Омерзительны мне сытые морды фашистских гадов на концертах, мечтаю избавиться от тягостной работы в клубе, от вынужденного бездействия. Наберем какого-нибудь старья и двинем в партизанский район — в деревню, будто идем менять вещи на продукты.

Она так ухватилась за эту мысль, такой надеждой засветились ее глаза, что Янченко не смог возразить.

— Хорошо, — сказал он после минутного молчания, — я поговорю. Но как мы объясним свой отъезд начальству в клубе?

— Так и скажем: едем в деревню менять вещи на продукты.

— Тебе, Нина, поверят, у тебя семья. А я одинокий, мне могут не поверить.

— Чернов поверит, — твердо сказала Нина и, немного поколебавшись, добавила: — Ну, а если не поверит, скажешь, что идешь со мной, потому что боишься, как бы меня в дороге не обидели.

— Разве что так, — улыбнулся Володя. — В таком обществе, признаться, я согласен идти хоть на край света.

— На край света не нужно, а к партизанам пойдем. Слышишь, Володя? Сделай так, чтобы мы пошли!

— Постараюсь.

— Да не оттягивай…

Они постояли молча.

— Да, чуть не забыл самое главное, — спохватился Янченко. — Я же хотел сказать тебе, что партизанского командира все-таки удалось вынести из госпиталя.

— Правда? — обрадовалась Нина. — А где же он был? Ты ведь говорил, что в госпитале его нет.

— Прятался под крыльцом. Ольга Осиповна успела подбросить ему туда одеяло. Он пролежал там трое суток, пока улеглась суматоха. А на четвертые сутки ночью его вынесли оттуда наши люди.

Девушка тяжело вздохнула.

— Дорого нам может обойтись его свобода. Но хорошо уже то, что он на свободе. Поправится и снова будет громить фашистов.

IV

С лихорадочным нетерпением ждала теперь Нина встречи с Володей Янченко. Во время репетиций он часто ловил ее вопрошающий взгляд, но молчал. «Значит, нам пока надо оставаться в городе, — думала она, — или Володя просто не смог еще повидать старшего товарища».

В тревожных размышлениях прошли четыре дня. А на пятый жители городка на рассвете услышали винтовочные выстрелы в лесу. В том самом месте, откуда не раз уже слышалась стрельба и где после этого выросла не одна братская могила.

У Сагайдаков еще спали, когда гулкое эхо прокатилось по городу и ударилось в закрытые ставни окон. Нина проснулась, села на постели, прислушалась. Потом вскочила, быстро оделась и вышла в сени. Открыла дверь во двор — и содрогнулась от неожиданно громкой пальбы.

«Неужели это тетю Олю?..» Девушка бросилась в комнату, где спала с маленькими Лидия Леопольдовна.

— Слышите, бабуся? — почти закричала она, хотя хорошо видела, что та не спит и тоже прислушивается.

— Слышу. Снова стреляют в лесу.

— Это их… Это тетю Олю…

Нина упала на грудь бабушки и разрыдалась.

— Успокойся, внученька, — горестно шептала старуха. — Разве можно так?.. Может, это вовсе не то… Не Олю…

Но Нина долго не могла успокоиться. Наконец вняв настояниям бабушки, занялась делами по хозяйству, приготовила корм для Белки, отнесла его в сарай, оттуда наносила дров, затопила печь, начистила картошку… Уже стало совсем светло. Наступил час, когда дозволено ходить по городу. Нина молча оделась и вышла.

— Куда ты? — спросила Лидия Леопольдовна.

— К Усикам.

Ничто уже не могло удержать ее. Даже предупреждение Ольги Осиповны. Она должна знать, что произошло. В конце концов семья Усиков — ее родственники. Кто станет удивляться, что она интересуется тем, где они, что с ними?

Как и предполагала Нина, хата оказалась закрытой. Спросила у соседей. Те ответили, что никто из Усиков домой не возвращался.

Теперь она уже не сомневалась, что Ольга Осиповна погибла. Одному не могла поверить: неужели не пощадили ее родителей? Коммунистов расстреляли за то, что они содействовали побегу, но за что должны погибнуть ни в чем не повинные старики.

Днем к Лидии Леопольдовне зашла соседка — старуха Матвеевна и рассказала, что слышала на базаре от людей, будто в лесу немцы расстреляли арестованных коммунистов и их родственников. Среди них и сватов Лидии Леопольдовны — деда Усика и его жену.

Нина слушала Матвеевну, сжав пальцы рук так, что косточки побелели в суставах. Она сразу как-то осунулась, словно почернела, уставив в пол неподвижный взгляд.

В этот день она никак не могла заставить себя пойти на репетицию и послала Толю к Тине Яковлевне с запиской, что заболела гриппом.

Целую неделю не ходила Нина в клуб, а когда явилась на работу, выглядела такой бледной и исхудавшей, что никто из товарищей не усомнился в ее болезни. И Янченко, взглянув на нее, сразу понял: она действительно болела. Но не гриппом, конечно.

После репетиции, провожая ее домой, он дружески сказал:

— Прости, что не зашел проведать. Ты безусловно понимаешь, что не из боязни заразиться гриппом.

— Я не сержусь, — слабо улыбнулась Нина. — Никакого гриппа и не было. Душа у меня болела, Володя. Все из рук валилось. День и ночь думала о погибших товарищах. И жизнь не мила мне потому, что мы не могли им помочь, спасти от гибели.

— Но мы и в самом деле не в состоянии были помочь, — возразил Янченко.

— Неправда! — сразу вспыхнула Нина. — Не могу я этому поверить. Надо было умереть, а помочь друзьям, вырвать их из тюрьмы.

— Послушай, Ниночка, партизаны сейчас далеко, в Зленковских или Клетнянских лесах. А здесь, в городе, у нас нет таких сил, чтобы организовать нападение на тюрьму, освободить арестованных.

— А разве мы сами не могли собрать людей? Сколько там той охраны? И тюрьма недалеко от леса. Освободили бы товарищей — ив лес.

Янченко осторожно взял ее за руку.

— Не горячись, Нина. Кого собрать? Как нападать? Ни людей, ни оружия у нас нет.

— Людей полон город, а об оружии надо было думать раньше. Мало ли его брошено на складах и по лесам? Раз думали бороться, нужно было готовить оружие.

— А ты приготовила его?

— Я не думала, что все так обернется…

— Вот так и мы тоже не думали. А тех, что думали, сейчас нет среди нас.

Нина шла рядом задумчивая, молчаливая.

— Надо успокоиться, — продолжал Янченко, — надо смотреть опасности в глаза и понимать, что борьба не бывает без жертв.

Девушка печально и укоризненно взглянула на него.

— Но и такие жертвы ничем не оправданы. Гаррибальди с одной тысячей воинов прошел всю Италию, мы же освободили трех человек, а потеряли втрое больше.

— Там были совсем иные условия.

— Ах, Володя! Когда борьба идет не на жизнь, а на смерть, условия всегда одни — тяжелые.

Янченко искоса посмотрел на нее.

— Конечно, тяжелые, но всегда разные — вот что ты должна понять. Я вижу, ты многое передумала за эту неделю.

— Да, много. Я все время думала о том, что делать. Как: ударить по врагу, как поднять дух у наших людей. Мне нестерпимо бездействие, пассивное выжидание. Не могу больше выносить эти репетиции в клубе, куда ходят самодовольные фрицы, думающие, что они нас покорили и растоптали. Честно говоря, я даже думала: возвращаться ли на работу в клуб. И если бы не надумала кое-чего, так, может, и не вернулась бы.

— Что же ты надумала?

Нина помолчала, потом, подняв голову, твердо посмотрела на Янченко.

— Приближается двадцать пятая годовщина Октября. Хочу поздравить население нашего города с праздником.

— Мысль хорошая… Но как ты думаешь осуществить ее?

— Выступить по радио, например.

Янченко остановился, удивленно глядя на нее:

— Ты это всерьез? Не понимаю, по какому радио?

— По городскому радиоузлу. Там, где мы выступали с тобой в концертах.

— Ты что, шутишь?

— Нисколько.

— Это авантюра. Кто тебя допустит к микрофону?

— А мы без разрешения. Пролезем ночью через окно, пробудем на чердаке до рассвета, а раненько утром выступим. Пока немцы разберутся, что к чему, мы исчезнем.

— А часовой?

— Около часового нет громкоговорителя. Откуда он будет знать, что кто-то там передает по радио октябрьское приветствие.

— Сложное и ответственное это дело. Не можем мы с тобой сами его решить.

— Ты боишься?

— Нет, не боюсь. Но так просто идти на такое дело не имею права. Не забывай, что мы члены одной организации и обязаны подчиняться ее дисциплине.

— Я не знаю такой организации! — гневно сказала Нина.

— Как это — не знаешь?

— Очень просто. Обещание я давала Ольге Осиповне. Теперь ее нет в живых, поэтому я могу действовать так, как сама считаю нужным.

Янченко пристально взглянул на девушку, ответил строго и веско:

— Ольга Осиповна действовала от имени организации, и данное ей обязательство — это обязательство перед всем подпольем. Наконец, ты знаешь не только Ольгу Усик, но и меня.

Нина сразу притихла.

— Да, ты прав… Ты безусловно прав, но должен ведь ты понять, что я не могу так жить! Я должна отомстить за тетю Олю! И не только за нее.

— Настанет время — отомстишь.

— Оно настало, Володя. Именно сейчас настало. Я ненавижу фашистов всем своим существом! Поверь, не только что-нибудь делать, но и думать ни о чем другом не могу.

Тревожно вглядывался Янченко в ее напряженно блестевшие глаза, худенькую фигурку, нервные пальцы, теребившие бахрому старенького платка. Как бы не оттолкнуть девушку от себя, а то она сама натворит таких дел, что потом всем миром не расхлебаем.

— Знаешь что, — сказал он, — давай еще подумаем. Я должен поговорить со старшим товарищем. Может быть, найдем иной способ поздравить население.

— Какой еще?

— Сейчас точно не знаю, но вот, например, если бы у нас был микрофон, можно было бы подключиться к проводам в том месте, где передачи идут от приемника на усилитель радиоузла, и передать нужный нам текст.

— Да, да, — воодушевилась Нина, — поищи, обязательно поищи микрофон. Я на тебя надеюсь. Я буду ждать, Володя.

V

В этом горестном 1942 году день Седьмого ноября совпал с базарным днем в городке.

У кого была нужда побывать на базаре, двинулись туда на рассвете. Спешили все, кто хотел сбыть свой нехитрый товар: старую, поношенную одежду и обувь или такие дефицитные теперь вещи, как керосиновая лампа или зажигалки, продать вещи, купить картошку, крупу, а если очень повезет, то и муки немного.

Накануне всю ночь стлался над городом густой туман, с рассвета моросил холодный колючий дождик. Но люди не обращали внимания на погоду. Как только рассеялась ночная мгла, со всех концов потянулись к базару согнутые фигуры — одни под тяжестью ноши, другие — просто ежась от пронизывающей ноябрьской слякоти.

И вдруг раннюю тишину нарушил громкий, особенно громкий и звучный в этой тишине голос из репродуктора:

«Доброе утро, товарищи! Поздравляем вас, граждан города Щорса и Щорского района, с двадцать пятой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции!»

Люди мгновенно остановились, замерли пораженные, не веря своим ушам. Потом начали озираться по сторонам. Кто это? Откуда?

Говорила девушка звонким, взволнованным голосом:

«Наши войска готовятся к решающим боям с немецко-фашистскими захватчиками. Не складывайте оружия и вы, идите в партизаны. Вас ждут там товарищи! Идите и бейте немцев, ускоряйте нашу победу!»

Где-то послышался топот тяжелых сапог, затем выстрелы. К базару бежали полицаи и немецкие солдаты.

Девушка сделала паузу, а затем из репродуктора раздался громкий призыв:

«Смерть фашистским оккупантам!»

Теперь стреляли уже не только в центре, но и на окраинах городка. Люди бросились бежать кто куда, лишь бы не попасться немцам на глаза.

А в это время Нина, отодвинув доску, пробиралась сквозь высокий забор, потом — через сады и огороды и, наконец, набрела на сарай, укрылась там за дровами.

Сидя скорчившись в своем убежище, она старалась унять дрожь, сотрясавшую все ее тело, и лихорадочно думала: все сделано хорошо, правильно сделано. Но почему, когда она шла на выполнение задания, не боялась, не дрожала, говорила в микрофон — тоже не боялась, только иногда перехватывало дыхание… А услышав от Володи: «Беги!» — сделала несколько шагов и вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги, задрожали руки. Наверно, потому, что осталась одна, без Володи. Успел ли он отключиться? Не по нему ли стреляли?

Укрытие Нины было неудобное, зато надежное. По-видимому, никто из посторонних не видел, как она забежала в сарай, а хозяева, напуганные выстрелами в городе, боятся выйти из дома… Ну, а если кто-нибудь из них и найдет ее в сарае за дровами, она скажет, что спряталась здесь, услышав выстрелы…

Наверно, около часу пробыла Нина в своем убежище. Через щели в сарае потом увидела, что на улице уже появились люди. Тогда она быстро юркнула из двери и огородами вышла на улицу.

Как и договорились с Володей, Нина не пошла сразу домой: немцы могут их искать с собаками, нужно запутать следы. Лучше всего это сделать на базаре, среди множества людей. Поэтому Нина обошла свой двор подальше, направляясь туда, где слышался гомон базарной толпы.

Там действительно было много народа, и никто никого не спрашивал, зачем ты сюда пришел: каждый знает, что на базар приходят либо продать, либо купить, либо сменять вещи на продукты. Толкаясь в шумном людском водовороте, Нина должна была не только запутать следы, но и встретиться с Янченко. Хотя бы только увидеть его, перекинуться парой слов, чтобы убедиться в благополучном исходе дела, — узнать, удалось ли вовремя снять микрофон и исчезнуть.

Долго бродила она по рынку и наконец увидела Володю среди группы инвалидов, которые вертели в руках, рассматривая, довольно приличную пару сапог и ожесточенно торговались.

— Доброе утро! — Нина стала позади Янченко и тронула его за рукав.

— Доброе утро! — весело усмехаясь, откликнулся парень.

— Продаешь или покупаешь?

— Прицениваюсь.

— Ну и как?

— Кажется, можно идти за деньгами.

— А я присмотрела хорошую фасоль и тоже пойду домой взять деньги.

Они переглянулись и пошли к выходу. Около ворот рынка кивнули друг другу на прощание и разошлись. Янченко — вправо, на Песчаную, Нина повернула на Базарную.

К хате она шла внешне совсем спокойно, а в сенях не удержалась и с такой силой рванула на себя двери, что бабушка, Толя и даже маленькая Ляля обернулись и посмотрели на нее удивленными, немного испуганными глазами.

— Что с тобой? Почему ты не пришла ночевать? Где была? — Лидия Леопольдовна беспокойно смотрела на Нину.

— Да ничего особенного, бабуся. Просто очень поздно окончилась репетиция, и мы боялись идти домой, чтобы не встретиться с ночными патрулями. С ними не оберешься неприятностей — тащат в комендатуру на проверку. Ну их к черту!

Нина порывисто шагнула, обняла бабушку, поцеловала, потом стремительно, сбросив с себя пальто, взяла на руки Лялю, нежно прижала и поцеловала ее в щечки. Девушка была весела и возбуждена. Лидии Леопольдовне показалось, что она ни разу не видела Нину такой радостной с тех пор, как началась война.

В тот же день, когда Нина оживленно хлопотала по хозяйству, то и дело внутренне усмехаясь, представляя себе, как бесятся от злости фашисты, к ней зашел вдруг Жора Павловский.

Нина уже привыкла к тому, что он встречает ее на улице, но дома никак не ждала такого гостя.

— Можно к тебе на минутку? — Он стоял на крыльце, видимо не собираясь входить в дом.

— Сейчас, — неохотно откликнулась Нина, — подожди, я одену пальто.

«Собственно говоря, нет ничего удивительного в том, что он зашел, — думала она, — ведь все ребята ходят в гости к девушкам. Но почему он пришел именно сегодня? И почему без всякой договоренности, без моего согласия?»

Девушка быстро сошла с крылечка, пошла по улице рядом с Жорой.

— Ты, вижу, не ждала меня?

— Разве я должна была тебя ждать? — спокойно ответила Нина и, не дожидаясь ответа, добавила: — Что-нибудь случилось?

— Со мной — ничего. Просто хотелось повидаться, а на улице тебя не встретишь.

— Тоже скажешь! — усмехнулась девушка. — Ежедневно хожу по Песчаной то в клуб, то из клуба.

— Верно, ходишь, но не одна…

Нина смутилась, но тут же ответила:

— Неправда. Днем я сама хожу. Ну, а если репетиции затягиваются допоздна, меня провожают. И что в этом особенного?

— А кто он такой, тот, что тебя всегда провожает?

— Всегда? С чего ты взял? Всегда меня никто не провожает. А иногда провожает кто-либо из артистов, с которыми мы вместе работаем на репетициях, выступаем в концертах, иногда по радио.

— А сегодня ты тоже с ним выступала по радио? — язвительно спросил Павловский.

У Нины похолодело все внутри.

— Сегодня? Сегодня мы вовсе не выступали.

— Неужели? А мне показалось, что я слышал твой голос.

Нина вся сжалась. Так вот что привело Жору к ней в дом! Узнал! Напрасно она заверяла Янченко, что по радио голос очень меняется и ее не узнают. Жора узнал и пришел в этом убедиться. Но что ему сказать? Как убедить в обратном? Она сдержанно улыбнулась:

— Плохо же ты знаешь мой голос. Впрочем, может быть, повторяли наши предыдущие выступления?

— Ну нет, немцы такие выступления не станут повторять.

— Какие — такие?

— А ты не слышала? Сегодня по радио кто-то приветствовал население с двадцать пятой годовщиной Октября.

Нина широко раскрыла глаза.

— Ты что, шутишь?

— Какие шутки! Я слышал собственными ушами.

— Откуда ты взял, что это был мой голос?

— Мне показалось.

— Ах, показалось! — Нина гневно сдвинула брови. — А тебе не кажется, что это глупая шутка?

Павловский растерянно посмотрел на нее.

— Мне кажется… Я думал, что узнал бы твой голос среди тысячи других.

— Кажется, думается!.. Как тебе не стыдно! А если кто-нибудь услышит твои мысли и донесет немцам?..

— Что ты, Ниночка, я же только с тобой об этом говорю.

— Нашел о чем говорить! Не мог помолчать о своих догадках. Мне и так тяжело живется, а ты добавляешь тревоги. Откуда я знаю, может, тот голос и вправду похож на мой. Но какое я имею к этому отношение? Кто-то поздравлял с праздником, а я теперь буду дрожать, не спать по ночам. Ты представляешь, что может быть, если это показалось не только тебе?

Павловский совершенно растерялся. Нина говорила так убедительно, что он и вправду стал сомневаться, ее ли голос слышал по радио.

Теперь он понимал, какую сделал глупость, высказав ей свою догадку. Так это или не так, но расположение Нины этим не завоюешь. Девушку отныне будет мучить страх. И разве сам он не испугался бы, если бы кто-нибудь пришел и сказал: «Я слышал, как ты произносил антинемецкую речь по радио». М-да… Нехорошо вышло, очень нехорошо!

«Дурак я, дурак, — корил себя Жора. — Нина теперь и видеть меня не захочет. А я-то думал, что именно намек на выступление по радио заставит ее быть со мной поласковее. И какую же глупость я сделал…»

— Ты прости меня, Ниночка, — тихо заговорил Павловский, — ведь я действительно не подумал, что эти глупые догадки могут причинить тебе неприятность. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь…

Нина молчала, сосредоточенно глядя себе под ноги.

— Я, собственно, не за этим пришел к тебе, — продолжал парень. — У Сергея Каченко на будущей неделе именины, соберутся ребята из нашего класса. Хочется, чтобы и ты была с нами.

— Мне не до гулянок сейчас, — хмуро ответила девушка. — Извинись за меня перед Сережей, скажи, что я не могу прийти.

Павловский огорченно развел руками.

— А может быть, передумаешь?

— Вряд ли.

Они попрощались. Жора уныло поплелся домой. Конечно, думал он, Нина теперь не только разговаривать, но и просто встречаться с ним не захочет. И дернула его нелегкая сказать об этом выступлении по радио. Нашел, дурак, чем запугать и привлечь ее к себе. Разве ее запугаешь?

Он посмотрел вслед удалявшейся тонкой, почти детской фигурке девушки. Нина уходила твердым и вместе с тем легким шагом, подняв голову, засунув руки в карманы пальто. Встречный ветер относил назад ее золотистые волосы.

VI

Какая холодная и ненастная осень выдалась в этом году!

Почти каждый день висят над городом тяжелые облака, идут обложные дожди. Как зарядит, так и знай: на целый день. Вот и сегодня дождь начался еще пополудни и до сих пор хлещет за окном. Пронзительный ветер выдувает тепло из комнаты. Ведь только днем протопила печку, а сейчас она почти остыла. Нина зябко кутается в платок. За окном бьются голые ветви сирени. Дома все спят, а Нине не спится…

Может, и надо было пообещать Жоре, что она придет на именины Сережи? А теперь сослалась бы на плохую погоду, вот и все, никто не был бы в обиде. А так сиди и думай, что сделает Жора, разобидевшись на нее.

Чтобы избавиться от беспокойных мыслей, посеянных Павловским, Нина достает дневник, который прячет обычно за портретом отца, и перечитывает последние записи. Потом берет ручку, обмакивает перо в чернильницу и задумывается. Надо бы так писать, чтобы написанное было понятно ей одной…

И вдруг кто-то постучал в окно, близ которого она сидела. Девушка отшатнулась, быстро спрятала дневник, прислушалась. А может, ей показалось? Может, это ветка ударилась о стекло.

Но стук повторился. За окном послышался чей-то голос.

— Кто там? — спросила она, приоткрыв ставню и вглядываясь в темноту.

— Это я, Нина, открой.

— Кто я?

— Дядя Василий.

Неужели… неужели Анапрейчик? Кажется, это действительно его голос.

— Идите к дверям, — торопливо ответила девушка, — я сейчас открою.

В сенях она снова спросила:

— Это вы, дядя Вася?

На этот раз она явственно услышала голос Анапрейчика:

— Да я же, девонька. Не узнаешь, что ли?

— Здравствуйте, здравствуйте, дядя Вася! Заходите, раздевайтесь, — радостно отозвалась Нина, открывая дверь.

— Я ненадолго, — шепнул он в сенях. — Сделай так, чтобы меня никто не видел.

Нина сразу осеклась и молча показала на свою комнату.

Когда они оба тихонько вошли туда, девушка осторожно прикрыла за собой двери.

— Ну как, теперь ты меня узнала? — улыбнулся Анапрейчик.

— Да я и по голосу сразу узнала. Раздевайтесь же… Вы, наверно, промокли.

— Нет, не промок. На мне плащ был. Я оставил его в сенях. А вот грязь с сапог почистить не мешает. Принеси какую-нибудь тряпицу.

Когда он почистил сапоги и уселся на стул возле печки, Нина нетерпеливо спросила:

— Дядя Вася, вы что, прямо из Киева?

— Нет, девонька, из лесу. А почему ты думаешь, что из Киева?

— Когда вы исчезли из города, здесь говорили, что уехали в Киев, к семье.

— А-а, ну и хорошо, что говорили. Не уезжал я в Киев, а ушел к партизанам… У меня к тебе важное и срочное дело.

Нина посмотрела на него с радостным изумлением:

— Значит, партизаны недалеко от нас?

— А почему им быть далеко? Лесов, что ли, мало вокруг Щорса?

— Но говорили, что партизаны аж в Клетнянских лесах.

— Вот как! Выходит, говорил человек осведомленный. Там и вправду есть партизаны. Но они не только там, а и много ближе к городу. Мы переживаем теперь большие трудности из-за нарушения связи. Я должен выяснить, что здесь произошло, и обеспечить выполнение одного боевого задания. Давай начнем по порядку. Рассказывай, что у вас тут…

— Невеселые у нас дела, дядя Вася. Недавно фашисты расстреляли наших людей. Когда они сидели в тюрьме, мы надеялись, что, может быть, партизаны освободят…

— Кого именно расстреляли?

— Марусю Рассолову, Володю Кухаренко, Усиков, сторожа кладбища Яблунского и его жену, еще некоторых коммунистов, остававшихся в городе.

— А Ольга Осиповна…

— Да, и ее. Разве тот партизан, которому она помогла бежать из госпиталя, не рассказал вам об этом?

— Мы его не видели, — тихо ответил Анапрейчик. — Нас тут только подрывная группа. На месте не сидим. Расскажи-ка мне подробно обо всем этом деле.

Когда девушка закончила, Анапрейчик задумался. Нина тоже молчала.

— Выходит, большие потери вы понесли… Мы разное предполагали, а такого не ждали все-таки. Время, видишь, какое. Борьба идет жестокая. Но мы все равно победим. Ничто нас не сломит. Слушай, а Мария приходила к тебе?

— Марию еще раньше схватили в Городне.

Снова воцарилась тишина.

— А почему молчит рация? — спросил Анапрейчик. — Есть она или нет?

— Нет, ее запеленговали немцы. А люди, которые на ней работали, живыми не дались.

— Так вот почему прекратилась связь, — тихо, словно про себя, проговорил Анапрейчик.

Нина молча глядела на колеблющийся огонек коптилки.

— Ну, а ты что делаешь? — поднял голову Анапрейчик. — Все танцуешь? — Он попытался улыбнуться, но вышло это как-то неловко, и Нина никак не могла определить по его голосу и по выражению лица, смеется он над ней или в самом деле интересуется этим. — Почему ты молчишь? — снова заговорил Анапрейчик. — Танцуешь, спрашиваю, или, может, испугалась и все бросила?

— Да нет. Танцую. Ненавижу и танцую. — Лицо девушки вспыхнуло, глаза гневно блеснули.

— Ну, значит, молодец. Танцы твои нужны нам.

— Я что-то не вижу в этом большой необходимости.

— Нет, нет, не говори так. Мы тут задумали одно серьезное дело. Ты с кем поддерживаешь связь в клубе?

— С Володей Янченко.

— Вот и хорошо. Скажи Янченко, что я приходил и передал приказ командира подрывной группы. Щорское подполье должно помочь нам взорвать железнодорожный мост через речку Снов…

Нина стремительно поднялась со стула:

— А как помочь? Что надо сделать?

Анапрейчик положил ей руку на плечо:

— Садись. Давай поспокойнее. Там в сенях я оставил мешок. В нем всякое нужное хозяйство: тол и прочее. Надо это припрятать на пару дней. Можно закопать в сарае под дровами. Это раз. Завтра повидаешь Янченко. Хорошо, если той же ночью он заберет мешок и передаст его старшему товарищу. Он выделит подрывников в помощь партизанам. Скажи, что нужно два человека, которые могут заминировать восточную сторону моста. В субботу необходимо дать большой интересный концерт, который привлечет побольше немецких офицеров. Пока они опомнятся, организуют помощь охране, мы сделаем свое дело. Поняла?

— А разве программу нашего концерта будет рекламировать Янченко?

— Нет, зачем же! Он знает, кому нужно сказать об этом.

— А может быть… мне самой передать все старшему товарищу?

— Нет, не нужно…

Анапрейчик заметил тень недовольства, мелькнувшую на лице девушки.

— Я что-то не так сказал, Нина?

— Да нет, почему же…

— Но ты, я вижу, чем-то недовольна.

— Мне кажется, — смущенно ответила Нина, — что вы доверяете мне меньше, чем Янченко.

Анапрейчик улыбнулся:

— Дивчина моя пригожая! Разве это недоверие? У нас так заведено. Каждый должен знать одного-двух человек, не больше. И Янченко знает не больше, чем ты. Так что обижаться не на что. Договорились?

Неслышно ступая, они прошли в сени. Анапрейчик поднял мешок и вместе с Ниной вышел во двор. Они оглянулись. Кругом ни души. Анапрейчик вошел в сарай, взял лопату, быстро выкопал яму, аккуратно положил в нее мешок, засыпал землей и сверху наложил дров.

— Ну, вот и все. А теперь я пойду. — Он протянул ей руку. — Будь здорова, Ниночка, и желаю тебе всяческих успехов.

— Разве вы уже уходите?

— А как же, я не могу задерживаться. До утра надо быть в лесу.

— Да вы небось устали, дядя Вася… Может, отдохнете немного? Ведь ночь-то какая темная… Дождь льет как из ведра…

— Не беда. Будет день, будет и солнце. А будет солнце — отогреемся и отдохнем. Ты скажи Янченко: пусть не обижается, что я не зашел к нему. Сюда, через кладбище, мне удобнее и безопаснее было пробраться, а к нему надо идти в район железнодорожной станции, а там и немцев и полицаев полно… Ну, бывай здорова.

VII

В ту памятную ночь Нина не пошла домой после концерта. Впрочем, в клубе остались все артисты и директор Чернов. Во время второго отделения все вдруг услышали недалекий гул взрыва. Немцы повскакивали с места и бросились к выходу. Концерт прервался. Артисты сбились за кулисами в комнатушке директора. Все боялись выйти на улицу. Время тревожное, а тут вдобавок что-то случилось. Патруль может схватить любого в суматохе, и попробуй докажи тогда, что ты не партизан. Одни прикорнули на диванчике, другие просто сидели ждали рассвета, временами подходили к окну, беспокойно вглядываясь в ночную тьму.

На диване, куда ее устроила Тина Яковлевна, Нина не могла ни заснуть, ни задремать. Девушка прислушивалась к ночным звукам за окном, пыталась представить себе, что там делается… На подступах к мосту со стороны села Гвоздиковки растут лозняки. Подойти через их густые заросли к мосту, наверно, не так уж трудно. А вот под мост… Как смогли они пробраться незамеченными под мост? Ведь он так тщательно охраняется. Как там обошлось? Взрыв был, стрельба тоже, но удалось ли разрушить мост?

Рано утром Нина пришла домой, объяснила бабушке, почему оставалась ночью в клубе. Потом легла спать и спала долго, на редкость крепко, будто и не было никаких тревог. А проснувшись, даже не сразу вспомнила о ночных событиях. И только услышав, как хлопнула в сенях дверь, быстро села на постели; почувствовала, как сильно забилось сердце, совсем так, как тогда ночью, когда приходил дядя Вася, она открывала ему дверь и они тихонько шептались в сенях…

В комнату вошла бабушка:

— Ну, как выспалась, внученька? Пора тебе поесть, а то вчера поужинать не удалось. Сейчас уже обедать пора да опять на репетицию в клуб. Ох и трудно же тебе приходится! Но что поделаешь? Без этого пайка еще голоднее было бы нам. А ты так похудела — кожа да кости.

— Ну уж и кости! — Нина вскочила, обняла бабушку и радостно засмеялась. — Ничего, бабуся, не унывайте, придет доброе время, будет солнце… Буду работать меньше, поправлюсь, приедет мама. Все будет хорошо, бабуся.

Нина наскоро поела и заторопилась в клуб.

По дороге она встретила Володю Янченко и сразу заметила, что у него поцарапано лицо.

— Что случилось, — спросила она, — не под облаву ли попал?

— Вроде того, — улыбнулся хлопец. — Кстати, скажи: ты хорошо знакома с Жорой Павловским?

— Разумеется, это мой школьный товарищ.

— Только товарищ?

Девушка покраснела под его испытующим взглядом.

— Только товарищ… А почему ты спрашиваешь об этом?

— Разговор у меня был с ним, и неприятный. Повстречал меня со своими дружками и потребовал, чтобы я объяснил, какие у меня отношения с тобой, почему я часто тебя провожаю.

Нина зло вспыхнула:

— А ему какое до этого дело?

— Точно так и я сказал Павловскому. — Янченко немного помолчал. — Ну, ему, конечно, это не понравилось. Он полез в пузырь, а за ним его товарищи.

— Подрались?

— Было такое…

— Безобразие! Что вообразил себе этот Павловский! С какой стати он позволяет себе задавать такие вопросы?

— Говорит, что вы встречаетесь, а я стою на его пути.

— Неправда, Володя! — горячо возразила Нина. — Я не давала ему никакого повода так думать. Он несколько раз приглашал меня на вечеринки, которые устраивали наши школьные товарищи. Но я там редко бывала, а если и приходила, то совсем не ради него.

Янченко усмехнулся.

— Ты не веришь мне, Володя?

— Откуда ты взяла? Верил всегда и еще больше верю теперь. Ведь мы единомышленники с тобой. Кстати, — смеясь, добавил Янченко, — именно это и я сказал Павловскому.

Но Нину не развеселила эта шутка. Опустив глаза, она промолчала.

— Прости. — Янченко осторожно пожал ее руку. — Возможно, это слишком смело с моей стороны, но иначе нельзя было. Пусть лучше Павловский думает, что мы с тобой связаны любовью, а не какими-либо другими интересами.

Нина и на этот раз ничего не ответила. Она все еще молчала, почему-то не решаясь поднять глаза. Янченко крепче прижал к себе ее руку.

— Ну, пойдем в клуб, уже пора.

— Подожди минутку, — отозвалась Нина. — Ты не знаешь, как там обошлось ночью у моста?

— Как все обошлось, не знаю. Слышал в городе, что поезда на станции стоят, мост взорван.

— Так ведь это главное! — обрадовалась девушка.

— И я так думаю…

VIII

Наступила вторая оккупационная зима. Не такая суровая, как первая, без трескучих морозов и вьюг, но все же холодная, злая. Сильные ветры гнали с северо-запада тяжелые, ненастные тучи, хлестали по лицу мокрым снегом. Промозглая сырость донимала до костей. Люди старались пореже выходить на улицу, больше отсиживались дома. Но и это не спасало от сырости. Она проникала в плохо натопленные хаты, сквозь окна и даже стены.

Лидия Леопольдовна часто жаловалась:

— Ну и погодка, уж лучше б морозы ударили. Может, полегчало бы моим старым косточкам…

Нина жалела бабушку. Да что поделаешь? Помочь ей нечем. Девушку одолевали бесконечные заботы. С тех пор как не стало Ольги Осиповны, а потом Марии, исчезла надежда на чью-либо помощь. Самой нужно было добывать для семьи пищу, топливо. Лишь теперь по-настоящему почувствовала она тяжесть утраты. Да, когда рядом были эти две женщины, не было такого щемящего одиночества, сознания, что не на кого опереться.

Правда, у нее есть Володя, верный, надежный друг, товарищ, но он не заменит ни Ольгу Осиповну, ни Марию. Сама не знает почему, не может и, кажется, никогда не сможет сказать ему, в какой нужде живет ее семья, что все они питаются впроголодь. А что будет дальше? Горка картошки в подполе тает прямо на глазах, все другие овощи тоже. Недалеко то время, когда кончатся все запасы в доме, то, что дал огород, а на паек в клубном театре семью из четырех человек не прокормить. Конечно, тете Оле и Марии она могла бы об этом сказать. Обе были старше, чем-то напоминали ей мать, помогали жить. Но Володе — нет, ему она ни о чем не скажет. Ни за что!.. Есть что-то такое между ней и Володей, в чем она сама себе боится признаться…

— Чем ты так озабочена, о чем думаешь? — Лидия Леопольдовна пристально вгляделась в лицо внучки.

— Разве не о чем думать, бабуся? Зима только началась. А после зимы — весна… Как мы проживем эти полгода, пока на огороде появится молодая картошка.

— Я сама все время думаю об этом, — вздыхает Лидия Леопольдовна, — но что придумаешь, когда ты одна должна прокормить всю семью.

— Девчата на станцию ходят. Может, и мне сходить?

— А чего добудешь на станции?

— Хлеба, консервов, галет. Сейчас проходят эшелоны с солдатами. Говорят, можно обменять вещи на продукты.

— Что же ты обменяешь, девонька? Женская одежда солдатам не нужна, а у нас если и есть что-нибудь, так это только вещи твоей мамы. Нашлись бы в доме теплые мужские вещи, свитер там или носки, тогда еще можно было бы попытаться… Впрочем, где-то должны быть старые, давно изношенные шерстяные мамины кофточки, дедушки, мои, твои да и Толины шерстяные носки, чулки… Все это, правда, старье, но их можно распустить и заново связать теплые носки. Вот с ними-то можно пойти на станцию и обменять на продукты.

Она не стала ждать, что скажет внучка; кряхтя и охая, поднялась с постели, пошла в кладовую, где был у нее целый мешок старых вещей. Отобрав несколько пар носков, она сразу же принялась за работу.

А в воскресенье Нина шла на станцию. И хотя несла всего-навсего одну пару мужских носков, взяла с собой Толю. Не потому, конечно, что надеялась получить в обмен так много — одной не унести. Просто боялась, что не решится сама подойти к вагонам, предложить немецким солдатам обмен. Пока бабушка распускала старые и вязала новые носки, Нине казалось, что все это очень хорошо задумано и на станции она удачно обменяет их на продукты. Но вот сейчас, идя к вокзалу, она не могла себе представить, как выйдет на перрон и станет кричать: «Кому носки! Теплые носки!» Пусть это сделает Толя: он меньше ее, к тому же мальчику удобнее пробиться к солдатам. А она станет в сторонке, будет наблюдать и посмотрит, чтоб не продешевил.

В этот день через станцию проходил эшелон с итальянскими солдатами. «Это, пожалуй, лучше, — говорили люди, — итальянцы более сговорчивы и доступны».

Все, кто вышел на перрон, ринулись к вагонам, стали показывать перед окнами свои пожитки, объясняя словами и жестами, чего они хотят.

— Купите платок, синьор! Красивый платок, перешлете сестре или невесте!

— Меняю сапоги на консервы. Хорошие сапоги!

Солдаты посмеивались, иные выходили на перрон, обступали девчат и молодиц, пытались как-то объясняться с ними. Один солдат взял платок, завязал его под подбородком, подхватил товарища и под общий смех закружился с ним в танце. Когда танцующие остановились, солдаты обступили их и, перебивая друг друга, стали быстро говорить. Затем один из них побежал в вагон, вынес оттуда две пайки хлеба, три пачки галет, одну банку тушенки и, протянув все это хозяйке платка, вопросительно посмотрел на нее: мол, довольна? Та кивнула в знак согласия, и солдат вложил ей в руки все, что принес.

Веселый гомон, не умолкая, стоял на перроне.

Нина издали, улыбаясь, смотрела на куплю-продажу. Казалось, она совсем забыла, зачем пришла сюда.

— Эй, бэлла, бэлла!

Девушка обернулась. Солдаты открыли вагонное окно, смотрели на нее веселыми, игриво улыбающимися глазами.

— Салют, бэлла!

— Я не Бэлла.

— Бэлла, бэлла! — стояли на своем солдаты. — Прима синьорина!

Один из них высунулся из окна и начал что-то объяснять жестами, показывая на ее лицо и повторяя: «Карошо».

Нина поняла: «бэлла» — не имя, а красивая.

Она смущенно улыбнулась, и это сделало ее еще более привлекательной. Солдат весь просиял, довольный, что девушка поняла его; он вышел из вагона и, энергично проталкиваясь в толпе, оказался возле Нины. Он стал что-то настойчиво и торопливо говорить ей, смеясь и размахивая руками. Нина старалась понять, чего он хочет, но тут послышался гулкий, ритмичный топот, потом резкая команда по-немецки.

Схватив Толю за руку, Нина быстро отбежала в сторону, подальше от солдат, шагавших по перрону. Их было не так уж много, но всем своим видом, застывшими лицами, тяжелым шагом, а в особенности ружьями на плечах, они разительно отличались от тех веселых парней, которые только что танцевали на перроне и улыбались ей из окна. От немцев веяло отчужденностью и угрозой. Появление их сразу напомнило людям на перроне, что поезд везет не туристов из далекой Италии, а вражеских солдат и солдаты эти отправляются в глубь нашей страны не ради прогулки…

Люди замолкли. Видимо, не только Нина — все подумали об этом. И так, молча, стояли они, пока немцы, четко отбивая шаг, промаршировали и скрылись вдали.

Итальянцы снова высыпали из вагонов на перрон.

Тревожная мысль забилась в голове Нины: «Что я делаю? Ведь эти солдаты — наши враги. Они едут на фронт, чтобы воевать против Красной Армии, а я принесла им теплые носки, и они будут согревать кого-то из них. Я уберегу одного, вторая — другого, иные — третьего, четвертого… Так, чего доброго, и будем помогать врагу выстоять… И это за кусок хлеба, за пачку галет. Как же я раньше не подумала об этом!»

— Синьорина!

Нина резко повернулась и увидела перед собой того солдата, который недавно говорил с ней. Девушка совершенно изменилась за эти несколько минут. Не улыбающейся, не грустной стояла она перед ним, а суровой, гневной, со злыми огоньками в глазах. Видимо, это озадачило солдата. Он казался растерянным, не знал, что сказать, как себя вести, что делать с галетами и консервами, которые он держал в руках.

Удивленно приглядываясь к девушке, он старался понять, почему в ней произошла такая разительная перемена. Ведь только что она была совсем иной, приветливо улыбалась ему. Может быть, ее разгневали принесенные ей, как нищей, галеты и консервы?

— Бэлла… — Он нерешительно протянул продукты девушке и указал пальцем на носки, которые она держала в руках.

Да, конечно, он хочет обменять продукты на носки. Он тот враг, которому она может помочь уцелеть на фронте.

— Я не меняю! — резко сказала Нина и поспешно спрятала носки в карман пальто.

Солдат какое-то мгновение постоял, потом, краснея, сунул в руки Толи галеты и банку консервов.

Нина схватила солдата за рукав.

— Не нужно, — пробормотала она и, взяв из Толиных рук продукты, отдала солдату. — Я не говорю, что мало. Я вообще не хочу меняться с вами. Там, — она показала на восток, — мой папа. Я не могу меняться с вами!

— О бэлла! — То ли действительно понял ее, то ли догадался итальянец, о чем идет речь, и оживленно стал что-то говорить.

Но тут послышался гудок паровоза, солдаты бросились к вагонам. Засуетился и тот, который разговаривал с Ниной. Он настойчиво втиснул в руки Толи все, что принес, потом быстро прижал руку к груди и, приблизив к ней лицо, вдруг отчетливо прошептал:

— Ленин. Война капут, — и тут же побежал к вагону.

Уже стоя на подножке, он приветливо помахал рукой изумленной девушке, продолжавшей сжимать в кармане шерстяные носки.

IX

На другой день она пришла на репетицию совсем непохожей на ту печальную, задумчивую Нину, какой привыкли видеть ее в клубе. Это заметили. Одни провожали вопросительными взглядами, другие спрашивали, что ее так обрадовало.

— Как же не обрадоваться… — улыбнулась Нина. — Вчера была на вокзале и удачно обменяла на продукты шерстяные носки, даже мясная тушенка досталась.

— Да, мясная тушенка — это вещь, — серьезно сказала Тина Яковлевна.

Но, когда они остались вдвоем, шепнула:

— Неужели тебя действительно развеселил удачный обмен?

Обняв за плечи свою любимую учительницу, Нина рассказала ей о встрече на вокзале с итальянским солдатом, а потом добавила:

— Мне кажется, что он не один такой.

— Весьма возможно.

— Ведь это очень важно, правда? Когда солдаты не хотят воевать, значит, война не затянется.

— А разве солдаты начали войну? — ответила Тина Яковлевна. — Войны затевают те, которые точно знают, что сами они воевать не будут.

Слова эти несколько охладили радость Нины. Но и после разговора с Тиной Яковлевной она продолжала думать, что среди вражеских солдат много таких, как тот итальянец.

Через Щорс продолжали следовать воинские эшелоны. В них попадались то финны, то мадьяры, то снова итальянцы. Нина искала: ей казалось, что вот-вот она снова встретит такого же солдата, как в прошлый раз. И она еще много раз бывала на станции. За свои шерстяные носки она просила так дорого, что никто их не брал. Напрасно она приглядывалась к солдатам. Второго такого, как тот итальянец, не встретила. Но заплатить за эти хождения в станционной сутолоке пришлось очень дорогой ценой.

Однажды ночью Нина почувствовала, что ее знобит, побаливает голова. «Наверно, грипп», — подумала девушка. Утром поднялась с трудом, решила не выходить на улицу и занялась уборкой квартиры. Но слабость все больше и больше одолевала ее, усилилась головная боль, — она вынуждена была лечь в постель.

Хорошенько укуталась, думая, что в тепле быстрее справится с болезнью, вскоре согрелась и уснула. И приснилось ей, что она торопливо куда-то идет — то ли в поле, то ли на речку. Идет одна незнакомой дорогой, все время оглядываясь. И вдруг замечает, что над полем собираются грозные черные тучи. Потом поднялся ураганный ветер, и она испугалась, повернула назад; тревожно озираясь, бросилась бежать. Вот уже и калитка. Стоит протянуть руку, открыть — и ты дома. Но тут вспыхнула молния и ударила в церковь на Базарной площади, напротив их дома. Она в ужасе падает на землю рядом с калиткой. А церковь уже объята пламенем, горит как факел под темным сводом ночного неба. Нина пытается подняться и не может, прижалась к забору и лежит. Страх сковал тело. А церковь полыхает все сильнее и сильнее; таким жаром несет от нее, что нет сил больше терпеть; кажется, одежда и тело — все занялось огнем. Она пытается закричать, позвать на помощь, но не может произнести ни звука.

— Ма-м-а! — наконец застонала Нина и проснулась.

— Что с тобой, внученька? — услышала она тревожный голос бабушки.

— Пи-ить, пи-ить…

Лидия Леопольдовна схватила кружку, зачерпнула из ведра воды. Но тут же остановилась, заколебалась, поставила кружку на стол и подошла к постели.

Нина раскрыла глаза, пошевелила пересохшими губами.

— Воды…

— Потерпи, дитя мое, — заплакала Лидия Леопольдовна, — мы же не знаем, чем ты больна. Я вижу, ты вся горишь. Боже мой, а вдруг у тебя брюшной тиф? Тогда и воды нельзя…

— Бабуся, родненькая, — умоляет Нина, — горит все внутри, хоть капельку, хоть губы смочить…

— Губы?.. Это можно, — засуетилась старушка. — Да, да, я сейчас.

Она вышла в другую комнату, вернулась оттуда с кусочком чистой марли и, намочив его в воде, приложила к воспаленным губам внучки.

Нина жадно хватала марлю, пытаясь выжать из нее хоть несколько капель влаги.

На рассвете она немного успокоилась и уснула. Воспользовавшись этим, Лидия Леопольдовна потихоньку вышла из дому. Пока дети спят, нужно вызвать врача. Самой ей в такую даль не добраться, да и малыши могут проснуться, побежать к Нине.

За воротами старуха остановилась, размышляя, к кому бы обратиться. Решила пойти к своей старой подруге Анне Федоровне Шараевой, живущей близко от них, около базара. Женщина одинокая, хлопот у нее меньше, чем у других; она, конечно, поможет в беде.

Вскоре Анна Федоровна привела доктора Сторожишина. Подтвердились худшие предположения Лидии Леопольдовны: у Нины тиф.

— Ой, горюшко! — сокрушалась несчастная старуха. — Что же теперь будет? На нее была вся надежда! Да и не одна она в хате. Как уберечь маленьких, чем кормить их?

— Не надо отчаиваться, — успокаивал врач. — Больная лежит в отдельной комнате. Следите, чтобы младшие не заходили сюда. Да и сами остерегайтесь. Вот вам рецепт в аптеку.

— Я, доктор, все сделаю. Но ведь тиф — дело долгое, а я не могу все время сидеть дома, стеречь детвору, чтобы они не лезли к больной.

— Другого выхода нет, — отозвался Сторожишин. — Больница для тифозных за городом. Попадет Нина туда — совсем плохо будет. Советую никому не рассказывать, что у нее тиф. Говорите, что врач признал воспаление легких, а я буду наведываться. Не убивайтесь, Лидия Леопольдовна, организм молодой, девочка поправится.

После ухода врача старуха села у стола и расплакалась, подперев руками седую голову. «Что делать теперь, как жить?..»

Анна Федоровна стояла в молчаливом раздумье.

— Знаешь что, Лида, — отозвалась она наконец, — дай-ка я заберу Ниночку к себе.

— Как так?

— Буду ухаживать за ней, пока не выздоровеет. У тебя же дети малые, нельзя оставлять ее вместе с ними. А я одна, мне не страшно.

— Что ты, Аннушка! Как ты взвалишь на себя такую тяжесть?

— Да не могу я оставить тебя и детей в такой беде! Как только девочке станет лучше, переведем ее домой.

Лидия Леопольдовна колебалась. Конечно, Аннушка права. Так и Нине и детям лучше будет. Но совесть гнетет. Пока Ниночка была здоровой, обо всех заботилась, приносила домой свой заработок, всем была нужна. А заболела — выходит, со двора долой, на чужие руки. Да она в жизни себе не простит, если какая беда стрясется с внучкой.

— Не сомневайся, Лида. Подумай о маленьких, — настаивала Анна Федоровна.

— Я думаю. Обо всем думаю, но не могу решиться. И что скажут люди?..

— Какие люди? Никто ничего и знать не будет. Разве я далеко живу? Или запрещаю тебе ходить к ней? Захочешь — каждый день будешь заглядывать, перейдешь улицу, когда Ляля спит, и проведаешь Нину. Давай получше завернем ее и перенесем ко мне.

В конце концов Лидия Леопольдовна согласилась с доводами подруги. Не легко ей это далось, но страх за здоровье Толи и Ляли вынудил старушку согласиться с Анной Федоровной.

X

Если бы это зависело от нее, Нина не вернулась бы на работу в клуб. Осточертели ей репетиции и танцы, а слава талантливой балерины просто пугала ее. До чего дошло! Начальник госпиталя заинтересовался ее здоровьем, прислал своего врача, а заодно крупу, сахар, мясные консервы. Так, чего доброго, попадешь и в немецкие прислужники.

Но куда денешься? К партизанам уйти невозможно. А так, без дела, сидеть тоже нельзя. В клубе, какая ни есть, все же работа, какой-то паек, какая-то возможность поддержать семью. Да и не в пайке только дело. Работая в клубе, она помогает подполью, борется против оккупантов, чем-то полезна партизанам. А что она сможет делать, если заберется в свою нору дома? Ничего.

…Что нового сейчас на фронтах, в партизанских лесах? Два месяца она проболела, не знает, что происходит на свете. Заходил, правда, один раз Янченко, уже тогда, когда она стала поправляться и перебралась от Анны Федоровны домой. Но пришел не один, а с двумя девушками из клуба. Разве мог он при посторонних говорить о том, что ее больше всего интересует. Только и сказал, прощаясь: «Выздоравливай, Нина, ждем тебя, очень ждем».

Радостно встретили ее в клубе. Поздравляли с выздоровлением, расспрашивали о самочувствии, беспокоились, сможет ли танцевать после тяжелой болезни.

— Ну, ну, — оборвала любопытных Тина Яковлевна. — Что за вопросы! Конечно, Нина будет танцевать. И отлично будет танцевать!

Она распорядилась готовиться к репетиции, и девчата разбежались.

— С чего мне начинать? — обратилась к ней Нина, когда они остались вдвоем.

Лабушева нежно обняла девушку и, заглядывая ей в глаза, спросила:

— Ты делала что-нибудь после выздоровления?

— Главным образом набиралась сил.

— Может быть, на сегодня достаточно того, что ты дошла до клуба и еще пройдешься при возвращении домой? Подышишь свежим воздухом.

— Ну что вы, Тина Яковлевна. Я чувствую себя совсем хорошо.

— Вот и прекрасно. Я сама вижу, что ты держишься молодцом. Потому и сказала девчатам, что ты безусловно будешь танцевать. Но начинать тебе все же придется с обыкновенной ходьбы. Ведь ты почти два месяца болела и не тренировалась. Сама понимаешь, что это значит для балета. Теперь к активному движению надо привыкать исподволь. Итак, первое задание — прогулка. Если не устала, пока шла в клуб, пойди прогуляйся по городу.

Оказавшись на улице, Нина с минуту постояла, обдумывая, куда пойти. Потом свернула направо вдоль железнодорожной линии. Там у нее когда-то было много друзей в ту пору, когда она училась в железнодорожной школе. Может, встретит кого-нибудь из соучеников, расспросит, как живут, что делают. Так давно, кажется, целую вечность не была она по ту сторону железной дороги.

…Вот пешеходный мост через железную дорогу. В детстве он казался таким высоким. Думалось, что с него видно полсвета, в особенности если смотреть вдоль линии. И она часто останавливалась тогда на мосту, облокотясь на перила, восхищенная бескрайней далью. Потом наблюдала, как приближается из-за леса поезд, пуская в небо высокий столб серого дыма или белого, будто легкое облачко, пара.

Теперь, конечно, на мосту стоять не позволят. Здесь надо проходить быстро, озабоченно, деловито, не то могут подумать, что ты рассматриваешь, что делается на вокзале, на железнодорожных путях.

Но все-таки она посмотрит в том направлении. Не останавливаясь, только глянет вдоль линии на далекий, манящий горизонт…

Наверху, у входа на мост, стоял полицай, подозрительно ощупывая глазами всех проходящих мимо. Чтобы не вызвать подозрения, Нина подняла воротник и, сжавшись от холодного ветра, быстро шла по мосту, искоса глядя то на станцию, то на темнеющую кромку леса.

Пройдя мост, она начала спускаться по лестнице и вдруг услышала знакомый голос:

— Ниночка!

Навстречу ей поднимался Янченко.

— Володя! — радостно отозвалась девушка. — Вот так встреча! Здравствуй!

— Добрый день! — В одно мгновение он очутился около Нины. — Рад видеть тебя здоровой. Но не задерживайся здесь, пойдем назад, — добавил он тише.

— А может, наоборот, пойдем за линию?

— Нет, нет, пойдем в клуб, я должен тебе кое-что рассказать.

— Я только что из клуба.

— Неважно. Объясню дорогой. Идем.

Они быстро прошли мост, спустились по лестнице и двинулись по направлению к клубу. Володя обнял девушку за плечи и, пристально глядя на нее, сказал:

— Я иду не в клуб. У меня срочное задание.

Нина молча вопросительно глядела на него.

— Завтра отсюда против партизан выступают две роты карателей. Надо предупредить радиста.

— А партизаны уже здесь, в наших лесах?

— Да. Расколошматили немецкие гарнизоны в Корюковке, Тихоновичах и Лупусовых хуторах. Потому гитлеровцы и забе́гали.

Нину очень обрадовали эти новости. Улыбаясь, она крепко сжала руку Янченко.

— Значит, ты сейчас туда?

— Да, идешь со мной?

— Конечно, конечно… — ответила Нина и вдруг запнулась. — А может, нехорошо появляться вдвоем?

— Верно. Но так хочется еще побыть с тобой, поговорить. Мы так давно не виделись…

— Нет, нет, не нужно, — огорченно сказала девушка. — Это дело поручено тебе, ты и должен идти.

Володе показалось, что Нина чем-то недовольна.

— Сердишься? — удивленно спросил юноша.

— С чего ты взял?

— Н-не знаю… показалось так. Раньше ты сердилась, когда я не звал тебя с собой на задание, а теперь отказываешься, когда зову.

— То было раньше, Володя. Быть может, я поумнела за эти два месяца, — шутливо улыбнулась она. — Думать-то было ой сколько времени.

— Но мы так давно не виделись! Как я могу оставить тебя посреди улицы, даже не поговорив обо всем…

— А я подожду тебя. Давай условимся где.

— Правда? Тогда иди на почту… Или нет. Я могу задержаться. Иди лучше домой, а примерно через час подойдешь к почте.

— Хорошо, Володя, я буду у почты. Сколько нужно, столько и подожду.

Войдя в дом, Нина сразу увидела, что бабушка нетерпеливо ждет ее.

— Ты слышала, внучка? — тревожно спросила Лидия Леопольдовна. — Новая беда — фашисты Корюковку сожгли.

— Кто вам сказал, бабуся?

— Люди говорят. К кому-то из наших горожан хлопец прибежал. Он спрятался в погребе, и ночью ему удалось выскользнуть из Корюковки.

Нина будто застыла от этих слов.

— Что же он рассказывает? — наконец промолвила она. — Почему сожгли, когда?

— Вчера. А почему — один бог знает. Прибыла из Бахмача неисчислимая сила войск, окружила весь город и жгла его до тех пор, пока не осталось ни одного дома.

— А люди?

— Людей расстреливали. И малых и старых — всех подряд, многих живыми бросали в огонь.

Лидия Леопольдовна сидела, обхватив руками голову, и слезы безостановочно текли по ее лицу.

У Нины подкосились ноги, и она оперлась о стенку.

— Что с тобой? — встревожилась Лидия Леопольдовна.

— Да… ничего…

— Разденься. Ты устала, наверно.

Девушка послушно разделась и села.

«Ужас! Какой ужас! — думала Нина. — Это, конечно, расправа за действия партизан. Володя же говорил, что наши отряды уничтожили в Корюковке фашистский гарнизон. Партизан каратели боятся, в лес не идут и мстят безоружному населению. Но как жестоко! Боже мой, какая жестокость!»

— Люди собираются уходить из города, — прервала ее раздумье Лидия Леопольдовна.

— Почему? Куда?

— Боятся, что их постигнет участь корюковцев.

— Ну что вы, бабуся! Здесь такого не может быть. Здесь никто не нападал на немецкие части.

Нина успокаивала бабушку, но совсем не чувствовала уверенности в своих словах. Корюковцы сами тоже не нападали на немецкий гарнизон, а ведь покарали-то их. Да еще какой страшной карой! Кто может быть уверен после этого, что оккупанты не сотрут в порошок и ее родной город, не уничтожат все его население.

Что же делать? О бегстве из города, с бабушкой и малыми ребятами, думать нечего. Оставаться здесь тоже опасно… Как хорошо, что скоро она увидится с Володей, посоветуется, как быть…

Нина стала одеваться.

— Я пойду, бабуся, — сказала она, — посоветуюсь с людьми, как лучше сделать.

Лидия Леопольдовна уже привыкла полагаться на Нину, как на взрослую, потому не возражала и молча проводила внучку на улицу.

Володю Янченко Нина увидела еще издали, как только он появился на Старопочтовой улице. Не стала ждать, пошла ему навстречу.

Янченко тоже, видимо, заметил ее, ускорил шаги. Но не помахал, как раньше бывало, рукой, не улыбнулся знакомой ей улыбкой. И девушка сразу догадалась: он уже знает о событиях в Корюковке.

— Я заставил тебя ждать? — виновато сказал он.

— Ах, если б только это меня угнетало! — печально отозвалась Нина. — Ты уже, наверно, слышал про Корюковку…

— Поэтому и запоздал. Должен был зайти еще в одно место. А ты откуда знаешь?

— Бабушка слышала от соседей.

— Странно. А наши думают, что эти слухи сюда еще не дошли.

— Может, по всему городу и не разошлись еще, а на нашей улице паника. К кому-то прибежал паренек из Корюковки, рассказал все, что видел сам, и люди собираются бежать из города.

— Куда?

— Наверно, в сёла.

— Тоже нашли выход из положения. Разве селам не угрожает такая же опасность?

— Так я и сказала бабушке. — Нина пристально посмотрела на Янченко. — А что думают наши старшие товарищи?

— Велят сохранять спокойствие, не поддаваться панике, — вздохнул Володя. — А как можно быть спокойным… Представляешь, что там было? — Он повернулся к Нине и так посмотрел ей в глаза, что у нее от неожиданности захолонуло сердце: она впервые увидела в глазах Володи отчаяние и слезы.

— Что ты, Володя? — Нина обеими ладонями сжала его руку.

Янченко шел молча, видимо стараясь справиться с охватившим его чувством.

— Не впервые, конечно, мы сталкиваемся с фашистскими зверствами, — сказал он наконец, — но такого еще не было. И, кроме того, Корюковка мне особенно дорога… Я родился там, вырос.

— Ты? — удивилась девушка. — Почему же все думают, что ты из деревни?

— Нужно было, потому и думают. Отца моего арестовали немцы, а мне удалось из Корюковки бежать. Мама в это время поехала в деревню обменять вещи на продукты, и, где она сейчас, не знаю.

— Вот оно что… Значит, в Корюковке оставались твои близкие?

— Конечно. И родственники и друзья. Всё там: родной дом, школа. Теперь ничего не осталось. Как я хотел бы уйти сейчас с тобой к партизанам!

— А мы и уйдем, Володя. Пусть только приблизится фронт, обязательно уйдем.

— Нет, я не буду ждать приближения фронта. Я пойду раньше. Возможно, днями. Выполню это последнее задание и потом уйду. Мне разрешили.

— Какое задание?

— Этой ночью я должен расклеить по городу листовки о корюковских событиях. В них, кстати, содержится призыв идти в партизаны. Вот я первым и пойду.

— А я? Меня ты не зовешь?

— В партизаны?

— Нет, на выполнение задания.

— Тебе нельзя, Нина. — Он ласково взглянул на нее. — Ты еще слабенькая, не совсем оправилась от болезни.

— Для борьбы в партизанских условиях, возможно, я еще не окрепла, но расклеивать листовки могу.

— Нет, нет, что ты! Это не так легко. Может, придется удирать, а ты… Куда тебе бегать, тебе теперь и ходить-то надо в меру.

— Не уговаривай меня, Володя. Неужели ты меня не знаешь? Раз надумала, значит, должна. Вдвоем нам легче будет выполнить задание. Если и встретит кто, поинтересуется, почему бродим ночью, скажем, что идем из клуба. Пропуска же у нас есть.

Янченко стал колебаться. Нина настаивала:

— Послушай, Володя, Тина Яковлевна советовала начать тренировку к работе с прогулок. Вот я и прогуляюсь. И потом, может быть, это последнее задание, которое я выполняю вместе с тобой. Уйдешь к партизанам, кто знает, увидимся ли когда-нибудь.

— Ну хорошо, — согласился Янченко. Он достал из кармана сложенный листок бумаги и передал его Нине. — Возьми, почитай дома. Узнаешь, с чем идешь, может быть, раздумаешь…

В больших темно-синих глазах на худеньком личике девушки засияли веселые огоньки.

— Когда и где тебя ждать?

— Жди около своего двора. Как только стемнеет, приду.

XI

Закрывшись у себя в комнате, затаив дыхание Нина читала листовку:

«Товарищи! Фашистские головорезы учинили неслыханное злодейство: карательные отряды гитлеровцев дотла сожгли город Корюковку. Под пулями фашистских варваров, в огне пылающих домов погибло 6700 советских граждан! Там были дети, старики, беспомощные люди. То были ваши братья, сестры, матери. Все они погибли по приказу гитлеровского генерала Хойзингера. Запомните имя этого палача: Хойзингер! Генерал Хойзингер! Кровь корюковцев, муки корюковцев зовут нас к мести!

Враг зверствует перед своей гибелью. Не бойтесь фашистских угроз, идите в партизаны! Делом докажите, что мы не приостановим борьбы до тех пор, пока последний фашист не ляжет костьми, пока не восторжествует наша победа.

Нас зовет к этому кровь замученных братьев. Нас обязывает Родина, партия, благословляет земля, политая кровью нашего народа.

Кровь за кровь, смерть за смерть!»

Она прочитала листовку раз, другой, потом спрятала ее между книгами и долго стояла у окна, глядя на улицу, сосредоточенная, полная решимости, не по летам серьезная.

Скорей бы приходил Володя! Скорее!

Но в этот вечер она так и не увидела его. Часа три ждала, прохаживаясь возле калитки то на улице, то во дворе. Потом с каким-то удивлением вдруг поняла, что уже глубокая ночь: почувствовала, что замерзла, и пошла в дом.

«Где же Володя? Почему он не пришел? Неужели наскочил на патруль? Ведь при нем листовки… Что будет? Что делать?»

Мучительно тянулись часы. Нина ворочалась на постели, вставала, ходила по комнате, тихонько выходила во двор, выглядывала на улицу. Присматривалась, прислушивалась, надеясь если не увидеть, то хоть услышать, как крадется вдоль забора Володя.

Но тьма молчала. Ночь оставалась глухой, тишина нерушимой.

Когда девушка наконец вернулась в дом, был четвертый час утра. «Уже и до рассвета недалеко», — мелькнула горькая мысль. Не раздеваясь, она тяжело опустилась на кровать.

Где же он может быть? Неужели и вправду схватили немцы? А может… может, обманул? Дал ей одну листовку, а все другие сам пошел расклеивать по городу. Побоялся за нее. Она ему, конечно, не простит этого. Но уж лучше пусть будет так, чем иначе…

Уже светало, когда Нина забылась тяжелым, тревожным сном. И едва Лидия Леопольдовна скрипнула дверью, она сразу проснулась:

— Кто-нибудь пришел?

— Нет, — тихо ответила бабушка, — уже пора вставать: тебе же сегодня идти в клуб.

Да, да, конечно, она помнит… Сегодня надо идти в клуб. Нина сонно протирала глаза. И вдруг гулко и быстро забилось сердце. Никто не приходил! За окном уже белый день, и никто не приходил! Володя не приходил!

Девушка моментально вскочила, села на кровати. Что же на самом деле произошло? Не пришел вчера, не пришел сегодня…

Нина торопливо поела и быстро собралась в клуб.

— Ты сегодня уже начнешь репетиции?

— Не знаю, бабуся. Как Тина Яковлевна скажет… Ну, я пошла.

— В добрый час, внученька!

И дома, и по дороге в клуб тревога тяжким камнем давила на сердце. Но все же теплилась надежда… Была она то маленькой, едва тлеющей искоркой, такой маленькой, что казалось, блеснет сейчас в предсмертной судороге и угаснет; то неожиданно, словно под благодатным ветерком, набирала силу, робко разгоралась. И несмелый этот, дрожащий огонек придавал Нине какие-то силы, грел остуженное печалью сердце.

Она вдруг поверила, что вот сейчас перейдет железнодорожную линию, войдет во двор клуба и встретит Володю: он обязательно выйдет к ней навстречу. Он понимает, что виноват перед ней. Будет извиняться. Что ему ответить? Ведь он не такой, как другие, он хороший, очень хороший. Сейчас улыбнется и скажет: «А почему так поздно? Уж мы тут ждали, ждали да все жданки съели». Он любит встречать ее вот так, шутками-прибаутками. На людях ли, без них у него всегда найдется для нее веселое, ласковое слово. И веселое, и остроумное, и приветливое.

Но почему же его все-таки не видно? И в клубе тихо…

Она открыла дверь. Ей навстречу кинулись подружки.

— Ниночка, ты слышала? — Они обступили ее испуганным, встревоженным кружком. — Говорят, ночью немцы схватили Володю Янченко и расстреляли…

Нина оцепенела, уставилась на девушек широко открытыми, потрясенными, полными ужаса глазами. Потом опустила голову и едва слышно прошептала:

— Да как же это? Боже мой!

Она не выдержала. Из глаз брызнули слезы, без сил опустилась на стул, закрыла лицо руками.

Девушки пытались успокоить Нину, но она не слышала их, неотступно думая только об одном. Как это может быть? Только вчера видела Володю. Его могли арестовать, когда он шел к ней… Но расстрелять? Когда же, за что?.. Листовки?..

Она подняла глаза:

— За что же?

— Никто толком не знает. Люди видели, как немцы вели его на рассвете в лес, и вскоре послышались выстрелы. Говорят, будто немцы искали еще какую-то женщину по фамилии Янченко.

Нина смотрела перед собой неподвижным, словно ничего не видящим взором. Глаза ее сухо блестели. Ей хотелось бежать отсюда, но она продолжала сидеть на стуле, чувствуя какую-то страшную вялость в ногах. Она боялась, что это увидят подруги, и молчала, сцепив руки на коленях.

Вошла Лабушева. Она отослала девушек в зал репетировать, а сама подсела к Нине.

— Ты в самом деле не знаешь истинных причин, повлекших за собой такие последствия? — Она осторожно прикоснулась к плечу убитой горем девушки.

— Не знаю.

— А когда ты видела Володю?

— Вчера днем.

— И не говорил тебе ничего такого, что могло встревожить тебя?

— Нет…

— Странно… Неужели это какая-то роковая случайность?

— Ума не приложу, что могло случиться…

Обе помолчали.

— Родная моя Тина Яковлевна, — нарушила молчание Нина, — так мне тяжко, что я сейчас ничего делать не могу. Позвольте мне пойти домой. Не присылайте за мной. Я сама приду на репетиции, как только соберусь с силами…

— Хорошо. Но не засиживайся дома. Поверь мне: на людях легче переносить горе, чем в одиночестве.

Нина ничего не ответила, молча обняла Лабушеву и, вся как-то согнувшись, вышла из клуба.

…Как странно, что ничего не изменилось вокруг! По улице снуют озабоченные люди. Бегают дети; вон на крыше вспорхнула стайка воробьев; легкий ветер покачивает кусты желтой акации. Все двигается и живет, только сердце ее умерло. Такая ужасающая в нем пустота, словно похоронила она всех родных и близких и идет, идет неведомо куда, неведомо зачем.

Да в самом деле: куда идти? Домой? Что делать дома? Снова и снова думать о той ночи, которую провела во дворе, бесконечно шагая в ожидании встречи с Володей?.. Нет, не усидит она дома, пока не разузнает, как все это произошло. Где его взяли? Пойти к Виноградовой? Может быть, у нее на квартире?..

Виноградову она застала дома такой напуганной и растерянной, что ничего толком не добилась. Та лишь твердила, что мужа ее ни за что ни про что схватили и расстреляли, а теперь квартиранта постигла та же участь. На вопросы Нины, в чем повинен Янченко, монотонно повторяла:

— Ничегошеньки я не знаю. Не знаю. Да уйди ты, ради бога…

XII

Есть ли на свете более скорбные руины, чем развалины человеческой мечты? Возможно ли — совсем недавно ходили они с Володей по улицам города, мечтали, надеялись, стремились? Верили, что скоро вместе уйдут в партизаны. А сегодня ничего не осталось от этих мечтаний… Все развеялось прахом…

Все? Нет, не все. А листовка — безмолвный свидетель их последней встречи?

Вот она, лежит перед глазами, взывает о мести: «Кровь за кровь, смерть за смерть!» Только Володя связывал ее с партийным подпольем… «А как быть теперь? Как отомстить за наших людей? Снова ждать, когда придет человек из партизанского отряда или партийного подполья! А доколе ждать? И придет ли вообще? Что делать? Невыносимо тяжело думать обо всем, что происходило. С неслыханной жестокостью надругаются фашисты над нашими людьми, уничтожают всех — и старых и малых. Страшно… Но, может быть, еще страшнее, еще невыносимей мысль о бездействии. И ты спрашиваешь себя, что делать? Конечно, бороться! До последнего вздоха, до последней капли крови!»

Вот только… как? Что можно сделать сегодня, сейчас, немедленно? Разве снова начать с листовок?.. А почему бы и нет? Ведь тогда листовка помогла ей найти друзей-подпольщиков — и Ольгу Осиповну, и Марию, и Володю. А сейчас перед ней лежит листовка, которую дал ей Володя. Где же листовки, которые они должны были расклеить той ночью вместе с Володей? Она готова сама расклеить их по всему городу! Пусть знают Володины убийцы, что здесь, на родине Щорса, их не боятся. Живые становятся на место павших и мстят за погибших… Нужно размножить полученную от Володи листовку. Раньше всего сделать это…

Нина закрылась в комнате, достала бумагу, карандаш, села за стол и углубилась в работу.

Когда первый десяток листовок был готов, вдруг пришла мысль: «А почему, собственно, только наклеивать? Ведь листовки можно положить в конверты и опустить в почтовые ящики на дверях некоторых знакомых, особенно таких, которые наверняка разнесут по городу новости, прочитанные в листовке, расскажут соседям, друзьям… Это, кстати, можно сделать сейчас, не дожидаясь ночи».

Она решила сначала пойти в город, осмотреться, выбрать подходящую для этого дела улицу, а потом действовать. Оделась и собралась уходить.

— Поздно уже, вечереет, — возразила было Лидия Леопольдовна.

— Я ненадолго, бабуся. Спрошу только у подруги, когда назначен спектакль в клубе, да и назад.

Девушка вышла на крыльцо, секунду подумала и снова вернулась к себе в комнату. Ей показалось, что она излишне осторожна: ведь, идя на разведку, можно взять с собой несколько листовок. Это так просто: пройдется по улице, осмотрится и, если никого не будет, на обратном пути опустит листовки в ящики на дверях.

Конвертов у нее оказалось немного — всего три. Подумав, Нина решила адресовать их тем своим и маминым знакомым, чьи родственники были угнаны на работу в Германию.

Раньше всего, конечно, Груне Виноградовой. Этой женщине фашисты принесли так много горя. Пусть почитает и другим расскажет, что делается на свете. Быть может, ее утешит весть о том, что народ наш не складывает оружия, идет в леса и борется в партизанских отрядах. Она не из тех, кто промолчит, обязательно пойдет и расскажет соседям, родственникам, знакомым.

Прогулявшись по улице, Нина опустила конверты в три почтовых ящика, потом вернулась домой и сказала бабушке, что в клуб на концерт нужно идти сегодня же. Аккуратно уложила в объемистую сумку свой балетный костюм, под него листовки и маленькую баночку клея с кисточкой.

В клубе она поговорила с девчатами, с Тиной Яковлевной и, когда стемнело, сослалась на усталость и пошла домой. Никто не провожал ее — все были заняты в концерте.

За час Нина обошла Почтовую и Базарную улицы, подошла даже совсем близко к базару, потом повернула к кладбищу. Быстро и ловко, мазнув клеем уголки, она прикрепила листовки к заборам и вернулась домой, никого не встретив по дороге.

Бабушка еще не спала.

— Почему ты так скоро вернулась? Я ждала тебя часам к одиннадцати.

— А я, бабуся, сразу же после первого отделения концерта отправилась домой. Лучше пораньше лягу спать.

— Вот и хорошо, моя девонька. Давай поешь и ложись. Сон после болезни — великое лекарство.

Нина охотно поела вареной картошки, попила чай. Слушая воркотню бабушки, она как-то смутно улавливала смысл ее слов. Странным казалось, что она не испытывает ни страха, ни волнения. Ее начала одолевать сонливость. Не противясь ей, Нина разделась, забралась под одеяло, с наслаждением вытянулась и мгновенно заснула.

На другой день она решила написать еще десяток листовок. Ей не терпелось тотчас же заняться этим. Но отвлекли домашние дела: нужно было помочь бабушке по хозяйству, наносить дров и воды, затопить печь, убрать комнаты, готовить еду, мыть посуду. Домашние хлопоты заняли почти весь день. Странным и необычным было и то, что, беспрерывно работая, она не ощущала усталости. Наоборот, непрестанная работа облегчала ноющую тяжесть в сердце.

Покормив детей, Нина хотела пойти к себе в комнату и взяться за листовки, но в это время в наружную дверь на крылечке кто-то постучал. Нина вышла в сени, подошла к двери, быстро настежь распахнула ее, как это делают перед желанным гостем, но, открыв, застыла на месте: на крыльце стояли два немца в форме офицеров гестапо. Один из них, высокий, тощий блондин, близоруко щурился, другой, низенький, коренастый крепыш, стоял чуть-чуть позади.

— Вы балерина Нина Сагайдак? — спросил один из немцев, когда они вошли в комнату и сели на предложенные стулья.

— Какая я балерина… — смутилась девушка, — просто танцую.

— Мы видели, — отозвался высокий, — фрейлейн прекрасно танцует. Очень красиво.

Второй заговорил на какой-то малопонятной смеси из немецких и украинских слов.

— О-о, у фрейлейн прекрасная библиотека!

Немцы подошли к этажерке и, не спрашивая разрешения, начали перелистывать книжки, бросая их после просмотра на пол.

Затем высокий что-то сказал второму гестаповцу, и тот, подойдя к кровати Нины, быстро сдернул одеяло и простыню, аккуратно прощупал подушки и матрац, свалил все в кучу на пол. Потом тщательно простучал стены комнаты, сорвал застекленные фотографии отца Нины и учащихся, сделанные, когда Нина была еще в пятом классе. Кряхтя, стал срывать с них подклейку, чтобы отделить стекло от фотографии, но в это время его окликнул высокий. Он держал в поднятой руке вытянутую из книги листовку, которую накануне Володя Янченко передал Нине.

Вдвоем гестаповцы стали рассматривать листовку.

— Она! — коротко бросил высокий.

— Да? Это очень хорошо, — ответил другой.

— Итак, милая фрейлейн балерина Сагайдак, — снова заговорил высокий, — я вижу, что вы занимаетесь не только танцами.

Нина молчала.

— Где еще имеются у вас такие же листовки? Вам стоит сказать об этом, чтобы не пришлось переворачивать весь дом. Подумайте, какие неудобства это повлечет для вашей бабушки и ее младших внуков.

— Нет у меня больше никаких листовок, — угрюмо и очень спокойно ответила Нина.

— А где вы взяли эту?

— Нашла на улице.

— Где именно на улице?

— Не помню.

— Ну, это не так важно сейчас. Выясним потом, — сказал высокий офицер.

Он уселся на стул, закурил сигарету и улыбнулся. Видно, был доволен результатами обыска, что-то быстро сказал коренастому. Тот прошел в комнату, где находились Лидия Леопольдовна, Толя и Ляля. Сноровисто, ловко он перетряхнул матрацы, подушки, постельное белье, открыл шкаф, выдвинул ящики комода и выбросил оттуда все на пол, простучал пальцами стены, осмотрел доски пола. Затем засветил электрический фонарик и спустился в подпол.

— Ничего нет, кроме картофеля, — сказал он, вылезая оттуда.

Высокий поднялся.

— Собирайтесь, балерина, — сказал он, саркастически улыбаясь, — вы пойдете с нами и там расскажете о своих занятиях, вероятно очень далеких от балета.

Нина накинула свое старое пальтишко. Какое-то мгновение она смотрела на бабушку, застывшую от потрясения. Лидия Леопольдовна сидела на стуле, прижимая к себе Лялю. За спиной ее стоял Толя, глядел на сестру не по-детски серьезными, широко открытыми глазами.

«Как хорошо, что они не плачут», — неожиданно подумала Нина. И вдруг к горлу подкатился тяжелый ком. Она с трудом перевела дыхание, шагнула к бабушке и детям, поцеловала их, резко повернулась и пошла к двери.

Первым вышел высокий гестаповец, за ним Нина, последним тот, что перевернул все вверх дном в маленькой квартире Сагайдаков.

Лидия Леопольдовна продолжала безмолвно смотреть перед собой, застывшая, окаменевшая от горя…

XIII

Нина сидела на грубо сколоченных нарах в тесной, донельзя переполненной камере.

Как ни странно, но из всех находившихся здесь не было ни одного жителя Щорса. Вероятно, именно поэтому к новенькой отнеслись довольно сдержанно. Похоже, что удивились ее появлению. В глазах был один и тот же вопрос: «Кто ты? Как и за что попала сюда?»

И девушка поняла эти молчаливые вопросы. Она мучительно покраснела, увидев, что через несколько минут женщины стали шептаться. «Обо мне, наверно», — подумала Нина и опустила глаза. Потом кто-то подошел. Нина подняла голову и увидела перед собой девушку года на два-три старше ее.

«Неужели наша, городская?» — мелькнула мысль, но память ничего не подсказала.

— Не узнаешь? — Девушка приветливо улыбнулась. — А я узнала тебя.

— Правда? — удивилась Нина. — Я не могу тебя припомнить.

— В Рудне ты была в позапрошлом году?

— А как же! Мы там недели две жили.

— Вот видишь! А я из Рудни. Про Луданник Софию, может, слышала?

Нина хотела сказать, что в Рудне она за ворота почти не выходила и знакомств там не заводила, но промолчала, а потом ответила:

— Это было так давно. Может, и слышала, да забыла. А как там бабушка Оксана? Здорова? Как она живет?

— Как и все теперь: живет, а как живет, никто не ведает.

Нашелся один-единственный человек, еле знавший ее, но Нине сразу стало легче в этих мрачных, закопченных стенах, среди десятков незнакомых людей. Да и люди, услышав, что новенькую знает София, окружили Нину со всех сторон, забросали вопросами.

— Стоит еще наша Турья, не сожгли ее?

— Нет, об этом не слышала. Если бы такая беда случилась, то в городе стало бы известно, ведь это рядом.

— Скажи, девушка, — допытывалась другая, — когда тебя вели сюда, не видела ты около тюрьмы людей с передачами?

— Видела.

— И много их?

— Да, порядочно.

— Быть может, там и моя старенькая приплелась… Не слышала, из хутора Заводского никто не откликался?

— Нет, не слышала. А вы все из ближних сел? — спросила Нина.

— Не все из ближних, но все селяне.

— За что же согнали вас сюда?

— Каждого за свое, — ответила София Луданник. — Нас с Ганнусей, — она показала на молодую девушку, что спрашивала про бабку с хутора Заводского, — у одного дядьки на чердаке схватили. Пришли мы с нею в город, на базар, и попали под облаву. Деваться некуда, вот мы и спрятались на чердаке дома около базара. Ну, а полицаи нашли, стащили нас оттуда да в тюрьму. А тех, — она показала на девушек, которые, обнявшись, слушали их беседу, — в лесу схватили. Много и таких, которых гнали на работу в Германию, а они поудирали — кто по дороге в город, кто из вагонов. Так что каждого — за свое, а всех — ни за что ни про что.

Нина вглядывалась в окружающие ее лица.

— Ну, а тебя за что? — спросила София.

— Я и сама не знаю, — покраснела Нина, — может быть, завтра скажут…

Спать укладывались под вечер. София Луданник уложила Нину с собой.

Но не спалось девушке на твердых и грязных нарах. Тюрьма постепенно затихала. Послышалось сонное дыхание Софии, а потом изредка стук, глухой мужской кашель за стеной. Прижавшись к новой подруге, Нина думала, думала… Немцы, видимо, полагают, что расклеенные по городу листовки — дело ее рук. Но почему? Ведь во время обыска у нее нашли только одну листовку — ту, что дал Володя.

Может быть, все-таки кто-нибудь видел ее, когда она расклеивала их по городу… О чем же будет идти речь завтра на допросе?

Допросы… Сможет ли она держаться так, чтобы молчать о своем участии в подполье, не выдать других? Вот что главное! Правда, она никого не знает… Единственный человек, которого она знала по подполью, уже ушел из жизни. Володи нет…

Как глупа была она тогда, когда сердилась и упрекала тетю Олю и Володю, что ей, мол, не обо всем говорят, не доверяют. И как хорошо теперь, что она не знает, где подпольщики, что они делают, кто они… Да, это очень хорошо: ничего не знать… Во всяком случае те, которые остались на свободе, не будут подозревать ее в измене.

Нина повернулась на другой бок, и снова потекли бесконечные думы… Что теперь будет с бабушкой, Толей, с маленькой Лялей? Как они будут жить без нее, без ее помощи… Может, товарищи помогут им, как раньше делали тетя Оля и Мария; может, теперь Анна Федоровна поможет… А мамочка, бедная мамочка! Что будет с ней, когда она узнает о судьбе Нины… И где она сейчас — в Ленинграде или выехала оттуда? Блокада прорвана, могла и выехать. А впрочем, куда она поедет, если наш город оккупирован немцами?

До войны Нина так любила ездить с мамой в Ленинград! Папа работал на железной дороге, а мама — в железнодорожной школе, и потому они дважды в году имели возможность бесплатно поехать в любой уголок Советского Союза. В Ленинград они с мамой обычно отправлялись на зимние каникулы. Мама говорила, что Ленинград ей больше всего нравится зимой, когда можно доходить по театрам, увидеть игру замечательных актеров.

Выезжали, они накануне Нового года. Дядя Вадим всегда дарил Нине билет на новогодний праздник. Однажды поезд запоздал, и на елку они поспешили прямо с вокзала. Сопровождали туда Нину мама и дядина жена — тетя Валя… Веселая и ласковая тетя Валя… Она познакомила ее с несколькими девочками и отпустила в компанию ребят потанцевать вокруг елки. Ах, какие веселые игры затеяли они тогда! Нина быстро освоилась в этом огромном зале и очень веселилась с новыми подружками. Когда после праздника мама и тетя Валя спросили, как ей понравилось на елке, Нина сказала: «Ах, как хорошо! Как никогда в жизни!»

Мама и тетя Валя очень смеялись тогда, а Нина смотрела на них и вдруг покраснела. Что тут смешного?

Она так и не поняла тогда, почему взрослые смеялись. Да и как ей было понять, что семь лет — это не такая уж длинная жизнь. Как давно это было…

И вот война. Она разъединила ее и маму кровавой рекой. И кто знает, удастся ли им соединиться теперь? Конечно, Красная Армия освободит и Ленинград и Щорс. А вот удастся ли ей вырваться из лап гестаповских палачей?

Эти ненавистные оккупанты безжалостно, зверски уничтожают наших людей. Не щадят ни женщин, ни детей, ни стариков… И не должно быть пощады проклятым фашистам! Бороться до последней капли крови! Бороться и победить! Вот что нужно сейчас И звать людей к борьбе. «Все, что я сделала, — правильно. В этом правда, самая большая правда. За нее отдали жизнь многие-многие тысячи людей, и тетя Оля, и Мария, и Володя… Володя…»

Под утро Нина наконец забылась в тяжелом сне. Ее разбудил шум. Все обитатели камеры были уже на ногах.

XIV

В десять часов Нину вызвали в тюремную канцелярию.

— Сагайдак? — спросил один из надзирателей, видимо, старший.

— Да, — ответила девушка.

— Тебе передача. Брат ждет у проходной. Если хочешь что-либо сказать ему, напиши.

«Толя пришел», — мелькнуло в голове.

Нина заволновалась, кинулась было сначала к передаче, потом остановилась:

— На чем же написать? У меня и бумаги нет.

— Здесь напиши. — Надзиратель протянул бумагу и карандаш. — Садись и пиши.

Человек этот говорил резко, но не грубо. Нина как-то невольно задержала на нем взгляд.

«Кто он? Я его где-то видела», — пронеслось в голове. Но она тут же склонилась над бумагой.

«Дорогой Толя, — быстро писала Нина своим ровным ученическим почерком, — ты единственный мужчина в нашем доме. Успокой бабушку, скажи ей, что ничего страшного нет и не может быть. Произошло какое-то недоразумение, и только. Я еще не знаю, за что меня арестовали. Если к вечеру не буду дома, принеси мне одеяло и маленькую подушку. До свидания. Надеюсь, до скорой встречи. Крепко целую тебя, бабушку и Лялю. Ваша Нина».

Она сложила листок вчетверо и протянула его надзирателю. В это время кто-то вошел в канцелярию.

— Господин Павленко!

Надзиратель обернулся.

— Подожди, — махнул он рукой вошедшему и велел Нине идти в камеру.

Павленко… Так вот почему ей показалось знакомым лицо этого типа! Ведь он был участковым милиционером… Ну конечно, до войны был участковым милиционером в районе базара… Да… меняются времена, меняются и люди. «По-разному меняются люди», — думала Нина, возвращаясь в камеру.

Через два часа, сопровождаемая тем же надзирателем, она переступила порог большой комнаты следователя. За столом сидели двое офицеров. Одного из них она узнала. Он приходил арестовывать ее, а сейчас перебирал какие-то бумаги; очевидно, собирался вести допрос.

Сбоку у стола сидел какой-то человек в штатском. Он сказал:

— Тебя допрашивают оберштурмфюрер Лингардт и унтерштурмфюрер Краузе.

Как оказалось, Лингардт хоть и с акцентом, но довольно свободно говорил по-украински и не нуждался в помощи переводчика. Тот переводил для Краузе.

— Ты знаешь, за что тебя арестовали? — начал Лингардт, смерив девушку холодным и любопытным взглядом.

— Не знаю.

— Так-таки и не знаешь?

— Откуда мне знать? Пришли и сказали, что я арестована. Вот и все.

Лингардт вынул из папки записку для Толи, написанную Ниной два часа назад, и положил ее на край стола.

— Подойди и прочти. Это ты писала?

Нина взглянула на бумагу, потом на офицера.

— Я писала. Но не вам, а брату.

— А это? — Лингардт вынул из папки еще одну бумагу и с довольным видом положил ее рядом с письмом.

Словно ледяная волна окатила девушку с головы до пят. На столе лежала написанная ее рукой листовка.

— Ну? — Эсэсовец не сводил с нее свинцового, неподвижного взгляда. — Почему ты молчишь? Ты писала?

Молниеносно пронеслась мысль: ничего не подтверждать, ничего не признавать. Признание — это смерть. Сразу, немедленно. Она молчала. Лицо ее заливала мертвенная бледность.

Нина остановила блуждающий взгляд на следователе, потом на Краузе, на переводчике. Тихо и твердо сказала:

— Нет, не я.

— Но ведь почерк один и тот же! — вскипел Лингардт.

— Мало ли сходных почерков. Я не писала, и все.

Лингардт откинулся на спинку кресла и смотрел на Нину уже не только с любопытством, но и с раздражением.

— Ты не хочешь говорить правду? Напрасно. У нас нет сомнений в том, кто писал. Нас интересует, с кем ты писала, кто дал тебе текст листовки, кто входил в организацию, враждебную рейху, кто вами руководит?

Гестаповец вышел из-за стола и, заложив руки в карманы, медленно прошелся по кабинету. Нина молчала.

— Ну, так как же? — остановился перед ней Лингардт. — Будешь сознаваться или вынудишь нас прибегнуть к крайним мерам? У нас есть Мульке. Тебе говорили, кто такой Мульке?

— Мне не в чем сознаваться, я не знаю никакого Мульке.

— Ты злоупотребляешь нашим терпением, девушка. Ты прекрасно знаешь, что говоришь неправду. Мы можем привести сюда тех, кому ты подбрасывала листовки, и они это подтвердят.

— Нет у вас таких людей, — хмуро ответила Нина.

— Подумай о другом, — вмешался Краузе. — Ты молода, у тебя впереди вся жизнь, а эта жизнь в опасности. Расскажешь все — примем во внимание твою молодость, неопытность, отпустим домой. Не признаешься — плохо будет, очень плохо.

Переводчик старательно переводил слова Краузе, глядя на Нину, но не в глаза, а повыше их, на лоб, на пышные волосы девушки.

Стиснув руки, не поднимая глаз, она молчала и, казалось, с пристальным вниманием разглядывает доски пола.

— Ты так, значит? Ну хорошо. Пеняй на себя, — раздраженно произнес Лингардт, а затем стал быстро говорить по-немецки с Краузе. — Уведите ее! — крикнул он затем надзирателю.

Павленко не заставил себя ждать и вытолкнул Нину в коридор.

В камере ее сразу обступили София и другие девушки. Посыпались вопросы. Но она неохотно и вяло ответила им, что ни в чем не виновата, и, чего добивается следователь, так и не поняла. Сказал, что в городе какие-то листовки появились, но она никаких листовок не видела, даже из дому целый день не выходила. Все же знают, что бабушка больна и ей, Нине, приходится все делать по хозяйству, двоих ребят кормить, обстирывать…

Нина уселась на нары и задумалась. Как ей быть, если на самом деле приведут кого-либо из тех, кому она опустила листовки в почтовый ящик, и устроят очную ставку? Отказываться или, наоборот, сознаваться? И что будет, если сознаться? Смерть или только тюрьма, концлагерь? Если бы дело было только в признании ее собственной вины… Но ведь ясно было сказано: следователей интересует не столько ее участие в подполье, сколько имена товарищей по подпольной работе и, главное, руководители. Кто они, где они — вот чего будут добиваться от нее. Как хорошо, что она этого не знает. Но немцы, конечно, не верят, что она никого не знает…

А что, если сказать: действовала по своей инициативе. Нашла листовку на улице и сама написала такую же. Что будет потом? Примут во внимание молодость и помилуют, бросят за колючую проволоку в концентрационный лагерь? Нет. Не примут во внимание молодость, не помилуют. Не вернется она больше в родной дом. Не увидит маму, бабусю, Толю, Лялечку…

Девушки в камере видели, что Нине не до разговоров, и не стали надоедать ей расспросами.

XV

На другой день она проснулась с первой мыслью о том, что ее вызовут к следователю.

Как вести себя? Противиться, стоять на своем — значит, пошлют к Мульке. Сознаться? Ни в коем случае. Это, разумеется, сказки, что по молодости простят. Она не маленькая и хорошо понимает, что будет. Как ни крути, от расправы не уйдешь. Самое главное — это выстоять там, у Мульке… А может, лучше сознаться сразу, сказать, что писала листовку, и не терпеть лишних мук? Может быть, ей следовало вообще сразу сказать: «Я была в отчаянии после того, как ваши солдаты ни за что схватили моего товарища и расстреляли. Не знала, как отомстить за несправедливость, и решила написать листовку…» Может быть, и учтут, что действовала в отчаянии, и смягчат наказание. Она так и не успела принять определенное решение, как вдруг двери камеры широко распахнулись, и надзиратели втолкнули новых заключенных. Нина с изумлением увидела, что это были ее школьные подруги — Зоя Шрамко, Валя Бригунец, Леля Губенко.

— Зоя! — Нина кинулась к девушкам. — Почему вы тут? За что?

Зоя, как видно, еще не опомнилась от страха и на все вопросы Нины отвечала:

— Не знаю, не знаю. Там такое творится — всех хлопцев и девчат из нашего класса арестовывают…

Нина хотела было спросить, кого именно, но тут дверь камеры снова открылась.

На пороге стоял немец-надзиратель. Он громко и отрывисто крикнул:

— Сагайдак! Шнелль![4]

Четко печатая шаг, он по длинному коридору отвел ее к следователю.

— Ну как, одумалась за ночь? — спросил Лингардт, изобразив на своем белесом лице нечто вроде улыбки. — Я все-таки надеюсь на твое благоразумие.

Нина подняла на него печальные, измученные бессонницей глаза… Казалось, она хотела что-то сказать. Но только тяжело вздохнула и потупилась.

— А мы, видишь, за это время выловили всех твоих друзей. Немало вас набралось. Неспроста, выходит, ты упиралась так.

— Напрасно старались. Это мои школьные подруги. Они ни в чем не виноваты.

Офицер злобно взглянул на нее:

— Ты опять за свое, значит? Ну хорошо. Сейчас увидим. Вводите сюда по одному! — приказал он надзирателю.

Тот не замешкался, и через несколько минут Зоя Шрамко стояла перед следователем.

— Ты узнаешь эту листовку? — Он показал листок из тетради, исписанный Ниной.

— Узнаю.

— И знаешь, конечно, кто это писал?

— Нет, не знаю.

Лингардт нахмурился:

— Ты не узнаешь этот почерк?

— А почему я должна его знать?

— Потому что листовку эту писала Нина Сагайдак, а вы учились в одном классе.

— Мы за одной партой не сидели, и почерка ее я не видела и не знаю.

Лицо Лингардта начала заливать краска раздражения.

— Где же ты видела эту листовку?

— На стене около почты.

— А может быть, на сборищах вашей организации до того, как листовки расклеили в городе?

Зоя Шрамко побелела и с ужасом смотрела на следователя.

— Ты думаешь, — продолжал Лингардт, — нам неизвестно, когда и где вы собирались, что делали, о чем говорили?

— Не знаю, — заговорила наконец Зоя Шрамко, — я ничего такого не знаю. Не было никакой организации. Это вам все скажут. Собирались мы для того, чтобы повеселиться, потанцевать.

— И организатором этих гулянок была Нина Сагайдак? Так?

— Нет, не Нина. Мы собирались у Павловского, а Нина даже не всегда приходила.

Лингардт и Краузе начали о чем-то переговариваться. Потом Краузе подозвал к себе надзирателя и отдал ему какое-то приказание.

Вскоре надзиратель втолкнул в комнату Павловского.

— Ты что же это? — накинулся на него Лингардт. — Обманывать нас задумал?

Жора стоял испуганный и растерянный, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Ты выдал нам автора враждебной рейху листовки, — продолжал Лингардт, — а скрываешь от нас нечто более важное: целую организацию!

— Какую организацию? — еле выговорил Павловский.

— Подпольную организацию, руководителем которой ты сам и был.

Лингардт вышел из-за стола и стал перед Павловским.

— Что вы, господин офицер! — умоляюще, весь дрожа, лепетал Павловский. — Ни о какой подпольной организации я понятия не имею.

— А зачем собирались у тебя парни и девушки?

— Да я… да что вы… то на именины, то просто погулять, повеселиться, потанцевать.

— Врешь! — крикнул следователь. — Ты собирал их для секретного совещания. Вот они, — показал он на листовку, — плоды тех совещаний.

— Не было, не было этого! — уже плача, говорил Павловский. — Это неправда.

— Неправда?! — гаркнул вдруг Лингардт и ударил Жору ногой в живот. — Я, по-твоему, говорю неправду?!

Жора скорчился на полу. Не обращая внимания на его стоны и слезы, Лингардт закричал:

— Встать! Встать, говорю!

Преодолевая боль, Павловский с трудом поднялся на ноги.

— Подойди ближе, — скомандовал Лингардт, — будь благоразумным и признавайся! А то плохо будет. Очень плохо!

— Господин следователь! Клянусь вам, ничего такого не было. Вот и она не даст соврать. — Павловский обернулся к Нине.

Офицер молча уставился на Нину.

Павловский заговорил снова:

— Ниночка! Скажи им, как это было. Ведь ты писала листовку в отчаянии… Признайся, и тебя простят…

Нина посмотрела на него с отвращением и гадливостью.

— Тебя так волнует моя судьба? Ведь ты уже продал меня. Жалеешь, что дешево? Или себя выгораживаешь?

Павловский судорожно вздохнул:

— Я не думал, что все так обернется.

— Врешь, ты все продумал. Ты отомстил мне.

— Ну что ты! Ведь я любил тебя…

— Оно и видно, — презрительно отозвалась девушка.

— Не веришь? И теперь не веришь? Так знай: из-за тебя я навел их, — он кивнул на немцев, — на след Янченко.

Отчаяние и ужас, презрение и ненависть исказили лицо Нины. Не в силах сдержать себя, она закричала:

— Негодяй! Предатель! Никогда не думала, что ты можешь быть таким подлецом! До чего дошел: не мог добиться любви ухаживанием — решил убрать с дороги того, кто был моим другом. И как? Коварно, подло, руками палачей своего народа! Мразь ты отвратительная!

Нина разрыдалась и упала на стул, закрыв лицо руками.

— Ну как? — склонился над нею Лингардт. — Будешь говорить правду или звать еще других? Здесь у нас еще шестнадцать человек твоих милых друзей и подружек — одноклассников.

— Не нужно, — глухо ответила Нина. Она сидела сжавшись и судорожно всхлипывала, вытирая кулаком слезы.

— Хватит реветь, у нас нет времени на бесконечные уговоры. Рассказывай немедленно все, как было!

— Уведите сначала этого подлеца, — указала Нина на Павловского.

— Это можно. Ну-ка, — грозно повернулся эсэсовец к Жоре, — марш отсюда!

Тот быстро, как мышь, шмыгнул к дверям.

— Мы ждем, — снова начал Лингардт. — Говори, ты писала листовку?

— Я.

— Вот это другой разговор, — повеселел гестаповец. — Какие же обстоятельства заставили тебя писать большевистские листовки против великой Германии?

— Вы арестовали хлопца, с которым я дружила. Вечером арестовали, а утром без суда и следствия расстреляли. За что уничтожили моего близкого друга? Я была в отчаянии. С горя и написала эту листовку про корюковские события.

— А откуда тебе стало известно об этих событиях?

— О них говорили на базаре.

— Какой же смысл распространять то, что уже известно людям?

— Не знаю. Павловский правду говорил: я делала это в состоянии отчаяния.

Лингардт помолчал, потом склонился к Краузе, который вел протокол допроса, и, переговорив с ним, обратился к Нине:

— Расклеенные по городу листовки тоже твоя работа?

— Моя.

— И ты все это делала сама?

— Да.

Лингардт усмехнулся:

— Странно. Как тебе это удалось? Сама и ночью, когда запрещено ходить… Кто помогал тебе?

— Никто не помогал. Вы видели, до чего дошел Павловский из мести моему другу Володе Янченко. А я мстила за Володю Янченко, за его смерть. Ни с чем не считалась, ни о чем больше не думала.

— Трудно все-таки поверить, что ты сделала это одна.

— Я рассказала вам все, как было. Отпустите моих одноклассников. Они ни в чем не повинны. Мы действительно собирались только для того, чтобы повеселиться и потанцевать.

— Ну, это уж мы решим без твоего совета! — резко ответил Лингардт. — Томме! — крикнул он надзирателю. — Отведи девчонку в камеру.

Тот немедля исполнил приказание.

Когда дверь за ним закрылась, Краузе спросил:

— Откуда появился здесь новый надзиратель? Кто он? Из какой части?

— Вчера прислали к нам из команды выздоравливающих трех человек. А этот парень — ефрейтор Томме. Он был ранен под Сталинградом, чудом уцелел, вместе со своим оберстом[5] кое-как добрался до Сновска и тут провалялся пару месяцев в госпитале. Похоже, что исполнительный и дисциплинированный солдат.

— Да, похоже, — подтвердил Краузе, — сохраняет хорошую выправку, хоть и прихрамывает.

…И снова Нина провела бессонную ночь. Бесконечно обдумывала свое поведение на следствии. Правильно ли она сделала, признавшись в распространении листовок?.. В конце концов: правильно. Потому что благодаря этому немцы могут освободить ее товарищей-одноклассников. Ведь добиться от них ничего невозможно. Они же в самом деле ничего не знают… А кто распространил листовку, немцам уже известно. «Может, и освободят моих подружек?.. Их — может быть… А меня? Что ждет меня?..»

XVI

С высокого обрыва видна безграничная ширь моря. Вдали оно кажется ярко-синим, а ближе к берегу покрыто белыми бурунами. Они, как сказочные морские кони, то вынырнут, встряхивая белыми гривами, то снова исчезнут под водой. И боязно, и хочется кинуться туда, где эти кони, ухватиться за гриву и нестись по чистым, освежающим водам. Как душно здесь! А море совсем рядом, и ветер там такой свежий! Почему же так душно здесь, на обрыве?

Нина спускается к берегу; она торопится, бежит вниз по узкой тропинке, чтобы поскорее выкупаться в море. Но тропинка почему-то становится все длиннее, ведет ее все дальше и дальше от берега, в выжженные солнцем степи… И вот уже не видно моря. «Где же прекрасные белые корабли, которые стояли на рейде? — думает Нина. — Красавцы корабли, на которых мечтала я уплыть в далекие края… Ничего кругом не видно. Ни живой души…»

— Нина, Ниночка! — слышит она чей-то приглушенный голос.

Нина оглядывается и никого не видит.

— Слышишь, Ниночка! — дергает ее кто-то за рукав.

Нина открывает глаза и, ничего не понимая, смотрит на стоящую перед ней Зою Шрамко.

— Проснись, Ниночка, — тормошит ее Зоя, — скорее! Слышишь? Нас выпускают отсюда. Дают время, чтобы сбегать домой, собрать вещи, а потом мы должны немедленно явиться на станцию для отправки на работу в Германии.

— Правда?

— Только что надзиратель сказал, чтобы собирались домой.

— Ой! — Нина вскочила и, протирая глаза, бросилась к своей одежде.

Наскоро приглаживая волосы, она вдруг увидела, что Зоя печально смотрит на нее.

— Может быть, передать что-нибудь бабушке? — тихо спросила Зоя.

Нина ошеломленно уставилась на подругу и вдруг медленно опустилась на нары.

— Да ты не убивайся, — обняла ее Зоя. — Сейчас выпускают всех наших девчат и хлопцев. Наверно, сегодня-завтра и тебя отпустят, и ты побудешь хоть недолго дома.

— Нет, — сквозь слезы возразила Нина, — если вместе с вами не выпускают, значит, не выйду я на волю. Я призналась, что расклеивала листовки. Но ты не говори этого бабушке. Сходи успокой, обнадежь ее как-нибудь, иначе она совсем с ног свалится.

Нина на секунду умолкла, подавляя непрошеные слезы, и добавила:

— Еще об одном прошу тебя: если со мной что случится, не забудь наших маленьких. Проси свою маму, соседей позаботиться о них. На бабушку надежды невелики. Сама знаешь, старая она и хворая. Не прокормить ей самой детей.

— Да что ты, Ниночка! Выбрось дурные мысли из головы! Ты еще будешь дома. А я обещаю выполнить твою просьбу.

Девушек позвали на выход. Нина проводила их до двери. Недолго она смотрела подругам вслед. Дверь с грохотом закрылась…

XVII

Ее не вызывали к следователю в течение целой недели. В камере оставалось еще более тридцати девушек, которых на допросы не вызывали, но и выпускать, видимо, не собирались. Как-то невольно у Нины появилась мысль, что ее, конечно, не освободят, но могут выслать вместе с другими в Германию. В худшем случае в концентрационный лагерь, в лучшем — на работу. Это все же жизнь… Может быть, и очень тяжелая, но жизнь.

Однако прошло еще два дня, и вот она снова у следователя. В сопровождении немца-надзирателя Нина вошла в кабинет Лингардта. По обыкновению, он расхаживал по комнате.

— Называй фамилии! — сразу накинулся оберштурмфюрер на Нину.

— Какие фамилии?

— Фамилии тех, кто был с тобой в подполье.

— Я уже вам говорила, что никакого подполья не было, я сама писала листовки.

— Вранье все это! В листовках были такие подробности о событиях в Корюковке, которые ты не могла слышать на базаре. Кто рассказал тебе о них? Кто направлял тебя? Назови соучастников!

Нина не отвечала.

— Предупреждаю тебя в последний раз: будет очень плохо, если ты продолжаешь запираться. Говори правду, откуда у тебя листовка?

— Ничего другого сказать не могу. Могу повторить только то, что говорила. Листовки я писала сама, никаких соучастников у меня не было.

— Врешь! — Лингардт ударил кулаком по столу. — Сначала ты говорила, что и листовки не писала, не разносила их по домам, не расклеивала по городу. Говорила ты это?

— Говорила.

— А потом призналась, что писала листовки и расклеивала их. Теперь называй фамилии подпольщиков. Фамилии! — взвизгнул Лингардт неожиданно тонким голосом. — Фамилии, говорю!

Взбешенный, он подбежал к Нине и так скрутил ее руку, что девушка в одно мгновение оказалась на полу.

— Фамилии!

— Да откуда я их возьму! Не знаю я никаких фамилий!

Нина тяжело поднялась на ноги и гневно посмотрела на офицера.

— О-о! Значит, ты так! — остервенело закричал он. — К Мульке! — показал он на боковую дверь. — Немедленно! К Мульке! — Лингардт схватил Нину за плечи и так швырнул ее к двери, что она распахнула ее собственным телом.

Через час надзиратель Томме привел ее в камеру избитую и обессиленную. Кое-как дошла она до своего места на нарах и повалилась ничком.

Платье на ней было рассечено резиновой палкой. Синяки и кровоподтеки покрывали лицо и руки; они были видны и в просветах разорванного платья.

— Боже, что они с ней сделали! — ужаснулись женщины. — Так страшно избили девушку, такую молоденькую, почти дитя…

София Луданник тихо подошла и села у ног Нины.

— Давай, девонька, мы тебя разденем да сделаем холодные примочки.

— Нет… не нужно, — простонала Нина.

— Обязательно нужно, Ниночка. Мы промоем рубцы, сделаем примочки, а то присохнет к рубцам одежда, хуже будет.

Не ожидая ее согласия, София и еще две женщины стали потихоньку снимать платье.

— Ой-ой-ой! — стонала Нина. — Не тяните, лучше разорвите платье там, на спине. Все равно оно все посечено…

Прохладные примочки немного облегчили боль. Потом София обмыла ее лицо, причесала волосы и сказала:

— Вот так и лежи ничком, пока присохнут рубцы. А внутри ничего не болит?

— Не знаю, как будто нет.

— Ну, и слава богу. А кожа быстро заживет. Чего же добивались от тебя эти гады?

Лицо Нины потемнело от гнева:

— А черт их знает! Хотят, чтобы я оговорила людей. А я этого не сделаю. Ничего не сказала и не скажу. Теперь пусть хоть на куски режут, ничего не добьются, мерзавцы!

Она помолчала минуту и добавила:

— Если выйдете отсюда, домашним моим не проговоритесь, что меня били. Если брат придет, передайте ему, пусть принесет темно-синее платье, а больше ничего не говорите.

* * *

Ефрейтор Генрих Томме отдыхал после ночной смены. Он лежал на жесткой койке в казарме. Раньше здесь находился склад МТС. Помещение плохо отапливалось железной печкой, было сыро и неприютно. Надсадно ныла раненая нога. Одолевали тяжелые, смутные мысли… Надо бы поспать, но сон не шел к нему… Он курил сигареты одну за другой, и они казались ему такими же горькими и противными, как неотвязные думы о том, что будет… Что будет сегодня, завтра, послезавтра… Куда деваться от этой гнетущей тоски и безысходности?

…Мать прислала письмо. Их дом разбомбили. В это время они с отцом и Хильдой были у тети Луизы. Но квартиры и мастерской уже нет — они погребены под грудой развалин. Он, Генрих, должен быть счастлив, что они уцелели. Благодарение богу и фюреру, отец теперь работает в военных ремонтных мастерских, а мать устроилась уборщицей, и они хорошо живут и надеются на полную победу, для которой их сын должен отдавать все силы на фронте, а родителям посылать посылки…

«На победу… все силы». Генрих скрипнул зубами. Конечно, он понимает, мать пишет все эту чепуху для того, чтобы цензура пропустила письмо… Но где они сейчас живут? И что делает Хильда, которой уже шестнадцать лет. Почему мать ничего не пишет об этом?.. Погибла великолепная мастерская по ремонту машин и велосипедов, которая принадлежала отцу. Прекрасное, процветающее дело, в котором он должен был стать компаньоном отца. А теперь, если уцелеет и вернется домой, что он, Генрих, должен будет делать? Без гроша в кармане, с искалеченной ногой, которая так болит, когда нужно браво вытянуться перед офицером и гаркнуть «Хайль Гитлер!»?.. И эта мерзкая работа в тюрьме…

* * *

Девушки надеялись, что Нину оставят в покое хоть ненадолго. Однако на следующий день следователь снова вызвал ее на допрос.

— Ну, как самочувствие? — злобно посмотрел на свою жертву Лингардт.

Нина не ответила.

— Имей в виду, что я не прекращу допросов до тех пор, пока ты не расскажешь об организации, не назовешь своих сообщников. Итак, ближе к делу. Фамилии!

— Я не знаю никакой организации, у меня не было никаких соучастников. Я действовала сама.

— Это я уже слышал.

— Ничего нового сказать не могу.

— Не забывай, что палки Мульке во второй раз будут вдвое чувствительней.

— Что же делать! Это в вашей власти — мучить человека. А я ко всему готова…

Лингардт истощил все свое красноречие. Он убеждал, грозил, требовал, а закончил допрос тем, что приказал надзирателю Томме отвести Нину к Мульке…

Так продолжалось две недели. То с перерывом в несколько дней, то каждый день Лингардт вызывал девушку на допрос, часами добивался от нее фамилий участников подполья и после безрезультатного допроса отдавал ее в руки фашистского палача.

Но Нина словно окаменела… С откровенным презрением и ненавистью она встречала каждый раз вопросы озверевшего гестаповца. Девушка понимала, что живой ей не уйти из этой тюрьмы. Сжав зубы, вся уйдя в ожесточенную ненависть к врагу, она молчала, и молчанье ее доводило до исступления офицеров гестапо.

До сих пор Нина еще позволяла своим подругам по камере кое-как постирать, зашить, заштопать свое платье после каждого пребывания в «кабинете» Мульке. На этот раз, когда ее вызвали на допрос, она пришла в грязном, изорванном, с засохшими пятнами крови платье. Пусть видит ненавистный фашист, что она не собирается сдаваться и выходит на допрос заранее готовая на любые муки.

Как и рассчитывала Нина, Лингардт и Краузе удивленно посмотрели на нее.

— Почему ты явилась в таком растерзанном виде? — спросил Лингардт.

Девушка пожала плечами:

— Все равно будете бить. Зачем подставлять под ваши палки починенную одежду? Бейте уж по тому, что сами изодрали.

Немцы затеяли довольно долгий разговор между собой. Переводчик молчал. Краузе, видимо, что-то доказывал Лингардту в довольно раздраженном тоне. Наконец он резко обратился к переводчику, и тот быстро сказал Нине:

— Господин офицер приказывает, чтобы ты привела себя в приличный вид. И чем быстрее ты это сделаешь, тем скорее пойдешь домой.

— Домой? — Нина удивленно и подозрительно взглянула на следователя. — Правда? Вы намерены отпустить меня домой? Вы убедились, что я говорю правду, что я больше ничего не знаю и отпускаете меня домой?

— Вон! — не выдержал наконец Лингардт.

Надзиратель открыл дверь, и она почти бегом устремилась в камеру.

Увидев радостно-растерянное лицо Нины, женщины обступили ее и наперебой стали расспрашивать: что именно говорил этот палач Лингардт, кто именно из следователей сказал, чтобы она собиралась домой, чем это можно объяснить?

— Это не Лингардт сказал, а переводчик, со слов второго следователя, Краузе, — ответила Нина. — Он сказал еще, что, чем быстрее я приобрету приличный вид, тем скорее буду дома… А объяснить этого не могу пока ни себе, ни вам.

— Да боже ж мой! — обрадовались девушки. — Разве за этим дело станет? Сейчас мы за пару часов постираем и починим твое платье да и самое тебя хоть как-нибудь помоем. Впрочем, платье это ты можешь оставить тут, одень мое, — добавила София. — Оно хоть и великовато, но самую малость, зато чистое и целое.

Нина со всеми и во всем соглашалась. Неотступно билась только одна мысль в голове: «Неужели домой, неужели домой?»

Около трех часов Нина постучала в дверь и просила надзирателя передать следователю, что она готова. Вскоре явился переводчик и сказал:

— Сегодня ты домой не пойдешь. Оберштурмфюреру сегодня некогда.

Нина вздрогнула:

— А разве…

— Да, да, — не давая ей договорить, ответил переводчик, — он тоже пойдет с тобой.

Девушка, пораженная, замерла у порога… Так вот какое ждет ее освобождение! Она должна пойти домой под конвоем, в сопровождении Лингардта… Что они задумали?

XVIII

Тюрьма жила в те дни своей обычной жизнью, печальной и размеренной.

Когда-то здесь была контора МТС, просторная и светлая. Не было колючей проволоки вокруг, на окнах не темнели решетки. Едва сходил снег — распахивались настежь окна комнат, в помещение врывался людской гомон, запахи весны, гул моторов. Слышались смех и споры, и «Добрый ранок», и «Хай тобі грець!»

Теперь же у входа, около ворот, поставили наблюдательные вышки, на них круглые сутки дежурили полицаи.

Люди обходили некогда шумную, веселую улицу. А те, кто вынужденно оказывались здесь, шли сумрачные, низко опустив голову. Да и шли они, в большинстве, туда, в тюрьму. Оттуда, как правило, вывозили на крытых грузовиках одних в лес — на расстрел, других на железную дорогу — для отправки в Германию.

Только полицаи деловито сновали, заходили во двор тюрьмы, выходили оттуда с озабоченным видом, да иногда прогуливались офицеры гестапо, потому что по другую сторону улицы тянулся большой сад, и тяжелые ветви цветущей черемухи перевешивались через забор.

На сей раз это были Лингардт и Краузе, вышедшие прогуляться и подышать свежим воздухом. Они вели неторопливую беседу, помахивая душистыми веточками черемухи, сорванными у забора.

— Ну, каковы результаты вчерашнего свидания этой упрямой девчонки с родственниками? — спросил Краузе.

— Ах, господи, как глупо я потратил столько времени! Вообразите, мы привели ее домой, и я допрашивал ее в присутствии бабушки, совершенно немощной старухи, и двух детей. Дети очень обрадовались, думая, что сестра вернулась домой, и кинулись ее обнимать. Разумеется, я сказал, что мы отпустим ее домой только в том случае, если она во всем признается. Эта злющая девчонка стояла как столб и не вымолвила ни слова, а старуха и мальчик заплакали.

— И, наверно, просили ее, чтобы она все рассказала? — спросил Краузе.

— Представьте, нет, не просили. Плакали, но не просили. И когда я сказал, что она обрекает на смерть не только себя, но и старуху и детей, которые погибнут с голоду, она злобно посмотрела на меня и ответила: «Вы, звери, злодействуете на нашей земле. Вы еще ответите за это, недолго вам осталось хозяйничать здесь».

— Да что вы?

— Слово чести. А потом она у старухи и детей просила прощения за то, что оставляет их на произвол судьбы. «Иначе, говорит, не могу. Сказать следствию нечего, а выдумывать и оговаривать людей я не буду».

— Значит, свидание ничего не дало?

— Ровным счетом ничего.

— Тогда будем заканчивать дело?

— Придется, черт бы побрал эту фанатичку!

Краузе задумался.

— Н-да… — вымолвил он наконец. — А как же доложить это начальству? Ведь мы говорили, что в городе действует подпольная организация и в наших руках человек, который заговорит о ней. А она и не думает говорить… Получается, что мы беспомощны перед какой-то девчонкой. Как быть дальше?

— Черт его знает! — раздраженно ответил Лингардт. — Пока я еще ничего не придумал. Вы же сами видите, как мы бьемся почти месяц. А что толку?

— В общем, плохо у нас получилось с этим делом… безнадежно плохо…

* * *

Томме сидел за дверью в коридоре, которая вела в подвальное помещение, в «хозяйство Мульке», как звали это страшное место.

Безостановочно текли все те же мысли… Проклятая жизнь! Четвертый год валяешься в грязи и крови, и конца этому не видно. Куда девались все обещания, о которых изо всех сил кричали горлопаны Геббельса и наш обер-вахмистр всю дорогу от фатерланда, через Польшу и Украину, до этого гиблого места под Сталинградом, где полегли неисчислимые тысячи немцев? Где эта короткая война, этот блицкриг, будь он трижды проклят!

«Я должен чувствовать себя счастливым! А как же! Ведь я уцелел в той мясорубке. Я должен быть счастлив, имея искалеченную ногу. Я должен быть счастлив, что был денщиком и мой оберет пристроил меня надзирателем в тюрьму, а не послал в леса на борьбу с партизанами, которые уничтожают нас не хуже, чем советские солдаты. Вот какое наступило время. Вот какое счастье достается теперь человеку. Вот для чего я окончил гимназию и год учился на техника. Меня уже тошнит от этого счастья, я уже не в силах выносить его. Я целые годы каждый день думаю только о том, как бы меня не убили…

Разве уже сейчас не видно, что мы ни черта не можем поделать с этим народом, с его армией, с его партизанами, даже с его детьми. Ведь эта девушка, почти девочка, — Нина Сагайдак…»

Томме тихо застонал от боли: он неудачно повернул раненую ногу и ударил ее о ножку табуретки, на которой сидел.

…Удивительное мужество в таком хрупком и нежном создании, с волосами, золотыми, как у Хильды… Ничего они от нее не добьются. Неужели этого не видят ни Лингардт, ни Краузе? Впрочем, как только они это увидят, девушку расстреляют…

Почему эта мысль так невыносима? Словно ржавый гвоздь торчит в голове, и некуда от нее скрыться. Все время он видит перед собой страдальчески искаженное лицо девушки. Дрожащими ресницами прикрыты ее синие глаза. Крепко сжаты распухшие губы, и из них сочится тонкая струйка крови…

Немыслимо, невозможно это дальше переносить… Может быть, уйти отсюда? Попроситься в отряд по борьбе с партизанами?.. Лучше погибнуть в честном бою с солдатами, с мужчинами, чем сидеть здесь и ждать жертву садистских истязаний Мульке… В честном бою? А что честного в этом бою? Убивать людей, которые защищают свою землю, свою родину… «А где те, кто погнал нас сюда, на Восточный фронт? Отсиживаются и наживаются в тылу, в Берлине, в Париже… В спокойных и злачных местах… Нет. Это не выход… И не в этом дело. Надо думать о другом… О том, как помочь несчастной девушке… Но чем я могу ей помочь?»

Отвратительно заскрипела тяжелая дверь на блоках, и в коридор вытолкнули Нину. Она тут же упала.

Томме подошел к девушке и осторожно поднял ее с пола. Нина едва стояла на ногах. Кое-как, поддерживая, Томме помог ей пройти длинный коридор до камеры, открыл ключом дверь и тут уже, на глазах всех заключенных, грубо толкнул Нину. Ее подхватили протянутые руки женщин…

* * *

Ночью резкий окрик надзирателя разбудил заключенных:

— Собирайтесь! Быстрее! Быстрее!

Все повскакивали с нар, начали поспешно одеваться. Подсвечивая ручными фонариками, надзиратели стояли в коридоре и подгоняли спешивших во двор женщин. Там солдаты, пересчитывая их, быстро заталкивали заспанных и перепуганных людей в крытый кузов грузовика.

Когда первый грузовик отошел к воротам, а на его место стал другой, к тюрьме подкатила знакомая всем машина. Из нее вышел оберштурмфюрер Лингардт.

Его появление никого не удивило, так как он часто приезжал допрашивать арестованных ночью.

— Алло, Лингардт! — весело встретил его начальник тюрьмы Лоран. — Отчего так рано? Приехал попрощаться с нашими красавицами? — Он захохотал.

— Конечно! — в тон ему ответил следователь. — А девушки неплохие. Правда?

Они стояли неподалеку от крытого грузовика, который быстро наполнялся заключенными, громко разговаривая и поглядывая время от времени на испуганных женщин.

— Посмотри, Лингардт, какие здоровые девки, какие руки! — говорил Лоран. — Так и просят работы. Надо, чтоб они хорошенько поработали в рейхе, а мы держим их в тюрьме. Мало того, кормим их, и охрану несут солдаты, которые еще могут пригодиться на фронте.

— Не только солдаты, — засмеялся Лингардт. — Не было бы заключенных, так и нам здесь нечего было бы делать.

— Не всем, Лингардт, не всем, — улыбнулся тюремщик.

— Почему же?

— Очень просто. Много заключенных или мало — тюрьма все равно существует. А раз есть тюрьма, значит, есть и начальник, и для меня — работа.

Они оба рассмеялись.

Неожиданно Лингардт закричал:

— Алло! Алло! Момент!

Широким шагом он подошел к машине, борт которой уже собирались закрыть, и заглянул в кузов, осветив его карманным фонарем.

— Нина Сагайдак! — Он разглядел ее среди загнанных в кузов заключенных. — А ну, иди сюда! Что это значит? Как ты сюда попала?

— Как все, так и я, — тихо ответила девушка.

— О-о! Даже так? Как все?

Он окинул внимательным взглядом стоявших у машины немецких солдат и надзирателей.

— Как это понимать? — гневно спросил он начальника тюрьмы. — Почему ее отправляют? Как она оказалась среди тех, кого вывозят в фатерланд?

— Как — почему? Мы имеем указание отправить в рейх на работу всех молодых, здоровых женщин от шестнадцати до двадцати пяти лет. Вот я и выполняю указание.

— Кроме нее, — хмуро сказал Лингардт. — Она под следствием, и дело еще не закончено.

Начальник тюрьмы озадаченно развел руками:

— Я имею указание… не знаю…

— Господин Лоран! — Лингардт повысил голос. — Подследственную Сагайдак нужно немедленно вернуть в камеру.

— О да, конечно, — ответил Лоран, — если господин следователь считает это необходимым… безусловно…

— Кто выводил женщин из камеры во двор?

— Дежурный надзиратель ефрейтор Томме.

— Вот как? Томме! — раздраженно закричал Лингардт.

— Я здесь, господин оберштурмфюрер.

— Почему ты вывел заключенную Сагайдак из камеры во двор и допустил посадку ее на грузовик?

— Я выполнил приказание начальника тюрьмы вывести всех молодых, здоровых женщин во двор.

— Немедленно отведи ее в камеру обратно!

— Слушаюсь, господин оберштурмфюрер.

XIX

Хотя вопрос о судьбе Нины был уже решен, Лингардт решил сделать еще одну попытку. Его распирала злоба, потому что он не сумел преодолеть сопротивление этой девушки. Она была сильнее его… Он не хотел сознаться себе в том, что Нина Сагайдак умаляла его престиж в глазах начальства. Это же черт знает что такое! Он бессилен перед какой-то девчонкой! Да, именно бессилен. Нечего утешать себя тем, что она действительно ничего не знает. Знает, конечно. Знает большевистское подполье. И молчит…

Когда ввели Нину, Лингардт решил взять тон доброго увещевания.

— Будь благоразумна. Я должен тебя предупредить, что речь идет о твоей жизни или смерти. Не только я — никто не верит, что у тебя не было никаких связей с подпольем. Как это карается, ты уже знаешь. Но могут быть смягчающие обстоятельства, и главное из них — это чистосердечное признание и раскаяние. Ради чего ты, молодая, красивая и талантливая девушка, должна идти на смерть? Ради того народа, к которому ты обращалась в листовке? Но ведь он продал тебя, твой народ. Стоит ли губить свою жизнь, которая может быть такой прекрасной?

— Народ мой тут ни при чем! — жестко ответила Нина.

— Как это — ни при чем? А Павловский? Разве не он выдал тебя и твоего друга немецким властям?

— Да разве он народ? Он трус и подлец! Народ мой, господин следователь, борется на фронтах и в партизанах.

— За что ты так ненавидишь нас?

— А за что вас любить? За то, что опустошили наши города и села, что разлили по нашей земле море слез и реки крови? Разве этого мало, чтобы вас ненавидеть в тысячу раз больше, чем я?

— Так, так… — Лингардт постучал пальцами по столу. — Все понятно. — Он закричал: — Эй! Кто там?

Вошел надзиратель Павленко.

— А где ефрейтор Томме?

— Он после дежурства спит. Заступит в ночную смену.

— Ладно. Убери девчонку в камеру! В ту самую! И позови сюда Томме. Немедленно!

— Слушаюсь, господин оберштурмфюрер.

Когда Томме вошел в кабинет Лингардта, тот разговаривал по телефону, и по отрывочным фразам ефрейтор понял, что речь идет о нем и о заключенной Сагайдак.

Окончив разговор, Лингардт откинулся в кресле и пристальным взглядом смерил неподвижно вытянувшегося перед ним немца.

— Ну, рассказывай, как же это случилось, что ты вывел из камеры к отправке в рейх важную подследственную преступницу. Как тебе пришло в голову такое?

— Это недоразумение, господин оберштурмфюрер. Я не понял…

— Ты не понял?! — закричал Лингардт. — Сообразительный парень, как рекомендовал тебя твой оберст, — и ты не понял! Ты присутствовал на допросах Сагайдак и видел, что она непримиримый враг рейха! Ты не понял, что таких, как она, надо расстреливать, а не вывозить в фатерланд?!

— Простите меня, господин оберштурмфюрер, я ошибся, я допустил оплошность…

— Это не ошибка и не оплошность! Я не верю этому. Просто ты пожалел эту девчонку, нашего врага! Ты не сумел быть настоящим немцем здесь — поучишься этому на фронте. Сегодня же на фронт! Вон отсюда!

XX

Она знала, что в тюрьме есть такая камера, много слышала о тех, кто сидели в ней, отрезанные от мира, обреченные на смерть. Раньше как-то не приходило в голову, что она сама может оказаться в камере смертников. Кто она? Опасный для оккупантов руководитель подполья? Командир партизанского отряда, пойманный наконец после долгой охоты за ним? Или какой-нибудь важный преступник?.. «Я мало сделала для борьбы против фашистов, для подполья, для партизан, — думала Нина. — Надо было работать гораздо больше и активней… Что пользы от меня теперь в этих глухих, молчаливых стенах, где не с кем слова сказать?»

Она обвела глазами пустую комнату, и взгляд ее остановился на поцарапанной стене. Приглядевшись, она прочитала:

«Здесь сидел Шаренок И. Г. в ожидании смерти. 21.II—1943 г.».

«Шаренок… Кто же он такой?» Фамилия казалась знакомой, и сидел этот человек здесь, видимо, совсем недавно.

Нина присмотрелась к другой надписи. Наверно, давняя, ее трудно разобрать:

«Сижу, жду смерти. Люди, боритесь против фашистов! Назар Насенник».

«Какой-то Насенник работал на станции, — вспоминает Нина. — Но, как его звали, не помню».

Надписи на стенах. Много их… И все их сделали люди, боровшиеся за Родину, за Советскую власть, за нашу правду, против фашистских извергов.

На что она может надеяться? Ведь в январе 1942 года оккупанты повесили в центре города десять детей. Почему же не могут расстрелять ее одну, шестнадцатилетнюю?

И какое им дело до того, что на дворе весна, что она, Нина, собственно, только начинает жить, начинает по-настоящему воспринимать и сознавать красоту жизни…

Нет, нет, не надо об этом думать. Теперь нужно только одно: выстоять до конца. Спокойно и достойно. Как любимые герои ее книг — люди, боровшиеся за Советскую власть, как отец, как его друзья — бойцы революции и гражданской войны… Как часто рассказывал о них отец маленькой Нине, как часто ласково звал ее дочкой партизана…

Трудно, оказывается, быть на их месте. Милый, милый папа…

Нина сидела на топчане, уставившись в пол, и думала. Потом ходила по камере из угла в угол долго и упорно, будто искала ту щель, через которую можно выскользнуть отсюда, оказаться на воле.

Но щели не было. Единственное, что связывало ее с миром, было окно. Зарешеченное, до половины забитое снаружи досками. Виднелись через него лишь чистое весеннее небо и крыши ближних домов.

Нина тихонько передвинула к окну топчан, стала коленями на подоконник и, осторожно прижимаясь к косяку, выглянула.

Там, на воле, зеленела трава, цвели сады, порхали с ветки на ветку веселые птахи.

Зарябило в глазах, захватило дыхание. От всего увиденного и услышанного чуть кружилась голова. Подумать только: когда ее вели в тюрьму, на дворе еще лежали остатки снега, грязного, ноздреватого. А теперь, видно, и у нее дома вся усадьба в цвету. Большой, чудесный сад, так любовно ухоженный дедушкой. Сейчас, конечно, он запущен, но все равно прекрасен в эту пору цветения. А любоваться им, видно, некому… Все помыслы бабуси и Толи только о ней, о Нине. Что с ними будет, когда узнают о приговоре?.. Как перенесут? Одинокие, беспомощные… Ведь и огород уже надо сажать. Кто им вскопает его, кто посадит?..

Больно стоять коленями на твердом подоконнике, но Нина не в силах оторвать взгляда от белеющих за тюремной решеткой садов. «Чей же это двор за тюремным забором? — думает Нина. — Хоть бы вышел кто из хозяев…»

И вдруг она увидела в саду под густыми ветками яблони двух девушек. Одну из них она сразу узнала: ведь это ее школьная подружка Таня Никитуха. Девушки пристально смотрели на зарешеченное окно.

— Таня, Танечка, — тихонько позвала Нина и подняла лицо к форточке.

Таня сразу увидела ее. Мгновение она молча вглядывалась в лицо Нины, а потом начала показывать жестами, что там, на вышке, стоит часовой.

Как передать девушкам, что ее ожидает?

Нина подумала, потом показала пальцем на себя, затем протянула руку в направлении леса.

Но, видимо, Таня не поняла ее жеста, не поняла, что это отправка в лес, где оккупанты расстреливают советских людей, борцов против фашизма.

Тане казалось, что жест в направлении леса означает для Нины выход на волю. Поэтому вместе с подругой Таня весело заулыбалась и замахала руками.

«Не поняла», — горестно подумала Нина и отрицательно покачала головой.

Таня недоуменно уставилась на окно и развела руками.

«Что же делать? — печально думала Нина. — Как объяснить, что меня не сегодня-завтра поведут в лес на расстрел?»

А что, если запеть песню? Такую, чтобы Таня догадалась. Но какую? Быть может, «Орленок»? Да, да, именно «Орленок»! Правда, тюремщики могут помешать… Но часть песни Таня услышит и все поймет…

Нина устроилась поудобнее на подоконнике, и запела:

Орленок, Орленок!

Взлети выше солнца

И степи с высот огляди,

Навеки умолкли веселые хлопцы,

В живых я остался один…

Услышав пение, часовой на вышке встревожился и кликнул полицая у ворот.

Пока они переговаривались, из окна лился чистый девичий голос:

Орленок, Орленок, мой верный товарищ,

Ты видишь, что я уцелел.

Лети же в станицу и маме расскажешь,

Как враг меня вел на расстрел…

Чем дальше пела Нина любимую с детских лет песню, тем больше проникалась ее настроением.

Лицо девушки становилось все печальнее и суровей…

То была песня, которую они пели когда-то в неизмеримо далекие и столь близкие сердцу дни школьных походов, пионерских костров.

И вдруг Нина увидела, что лицо Тани исказилось, по щекам побежали слезы…

«Поняла», — с грустью подумала Нина.

Она продолжала петь, прильнув лицом к зарешеченному окну своей тюрьмы:

Орленок, Орленок!

Блесни опереньем,

Собою затми белый свет.

Не хочется думать о смерти, поверь мне,

В шестнадцать мальчишеских лет.

Нина пела, пока в камеру не ворвались тюремщики.

Такою и запомнила ее Таня Никитуха: худенькую, смертельно бледную, похожую на белую птицу, распластавшуюся на раме окна, гордую, несломленную.

Таня думала, что увидит еще Нину. Часами терпеливо простаивала она под той яблоней много дней. Но Нина больше не показывалась в зарешеченном окне…

Несколько раз носил Толя в тюрьму передачи для Нины, но ему отвечали из маленького оконца в проходной будке:

— Нет ее здесь!

Когда же в сопровождении Анны Федоровны он пришел в канцелярию тюрьмы, чтобы узнать все-таки, где Нина, тюремщик грубо ответил:

— А где могут быть такие, как Сагайдак! В лесу, в яме — там ей и место. Очень дерзко вела она себя на допросах.

Никто не сомневался, что это правда. И только Лидия Леопольдовна не верила, не в силах была поверить в гибель любимой внучки…

Через четыре месяца Красная Армия освободила город Щорс от немецко-фашистских захватчиков. На дверях камеры смертников бойцы прочли нацарапанные слова:

«За Родину, за Правду! Кто будет здесь и выйдет на волю — передавайте. Нина Сагайдак. Шестнадцать лет. 19.V—1943 г.».

А сбоку на стене другой рукой было написано:

«Шестнадцатилетняя Нина Сагайдак расстреляна».

Примечания

1

Иди сюда!

2

Бумаги!

3

Мать немка?

4

Быстро!

5

Оберст — полковник.

Content

Нина Сагайдак

Запев

Часть первая ЕСТЬ ТАКАЯ СТАНЦИЯ СНОВСК

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Часть вторая В ШЕСТНАДЦАТЬ НЕПОЛНЫХ ЛЕТ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания