Иван Тырданов

Битва пророков

Иван Тырданов

БИТВА ПРОРОКОВ

роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Конец Света, или Начало Тьмы»

Цунами

На всех волнах, на всех частотах уже несколько минут передавали одно и то же: «Внимание, внимание! Штормовое предупреждение!»

Эфир разрывался от воплей на всех языках: «Всем судам, находящимся в Атлантическом океане, приготовиться к цунами, приготовиться к цунами!»

Из многочисленных кубриков, спортивных залов, камбузов и прочих помещений атомного ударного авианосца «Президент Клинтон», несколько дней назад вышедшего из Норфолка в составе соединения кораблей 2-го флота ВМФ США, высыпали толпы возбужденных моряков. У многих в руках были мобильные интернет-приемники, из которых тоже доносились сигналы катастрофической тревоги: «Всем кораблям – отойти от берега как можно дальше в море! Всю авиацию немедленно поднять в воздух и эвакуировать в глубь материков! Всем! Всем! Всем! Покинуть прибрежную зону! Запастись трехдневным запасом еды, воды и медикаментов! Подняться на естественные возвышенности! Удалиться от высотных построек! Покинуть метро и тоннели!»

Грохот тысяч флотских башмаков, бегущих по палубам и железным трапам на свои боевые места, рев тревожной сирены, крики команд офицеров и вопли ответов на них «Есть, сэр!» заглушил голос командира корабля из внешних усилителей, способных переорать даже реактивные двигатели палубной авиации:

– Пошли вон все с взлетной палубы! По местам стоять! Через тридцать секунд открываю огонь! Разведчиков в воздух! Без задержки, ребята, покажите, на что вы способны!

Лейтенант Майкл Беловски, пилот палубного многоцелевого истребителя-штурмовика, сталкиваясь с несущимися в противоположную сторону людьми, на ходу включая шлемофон, бежал к своей машине:

– Сэр, говорит лейтенант Беловски, жду приказаний!

В наушниках послышались неразборчивые крики и шум. Но вскоре он услышал хриплый рев командира звена, майора Джорджа Лароша по кличке Бизон:

– Беловски, чертов русский, где тебя носит? Мы взлетаем после «Сан Хоуков»! Работаем по плану «атака с моря». Идешь, вслед за мной!

– Есть, сэр! – успел выдохнуть Беловски, со всего маху наскочив на здоровенного чернокожего матроса в грязном комбинезоне. Тот грязно выругался и отшвырнул лейтенанта. На авианосцах всегда существует взаимная неприязнь летчиков и моряков.

– Беловски! Беловски! – ревел Бизон в шлемофоне. – Тебя там что, затоптали плохие парни?

Майор Ларош свои симпатии к Беловски всегда выражал в довольно странной форме. Он до мозга костей принадлежал флоту, был прям и груб, как швартовый трос, его юмор мог показаться издевательством, и нужно было хорошо знать Лароша, чтобы не оскорбляться. Беловски знал командира. Знал, что за грубостью, за небольшими прищуренными голубыми глазами, утопленными в складках дубленой кожи лица, скрывается неглупый и справедливый человек.

– Цель и инструкции получишь в воздухе!

– Есть, сэр!

– Не потеряй штаны раньше времени, сынок, в них сегодня будет много дерьма!

– Есть, сэр! Я сохраню их для корабельного музея!

– Беловски, еще одно слово, и я надеру тебе задницу!

– Есть, сэр! Только для этого не мне, а вам придется возиться с моими штанами! Командир, почему Кэп орет по громкой связи? Он вспомнил, как командовал парусным флотом?

– Я сам не знаю. Похоже, старик спятил от нестандартной ситуации…

Бежавший рядом оператор наведения на цель и штурман Палмер растерянно спросил:

– Что там происходит? Куда летим?

– Не знаю, Билли, сочиняй пока прощальный е-мейл своей бэби. У тебя всего пара минут до взлета. Возможно, успеешь отправить…

Палмер был простоватым парнем, воспитанным в добропорядочной американской семье, он неизменно присутствовал на всех совместных богослужениях, потому что на корабле был только один универсальный капеллан-психолог, и отдавал честь каждому встречному американскому флагу. За это над ним не смеялись, так как за святое отношение к флагу смеяться в принципе нельзя. Но это было все равно довольно нелепо, и высмеять Палмера очень хотелось. Поэтому над ним подтрунивали по любому другому поводу.

Они добежали до своей машины, ангарный офицер скомандовал посадку, суетливый автокар зацепил истребитель и потащил к лифту-подъемнику, который поднимает самолеты на взлетную палубу. В наушниках опять послышался голос Бизона:

– Беловски, что там у тебя?

– Сэр, мы в подъемнике…

– Не забудь помахать ручкой своему чемодану!

– Я рассчитываю вернуться за ним, сэр!

– А в чемодане вернуться не рассчитываешь?

– Как будет угодно Богу, сэр!

– Ты так сильно веришь в Бога?

– Да, сэр, верю. Как умею…

– А как ты думаешь: я верю?

– Не знаю, сэр, вы никогда мне не орали о Боге.

– Беловски, так я сейчас ору: помолись своему Богу, мне кажется, что Его сервис сейчас нам пригодится!

– Я молюсь русскому Богу, сэр, вас это не смущает?

– Да молись хоть черту, только потребуй от него гарантийный талон!

– Сэр, черт не дает гарантий.

– Ладно, Беловски, я взлетаю!

– С Богом, сэр!

Самолет Майкла Беловски подняли, выкатили на катапультный трек. Разноцветные палубные службы показали взлетный вес самолета, объявили готовность и скомандовали выдавить полную мощность. Оглушительно взревели двигатели, офицер катапульты «shooter» (стреляющий) жестами доложил «о’кей» и отдал честь. Беловски ему ответил и дал сигнал «готов». Матрос сделал отмашку флажками, «shooter» резко присел, согнув колено, и выбросил руку в направлении полета, двумя пальцами изображая пистолет. Засвистела паровая катапульта, содрогаясь от напряжения, и машина, дико заорав, сорвалась за борт, в сторону рассвета.

Любопытство сильнее смерти

– Бизон, Бизон, я борт-34, жду цель и инструкции…

– Беловски, как полет?

– Все в норме, сэр. Куда слетаем?

– Беловски, я сам толком ничего не знаю. В океане что-то случилось, идет гигантская волна. Нам приказано лететь навстречу, снять ее параметры и проследить за ней вплоть до контакта волны с нашими кораблями.

– Сэр, а где остальные?

– Не знаю, у них свои инструкции. После ночных полетов многие не заправлены, в баках оставалось мало топлива. Наверное, они покружат над «Клинтоном». Им больше некуда лететь. Все, Беловски, продолжай молиться, меня вызывает Кэп. До связи!

– Есть молиться, сэр!

Майкл осмотрелся по сторонам, мощное красное солнце вставало справа на востоке. Он трижды на него перекрестился, потом перекрестил пространство впереди самолета. Страха не было. Хотя было ощущение надвигающейся опасности. Но эта опасность не казалась реальной. Он много раз бывал в опасных ситуациях, был на волоске от смерти, но какая-то уверенность в себе, доходящая порой до наглости, всегда подсказывала ему, что и на этот раз все обойдется, что и это еще не конец, что он еще узнает, увидит, чем все закончится. В самые страшные минуты, когда все окружающие забивались от ужаса в углы, втирались в асфальт, в пыль, когда тело у нормального человека отказывалось слушаться, а сознание сжималось в жалкую трепещущую мышь, ожидающую удара молнии, – именно в такие минуты у него просыпалось желание узнать развязку сюжета, как в захватывающем фильме или книге. И это неуместное в таких ситуациях любопытство, пробуждало в нем чисто зрительское отношение к реальности. И оно было сильнее страха.

Но сейчас к любопытству неприятно цеплялось какое-то новое ощущение. Майкл умел прислушиваться к своим чувствам и часто это делал. Более того, в своей жизни он руководствовался именно интуицией, какими-то обрывочными, неосознанными импульсами, исходящими неизвестно откуда, а не разумом. За это он прослыл чудаком и немного чокнутым, или просто «рашн крейзи».

Вот и сейчас он старался понять: что же это за новое ощущение смутной, тоскливой тревоги появилось у него? Неужели это и есть ощущение скорой смерти? Ведь он так часто слышал рассказы о военных летчиках, которые не возвращались из полета. Практически все они предчувствовали свою гибель. Неужели это ОНО и есть?

Смерти он не боялся. Он боялся продолжения жизненного действа без него. Еще в детстве, когда он впервые узнал о том, что люди могут умереть, вернее, не узнал, а осознал, он с ужасом подумал: «Как же так, ВСЕ в мире продолжится, но без меня! Я не увижу, каким вырастет щенок, подаренный ему отцом на день рождения, чем закончится сказка, которую перед сном читала ему мама, каким, и кем, в конце концов, станет он сам, Мишка Беловский!» И это было страшно! Это был детский ужас! В душе закипала буря негодования и обиды на всех, кто может остаться жить без него. Это было похоже на предательство. Он смотрел на близких и любимых ему людей и представлял их, живущих, смеющихся, счастливых, и все это без него, и это выглядело возмутительно подло с их стороны! Подло со стороны всей жизни по отношению к нему. В таких случаях Мишке сильно хотелось плакать. Но он понимал, что плакать не нужно, потому что его никто не поймет, потому что его никто не предавал, что он это сам выдумал, что он еще не умер и совсем не собирается пока умирать. Но обида все равно почему-то была. Даже гипотетическая возможность того, что он есть и вдруг его не станет, что он просто исчезнет, была обидной, непонятной, противоестественной и несправедливой.

Благо, что подобные мысли тогда посещали Мишку редко, а то бы он вырос шизофреником. Позже, когда они оформились в какую-никакую религиозность, вначале весьма абстрактную и легкомысленную, а потом, когда он повзрослел, и более осмысленную, они перестали быть обидными. Они переродились, как это принято называть, в философское отношение к смерти. Видимо, такое отношение и научило его смотреть на собственную жизнь и на все, что с ней происходит, как бы со стороны.

Тем более что сама жизнь для Майкла давно уже перестала быть интересной. Он не строил планов на будущее, не думал о прошлом. Оно не было ему дорогим. Он его помнил, конечно, но практически не вспоминал, не переживал приятные минуты и не страдал от неудач. Он рано пресытился, рано добился всего того, чего другие алчут всю жизнь, ради чего рвут жилы.

Видимо, поэтому он и стал военным летчиком, видимо, поэтому его ничего на войне не пугало. В бою он мог позволить себе любое безумие, как в компьютерной игре, где игрок не имеет страха и жалости к себе. Где ему безразлична собственная судьба, потому что в любой момент миссию можно переиграть или просто, без лишней литературщины плюнуть на саму игру и пойти плевать в потолок. Единственное, что удерживало от такого варианта, – это любопытство: что же будет дальше? Причем это любопытство простиралось не только на конкретную ситуацию с данным юнитом по имени Майкл, но и на глобальное развитие событий, на всю историю в целом.

Что же будет дальше?

Но он понимал, что это любопытство ничего не стоит и в случае смерти исчезнет и не будет мучить его. Как не будут мучить и голод, и жажда, и прочие желания. Поэтому он ровным счетом ничего не потеряет, не досмотрев данный сюжет. Но любопытство часто проявляло себя в более извращенной форме, оно начинало интересоваться тем, что же будет в том случае, если он все-таки умрет. Действительно ли ему уже станет все равно, чем кончится эта пьеска, или будут сожаления? Или, может быть, он ее все-таки досмотрит, но уже с небес или из другого измерения, как утверждают фантасты? Вроде бы и тут любопытно пожить, и там интересно.

Значит, со смертью любопытство не исчезает? Значит, это качество имеет способность заглянуть за черный рубеж? Значит, у человека сохраняется желание знать даже после смерти? Так умирает ли человек, умирая?

Сейчас любопытство явно больше интересовалось реальностью. Умереть в бою – неново и неинтересно. Заранее более-менее было известно, что будет дальше. Ничего особенного. На войне часто гибнут летчики, и ничего не меняется. А вот гигантская волна в кровавом рассвете посреди океана случается нечасто… Что это за волна? Откуда? Что будет с флотом, что будет с ними, что будет вообще ДАЛЬШЕ?

Появилось ощущение, что он разобрался в своих чувствах. Его скребла, тяготила та же самая детская обида и ужас перед тем, что он не узнает, не увидит, что будет ДАЛЬШЕ. Что все произойдет без него, а он возьмет и погибнет прямо сейчас, на самом интересном месте! Ощущение какой-то нелепой бездарности ситуации, напрасности всей жизни охватило его. Неужели можно вот так просто, так глупо пропасть, сгинуть, перестать существовать? Но ведь будет другая реальность, будет другая жизнь, другое измерение, откуда он все досмотрит! Любопытство ведь – бессмертно!

Тут его полоснула смертельным ужасом страшная мысль: «А вдруг ничего не будет?!» Мысль остановилась в мистическом оцепенении: «А вдруг не будет уже НИКОГДА и НИЧЕГО?»

Незнакомое чувство тревоги сжалось в его сердце. Вспомнились слова Бизона про гарантии черта. Черт действительно не дает гарантий. А Бог дает? Есть ли у тебя, Миша Беловский, уверенность в том, что после смерти ты предъявишь Богу гарантийную книжку, а Он не скажет: «Мистер, ваша гарантия недействительна, вы нарушили правила эксплуатации!» И тогда будет тебе, Миша, вместо продолжения сюжета черный зал с потухшим проектором. Как шутили раньше в России: «Кина не будет!»

Страшно…

Ну, вот и страх появился…

За что страшно? За будущее? Оно стало небезразлично? Интерес появился? Господи, как же поздно Ты мне его дал? Господи! Почему так поздно? Господи, благослови, не оставь меня, не выключай проектор!

Зачем душе часы?

Беловский еще раз, но уже вдумчиво перекрестился на рассвет, перекрестил горизонт перед хищным клювом машины, и в этот момент самолет получил такой страшный удар, как будто он врезался в невидимую стену, но прошиб ее...

Швырнуло.

Затрясло.

В наушниках заорал штурман:

– Майкл, что случилось? О, мой Бог, мы падаем!

– Спокойно, мистер Уильям Спенсор Палмер! Мы падаем, но… вперед, а не вниз… А это еще не падение…

Беловски судорожно пытался стабилизировать полет машины. В голове крутилась мысль: вот так перекрестился… вот так перекрестился! Похоже на мощнейшую ударную волну. Мы так не договаривались: сначала гром, потом мужик крестится, а я сначала перекрестился… Мы так не договаривались!

Постепенно ему удалось выровнять самолет. Лейтенант посмотрел назад, на Палмера:

– Спокойно, уоррент-офицер, это был всего лишь хлопок петарды!

– Это была русская петарда, Беловски, в сотню мегатонн, не меньше! Я всегда опасался попасть на русский фейерверк! Тебе не писали родственники из России – у них сегодня не хеллуин?

– Нет, Билли, не думаю, что это русские. Тем более что у русских не бывает хеллуина.

– А что же тогда это было?

– Не знаю, может метеорит?

В наушниках послышался голос Бизона:

– Как вы там?

– Тряхнуло немного, сэр. Мистер Палмер первым делом побеспокоился о вас.

– Спасибо, друзья мои! Когда будете садиться в аду, я попрошу чертей выкатить на посадочную палубу котел, чтобы вы не плюхнулись сразу в угли!

– Сэр, мне кажется, что сейчас не время для таких шуток.

– А мне кажется – в самый раз! Беловски, послушай, что мне сказал Кэп!

– Слушаю, сэр…

– Где-то посреди Атлантики взорвался танкер. Взрыв был такой силы, что астронавты увидели дно океана и саму преисподнюю! Теперь во все стороны идет, чуть ли не километровая волна. Скоро она обрушится на Америку, Африку и Европу!

– Господи, что же будет? Сэр, все Восточное побережье погибнет!

– Догадываюсь…

В разговор вмешался взволнованный голос Палмера:

– Сэр, что значит погибнет Восточное побережье?!

– Билли, ты, кажется, из Джоржии?

– Да, сэр… у меня там все родные...

Бизон покряхтел и ничего не ответил. Потом обратился к лейтенанту:

– Беловски, а твои родные где?

– В России.

– А в Америке никого нет?

– Сейчас нет. Была жена. Но мы развелись.

– Русская?

– Да, сэр, русская…

– А я слышал, что с русскими женами редко разводятся.

– Сэр, она сначала стала американкой, потом мы развелись.

– Беловски, следи за мной, высота 10 000 футов, разрешить прямую трансляцию приборов наблюдения на спутниковый канал! Ознакомим мир с этой чертовой волной!

– Есть, сэр! Камеры включены.

– Скоро мы ее увидим…

– Уоррент-офицер Палмер, ты что притих? Палмер?!

– Он отключился, сэр…

– Вообще-то это нарушение летной дисциплины, – равнодушно сказал майор и замолчал.

Какое-то время в наушниках стояла тишина. Мысли Майкла Беловски путались. Он еще не мог понять всего произошедшего, так как пока он только выполнял доведенные до автоматизма действия по тревоге. С момента ее объявления на авианосце прошло всего несколько минут, за которые у него не было времени сосредоточиться на реальности. И только сейчас беспрерывный шквал сумасшедших звуков прекратился. Перед ним простирался необозримый океан, обагренный красным рассветом. Неужели так вот и начинается Апокалипсис? Эффектно начинается…

Как в кино…

Он так много о нем читал, думал, спорил. И он всегда казался ему чем-то нереальным, чем-то книжным. Тем, чего по привычке ждут всегда, чего ждали уже 2000 лет, чего просто принято ждать, но чего никогда еще не было, да и вряд ли должно было быть. Ведь он же не произошел при жизни других поколений, почему же он должен произойти именно сейчас, именно с ним, Михаилом Беловским? Почему он не мог бы опять, как всегда, не состояться?

Майкл Беловски был достаточно известной личностью в Америке. Его родители, ученые генетики из России, получили приглашение поработать в Штатах, когда семья осталась совсем без средств к существованию. И он, победитель юношеских соревнований по прыжкам в воду на родине, в Америке сразу же получил гражданство и попал в национальную сборную. У него был феноменальный вестибулярный аппарат, позволявший ему ориентироваться в пространстве во время самых сложных переворотов. Очень скоро он прославился. Характерная славянская внешность располагала к себе своей открытостью, а его остроумие и редкая для американских спортсменов эрудиция сделали его телезвездой. Его приглашали на передачи, он участвовал во многих шоу, прыгал в воду с вертолетов, летящих на приличной высоте, показывал всяческие фокусы в затяжном прыжке с парашютом. Вершиной спортивной карьеры стала золотая олимпийская медаль.

Разбогатев на своей популярности, Майкл стал позволять себе обычные американские игрушки миллионеров. Яхты, виллы и бассейны его не сильно привлекали, так как воды в его жизни и так было много. Он пристрастился к самолетам. Его способности в пространственном ориентировании позволили добиться замечательных результатов в высшем пилотаже, и он уже подумывал о карьере спортивного летчика, но в это время на одном из шоу ему довелось попробовать настоящий реактивный истребитель. После боевой машины все остальное, что он испытал в жизни, показалось серым и тусклым. Он буквально заболел реактивной авиацией.

В наушниках опять послышался хриплый голос Бизона:

– Беловски, снижаемся! Высота 3000, скорость минимальная. Она уже недалеко…

– Есть, сэр!

– Беловски, что русский Бог говорит о конце Света?

– Сэр, Он говорит, что конец Света будет…

– Когда?

– Наши святые говорят, что скоро…

– А наши святые все время говорят, что завтра. Ха-ха! Но говорят это уже много лет…

– Это не святые, сэр.

– Как же не святые? Значит, у вас святые, а у нас не святые?

– Да, сэр – не святые.

– А чем ваши святые отличаются от наших святых?

– Наши не говорят, что завтра будет Конец Света.

– Почему? Потому что не знают, когда он будет? Какие же они святые?

– Даты не знает никто. И знать не может. Это сказал Христос. Если же кто-то говорит о конкретной дате, то это значит только одно – он не читал Евангелие или не верит самому Христу. Наши не говорят того, чего не знают, поэтому они святые. Если бы все люди не говорили того, чего не знают, то все были бы святыми.

– Беловски, в таком случае человечеству пришлось бы все время молчать, всех ведь не научишь знать! Ты хочешь такой святости от человечества?

– Нет, я хочу только, чтобы люди знали то, о чем говорят. Или хотя бы не говорили, если не знают.

Самолет Майкла шел сбоку и немного сзади от машины майора, поэтому он все это время наблюдал за командиром. Он знал, что Бизон очень любил разглядывать землю и то и дело поворачивал голову то направо, то налево. Внизу, в спокойном океане были видны снующие по Атлантике суда. Сверху они казались маленькими иголочками с белой нитью кильватерных струй за кормой. Сотни и тысячи сухогрузов, танкеров, лайнеров и других самых разных кораблей со всего света чего-то тащили и тащили в Америку.

– Как-то просто у тебя все, Беловски…

– В реальном мире все просто, сэр.

– Что это за мир такой?

– Это тот мир, который не вымышлен болтунами.

– А ваши святые говорят или молчат?

– Некоторые молчат, а некоторые говорят. Разные есть.

– Не понимаю я тебя, Майкл, какие же они святые – те, что молчат. За какие заслуги они святые? Наши святые, наоборот, все время говорят, говорят… Они собирают миллионы людей у телевизоров, на стадионах. Понимаешь ты, миллионы! Призывают молиться! А ваши кого собирают?

– Они имеют волю и ум не говорить ерунду, сэр. Это уже святость. Они не говорят ерунду даже и одному человеку, тем более миллионам…

– А те ваши, что говорят, почему ты думаешь, что они говорят не ерунду?

– Потому, что их слова проверены.

– Кем проверены, сынок, где свидетели? Ваши святые ничем не отличаются от наших. Вся разница в том, что вашим святым верят русские, а нашим – американцы. И все! Понимаешь? Это всего лишь дело вкуса! Просто русским нравится, когда молчат. Из вас столько раз делали стадо идиотов, расписывая вам светлое будущее, что любого, который вас не дурит, а всего лишь молчит, вы уже считаете святым! А американцы, наоборот, любят послушать и посмотреть.

– Думайте, как хотите, сэр. Я вам не мешаю прыгать по стадиону с надувным сердечком в руках вокруг ваших святых. Только в прошлом году уже не будет конца Света, как не случился он и в позапрошлом. Даже если вы перечислите половину вашего годового жалованья в фонд подготовки к Апокалипсису.

– Но когда-то ведь он будет?

– Должен быть…

– И сегодня может быть?

– И сегодня может. Но не будет.

Михаил задумался и добавил:

– Мне кажется, не будет…

– Откуда ты знаешь?

– Рано еще. Еще не все было, что должно было быть.

– Опять ваши святые наговорили?

– Да, сэр.

– Ну, чего, например, еще не было?

– Многого, сэр. Например, еще не построен Иерусалимский храм, еще не было всемирного голода и мора, не воцарился единый правитель.

– Не успокаивай меня своими сказками, Беловски, не смеши мою задницу, я военный человек и тебе не верю. Хочешь, я сам тебе все расскажу про конец Света?

– Да, сэр.

– Конец Света – это единое явление, состоящее из двух равнозначных ядерных ударов – упреждающего и ответного. И все! Этого вполне достаточно. Какие храмы? Какие моры?

Впрочем, тут допустимы варианты, такие как два упреждающих удара одновременно, два ответных и так далее, на вкус. И это шоу уже началось, свет гаснет, на сцену выпрыгивает Джокер!

– Вы тоже записались в американские святые, сэр?

– Не глумись надо мной, святотатец!

– И не думал, мистер святой отец!

– Беловски, предлагаю пари: я ставлю на наших святых!

– Что ставите, сэр?

– А что у меня может остаться после конца Света?

– Ничего, сэр, только душа…

– Так ты хочешь сыграть на мою душу, наглец?!

– Это не я хочу, а вы ее ставите на кон…

– Ну ладно, любишь ты цепляться к словам!

– Это к вопросу о молчащих святых, сэр…

– Иди ты к черту, Майкл! Не будь таким занудой!

– Прошу вас, сэр, больше не посылайте меня к черту, во-первых, я все равно не пойду, и мне придется нарушить приказ, во-вторых, в таком случае черт сильно на вас обидится, так как вы его напрасно обнадежили.

– Да ну тебя! Лучше скажи – чего ты ставишь против моей души?

– Против вашей души? – Майкл задумался. – Что же мне поставить… Нужно ведь что-то равноценное?

– Ты о чем думаешь? – захлебнулся от возмущения Бизон. – Ты надеешься, что после конца Света у тебя сохранится имущества больше, чем у меня?

– Дело в том, сэр, что у меня не будет сегодня конца Света, поэтому, ценя вашу душу, ставлю самое дорогое, что у меня сейчас есть – дедовы часы. Называются «Командирские». Они изготавливались специально для командиров Советской армии и были в свое время весьма известным брендом советской промышленности. Кроме того, что они до сих пор чрезвычайно надежны, они еще являются настоящим раритетом, что значительно увеличивает их стоимость.

– Ты – шулер, Беловски! Я выиграю пари только в том случае, если от меня останется только душа, так?

– Так, сэр…

– А зачем моей душе твои часы? Я слышал, что ТАМ нет времени. Там некуда спешить и некуда опаздывать.

– А зачем мне ваша душа?

– Действительно… я как-то не подумал… Странно, вроде бы самое ценное, что есть у человека, – душа, но она никому не нужна… Она ничего не стоит! Но у всего на свете должна быть своя цена, а у души ее нет.

– Спрос рождает предложения. Это закон. Все предложения имеют свою цену.

– Да, но только не на душу. На души нет спроса, они никому не нужны!

– Напрасно вы так думаете. Цена есть, и спрос есть! Душа – нужна.

– Кому? Только дьяволу! Я слышал, что только он покупает души.

– Он не покупает, а выкупает у тех, кто вас любит.

– Меня никто не любит, Беловски. Ты же знаешь мою жену номер четыре, она любит мою кредитную карточку.

– У вас еще есть дочка.

– Дочка видит меня не чаще, чем Санта-Клауса.

– Но она же вас любит, сэр!

– Я слабо верю в любовь американских дочерей к родителям, которых они мало видели в детстве. Моя старость, если она состоится, будет утешена в доме престарелых просмотрами трех видеоприветов от дочери, где она будет говорить моим внукам: дети, посмотрите в камеру и помашите дедушке ручкой!

– Нет, сэр. Не все так печально, еще вас любит Бог.

Майор оглянулся на Беловски и показал жестом, что он хочет спуститься ниже и нужно следовать за ним.

– Видишь, впереди идет какая-то большая и роскошная посудина?

– Да, вижу, сэр…

– Это супер-лайнер «The Queen Mary 2». Давай посмотрим, что там происходит. Они ведь готовятся к смерти...

Он замолчал. Самолеты сбросили скорость и спустились ниже. Под ними промелькнул огромный корабль, на всех палубах которого в панике кишели пассажиры, а на корме происходила большая драка. Было видно, что люди заметили самолеты и восторженно бросились их приветствовать. Наверное, они подумали, что их будут спасать…

– Бог всех любит. Это я знаю – вернулся к разговору Ларош. – Но это – болтовня, пустые слова. Такие же, как «американская мечта» или ваше «светлое будущее». Слова эти нужны тем, кто грызет свои удила всю жизнь и у кого нет никаких шансов что-то изменить. И вот для того, чтобы он сразу не лег и не сдох от осознания бессмысленности своей жизни, от напрасности мучений, ему придумали надежду на то, что весь этот кошмар когда-нибудь кончится и за это он получит вознаграждение. Что факт его страданий – ненапрасен! И бедняга будет жить, будет цепляться за жизнь только для того, чтобы увидеть, потрогать когда-нибудь свою сбывшуюся надежду, чтобы хоть что-нибудь судьба ему заплатила по контракту. Но как обидно же будет верящему в то, что он когда-нибудь найдет свой самородок, прокопавшись всю жизнь в мутной жиже, и станет миллионером, или построит коммунизм или попадет в рай, как им обидно будет понять, что их надули! Контракт – липовый! Все муки и подвиги – в унитаз! Что кто-то другой в это время за их счет был миллионером, жил при коммунизме или попал в рай!

– Ваши рассуждения свидетельствуют о том, что вы размышляете на эти темы.

– Размышляю, Майкл. Но ты не ответил.

– А вы разве спрашивали? Вы утверждали.

– Да, утверждал. А ты возрази!

– Ваше желание моих возражений свидетельствует о том, что вам они нужны.

– Не слишком ли ты, сынок, самонадеян? Мне не возражения твои нужны, а твоя неспособность возразить!

– Это другой разговор, сэр.

– Тогда продолжим этот, пока есть еще несколько минут до конца Света!

– Ну, хорошо, давайте продолжим. Вот вы говорите, что кто-то другой за них стал миллионером или жил при коммунизме. С этим я согласен. Тут действительно чистая ложь. Но как можно за кого-то попасть в рай? Вы полагаете, что и в раю возможны аферы?

– Очень просто: даже если согласиться, что рай – есть. Что кто-то в него попадает. Что это не элемент рекламной акции. Если рай существует, значит, должны быть какие-то правила приема в него. Правильно?

– Правильно, сэр.

– Значит, есть люди, которые их знают наверняка. Знают, но скрывают, так как всем места в раю не хватит. Самое главное свойство рая знаешь какое?

– Какое?

– Запомни, Майкл, самое главное свойство Рая в том, что он не для всех! Иначе он превратился бы в помойку. Рай – это закрытый клуб для избранных. Чтобы туда попасть, нужно знать секретные правила. Знать и не нарушать их. Иначе секьюрити вышвырнут тебя за ворота, как это сделали они как-то раз с Адамом и Евой. И чтобы лишний раз не обременять вышибал, от человечества скрывается даже дорога в рай. Кругом ложные указатели, Майкл! Ты, например, знаешь эти правила?

– Это не секретные данные, сэр. Они опубликованы еще две тысячи лет назад!

– А вот еврейские солдаты, сожженные в Меркавах, разорванные в школьных автобусах дети и все исламские террористы так не считают. И шахиды взрывали дома, самолеты, плотины тоже с целью попасть в рай. У евреев свои правила, у шахидов – свои. Но мы уверены, что террористы там никак оказаться не смогут, как и нищий эмигрант с Кубы никогда не сможет стать миллионером, даже если он живым доплывет до Флориды на консервной банке. Как бы ему ни пели об «американской мечте». Как и русский шахтер не сможет жить при коммунизме, даже если он сто раз перевыполнит план. Так?

– Так…

– Так, значит, и поджаренного еврейского танкиста, и террориста, который разбросал свои кишки на три квартала, тоже надули, их тоже постигнет страшнейшее разочарование?

– Да, и их надули, сэр. Но это говорит лишь о том, что они не знали настоящих правил поступления в рай.

– А кто их знает? Где гарантии того, что рай чем-то отличается от коммунизма и «американской мечты»? Где гарантии, что твои представления о правилах поступления в рай более правильные, чем у еврея или араба? А ты не допускаешь, что ты сам ошибаешься? Что тебя тоже надули! И твои русские святые ошибаются, может, они напрасно молчали? Представляешь, какой ужас – ты всю жизнь молчал, мучился, издевался над своей плотью, и все это напрасно!

А вдруг в раю действительно живут террористы, а русские и американцы – в аду вместе с евреями и со всеми святыми? Ведь эти террористы – жертвы за идею, за свое видение этого мира. Ведь они – настоящие герои! Жизни ведь своей за рай не жалеют!

– Я пока не могу ответить на ваши вопросы, сэр. Мне нужно подумать. Но я знаю, что это не так, что террористы не могут быть в раю. И вы знаете это. Даже не вы, это знает то, что вы пытаетесь мне проиграть…

– Да, душа моя действительно не верит в рай для террористов. Не верит она и в рай для телепроповедников, для шаманов, гуру, ребе, лам, для святых всех мастей, потому что они все из нас делают лохов, таких же наивных террористов, которые готовы за фальшивый билетик в рай выложить все содержимое собственной шкуры. Какая разница Богу, кого вышвыривать из рая – террориста, который взорвал вместе с собой 3000 американцев, или американца, который разбомбил 3000 террористов? Только не думай, что я поверил русским святым! Я просто пока еще не понял, за что их будут вышвыривать из рая!

– Не думаю, что там вышвыривают по национальному признаку, сэр.

– Ладно, ты извини меня за болтливость. Нам мало осталось сказать друг другу слов, сынок… После конца Света – что будет дальше?

– Страшный суд, сэр…

– Страшный?! Страшный и ужасный… Я убил много арабов, курдов, афганцев, Майкл… Но это была война. Они меня тоже убивали. Просто у них это получалось хуже, чем у меня. А сегодня я вообще не собирался никого убивать. Сегодня они убивают меня и тебя! И пассажиров «Queen Mary 2»…

Майкл, а если ты погибнешь, не сделав ни одного выстрела, то тебя ведь не засудят?

– Я не судья, сэр. Но мне кажется, что судить будут не только за выстрелы.

– Но если мы сегодня погибнем, Майкл, погибнем от этого взрыва, который устроили не мы, то нас же не засудят? Ведь в этом случае мы будем невинной жертвой! Что же, нас сначала убьют, а потом еще и засудят?! Два раза не наказывают! У вас в России наказывают два раза?

– В России наказывают и больше, сэр.

– Так, может, нам лучше молиться другому Богу?

– Бог – один.

– Бог – один, это все признают. И рай – один, а правил приема в него – как тузов у шулера, – удрученно пробормотал майор. – Где победитель тендера на эти правила, выявленный в ходе свободной и честной конкуренции? Кто может сказать: вот эти правила настоящие, это доказала авторитетная экспертная комиссия, а остальные можно отнести на помойку? Кто?

Он замолчал, потом выдохнул как-то обреченно:

– Беловски, приготовься, скоро будет волна…

– Сэр, известна ее высота?

– Спутники говорят, что не менее полумили…

– Боже… сэр… Неужели такое может быть? Последнее цунами в Индийском океане было не более двадцати метров… Уточните, сэр!

– Сейчас проверим, насколько точны наши спутники…

– Лучше бы они ошиблись…

В наушниках появился голос Палмера:

– Беловски, приборы сходят с ума. Впереди надвигается что-то страшное…

– Расстояние?

– Около 100 миль…

– Сэр, говорит Беловски. Вы когда-нибудь стояли на обочине дороги, когда мимо проезжает грузовик?

– В молодости я проехал автостопом восемнадцать штатов. А что?

– Вы помните, как ударяет воздушный поток от проезжающего мимо автопоезда?

– Ты хочешь сказать, что волна в тысячу раз больше и быстрее автопоезда? Согласен, Беловски…

– Я думаю, сэр, что такая волна должна гнать перед собой мощную воздушную подушку.

– Я и сам об этом думаю. Хотелось бы нырнуть к Богу за пазуху, чтобы не забрызгало, но у нас приказ пролететь прямо над волной и снять все ее параметры. Придется потерпеть, лейтенант…

– Есть, сэр!

Бизон опять замолчал. Что он сейчас делает, ждет смерти? Может быть, молится или вспоминает что-нибудь. Что может делать человек за несколько минут до исчезновения? Ведь он не верит в жизнь после смерти. Беловскому стало жутко. Неотвратимость предстоящего события, какого-то неминуемого и рокового рубежа в жизни ужасала своей неизвестностью. Этот рубеж приближался со встречной скоростью самолета и волны. Встреча неизбежна! А вдруг майор прав? Вдруг ничего того, во что верил Беловский, нет? Вдруг это все грандиозная ошибка человечества? Вдруг 2000 лет христианства, сотни войн, реки крови за его принципы, ошеломительные, чудесные победы христианской Европы над всем миром окажутся утопией? Неужели миллионы мучеников за Веру погибли напрасно? Задарма?

Может, не делать глупости и повернуть обратно? Еще не поздно развернуть машину и умчаться на сверхзвуковой скорости куда угодно, лишь бы не произошло то, что должно произойти сейчас! Но почему он, лейтенант ВМС США Майкл Беловски, не поворачивает? Почему же и русский парень Мишка Беляк, как его звали в школе, тоже не поворачивает? Почему и Бизон не поворачивает, ведь у него, судя по его рассуждениям, совсем нет надежды ни на какой хеппи-энд?

Вперемежку с этими мыслями в голове Михаила проносились обрывки молитв и псалмов, которые он хорошо знал, но почему-то сейчас не мог вспомнить. У него так и не получилось дочитать ни одной молитвы, потому что все его чувства судорожно метались, то ища выхода из ситуации, то успокаивая себя тем, что пронесет, не может не пронести, Бог поможет! Он несколько раз повторял одно и то же предложение из молитвы, пропуская большие куски, возвращаясь назад, но сбивался опять и опять. И только фоном в мыслях в такт биению сердца звучало: «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй»…

Как же так, Господи? – думал он, – Ведь я через несколько минут, возможно, умру! Почему же я сказал Бизону, что сегодня конца Света не будет? А если будет? Кто за язык тянул? Нужно молиться… Ведь мне нужно молиться, а я не могу, Господи, помилуй! «Живый в помощи вышнего, в крови Бога небесного…» Господи, помилуй, спаси и сохрани, Господи!

О чем же мне молиться? О сохранении жизни, об отмене конца Света? Или об оставлении грехов? Но я еще живой, значит, нужно молиться о жизни! Спаси и сохрани, Господи, от всякого зла! Не заканчивай историю и меня сейчас, Господи!

Какая чушь! Какое спасение может быть! Все, Миша, вот оно – настало. Поздно молиться о спасении… Почему же тогда продолжается жизнь? Почему, ради чего я продолжаю выполнять приказы этого хриплого Бизона? Какой теперь в них смысл? Почему я трачу свое последнее время на этот дурацкий полет, на бессмысленный диспут, ведь нужно молиться, успеть как можно больше помолиться! Это – последнее время, самое дорогое время, а я так бездумно его трачу! Господи, помилуй!

– Господи, помилуй!

– Беловски, ты чего там бормочешь? – прохрипел в шлемофоне Бизон.

– Я молюсь, сэр, вернее, пытаюсь...

– По-русски?

– Да, сэр, по-русски.

– Беловски, это нехорошо с твоей стороны – ты хочешь один спастись у своего русского Бога.

– Сэр, я не знаю английских молитв.

– И я не знаю…

– Молитесь просто – «save me, my God».

– Ты думаешь, нужно молиться о спасении? Ты надеешься? Может, пора уже писать рапорт об отставке?

– Сэр, вы – богослов…

– Какой я богослов... Я в жизни не прочитал ни единой молитвы.

– Так читайте же сейчас…

– Ты знаешь, Беловски, что если «Президент Клинтон» погибнет, то нам некуда будет садиться? Нам не хватит топлива ни до какого берега…

– Я об этом догадываюсь, сэр…

На приборах загорелся сигнал, предупреждающий о том, что через минуту объект появится в зоне визуального наблюдения.

– Беловски, приготовься заглянуть в рот смерти!

– Есть, сэр!

– Вот она… Майкл, я ее вижу!

На горизонте, еще несколько секунд назад плавно уходившем в небо, появилась четкая черная линия. Она увеличивалась прямо на глазах, превращаясь в стену мрака. Казалось, что мир поделился на свет и тьму, которая стремительно неслась, поглощая утренний штиль, отблески солнца в зеркале океана, прозрачный воздух, в котором беспомощно и одиноко затерялись два микроскопических самолета ВМФ США. Беловски посмотрел на монитор наблюдения заднего вида, и ему стало страшно. Сзади, на сколько хватало глаз, простиралась светлая полусфера утреннего океана, а впереди – стена тьмы.

– Беловски, смотри: свет кончается! Это и есть конец Света?

– Это – начало Мрака, сэр!

– Добро пожаловать в ад, Беловски!

– Помоги нам, Господи!

Волна

Циклопических размеров волна неслась им навстречу. Было видно, как на ее гребне нервными змеями пляшут молнии, а гигантский, многокилометровый бурун срывается потоком встречного воздуха и распыляется в огромный грозовой фронт, клубящийся черными горами туч до самой стратосферы.

– Боже, Беловски, мы летим к сатане на завтрак!

– Молитесь, сэр, прощайте…

Под фюзеляжем стремительно промелькнуло ребро цунами, и машина иглой вонзилась в черный кошмар. Со всех сторон ослепительно, выхватывая из мрака куски рваного хаоса, шарахались вспышки электрических разрядов. Самолет трясло и кувыркало так, что Беловски потерял ощущение пространства, верх и низ, несмотря на свой феноменальный вестибулярный аппарат. Все приборы словно сошли с ума. Перегрузки растаскивали тело почему-то в разные стороны так, что он увидел второго пилота, будто обернулся назад. Перекошенное лицо Палмера, освещенное вспышками молний, было как у покойника. Он что-то кричал, вытаращив от ужаса глаза, но ничего не было слышно. Беловски подумал: «Наверное, помехи и перегрузки нарушили не только работу приборов и связь, но и рассудок штурмана». Тем не менее он попытался хоть как-то взбодрить его и улыбнулся оттянутыми вверх губами. Палмер на мгновение застыл с открытым ртом, а потом запрокинул голову назад и дико засмеялся. Майклу тоже стало смешно. Смешно и безразлично…

Ему показалось, что вокруг наступила абсолютная тишина. Он отпустил рычаг управления, потому что управлять не было смысла. Для того чтобы управлять, нужно как минимум знать, где верх, а где низ. Автопилот тоже не работал, так как ничего не работало, и он принялся просто рассматривать то, что происходило вокруг машины.

Подумалось – ну вот и все… Оказывается, это совсем не страшно. Палмеру даже весело. Интересно, еще не поздно молиться? До какого времени человек может молиться? Господи, спаси и сохрани! Не оставь, Господи! Что значит спастись? Бизон думает, что спастись – значит выжить. О чем же эта древняя молитва «Господи, спаси и сохрани!»? И тут его осенило, впервые в жизни он задумался над смыслом этой короткой фразы. В этой молитве просьба к Богу и о сохранении жизни – сохрани, «save me», – и о спасении души! Но в молитве нет прямого разделения просьб – спаси мою душу и сохрани мое тело. Господи, спаси и сохрани меня всего! И душу и тело! Это и есть я! Как же Ты можешь, Господи, расчленять меня на запчасти? Господи, спаси и сохрани меня!

Вестибулярный аппарат, говоривший до этого только то, что самолет швыряет и мотает в разные стороны, вдруг почувствовал систематичность перегрузок. Беловски понял: это – штопор… Перегрузки нарастали, в глазах потемнело, и он потерял сознание…

…Сначала появились старинные наручные часы… На циферблате были изображены красная звезда и надпись по-русски «командирские». Секундная стрелка весело бежала по часовым отметкам. Вот час, вот уже два, три, четыре, пять, шесть! И вот уже опять час, два, три… Быстро и легко… Интересно, что сейчас делает Лена? В восемь она выходит из дома, в девять – уже в институте, сидит на лекции, десять, одиннадцать, двенадцать, час... Идет в буфет обедать. Вот она уже в лаборатории, потом в библиотеке, потом едет на конюшню к своему любимцу тракененской породы Грому. Быстро и легко ее время. Секундная стрелка несет его вокруг красной звезды. А за ней тяжело и упруго преодолевает тягучее пространство минутная… Тяжело ее бремя… Почему слова время и бремя так похожи? А часовая совсем не двигается. Почти мертва…

Откуда здесь часы?

Они на руке.

Это моя рука.

Это мои старинные механические часы, которые достались мне от русского деда.

Они на моей руке.

А где рука?

Вот она.

Вот запястье, на котором часы, вот кисть в летной перчатке.

Потом рука кончается.

А в другую сторону если пойти?

Вот опять запястье с часами, вот складки комбинезона.

Какие крутые и непроходимые складки! Трудно по таким пробираться.

Вот складки увеличились и превратились в гряду отвесных гор. Это локтевой сгиб. Дальше придется карабкаться вверх, так как рука круто поднимается, видимо, к плечу.

Вот эмблема ВМС США.

Вот и плечо.

Мое плечо.

Это – я!

В шлемофоне появился далекий-далекий писк, который стремительно становился громче и громче, лавинообразно превращался в звук, потом в грохот. Он нарастал, как приближающийся к станции поезд метро. И вот он уже совсем рядом, тут, кругом…

– Беловски! Беловски! Очнись, мы падаем!

Майкл очнулся, мгновенно оценил обстановку и резко взял рукоять управления на себя. Тело вдавило в кресло. Господи, у меня есть тело!

Самолет рванул ввысь, и вокруг немного посветлело.

– Палмер, где мы?

– Летим на северо-восток.

– Где волна?

– За нами, где-то на юге. Мы ее пролетели.

– Ты в порядке?

– Если не считать того, что я сошел с ума и ничего не помню, то – да…

– Сходят с ума только те, у кого он есть, Билл. Где Бизон?

– Он молчит…

– Сколько времени прошло, как далеко мы улетели?

– Не знаю. Приборы тоже сошли с ума. GPS-навигаторы не видят спутников, как будто они все попадали.

– Вызывай постоянно Бизона, я тоже попытаюсь связаться с кем-нибудь…

Связи не было ни с авианосцем, ни со штабом ВМС. Прошло немало времени до тех пор, пока Беловски смог подключиться к гражданскому Интернет-серверу. Как ни странно, сервер откликнулся. Он вошел в новостной портал «Вся Америка» и увидел, что вместо новостей там были пульсирующие яркими цветами сигналы тревоги и призывы к эвакуации. Он вошел на страницу видеоновостей и услышал взволнованный голос диктора:

– Только что мы получили кадры из Атлантики, которые были сняты с борта военного самолета. Это единственная на этот час съемка того, что происходит в океане! Судьба летчиков неизвестна!

На мониторе он опять увидел розовую гладь воды и надвигающуюся стену мрака. Это была их съемка, которую они напрямую направили на спутник. Беловски переключил на другую программу, где перепуганная девушка очень быстро тараторила о том, что их камера установлена на крыше одного из небоскребов Манхэттена и будет направлена в сторону океана, откуда придет волна. Девушка была очень возбуждена, путала слова, прощалась со всеми людьми, со всем человечеством, с мамой и каким-то итальянцем. В это время камера показывала сверху Нью-Йорк, на улицах которого происходило что-то невообразимое. Тысячи и тысячи людей, как обезумевшая муравьиная река, ползли через брошенные в безнадежной пробке автомобили, по взывающим о помощи людям под ногами, по каким-то вещам, сумкам, чемоданам… Сквозь крики и призывы в мегафоны постоянно слышались выстрелы и даже взрывы.

Потом картинка сменилась. Вместо девушки в кадре появился толстый мужчина, который торопливо шел с микрофоном по пляжу. Он говорил, что тысячи людей вышли на берег, чтобы встретить конец Света. Камера выхватывала сцены исступленной молитвы каких-то сектантов, бьющихся в экстазе вокруг пророка с расцарапанным в кровь лицом, и тут же рядом дикая оргия сотен людей. Кругом валялись бутылки с алкоголем, коробки с самой различной едой и какие-то люди, неизвестно – мертвые или живые. Дальше светское общество, в смокингах и с дамами, расставив кресла как в театре, рассаживалось перед океаном, как перед сценой. Камера показала берег, пляж, от которого стремительно и далеко ушла вода. Вслед за убегающей водой на обнажившееся дно хлынула толпа возбужденных до крайней степени людей, с распростертыми руками. Вдруг все вокруг замерли, на мгновение замолчали, и тут же поднялся страшный, всеобщий вопль. Журналист продолжал что-то кричать в микрофон, но его уже невозможно было услышать. Камера повернула в сторону моря и показала ту же самую стену мрака, с огромной скоростью заслоняющую весь горизонт. Она стремительно неслась на зрителя, и через мгновение все кончилось…

Беловски выключил Интернет и сильно, до искр и гула в ушах, зажмурил глаза, чтобы прогнать стоящие перед ними ужасные сцены.

– Палмер, что у тебя?

– Ты знаешь, иногда кто-то прорывается в эфир. Я надеюсь, что это Бизон.

– Продолжай искать.

– Есть сигнал! Беловски, есть сигнал! Я его слышал!

Майкл быстро переключился на волну связи между бортами.

– Бизон, Бизон, я – борт-34, я – борт-34! Как слышите меня?

В наушниках что-то трещало и свистело. Палмер начал докладывать о восстановлении работы приборов. Вдруг сквозь помехи пробился голос Бизона. Он ревел как мамонт:

– Беловски! Беловски, засранец! Это ты, русская задница?

– Я, сэр!

– Как полет, сынок?

– Полет в норме, сэр, идем на северо-восток. Передайте, если сможете, нам свои координаты!

– Лови координаты. Я тоже иду на северо-восток. Беловски, скажи своему русскому Богу, что он хороший парень!

– Есть, сэр!

– Беловски, я не знаю, что со мной произошло. Я же вылетел без штурмана, этот ублюдок застрял на каком-то трапе во время тревоги. Сказал, что его затоптали верзилы из боцманской команды, когда он бежал в ангар. Беловски, ты не поверишь, я падал, я был в штопоре, потерял сознание и очухался только сейчас. Но кто-то вывел меня из штопора и поднял на высоту в горизонтальный полет! Беловски, это был твой Бог, кроме него, у меня на борту никого не было!

– Возможно, сэр! Сейчас Билли проверит показания самописцев за это время. Может быть, что-то прояснится.

– Беловски, я тебя вижу на радаре. Сближаемся! Курс – на юг! Борт-34, у нас приказ вернуться и проследить цунами вплоть до наших кораблей!

– Есть, курс на юг, сэр!

– Ну что у вас там с самописцем?

– Сэр, я прогоняю траекторию нашего полета через анализатор.

– Ну и что он говорит?

– Сэр, похоже, Бог побывал и на моем борту… Машина сама вышла из вертикального падения, в условиях хаотичных вихрей со скоростью воздушных потоков до 500 миль в час… Причем, сэр, кто-то шестнадцать раз то форсировал двигатель, то убирал обороты почти до нуля… Это был не я…

– То есть ты хочешь сказать, что твой самолет делал это сам? Он ловил восходящие потоки с выключенными двигателями сам?

– Нет, сэр, потоки были не восходящими, а турбулентными.

– Ты соображаешь, что говоришь?

– Сэр, я лишь зачитываю вам показания анализатора полета.

– Ну и что еще он там бредит?

– Сэр, он утверждает, что моя машина за две с половиной минуты сделала сорок семь «бочек», восемь «мертвых петель» и еще целый ряд различных акробатических упражнений. Причем все это на разных скоростях и в разных плоскостях относительно горизонта.

– Чушь какая-то… Да вас разорвать на куски должно от такого цирка! Ладно, отошли всю информацию на спутник, пусть ломают головы те, кому за это деньги платят. У меня нет уверенности, что они когда-нибудь получат наши «черные ящики», а мы разворачиваемся!

– Есть, сэр!

Беловски заложил крутой вираж и развернул самолет обратно на юг.

– Если нам удастся проскочить еще раз через этот ад, то мы скоро будем над «Клинтоном». У нас мало времени на то, чтобы принять решение…

– О каком решении ты говоришь, Майкл?

– Сэр, решение принимаете вы.

– Нет уж, Беловски, давай посоветуемся с твоим Богом, стоит ли нам лететь опять через цунами?

– Сэр, Бог любит, когда выполняют приказы.

– Беловски, ты – грязная, наглая свинья! Никакого уважения к старшим! Ты хочешь сказать, что я не хочу выполнить приказ? Ну что ж, я думаю, не для того нас спас твой Бог, чтобы погубить сейчас.

– Да, сэр, я тоже так думаю.

– Беловски, а что говорит твой Бог: где нам лучше сегодня переночевать?

– Сэр, у меня нет уверенности, что к вечеру наши каюты на «Клинтоне» не будут заняты рыбами.

– Спроси у Палмера: насколько нам хватит топлива?

– Сэр, он говорит, что 1500 миль можем пролететь, если не будем больше форсировать двигатели.

– А сколько до ближайшего берега?

– 4200, сэр.

– Джордж, в каких отношениях твой Бог с Нептуном?

– Он его Президент, сэр, хотя Нептун к нему в оппозиции!

– О, тогда у нас есть кое-какие шансы!

– Сэр, я предлагаю воспользоваться воздушной подушкой волны, чтобы на ней проскочить над цунами.

– Хорошая мысль: сейчас мы догоняем ураган сзади, значит, завихрения воздушных масс нас просто вынесут наверх! Вперед, парни, с нами русский Бог!

– Но там стратосфера, сэр!

– А ниже – ад! Выбирай, лейтенант!

– Есть, сэр, летим над адом!

И действительно, как только самолеты догнали цунами, их как будто кто-то взял на руки и поднял так высоко, что они увидели звезды. Прямо под ними клокотали черные нагромождения туч, переливающиеся разноцветными вспышками молний, но вскоре они закончились, и впереди показался чистый и спокойный океан. Они снизились. В голове и в душе Майкла как будто что-то запело. Его охватила безудержная радость оттого, что они наконец-то вырвались из сплошного мрака и темноты. Его переполнял восторг от чистоты, спокойствия и доброты мира, в который они возвращались. Если не смотреть назад, то можно было подумать, что ничего вообще не случилось. Что сейчас они спокойно сядут на палубу авианосца, потом примут душ, включат телевизор, выпьют пива или просто блаженно растянутся в своей каюте с интернет-приемником в руках. Было странное ощущение, будто они вернулись в прошлое, что никакой волны вовсе нет и не было. Здесь еще ничего не изменилось, все по-прежнему!

Почему же этот красивый и уютный мир должен через несколько минут исчезнуть в кошмаре? Ведь Бог создал его именно таким, каким он выглядит перед самолетом сейчас, – ласковым и доброжелательным. А то, что гонится за ними сзади, – это что-то неестественное, чуждое и Богу и всему его мирозданию!

Впереди показалось соединение кораблей 2-го флота США, выстроившееся носами к цунами. На палубах не было видно ни одного человека, никакого движения, как будто это был уже мертвый флот. Самолеты на бреющем полете, на минимальной скорости облетели строй кораблей. В наушниках прохрипел голос Бизона:

– Беловски, подключайтесь с Билли к общему каналу, контр-адмирал Крафтстоун хочет поговорить со всеми нами.

– Есть, сэр, борт-34 на связи!

В шлемофонах раздался голос командира соединения:

– Дети мои, я уже старый человек, и мне не страшно умирать. Но тысячи моряков, которые находятся на кораблях, должны жить. Им нужно жить, так как их ждут дома и они еще должны стать отцами и матерями. Я приказал герметично задраить все люки и отверстия. Дополнительно укреплены все переборки на всех кораблях. Если волна не разломит их пополам, то у некоторых из нас есть шанс выжить. Ваша задача – проследить с воздуха удар цунами по флоту и находиться как можно дольше в этом районе, фиксируя все, что увидите. Если после волны вы обнаружите выжившие корабли, спасательные плоты, шлюпки, боты или что-то иное, вы должны обо всем доложить штабу ВМС и до последней капли горючего координировать спасательные мероприятия. После чего катапультироваться в непосредственной близости от флота или от того, что от него останется. Все, ребята, сделайте это для старого адмирала и Америки! С Богом!

– С Богом, сэр! Мы будем рядом!

Два самолета, покачав на прощание крыльями, в последний раз пронеслись над палубой «Президента Клинтона» и взмыли ввысь.

– Беловски, а что если нам попробовать зайти к волне сбоку и лететь все время перед ней?

– Это называется – пройти по лезвию ножа, сэр!

– Именно это я и хочу сделать! Так рыбаки на Филиппинах на своих маленьких моторках преодолевают прибой. Они балансируют на гребне, и волна сама выкатывает их на берег.

– Хорошо, сэр, мне нравится ваша мысль! Сейчас Билли даст расчет скорости и расстояния, чтобы мы оказались над кораблями как раз в момент удара.

– Заходим с востока, чтобы не слепило солнце.

– Есть, сэр!

Через несколько секунд бортовой навигационный компьютер выдал параметры оптимального выполнения всех задуманных маневров, высот, скоростей, и система управления четко принялась выполнять задания. Теперь они опять двигались навстречу черному фронту, но уже не в лоб, как в первый раз, а плавной дугой, постепенно выходя на параллельный волне курс. Граница воздушной подушки, несшейся перед цунами, была видна достаточно четко по мощной ряби перед стеной и по беснующимся в бурунах шквалам ветра. Поэтому можно было вполне спокойно лететь рядом, на безопасном расстоянии, на самой границе тишины и хаоса.

Это было завораживающее зрелище! Беловски подумал, что никто и никогда на земле еще не наблюдал такого! Слева от него простиралась светлая и спокойная океанская бесконечность, а справа высилась клокочущая черная стена смерти и разрушения…

Вскоре они вновь увидели приготовившиеся к гибели корабли. Они стояли в боевом строю спокойно и торжественно. На их бортах еще горело утреннее солнце, ослепительно сияли бортовые номера. И вдруг… сначала их накрыла гигантская тень, гладь воды взрыхлилась черной рябью, затем одним неистовым воздушным ударом с кораблей сорвало чехлы, тарелки радаров, какой-то такелаж, шлюпки, флаги. Это все с огромной скоростью унеслось, кувыркаясь, куда-то в заднее пространство. Потом исполинская волна на мгновение вздыбила плоскость океана вместе с флотом вертикально. Немыслимо, неестественно весь строй огромных кораблей встал, как исполинские ракеты, и исчез…

Все это произошло так быстро, что никто не успел произнести в эфире ни слова. Только затрещали помехами последние слова адмирала:

– Матерь Бога нашего!!!

Трое летчиков с ужасом смотрели на катастрофу, разыгравшуюся на их глазах. Несмотря на то, что они летели на приличной скорости, и волна тоже стремительно неслась, как это часто бывает в таких ситуациях, глаза рассмотрели и запомнили каждую деталь, каждую подробность произошедшего. Майклу казалось, что он даже увидел группу офицеров в рубке «Клинтона». Даже их вцепившиеся взглядом в надвигающийся ужас лица!

– Беловски, ты молишься? – прошептал Бизон.

– Нет, сэр…

– Почему?

Майкл молчал. Он только сейчас вспомнил о Боге и поймал себя на мысли, что действительно не молился. И даже самая короткая молитва «Господи, помилуй», которая сама собой повторялась уже давно и беспрерывно в уме, даже во время разговоров и размышлений о другом, сейчас вылетела у него из головы.

– Беловски, ты что молчишь?

– Я думаю, сэр, извините.

– О чем ты думаешь?

– О том, что я перестал молиться.

– Так почему же ты перестал молиться?

– Наверное, потому что не я был там, внизу, на корабле…

– Тебе было не страшно?

– Да, я не боялся. Мы летим очень стабильно и можем еще долго так лететь. Сейчас нам ничего не угрожает. Меня потрясло зрелище, сэр…

– Так, значит, ты вспоминаешь про своего Бога только тогда, когда тебе что-то от него нужно?

– Выходит, что так, сэр.

– Знаешь, Майкл, один мой дружок в детстве вспоминал обо мне только перед Рождеством, потому что мои родители всегда устраивали пышный праздник для детей. В эти дни он был для меня лучшим другом. Но в остальное время игнорировал меня, потому что я был младше его. Мне было обидно, и когда я подрос и перегнал его в росте, то хорошо познакомил его очки со своим кулаком на школьном балу!

– Я вспоминаю о Боге не только перед Рождеством, но и перед Пасхой, сэр…

– Ну, тогда тебе нечего бояться…

– Сэр, я думаю, что нам придется еще раз нырять в цунами. Иначе мы долетим до Антарктиды.

– До Антарктиды не долетим, топлива не хватит. Попробуем пересечь волну по очень пологой диагонали. Тогда мы не врежемся опять в лоб встречным потокам.

– Есть, сэр! Вы сегодня находчивы…

– Знаешь, почему я такой сообразительный, Беловски? Это потому, что мне передал Кэп, что, кроме нас, ни один самолет не вернулся из волны. Они все, как и мы, нырнули в нее, но никто не вынырнул.

– А как же те, у кого не было топлива, их тоже послали в цунами?

– Они должны были находиться в воздухе. Их хотели посадить потом обратно на «Клинтона». Может, кого-нибудь еще и встретим…

– Ну, что, готов нырнуть?

– Готов, сэр!

– Боишься?

– Нет, сэр!

– Значит, не будешь молиться русскому Богу?

– Буду, сэр, чтобы он не познакомил мои очки со своим кулаком!

– Ну, тогда сбрасывай весь боекомплект, чтобы облегчиться, и ныряй за мной!

– С Богом, сэр!

На этот раз бомбардировщики действительно пересекли цунами без больших проблем. Самолеты вели себя достаточно управляемо, и хотя их болтало, как щепку в горном ручье, и приборы опять перестали работать из-за помех, но ни один из самолетов не потерял управления. Через некоторое время все опять восстановилось, темнота стала рассеиваться, превращаясь в очень плотную пасмурность со шквальным ветром и сильным штормом. Правда, с каждой минутой стихия заметно стихала, сказывалось удаление волны. Беловски вышел в эфир:

– Сэр, я подлетаю к месту.

– Я тоже, Майкл! Следи за мной по приборам, мы должны выйти на расстояние прямой видимости, чтобы не столкнуться!

– Есть, сэр, я вас вижу!

– Зайди ко мне в хвост и держи дистанцию!

– Сэр, мне кажется, что лучше мне быть ведущим. Я лечу со штурманом!

– Все-таки не уважаешь ты старших, Беловски! – прохрипел Бизон. – Ладно, захожу тебе под хвост! Только не будь скунсом!

– Говорит уоррент-офицер Палмер! Через минуту будем над местом катастрофы!

– Беловски, снижаемся до трехсот футов, скорость минимальная, включить сканеры глубинных мин и субмарин! Палмер, ты следи за тепловизором! Мы должны засечь металл или людей…

– Есть, сэр! Билли, смотри в оба в приборы, ищи сигналы, где-то должны всплыть аварийные маячки.

– Видимость нулевая. Визуально вряд ли что-нибудь заметим…

– Постепенно это дерьмо рассеется. Только бы горючего до этого времени хватило!

Первый заход над местом, где еще недавно находилось соединение кораблей, не дал никаких результатов. Второй, третий, четвертый – тоже. Предположили, что корабли отнесло волной на юг, стали утюжить море в этом направлении. Постепенно шторм стал успокаиваться, небо заметно посветлело, и на востоке иногда сквозь тучи пробивалось что-то вроде солнца. Необходимо было найти хоть какую-нибудь палку, шлюпку, спасательный круг, хоть какой-нибудь признак кораблей. Но ничего, кроме рваных клочков пены и оглушенной молниями рыбы, пока не наблюдалось. И вдруг в наушниках заорал Билли:

– Есть сигнал! Есть слабый сигнал! Выставляю курс по пеленгу!

– Сколько у нас времени, сколько сможем еще лететь, Билли? – спросил Бизон.

– Не больше часа, сэр!

– Начать подготовку к катапультированию! Взять с собой по максимуму! Забрать все, что только можно, особенно средства связи и личное оружие! Протестировать гидрокомбинезоны! Снять все показания со всех приборов, отослать на спутник и записать на внешний носитель!

– Есть, сэр!

– Вижу его! Сигнал четкий! Это автоматический SOS! Это катер, спасательный катер! – передал Палмер.

Стали утюжить на бреющем полете район сигнала. Вдруг под крылом промелькнуло что-то оранжевое. Засекли положение. Развернулись. Пошли точно на объект. Впереди на волнах действительно болтался катер. Это был стандартный спасательный бот с одного из кораблей ВМС США. Он имел герметичную крышу, экономный двигатель, запас топлива, продовольствия, воды, медикаментов и всего необходимого для 20 человек на неделю. Кроме того, он был оборудован спутниковым маячком и навигационными приборами.

– Это большая удача! Беловски, это не твой Бог нам катер подкинул?

– Да, сэр, это опять Он!

– Интересно, сколько на катере человек? Хватит ли нам места?

– У нас в России говорят: «в тесноте, да не в обиде».

– Не забывай, что там американцы!

– Они должны слышать наши двигатели. Почему они никак не реагируют? Палмер, что скажешь?

– Майкл, на катере не работает ни один прибор, кроме маячка, и нет никаких источников тепла.

– Что это значит?

– Это значит, что там нет живых людей, – сумрачно ответил штурман.

– Они все погибли?

– Нет, их там и не было. Если бы погибли, то за такое короткое время трупы бы еще не успели остыть и мои приборы бы зафиксировали тепловое излучение. Но там вообще пусто как в склепе. Скорее всего, катер сорвало с креплений, и он вынырнул из-под воды как поплавок, так как был герметически закрыт.

– Значит, они затонули где-то здесь?

– Нет, вряд ли. При таком ветре над поверхностью моря, катер, скорее всего, отнесло очень далеко от того места, где он вынырнул.

– Не упускай маячка, Билли, постоянно держи с ним контакт! А мы еще слетаем на север…

Океан успокаивался на глазах. Ветер стихал, но миллиарды тонн воды, поднятой в небо цунами, обрушивались плотным ливнем обратно. Видимости практически не было, но в сорока милях от катера пилоты заметили большие масляные пятна на воде и множество самого разного мусора. Сомнений не оставалось. Это была могила соединения кораблей 2-го флота ВМС США, которое направлялось вокруг Африки в Персидский залив, усмирять арабо-израильский конфликт, переросший в последнее время в широкомасштабную войну Запада и Востока…

Сплюнь через левое плечо!

Покружив еще какое-то время над местом гибели флота в надежде отыскать хоть кого-нибудь, было решено лететь к боту и катапультироваться, так как топливо уже было на исходе.

– Сэр, прыгайте первым, – сказал Беловски, – раздувайте спасательный плотик, а мы постараемся попасть поближе к вам, чтобы не потеряться.

– Почему я первый?

– Потому что я имею отношение к парашютному спорту и постараюсь приземлиться прямо вам на голову.

– Опять ты не уважаешь старших! Ладно, ничего не забывайте, я прыгаю. Как там водичка?

– Холодная, сэр. Волна подняла глубинные воды. Зайдите по ветру и прыгайте недолетая катера, чтобы вас отнесло поближе к нему. С Богом, сэр! Передайте Нептуну, что вы от Президента!

Беловски резко отвернул вправо, чтобы подальше отойти от самолета Бизона, и приотстал, следя за командиром. Когда самолет того подлетал к катеру, из кабины выстрелил и закувыркался в воздухе оранжевый комочек. Через несколько секунд от него отделилась тонкая змейка, которая вспыхнула ярким бутоном парашюта и повисла в плотной серой взвеси воды и воздуха. «Порядок», – подумал Майкл, уносясь от Бизона, и заложил вираж, чтобы проследить приводнение командира.

Бизон плюхнулся в темную воду всего лишь метрах в ста от катера. Было видно, как он возится в волнах в раздутом воздухом комбинезоне, как освобождается от парашюта, как рывком надувается плот и майор с трудом залезает в него. Пролетев еще раз над Бизоном и покачав ему крыльями, на что тот, лежа на спине, ответил руками, Майкл сделал еще один заход и, недолетая бота, приказал Палмеру прыгать. Через пару секунд он и сам уже кувыркался над бурлящим океаном.

Приводнились оба благополучно, раздули плоты, барахтаясь в надувных костюмах, кое-как соединились с Бизоном и погребли к катеру. Неуклюжая конструкция из трех связанных надувных пузырей двигалась с большим трудом. Она не столько двигалась вперед, сколько крутилась на месте. Тем временем ветер относил бот все дальше и дальше. Положение становилось отчаянным. Упустить бот – верная смерть! Комбинезоны с подогревом какое-то время не позволяют летчику замерзнуть даже в ледяной воде. Но подогрев не вечен, а помощи ждать неоткуда.

– Ну, какие будут соображения, боевые пингвины ВМС? – прохрипел Бизон.

– Почему пингвины, сэр? – обиделся Палмер.

– Потому что пингвины – птицы, должны летать по идее... Но они плавают в ледяной воде, как и мы.

– Нужно бросать плоты и плыть, сэр! – ответил Беловски, отмахиваясь от ледяных брызг.

– На плотах у нас все – и провиант, и связь, и оружие. Нельзя их бросать, парень!

– Сэр, разрешите, я поплыву один! Я же спортсмен!

– Бот пустой, его несет со скоростью ветра!

– Тем более – нужно догонять!

– В этом пузыре ты катер не догонишь!

– Я разденусь, сэр!

– Ты с ума сошел! Майкл, вода как лед, ты не проплывешь и ста метров!

– Сэр, я русский. Русские иногда купаются даже зимой!

– Ну и что, что ты русский! – заорал Бизон. – Ветер быстрее!

– У меня есть Бог, сэр! К тому же – какая разница, если я не поплыву, то умру чуть позже вместе с вами!

Этот аргумент заставил Бизона задуматься. На его лице, похожем на высохший бурый апельсин, появилось мучительное сомнение. Он смотрел на Майкла хорошо спрятанными в мокрые брови глазами и думал.

– Ладно… Давай, сынок, и поверь, мы будем болеть за тебя в этом заплыве!

– Майкл, если доплывешь, не забудь вернуться за нами! – уныло вставил Палмер.

– Если доплыву, вернусь!

– Я знаю, Беловски, у тебя все получится!

– Сплюнь, Билли, через левое плечо!

– Почему именно через левое?

– Слева от нас всегда стоит дьявол, а справа – ангел.

– Тогда – вот тебе!

Билли громко сморкнулся и смачно сплюнул налево. В это время плоты подбросило на очередной волне, и Бизон, качнувшись, попал прямо под плевок…

– Уоррент-офицер Палмер! – даже не захрипел, а засипел он.

– Слушаю, сэр!

– Ты… ты… – Бизон судорожно подбирал наиболее соответствующие ситуации слова, но так ничего и не выбрав из всего своего словарного боезапаса, выдохнул: – Ты не попал в дьявола, болван!

– Простите, сэр! Огонь корректировал лейтенант Беловски!

– Ты всю жизнь теперь от меня слева стоять будешь, клизма с ушами!

Пока Бизон с Палмером разбирались с плевком, Беловски успел снять с себя все лишнее, закинуть за спину рюкзачок от запасного парашюта, который он освободил для пистолета, универсального ножа, веревки и, перекрестившись, прыгнул с плота.

– Беловски, возвращайся, не оставляй нас без твоего Бога! – успел крикнуть майор.

– Есть, сэр!

Его обожгла ледяная вода, но он знал, что с холодом в воде нужно бороться только активными движениями, так, чтобы ни одна группа мышц не оставалась незадействованной. Поэтому он мощными резкими гребками, активно работая ногами, пустился в погоню за катером. Он греб как заведенный, меняя стили, чтобы по очереди разогревать все мышцы. Но ледяная вода делала свое дело. Михаил чувствовал, как холод проникает все глубже и глубже в его мышцы, как наливается бесчувственностью его кожа, как деревенеют пальцы, и он понимал, что это значит… Если его организм охладится раньше, чем он догонит бот, то начнутся судороги. Хорошо, если первой сведет ногу, будет невыносимая боль, но, терпя, еще можно будет продолжать плыть. Если сведет руку, будет гораздо сложнее. А главное, потеряется скорость, и катер вообще невозможно будет догнать! Господи, спаси и сохрани! Помоги, Господи! Помоги еще раз, не оставь меня, Господи!

Он греб неистово, уже не переворачиваясь на спину и не меняя стиля. Греб классическим «кролем», работая руками с такой частотой, что сбивался с дыхательного ритма. На каждый взмах правой руки все его существо, барахтающееся посреди огромного, бурлящего ледяными струями океана, между бездной внизу и бездной наверху, повторяло: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!»

Но катер был еще далеко. Иногда Михаил попадал на вершину волны одновременно с ним, и тогда он его видел где-то там впереди. Но чаще всего бот был скрыт за пенными валами. Вскоре он понял, что очень важно рассчитать волну, использовать ее, чтобы какое-то расстояние катиться по ней как по горке. Только так можно было догнать уносящийся бот. Но скатиться можно было и в обратную сторону.

Беловски чувствовал, что силы и тепло покидают его. Еще немного, и холод скрутит в крутые жгуты его мышцы, и тогда – конец! Господи, ну помилуй! Господи, подгони катер ко мне! Не дай погибнуть душе моей, Господи!

В икрах появилось мерзкое ощущение скорой судороги. Михаил знал: сейчас любое неверное движение, какой-нибудь поворот стопы или даже пальца, может привести к оцепенению всей ноги, к неистовой, отключающей сознание боли. Господи, помилуй! Не дай же пропасть, Господи! Дай послужить тебе еще, Господи!

Вот… началось…

Заклинило ногу! Боль!

Господи, я вернусь в Россию, Господи!

Боль, Господи!

Боль!

Боль и оцепенение перекинулись на вторую ногу. Михаил с остекленевшими глазами, перекошенным ртом выхватывал с рывками рук воздух из пены и брызг.

Соленые иглы пронзали дыхание.

Кашель.

Хрип…

Господи! Я вернусь в Россию, Господи!

Я понял, что ты от меня хочешь, Господи!

Скорченное тело лейтенанта ВМС США Майкла Беловски на мгновение показалось на вершине большой волны и провалилось в пропасть под ней…

В ту же пропасть по склону волны длиной около ста метров, скатился, как с горы, и катер, о борт которого сильно ударился лейтенант. Это удар на какое-то мгновение пробудил импульс его сознания, руки инстинктивно вцепились в веревочный леер на борту катера и окаменели…

Беловски очнулся оттого, что его висящее на руках тело волны нещадно, сотрясая до кишечника, бьют о катер. Он понял, что какое-то время был без сознания и с удовольствием ощутил свои ноги. Они сильно болели, но боль была приятной, как бы отпускающей недавнюю муку. Наверное, в бессознательном состоянии все мышцы расслабились и судорога прошла, подумал он. Но почему же не расслабились руки?

Думать было некогда. Он понимал, что это не место для отдыха и попытался оторвать руку от леера, чтобы передвинуться по нему к дверце катера. Но руки не разжимались. Они как будто стали чужими, отдельными от него. Как же так? Это же его руки! Они должны слушаться его мыслей, его воли. Но они не слушаются! Господи, как мне это понять?! Если Ты спас меня еще раз, если я еще жив, зачем же губишь опять! Господи! Расцепи же мне руки, оторви, верни мне мои руки, Господи!

Но руки не слушались, несмотря на то, что готовы были оторваться от тела, под ударами волн. Он знал, что такое бывает в шоковом состоянии. На каком-то из многочисленных шоу, посвященных возможностям человека, одна женщина рассказывала, как во время взрыва дома в Сент-Луисе она провисела до прибытия спасателей на какой-то трубе, на восьмом этаже. А потом спасателям пришлось вырезать кусок этой трубы, так как не могли оторвать от нее эту женщину.

Беловски почувствовал, что сознание опять покидает его. Он обмяк и перестал сопротивляться, смотря на руки. Господи, Бог мой! Да будет воля Твоя… во всем… И я в твоей воле. Как хочешь и как знаешь, Господи…

На запястье вокруг красной звезды весело бежала секундная стрелка. В Москве Лена гуляет с собаками. У нее великолепные русские борзые. Они летят по зеленому полю, как лихие мазки акварелью…

Очередная волна шарахнула в борт и окатила Михаила пеной и брызгами. К циферблату прилип какой-то морской мусор, похожий на мокрую паклю. Он скрыл дедовскую красную звезду, бегущую вокруг нее стрелку, Москву, борзых и Лену. Беловский захотел скинуть мусор, стряхнуть, но руки не слушались, и он заорал: «Господи! Мои руки должны исполнять мою волю, я буду исполнять Твою! Иначе какой во всем этом смысл?!»

С этими словами он так возненавидел прилипший мусор и собственную недееспособность, так ему стало необходимо умереть, смотря на секундную стрелку, что он, что есть сил, рванул правую руку всем телом вниз. Волна в тот же миг швырнула бот к небу, и он почувствовал резкую боль в ладони. Прижав инстинктивно руку к себе, он понял, что она оторвалась от леера. Он ее ощущает! Ей очень больно! Слава тебе, Господи, ей очень больно!

Михаил посмотрел на ладонь, она была в крови, попробовал пошевелить пальцами – они слушаются! Но вторая рука еще держалась мертвой хваткой. Он подтянул рюкзачок, висящий за спиной, расстегнул молнию на боковом кармане, достал оттуда нож, нажал кнопку выброса лезвия и подумал: «Ты что решил, Миша – руку резать?» И сам себе ответил: «Уж лучше руку потерять, чем самому пропасть, тем более что она ничего не чувствует…»

С этой мыслью он решительно поднес нож к левому запястью, но в каком-то полубреду увидел опять на нем старые часы, красную звезду на циферблате, бегущую стрелку и представил Лену, берущую его под левый локоть со словами: «У казака, где шашка, там и баба – слева…»

«Что же я делаю? – ужаснулся Михаил. – Я же так потеряю часы!» И он начал тыкать ножом тыльную часть ладони, заставляя ее ожить. Но она по-прежнему ничего не чувствовала. Он стал тыкать сильней и чаще. Пытался лезвием разжать онемевшие пальцы. Проткнутая кожа вокруг ран была белой и чистой, как на армейском курином окорочке, но боли не было! Он с отчаянием посмотрел на циферблат и представил Лену, гордо идущую с ним под левую руку. Вдруг ее каблук ломается, она оступается и начинает плавно оседать, как в замедленной съемке. Ее растерянное лицо, широко раскрытые глаза, цепляющиеся за его левый локоть руки… И тут на красную звезду брызнули струйки крови. Он посмотрел выше и увидел, что из всех ранок сочится кровь. Его живая кровь!

Сначала он почувствовал, как кровь тысячами игл во все самые мельчайшие сосуды пронзила левую руку, как будто затекла после сна. Потом появилась отдаленная боль, которая становилась все сильнее и сильнее. Разрезанным пальцам стало больно держать леер, и они разжались. Беловски едва успел отбросить нож и схватить правой рукой веревку. Иначе упустил бы бот. Потом, перебирая по лееру плохо слушающимися руками, он добрался до узкого металлического трапа, забрался по ступенькам, повернул рычаги вакуумного запора на дверке, и она поддалась! Дверка чмокнула прилипшей резиной уплотнителей и открылась! Из последних сил Михаил ввалился внутрь бота и упал на палубу…

Боль во всем теле и, особенно в окровавленных руках, разъеденных соленой водой и холод не позволили потерять сознание. Он скинул рюкзак, открыл первую попавшуюся банку-лежак, которые располагались по бортам катера, и вывалил оттуда запаянный в полиэтилен спасательный комплект. Зубами разодрал его, так как руки нестерпимо болели и, достав огромное махровое полотенце, завернулся в него. Только сейчас он понял, как промерз. На каком волоске висела жизнь в его теле, которое тряслось так, что он подскакивал, сидя на банке, во время конвульсивных приступов дрожи.

Дрожь не проходила. Беловски понял, что просто так ему не согреться. Он свалился на палубу к мешку, попытался в нем порыться, но сообразил, что в таком состоянии он не сможет попасть рукой в нужный предмет. Поэтому вывалил все содержимое на палубу и разметал его. Увидев пластиковую флягу с виски, он обеими руками прижал ее к колену, потом так же прижимая, боясь уронить, поволок по телу к голове. Наконец кое-как ухватил ее зубами, сорвал пробку и сделал большой жадный глоток. Крепкий напиток обжег горло и потек вулканической лавой. Михаил лучше любого зонда ощутил свои внутренности. Вот раскаленный ручей, прожигая в нем дыру, пробивается вниз по пищеводу. Вот громко вздрогнуло сердце, затрепетали легкие, и разлилось в форме желудка огненное озеро. Из него стрелами по всем концам тела брызнули огненные искры, как при плавке чугуна в фильмах, и стало тепло. Постепенно мышцы расслабились, дрожь сотрясала его все реже и реже. Потом совсем прошла. Он сделал еще пару глотков и почувствовал себя живым. Смертельно захотелось спать.

Но отдыхать было рано. Усилием воли он заставил себя встать. Обработал и перебинтовал руки. Порылся в шкафах по бортам. Нашел куртку, теплую футболку, носки, резиновые сапоги, оделся и стал запускать двигатель.

Это был спасательный цельнопластиковый бот, похожий на большую мыльницу. Он прекрасно знал его устройство, так как изучал в школе подготовки пилотов морской авиации. Двигатель хоть и не сразу, но завелся. Беловски включил электричество, обогреватели и бортовые огни. Затем выпустил из сигнальной пушки сразу три ракеты и высунулся в люк, чтобы увидеть ответные ракеты Бизона. Но ответа не последовало. Тогда он несколько раз взвизгнул сиреной и выпустил еще три ракеты. На этот раз он заметил далеко в стороне ответный сигнал. Михаил сильно удивился тому, что сигнал был так далеко и совсем не там, где должен быть, но списал это на волны и ветер.

Судно плавно, но уверенно, разбивая волны на мириады брызг, направилось в сторону сигнала. Вскоре впереди, перед лобовым стеклом, появились оранжевые плоты, на которых, отчаянно размахивая руками, обнимались и дубасили друг друга по плечам Бизон и Палмер.

– На кого ты похож, Майкл? – Это были первые слова Бизона, когда он в неуклюжем раздутом комбинезоне с трудом протиснулся в дверку бота. – Мы уже и не думали тебя увидеть. Да что с тобой случилось-то? Ты дрался с морским дьяволом?

Вслед за ним ввалился Билли. Первое, что он заметил, было виски. Поэтому, не размениваясь на пустяки, он влил в себя добрую четверть бутылки и завалился на мягкую банку:

– Я согласен провести здесь самые лучшие дни в моей жизни, джентльмены!

Бизон выхватил у него виски, тоже сделал несколько глотков и скинул Билли с ложа:

– Уоррент-офицер Палмер! Не буду приказывать – «встать перед офицером!» Хотя бы «лечь!»… пониже!

Палмер надувной игрушкой скатился на палубу и засмеялся:

– Командир! Мы спасены, сэр! Тут тепло и сухо!

– Палмер, если не встанешь и не втащишь плоты и вещи на борт, то ржать будешь на них!

Палмер, ворча и ругаясь, нехотя встал и полез поднимать на борт все, что осталось на плотах. Беловски бросил штурвал, тоже завалился на банку и тут же отключился.

На катере

Лейтенант проснулся от запаха горячей пищи и тревожного голоса новостного диктора. Он буквально захлебывался, перечисляя уничтоженные города, штаты, электростанции, химические заводы… Майкл попытался встать, но все тело пронзила резкая боль, и он застонал. К нему подошел Палмер, он был довольно сильно пьян и возбужден:

– Майкл, очухался? Ты знаешь, в какую задницу нас засунули исламисты? Они положили цивилизацию в унитаз и тщательно смыли… Ха-ха, Майкл, эти арабы – веселые ребята, честное слово! Хочешь посмотреть риалити-шоу, которое они нам устроили! Разрази меня гром: что бы ни случилось, шоу должно состояться!

– Что ты городишь, Билли? Где командир?

– Командир спит, он, как мой дедушка, всегда засыпает перед телевизором… Вау, Беловски, да на тебе лица нет! Ставлю один против десяти: то, что на тебе, – это не лицо! Ты прекрасно бы подошел для съемок этого шоу. Посмотри: в Вашингтоне волна навалила холм из жирных налогоплательщиков высотой 80 футов! Честное слово, Майкл, они все похожи на тебя! И я понимаю почему: ведь все люди братья, да?

– Ты можешь вразумительно мне объяснить: что происходит в мире?

– В каком мире, Беловски? В мире ничего уже не происходит. Нашего мира больше нет, лейтенант! Волна на скорости 200 миль в час прокатилась внутрь континентов на сотни километров. Ты знаешь, Беловски, что половина всей жизни было сосредоточено на побережье? Теперь там ничего нет, кроме куч мусора!

Майкл сделал над собой усилие и сел. Он посмотрел на свои распухшие руки, ощупал ноги, бока:

– Помоги мне раздеться, Билли, только осторожно, не оторви руки, они не отвалились до сих пор только потому, что им очень хотелось дать в твою пьяную рожу… Но сначала принеси аптечку и сделай мне укол анаболика.

Более тщательный осмотр показал, что у Майкла было сломано два ребра, порваны связки на руках, не считая того, что все тело представляло собой сплошную гематому.

После укола стало легче. Сильно захотелось есть.

– Сколько я спал, Уильям?

– Часов десять, не меньше…

– Разогрей мне кровавый бифштекс с яичницей и принеси Интернет-приемник.

Билли, покачиваясь, пошел на корму, где был оборудован маленький камбуз с газовой горелкой:

– Ты сам как кровавый бифштекс, Беловски, лучше я сделаю тебе быстрорастворимую китайскую лапшу…

Пока Майкл ел, уоррент-офицер зачитывал сводки новостных каналов:

– Ты знаешь, центральные ресурсы не загружаются, видимо, уничтожены, ведь все они находились на побережье. Из Нью-Орлеана, Чикаго и Сан-Франциско передают, что волна докатилась до горного хребта Аппалачи. Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия, Балтимор, Вашингтон, Чарльстон, Джексонвилл и наш любимый Норфолк с ресторанами в Вирджиния-Бич больше не существуют. Представляешь, авианосец «Линкольн» теперь валяется на склоне холма в тридцати милях от моря! Волна перекатилась через Флориду, смыв ее всю в Мексиканский залив, там же купается Куба и все остальные острова.

– А что в Европе?

– Да то же самое! Сильно пострадала Ирландия, практически смыт Уэльс, Брест, Бордо, Лиссабон. Гибралтар стал на восемнадцать миль шире. Северо-западное побережье Африки со всеми верблюдами унесло в Сахару. Кроме этого, громадные волны, отраженные от разных берегов, до сих пор гуляют по всему миру.

– А Лондон?

– Лондону повезло больше. Он только затоплен по крыши, но вода уже отступает. Правда, население не успело эвакуироваться…

– Где произошел взрыв?

– В районе Бермудских островов.

– Я так и думал, сволочи… Это самое мелкое место возле Америки, поэтому энергия взрыва не ушла в глубину. Все просчитали…

– Сила взрыва, по предварительным данным, была не менее ста пятидесяти-двухсот мегатонн! Представляешь, Майкл!

– О Боже! Откуда у арабов такая бомба?

– Накопили и купили, наверное... Ха-ха! Они все просчитали, исламский мир практически не пострадал! Всего одна бомба, Беловски! Всего одна бомба! Зачем нужны были все наши самолеты, ракеты, космические корабли? Они нас и так «сделали» как щенков!

– Вы связывались со штабом?

– Больше нет никакого штаба, Майкл!

– А Президент где?

– Президент летает на своем «Боинге», смотрит в окно и плачет! Ха-ха-ха!

– Он хоть что-нибудь говорил, делал какие-нибудь заявления?

– Да, он сказал, чтобы мы мужались, что с нами Бог. Что возмездие неминуемо настигнет преступников. Беловски, скажи: у Президента тот же Бог, что и у тебя? Ответь, Майкл! Что говорит твой Бог о том, что будет с миром?

– Не знаю, Билли, мы с ним не говорили на эту тему. Палмер, прекрати истерику! Вы хоть с кем-нибудь связывались? Хотя бы по е-мейлу, по телефону?

– Ничего не работает, лейтенант… Наверное, все уцелевшие серверы перегружены обращениями.

– Ты определил наши координаты?

– Да, сэр, определил… Но лучше бы нам их не знать…

– Так! Уоррент-офицер, возьми себя в руки, загрузи карту с течениями и ветрами и покажи мне наше местоположение!

– Есть, сэр! Вот, смотрите сами, командир… – он сунул Беловски планшет GPS навигатора. – Если бы меня спросили, как выглядит полная задница, то я бы показал эту карту!

– Так, понятно… Ты знаешь, Билли, во всем нужно искать положительные моменты, арабы вовремя перекрыли Суэцкий канал, иначе бы мы пошли через Средиземное море и сейчас были бы практически в эпицентре взрыва.

– Ты не представляешь, как я их за это люблю!

– Ближайшая к нам земля – Африка, не считая островов, на которых вряд ли что-нибудь уцелело. К тому же южная половина побережья Африки не должна пострадать от главной волны, так как скрыта материковым выступом. Нам все время необычайно везет, Билли!

– Майкл, зачем нам Африка? Я не хочу в Африку! Мы дождемся спасателей, нас найдут, к нам вышлют судно и отвезут в Америку!

– Прекрати капризничать, Палмер! Ни одного судна в Атлантике не осталось! А твоя Америка через пару суток будет напоминать гигантское болото, заваленное миллионами разлагающихся трупов! И все эти трупы, скорее всего, будут светиться от радиации, так как разрушены десятки ядерных реакторов! И это, не считая химических производств, резервуаров с токсичными компонентами, миллионов тонн пищевого сырья и продукции, стратегических хранилищ, морозильников, где растают горы рыбы, куриного мяса и говядины! Знаешь, как это все запахнет?!

Палмер остолбенел, было видно, что он переваривал эти аргументы, он представил себе картину, весь ужас того, что произошло с Америкой, бросился на банку и зарыдал.

Майкла всегда коробило, когда он видел, как плачут взрослые американцы. Слезы лились из их глаз так же часто, как и сквернословие изо рта. При выигрыше или проигрыше любимой команды, при трогательном хеппи-энде в кино, при поздравлении с днем рождения или от письма любимой бабушки здоровенные мужики зачастую всхлипывали и моргали мокрыми глазами. У русских не принято так часто плакать по пустякам, у русских мужская слеза – редкость и ценность, поэтому его всегда раздражало подобное поведение. И сейчас, несмотря на то что причина распустить нюни у Палмера была серьезная, Беловски не выдержал, швырнул в него пластиковой миской и заорал:

– Заткнись, сопля! Ты на войне! Ты забыл, куда и зачем мы с тобой плыли? Ты забыл, что наш с тобой Президент объявил ультиматум всему исламскому миру с конкретной датой нанесения ядерного удара по Мекке во время хаджа?! Он думал – мусульмане ему позволят это сделать? Ты знаешь, что такое Мекка для мусульман?

– Он бы не сделал этого! Как ты смеешь так думать, грязная свинья! Мы же американцы, мы – миротворцы! Это был акт устрашения! Мы плыли, чтобы прекратить конфликт и установить демократию!

– А ты у арабов спросил: куда они прилепят твою демократию? Тебе Бизон еще не рассказывал, как он драпал из Ирака, побросав пожитки? А ты спроси, спроси, пусть расскажет, как его провожали со всей вашей демократией!

– Ах, вот ты как?! – налился пьяной кровью уоррент-офицер. – В тебе заговорил вонючий русский, а не американский офицер! Недаром тебя не хотели брать на флот! В вас никогда не вытравить врагов! Ну, что, ты – рад? Америка погибла, ты теперь рад? Да?

Палмер побагровел, лицо стало неузнаваемым. Было видно, что стресс и алкоголь серьезно сдвинули его рассудок.

– Наслаждаешься тем, что десятки миллионов американцев будут гнить в помойке по всему Восточному побережью? А ты знаешь, что там вся моя семья?!

Майкл хоть и понимал, что с Палмером в таком состоянии спорить не стоит, но не смог сдержаться:

– А ты что хотел? Хотел, чтобы только миллионы арабов гнили? Да вас всех и тебя только американы волнуют, а ты хоть вспомнил о десятках миллионов европейцев, африканцев, латинос, которые тоже погибли сегодня? Они-то за что погибли? Вы все, американцы, живете в своей резервации для идиотов, окруженной океанами, и даже не представляете, что на земле есть кроме вас еще какие-то люди! Что им нельзя все время угрожать ядерной бомбой! Рано или поздно им это надоест, и они ответят! Да ты хоть знаешь, где находится Мекка и чем она отличается от Микки-Мауса?

Палмер бросился к куче вещей, которые затащил с плотов, и выхватил оттуда пистолет. Но в это время вскочил давно уже проснувшийся от шума Бизон и тоже заорал:

– Палмер, стоять! Заткнись, Беловски! Заткнитесь оба! Вы на судне Соединенных Штатов, а не в грязном баре Техаса! Ковбои вонючие!

– Сэр, разрешите доложить: лейтенант Беловски вел антиамериканскую пропаганду…

Бизон, скрипнув желваками, коротко и резко ударил Палмера в челюсть и вырвал у него пистолет. Голова Палмера мотнулась, но он устоял:

– Сэр!

– Молчать! Смирно!

– Но, сэр!

– Тебе мало? – захрипел Бизон и угрожающе надвинулся на Билли.

– Сэр, я только хотел…

– Здесь я хочу, а ты слушаешь и этим наслаждаешься, понял?!

– Да, сэр!

– Лейтенант Беловски!

Майкл попытался встать, но Бизон махнул рукой, чтобы сидел.

– Лейтенант Беловски, – официальным тоном сказал он, – за героизм и мужество, проявленное при выполнении заданий, объявляю благодарность. Позже будешь представлен к ордену! – И тихо добавил: – При первой возможности… А пока приказываю: всем сохранять психологическое равновесие, рассудок и присутствие духа! Уоррент-офицер Палмер!

– Слушаю, сэр!

– За вооруженное нападение на раненого офицера США я могу тебя расстрелять на месте. Но делать этого не буду, потому что если ты сегодня выжил, что в принципе было невозможно, то это значит, что и в твоей тараканьей жизни есть какой-то смысл, которого я пока не вижу! И выжил ты сегодня только благодаря этому русскому парню, понял?

Палмер сопел и молчал. Бизон опять надвинулся на него и повторил:

– Понял?

– Да, сэр!

– Поэтому приказываю помириться. Нам еще долго вместе выбираться из этого дерьма.

Беловски первым выставил ладонь для примирительного шлепка:

– Давай, Билли, не сердись. У нас говорят: кто старое помянет, тому глаз вон!

Палмер подошел к Майклу, посмотрел нетрезвым взглядом на обмотанную бинтами ладонь и смачно шлепнул по ней:

– Прости, лейтенант, я был не прав…

Беловски сжал губы от боли, но не проронил ни звука. Бизон ничего не заметил и продолжал:

– Ну, вот и хорошо. Надеюсь, что впредь подобное не повторится! А теперь я хочу, чтобы ты, уоррент-офицер, добыл мне метеосводку или на крайний случай спутниковые снимки Атлантики.

– Есть, сэр!

Где-то шла жестокая, долгожданная от перезревшей ненависти война. Где-то с наслаждением народы истребляли друг друга. Они уже не могли воздерживаться от войны, они давно уже были возбуждены до предела, до нестерпимости, сладострастным желанием уничтожить, смешать врага с камнями пустыни, с бетоном разрушенных жилищ… И это была желанная для них война. Они уже столько лет мечтали вцепиться друг другу в глаза, в горло, схватить за волосы, и им так долго не давали. Но чем дольше не даешь, тем сильнее желание.

Но это же не его война. И не Палмера, и не Бизона, и не миллионов людей, погибших сегодня во всем Западном полушарии. Какое им всем дело до Храмовой горы в Иерусалиме? Ну, стоял там 2000 лет назад Храм, потом много столетий стояла мечеть Омара. Какая разница протестанту Палмеру или ему, православному Беловскому, что там делят иудаисты с мусульманами? Почему из-за какого-то клочка безжизненной земли было пролито столько крови незаинтересованных в ней людей? Ведь Земля такая огромная, места хватит всем.

Майкл лег на спину и, глядя в покачивающийся потолок бота, задумался. Он пытался представить себе размеры океана и сравнить его с катером, с собой. Вот он, Михаил Беловский, 182 сантиметров ростом. Нет, не ростом, а длиной. Ему вспомнился однокашник, который уже в восьмом классе вымахал выше всех в школе, включая учителей. Его дразнили «Длинный». А он обижался и на полном серьезе доказывал: «Длинный, это когда в длину, а когда в высоту – высокий!» Всем от этого было смешно, поэтому продолжали дразнить еще больше.

До Африки было четыре с половиной тысячи километров. Сколько же это будет его длин? Ведь он сейчас 182 сантиметра в длину – блоха на аэродроме…

Новости Апокалипсиса

Видимо, он опять уснул, потому что, когда проснулся, было уже темно. Его разбудил Бизон:

– Проснись, Майкл! Есть разговор.

– Да, слушаю, сэр!

– Вот смотри. – Бизон показал распечатки карт течений и ветров. – Я так понял, ты предлагал двигаться к Африке?

– Да, сэр.

– Во-первых, мне удалось связаться с командованием ВМС. У них там пока полная неразбериха. Но спутник нас засек, и они прислали ответ, чтобы мы предпринимали самостоятельные попытки к спасению. Через несколько суток по этим широтам пойдет огромное стадо кораблей в Америку. Правительство призвало все американские суда во всем мире вернуться домой. Потом попросило помощи мирового сообщества, так как самим нам не справиться с последствиями катастрофы. Помощь пообещали все, включая республики Кирибати, Вануату и королевство Тонга. Но арабы в Интернете распространили информацию, что кроме взорвавшейся бомбы в разных частях Мирового океана ими заложены еще несколько резервных зарядов. В случае ответного удара НАТО и Америки, они, не задумываясь, смоют с лица земли еще несколько миллионов крестоносцев. В случае нанесения нами удара по Мекке, они пойдут на крайние меры, подробности о которых пока не сообщают.

– То есть то, что они уже сделали, – это еще не крайние меры?

– Нет, они назвали это превентивным ударом. Быстро научились…

– Хорошие были учителя…

– Ну, что ты думаешь?

– Никакого стада кораблей мы не дождемся до тех пор, пока наше правительство не убедит арабов больше ничего не взрывать. Кому охота попадать под следующую волну?

– Да, я об этом не подумал…

– Кроме того, скорее всего, наши генералы это предупреждение получили еще утром, сразу после взрыва. Иначе бы они давно бы уже отбомбились по всему арабскому миру. Но наши молчат… Значит, чего-то боятся. Видимо, есть серьезные опасения в том, что предупреждения арабов – не пустые слова. А чей был тот танкер, который взорвали?

– Он шел с Сейешельских островов в Бостон под флагом Либерии. На Сейшелах сейчас арабы с нами нефтью торгуют.

– Как, мы же с арабами воюем?

– Ну и что, что воюем? Им нужны деньги, нам нужна нефть. Сейшелы нейтральны. Они гонят туда танкеры и продают, якобы посредникам. Наши покупают прямо на рейде, не переливая, вместе с судном. А потом обратно пригоняют его и продают арабам порожняк. Вот такой круговорот.

– И все об этом знают?

– Конечно, знают! При этом ни арабы, ни мы не нарушаем законы военного времени!

– Не понял…

– Ну, что тут непонятного? Арабы с чистой совестью продают танкеры не американцам, а местным посредникам, аборигенам. А американцы, соответственно, тоже не имеют ни какого бизнеса с арабами. Только с сейшельцами!

– Какое лицемерие…

– Что самое интересное, население Сейшел за время войны увеличилось вдвое за счет массовой эмиграции нефтяных спекулянтов из всех стран мира. Причем власти этого островного государства, обеспокоенные таким наплывом, ввели закон, по которому желающий получить сейшельский паспорт, должен внести в казну миллион долларов.

– Ну и что?

– А ничего! Беженцев из Чикаго и Лондона не стало меньше!

– Так кто же взорвал танкер?

– Бомба была в трюме, видимо, просто утоплена в нефти.

– Идеальное хранилище…

– Причем в таком носителе можно доставить бомбу практически любого размера.

– И не нужно думать о весе, чтобы смог унести самолет или ракета. И ей не нужны сложнейшие системы навигации и поиска цели. Поэтому она и была такой мощной! Все гениальное просто!

– И самое интересное то, что американцы сами ее купили и привезли к своим берегам!

– У нас в таких случаях говорили: жадность фраера сгубила…

– Еще одна новость – все арабские государства объявили о создании Великого Халифата. Они объединились, Майкл! Более того, они приглашают вступить в него все другие мусульманские страны для защиты Мекки!

– Вот это уже совсем плохо… А что Россия?

– Россия объявила нейтралитет.

– Подайте мне мой интернет-приемник, командир. Хочу залезть на русские сайты. Думаю, что они сейчас самые объективные.

Михаил открыл русский новостной портал «Евразия» и погрузился в чтение. Сообщалось, что волна взломала лед на полюсах и учеными прогнозируется, что в ближайшее время в океане будут болтаться миллионы айсбергов. Ледяные шапки Антарктиды и Гренландии сильно намокли и начали таять, поэтому уровень Мирового океана катастрофически поднимется, что приведет к затоплению больших территорий по всему миру. Все это может спровоцировать глобальное изменение климата.

Россия действительно объявила нейтралитет и неприсоединение, она призывает к немедленным переговорам и предлагает свои посреднические услуги на них. Кроме того, она объявила о временном закрытии своих границ, одностороннем выходе из всех международных экономических и политических организаций, соглашений и переходе на чрезвычайное положение. Беловски загрузил видеоролик с обращением Президента к народу. Он говорил уверенно и четко, как будто знал заранее все, что произойдет сегодня, и все, что должно произойти в будущем. У Михаила появилось странное ощущение подготовленности его к таким событиям, молниеносность и продуманность действий чрезвычайного правительства, которое он назначил, завораживала. Неужели в Кремле просчитали уже все варианты? И даже такой? Ведь он действует по определенному плану. Это же видно сразу!

А может быть, он заранее предупрежден арабами, и у него было время продумать все действия? Что это – очередной пакт о ненападении?

Тем не менее уверенность Президента успокаивала. Он говорил непринужденно, тщательно выстраивая фразы, но без бумаги, своими словами: «Нужно понять, что это не наша война. Россия за свою длинную и нелегкую историю, так или иначе, участвовала во всех крупных конфликтах. Но сейчас мы хотим прервать эту традицию и показать всем народам пример миролюбия. На нашу страну выпала очередная, – он задумался, – и, как всегда, самая тяжелая миссия, – он улыбнулся, – (других у России и не было никогда) – сохранить очаг мира на планете, дать человечеству надежду на будущее. Обладая огромными вооружениями, мы не можем себе позволить присоединиться к одной из сторон, так как это будет означать одно – полное уничтожение другой. Но мы не желаем гибели ни тем, ни другим. Поэтому предпримем все усилия, чтобы погасить огонь войны…»

В углу дисплея заморгал сигнал срочного внеочередного выпуска новостей. Беловски активировал изображение. Диктор, путаясь и извиняясь, без подготовки объявил, что Китай пообещал уничтожить ислам как явление в истории Земли, если исламисты взорвут бомбу и в Тихом океане. Был показан взъерошенный Председатель КПК, который воинственным тоном объяснил, что в случае такого же по мощности цунами Китай потеряет от пятисот миллионов до миллиарда человек, так как практически все его население сосредоточено в прибрежной зоне и по берегам рек, впадающих в океан. Кроме Китая почти полностью будут смыты Корея, Япония, многие острова Индонезии, Малайзии и Океании. По приблизительным прогнозам, всего может погибнуть до трех миллиардов человек, не считая западного побережья Америки.

Перед лицом такой угрозы Китай перенацеливает все свое оружие на страны мусульманского мира и гарантирует полное уничтожение их от Туниса до Пакистана. Если же руководители Великого Халифата воздержатся от действий в Тихоокеанском регионе, то Китай обязуется вслед за Россией занять нейтральную позицию.

В Россию и Китай срочно вылетели американские дипломаты. Но обе страны отказались принять делегации, чтобы не спровоцировать обострение ситуации. Министр иностранных дел России извинился и еще раз повторил, что Россия временно прекращает все без исключения прямые международные контакты, ограничившись средствами электронных коммуникаций. В сложившейся обстановке она не считает возможным даже отправить помощь пострадавшим государствам до тех пор, пока не исчезнет опасность обострения конфликта. Хотя МЧС России подготавливает небывалые по объему эшелоны гуманитарной помощи и на основе частей МВД и МО формирует десять дивизий спасателей, полностью укомплектованных специальной техникой, для отправки в пострадавшие страны. «Ого! Это же не менее ста тысяч человек!» – подумал Беловски. Далее сообщалось, что отправка спасателей будет возможна только после открытых переговоров конфликтующих сторон, чтобы она не была воспринята как акт поддержки одной из них или как военная помощь.

Это заявление было озвучено СМИ в тот момент, когда в Москве, Петербурге и других крупных городах России произошли массовые выступления протеста, повсеместно переходившие в погромы рынков, ресторанов и магазинов. Зафиксированы многочисленные случаи расправы над лицами с неславянской внешностью. А после того, как протестующие узнали, что правительство отказало пострадавшим странам в помощи, разъяренные толпы с неизвестно откуда появившимися многочисленными флагами США, смешавшимися с хоругвями, монархическими штандартами и красными знаменами, хлынули к Кремлю. В районе Красной площади и Александровского сада произошли ожесточенные столкновения демонстрантов с милицией и армейскими подразделениями. Имеются многочисленные жертвы.

Министр внутренних дел выступил с обращением к манифестантам. Он объявил чрезвычайное положение на всей территории России, которое прямо во время выступления его в эфире было прервано еще одним срочным обращением Президента к нации. Он объявил положение уже не чрезвычайным, а военным, призвал немедленно прекратить беспорядки, разойтись, помогать правоохранительным органам нейтрализовать зачинщиков и провокаторов, которых по законам военного времени будут расстреливать на месте без суда и следствия.

Интонации Президента сменились. В его голосе уже не было той спокойной сдержанности. Он оттачивал каждое слово, был взволнован, но тверд и категоричен: «Граждане России! Я обращаюсь к вам, как к своим соотечественникам, как один из вас! Нас пытаются втянуть в Мировую войну. Пожалуйста, отнеситесь ответственно к моим словам, поймите меня – при нашем участии эта война будет последней в истории человечества. Правительство будет решительно пресекать любые попытки спровоцировать его на необдуманные действия. Поэтому призываю вас отнестись с пониманием к нашим вынужденным мерам по наведению порядка. Мы не допустим хаоса в нашей стране! И тем силам, которые в данный момент необычайно активизировались, как вирус, до времени притаившийся в нашем организме, и пытаются дестабилизировать обстановку, я ответственно заявляю – вы будете уничтожены в ближайшие 24 часа! Членам всех конспиративных организаций, действующих на нашей территории, предлагаю немедленно явиться с повинной. Имейте в виду, что нам давно известны все ваши адреса, имена и фамилии!»

После обращения Президента диктор начал зачитывать приказ Главнокомандующего о военном положении, о правах и обязанностях граждан. Текст сопровождал видеорепортаж с московских улиц, где продолжались беспорядки. Конная милиция и ОМОН отсекали толпу от Кремля. Образовалась давка. Народ забился в Никольскую улицу, ринулся в разбитые окна и витрины ГУМа, в тесные Иверские ворота. Вопли задавленных людей смешались с выстрелами и колокольным звоном Казанского собора и Кремля.

В небе появился пожарный вертолет, который зачем-то сбросил на народ тонны воды. Кто-то крикнул, что это отравляющее вещество, и толпа, обезумев совсем, смяв цепи солдат, повернула обратно на Красную площадь. Потом была показана группа разъяренных людей, прикованных друг наручниками к ограде Александровского сада. Одни из них, теряя очки, исступленно кричали что-то о демократии, о позоре России, об убийцах. Другие проклинали Антихриста и, свирепо крестясь, грозили кому-то вечными муками. Кричащие при этом умудрялись сцепиться друг с другом, нанося побои ногами и головами. Потом грянул залп…

Милицейский полковник, стоящий рядом с машиной-громкоговорителем, кричал толпе, притихшей от залпа: «Такая участь ждет каждого сумасшедшего гражданина, которые из вас не понимают ни хрена!». Толпа тотчас охнула, сотни округлившихся глаз смотрели на вздрагивающие тела у ограды. Но через несколько секунд бородатый мужчина в черной униформе, размахивая фанерным крестом с какой-то надписью на перекладине, истошно заорал: «Они нас не запугают! Всех не постреляете, фашисты!». Но в тот же момент он был выдернут из толпы несколькими дюжими омоновцами и швырнут к полковнику. Тот поднял смутьяна за грудки, хотел что-то сказать, но он извернулся и ударил крестом по голове милиционера. Полковник схватился за голову, выхватил пистолет и в упор несколько раз выстрелил тому в грудь. Бородач обмяк, сел на брусчатку, дико озираясь по сторонам. Потом прижал фанерный крест к окровавленной груди и, неестественно подогнув ноги, запрокинулся на спину. Полковник подошел к нему, переложил пистолет в левую руку и трижды перекрестился на фанерный крест, на котором неумелой рукой было выведено «За Великую Русь»…

Эта сцена, показанная в прямом эфире, заставила замолчать даже диктора, который, спохватившись, продолжил зачитывать положения Закона о военном положении.

Михаил, ошарашенный увиденным, поднял взгляд на Бизона. Тот давно уже молча, не понимая языка, наблюдал картинку русского Интернета.

– Что там у вас происходит?

– У нас? Как всегда… люди умирают за идеи…

– У них что, больше ничего нет, если они умирают за идеи?

– Сэр, вы не поймете, это – Россия…

– Не пойму… зачем этим людям идея, если они умирают? Какая польза трупу от идеи?

– А за что погибли миллионы американцев? Разве не за идею демократии?

– Майкл, пойми, они погибли не добровольно. Это не их осознанный выбор.

– А демократия – это их осознанный выбор?

– Иди ты к черту, Майкл! Вы, русские, все – психи!

– Не чертыхайтесь, сэр, мы еще не выжили…

С кормы послышался голос Палмера:

– Сэр, я получил что-то вроде метеосводки.

– Ну и что там?

– Ничего хорошего, сэр, на нас идет откатная волна около двадцати баллов…

– Проклятье! Сколько у нас времени?

– Минут двадцать, сэр!

– Так, Беловски, тебе придется все же встать! Быстро убираем все предметы по банкам и шкафам! Закрываем все крышки и дверки, задраиваем люки! Достаем веревки и приматываемся намертво к скамьям, как Одиссей перед сиренами! Через двадцать минут из нас будут делать взбитые сливки!

Новая опасность придала сил. Майкл вскочил на ноги, поднял лежак банки, под которым был ящик, и покидал туда все вещи. На глаза попались несколько рулонов широкого скотча, который был в числе необходимых для спасения предметов, и бросил по одному Палмеру и Бизону.

– Это лучше веревок, не нужно будет вязать одной рукой узел!

– Ты – гений, Майкл! Вы, русские, не только умираете, как идиоты, но и выживаете, как тараканы!

После того как было все тщательно убрано и упаковано, чтобы не кувыркалось по боту, начали приматывать друг друга скотчем. Первым, как раненного, прилепили Беловски, потом Бизон спеленал Билли и уже собирался примотать себя сам, как Майкл вдруг подумал вслух:

– Командир, вложите мне нож в правую руку и примотайте к ней скотчем, а то в мои планы не входит засохнуть здесь, как муха на липучке!

– Ах ты, хитрая задница! А ведь и правда было бы обидно умереть замотанным, как мумия!

– Сэр, я тоже хочу нож! – поняв ситуацию, забеспокоился уже обездвиженный Палмер.

– Билли, пожалуйста, возьми, дорогой, он лежит во втором ящике, – хохотнул Бизон.

– Сэр, я умоляю, дайте нож!

– Уоррент-офицер Палмер, ты так уверен, что мы с лейтенантом Беловски, как старшие по званию, погибнем первыми и тебя некому будет отлепить?

– Сэр, это плохая шутка!

– Ладно, ладно, куколка Билл, держи нож.

– Благодарю вас, сэр, примотайте его мне тоже к руке!

– Палмер, знаешь, почему ты уоррент-офицер, а Беловски офицер?

– У меня еще все впереди, сэр…

– Боюсь, что нет, Билли. Ты схватил нож и рад, и даже не подумал попросить меня его раскрыть…

После того как Бизон закончил упаковывать подчиненных, ему пришлось думать, как прилепиться самому.

– Беловски, ты не хочешь, чтобы моя тушка бултыхалась по катеру, как дохлая мышь в бутылке?

– Нет, сэр, я не люблю, когда мне на лицо падают майоры ВМС!

– Тогда придумай способ меня закрепить!

– Сэр, полезайте в ящик и захлопнитесь там! – предложил Палмер.

– Хорошая мысль, уоррент-офицер! Только вместо ножа мне придется взять гранату. Вдруг ты не сможешь меня потом открыть?

– Сэр, но граната разнесет и вас в клочья!

– Какой ты заботливый, Билли, я тронут!

– Командир, доставайте спальный мешок, примотайте скотчем его к скамье и залезайте в него через голову! – предложил Беловски.

– Майкл, молодчина! Ты всегда так соображаешь или только тогда, когда боишься получить командирской задницей по русской морде?

– Сэр, я забочусь исключительно о чести двух офицеров США, ведь нас может увидеть подчиненный…

– Палмер, на всякий случай, когда мы будем кувыркаться, не подглядывай!

– Есть, сэр!

Где-то вдалеке послышался шум, похожий на отдаленный раскат грома. Только он не затихал, а наоборот, приближался, становясь с каждой секундой сильней и сильней. Бизон торопливо прилепил спальник, с трудом втиснулся в него и застегнул до конца молнию.

– Беловски, твой Бог нам и сейчас поможет?

– Да, сэр, не сомневайтесь!

– Откуда у тебя такая уверенность? Он тебе это обещал?

– Нет, сэр, но у меня с ним договор на выполнение кое-каких работ.

– Скажи ему, что я твой компаньон!

– С Богом, сэр!

Сначала бот стремительно понесло куда-то наверх, потом долбануло так, что показалось, будто вышибло палубу, а потом стало крутить, вертеть, швырять, как в гигантском аттракционе, после чего опять подбросило вверх и опустило…

Суденышко плюхнулось на воду и завертелось в разных направлениях. Майкл понял, что основная волна прошла. Сейчас придут еще несколько более мелких валов, потом все затихнет. И точно, вскоре бот как следует швырнуло опять. Что-то несколько раз грохнуло в палубу, в потолок, в борт, опять в палубу. Истошно заорал Палмер, ему вторил неистовый хрип Бизона:

– Палмер, тебе не жестко?!

– Сэр, это вы? – сквозь стон процедил Билли.

– А ты думал лошадка для беби?

– Простите, сэр, я не заметил… Вы же велели не подглядывать, когда будем кувыркаться…

– Убери с меня свой костлявый зад!

– Есть, сэр!

В это время ударила третья волна, и Палмер, охая, ухая и чертыхаясь, опять куда-то полетел.

Когда основные волны прошли, в наступившей тишине послышался голос Бизона:

– Уоррент-офицер Уильям Спенсор Палмер!

После некоторой паузы где-то в темноте что-то закряхтело:

– Я слушаю, сэр…

– Ты не ушибся, друг мой?

– Ушибами это не назовешь, командир…

– Ну, хорошо, а то ты так летал, так летал, что я подумал, что ты обязательно ушибешься…

Бизон самостоятельно вылез из мешка, помог Майклу, который, задыхаясь от смеха, не мог произнести ни слова, отделиться от скамьи. Майор продолжал:

– Уоррент-офицер, почему ты покинул свой куколь раньше времени и без приказа?

– Сэр, в сводке говорилось только об одной волне! Я думал, что все кончилось!

– И зачем только ты выпросил у меня нож!

Когда включили свет и осмотрели Палмера, оказалось, что у него серьезно рассечена голова и разбито колено. Кроме того, он был весь в синяках. Бизону пришлось обрабатывать и перевязывать его раны, так как руки Майкла были недееспособны. Обривая голову Билла, чтобы наложить швы, он заметил:

– Палмер, я – счастливый человек!

– Не сомневаюсь, сэр!

– Ты даже не спросишь – почему?

– Почему, сэр!

– Наконец-то я обнаружил у тебя мозги, Палмер! Ха-ха-ха-ха!!!

И все трое дружно засмеялись. Они, не то, что засмеялись, они просто закатились от хохота. Нервное напряжение сегодняшнего дня вырвалось из них грубой армейской шуткой, они не смеялись, они задыхались, они катались от смеха. В результате Палмер начал икать, придерживая тампон на обритой наполовину голове, а под глазом у него переливался всеми цветами радуги великолепный фингал! Бизон с нескольких попыток, хлопая себя по коленям, выдавил:

– Би… Би… Билли! Ха-ха-ха! Осторожно, не расплещи мозги! Их не так уж и много!

И они повалились от очередного приступа смеха.

Когда, вытирая слезы, еще всхлипывая и повизгивая, они успокоились, а Бизон продолжил зашивать Палмера, Беловски включил интернет-приемник. Показывали дневную съемку с вертолета, облетающего пострадавшие районы Северной Каролины. Последние слова репортера были такими: «Я не могу комментировать то, что здесь творится… вы видите сами… это нельзя комментировать… здесь нечего комментировать… Смотрите…»

Внизу, насколько хватало глаз, все пространство было залито мутной жижей. В ней были перемешаны покрытые ровным слоем одноцветной грязи какие-то формы. В некоторых угадывались животные, коровы или лошади. Видимо, здесь было ранчо или крупная ферма. В других автомобили, ящики, деревья, самый разнообразный хлам, и кругом люди, люди, люди… Людей было столько, что с воздуха они были похожи на прибрежную гальку. Майкл подумал: надо же, раньше я и не думал, что людей так много, что их в природе больше всех. В обычной жизни их не видно, они все скрыты в домах или машинах. Мы смотрели на огромные города, замечали тысячи самых разнообразных строений, небоскребов, дворцов, кварталов, а людей не видели. Но, оказывается, все города состоят из людей. Все дома просто набиты этими маленькими существами, которые сейчас поблескивают в этом бесконечном болоте, как утопленные лемминги.

По всем каналам выступали американские политики всех мастей. Одни как всегда, но менее уверенно, говорили о мировом зле, с которым должна бороться Америка, о том, что нас не сломят, мы не допустим, что свободный народ нельзя победить, и прочие дежурные фразы, другие бросились спекулировать и наживать политический капитал, упоенно смакуя недееспособность нынешней администрации. Майклу стало противно. Как разительно это все отличалось от того, что происходило в России. Удивительно, но Америка после удара притихла, затаилась в своих домиках и квартирах. Куда только подевался воинственный пафос, с которым еще недавно их провожали в поход. Где проявления американского духа? Никто не вышел на улицы, никто не бросился записываться в армию. Боевой гонор остался только у политиков перед камерой. Да и то было видно, что это не более чем позерство, а на самом деле они страшно напуганы и растеряны.

Майкл переключался с канала на канал, пока не поймал выступление одного консервативного сенатора, который в свое время приобрел имидж чуть ли не фашиста за какую-то неосторожную фразу о брачных отношениях.

Это было ток-шоу, где этот сенатор полемизировал с десятком очень знаменитых людей, начиная с известной своей образованностью топ-модели заканчивая водителем автобуса, который недавно выиграл в лотерею несколько миллионов. Смысл диспута сводился к тому, что сенатор предлагал обнести все пострадавшие районы стомильной санитарной зоной и на несколько лет запретить кому бы то ни было туда соваться. Он аргументировал это тем, что у Америки нет реальных сил на то, чтобы провести восстановительные работы на столь обширных территориях. Что через несколько дней все побережье станет гигантским источником различных заражений и эпидемий, так как трупы начнут разлагаться и нужно дать природе самой естественным образом утилизировать последствия катастрофы.

Оппонирующая сторона, под одобрительные аплодисменты и визги в студии, заявляла, что их долг захоронить сограждан, что только последний негодяй способен бросить погибших гнить в грязи под открытым небом. Что потомки нам этого не простят. Один популярный диджей решил прямо сейчас начать организовывать армию волонтеров и сбор средств. Топ-модель, изящно прослезившись, предложила свои бесплатные услуги для привлечения спонсоров.

Сенатор убеждал, что волонтеры принесут заразу на остальную территорию Америки, что на каждого волонтера придется по сотне трупов, что страна превратится в один сплошной чумной барак. Если открыть хоть кому-то доступ в пострадавшие регионы, то это значит, что там начнется дикое мародерство и грабеж. Он говорил, что через два-три года эти территории очистятся сами по себе. Останется только захоронить уже обезвреженные самой природой останки в общих могилах, организованно собрать и описать оставшееся имущество, чтобы потом найти законных наследников. Кроме того, он напоминал, что идет война и правительство со дня на день объявит мобилизацию. О какой армии волонтеров может идти речь?

После этих слов, держась за руки, студию эффектно покинули двое возмущенных тележурналистов, которым их нравственные принципы не позволили более находиться в одном помещении с таким человеком. Они воззвали к христианским чувствам и ушли под аплодисменты зрителей.

Звонки в студию были как на подбор – «Сенатор не может называться американцем!», «Это маньяк с больной фантазией!», «Если бы его семья была там?!» А ведущий взахлеб восхищался уникальными достоинствами американского народа, который способен на чудеса в трудную минуту, способен сплотиться для достижения высокой, нравственной цели и так далее…

Беловски подумал: если Бог хочет наказать, он лишает разума…

Наутро во время завтрака было решено двигаться в сторону Африки, так как, связавшись с группировкой вспомогательных кораблей 6-го флота США, которая на всех парах возвращалась в Америку из Индийского океана и имела приказ нигде не задерживаться и не отклоняться от маршрута, летчики поняли, что рассчитывать на нее не приходится. Группировка пройдет далеко от них. Гражданские суда, как и предполагалось, не спешили в Атлантику и предпочли задержаться в Индийском океане, прикрываясь самыми невероятными причинами. Хотя и так было ясно, что самая основная причина в том, что в этом океане арабы точно ничего взрывать не будут.

Продовольствия и воды на катере было достаточно, имелся даже небольшой опреснитель. Если экономно питаться, то пару месяцев вполне можно прожить. Единственная проблема – топливо. Бот был оборудован новейшим, сверхэкономным двигателем, компьютер которого подстраивался к любому виду горючего. Но запасы его все равно были ограничены. Их не хватило бы и на треть пути. Поэтому решено было максимально использовать попутные ветра и течения. Благо, что на крыше бота можно было установить небольшие пластиковые паруса.

Так прошло несколько дней. Погода постепенно прояснилась, качка успокоилась, и большая оранжевая мыльница, с тремя американскими летчиками, потихоньку ползла к Африке. Единственное, что поначалу мешало, так это запах протухшей рыбы и морских животных, трупы которых в большом количестве плавали на поверхности океана. Но постепенно к нему привыкли, да и самой дохлятины становилось все меньше и меньше. То ли природа взяла свое и пропустила ее через миллионы пищеварительных систем разных организмов, то ли она утонула. Так или иначе, кошмарные ощущения первых дней стали проходить.

Морское путешествие – это довольно скучное занятие. Пейзаж за окном весьма однообразный, поэтому развлекаться приходилось только Интернетом. Беловски целыми днями лазил по мировой сети и знакомил попутчиков с новостями.

НАТО не спешил с ответным ударом, ограничиваясь одними угрозами и обещаниями. На всем фронте боевых действий на Ближнем Востоке воцарилась тишина, временное, спонтанное перемирие. Казалось, мир замер в ожидании дальнейших событий, но каждый готов моментально среагировать на малейший шорох, как ковбои в старых вестернах. Поэтому, видимо, никто и не шуршал…

Главы воюющих государств согласились на переговоры в Москве, где был наведен абсолютный порядок. Во всех префектурах и районных управах расположились штабы народных дружин, наделенных широкими полномочиями, которые совместно с милицией и армейскими патрулями контролировали всю территорию столицы.

В целях обеспечения безопасности лиц неславянских национальностей было решено реструктурировать рынки, создав на них базы оптовых закупок. Таким образом, все желающие реализовать свои товары, делали это в кратчайший срок и совершенно беспрепятственно, но по фиксированным, более низким ценам. Затем эти товары под четким санитарным контролем выставлялись на продажу на тех же самых рынках, только продавали не раздражающие населения лица, а продавцы государственных торгующих предприятий. Эти предприятия были созданы буквально за несколько часов во всех городах России. Штат продавцов был моментально набран из тех же самых украинок, которые и работали за прилавками этих рынков.

К удивлению организаторов, на следующее же утро у ворот баз оптовых закупок выстроились километровые очереди машин с номерами рязанского, тульского, владимирского, липецкого и прочих ближних регионов.

Уровень преступности сократился в разы. Милицейские сводки «пестрели» дорожными происшествиями, разбитыми стеклами в школах и пропажами собак. Продажа алкоголя на период военного положения негосударственным организациям была запрещена, товар было предложено поместить на неопределенный срок в специальные хранилища, где заодно можно было его сдать государству по оптовым ценам.

Но самые интересные новости касались массовых явок с повинной тысяч граждан разного достоинства и положения. Каяться на Лубянку приходили и простые консьержки, и таксисты, и министры, и редакторы, и генералы, и даже борцы за права животных. Эпидемия раскаяний обрела характер снежного кома. Телевидение и Интернет регулярно показывали самые настоящие очереди, где раскаявшиеся наперебой давали интервью, торопливо выкладывая самые ужасные подробности. И каких знаменитостей там только не было, каких мастей и окрасов! Матерые коммунисты, завсегдатаи митингов и манифестаций и записные борцы за либеральные ценности паслись на одном лугу, как лев с агнцем в райских кущах. Западные каналы и новостные порталы начали было привычную бодягу про охоту на ведьм, шпиономанию, возврату к 37-му году в России, но Президент решительно отмел эти домыслы, указав на добровольный характер этого явления.

В ожидании переговоров в Москве, мир подсчитывал потери. Из крупных стран больше всего пострадали США, Франция, Португалия, Ирландия и Великобритания. Многие мелкие островные государства перестали существовать. Практически все Атлантическое побережье, как и предполагалось, начало разлагаться. Прибрежные воды кишели телами, трупный яд которых отравил флору и фауну. Правительствам пострадавших государств, пришлось оградить отравленные территории санитарными кордонами, несмотря на возмущение общественности. Они оправдались тем, что это вынужденная, временная мера. Армейским соединениям на границах зоны бедствия регулярно приходилось открывать огонь по толпам пытающихся пробиться в свои города за оставленным там имуществом людей, а военные вертолеты барражировали над руинами, расстреливая, как волков, мародеров.

Огромные массы народов эвакуировались в глубь материков, проникая правдами и неправдами на территории других государств. Германия, Польша, Венгрия, Прибалтика и прочие страны были наводнены беженцами из Франции, Испании и Англии. Там сложилась чрезвычайная обстановка, связанная с катастрофической нехваткой продуктов питания и жилья. Все взоры обратились на огромные просторы России. Но она в категоричной форме отказалась принимать беженцев, сославшись на то, что она не член НАТО и Евросоюза.

В парламентах всех бывших социалистических стран и республик СССР бурно обсуждался вопрос о выходе из НАТО и присоединении к Движению неприсоединения… во главе с Россией. Но Россия деликатно намекала, что пока не знает способа присоединения к неприсоединению. Поэтому воздержится от обсуждения таких перспектив.

В столицах этих государств прошли стихийные массовые манифестации с лозунгами «Мы с тобой, Россия!», «С Россией навеки!», «Россия – оплот мира!». Но опустевшие российские посольства отвечали лаконичными объявлениями на дверях: «Предоставление виз временно прекращено».

Первый контакт

Оранжевый бот потихоньку тарахтел, переваливаясь с вала на вал, в сторону Африки. В один из вечеров Михаил неожиданно получил электронное письмо от старого русского друга Сани Кускова из Москвы. Он приглашал на видеовстречу в режиме онлайн. Михаил был весьма удивлен тому, что Саня каким-то образом узнал его электронный адрес. Дело в том, что у всех военнослужащих США, находящихся при исполнении боевой задачи, интернет-приемники были с определенными ограничениями. Еще до выхода в море каждый обязан был предъявить его для осмотра службе контроля и задекларировать все свои контакты. Естественно, никакие русские адресаты не допускались. Поэтому пришлось остаться без личной переписки, так как в Америке близких людей у него не осталось, после того как он бросил спорт и шоу-бизнес, обрезал все старые контакты и сбежал в армию. Правда, ему раз в неделю присылали отчет о состоянии его дома во Флориде и счета в банке. Но и дом, и банк, и счет, судя по всему, уже не существовали, поэтому Беловски сильно удивился, когда увидел на мониторе пульсирующий значок полученной почты. Он подумал, что это какой-нибудь сетевой мусор, так называемый «спам», всплывший из-за всеобщего бардака на планете, но когда увидел, что это от Саня, то чуть не закричал от радости!

Нет ничего более приятного, чем получить весточку с родины, находясь за тысячи километров от нее в открытом океане! Теперь он сможет взять адреса всех своих друзей и родственников и общаться целыми днями! Саня писал: «Мишка, скачай вот эту программу (он дал ссылку), установи к себе с номером 345-361-273-856-831-ВР, зарегистрируйся в базе под именем ВР-016. Там для тебя уже зарезервирована ячейка. Жду!».

Беловский удивился еще больше. Почему нельзя поговорить общедоступным способом, используя старую и надежную ACQ-video, например? Он попытался ответить на письмо, но Саниного адреса почему-то не было. Этот факт окончательно поставил Михаила в тупик. Такого просто не могло быть! Если есть письмо, должен быть электронный адрес, с которого оно послано. Это строжайше отслеживалось международными соглашениями и организациями. Но его не было! Такое впечатление, что письмо было отправлено с этого же приемника!

Он сделал все, как просил Саня. Проинсталлировал программу на русском языке, которая называлась «Битва пророков», зарегистрировался как ВР-016 и зашел в нее. Несколько секунд на черном мониторе ничего не было, кроме белого кружочка размером с пуговицу мундира. У Беловского появилось странное ощущение, что этот кружок его изучает. Он попытался отвернуться от него, но тут же услышал нежный, но твердый женский голос, говоривший на русском: «Посмотри на меня!»

Михаил вздрогнул и посмотрел опять на кружок. «Что за ерунда! – подумал он. – Наверное, Саня прикалывается... Ну, шутник!»

Кружок медленно пополз наверх. Голос приказал: «Следи за мной!» Он дополз до верха монитора, замер и резко упал вниз, потом прыгнул вправо повыше середины, потом на этом же уровне влево и вернулся в центр. Беловский подумал: «Ну, чудит Саня, сейчас, наверное, будет какой-нибудь сюрприз! Нужно быть готовым к розыгрышу».

Тем временем кружок стал красным, голос сказал: «Приложи по очереди пальцы правой руки!». Он выполнил. Голос продолжал:

– Тебя зовут Михаил Беловский?

– Да.

После некоторой паузы было сказано:

– Михаил, приложи безымянный палец левой руки, так как правый у тебя поврежден. Впредь, при входе в систему Би-Пи, будешь в виде исключения идентифицироваться четырьмя правыми и одним левым пальцем.

– Понял, а ты кто?

– Я – оператор системы Би-Пи, меня зовут – Изволь.

– Какое интересное имя. Ты реальная или виртуальная?

– Я больше чем реальная.

– Нет, это я больше! – хотел пошутить Беловский.

– Ты не больше и не меньше. Ты такой, как есть! – строго сказала Изволь.

– Ну ладно, ладно. Изволь-ка мне лучше Саню увидеть!

– Твоя воля!

И тут же в мониторе появилась физиономия Кускова. Они не виделись в сети уже два года, с тех пор как Беловски был зачислен на действующий корабль. В последнее время флот США практически не выходил из боевых операций, поэтому с борта корабля пообщаться не удавалось. А во время достаточно редких увольнений на берег, где можно было встретиться с другом в любом интернет-автомате, Саня все время где-то отсутствовал, а все его адреса извинялись и говорили, что абонент надолго отлучился. Поговаривали, что он попал на какую-то сверхсекретную государственную службу, где занимается какими-то таинственными разработками.

– Саня, старик! Ты ли это?!

– Здорово, Миха! Наконец-то тебя мне отдали… – к удивлению Михаила, Саня был серьезен и не проявлял бурной радости от встречи. Было такое впечатление, что они вовсе не разлучались на несколько лет. Беловский немного смутился.

– Как это понимать, кто отдал?

– Не спрашивай, потом поймешь. Как твои руки?

– Откуда ты знаешь про руки?

– Миха, я прошу тебя, пока ни о чем не спрашивай! В свое время узнаешь все сам. А сейчас только слушай меня и Изволь.

– Больно строгая она у тебя! Новая подруга?

– Миша, она теперь не у меня, а у тебя. Можно сказать и так – твоя новая подруга!

– А посмотреть-то хоть на нее можно? А то подсовываешь кота в мешке, может, она мне не понравится? – попытался опять перевести разговор на шутливый тон Михаил.

Тут опять появился строгий голос Изволь:

– Придет время – увидишь!

– Саня, скажи, ты меня дуришь? – совсем растерялся Беловски.

– Нет, не дурю. Шутки кончились, Миша. Ты разве еще не понял это? Мы с большим трудом тебя вытащили.

– Откуда меня вытащили, хватит меня за нос водить!

– Мишка, умоляю, пока ничему не удивляйся, ничего не спрашивай. Только слушай и делай то, что мы тебе скажем. Для убедительности посмотри вот эту съемку.

Саня исчез, вместо него на экране появилось море, на поверхности которого плавал обычный в последнее время мусор, дохлая рыба, какие-то обломки и человек. Вернее, военный летчик ВМС США. Было видно, что это был мертвый летчик. Тело раздулось, комбинезон был разодран. Левая рука была сильно повреждена, возможно, даже оторвана и болталась произвольно от тела, удерживаясь лишь материей комбинезона. Камера наехала на летчика ближе, и Майкл увидел – на руке были старые советские часы с красной звездой на разбитом циферблате…

– Саня, что за ужасы ты показываешь?

– Смотри дальше!

Картинка сменилась. Опять море, опять дохлая рыба и опять труп. На этот раз раздетый, скорченный, с рюкзачком от запасного парашюта за спиной. Вокруг трупа стая хищной рыбешки.

– Показать ближе, Миша?

– Нет, Сань, достаточно… вполне…

– Тогда слушай: завтра утром, в 7.00, сними управление вашим ботом с автонавигатора, возьми 15 градусов южнее и строго держи этот курс. В 12.30 получишь новые инструкции.

Беловский после просмотра собственных трупов стал совсем серьезным, шутливо-радостное настроение от встречи с другом детства улетучилось, в нем включился офицер.

– Сань, я ведь военнослужащий США…

– Если ты почувствуешь, что действуешь против США, то всегда сможешь отказаться. Кроме того, все твои действия будут известны твоему начальству и зафиксированы бортовыми приборами. Так что – не сомневайся.

– Понял, Саня!

– И ни на секунду не расставайся с интернет-приемником. Лучше повесь его на шею. А сейчас достань в носовом отсеке, прямо под штурвалом в бардачке, тюбик. Потом сними повязки на руках, промой раны вашей универсальной активированной водой и намажь нашей мазью из тюбика. Больше не забинтовывай. Потом помажь все другие ушибы и травмы. Так и ложись спать.

– Понял тебя.

– Все, Миша, желаю удачи!

Саня в мониторе погас так же неожиданно, как и появился.

Ошеломленный Беловски тупо смотрел в черный экран. Он судорожно соображал, анализировал эту странную видеовстречу. Что у наших за технологии такие появились? Каким образом они добились такого? Ему стало как-то радостно и уютно на душе. Теперь он с другом, который ему помогает, который всегда где-то рядом. Ему вспомнились ужасные кадры с трупами на волнах. По спине пробежал холодок. Мысленно он опять перенесся в те ледяные волны, когда жизнь покидала его окоченевшее тело, когда он орал: «Господи, я знаю, что ты от меня хочешь!» И он действительно именно тогда только понял, что тяготило его сердце все годы, проведенные в Америке. Что заставило его отказаться от успеха, от огромных денег, от блестящего будущего и начать карьеру простого офицера! На него смотрели как на идиота. Пресса и телевидение целый месяц пережевывали его странный поступок. Жена, отсудив половину имущества, бросила его как последнего дурака. Он и не сопротивлялся, что бесило жену еще больше. Надо было ей все отдать, но он, больше потому, что так принято, чем по собственному желанию, нанял адвоката, который сам разбирался с его женой на всех судах. Беловски даже не знает, сколько их было всего, даже не явился ни на один из них.

Это была пощечина, даже не пощечина, а целая оплеуха жене. В это время ее часто приглашали на передачи, где она с удовольствием мстила, смаковала подробности их семейной жизни и говорила во всеуслышание, что у Беловски повредился рассудок на религиозной почве. И действительно, для Америки это было так. В Америке никто не бросает многомиллионные состояния и не уходит служить на авианосец за обычное офицерское жалованье. Тем более на религиозной почве!

Потом многие ему говорили, что его адвокат, пользуясь полным идиотизмом клиента, пошел на сговор с его женой. Поэтому ей удалось отсудить круглую сумму и множество различного движимого и недвижимого имущества. Хотя их брак был зарегистрирован в России, американского брачного контракта они не заключали, детей у них не было, и при желании она могла бы оказаться у разбитого корыта в своей Калуге.

Когда он, известный человек, знаменитый спортсмен, шоу-звезда, национальный герой со скандальной репутацией (ведь бросить все – это грандиозный скандал, уничтожающий напрочь репутацию), когда он пришел записываться в корпус морской авиации, его сразу развернули назад и указали пальцем на дурдом. Но он добивался своего. Добивался так же настырно, как шел ко всем спортивным достижениям. Он нанял нового адвоката, который подал в суд на корпус за дискриминацию Беловски. Было очень трудно выиграть процесс, на суд оказывалось колоссальное давление. Власти не хотели проигрывать русскому, эмигранту в первом поколении, рвущемуся в святая святых Америки – военно-морскому флоту. К тому же русскому с репутацией идиота!

Но он выиграл! Судьи как ни искали, но так и не нашли бреши в демократическом американском законодательстве и не смогли запретить Майклу поступить в корпус. Он сдал все экзамены и тесты на «отлично», отменное здоровье и спортивное телосложение заставили замолчать несколько предвзятых медкомиссий. Более того, у него уже были спортивные регалии и награды в авиационном спорте. Приемной комиссии, даже не комиссии, а целому консилиуму, он демонстрировал видеозаписи высшего пилотажа, как на спортивных винтовых самолетах, так и на реактивных. И комиссия сдалась…

Но и на этом трудности не кончились. После того как он досрочно и с отличием закончил обучение, стал офицером, его не захотело брать ни одно из подразделений ВМС. Командование долго ломало голову, куда пристроить русского, пока какой-то штабной остряк не придумал зачислить его на базу Fallon в эскадрилью номер 13 с дурацким названием «Сражающиеся святые». Задача пилотов этой эскадрильи заключалось в том, что они должны играть роль «плохих парней» нападающих на США с целью обучения молодых летчиков ВМС. Все самолеты этого подразделения имели камуфляж «условного противника». Естественно, Беловски посадили на русский самолет…

Летать со звездами на борту было приятно. Еще приятней было издеваться над щенками курсантами, которых он изматывал в воздухе так, что они раз за разом не могли сдать норматив. Его самолет стал проклятием и для инструкторов, и для летного молодняка. Командование каждый раз приходило в ярость от того что «противник» всегда беспрепятственно поражал условные цели, а будущие асы ничего не могли с ним сделать.

В такой ситуации Майкла возненавидели все «святые» 13-й эскадрильи. Служить стало невыносимо.

Помог случай. У него был собственный самолет, на котором он регулярно летал просто ради удовольствия. Он стоял в арендуемом им ангаре, на маленьком частном аэродроме, недалеко от его дома во Флориде. Услугами этого аэродрома пользовались многие состоятельные соседи. И вот однажды, когда уже возвращался с воздушной прогулки над морем, он связался с аэропортом и запросил посадки. Знакомый диспетчер ответил:

– Сэр, вы не могли бы задержаться в воздухе. У нас форсмажор!

– Что случилось, Джимми?

– Двухмоторный «Харриер» уже полчаса не может выпустить шасси, возможно, он будет садиться на брюхо.

– Кто на борту?

– Офицер авиации ВМС Джордж Ларош. Он летит с женой и маленькой дочерью из Норфолка. У них нет парашютов!

– Свяжите меня с ним!

Когда связь была установлена, Майкл сказал:

– Мистер Ларош, сэр, говорит лейтенант морской авиации Беловски!

– Беловски? Тот самый рашн крейзи? Слушаю тебя, лейтенант!

– Откуда вы меня знаете?

– Кто же тебя не знает…

– Сэр, у меня есть парашют.

– Рад за тебя!

– Сэр, вы не поняли, я хочу его вам передать!

– Ты в своем уме? Я не поймаю!

– Сэр, я уже неоднократно делал такой трюк, даже не с парашютом, а с человеком!

– Это как?

– Вы знаете, шоу «У безумцев получается все!»?

– Знаю.

– Так вот, сэр, моя партнерша, каскадер, выходила за борт на металлическом фале. Я постепенно стравливал фал специальной лебедкой, и она в воздухе пересаживалась на другой самолет, летящий сзади.

– Ну и что?

– Сэр, эта лебедка с поясом для партнерши у меня на борту!

– Беловски, я не один, нас тут трое.

– Сэр, я знаю! Я передам вам парашют, потом быстро возьму на земле еще два, взлечу и передам вам остальные!

– Ты и правда идиот, Беловски!

– Сэр, это – шанс!

– У меня топливо на исходе, я не продержусь так долго…

– Сэр, не будем терять времени! Я прикрепляю парашют к фалу и спускаю вам. Вы пристраиваетесь за мной и ловите! Самое главное – не зацепить его винтом!

– Не учи меня жить, птенец!

Ларош был опытным летчиком, поэтому ему без особого труда удалось схватить фал с парашютом.

– Сэр, у меня созрел новый план! – предложил Беловски.

– Говори, офицер!

– Пусть ваша жена пристегнется к поясу и выходит на крыло, а парашют останется у вас!

– Беловски, таким способом жены меня еще не покидали!

– Она вернется к вам, сэр!

После недолгих уговоров, которые были слышны в эфире и суть которых лучше не переводить, Ларош предложил жене последний аргумент: «Не хочешь ты, давай пояс мне, я сам пойду к русскому!» После чего дверца кабины открылась, и на крыло, вцепившись в нее, вышла молодая женщина.

– Сэр, уговорите вашу супругу отпустить дверцу, когда я начну ее поднимать. Я боюсь, что она пришвартует ваш «Харриер» ко мне! – кричал Майкл.

– Вот смотри, Беловски, женщины всегда так за меня цепляются…

– Не сомневаюсь, сэр! Но сделайте что-нибудь такое, чтобы она хлопнула наконец дверью и ушла!

– Это моя четвертая жена, лейтенант! И я ей все время говорил – если и ты хлопнешь дверью, то мне придется жениться еще раз!

– Сэр, придется вам самим ее бросить!

– Это как?

– Разожмите ей руки и в тот же момент спикируйте вниз!

– Черт побери, никогда еще щенок не учил меня бросать жен…

– С Богом, сэр!

«Харриер» резко провалился вниз и назад, женщина, повиснув в воздухе на тросе, заверещала так, что заглушила рев трех двигателей. Беловски включил привод лебедки и не спеша подтянул трепыхающуюся мисс Ларош к своему самолету. Теперь было важно заставить ее влезть на крыло и сесть в кабину. Этого Майкл опасался сильнее всего. Но женщина, увидев, что самолет уже совсем близко, как-то неожиданно успокоилась, проявила фантастическую прыть и через минуту таращила глаза уже в кабине.

Мистер Ларош все это время летел сзади. Когда он увидел, что его суженая благополучно спаслась, он отключил радио и развернул самолет в сторону океана. Как Беловски не вызывал его на связь, тот больше не откликался.

Майклу ничего больше не оставалось, как молча сопровождать его самолет. Немного не долетая до линии берега, Ларош выпрыгнул из машины с парашютом за спиной и ребенком на груди. «Харриер» самостоятельно улетел куда-то в океан, а счастливый отец с дочерью благополучно приземлились на лазурную отмель.

На аэродроме Майкла уже ждала толпа репортеров с камерами, которых всегда полно во Флориде. Оказывается, это шоу в прямом эфире показывали сразу несколько каналов. Снимали не только с земли, но и с самолета, который тут же на взлетной полосе срочно наняла одна съемочная группа. Кроме того, старый пройдоха, диспетчер Джимми, за 500 долларов подключил микрофон телевизионщиков к рации, и шоу проходило с «живым» звуком!

Это была сенсация! Такого репортажа Америка не видела давно! Потом все каналы по нескольку раз прокрутили этот сюжет, обсуждали на многочисленных передачах и ток-шоу. Это было событие месяца. Имя Беловски опять взлетело до небес. На аэродроме мисс Ларош больше всех красовалась перед камерами, в сотый раз рассказывая, как ее спасал симпатичный лейтенант. А сам Ларош в это время невозмутимо купался со своей дочкой в море, пока за ним не прилетели сразу четыре вертолета. Один спасательный, второй полицейский и два телевизионщиков.

Когда его привезли на аэродром, где происходила спонтанная пресс-конференция диспетчера аэродрома Джимми и мисс Ларош, он вырвал Беловски из толпы журналистов и жен соседних миллионеров и дал мокрую визитку:

– Завтра позвони!

Больше он ничего не сказал, запихал жену и дочку в машину и с визгом резины умчался от растерявшихся журналистов.

Потом был жуткий месяц, во время которого Беловски рвали на части все, кому не лень, начиная от сопливых фанаток, дежуривших всю ночь у его дома, заканчивая первой леди Америки, женой Президента, которая пожелала лично познакомиться с героем и заставила супруга вручить ему орден. И даже его бывшая жена, надеясь восстановить отношения, принеслась на красном «Феррари» прямо к одной из телестудий с рабочей версией: «Когда я увидела его в опасности, я поняла, что люблю и буду любить его вечно!»

Зато через месяц Майкл уже занимал каюту на атомном ударном авианосце «Президент Клинтон», где 2-й эскадрильей командовал майор Ларош.

Но все это время его не покидало какое-то подлое чувство, как будто он делает что-то лишнее. Он не понимал, что именно в его жизни плохо, почему ему вся эта суета бесконечно безразлична и что еще он должен свершить, чтобы наконец это чувство прошло.

У него было много возможностей остаться на берегу, ему предлагали инструкторскую работу, так как он классный пилот, но он рвался в бой. Два года беспрерывных походов, вылетов, бомбежек в Афганистане, Ираке, Сирии, Ливии, Турецком Курдистане. Он рисковал, совершал чудеса атак с воздуха, немыслимыми способами дразнил зенитные ракетные комплексы ПВО, выманивая у них в молоко весь боекомплект, а потом расстреливая их, уже беззащитных. Опасность на какое-то время будоражила его, но не надолго. Подлое сосущее чувство не проходило, а только обострялось. Озарение пришло в ледяных волнах за секунду до смерти. У него появилась цель, и проявился смысл. Чудны дела твои, Господи!

От воспоминаний Михаила оторвал голос Изволь:

– Ты не забыл, что тебе нужно взять крем и обработать руки?

– Ты еще здесь? – удивился он.

– Я всегда буду с тобой.

– Даже…

– Нет, я деликатная девушка, в этих случаях программа Би-Пи блокирует некоторые мои функции. Я просто не вижу ничего плохого.

– Совсем не видишь?

– Я не знаю – что это такое. Я – как ребенок. Я не умею осуждать, врать, льстить, хитрить…

– Стоп-стоп-стоп! Достаточно! А недостатки у тебя есть?

– Должны быть… В мире нет ничего совершенного.

– Какие?

– Я же тебе сказала – я не вижу ничего плохого. Я не знаю, что такое недостаток. Даже у себя. Канал нашего с тобой общения не пропускает отрицательные эмоции, я – некорректную информацию о тебе. Знай это и не стесняйся ничего.

– Понятно. Моя жена тоже считала, что она не имеет недостатков…

– Ты все-таки возьми тюбик, намажь руки и сломанные ребра заодно. Не помешает. Остатки завтра выдави на голову Палмера.

– Ха! Да ты веселая девица!

– Что смешного я сказала?

– Ну, как, разве это не смешно – выдавить остатки на голову Палмера?!

– Не понимаю. Я всего лишь конкретно назвала действие, которое ты можешь произвести.

– М-да, похоже… я уже заметил у тебя один недостаток…

Он сходил на нос, открыл бардачок, там действительно оказался маленький белый тюбик. То, что он не имел какого-то особого дизайна, говорило о том, что этот крем не производился для продажи. На нем стояла маркировка русскими буквами.

Беловский взял тюбик, пошел к своей постели, и только тут до него дошло: откуда в бардачке новейшего спасательного бота ВМФ США мог оказаться русский тюбик?

– Изволь!

– Не удивляйся ничему и ничего не спрашивай! – строго повторила она.

– Идиотизм какой-то… А я еще обижался, когда американцы говорили, что русские все идиоты…

Утром его разбудил будильник. Беловский никогда не ставил будильник рядом с собой с тех пор, как однажды проспал школу, машинально, еще не проснувшись, нажав клавишу, после чего уснул опять. С тех пор он ставил будильник как можно дальше от себя, чтобы нужно было встать с постели и сделать несколько осознанных шагов. Поэтому и сейчас он вскочил с лежака, открыл глаза и стал искать будильник. Куда же он его поставил? Постепенно просыпаясь и осознавая, что находится в боте, посреди Атлантического океана, он с удивлением понял, что никакого будильника здесь нет и быть не может. Будильник ему приснился! Он посмотрел на часы, на них было без трех минут семь…

Михаил встал абсолютно бодрым и здоровым. Посмотрел на свои руки и удивился – опухоль прошла совсем, почти все раны зажили, остались только самые глубокие, да и то уже в виде безболезненных болячек, которые вот-вот отскочат. Даже сломанные ребра, которые еще вечером напоминали о себе при каждом движении, совсем не болели. Михаил соскочил с лежака, смачно потянулся и направился на нос, к автонавигатору, менять курс катера. Неожиданно сзади его окликнул перемотанный бинтами Палмер:

– Лейтенант, я выставил наиболее оптимальный курс. Зачем ты его меняешь?

– Билли, по-моему, из нас двоих офицер – только я.

– Лейтенант Беловски, я вынужден доложить майору Ларошу о ваших странных поступках.

– Билли, да что с тобой случилось? Видать, ты сильно ударился головой. Ты меня подозреваешь?

– Да, я подозреваю тебя в шпионаже.

– Это серьезное обвинение, уоррент-офицер! – вмешался проснувшийся Бизон. – У тебя есть доказательства?

– Сэр, лейтенант Беловски проснулся раньше всех и без предупреждения поменял курс. А вечером он разговаривал с кем-то по-русски!

– Майкл, что все это значит?

– Сэр, я подумал…

– С кем ты говорил вчера?

– Со своим школьным товарищем, сэр.

– Откуда у тебя его адрес?

– Сэр…

– Беловски, ты знаешь, что в боевом походе у тебя не должно быть контактов с иностранцами?

– Сэр, позвольте мне объясниться! У меня не было контактов, они сами меня нашли!

– Как это возможно? Почему меня русские не нашли, почему Палмера не нашли?!

В это время на бортовом компьютере засвистел сигнал вызова. Бизон отмахнулся:

– Палмер, узнай – кто там?

– Сэр, это вас…

– Странно… Алло, майор Ларош слушает!

Из колонок послышался бодрый голос Изволь. Она на прекрасном английском сказала:

– Мистер Ларош, с вами говорит международная служба спасения на водах. Российская станция спутниковой координации. Я – Светлана Громова.

– Что вам угодно? – недоверчиво буркнул Бизон.

– Немного южнее вашего курса находится океанская яхта «Наяда», которую унесло от берегов Сьерра-Леоне. На борту никого нет. Я предлагаю вам вернуть яхту владельцу, гражданину Великобритании Джонатану Коэну.

– Заманчивое предложение…

– Это очень дорогая яхта. Мистер Коэн сделал запрос нашей спутниковой системе на ее поиски. Нам удалось обнаружить «Наяду», но вокруг на тысячу миль, кроме вас, никого нет. Поэтому мы подумали…

– Да, да, я вас понял…

– Вам совсем необязательно бросать ваше судно. Если оно вам дорого, то вы могли бы взять его на буксир и на приличной скорости прибыть в Сьерра-Леоне. Мистер Коэн весьма состоятельный и авторитетный человек. Он обещает вам хорошее вознаграждение, свою защиту в Африке и доставку в любую точку планеты на его личном самолете.

– Спасибо, миссис…

– Громова, сэр.

– Благодарю вас, миссис Громова, мы обсудим ваше предложение.

– Хорошо, мистер Ларош. Координаты яхты имеются у лейтенанта Беловски. Желаю удачного путешествия!

Связь закончилась. Бизон выразительно посмотрел на Беловски, потом перевел взгляд на Палмера и сказал:

– Уоррент-офицер, если тебе не нравится курс лейтенанта, можешь двигаться своим. Только после того, когда мы помашем тебе ручкой с яхты…

К полудню действительно они увидели роскошную современнейшую яхту вроде тех, на которых совершают круизы миллиардеры. Через полчаса они уже закидывали на ее борт свои вещи.

Дежа вю

Странное чувство охватило Майкла, когда он вступил на борт «Наяды». Яхта была действительно очень дорогая, даже не то, что дорогая, а возмутительно дорогая. Беловски видел много дорогих яхт, но такую роскошь впервые. Казалось, что главной целью ее создателей было потратить как можно больше денег. Великолепные современные формы судна отлично сочетались с общим, немного восточным стилем дизайнерского решения. Золоченый такелаж, перламутровые стекла, даже открытая палуба, была инкрустирована наборным паркетом. Мягкие, при каждом шаге издающие приятные клавишные звуки ступеньки трапов вели в потрясающие интерьеры. Кругом редкие породы дерева, кожа, натуральные камни, живопись, и что самое поразительное – все напичкано электроникой так, что неожиданные сюрпризы встречались буквально на каждом шагу.

Но не это больше всего потрясло. Острое восхищение увиденным, странным образом перебивалось ощущением того, что он все это уже видел. Что ему все тут знакомо. Это трудно объяснить, но с любопытством заглядывая в каюты, с открытым ртом рассматривая их, он как будто вспоминал какой-то забытый сон. Он пытался вспомнить этот сон, но ровным счетом ничего в памяти не было, да и быть не могло. Он совершенно точно никогда этого не видел и видеть не мог. Но, поворачивая голову в другую сторону, он опять ловил себя на том, что какое-то ускользающее от его сознания воспоминание все-таки было.

«Дежа вю», – подумал Майкл. Ничего удивительного… после всего случившегося с ним, этот маленький психический дискомфорт, наверное – мелочь. Хорошо хоть совсем крыша не съехала. Он вспомнил, что где-то читал о том, что некоторых людей это психическое расстройство доводит до полного сумасшествия. Что оно может измотать человека, заставить потерять ощущение реальности, действительности всего происходящего вокруг. Этого еще не хватало…

Причем началось оно несколько дней назад, еще в катере, когда он отлеживался на банке и смотрел в качающийся потолок бота. На корме переговаривались Бизон с Палмером, по палубе каталась консервная банка. Вся эта ситуация, включая фразы и ощущение затекшей от долгого лежания спины, как-то остро вспомнилась, но неуловимо тут же забылась. Потом это чувство стало повторяться. Он брал в руку галету, надрывал пакетик с джемом и ловил себя на мысли, что он это уже делал. Именно тут, именно расставив широко от качки ноги, именно глядя в серую Атлантику за окном. Но где, когда? Воспоминание было где-то близко. Где-то рядом, в сознании. Казалось, что еще немного, еще чуть-чуть зацепиться за какую-нибудь мельчайшую, но конкретную деталь и оно потянется как цепочка, вспомнится целиком. Но оно не цеплялось. Но оно продолжало дразнить своей близостью и, почему-то, важностью.

Когда он попал на борт яхты, это расстройство усилилось. Беловски чувствовал, что сходит с ума, что просто тупеет, становится неадекватным. Нет, так дальше нельзя, нужно что-то делать! Он вспомнил про Саню и Изволь. Может быть, им пожаловаться? В конце-то концов, психика – это тоже здоровье. Может, скажут, что на яхте лежит еще какой-нибудь русский тюбик, чтобы помазать голову? Чтобы опять стать нормальным человеком!

Он активировал интернет-приемник и позвал Изволь.

– Здравствуй, Миша. Я все знаю, уже работаю…

– Что ты знаешь?! – чуть не заорал Беловский. – Где Саня? Позови Саню!

– Да я и без Сани справлюсь. Чего шумишь?

– Позови Саню! – угрожающе повторил Михаил.

– Миш, ну поверь мне, не стоит так волноваться, сейчас я все исправлю! – уже дрожащим голосом взмолилась Изволь.

– Что ты исправишь, что?!

– Это я виновата, Миш, не говори Сане. Это моя недоработка. Сейчас почистим следы. Забыла совсем… дура! – почти плача сказала она.

– Какие следы?! Ты чего городишь? Зови Саню, виртуальная кукла!

– Я не виртуальная, – сухо и обиженно сказала Изволь. От плаксивости в голосе не осталось и следа. – Будет тебе Саня, истерик…

– Что? Что?? Я??? – заикаясь от неожиданности такого поведения электронного оператора, замямлил было Беловский, но появился Саня. Он без подготовки, не обращая внимания на склоненного в позе гневного вопросительного знака над приемником Беловского, накинулся на Изволь:

– Ты чего наделала! А? Ты, ты соображаешь – чего ты натворила?!

– Саша, я…

– Что я? Что я? Ты чуть не испортила ВСЕ! Ты чуть не уничтожила ВСЕ! Осталось девяносто семь часов, ты это понимаешь?! Мы уже никого не успеем подготовить! Уже никогда! Понимаешь?! У нас уже нет ресурсов на новый проект!

– Саша, – всхлипывала Изволь, – Саша, я все понимаю, я сама в ужасе, Саша, я сейчас, я уже заканчиваю, я уже почти развела и стерла. Все будет нормально!

– Ты хоть ощущаешь свою ответственность?!

– Да, Саш, ощущаю, понимаю. Я стараюсь. С Мишей все будет нормально. Я уже почти закончила!

– При чем тут Миша? Ты только про Мишу и думаешь! А нужно про всех, про всех думать! Про семнадцать миллиардов думать! Брось из головы своего Мишу! Говорил я, что вместо тебя нужен мужик, говорил, что нужен мужик! Э-эх!

– Еще один истерик… Поздно, Саня, мужика искать, осталось девяносто семь часов…

– Ты посмотри на нее, она еще и огрызается!

Изволь, напряженно что-то делая, бормотала под нос:

– Мужик ему нужен... Истерики все мужики… что один, что другой… Сейчас все будет, сейчас, не волнуйтесь, мужики…

Она замолчала, было слышно ее сосредоточенное сопение. Беловский подумал: так она и правда живая?

– Ну, вот, мужики мои, все готово, можете вытирать сопли…

Беловский, молчавший все это время, наконец осмелился спросить:

– Что у вас там случилось-то?

– Привет, Миха, – ответил Саня, – это не у нас случилось, это у тебя чуть не случилось.

– А что со мной могло случиться?

– Да многое могло. Мог оказаться в открытом океане в одних трусах, в лучшем случае.

– А в худшем?

– А в худшем ты мог вообще бесследно исчезнуть или погибнуть от внутриклеточной микроаритмии.

– Что это такое?

– Это когда все элементы твоего организма живут в разное время.

– Чего-чего?!

– Ну, не то чтобы совсем в разное время, но с почти нефиксируемым опережением или отставанием. Буквально на тысячные доли секунды. Происходит нарушение внутренних ритмов, и в организме чего-нибудь рвется. Чаще всего, что тоньше – сосуды…

– А если на миллионные доли секунды?

– На миллионных аритмиях вся жизнь и существует. Это нормальное состояние внутреннего времени любого предмета. Если бы не было временной разницы элементов всей природы, то мир бы остановился. Прекратилось бы движение элементарных частиц, произошел бы застой и прекращение всяческого движения. Все мировое вещество вернулось бы в первоначальное состояние.

– Это что за состояние?

– Это наиболее рациональное состояние. Наиболее компактное состояние мирового вещества. Помнишь, в нашем детстве продавали сладкую вату? Мы покупали ее большущими пакетами. Но на самом деле это был взбитый сахар. На самую большую порцию уходило меньше ложки сахара. Так и вещество во вселенной взбито временной аритмией. Частицы находятся чуть-чуть в разном времени и не могут соединиться в компактный брикет. Хотя стремятся все время к этому, но бесконечно не могут встретиться. Вот они и крутятся.

– Это как такты в двигателе?

– Точно, Миш, похоже на такты. Если бы во всех цилиндрах двигателя происходило зажигание ОДНОВРЕМЕННО, то двигатель бы заглох.

– А со мной-то что было?

– С тобой? Да вот, по вине этой стрелочницы, начали встречаться два твоих временных проекта.

– ???

– Тебе еще многое предстоит узнать. Пока скажу лишь, что у всех людей существует множество путей. Имеется в виду – временные пути. Один приводит человека в пропасть, другой в тупик, десятый в огонь и лишь один из миллионов вариантов правильный. В данном случае, по техническим причинам произошло наслоение одного временного пути на другой. Знаешь, как железнодорожные пути сходятся в один на стрелках?

– Ну, знаю…

– У тебя ведь было острое дежа вю?

– Да…

– Дежа вю, это не болезнь, Миха. Это наслоение путей, ошибки диспетчера, так сказать. Ты одновременно находился в двух проектах.

– А, понятно теперь… теперь кое-что выстраивается. Мои трупы – это другие проекты моей жизни?

– Да.

– И много их у меня?

– Трупов?

– Нет, проектов.

– Бесконечно много. Жизнь – это дерево, где каждый новый миг может развиться по-разному. Ты можешь проснуться и встать с левой ноги, а можешь с правой. Это уже разные ветви. Ты ежесекундно находишься как витязь на распутье. Ты миллионы раз мог погибнуть под колесами каждой, проезжающей мимо тебя машины. Сколько машин проехало мимо тебя – считал? У каждой из них могли отказать тормоза, лопнуть колесо. Но этого не случилось, так как у всех этих машин и у их водителей – миллионы своих проектов. Они по ряду причин тебя не сбили.

– Что это за причины? Можно как-то их регулировать, выбирать проекты?

– Конечно, можно. Это было известно давно. Даже всегда.

– Как это? Почему я не знал?

– Ты знал, просто не задумывался. Ты же верующий, Миха. Значит, способен молиться и каяться. Что такое покаяние? Это сожаление о прошлом, о содеянном когда-то. Если ты сильно и искренне каешься, то тем самым исправляешь свое прошлое. Бывает даже так, что ты как бы обратно возвращаешься в прошлое и переживаешь всю жизнь заново по другому проекту, потому что ты понял, что твой нынешний проект неверен, ведет не туда. Но в этом случае из твоей памяти начисто стирается твой первый проект. Ты совершенно его забываешь. Просто твоя жизнь очищается от твоей сегодняшней или вчерашней ошибки, как и не было ее, потому что ты в ней уже раскаялся в будущем.

– Уже в будущем? Ты русский язык не забыл?

– Нет, не забыл. Бывают, правда, некоторые накладки в виде тех же дежа вю или снов, в которых мы видим себя в таких ситуациях, в которых мы никогда не были, а на самом деле были, только не помним.

– Ты это серьезно?

– А русский тюбик в бардачке американского бота ты нашел серьезно?

– А какое отношение тюбик имеет к покаянию?

– Ха-ха! Нет, к покаянию – никакого. Просто если в принципе возможна работа со временем, значит, можно и тюбик просунуть завтра, а получишь ты его сегодня.

– Но как?

– Об этом позже тебе расскажет Изволь. Прости, мне нужно отключиться, дел по горло! Мы с тобой еще накалякаемся!

– Ну, пока!

Инструктаж из будущего

Михаил сел на роскошный диван в каюте, где он находился. С интересом огляделся по сторонам, проверяя себя на дежа вю. Все было нормально – дежа вю прошло. Из приемника раздался обиженный голос Изволь:

– Что, проверяешь? Не волнуйся за крышу, больше не съедет.

– Я и не волнуюсь…

– Да ладно! Посмотрел бы на свое выражение лица полчаса назад, когда ты башкой крутил туда-сюда!

– Ты же вроде не замечаешь плохого?

– Я не замечаю постыдного, чтобы не смущать тебя своим постоянным присутствием. А то ты в туалет перестанешь ходить.

– Так ты живая?

– Конечно, живая!

– Ты, это… прости меня тогда, я думал, что ты виртуальная…

– Я это уже поняла. Ладно, я не злюсь.

– А если ты живая, то как же ты можешь не замечать постыдного?

– Как дети.

– Но ты же, кажется, уже не ребенок?

– Нет, я ребенок. Сейчас мне еще только 2 года.

– Ха! 2 года? До пенсии?

– Очень остроумно…

– Прости, вырвалось. Но, мне кажется, у тебя еще не тот возраст, чтобы обижаться на такие шутки.

– Говорю же тебе – мне сейчас всего два года, два месяца!

– Угу… разве я спорю…

– Да нет же, правда – мне два годика! – рассмеялась Изволь. – Просто ты общаешься со мной в мои девятнадцать лет. Оператор Битвы Пророков может быть только из будущего времени.

– Почему? – уже ничему не удивляясь, спросил Беловский.

– Потому что человек работать может только с прошлым. Будущее для него закрыто. Для него еще не было будущего. А прошлое уже было, поэтому оно доступно.

– Но ты же из будущего, а я с тобой общаюсь. Выходит, что можно работать с будущим?

– Нет, это не ты, а я с тобой общаюсь! Я могу с тобой работать, а ты со мной не можешь. Ты для меня – прошлое, а я для тебя – будущее.

– Разве это не взаимно? Ведь общение – это обоюдный процесс.

– Нет, не обоюдный. Я могу прекратить с тобой общаться, а ты не можешь.

– А если я выключу приемник?

– Я тут же его включу, и ты забудешь, что выключал.

– Так, значит, ты в принципе можешь делать со мной что угодно?

– В принципе могу, но не могу... Все зависит от полномочий. У меня нет полномочий самостоятельно менять прошлое.

– Почему?

– Ты – история. Ты – то, что уже случилось. Если я изменю твою судьбу, то вся человеческая история может развиться по-другому. Поэтому мне ничего в прошлом трогать нельзя. Нельзя даже камень убрать с дороги, потому что об него может споткнуться какой-нибудь человек, поэтому он захромает и опоздает на электричку, которая сойдет с рельсов, и все погибнут. А человек этот останется живым, родит дочку, которая потом станет акушеркой и откачает задохнувшегося при родах младенца, который потом станет олимпийским чемпионом Михаилом Беловским. А все из-за какого-то камня на дороге.

– Но вы же трогаете, вы же меня, например, трогаете? Тюбик подсунули, опять же…

– Нет, мы к тебе не прикасаемся. Ты сам живешь в своем времени. Мы же только поправляем твой путь.

– Разве это уже не вмешательство в историю?

– Это не наше вмешательство. Пока это только твои действия. Мы предлагаем тебе выбор, а сами живем, как и ты. Ведь и у меня есть свои жизненные проекты, которые корректируются откуда-то сверху, из будущего или из того места, где времени нет. Где время – как кинопленка у режиссера. Он отматывает назад, если нужно, вырезает целые куски, вставляет другие. Так, как ему надо. Он – Творец! Сейчас Он распорядился так, что я участвую в программе «Битва пророков» и выслушиваю от тебя всякие гадости…

– Ну ладно тебе!

– Шучу…

– Все-таки мне непонятно – если вы не трогаете прошлое, то как же вы его исправляете?

– Не мы его исправляем, а те, которые живут в то время. Мы лишь помогаем им. И на это у нас есть санкции от Режиссера. Правда, некоторые из нас имеют санкции на агентурную работу в чужом для них времени. Я в этом плохо разбираюсь, это не моя компетенция.

– Но вы же корректируете действия людей в других временах, значит, вы участвуете в исправлении прошлого?

– Это совсем другое дело. Мы сами не можем переместить камень на дороге, потому что мы находимся в другом времени. В наше время, возможно, этот камень уже стал пылью. Но мы можем влиять, общаться с тобой, например. Потому что слово и мысль могут существовать вне времени. Это единственное, что связывает прошлое с будущим. И мы можем попросить тебя не убирать с дороги камень, для того чтобы в будущем акушер спас Мишу Беловского.

– А что же в настоящем?

– Считай, что для тебя настоящего нет. Его на самом деле нет. Это абстрактное понятие. Для человека, существующего во времени, есть только постоянно увеличивающееся прошлое. Настоящее – это миг, который тут же становится прошлым. А миг не имеет времени. Это не секунда, не доля секунды. Это – ничто. Его просто нет. Настоящего нет, а будущего еще нет, есть только прошлое! Прошлое – единственное существующее состояние времени для человека, для любого объекта, находящегося во времени и пространстве.

– Ну, хорошо. А рассказать о будущем ты можешь?

– Могу. Рассказать, конечно, могу. И ты в своем времени будешь знать его и пророчествовать о будущем. Но это совершенно не значит, что будущее будет именно таким, каким знаю его я. Я могу рассказать лишь о том временном проекте, который известен мне. Но все может случиться иначе. Осуществление пророчеств, твое будущее и мое настоящее зависит от тебя, от того, как сложатся события в твоем времени. Запомни, самый главный принцип нашей работы – осуществление всех пророчеств о будущем зависит от ситуации в прошлом!

– Как же оно может от меня зависеть, если оно уже есть, уже для тебя случилось?

– Для меня случилось, а для тебя еще не случилось. И, возможно, не случится. Возможно, что и меня не будет.

– И ты со мной не будешь работать в программе «Битва пророков»?

– Естественно! Ты же мое прошлое! От того, как мы с тобой сработаемся, зависит, исполнится ли мне три годика или нет!

– Ну, если тебе уже девятнадцать, значит, исполнится?

– Я надеюсь.… Но Режиссер может уничтожить неудачные дубли, и зритель о них ничего не узнает, как и не было…. Ты знаешь, как приходят во снах родственники, умершие в младенчестве?

– Слышал неоднократно. У моей мамы сестренка умерла в годик. Потом приснилась как взрослая девица.

– Правильно. Так и бывает. Вот и я тебе приснюсь как девятнадцатилетняя девица, а на самом деле погибну через девяносто семь, уже через девяносто шесть часов…Ты видел сегодня Саню?

– Да, переживал чего-то он сильно…

– Еще бы… Он руководитель программы и ведет несколько групп межвременного спецназа. Он много знает того, чего не знаю я. У него вся развединформация из будущего. А там не все может произойти гладко.

– Спецназ? Это еще что за братва?

– Это не братва, это твоя новая работа. Вскоре ты будешь зачислен в ряды секретного отряда межвременного спецназа «Троя».

– А что я буду делать?

– Что скажут, то и будешь делать! – засмеялась Изволь.

– А конкретнее?

– Ты будешь мешать развиться истории неправильно.

– Под вашим руководством?

– Да.

– А потом я все забуду?

– Нет, ты не забудешь. Это будет частью твоей жизни. Но ты будешь об этом молчать, потому что принесешь клятву межвременного спецназовца.

– А если я ее нарушу и расскажу кому-нибудь?

– Во-первых, ты не трепло, мы это знаем, а во-вторых, ты не сможешь нарушить, даже если захочешь. Мы сотрем этот проект.

– Но почему именно я?

– Тебя отобрал Саня, Александр Николаевич, легендарный ми… да ладно, чего-то я разговорилась лишнего. Пока он просто Саня – командир межвременного спецназа.

– Заикнулась – говори! Кем будет Саня в твое время?

– Нет, не могу сказать. Но через семнадцать лет он будет бо-о-ольшим человеком. Моим начальником.

– А я кем буду через семнадцать лет? Мы хоть с тобой встретимся?

Изволь серьезно и немного грустно сказала:

– Я не могу тебе раскрывать твою судьбу. Я не гадалка. Тем более что все может измениться…

И дрогнувшим голосом добавила:

– Но я все сделаю, чтобы мы с тобой встретились!

По коридору яхты послышались шаги. Беловски вышел из каюты и увидел Бизона в роскошном белом халате. Тот зачарованно оглядывал стены, картины, с восхищением папуаса нажимал клавиши озонирующих ароматизаторов воздуха, заглядывал в сканирующие зеркала, которые нежным шепотом вам подскажут, что пора побриться, покажут ваш пульс, давление общее, внутричерепное, внутриглазное и даже степень усталости. Он присаживался в массажные кресла, которые избавляли от морской болезни и рекомендовали рацион питания на ближайшие пять часов.

– Беловски, черт побери! Мне начинает нравиться моя жизнь!

– Мне тоже, сэр. А что делает Палмер?

– Палмер омолаживается в акустическом бассейне.

– Что это такое?

– Это такой бассейн, где в воде распространяются звуковые волны различной частоты, что-то вроде музыки. Я попробовал: очень интересное ощущение. Такое впечатление, что слушаешь музыку не ушами, а каждой клеточкой тела. При этом вокруг тебя танцуют голографические образы и объемный, приятный голос мурлычет обо всем этом чуде, рассказывает, как в данный момент разрушаются твои шлаки, тромбы, отложения солей, камни в почках. Что-то вроде гипноза. Я чуть не «улетел».

– И на сколько вы омолодились?

– Лет на десять – точно! Ты не представляешь, Майкл, это какое-то чудо. Я слышал о таких бассейнах, в которых купаются миллиардеры, но попробовал впервые.

– А Палмер там в детство не впадет? Он и так недалек от этого…

– Да пусть впадает, когда увидит Америку – опять состарится.

– Сэр, нам нужно подняться в рубку и выставить курс на Сьерра-Леоне.

– Пойдем, лейтенант, займемся делом. А то в этом раю можно забыть обо всем на свете.

Бесшумный лифт поднял их в рубку, оборудованную последними достижениями техники. На огромном мониторе светилась объемная карта планеты, на которой во всех подробностях были видны ветра, течения, облачности, температуры воды и воздуха, звездное небо и даже рельеф дна. Любой фрагмент можно было увеличить и даже увидеть из космоса саму яхту. Управление таким судном походило на компьютерную игру, где достаточно было ткнуть курсором на карте в то место, куда нужно было попасть, как автоматическая навигация, которая сама обрабатывала все параметры наиболее оптимального маршрута, предупреждала о штормах, предлагала обходные направления и выдавала полные данные о скорости, расходе топлива и времени в пути. Оставалось только выбрать тот или иной вариант и нажать клавишу «Enter». Найдя на карте Фритаун, столицу Сьерра-Леоне, Беловски ткнул в него курсор. Приятный мягкий голос доложил, что яхта «Наяда» при максимальной скорости будет во Фритауне через пятьдесят восемь часов. Далее он предложил различные скоростные режимы. Беловски выбрал «максимальный», нажал «Enter» и где-то в недрах судна еле слышно, глухо заурчал двигатель. Яхта круто задрала нос и, мощно набирая скорость, с разворотом устремилась на восток.

Бизона и Беловски вдавило в кресла, как на хорошем автомобиле, и в тот же миг послышался тревожный голос бортового оператора: «Чрезвычайная ситуация в бассейне! Чрезвычайная ситуация в бассейне! Автоматически устранить невозможно! Требуется вмешательство экипажа!»

Вскакивая с кресла, Бизон рыкнул в сердцах:

– Это наш младенец!

Они, не дожидаясь лифта, побежали по коридору и мурлыкающим о том, что нужно бегать по английской, левой стороне, трапам в сторону помещения с бассейном, из дверей которого хлестала почему-то черная вода. Было впечатление, что судно получило пробоину и тонет. В углу, среди смытых водой кресел и перевернутых бочек с живыми деревьями шевелился перемазанный черноземом Палмер. Он пытался встать, но скользил в земельной жиже.

– Сэр, я не знаю, как так получилось! Неожиданно вода выпрыгнула из бассейна и выбросила меня сюда!

Бизон с Майклом держались друг за друга, чтобы не упасть от хохота. Они поняли, что при наборе скорости вся вода вместе с Палмером по инерции выплеснулась, перевернув всю мебель и деревья. Но он не почувствовал набора скорости, так как был в бассейне. Ему действительно казалось, что вода вместе с ним просто выпрыгнула.

Бизон захрипел, задыхаясь от смеха:

– Палмер, наконец ты обрел законченный вид!

А бархатный голос, завершающий сеанс омолаживающей акустической терапии, томно резюмировал:

– Насладитесь собой – теперь вы обладаете молодым, здоровым и прекрасным телом…

Атака штурмовиков, которую запомнили оторванные ноги

Наконец-то у каждого появилась своя каюта. Наконец-то можно было отдохнуть от пустых разговоров, от подозрительной наблюдательности Палмера, от грубых шуток Бизона. Уютный диван с изящным бра в изголовье, на котором растянулся Беловский, обладал удивительным свойством повторять форму тела. Достаточно было повернуться на другой бок, как в нем начиналось какое-то тихое урчанье, и мягкие кулачки как будто подтыкали снизу эластичный материал под спину и бока. Степень мягкости тоже можно было регулировать, как и подогрев или охлаждение. Если же нужно было опереться или поставить локоть, то абсолютно мягкое только что место, услужливо становилось тверже.

Наигравшись с диваном, Михаил решил, что нужно поболтать с Изволь. Не успел он об этом подумать, как услышал ее голос:

– Ну, вспомнил, наконец!

– А что, скучала?

– Да мне не до скуки. С таким клиентом не поскучаешь…

– Это со мной или у тебя еще клиенты есть?

– С тобой, с тобой…

– Чем же я такой хлопотный?

– Если бы ты только знал, что творится вокруг твоего проекта!

– Ну и что?

– Что, что… – битва…

– Кто с кем?

– Наши с ихними…

– А если серьезно?

– А если серьезно, то, пока вы выбирали курс и любовались на Палмера, вы успели попасть в гигантский смерч, столкнуться с полузатопленным сухогрузом, сгореть от неисправной электрики в бассейне. И даже поймать двухсоткилограммовый метеорит…

– Кому это мы так помешали?

– Понимаешь, в мире есть разные силы. Одни хотят одного, другие другого. У каждого свои цели. Если бы мы не встречали сопротивления в нашей работе, в наших операциях, то мы бы давно сделали мир идеальным. Но нам не все удается. Только поэтому в мире происходят различные неприятности.

– То есть, я так понял, имеются силы, которые создают эти неприятности, а вы их пытаетесь нейтрализовать?

– Да, именно так. Это невидимая война за историю человечества. Она ведется давно. С самого начала. Если бы нашего сопротивления не было, то мир давно бы исчез, каждая жизнь, каждая отдельная судьба стала бы развиваться по самому случайному, даже самому негативному проекту, без возможности какого-либо исправления. Это похоже на то, когда у машины одновременно заклинивает руль, отказывают тормоза и дорога кончается обрывом. Вариантов – нет! Безысходность!

– А как же люди раньше исправляли прошлое? Ведь не было Интернета, не было программы «Битва пророков»?

– Тоже при помощи своего же будущего. Программа «Битва пророков» создана для экстренного исправления глобальной катастрофы. А массовое исправление отдельных судеб не требует специальной программы. Достаточно собственного желания миллионов индивидов, чтобы повернуть любое прошлое куда угодно.

– Если бы было достаточно только желания, то все люди только и переделывали бы свои проекты.

– Так они и переделывают ежесекундно, только не замечают этого. Я повторяю, если бы не было возможности переделать свою судьбу, то все бы давно уже кончилось. Все люди бы умирали, едва родившись. Потому что без доброй воли в мире осталась бы только злая воля. Ее ничто бы не сдерживало!

– Все же я не понимаю пока – как люди могут повлиять на свое прошлое? Ведь принято считать, что оно неисправимо. Что ничего вернуть нельзя!

– Это не так. Ты, наверное, не раз слышал, что иногда люди вскакивают ночью от кошмарного сна про то, что где-то далеко погибает их близкий человек. Особенно часто это случается с солдатскими матерями во время войн. Они в ужасе просыпаются, или даже бодрствуя, они чувствуют сердцем беду и начинают молиться за этого человека. Они начинают сильно-сильно желать, чтобы то, что приснилось или причудилось, не исполнилось. Что же происходит на самом деле? На самом деле где-то далеко, на войне, убивают солдата. И он, умирая, мысленно обращается к матери. Мать получает его обращение, все узнает, пугается, начинает неистово молиться и исправляет уже свершившееся событие. Потом сын приезжает и рассказывает, что такого-то числа его чуть не убили. Пуля прошла в сантиметре от виска. Таких случаев очень много. Понятно?

– То есть солдата сначала убивают…

– Да, сначала убивают. Это уже – факт. Это событие уже свершилось, оно уже в прошлом, и, казалось бы, переделать его невозможно. Только после уже свершившегося события мать может получить об этом сигнал. Заранее невозможно, так как будущего еще нет, есть только то, что уже было. И она узнает о несчастье, но настолько сильно желает, чтобы жизнь сына пошла по другому проекту, что событие, которое уже произошло, не происходит, отменяется. Понятно?

– Вроде понятно…

– Не только мать, не только кто-то другой может повлиять на прошлое. Но и сам человек в состоянии это сделать.

– Молитва за других и молитва за себя?

– Совершенно верно. Молитва – это и есть желание. Пустая молитва – слаба. Сильная, горящая молитва горы двигает. Нужно только возжелать, поверить в то, что будет именно так, как ты желаешь, и можно по водам ходить!

– Как Христос?

– Мы все – как Христос! Мы все созданы по образу и подобию Бога. Только не хотим в это поверить и этим воспользоваться.

– Хотеть-то хотим…

– Плохо хотим! Плохо верим в то, что нам практически все подвластно. Не верим в это. Если бы верили, то ходили бы по водам! Об этом сам Христос говорил!

– Что-то я запутался…

– Ну, все. Пока с тебя хватит! Переваривай, распутывайся, потом продолжим ликбез. У меня опять начались проблемы…

– Что, опять метеорит?

– Потом расскажу, пока!

Монитор интернет-приемника погас. Беловский встал с дивана, задумчиво поскреб давно небритый подбородок и, глядя в одно из многочисленных зеркал, услышал тихий голос бортового оператора:

– Вы хотите изменить имидж? Ваша борода станет опрятной уже через двое суток, если вы воспользуетесь нашим стимулятором роста волос. Для выбора подходящей модели бороды и усов нажимайте клавишу с надписью «борода» или «усы».

Беловский присмотрелся к весьма запущенной физиономии в зеркале и нажал клавишу. Буквально через секунду из зеркала на него смотрел мужик с длиннющей, окладистой бородой. Следующее нажатие клавиши сделало его бороду кудрявой, потом черной, рыжей, короткой, клинышком, лопатой, раздвоенной, тонкой полоской, безусой, пушкинскими бакенбардами и еще самыми немыслимыми фасонами. Также он побаловался с усами и прической. В углах зеркала находились проекции с боку и сзади. Можно было спокойно крутить головой и рассматривать себя со всех точек и ракурсов. Голос оператора все время сопровождал советами и рекомендациями:

– Если вы хотите выглядеть солидней в обществе старших людей, то вам не помешало бы добавить немного седины в висках и бороде. Если, наоборот, вы стесняетесь своего возраста в компании молодых людей, то оставьте небольшие усы и смело поднимите прическу.

Это занятие так увлекло Михаила, что он совершенно забыл обо всем. Он то делал из себя панка с разноцветным «ирокезом», то седовласого старца, то косматого викинга, то златокудрого эллина. Беловски строил гримасы, соответствующие данному образу, тряс косматой головой, любовался бликами на лысине, перепробовал сотни две различных вариантов оформления собственной личины, пока одно из нажатий клавиши не сделало его жгучей кудрявой шатенкой с накладными ресницами и толстым слоем макияжа. Голос оператора при этом невозмутимо продолжал:

– Если вы хотите понравиться другу…

Беловски вытаращил глаза, долбанул по клавише «отмена» и плюнул брезгливо под ноги:

– Бриться и стричься под офицера!

– Отличный выбор! – продолжала мурлыкать «Наяда». – В сочетании с небольшой коррекцией бровей и силиконовой укладкой слегка милированных волос вы обретете эффектный образ…

– Никаких бровей, я сказал! Просто бриться и стричься под офицера!

– Что значит под офицера, сэр?

– Под русского офицера, дура!

Оператор что-то прокрутила в электронных мозгах и через несколько секунд ответила:

– Вы и так уже похожи на русского офицера, сэр.

– Где ты видела таких русских офицеров?

– Моя программа основана на миллионах кинематографических образов, сэр. Я не могу ошибаться!

– Тогда все ясно… Сделай из меня Индиану Джонса!

– С удовольствием, сэр! Для этого вам нужно пройти в туалетную комнату и сесть на унитаз.

– На унитаз? А что ты будешь со мной на унитазе делать?

– Не беспокойтесь, сэр, ваша каюта, в целях экономии судового пространства и увеличения вашего комфорта оборудована многофункциональным унитазом, который легко трансформируется в парикмахерское, акушерское кресло…

– Стоп, стоп, стоп! Только не акушерское! Ну и какие функции еще выполняет твой унитаз?

– Практически любые, сэр! Велотренажер, беговая дорожка, кресло-качалка, геморроидальный массажер…

Не вдаваясь более в подробности, Беловский остановил этот поток и на всякий случай повторил приказ:

– Напоминаю – меня только стричь и брить!

– Очень жаль, сэр, что вы игнорируете возможности яхты «Наяда». Они созданы для вас…

– Они созданы для уродов!

– Мы и из уродов делаем достойных людей, сэр!

– Нет уж, отключайся ты со всеми унитазами! Я сам побреюсь…

Беловски выскочил из каюты, выбежал на верхнюю палубу, где валялись поднятые с катера вещи, порылся в них и с облегчением нашел бритву. Когда он вошел обратно в каюту и пустил в раковину теплую воду, оператор просто задохнулся от удивления и возмущения:

– Сэр, у меня на борту есть все, чтобы не порезаться бритвой, чтобы не сбрить лишние миллиметры виска, чтобы не вызвать раздражение кожи металлическим лезвием! После нашего бритья у вас год не будет расти щетина…

– Что?!

– Ваша кожа будет нежной и гладкой…

– Как тебя выключить, а?!

– Нажмите клавишу «интимная обстановка».

– И ты исчезнешь?

– Нет, я не исчезну, я обязана контролировать все, что происходит на борту. Но я не буду мешать присутствием.

– Будь любезна, заткнись! – И Беловский ткнул в эту клавишу.

После того как Михаил с величайшим удовольствием побрился теплой водой и принял душ, в прекрасном расположении духа он решил навестить своих спутников. Они сидели в баре и увлеченно издевались над электронным официантом, заставляя его менять уже третий десяток блюд и напитков. Палмер возлежал в прозрачном, медузообразном шезлонге, в парчовом халате и с прической, похожей на Элвиса Пресли. Только знаменитый кок у него был гораздо больше и сиял лаком гораздо ослепительней, чем у короля эстрады. А Бизон ползал по большому столу от блюда к блюду в одних плавках и пробовал пальцем подливки и соусы.

– Беловски! – заорал он. – Ты почему еще не побрился? Посмотри на эту куклу! – Он указал жирным пальцем на уоррент-офицера: – Как тебе этот красавец?

Пьяный Палмер уставился поросячьими глазами на Майкла и расхохотался:

– Беловски, что не хватает русскому на этой яхте, чтобы стать человеком?

У Михаила вскипела кровь от возмущения и вспыхнувшей брезгливости к Билли, к его виду, которым тот явно наслаждался, к его уверенности в том, что он выглядит «как человек». Он давно уже понимал, что многие американцы, особенно молодые из простых семей, – другие люди. Они воспитаны на Элвисе Пресли и Майкле Джексоне, а для Беловски эти персонажи были омерзительны. Он не мог без тошноты смотреть на Эйса Вентуру и удивлялся тому, что этот придурок так умилял Америку, что красивые героини фильмов его всегда предпочитали здоровым, нормальным парням. Беловски понимал, что у Палмера сдвинуты понятия о плохом и хорошем, о красивом и безобразном. Он все прекрасно понимал и старался этого не замечать. Но когда это недоразумение с нелепым видом рассуждает о соответствии Михаила с человеческим образом, захотелось взять его за кок и ткнуть его рожу в зеркало, чтобы тот увидел наконец себя. Но он сдержался. Вместо этого он молча подошел к стойке электронного бара и решил тоже что-нибудь перекусить. Он взглянул на полки с многочисленными бутылками и разными морскими диковинами и неожиданно увидел свое отражение в зеркальной поверхности за ними. Майкл удивленно поднес руку к лицу и почувствовал многодневную щетину…

Как же так?! Он же только что побрился! Не может быть! Опять проблемы с головой? Или это…

– Изволь!!!

– Я тут. Тише, а то Палмер подумает, что ты еще и дурак… Сам с собой разговариваешь… Закажи обед в каюту и уходи от них. Там я все тебе объясню…

– Опять объяснения! А нельзя сделать так, чтобы я не попадал в дурацкие ситуации? Нельзя заранее предупредить?

Он взял со стола ползущие к Бизону пару тарелок и пошел с ними в свою каюту. Бизон проводил его удивленным взглядом, пожал плечами, не глядя, опустил палец в очередной горшочек и заорал, тряся рукой:

– Черт побери! Сейчас должно быть холодное!

Бортовой оператор невозмутимым голосом ответила:

– Во-первых, сэр, два ваших холодных блюда только что взял лейтенант Беловски. Во-вторых, бортовой медик не рекомендует заказывать сразу восемнадцать блюд. В третьих, на салфетке, подающейся с каждым блюдом, есть рекомендации о том, чем нужно есть данное блюдо – руками или приборами. И, в-четвертых, сэр, слезьте, пожалуйста, со стола, вы мешаете убирать посуду!

Беловский недовольно швырнул тарелки на столик в каюте и обратился к Изволь:

– Ну что опять ты со мной сделала? Выловила в канализации сбритую щетину и прилепила обратно?

– Нет, не ловила, не прилепляла. Просто ты еще не брился.

– Как так не брился? Как не брился? Я, по-твоему, идиот?

– Да нет же! Нет! Не идиот вовсе! Тебе уже пора начать привыкать к таким случаям. Пойми, ты не простой человек. Ты уже в программе «Битва пророков»! Тебя уже швыряет во времени! Поэтому прекрати нервничать и слушай! Ну и субчик попался…

– Так, – прервал ее Беловский, – теперь слушай меня – или ты заранее меня предупреждаешь обо всех твоих фокусах, или я выхожу из игры! Позови Саню!

– Что значит заранее?

– Поясняю для твердолобых: заранее, значит, до того, как я окажусь в дураках!

– Ты хочешь сделать из меня чревовещательницу или гадалку?

– Ты же знаешь мое будущее!

– Я знаю только одну твою проекцию, ту, которую нужно сохранить, а миллиарды других для меня такие же сюрпризы, как и для тебя! Откуда мне было знать, что «Наяду» атакуют штурмовики?!

– Какие штурмовики? – растерялся Михаил…

– Какие, какие! Обыкновенные штурмовики армии Сьерра-Леоне. Они запеленговали ваш курс и подумали, что единственное судно в Атлантике, да еще направляющееся в сторону их столицы в такое неспокойное время, да еще и принадлежащее иностранцу, который высосал две трети всех национальных богатств этой страны, лучше утопить. Они давно уже мечтали скинуть этого человека. А тут такой удобный случай, под шумок во всем мире!

– Ну и что, утопили?

– Конечно, утопили. Ты же морской офицер и должен знать, что остается от яхты после атаки восьми штурмовиков советской постройки.

Беловски вышел на верхнюю палубу, чтобы прийти в себя. Он недоверчиво осмотрел борта, надстройки, вошел в рубку и в это время услышал спокойный голос оператора «Наяды»:

– Прямо по курсу к нам приближаются восемь неопознанных летательных аппаратов на сверхзвуковой скорости.

Беловски взглянул в небо перед носом яхты и ничего не увидел, но через несколько секунд судно и воздух содрогнулись от оглушительного грохота реактивных двигателей. Михаил сразу понял, что это только отставший от самолетов звук, оглянулся назад и увидел над горизонтом закладывающие вираж огненные точки двигателей штурмовиков…

В голове пронеслось – повторная атака, не врала Изволь! И он заорал, что есть мочи:

– Бизон! Атака с воздуха!

Но майор Ларош и сам был в состоянии отличить урчание желудка от рева советских штурмовиков, он уже влетал в рубку, когда, среагировавшая на слова «атака с воздуха» оператор «Наяды» сообщила, что в боковых шкафах находятся довольно старые ручные зенитные системы «Стингер». Но ведь и советские штурмовики не новые! Бизон скомандовал:

– К оружию! Если мы не успеем выпалить десять ракет в десять секунд – от нас останутся только приятные воспоминания!

В это время появился перемазанный шоколадом Палмер:

– Сэр, а если это спасатели? Зачем их сбивать? Я не буду стрелять!

Бизон задумался:

– Беловски, а почему ты решил, что это атака? Тем более что они и правда почему-то не атаковали сразу…

– Сэр, поверьте мне еще раз – это атака!

– Почему они не атаковали сразу?! – прохрипел Бизон, беря за грудки Майкла.

– Они делают запрос на атаку. Все-таки гражданское судно под британским флагом. Тем более что они вряд ли предполагают, что у нас есть оружие. Сейчас они погасят скорость, развернутся и сделают нас прикормкой для рыб.

– Но ты ведь знаешь, лейтенант, если сначала они запеленгуют нашу ракету, то тогда уж точно ответят со всех видов оружия! Ты понимаешь, что твоя ошибка будет дорого стоить?

– Сэр, поверьте мне! Они уже идут с юго-востока!

Палмер вцепился в «Стингер» Майкла и стал его вырывать:

– Сэр, не позвольте этому кретину выстрелить! Сэр, он нас погубит!

Беловски, не отпуская оружия, ударом локтя в шоколадные пятна смешал рот и нос Палмера. Тот, схватившись за лицо, завывая, упал на колени и уткнулся блестящим коком в палубу.

– Сэр, мы опоздали! Они сделали пуск! – наводя «Стингер» на МиГи, заорал Майкл.

Погасившие скорость штурмовики на этот раз приближались после звука. Оглушительный рев опять сотряс яхту, и они увидели, как под крыльями самолетов блеснули вспышки, и в их сторону полетели огненные иглы с дымными нитями выхлопов.

– Беловски, огонь! – захрипел Бизон, отбрасывая в сторону уже отстрелянный «Стингер» и тут же хватая другой. – Помоги нам Бог!

Но Беловский и без команды уже выпустил ракету и взялся за другую. В это время в корму впились сразу две молнии. Через мгновение еще несколько огненных струй врезались в тело яхты в разных местах. Рубку вместе с отстреливающимися американскими летчиками оторвало и приподняло на клубах пламени над разлетающимися в стороны кусками «Наяды». Беловски увидел, как, опираясь на поручни, приподнялся Палмер, как его перекошенное локтем и ужасом лицо повернулось в направлении удара. Как в его огромных, как два кричащих рта зрачках отразилась советская ракета. Как она медленно увеличивалась, клокоча огненным хвостом. Как она блеснула четкой маркировкой по дрожащим сосудам глазниц уоррент-офицера и мягко вошла в его лицо. Потом она уволокла его удивленные глаза, и его нелепый кок, и его визжащий голос в море за окном рубки. И когда пролетела уже несколько метров, когда пламя ненависти ее хвоста уже обуглило сжатые зубы Бизона, Беловски увидел два кувыркающихся в пламени штурмовика. Он успел подумать: мы сбили их! Потом ракета, утащившая голову Палмера, медленно превратилась в огненный шар, а другая ракета взрыхлила наборный паркет под ногами и взорвалась прямо в рубке, отделяя его ноги от туловища…

Подумалось: интересно, что теперь скажет Изволь? Как теперь он, Мишка Беловский, будет участвовать в программе «Битва пророков»? Как же он будет без ног? Нет, это какая-то ерунда! Этого не может быть! Если от меня зависит – исполнится ли три годика маленькой Изволь, то это значит, что я сейчас не должен погибнуть. Ведь ей же исполнилось и три, и четыре, и десять, и девятнадцать лет! Значит, это какая-то ошибка! Так не должно произойти! Ведь я же с ней разговаривал, значит, она будет жива через семнадцать лет? Значит, я сейчас не погибну… Это – логика. Это – нормальная логика. По-другому быть не может, потому что это будет противоречить логике! А что такое логика?

В голове Беловского как-то не спеша перекатывались рассуждения. Все это происходило на фоне оседающего мешком безголового тела Палмера, изуродованного натянутыми сухожилиями, скорченного в прыжке Бизона, плавно кувыркающихся дощечек паркета, вперемешку с его ботинками и левой рукой со старыми часами.

На них всегда так весело бежала вечно живая секундная стрелка. Но почему же она сейчас стоит? Почему она ведет себя так же, как раньше вела себя минутная или даже часовая? Она совершенно не двигается. Она мертва?

Вот на циферблат наплыло огненное дыхание. Стекло медленно растрескалось, и каждый осколочек стал превращаться в маленькую капельку размером со слезу. Красная звезда вспучилась и почернела под отпечатками стрелок. Первой растаяла секундная, она была самая тонкая. Второй минутная, она была чуть толще. Последней скорчилась часовая. И вот когда она уж была готова испариться, в механизме часов что-то лопнуло, что-то не выдержало невообразимой температуры и сорвалось пружинной конвульсией. Часовая стрелка впервые в жизни, звякнув, пронеслась четверть круга быстрее секундной… и смешалась в плазме взрыва с атомами мозгов Палмера, советской боеголовки и компьютерной начинки яхты «Наяда».

Так что же такое логика? Это слово произошло от слова «логос». А что такое логос? Логос – и есть слово… Слогос, слог, слово… Вспомнилось Евангелие: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Так значит, Логика и есть – Бог? Значит, все, что против Логики, против Логоса, против Слова – против Бога? Против Его воли? Против Его Слова?

Пламя клубами вспучило одежду на теле Михаила. Она тут же воспламенилась и исчезла. Он увидел свою плоть, возмущенную от несовместимости раскаленного и мокрого. От соприкосновения враждебных начал. Как брошенный на сковороду кусок мяса взрывается мириадами орущих от ужаса брызг, так и каждая клетка его здорового, нормально функционирующего тела была возмущена неожиданным, нелогичным, не нужным здесь пламенем. Боли не было. Боль бежала к мозгу по нервным каналам медленнее, чем плазма взрыва разрушала плоть. Боль не успевала убегать.

Нелогично… А что же логично? Логично жить, ведь все эти клетки абсолютно здоровые. Зачем уничтожать хорошие клетки? Нелогично… Так не должно быть. Должно быть логично. Это будет правильно, это будет верно! Не нужно, чтобы где-то в Москве также в клубах адского жара подскочили шкварками на сковородке Лена и ее борзые, Саня, милицейский полковник, демократы, патриоты, кавказские торговцы, хохлушки за прилавками, Президент и двухлетняя Изволь! Нет, Господи, не хочу! Не верю! Верю в Твое Слово, в Твою Логику! Так не будет, Господи!

– Вот теперь иди брейся…

Беловский лежал на наборном паркете в рубке яхты «Наяда», уткнувшись лицом и руками в стойку кресла. Его сжавшееся в ком тело дрожало крупной дробью. Послышался голос оператора яхты:

– Сэр, прекратите трясти кресло, мои датчики принимают вас за причину неясной для них вибрации.

Потом Изволь опять повторила:

– Иди побрейся, наконец!

Михаил открыл глаза, увидел валяющийся перед ним на палубе интернет-приемник, протянул к нему руку.

– Ну, как тебе атака штурмовиков?

Беловский, еще плохо понимая происходящее, прошептал:

– Кто спас яхту? Ты?

– Нет, ты…

– Я?

– Да, ты! Ты – сам! Ты научился хотеть. Ты понял, как и чего нужно хотеть.

– Ты хочешь сказать, что я изменил события? Я управляю временем?

– Нет, ты не можешь сам изменить события. Ты можешь пожелать их изменить, и они изменятся.

– По щучьему веленью, по моему хотенью?

– Хм… да, точно! Это правильный образ. Только не щука, конечно же, велела, а хотел действительно ты.

– Почему – я?

– Ты понял Логику. Ты захотел логичности событий.

– Почему?

– Потому что ты был выбран в программу «Битва пророков», потому что мы тебя давно уже готовили к пониманию Логики, потому что ты и сам уже давно стремился Ее понять, ну и… потому, что ты – славянин, с обострившимся на чужбине славянским инстинктом…

– А это тут при чем?

– Славяне – это народ Логики. Народ Слова – Логоса. Раньше славяне назывались – словянами, то есть – народ Слова. Слово, слог, слагать, логос – это одно и то же понятие. Отсюда и Слава, славить, прославлять... То есть – следовать Высшей Логике. Помнишь в Евангелии – «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». По-гречески слово – логос.

Совокупность всех этих качеств и усилий позволили тебе овладеть интуитивными знаниями о Логосе. А знания можно использовать…

– В своих целях?

– И в своих тоже. Главное, чтобы они не противоречили Логике. Но не нужно путать истинную Логику, Логику следования Логосу, с современным, общепринятым пониманием логики, как рациональным, причинно-следственным процессом.

– Что значит – не противоречить Логике? И как отличить общепринятую логику от Божественной Логики?

– Духовно чуткому человеку это совсем не сложно. Он и так прекрасно чувствует и отличает логику от Логики. Истинная Логика – это тоже причинно-следственный процесс, который должен привести к наиболее оптимальному, логичному результату. Если какая-либо причинно-следственная цепочка не привела к хорошему результату, значит, она не совсем логична! Значит, она на каком-то этапе стала развиваться без Логоса, то есть без Бога. А без Бога ничего в мире развиться правильно не может. У Него все идеально. И все, что в мире есть несовершенного, это есть искажение Его Логики. Понял?

– Не совсем…

– Ну как тебе объяснить? Человечество насочиняло много вполне логичных с его точки зрения схем. Тот же самый коммунизм, или анархизм, или законы рыночной экономики. Я даже не упоминаю многочисленные религиозные схемы и учения. Если в душе не иметь чутких индикаторов Логики, то каждое из этих построений в принципе безупречно и логично. Именно этой логичной стройностью они и подкупали миллионы нечутких людей. Но без Высшей Логики все эти схемы привели, или привели бы, или приведут еще к плачевным результатам. Значит, логика эта мнимая, ложная логика. Логика, принципиально не учитывающая основной элемент – самого Логоса. Логика, противоречащая Логосу, не может быть логичной.

– Значит, и Высшая Логика противоречит человеческой логике?

– Безусловно! Очень часто абсолютно нелогичные поступки и события оказываются самыми важными. А кто бы мог подумать?! Но камень, отвергнутый строителями, как всегда становится краеугольным камнем. Самое нелогичное событие во всей истории человечества – это Распятие Иисуса Христа. Могли ли сверхлогичные иудеи подумать, что Мессия изберет свой, а не их способ победы не только над римскими оккупантами, но и над всем мировым язычеством? Но они были так возмущены явной нелогичностью того самого Мессии, которого ждали столько лет, что убили Его за это, тем самым пытаясь реализовать свой гордый временной проект, свое развитие истории, свою логику без Логоса. Они же думали, что Мессия придет освобождать Израиль от римских оккупантов, язычество которых было омерзительно для иудеев. Но Мессия не стал заниматься логичной политической возней, для Него это было нелогично. Но он освободил не только Израиль, но и весь мир от язычества другими способами. К тому же сделал это во многом руками самого Рима.

Поэтому и существует наша программа «Битва пророков», именно для реализации Логики.

– И вы не сомневаетесь, что ваша Логика и есть та самая?

– Нет, не сомневаемся, потому что она имеет логичное завершение в будущем, из которого и исходит первоначальная инициатива создания программы. То есть мы ничего не предполагаем. Не загадываем. Ты не думай, что кто-то из нас через семнадцать лет изобрел машину времени и мы стали исправлять историю. Нет, над нами есть еще люди, поколения… И не только люди, есть и ангелы и архангелы. Только они не имеют право вмешиваться в историю. Основной принцип изгнания человечества из Рая – полная свобода, полный суверенитет от Бога. Конечно, Бог может своей властью простить быстренько человечество и вернуть его к себе. Но какой в этом смысл? Бог любит людей и желает искреннего ответного чувства. Зачем ему гипнотизировать нас? Человечество само, по доброй воле, должно напроситься обратно к Богу, без Его усилий на это. Наша основная программа действия, наше основное желание – «Да будет Воля Твоя, да придет Царствие Твое как на Небе, так и на Земле!»

– Сколько тебе лет, говоришь?

– Девятнадцать.

– Такое впечатление, что ты уже окончила Духовную академию.

– Ну, во-первых, я подготовлена для работы с тобой, во-вторых, чем ближе к Финалу, тем больше человечеству будет открываться Евангелие. Во времена воплощения Христа люди многого не могли осознать, поэтому Он говорил с ними притчами, объяснял иносказательно. А сейчас время другое. Сейчас человек очень многое узнал. Наука прочла генетические письмена, увидела бессмертные фантомы человека, животных, предметов и многое другое. Поэтому и знания, ранее доступные лишь нескольким ученым, в наше время стали доступными всем. Возьми, например, школьника из своего времени и поставь его рядом с Галилеем или Ньютоном. Да любой двоечник их обоих сразит наповал мощью своих знаний.

– А у других логик нет логичного завершения?

– Абсолютно нет. Все другие мировые цивилизационные проекты имеют катастрофический финал. В принципе это тоже логика. Катастрофа – логичное завершение любой ошибки. Но тем не менее порой искренне заблуждаясь, порой сознательно вредя человечеству, ложные логические цепочки стремятся развиться, стремятся развернуть рельсы истории в другом направлении.

– Но ведь и наша Логика должна кончиться Концом Света, Апокалипсисом! Значит, и она катастрофична?

– Нет, Конец Света и Апокалипсис – не конечное звено в нашей причинно-следственной цепи. Дальше последует Второе Пришествие, новое Небо и новая Земля. Все закончится полной и безоговорочной Победой! Апокалипсис – это завершение конкурирующих проектов. И наша задача – подготовить эти события!

– То есть мы должны готовить Конец Света? Можно ли? Ведь это самое гигантское зло, которое только может представить себе человек! Выходит, мы должны его приближать?

– Не готовить, а готовиться… И не мы начали к нему готовиться, а Иоанн Богослов 2000 лет назад, написав свое Откровение. Поэтому не нужно так театрально заламывать руки…

Михаил смутился от такого приземления. Захотелось обязательно что-то возразить этой самоуверенной девчонке. Он задумался.

– И не пытайся! – осекла она его.

– Так ты и мысли умеешь читать?

– Нет, просто я убрала твою следующую глупую фразу. Лучше бы тебе ее не говорить! Не руководствуйся эмоциями, Миша.

– Так все-таки ты убрала, а не я? А говоришь, что ты не вмешиваешься в мою жизнь.

– Сколько же тебе можно объяснять – я ничего не могу без твоего желания. Сначала ты сам должен раскаяться в своем поступке, только твое покаяние дает необходимый ресурс, необходимую силу для того, чтобы исправить твой временной проект. Ты вот только что сказал глупость, за которую позже поимел много неприятностей и стыда. Ты даже не представляешь, КАК ты каялся в том, что сейчас хотел мне нагородить! Как ты потом много узнал из того, чего не знаешь сейчас! Твоего покаяния хватило бы нам на много исправлений.

– Так исправь же еще что-нибудь, если средства остались, не пропадать же?

– Уп-с! В Беловском заговорил американец, – рассмеялась Изволь. – Не волнуйся, ни слезинки, ни вздоха у Господа не пропадет напрасно! Все пойдет на исправление нас, неразумных… Тебя уже исправляли-исправляли, исправляли-исправляли! Вот, получился человек, как человек. Видел бы ты себя раньше!

– ???

– Как-нибудь покажу твои похождения в Голливуде или твои 15 лет в колумбийской тюрьме.

– В колумбийской тюрьме? Как меня туда занесло?

– Тебя посадили за контрабанду наркотиков.

– Наркотиков???

– Да, да! Не удивляйся! Когда ты сломал позвоночник на одном из шоу, твои дела пошли совсем гнусно. Тебя все забыли, жена бросила, облапошив вместе с твоим адвокатом на всех судах. И ты остался у разбитого корыта. Но, привыкнув к роскоши, ты не смирился с таким положением, поэтому связался с так называемой «русской» мафией, в которой русским был только ты, а та свела тебя с колумбийцами.

– Кошмар какой! И зачем вам такой тип понадобился?

– Лучше тебя просто не нашлось.

– Да ладно!

– Вот тебе и ладно. У нас оценочные нормативы другие. Не как у вас. Мы измеряем желание человека, а не то, что из него получилось. Было бы желание, как говорится…

– Неужели у меня было так много покаянного ресурса, что хватило на столь кардинальную коррекцию моей судьбы?

– Нет, конечно. Хотя справедливости ради нужно признать, что в тюрьме ты локти покусал, повыл волком…

– А где же вы взяли остальной ресурс, забрали у других? Ограбили чью-то судьбу?

– Бог с тобой! Никого мы не грабили! Покаянный ресурс аккумулируется и в прошлом, и в будущем многими поколениями. Миллионы людей молились, молятся и будут молиться не только о собственной разнесчастной душонке, но и о будущем родственников, страны, человечества, просто любимых людей. Что такое молитва за усопших – знаешь?

– Ну… это…

– Это желание исправления их прегрешений. Человек уж умер давно, а его потомки за него молятся, и его временной проект исправляется. От этого и потомкам лучше становится. Например, они не получают наследственных болезней, приобретенных в результате ошибок предка, он просто их не приобрел. Не приобретают плохих семейных привычек и традиций, которые бывают порой губительнее, чем болезни. Понял?

– Вроде понял.

– Но помни, что все сейчас болтается на ниточке. Противодействие сил так ожесточилось, что все может рухнуть!

– И что тогда?

– Я… я не знаю, что тогда. Но я знаю, я верю, что не рухнет. Мы победим!

– Но если…

– Никаких «если»! Не бывать этому! С нами Бог! Или атаку штурмовиков уже забыл?

– Нет, помню… До сих пор ноги ноют…

– Такое бывает. Иногда наше тело помнит наши иные проекты. Это случается тогда, когда впечатления в этих проектах были очень сильными. Настолько сильными, что их не удается стереть до конца. Они стираются только из сознания, а вот из клеток, из памяти материала удалить не всегда удается. Знаешь такое понятие – память материала?

– Слышал, что у металлов она есть, у кристаллических структур.

– Правильно, но не у одних металлов и кристаллов. Она есть у любой материи. В ваше время научились пользоваться памятью только металлов и некоторых полимеров. Короче, возьми любую веревку, смотай и размотай ее. Она будет помнить свое смотанное состояние. Воздух помнит полет птицы, вода помнит путь рыбы. Некоторые животные обладают возможностью читать эти пути. Так они охотятся в полной темноте или догоняют давно улетевшую или уплывшую добычу. Как волк по следу. Только в воздухе и воде нет следов. Так и наши органы могут помнить – что с ними происходило в других проектах. Вычистить эту память можно, но сложно – слишком много возни. Представляешь, сколько там атомов, молекул и клеток?

– Да уж…

– Часто бывает так, что у человека что-то всю жизнь болит и болит. Врачи ищут – причины нет. А оно болит. Это и есть память материи. Она помнит боль из другого проекта.

– А зачем она? Неужели нельзя что-то придумать, как-то разом вычистить информацию и из сознания, и из материи?

– Можно, конечно. Все можно. Нет ничего невозможного.

– Ну и что же мешает?

– Целесообразность мешает. Человек должен кое-что помнить, ему должно что-то сниться, что-то неосознанно чувствоваться, он должен чего-то опасаться, стремиться избежать… Это можно назвать инстинктом, подсознанием, а на самом деле это – неосознанное знание о неблагоприятных проектах будущего.

– Его же еще не было, как ты говоришь?

– Да пойми же ты, это для тебя не было, я повторяю, а для будущего – было. Я же в будущем, правильно? Поэтому твое будущее для меня уже прошлое.

– Ну, да…

– Если бы человечество или его часть не помнили ужасов других проектов развития истории, как твои ноги атаку штурмовиков, то они бы не обладали нужной интуицией. Интуиция – это и есть память о будущем. Это способность правильно предвидеть будущие ситуации.

– То есть получается так – чтобы научиться предвидеть ситуации и делать правильные поступки, нужно, чтобы мы погибли или намучились в других проектах? Чтобы мы узнали неправильные пути, нужно сначала жестоко ошибиться?

– Ну, возможно, и так, – задумавшись, пробормотала Изволь. – А потом озорно добавила:

– Не согрешишь, не покаешься! Иди же брейся, а то Палмер опять издеваться будет!

– Кстати, я не каялся в том, что я побрился! Почему и это событие у меня стерлось?

– Ну… как тебе сказать… извини, это я ошиблась на пару минут и стерла твое бритье вместе с атакой штурмовиков… – застыдилась Изволь.

Беловский, сделав самый строгий голос, сдерживая смех, забасил:

– Та-а-ак! Ага! Значит, опять ты напортачила? Где там Саня?

– Ну, чего расшумелся? Сейчас исправлю, если тебе самому лень еще раз побриться…

– Ты даже не знаешь, как мужики не любят бриться, как это им надоело делать каждый день!

– Так ты неделю уж не брился, лодырь!

– Ну ладно уж, побреюсь, но смотри – чтобы это было в последний раз! А то сегодня ты меня бритости лишила, это я еще могу пережить, а завтра обеда?

– Не переживай, голодным не оставлю. Иди помоги Бизону съесть все, что он заказал, а то ты потеряешь командира.

– Опять небритым идти?

– Иди, говорю! – засмеялась она. – Побрею! Пока идешь, будешь как огурчик!

…В прекрасном расположении духа Беловски решил навестить своих спутников. Они сидели в баре и увлеченно издевались над электронным официантом, заставляя его менять уже третий десяток блюд и напитков. Палмер возлежал в прозрачном, медузообразном шезлонге, в парчовом халате и с прической, похожей на Элвиса Пресли. Только знаменитый кок у него был гораздо больше и сиял лаком гораздо ослепительней, чем у короля эстрады. А Бизон ползал по большому столу от блюда к блюду в одних плавках и пробовал пальцем подливки и соусы.

– Беловски! – заорал он. – Ты уже побрился? Посмотри на эту куклу! – Он указал жирным пальцем на уоррент-офицера. – Как тебе этот красавец? Он напоминает мне укравшего 500 долларов нигера. Ха-ха!

– Хорошо, что он не черный, сэр!

– Почему?

– Потому что вы не смогли бы, не нарушая законодательство Соединенных Штатов, так открыто сопереживать счастью этого гражданина!

– Ха-ха, Майкл! Мы на яхте в Атлантике, а Штаты в руинах, со всеми правозащитниками!

– Вы этому радуетесь?

– Нет, сынок, просто я не хочу об этом думать. Что толку? Все равно ничего не изменится!

– Вы уверены, сэр?

– А ты нет, Беловски? Всему есть предел, даже твоему Богу!

– У Бога нет предела, сэр!

– Беловски, не морочь мне голову! Лучше закажи чего-нибудь из шестисот блюд этой забегаловки. Даю голову Палмера на отсечение, что ты даже названий таких не слышал!

Майкл с живостью вспомнил улетающую на советской ракете голову Палмера, и у него пропал аппетит.

– Сэр, у вас есть своя голова.

– Мою жалко, Беловски! А это чучело, – он опять ткнул жирным пальцем в уоррент-офицера, – что с головой, что без головы – никакой разницы!

– Сэр, поверьте, без головы он гораздо хуже смотрится...

– Беловски, не будь занудой! Мы имеем пару свободных дней и эту яхту в полном распоряжении. Наша задача – успеть воспользоваться всем, что в следующий раз мы получить никогда уже не сможем! – сказал он, запихивая в рот какой-то кусочек и блаженно жуя, продолжил:

– Я вот разделил меню на две части по триста блюд в каждой и собираюсь отведать его за два дня.

– Удачи, сэр! Не забудьте иногда посматривать в зеркало, оно вам скажет, когда вы превратитесь в свинью.

– Не переживай за меня, Майкл, тут такие туалеты, что способны вычистить из тебя все свинские зачатки и можно опять приступать к обеду, как будто ты не ел три дня!

– Потрясающая удача выпала вам, сэр!

Он взял со стола ползущие к Бизону пару тарелок и сел с ними за маленький столик в углу. Бизон проводил его удивленным взглядом, пожал плечами, не глядя, опустил палец в очередной горшочек и заорал, тряся рукой:

– Черт побери! Сейчас должно быть холодное!

Бортовой оператор невозмутимым голосом ответила:

– Во-первых, сэр, два ваших холодных блюда только что взял лейтенант Беловски. Во-вторых, бортовой медик не рекомендует заказывать сразу восемнадцать блюд. В-третьих, на салфетке, подающейся с каждым блюдом, есть рекомендации о том, чем нужно есть данное блюдо – руками или приборами. И, в-четвертых, сэр, слезьте, пожалуйста, со стола, вы мешаете убирать посуду!

Время – стоять!

Наспех перекусив, Беловский хотел взять в руку стакан с соком, чтобы запить еду. Но стакан оказался как будто намертво приклеенным к столику. Михаил недоуменно повторил попытку взять стакан, ведь буквально несколько минут назад он сам его принес и поставил! Но стакан словно окаменел, даже сок в нем перестал колыхаться от качки. Из-за спины послышался голос Сани:

– Не пробуй его оторвать, он зафиксирован.

Беловский включил интернет-приемник, чтобы увидеть Саню.

– Оставь, Миш, приемник, я – здесь.

– Что??? – Он обернулся на голос и с мистическим ужасом увидел Саню в окружении нескольких человек в черно-синей форме. Только это был какой-то другой Саня, совсем не его сверстник, не молодой мужчина, а уже довольно зрелый, даже пожилой. – Ты – здесь? – Беловский вспомнил про временные скачки и неуверенно спросил: – Ты… вы… вы – сейчас?

– Да, я – здесь. Мы с тобой на «ты», Миш, не волнуйся. Детали обсудишь с Изволь. Вкратце поясню, что я действительно сейчас, то есть в настоящем. Именно в настоящем, так как его на самом деле во временном отрезке – нет. Изволь тебе говорила, что настоящее – это миг. А миг – это умозрительное понятие, измерить которое невозможно. Как точка в геометрии, ее на самом деле нет, она условна. Поэтому в этой точке, то есть в истинном настоящем, мы можем делать что угодно, встречаться где угодно, перемещаться куда угодно, не мешая и не изменяя течение времени. Для времени настоящее незаметно и не играет никакой роли. Настоящее существует отдельно от времени.

Беловский осмотрелся по сторонам: Палмер застыл, вставая с шезлонга, Бизон, лежа на спине, лил себе в рот какой-то напиток. Его струйка застыла, как будто сделавшись стеклянной. Все остановилось! За бортом остановилось море: волны, повесив в воздухе тысячи хрустальных брызг, замерли. Яхта застыла, накренясь от качки, птицы за бортом повисли голографическими модельками из зоопарка «Green Pease», даже музыка, звучащая до этого, замерла на одной ноте. Миша осторожно поднялся, неуверенно сделал несколько шагов по наклоненной палубе, обошел вокруг большой стол, где скульптурно валялся Бизон со струйкой напитка во рту. Он попытался взять одну крупную капельку, висящую в воздухе, но она не поддалась, как будто была намертво прикреплена в пространстве. Подошел к Палмеру, потрогал полы его халата, которые тоже оказались каменно-твердыми, как и все остальные предметы. Он ходил и трогал, щупал, прикасался, пока его удивление не было прервано голосом Сани:

– Все зафиксировано, Миша, специально для того, чтобы ничего не подвинуть во времени. У тебя не получится даже стряхнуть пепел с сигары Палмера.

Беловский посмотрел на сигару в зубах уоррент-офицера: дым от нее застыл в воздухе причудливой фигурой. Он попытался сдуть его, потом махнуть рукой, потом просто взять в руку, но дым оказался невообразимо твердым, как и все остальное. Михаил подумал: как же так, ведь дым уже в воздухе? Ведь он газообразный, внутри воздуха. Ведь он уже смешался с воздухом и скоро совсем исчезнет? Значит, и воздух, по идее, тоже должен окаменеть, ведь он тоже – материя? Но почему же я дышу, хожу в воздухе?

– Сань, а почему жидкости зафиксированы, а воздух нет?

– Специально для того, чтобы твой первый выход в Настоящее не был бы для тебя слишком шокирующим. Тебе оставили воздух и ощутимое пространство. Хотя можно было бы обойтись и без них. Время и пространство – это понятия существуют только для материи. Это необходимые условия ее существования. В принципе ты можешь не дышать – попробуй. Тебе сейчас не нужен воздух. Человек дышит с интервалом во времени, а мы сейчас вне времени, между прошлым и будущим, поэтому тебе понадобится кислород еще не скоро.

– Но мы же с тобой разговариваем, мы с тобой живем… И нам при этом не нужно дышать, не нужно есть, наши ткани не изнашиваются, а значит – не стареют, так?

– Так, Миша, я рад, что выбрал именно тебя, ты все схватываешь на лету!

– А если так, то почему же нельзя при помощи ваших технологий переместить сюда, в Настоящее, все человечество? Почему нельзя жить тут? Почему здесь только мы с тобой и с твоими ребятами? Почему нельзя взять Палмера или хотя бы Бизона?

– А вот это – самый главный вопрос. Перетащить сюда, в Настоящее, конечно, можно всех, кого угодно. Но это очень опасно для Настоящего. Здесь все так просто и доступно, что каждый подлец сможет такое накуролесить, что придется все начинать сначала.

– Что значит сначала?

– С Адама и Евы. Именно они первыми были лишены Настоящего, то есть бессмертия. Вместо него они получили неопределенное будущее, беспрерывно утекающее в прошлое. С тех пор для каждого кандидата в Настоящее существует тест, во время которого он должен доказать свою благонадежность, свою лояльность Настоящему. Только после этого человеку доверяют бессмертие.

– Тест – это земная жизнь?

– Да, жизнь. Это временной отрезок, испытательный срок. Ладно, Миш, я пришел не для того, чтобы посвящать тебя в наши технологии, для этого у тебя есть Изволь. Цель нашего визита: прием тебя в команду межвременного спецназа. Познакомься: это твои новые соратники. Они практически не выходят из Настоящего, они всегда в бою.

– Не понял: с кем в бою? Где в бою? В Настоящем тоже воюют?

– В том-то и дело, что воюют. Воюют давно и жестоко.

– А за что воюют?

– За Будущее. За свершение правильного Будущего.

– Как понять – правильного? За Логику?

– О! Неплохо тебя поднатаскала Изволь… Во время любой войны существуют как минимум два плана развития событий. Чей план осуществится – тот и победил. Любой план, это не что иное, как замысел о Будущем. Наша задача – осуществить свой план. Сделать так, как было запланировано нашим Творцом, как написано в наших книгах. Для этого существует наш спецназ, в задачи которого входят несколько функций.

Первое: поиск в прошлом свидетелей будущего. Это наши пророки и провидцы. О них мы знаем по скупым и не всегда понятным древним текстам, так как они писались во времена, когда человечество еще не могло понять смысл предсказаний. Поэтому наши разведчики отыскивают в прошлом данного человека, выспрашивают у него подробности его пророчеств, те подробности, которые он не смог доступно сообщить своим современникам. На основе этих разведданных осуществляется планирование конкретных операций, да и всего государственного и мирового процесса. Ничего нового, в принципе. Разведка как разведка.

Второе: в наши задачи входит перехват вражеских пророчеств, добыча секретных планов, раскрытие тайных замыслов и, на основе этой информации, ликвидация вражеских временных проектов.

Третье, самое главное: наши бойцы высаживаются в любой точке прошедшего времени, часто жертвуя собственным проектом, становятся частью прошлого и даже гибнут там, чтобы внести в нем необходимые изменения. Это – ювелирная работа, которая не терпит никакой самодеятельности! Например, мы знаем, что кто-то погиб в автомобильной аварии от неисправности тормозов, а нам этот человек позарез нужен живым. Для этого наш спецназовец проникает на несколько часов в прошлое и угоняет неисправную машину или сообщает владельцу о ее неисправности. Вариантов тут множество, главное – не дать состояться аварии. Но при этом он сам становится частью того времени и при неблагоприятном раскладе может исчезнуть из своего. Данный пример самый простой. Чаще всего мы занимаемся тем, что предотвращаем глобальные катастрофы, кровопролитные войны, помогаем выигрывать битвы, подсовывая полководцам нужных советников, какие-то знаки, изобретения и даже сны. А иногда приходится и самим участвовать в них.

Но физическая борьба, политические интриги, которые приходится вести нам в прошлом, не самое страшное в нашей работе. Дело в том, что у нас есть многочисленные конкуренты, которые, в свою очередь, тоже стараются повлиять на историю. У них есть свои планы, свои пророки и прорицатели. Случалось, что одно и то же ключевое событие в истории приходилось переделывать по нескольку раз. Как позиции в бою переходят по нескольку раз из рук в руки.

– Например?

– Самый известный пример – это война греков с троянцами. У Гомера в «Илиаде» и «Одиссее» она описана достаточно подробно. Там нам пришлась так грубо портачить (Саня засмеялся), что бедные греки и троянцы, замечая нашу топорную работу, приписывали ее своим многочисленным богам. Вот уж где пришлось повозиться! А потом у Энея и Одиссея мы вообще перепутали все временные проекты, так, что они, бедные, болтались непонятно где…

– Зато мы спасли троянцев, – вставил один из бойцов, – которые впоследствии основали и Рим, и Византию, и Русь тоже. Слышал, что легендарный Эней был троянским царевичем, спасшимся во время разгрома Трои? Вергилия читал? После изнурительных кульбитов во времени, да и в пространстве, он высадился на берегах Тибра. Так, что Рем и Ромул, вскормленные волчицей, – его внуки, то есть наследники троянского престола.

– А почему вы спасали именно троянцев?

– Ну, как ты не поймешь? Именно для того, чтобы впоследствии был Рим, который уничтожил Карфаген, который поклонялся мамоне. Ведь Карфаген претендовал на лидерство в историческом процессе. Представляешь, вместо Византии, христианской Европы и России возникли бы сатанинские империи! Причем мы могли бы спасти и Трою, но тогда троянцы бы не разошлись по свету, не рассеяли бы свои гены, свою жажду справедливости, законности, честного порядка! Поэтому пришлось позволить Трою разрушить. Хотя очень жаль…

– Нам часто приходится оставлять исторические неприятности нетронутыми, допускать их свершение, так как будущие положительные события могут непосредственно зависеть от прошлых трагедий, – добавил Саня. – Поэтому история так насыщена горем и страданиями. Случалось даже, что мы помогали собственным врагам.

– Врагам???

– Не удивляйся… И врагам тоже. К примеру: мы долго спорили, искали возможность помочь Белой армии в революционные годы и спасти страну, но не нашли такой возможности. Катастрофа России должна была произойти, иначе при благополучном исходе сейчас у нас бы не было остроты исторического понимания. У нашего народа не было бы ощущения борьбы, видения ее смысла. Мы бы ничем не отличались от европейцев или американцев. Но большевики были очень слабы. Они были просто смехотворно слабы. Поражение большевиков означало бы не восстановление православной монархии, а установление самой пошлой демократии, в самом русском ее понимании. К сближению со странами Антанты и к полной зависимости от них. Поэтому мы подарили большевикам чудо. Хотя, я повторю, очень жаль…

– И вы никогда не ошибаетесь? А если вы неправильно чего-то подкорректируете? Это же может закончиться катастрофой!

– Безусловно, может! Но у нас есть разведка, я же говорил о ней. Разведка надежная. Причем мы несколько раз перепроверяем разведданные разных групп. Только после того, как мы на сто процентов убеждаемся в их верности, мы решаемся на определенные действия. К тому же у нас есть руководство, которое не ошибается никогда! К примеру с победой большевиков: ты, наверное, знаешь о многочисленных пророчествах о России многих русских святых, известных духовников и старцев? Все они однозначно говорят о катастрофе Империи, о годах тяжелейших испытаний, о миллионах жертв, о большой войне, но и о том, что Россия восстанет из руин, снова окрепнет на удивление врагам. Эти пророчества были сделаны задолго до 17-го года, и все они сбылись. Таким образом, мы можем предположить, что и остальные, еще не произошедшие события, имеющиеся в пророчествах этих же людей, сбудутся. Поэтому нам остается только уточнить некоторые детали и начать действовать. Все истинные пророчества, до единой буквы, должны исполниться!

Кроме того, наши пророки знают о нас и ждут. Когда к ним приходят наши разведчики, они, нисколько не удивляясь, выкладывают им то, что нужно, буквально в форме конкретных инструкций. Другие бойцы в это время собирают устные свидетельства очевидцев, те, что не были записаны в то время, так как до потомков доходит лишь самая мизерная часть пророчеств, сообщенных современникам.

– Ну, хорошо, а пророки-то откуда знают будущее?

– Вот это уже – тайна. Это я тебе говорить не буду. Ты сам должен это понять. И ты понимаешь, я знаю это. Хотя ты же читал писания, там достаточно конкретно написано, откуда пророки знают будущее…

– Значит, Бог все-таки вмешивается в дела людей? Значит, помогает нам через пророков? А Изволь говорила, что мы абсолютно свободны и независимы.

– Правильно говорила. Мы свободны во всем, даже в возможности просить и не просить у Бога помощи. Если просим, Господь дает. Мы имеем право на помощь!

– Чудеса…

– Нет, вовсе не чудеса. Что касается тебя, меня, межвременного спецназа – это все обычная технология. Просто эта технология, я знаю, была очень вовремя дана нам сверху, как огонь Прометею. Это Господь, таким образом, помог нам исправить историю, потому что человечество так захотело. Человечество вообще мало, что придумало само. В мифах всех народов мира настойчиво утверждается, что человеку некими богами были подарены колесо, плуг, хлеб и прочие технологии. Наша программа «Битва пророков» основана на чисто технической возможности, внедренной сверху в наше время буквально полгода назад. За это время мы достаточно развили ее, для того чтобы успешно работать в глубинах до 10 000 лет. По всему миру мы расположили специальные генераторы эфирных колебаний, при помощи которых мы можем контролировать любую точку планеты за этот период прошлого времени. Но нам, как и всем остальным людям, недоступно свое будущее. Поэтому с нами связались сотрудники программы «Битва пророков» из будущего. Изволь – одна из них. А с ними следующие поколения. И так до самого верха. Именно там последние люди настолько поняли глубину падения человечества, настолько там много накопилось энергии покаяния, страдания и желания исправить, что этот потенциал позволил нам действовать.

– Сань, чего-то я не пойму – как вам удалось за полгода создать такую организацию, тем более с сетью генераторов по всему миру?

– Ха! Миша, ты еще живешь в своих категориях… Привыкай к тому, что теперь для тебя время будет играть совершенно символическую роль. В принципе все было создано за два дня. Вся программа полностью, как говориться «под ключ», была смонтирована вместе с обученным персоналом за два дня!

– Не понял…

– А ты посмотри на Палмера и Бизона, они не успеют выпить свой сок и стряхнуть пепел с сигары, а ты уже, знаешь, сколько сделаешь?!

– А что именно я успею сделать?

– Ну, наконец-то приступим к делу! Сейчас ты находишься, как я уже говорил, в точке настоящего, в безвременном месте. Для всей Вселенной время остановилось, как фильм на «паузе». Ты впервые в полном сознании и здравом рассудке находишься в этом состоянии, поэтому твой первый выход в открытое Настоящее, без лишних церемоний, будем считать посвящением в бойцы межвременного спецназа «Троя». Наш отряд так назван в честь первой серьезной операции, которую мы провели. Чаще всего нас называют просто «троянцы». Есть и другие отряды. Даже не столько есть, сколько будут. Но встречи с ними в Настоящем и Прошлом вполне возможны, поэтому не удивляйся.

Эти троянцы тебе зачитают основные правила «хорошего тона» межвременного спецназовца, нарушив которые ты обрекаешь не только себя, но чаще всего все человечество на ложный путь, на путь гибели. Поэтому отнесись к ним со всей ответственностью.

Спецназовцы по очереди начали перечислять:

– Сожалей о прошлом! Всегда сожалей о том, что было, иначе оно останется неизменным, иначе у тебя не будет будущего!

– Никто, как и ты, не может все знать, поэтому всегда спрашивай! Чем больше спрашиваешь, тем больше знаешь! Изволь всегда должна быть с тобой!

– Не позволяй себе привыкать к другому времени. Не изменяй своему! Помни: ты из своего времени, как бы тебе ни хотелось остаться в другом!

– Не стремись вернуться в свое время, не выполнив задания, как бы невыносимо, как бы нестерпимо тебе ни казалось нахождение в прошлом! Всегда знай, что вернуться назад ты сможешь, только выполнив задание, иначе твоего времени может не быть вообще, и тебе некуда будет возвращаться!

– Ничего не изменяй в прошлом без предварительного согласования с Центром!

– Не используй свои возможности в личных целях!

– В прошлом будь равнодушным ко всему! Не спасай, не помогай, не проявляй лишних чувств! Помни – это не твое время, тебе запрещено к нему прикасаться! Ты наблюдатель со стороны! Ты имеешь право сделать только то, зачем послан!

– Не оставляй в прошлом следов. Не забывай вещи, надписи и другие свидетельства своего пребывания там, так они могут привести в недоумение последующие поколения или вскрыть работу спецназа. Главный принцип – быть незамеченным историей!

– Без надобности не показывай, не соблазняй чудесами, достижениями техники предков!

– Находясь в своем времени, не выдавай тайн межвременного спецназа и программы «Битва пророков», не выдавай своих знаний о прошлом, так как и знания о нем, полученные не обычным исследовательским путем, а при помощи наших технологий, будут нарушением естественного хода времени.

Какое-то время троянцы продолжали зачитывать правила, которые так или иначе сводились к одному: ничего не делать без разрешения в прошлом и ничего лишнего не говорить в любом времени. Иначе тебя сочтут сумасшедшим, упекут в психушку, и правильно сделают. Помогать все равно никто не будет, так как для сохранения тайны проекта болтун в психушке – самый лучший вариант.

После чего Саня хлопнул Мишу по плечу и сказал:

– Но и это еще не все!

– А что еще?

– А еще, как и при любом посвящении в любой спецназ, тебе нужно будет выполнить задание, пройти испытание.

– Надеюсь, мне не нужно будет биться с Ахиллом, спасая Гектора?

– Нет, не нужно. С той историей мы кое-как разобрались без тебя.

– А что нужно?

– Для начала мы тебе поручим выполнить небольшое, но судьбоносное поручение: ты познакомишься с русами и варягами на берегу Волги. Там будет одно дело, вслед за которым может потянуться ряд довольно неприятных событий. Короче, Миша, нет ничего проще: ты будешь помещен в десятый век, где попадешь в плен к хазарам. Ничего так не сближает людей, как общие оковы. Ты уж прости…

– Спасибо тебе, Саня, а без плена нельзя?

– Миша, ты нарушаешь дисциплину. Не забывай, что ты уже боец отряда «Троя»!

Беловский посмотрел вокруг: Бизон продолжал лежать со струйкой во рту, Палмер вставать с шезлонга. Михаил вспомнил, что он офицер, что все это не сказка и не сон, поэтому осекся:

– Понял, Саня. Прости, слишком все это неожиданно. А этих тут оставим? – Он указал на застывших американцев.

– А чего с ними станет? Пусть тут пока побудут.

– Когда приступать к заданию?

– У нас нет понятий «когда», «вчера», «завтра» и так далее. Эти понятия относятся к времени. А мы действуем всегда прямо сейчас, то есть – сей миг. Поэтому приготовься! Не удивляйся, что ты будешь прекрасно говорить на хазарском, булгарском и древнерусском.

– Это как же я так смогу?

– Чтобы не тратить драгоценное время, у нас его просто нет, мы весьма сильно потратились на целых два года твоего обучения в других проектах. Для тебя эти годы пройдут незаметно. В памяти останутся только знания языков.

– Вот здорово! Апостолам Господь тоже так же дал знания языков?

– Этого я не знаю. У Господа есть масса других возможностей. У нас только такая, с колоссальными затратами покаянной и мученической энергии. Помни, что каждое твое действие, каждый твой шаг в прошлом щедро проплачен слезами и кровью святых и мучеников!

Еще ты должен знать, что ты не случайно был выбран. Кроме душевных и духовных качеств, у тебя отменное здоровье, память и вестибулярный аппарат…

– А мне казалось, что я превратился в равнодушную куклу.

– Да, был у тебя такой проект. Второй «герой нашего времени» мог из тебя получиться, ни дать ни взять – Печорин... Только бомбардировщик вместо лошади. Благо, что судьба тебя так тряхнула, такое пришлось испытать, что не приведи Господи! Короче говоря, отстрадал ты на полную катушку всю свою блажь…

– Все бы так страдали, как я. Ничего не помню.

– Душа все помнит. А главное – ресурс покаянный у тебя накопился даже в избыточном для одного тебя количестве. Это позволило тебя привлечь к нашей программе. Но я продолжу, ладно?

– Валяй.

– Вернемся к твоей физической подготовке. Дело в том, что при выходе из своего времени и входе в другое организм сталкивается с колоссальными перегрузками. Это связано с тем, что наша технология перенастраивает каждый атом, каждую частицу твоего тела. Можно сказать, что они репродуцируются во времени и складываются обратно в тебя, в твою плоть в другом веке. Твои реальные сегодняшние атомы в прошлом были использованы в других организмах или предметах. Поэтому приходится формировать тебя из другого подходящего материала, который мы набираем отовсюду, стараясь как можно меньше повредить химический состав прошлого. Понимаешь: нельзя перетаскивать материю во времени и пространстве, так как она существует именно в этих категориях. Врут ваши фантасты про машину времени, которая переносит людей вместе с механизмами туда-сюда. Это невозможно, так как одна и та же частица не может существовать два раза в одном и том же времени. Она болтается в пространстве, в круговороте веществ начиная с самого Сотворения мира. Сегодня она в заушном клеще, завтра в Сократе, послезавтра в ножке трона Наполеона Бонапарта, а потом в фантике от жвачки, а сегодня в тебе. Как же ты сможешь встретиться с Сократом, имея в себе часть его?

Мы не переносим тела, мы их аккуратно воссоздаем. Например, нам нужны 184 562 молекулы кадмия для твоей почки, как их изъять из природы X века, не нарушая ее? Приходится «воровать» отовсюду буквально по две-три молекулы в радиусе нескольких десятков километров, чтобы не стронуть ненароком какой-нибудь химический процесс. Теперь прикинь – сколько в тебе молекул! И все это нужно успеть вовремя для тебя найти, чтобы ты не сформировался недоделанным. Это не очень приятная процедура, и нужен крепкий организм, чтобы выдержать такие метаморфозы. Иногда мы не успеваем полностью воссоздать какие-то участки перемещаемого тела, поэтому не удивляйся, если у тебя будет что-то болеть или неправильно функционировать. Технология для нас новая, плохо обкатанная.

Кроме того, на взлете и посадке нас часто подстерегают враги. Они могут сбить троянца, буквально как самолет, и тот никогда не приземлится ни там, ни здесь. Его атомы не смогут собраться в тело. Это, пожалуй, самое неприятное, что может произойти. Но ты должен пройти. Ты же не раз садился ночью, при килевой качке на палубу авианосца. Значит – и тут не подведешь!

Еще знай, что в то время, когда ты будешь без плоти, вокруг тебя будут находиться светлые защитники. Ты их увидишь. Используй их как прикрытие, но и сам не плошай!

– А что еще враги могут со мной сделать?

– Могут подставить кирпичную стену в месте твоего воплощения, и ты задохнешься внутри нее, могут устроить лесной пожар, пустить стадо зубров и так далее. Все зависит от их фантазии. Поэтому мы стараемся приземлять спецназовцев в известные исторические водоемы.

– Вы тоже их сбиваете?

– Ну а как же? На войне как на войне! Но даже если с посадкой все нормально, это совсем не значит, что тебя оставили в покое. Нет, тебя будут повсюду искать их агенты…

– У них тоже есть временной спецназ?

– По нашим данным, спецназа у них нет. Нет такой технологии, так как Бог не всем доверяет в руки такие возможности. Но у них есть другие сущности. Они не люди. Они не могут материализоваться. Но они способны общаться с людьми, вселяться в людей, делать из них сторонников и даже организации. Вот эти люди и будут тебя повсюду искать, чтобы сжечь на костре, утопить в мешке или посадить на кол.

– Ужасы какие ты рассказываешь…

– На то и спецназ, Миша, чтобы не бояться ужасов и быть сильнее всех. Все, Беловский, я тебя покидаю. Вполне исчерпывающие инструкции ты получил. Помни, во время операций с тобой только Изволь! Она всегда с тобой! Удачи!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«Последний Каган»

Тысяча лет назад

Саня исчез. Исчезли и троянцы, и замороженные американцы, и яхта. На мгновение Михаил очутился в воздухе, между небом и морем, в том месте пространства, где он сидел за столиком и пытался попить сок. Но и море, и небо очень быстро сделались прозрачными. Прозрачность стремительно увеличивалась, становясь абсолютной. Сквозь планету под собой Беловский увидел звездное небо другого полушария. Но и оно очень быстро стало маленьким, близким и доступным. Или это он стал таким огромным? Все пространство вокруг, все галактики, звезды и планеты стремительно вошли в него, скручиваясь воронкой, одновременно все тело, каждая клеточка зазвенели неистовым зудом, и он влился в непроницаемость.

Где он? Что вокруг? Понять было совершенно невозможно. Ощущений не было, была дикая, паническая тревога и тоска. Видно тоже ничего не было, но совершенно явно вокруг ощущались тысячи, сотни тысяч каких-то страшных существ. Было понятно, что они пытаются его поймать, что им это сделать трудно, но они не оставляют попыток, они стараются! При наиболее удачном приближении одного из них Беловский инстинктивно отклонился, увернулся. И у него это получилось! Потом еще и еще. Постепенно он научился управлять собой в этом состоянии. Даже не в состоянии, а в отсутствии состояния. Он понял, что здесь управляет воля и желание. На земле, чтобы сделать движение, нужно сначала его пожелать, о нем подумать и лишь потом заставить, при помощи рук, ног или рукояти управления, двигаться себя или машину. А здесь двигала сама мысль, само желание не встретиться с вызывающими омерзительный трепет невидимками. Но вот количество атак резко увеличилось, ему уже с большим трудом и напряжением мысли удавалось от них уходить, резко шарахаясь в самые разные стороны, но тут же натыкаясь на атаку с другого направления. Хоть и направлений, в нашем понимании этого слова, не было. Была какая-то абстрактная травля тысячами сущностей в бесконечности, плотно набитой этими сущностями, его маленького, мечущегося в панике сознания.

Вдруг одновременно и резко появились звук и свет, которые дали увидеть и услышать тех, кто за ним гонялся. Ничего страшнее и омерзительнее он в жизни не видел! Голливуд хоть и приближался в некоторых лентах к правдивому отражению этой реальности, выдавая ее за каких-нибудь «чужих», но средствами кинематографа и компьютерной графики передать такое не смог! Свет состоял из тысяч каких-то светящихся то ли дымков, то ли облачков. От света голливудские сущности шарахнулись обратно во мрак, оставляя за собой оглушительный рев и застывшие в памяти Беловского взгляды их красных глаз, полных отсутствия какого-либо качества, кроме ненависти. Светлая масса оберегала. Он знал, чувствовал, что стоит этим дымкам исчезнуть, как омерзительная лава бросится на него и разорвет! Иногда он даже видел опять их страшные рожи в тех местах, где светлая масса иногда становилась тонкой и прозрачной. Но облачка, увидев этот непорядок, тут же устремлялись в это место, и рожи исчезали. При этом он чувствовал, что его изучают. Он не слышал речи, но понимал их разговор о том, что он понравился, что он хорошо прошел самый трудный участок, где они не могли помочь, что ему желают блага, прощаются с ним и ждут его на обратном пути. Потом так же стремительно из него вырвалась скрученная воронкой вселенная и разметалась вокруг галактиками, звездами и планетами. Каждая клетка его опять мучительно завибрировала, отдавая пространство. Он опять увидел прозрачную землю, которая быстро становилась мутнее и плотнее, пока совсем не налилась массой и тяжестью. Он повис между небом и водой на высоте нескольких метров, только это уже было не море, а большая река в предрассветных сумерках, в которую и упал Михаил.

Падая, он по привычке успел сориентироваться в пространстве, перевернуться и войти в воду гладко, не ударившись об нее.

Когда он вынырнул, то, прислушавшись к своим ощущениям, понял, что самочувствие его оставляет желать лучшего. Буквально все органы сигнализировали о серьезных расстройствах острыми болями. Система была серьезно разлажена. Но тем и отличается живой, молодой организм от машины, что он сам себя настраивает, сам, без слесаря, производит необходимые регулировки и балансировки. Поэтому, покачавшись на воде от полного бессилия и нежелания что-либо делать какое-то время, Беловский постепенно стал приходить в себя. Прохладные волны освежили его и придали некоторый заряд бодрости. Через несколько минут он уже потихоньку, преодолевая боль в суставах и мышцах, сплевывая и отрыгивая какие-то внутренние горечи, обильно и невпопад выделившиеся из всех его желез, плыл в сторону берега.

С каждой минутой становилось все легче и легче. Река была широкой, вдали, видимо, за заливными лугами, высился могучий откос, поросший лесом. Такие откосы имеют только великие реки, наверное, это Волга, подумал Беловский. Он уже достаточно близко подплыл к берегу, чтобы различить на песчаных отмелях обычный прибрежный мусор в виде старых стволов, палок, корней. Над невысоким обрывом утренний ветерок шевелил густые кусты и кроны редких деревьев. Хотя Михаила сносило течением, он не сопротивлялся и плыл – куда глаза глядят, в полном смысле слова.

Берег имел совершенно дикий вид, никаких признаков человека Беловский не видел. Он вспомнил, что должен попасть в плен к хазарам, но не знал, когда и как это произойдет. Почему Саня ему не рассказал подробности? Наверное, затем, чтобы не появилось желание избежать плена. Ведь это малоприятное занятие, должно быть. Как бы там ни было, желание не попадать в плен уже появилось, и Беловский поплыл очень тихо, внимательно всматриваясь в берег. По песку важно ходили цапли, в воде часто плескалась рыба. Сколько же ее тут? Как бы не хапнула какая-нибудь щучара или осетр за ногу!

Тихонько подплыв к берегу, не вставая на ноги до тех пор, пока грудь не уперлась в песок, он еще раз внимательно осмотрелся. Цапли, поначалу не обращавшие на него внимания, стали осторожно коситься на его торчащую из воды голову. Беловский заметил, что, пока он плыл максимально осторожно, стараясь не поднимать волны и не делать звуков, его унесло совсем далеко. Песчаный пляж чуть ниже по течению обрывался, наверное, там была заводь или устье какой-нибудь речки, впадающей в Волгу. Убедившись, что на берегу никого нет, Михаил осторожно привстал из воды, поискал глазами удобное для выхода место, и там, где песок кончался, увидел поваленное дерево, крона которого находилась в воде. Ничего лучшего поблизости не было. Он опять опустился в воду, чтобы тихонько отплыть к дереву, так как специально не стал выходить на берег сразу, чтобы не оставить на песке следы, по которым его могли обнаружить.

Не столько подплыв, сколько продрейфовав по течению к ветвям гигантского тополя осокоря, он уцепился за черные сучья и пополз по ним к могучему, в два обхвата, стволу. Соблюдая осторожность, долго выверяя каждое движение, чтобы не треснуть сучком, не качнуть ветку, Беловский добрался до ствола, по которому вылез сразу к траве на обрыве, минуя песчаный берег.

Перед ним и правда был заливной луг, заросший высокой, буйной травой. Заросли кустарника и деревьев тут и там были разбросаны по лугу островками вокруг небольших озер. В утреннем воздухе, пронизанном мягким солнцем, резвились и пели проснувшиеся птицы, время от времени налетал мягкий ветерок, шевеливший кусты и кроны деревьев. Беловский осторожно сполз с дерева в искрящуюся еще не обветренной росой траву и на четвереньках пополз к раскидистой черемухе, стоявшей на небольшом холмике недалеко от берега. Из-под черемухи хорошо просматривался и луг и река. Поэтому Михаил решил обсохнуть тут.

Только сейчас он заметил, что из всей одежды на нем были только одни штаны из грубой ткани, подпоясанные кожаным ремнем. На груди висел какой-то деревянный амулет, величиной с палец. Это был довольно толстый и плоский предмет, расширяющийся книзу. На нем довольно грубо было что-то вырезано, а вверху имелась небольшая бронзовая головка с отверстием для шнурка. Раздвинув траву перед глазами, вертя в руках амулет, он лег на живот и стал рассматривать окрестности.

Наступил день. Солнце встало совсем высоко и уже припекало так, что Беловский заполз в тень под черемуху. Теплый летний ветер нарушил зеркало воды, расшевелил и высушил от росы травы, поднял и закружил стрекоз, шмелей и бабочек. После долгого пребывания в казармах, в железной коробке авианосца, в пластике бота окружающая роскошь чистой природы показалась музеем. Он столько лет вот так не лежал на берегу реки посреди русской природы. Он мучительно страдал оттого, что ему не хватало России, что ему было душно везде, где бы он ни находился. Он так жадно мечтал о минуте, когда он ляжет в траву и будет вдыхать то влажный, жаркий настой разнотравья, то доносящийся с Волги ее ни с чем не сравнимый запах.

Все реки имеют свой запах. Он хорошо их знал и, стоя на берегах Миссисипи или Евфрата, всегда старался уловить свой, родной с детства, запах Волги. Старался насладиться запахом реки. Но другие реки пахли по-другому. Они лишь раздражали острым напоминанием Волги, обманчивой похожестью. Лишь заставляли жадно и глубоко вдыхать, ища то самое ощущение свежести, непередаваемой смеси запахов песка, рыбы и чего-то еще. Наверное, родины…

Пролежав так около часа, у Беловского затекло все тело. Лежать хорошо, но нужно что-то делать. Интересно, думал он, когда с ним выйдут на связь? Ведь обещали, что Изволь будет всегда с ним. Но как и куда прятать интернет-приемник? Как объяснять его предназначение древним людям? И когда его дадут? И задание никто не объяснил. Попасть в плен и все? Это дело нехитрое, а дальше что делать? От скуки он снял с шеи амулет, решил внимательно его изучить и разобраться в изображениях. Но тут же замер от решительного голоса Изволь:

– А вот этого делать никогда не следует!

Михаил вздрогнул от неожиданности. Откуда она говорит? Он осмотрелся вокруг, может, подкинули уже приемник? Но ничего не нашел.

– Ты не меня ли потерял?

– Тебя. Где ты есть-то, радость моя?

– У тебя в руках, в амулете. Не потеряй его, а то не сможешь выбраться из десятого века. Это приемник, закамуфлированный под оберег.

– Значит, ты теперь моя берегиня?

– Почему теперь, я уже давно твоя берегиня! Ты еще этого не понял?

– А чего же ты так долго не объявлялась, берегиня, я уже успел соскучиться по общению.

– Я специально молчала. Во-первых, ты и так пока все делал правильно, а во-вторых, мы решили дать тебе немного отдохнуть на природе.

– Где хоть и когда я оказался?

– Сейчас 963 год от Рождества Христова. Июнь месяц, день одиннадцатый. Ты заброшен на территорию нынешней Нижегородской губернии в район впадения речки Кудьмы в Волгу.

– Это Кудьма там, за поваленным деревом впадает?

– Да, это она.

– Не может быть! Ведь я хорошо знаю это место! Именно здесь я проводил каникулы в детстве! Тут будет село Кадницы. Правда, сейчас я это место почему-то не узнаю…

– Конечно, не узнаешь! В твое время гора будет лысой, а сейчас она покрыта лесом. А село Кадницы уже существует. Ты его увидишь. Это даже не село, а небольшой городок, стоянка проплывающих по Волге. Видишь: место это какое уютное и укромное? Кудьма течет, скрываясь в лесах и горах, а с откоса далеко просматривается Волга. В случае нежданных гостей, население своевременно могло скрыться как по Кудьме, так и по Волге. Ведь Кудьма впадает в нее дважды, образуя остров, который там, ниже. Да и в лесу затеряться несложно.

Все села и города на Руси, стоящие в таких примечательных местах, где есть излучины рек, тихие заводи, высокие берега, удобные для обороны, это все – самые древнейшие поселения. Они стоят с тех пор, как на этих берегах появились люди. Они просто не могли не заметить таких мест!

– И то, что я высажен именно в это место, конечно, случайность…

– Какая там случайность! Случайностей вообще не существует, как ты знаешь. Любая случайность это определенный проект развития твоей судьбы. В данном случае я специально постаралась изучить твою молодость и высадить тебя именно здесь, в Кадницах.

– Весьма благодарен…

– Что будет с тобой дальше, я не знаю. Ты сам будешь принимать все решения. Мне запрещено на чем-то настаивать. Ведь это экзамен. Хотя ты в любую минуту можешь обратиться с просьбой или за советом. Я всегда рядом. Это даже входит в твои обязанности, так как чрезмерная самостоятельность, как ты уже знаешь, не поощряется. Главное – не снимай оберег с шеи. Не потеряй меня!

– Хорошо, вопрос первый: что мне делать? С чего начать?

– Живи, Мишенька, просто поживи в десятом веке! Ты и в Америке неплохо жил, тоже вначале без языка, без знания культуры. Думаю, что и в родных Кадницах не пропадешь…

– Ну, посмотрим, посмотрим…

Погружение в родину

Беловскому стало гораздо спокойнее и интереснее, когда он узнал свое местоположение. Местность он действительно прекрасно помнил, хотя с тех пор, когда он последний раз тут был, прошло уже много лет. Сколько же лет он тут не был? Он начал высчитывать, но поймал себя на мысли, что он тут не был около десяти веков, как ни крути…

Присмотревшись в очертания покрытой густым лесом горы, в холмы под ней, на которых позже и раскинется село, Михаил действительно стал узнавать Кадницы. Вон там, на самой верхотуре, будет стоять полуразрушенная, исписанная самыми различными надписями церковь, про которую местные жители говорят, что ее, еще деревянной, поставил Иван Грозный, который действительно в этих местах собирал войско, ожидая со всей Руси полки, для похода на Казань. Скорее всего, так оно и было. Грозный везде ставил церкви, тем более на месте сбора войск перед судьбоносным походом. Позже село весьма и весьма разбогатело, и на месте деревянной построили кирпичную церковь.

В его время в огромный купол ударила молния, и он загорелся. Большущие горящие головешки, кувыркаясь, летели вниз, под откос, прямо на село. Все опасались пожара, прибежали тушить и защищать постройки внизу, а там была пасека. Пчелы от дыма и суеты людей обезумели и пережалили почти всех. Миша хорошо запомнил этот день, потому что все говорили, что Бог наказал Кадницы за беспробудное пьянство и безбожие.

Когда купол догорел, церковь стала похожа на мечеть и долгое время возвышалась на многие километры над Волгой какой-то незавершенной лысиной, похожей на огромное яйцо в рюмке.

Мысль о яйце вернули Беловского из детства десять веков спустя к действительности. А действительность настойчиво сожалела о том, что он в свое время не воспользовался советом Бизона и не съел все, что было на борту яхты «Наяда». Теперь было поздно об этом сожалеть. Или рано? На десять веков раньше начал сожалеть об обеде! Беловскому стало смешно от этой мысли.

Он опять подполз к дереву, так же спустился по нему в воду, снял портки, завязал штанины узлом и стал ногами ощупывать дно в поисках мидий. С детства он знал, что их здесь водится огромное количество. Особенно в тех местах, где дно не очень песчаное, а с илом.

Довольно скоро он заполнил раковинами штаны и закинул их подальше на берег. Потом проделал путь по дереву еще раз, нашел в траве добычу и устроился под своей черемухой позавтракать. Будучи военным летчиком, он прошел курс выживания, поэтому мог пропитаться чем угодно и где угодно, хоть в пустыне, хоть в джунглях. Тем более в средней полосе России, где летом пищу можно найти на каждом шагу. Мидии для летчика были удачей и деликатесом. Они гораздо сытней, а главное, вкусней прочих гусениц и лягушек, которых рекомендовалось есть. Но была одна проблема – у него не было ножа. А без ножа съесть мидию можно только при помощи кувалды. Дело в том, что ее тело состоит из одной мощной мышцы, которая железной хваткой скрепляет створки раковины. Разжать руками их просто невозможно.

Беловский мучительно соображал, что ему делать. Камней здесь сроду не было. Остров был заливным, поэтому под небольшим слоем земли кроме песка ничего не найти. Оставалось попробовать палками. Он собрал несколько дубин и стал ими дробить вожделенные моллюски. Худо-бедно, ему удалось вскрыть три-четыре раковины и, выкусывая жесткую плоть с острых осколков панциря, съесть их вперемежку с землей и шмотками древесины от дубин. Такой мучительный завтрак только разжег аппетит. Нечего было и думать, что можно полноценно прокормиться мидиями. Разве что целый день сидеть и долбить по ним дубиной! Но такой вариант Михаилу явно не подходил. Тем более что нужно было думать о ночлеге и одежде. Беловский лишний раз не хотел обращаться за помощью к Изволь. Во-первых, он сдавал экзамен и старался справиться с проблемами сам. А во-вторых, он еще не мог привыкнуть к тому, что он, офицер, спортсмен, взрослый, хоть и молодой человек, должен обращаться за помощью к какой-то девчонке.

Самое главное, он понимал, что без огня и одежды ему не выжить даже летом. Он не сможет уснуть из-за комаров, а если даже и сможет, то будет ими нещадно обескровлен и отравлен сотнями микроскопических инъекций. Без огня обойтись в принципе можно. Можно питаться плодами, ягодами, корешками, теми же самыми лягушками. Можно сплести из прутьев корзину и наловить мелкую рыбу и раков. Но и без одежды, и без огня ему конец! Тем более что смысла сидеть на одном месте тоже не было. Изволь сказала, что нужно жить. Поэтому он решил идти на разведку в Кадницы.

Михаил выбрал новую крепкую дубину в качестве оружия, наметил маршрут, благо местность была известна и стал пробираться к деревне. Он решил не выходить на открытые места, чтобы на лугу его не заметили люди с горы. Он помнил, что с нее открывался великолепный вид на весь остров. И даже их родители, когда компания мальчишек долго не возвращалась с рыбалки или купания, порой поднимались на гору к церкви, чтобы за несколько километров высмотреть их.

Соблюдая меры предосторожности он пробирался по прибрежным кустам. Для этого пришлось обходить остров по берегу сначала Волги, а потом Кудьмы. На это ушло около получаса. Когда за поворотом реки должна уже была показаться деревня, Беловский услышал за свой спиной голоса, даже монотонную песню, скрип уключин и шлепки весел по воде. Он спрятался в куст тальника, осторожно раздвинул ветви и увидел довольно большое гребное судно, напоминавшее одновременно норманнский дракар, русскую ладью, какой ее изображали в сказках и исторических фильмах и даже греческую галеру с античных амфор.

Михаил стал прислушиваться к словам, чтобы постараться узнать, что за народ был на судне. Он различил несколько разных голосов. Монотонную песню довольно безразлично гнусавил пожилой голос, который, как понял Беловский, этой песней задавал ритм двум десяткам гребцов. Уставшим тенором на каждый взмах весел он повторял: «Э-эй, ухнем! Э-эй, ухнем! Еще ра-азок, э-эй, ухнем!». Гребцы, дружно окуная весла в воду и подналегая на них, вторили ему: «У-ух!». Потом тенор восклицал: «Эх, дуби-инушка, ухнем!», и все повторялось опять.

От родных, таких знакомых с детства слов захотелось закричать. Захотелось выбежать на берег к ним навстречу! Он с жадностью вглядывался в лица людей на борту ладьи, ища знакомые черты, ведь, возможно, среди этих людей были и его предки! Где-то он слышал, что в пределах одного этноса все люди – родственники уже в десятом поколении. А тут десять веков! Тем более они его прямые предки! А слова песни, а слова! Ведь они дожили до наших дней без изменения! Правда, в виде песни бурлаков, но ведь бурлаки-то откуда? Отсюда, тоже с этих же берегов! Видимо, в то время, когда гребные суда прекратили существование, появились баржи, которые волокли с этим же древним распевом бурлаки. Беловский в детстве задумывался: при чем тут дубинушка? Почему ей нужно «ухать»? Зачем бурлакам дубинушка? Тем более что на берегах Волги дубы не растут. Считалось, что этими словами бурлаки, как беднейший слой населения, угрожали правящим классам восстанием. Они обещали ухнуть дубинушкой по угнетателям трудового народа. По крайней мере так трактовали слова этой песни в его детстве. Но все равно чувствовалась какая-то несуразица. И только теперь перед ним раскрылся смысл этих слов: скорее всего весла были изготовлены из дуба, так как от них требовалась особая прочность. Поэтому и ухали гребцы именно дубинушками, то есть дубовыми веслами!

С приближением к повороту реки старик стал распевать все громче и звонче. Даже слишком громко. Михаил уже вознамерился выйти из своего укрытия, но неожиданно услышал и чужую речь. В центре ладьи, возле небольшого полога, сидели и стояли несколько чернявых людей, на головах которых были большие меховые шапки, похожие на папахи горцев. Один из них что-то сказал, видимо, толмачу. Тот грубо крикнул старику:

– Тихо ты, Кукша! По што так вопишь, песий дядько, русов кликаешь?

– Был бы я песий дядько, был бы ты мне племенник, – спокойно ответил Кукша и плюнул в лицо толмача. – Будь ты клятый всеми своими пращуры, поганый червь!

Толмач, побагровев, медленно утер плевок рукавом, достал из-за спины кистень и обрушил его на старика. Тот повалился как подкошенный колос на сидящего рядом гребца. Кистень глубоко врезался в косматую голову и запутался шипами в седых волосах. Толмач выругался, пытаясь освободить оружие:

– Вот старый репей и тут вцапился!

Молодой гребец, на коленях которого все это происходило, перехватил ремень кистеня, не давая толмачу вырвать его вместе с волосами убитого старика. Толмач потянул его на себя:

– Оставь, щенок, не балуй! Ну!

Но тот дернул за кистень так, что толмач не удержался на ногах и повалился на стлани в ноги гребцов. Он попытался было встать, но тут же был сбит несколькими ударами толстых рукоятей весел справа и слева. Толмач, цепляясь за ноги гребцов, попытался уползти, но был жестоко добит.

Люди в папахах вскочили, самый высокий из них, тот, что говорил с переводчиком, взмахнул кривой саблей и полоснул молодого гребца от плеча до таза. Остальные повскакивали со своих мест, некоторые бросились в воду, но большинство, как выяснилось, были привязаны к скамьям за ноги, поэтому только судорожно рвались из своих пут и кричали: «Брати, брати! Спасите, брати!» Но черные люди в папахах безжалостно одного за другим порубили привязанных и постреляли стрелами выпрыгнувших. Только на носу два самых дальних молодца успели выхватить из воды огромные весла и, размахивая ими, не подпускали к себе чужаков.

За их спинами из-за близкого поворота реки со стороны Кадниц появилось несколько других ладей. Вода под ними кипела от частых взмахов весел, на носах столпились воины с натянутыми луками. Но люди в папахах взяли копья и с безопасного для них расстояния успели сразить беспомощных, спутанных за ноги гребцов. Воины в ладьях взревели и, после того, как убедились, что спасти гребцов уже не удастся, в воздух взлетели сотни стрел, которые в считаные секунды покрыли, как щетиной все судно, от носа до кормы. Несколько человек в папахах повалились, пронзенные множеством стрел. Остальные, хватая своих падающих товарищей, успели укрыться за ними как за щитами. Они залегли на дно ладьи и тоже что-то громко кричали. Судя по всему, проклятия.

Через несколько секунд ладьи с шумом стукнулись бортами, послышался треск весел, и несколько десятков воинов с топорами и мечами в руках кинулись было рубить папахи, но их остановил властный голос с берега, с бугра, прямо из-за спины Беловского:

– Не бей, тащи их ко мне!

Воины стали кричать тем, кто был в самой гуще:

– Не бей, не бей! Живыми на берег тащи! К вождю их тащи!

Неясная возня на ладье затихла. За спинами воинов уже не было видно черных папах. Видимо, их уже порубили. Но нет, вот множество рук вырвали из кучи наваленных тел окровавленного врага. Он дико вращал глазами и крутил головой. Был еще жив.

Ладью подтащили к берегу и причалили. Остальные тоже воткнулись звериными носами в песок, буквально в пяти шагах от Михаила. Несколько воинов спрыгнули в воду, чтобы затащить их подальше на берег, и сразу увидели притаившегося в кустах Беловского. В него уперлись несколько копий и мечей.

– А это еще что за бобер тут таится? Ты кто?

– Я – Мишка, – почему-то ответил Беловский. – Я русский…

– Русский? А ну встань, посмотрим на тебя! – И он закричал в сторону, видимо, наверх, вождю: – Ратко, смотри, какого голубя нашли!

– Кто таков? Давай и его тащи ко мне!

Михаила ткнули древками копий:

– А ну, пойдем на яр!

Беловский, спотыкаясь босыми ногами о корни, торчащие из берега, поднялся на бугор к вождю. Ратко осмотрел его с ног до головы и сказал воину: «Спутай его пока. Пусть полежит».

Лицо больно царапнули колючки многолетних трав, в которые его уткнули два здоровенных воина, один из которых до треска заломил ему руки за спиной, упершись в поясницу коленом, а другой обмотал запястья кожаными ремнями. В таком положении его и бросили. Хорошо, что это было на возвышенности и ему было немного видно, что происходит на берегу. А там воины, рыдая, выносили убитых гребцов, складывали их на песке, закрывали им глаза, и вкладывали в руки покойников оружие. Убитые гребцы в основном были молодыми парнями и, видимо, приходились многим сыновьями и братьями. Другие выдирали стрелы из трупов и кораблей, ополаскивали их за бортом, ушатами смывали кровь со скамей и стланей, третьи ходили по берегу и собирали сухой плавник для огромного костра на луговине. Через несколько минут рядом с Беловским бросили связанного единственного выжившего врага. Он, уже без папахи, с голым выбритым черепом, хрипло дышал и сильно дрожал. Видно было только его затылок и еле прикрытые клочьями одежды волосатые плечи. Чужак рвал зубами траву, кусал землю и бормотал яростные проклятья на тюркском наречии, которое Михаил понимал. Но он решил не мешать пленнику, ему было гораздо интересней происходящее на берегу.

Тем временем русы стали вытаскивать ладью, на которой произошла трагедия на берег, туда, где был сложен костер. Мишка понял, что готовится ритуальное сожжение убитых вместе с судном. Это было интересное зрелище.

По Кудьме со стороны села пришли еще несколько лодок разного размера, на которых были женщины, дети и жрецы. Часть женщин со страшными, звериными воплями, еще не доплыв до берега, прямо в воду бросились к трупам, это были матери и жены. Они голосили так, что холодела кровь. Они бросались на грудь убитым мужьям, гладили русые волосы сыновей, целовали их в закрытые веки, прижимали их руки… Остальные затянули причитальные песни и стали украшать корабль полевыми цветами. Жрецы с прислуживающими им мальчиками, занялись разделкой туши лося.

Пока велись приготовления к погребению и тризне, свободные от работ, в большинстве своем пожилые воины во главе с вождем подошли к пленникам. Ратко пихнул носком успокоившегося к тому времени чужака и буквально зарычал:

– Ну, гад, говори – кто, откуда, зачем к нам приполз?

Лысый опять часто захрипел, но молчал, стиснув зубы. Ратко наступил ему на горло.

– Говори, падаль, не то на кол посажу!

Лысый косил кровавым глазом на носок вождя, но продолжал молчать. Тогда Ратко приказал:

– Готовьте кол, мы ему рот с другой стороны откроем!

Два воина с готовностью побежали к зарослям и через пару минут приволокли дровину, с которой стали сдирать сочную кожу, обнажая гладкую скользкую древесину, всячески демонстрируя этот процесс перед хазарином. Похоже, чужак понял, что его ожидает. Неожиданно он заплакал, перемежая всхлипы с самыми страшными ругательствами. Ратко подошел к нему. Опять носком обуви повернул его голову к себе и спросил:

– Ну что, голос уже прорезался? Давай, говори – зачем к нам пришел? Чего надо? Зачем наших отроков порубили?

Лысый заскулил по-тюркски:

– Убей меня мечом, сожги меня огнем, разорви конями, только не сажай на кол, господин! Не сажай на кол, господин! – Глаза его опять дико завращались, как тогда, когда его вытаскивали из ладьи. – Не сажай на кол, господин! – повторял как заклинание он.

– Что он бормочет? Кто понимает их язык? – крикнул он всем. – Где мещерка с Оки? Найти Тешку!

– Тешка, Тешка, беги скорей, Ратко зовет! – послышались женские голоса.

Подбежала, запыхавшись, румяная девка. Ратко спросил:

– Послушай его, Тешка, чего он говорит?

Лысый смотрел, как обдирают кол, как заостряют его с одной стороны, и плакал:

– Помилуй меня, господин, прояви милосердие! Не сажай на кол! Отруби мне голову, и я буду молить Бога за тебя на небесах! Брось меня на съедение псам, и мои внуки и правнуки назовут тебя всемилостивейшим!

Ратко присел перед ним на корточки:

– Ишь, как разговорился! Тешка, понимаешь ты его?

Глаза Тешки сузились, щеки запылали еще сильнее. Пнув кусок земли в лежащего пленника, она с хрипотцой, по-кошачьи, с заметным акцентом заголосила:

– Не-е-е-ет, не знаю их язык! Но я знаю – кто он! Я его глядел!

– Где?

– Это он сжег мещеру-городок! – яростно торжествуя, сказала она. – Они убил всех мужей и увез жен и деток. Я – в рыбной яме, под протухшую рыбу! Соль у нас кончилась. Рыба протухла в холодной яме. Рыба крапивой была накрыта, чтобы не вонял сильно. Я закопалась в рыбе, один голова в крапива осталась! Они меня не поискал! Они нос воротил от ямы. Я смотрел на этот хазар! Я видел его!

– А-а-а! Так вот кого мы поймали! Это же те самые разбойники, которые два года назад по всей Волоке селища пожгли! Только тогда их было много. На сорока кораблях грабили… А теперь-то чего без дружины пришел, а? Думал, на Волоке уж людей живых не осталось?

Хазарин тоже ничего не понимал. Он таращил глазищи то на Тешку, догадываясь, что она его где-то видела и узнала, то на вождя, то на кол, который уже вкапывали перед кострищем. Туда с берега уже принесли покойников и уложили рядом, ногами к колу. Лысый трепетал всем телом и продолжал скулить:

– Великий господин! Не сажай на кол! Помяни, Господи, царя Соломона и всю мудрость его! Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Помоги, Господи, рабу твоему недостойному умереть без позора на весь род мой! Без мук на глазах у язычников, без срама на глазах у жен и детей!

Сидевший перед ним на корточках Ратко потянул за шнурок на шее хазарина и сорвал амулет. Мишка совершенно четко разглядел – это был крест! Значит, хазарин был крещеным! Чего-чего, а такого развития событий Беловский не мог и предположить. Что же теперь делать? Пока он валялся со скрученными за спиной руками и сдувал налетевших на запах крови слепней, он придумал легенду о своем происхождении и историю о том, как он попал сюда. Доказывать то, что он такой же русский, как и другие, было бессмысленно. Слишком мало он знал их жизнь. Поэтому необходимо было прикинуться русским, бегущим из полона, в который попал еще в детстве. Таким образом, можно объяснить и знание языка, и отсутствие бытовых и культурных навыков. Он уже все обдумал и только ждал, когда Ратко приступит к нему с расспросами.

К хазарину он относился как к однозначному врагу своих предков. Поэтому его судьба Мишку совсем не интересовала. Более того, после убийства безоружных гребцов он тоже испытывал к лысому ненависть и отвращение. Но, узнав о том, что тот христианин, у Мишки появилось чувство обязательства перед братом во Христе, который сейчас должен принять страшную, мученическую смерть. Правда, он будет страдать вовсе не за Христа, а за собственные преступления, но все равно судьба пленника стала небезразличной. Да и горькие молитвы, нужно признаться, тоже тронули Михаила. Может, хотя бы попытаться помочь ему умереть менее лютой смертью? Хотя сострадание, жалость, помощь – первое нарушение правил троянца! Но что изменится, если этот христианин умрет другой смертью? Ведь жизнь этого хазарина на этом все равно закончится, и он больше не будет фигурировать во времени. Так какая же разница? Ничего не изменится!

С этой мыслью он решительно вторгся в историю Х века.

– Ратко, – выдавил из себя Мишка, – Ратко, я понимаю хазарина!

Все обернулись и посмотрели на Беловского.

– Так чего же ты молчишь? Как тебя зовут?

– Мишка Беляк.

– Что за имя такое, русский ли ты?

– Беляком моего отца звали, а Мишкой в плену хозяин назвал. Михаил я. Нерусское это имя. Так меня и зовут всю жизнь, и наши тоже.

– Так ты из полона? Откуда?

– Сейчас из Саркела.

– И много там русских?

– Много, очень много! И не только русских, но и других славян. И дулебов, и ляхов, и моравы, и лужан. Мы все вместе в рабстве держались.

– Развяжите его! Почему сразу не рассказал?

– Не привык я в рабстве сразу все говорить. Да и не знал, кто вы. Вот полежал, посмотрел да послушал, теперь понял, что на Русь наконец попал!

– Ну, Русь не Русь, а до русских ты действительно дошел, парень.

Мишке развязали занемевшие руки. Он поднялся с травы, сел и первым делом расчесал все тело, так как был беспощадно покусан насекомыми и заколот травой. Сидевший до сих пор на корточках Ратко увидел и Мишкин оберег.

– Откуда это у тебя?

– Мать дала.

– А мать где?

– Умерла в Трапезунде.

– Слышал такой город от купцов. А вот оберег твой мне известен. Такие кимры носят. Они тоже на Волоке живут.

– Что такое Волока?

– А ты не знаешь? Какой же ты рус? Волока это наша река. Вот она. – Ратко показал на Волгу.

– Мне мать говорила, что ее Волгой зовут.

– Кто как зовет. По-старому – Волока, потому что только волоком с Днепра и с Ладоги в нее попасть можно. Водных путей нет. В старину говорили – «Руси бока – Ока да Волока». А сейчас, где Вологой называют, где Волгой, как ты. По-разному. А почему же ты Беляк в одних портах ходишь?

– Ограбили меня, хотели опять продать в степь, в невольники. А я сбежал, через Волгу уплыл. Полночи плыл, да тонуть стал в одёже. Скинул все. Зато не утоп.

А вообще я восемь раз бежал. От картвелов, от персов, от греков, от агарян, теперь от хазар бегу. Догоняли, опять продавали. А я все равно на Русь бежал!

– Молодец, паря! Хороший будешь воин! Ну да ладно, давай, поговори-ка с этим псом. Может, он и мать твою еще украл. А не он, так отец его. Все они одной кровью мазаны!

Мишка повернулся к лысому и сказал по-хазарски:

– Христос Воскрес!

Лысый не поверил своим ушам, перестал скулить и замер, боясь обернуться. Мишка повторил:

– Христос Воскрес!

Лысый вздрогнул:

– Благодарю тебя, Царица Небесная! Святые мученики благодарю вас за милость ко мне грешному!

Третий раз Мишка повторил:

–  Христос Воскрес!

Хазарин робко, также не оборачиваясь, ответил:

– Воистину Воскрес! Воистину Воскрес! – задыхаясь рыданиями, быстро шептал он. – Воистину Воскрес!

– Как тебя зовут?

– Раб Божий Тимофей.

– Какого ты племени?

– Я – черкас, черный клобук, с Дона.

– Что делаешь на Итили?

– Иду с войском хазар.

– А где войско?

– Скоро будет тут.

– Почему же ты впереди войска пришел?

– Миром хотели поладить с русами! На договор к ним шли!

– Не ври перед смертью, Тимофей. Какой смысл? Твой путь закончен, тебя не помилуют. Вопрос лишь в том, каким будет твой конец. Тебя хотят посадить на кол. Я попытаюсь облегчить твою смерть. Христианин может исповедоваться любому христианину в крайней ситуации, если нет иерея. Я передам твою исповедь при первом же случае и отслужу по тебе панихиду. Кроме того, постараюсь облегчить твою смерть…

Тимофей затрясся в рыданиях.

– Господи, Господи! Прости мне все грехи мои вольные и невольные! Господи, прими дух мой с миром!

– Если хочешь исповедоваться, то торопись. У тебя осталось мало времени…

– О, милостивый господин, исповедуюсь тебе, как самому Господу! Как мне тебя называть?

– Михаил.

– О, Михаил, брат мой во Христе, я – великий грешник, село это ограбить несколько раз хотел, да не мог. Много по Итили ходил, все города и села ограбил, а это никак! Гора у них, и дозор на горе. Пока подходишь с войском, их уже и след остыл. Одни черепки оставляют! Разозлился я на них, захотел хитростью село взять. Да еще бес помрачил разум мой! На торгу булгарском увидел я красавицу русскую, глаза синие, как море, коса – золото! Забыть не могу! И задумал я овладеть ей. Узнал, что она где-то на горах живет итильских, а зовут ее Венеслава. Вот и пошел со своими людьми к хазарам, ищу ее уже несколько лет. Был у меня рус крещеный, Филимон, которого веслами сейчас забили. Он сильно хотел отомстить. Его крестили армянские купцы. Крепко он с ними сдружился за золото, которое он ободрал с русского идола. Об этом узнали русы, пытали и хотели Филимона казнить, но тот бежал ко мне. Он и сказал, что Венеслава – это дочь вождя русов Ратко, который сидит в Кадницах. Вот я и захотел хитростью взять село и Венеславу пленить. Вай-ай-ай! Бес разум совсем помутил! Один пошел, без войска! Хотел спрятать от хазар Венеславу! Если бы увидел ее Каган хазарский – отнял бы у меня!

– Что он говорит? – услышав имя дочери, спросил Ратко.

– Он искал твою дочь несколько лет.

– Не тот ли это бродник, что в Булгаре большие деньги старому Кукше предлагал за нее?

– Да, он говорит, что увидел ее на булгарском торгу.

Ратко помрачнел. Лицо его сделалось каменным, губы сжались.

– Вот оно что! Венеслава ему нужна? Скажи ему, что он увидит ее. Сейчас позовут. Будет с кола на нее любоваться, пес!

Мишка перевел черкасу слова вождя, и тот завыл опять. Ратко сильно пнул его в живот. Черкас скорчился, хватая воздух разбитым ртом.

– Не вой, поганый! Спроси-ка, парень, у него про наших ребят. Как ему удалось их пленить?

Лысый отдышался и отвечал, косясь на кожаный башмак вождя:

– Ночью захватили мы ладью русскую. Спящими на острове их взяли. Хотели резать, но старый дядька у них был, сказал, что поможет беспрепятственно Кадницы взять, что воины ушли в Ладогу к князю русскому, остались дети да бабы. А дозор на горе его ладью знает и пропустит в Кудьму без шума. Понравилась мне эта хитрость, привязали мы гребцов к скамьям, да и поплыли. А те и рады, лишь бы не убили их!

Филимон говорил, что мало дозорным знать ладью, что нужно для них еще какой-то знак делать, чтобы они не сомневались, что в ладье свои плывут. Раньше кормой к устью Кудьмы подходили, это и был знак. Но старик обманул нас, сказал, что отменили этот обычай из-за того, что про него знал мой Филимон. Он не верил старику, а мне же бес разум затмил.

– Дальше можешь не рассказывать.

– О, господин милостивый, кто ты – Ангел, сошедший ко мне?

– Нет, я человек.

– Но послал тебя ко мне сам Господь, я это знаю!

– Без воли Господа ничего не бывает.

– Спаси меня, спаси! Сделаю тебя братом, сделаю господином моим, сделаю тебя богатым, сильным! Спаси меня!

– Ты только что просил легкой и не позорной смерти. Так прими ее мужественно. Возможно, этим ты искупишь свои грехи.

– Нет, нет! Не говори так! Скажи вождю, что я буду ему служить как собака! Скажи, что я знаю замыслы Кагана! Я много знаю! Я все расскажу! Я спасу русов! И тебя спасу!

– От чего ты меня спасешь?

– И от русов и от хазар спасу! Тебя все равно убьют. Ты не понимаешь! Русы убивают всех христиан. Но я скажу русам, что ты не христианин, а хазарам, что ты не русский!

– Ты предлагаешь мне отречься от Христа?

– Нет, нет, мой господин! Не отречься, а обмануть язычников! Для того чтобы выжить и послужить еще Господу! В этом нет греха!

– Чего же сам Христос не обманул иудеев на Голгофе?

– Русы – не иудеи! Распятие перед иудеями имело смысл и результаты. А перед русами хоть тысячу мучеников распни, они только вымажутся кровью праведников и упьются своей брашной от радости! Христос же – Царь иудейский! Иудейский, – повторил он, – не забывай этого! Хазары не убивают христиан, хоть и сами жидовины! Мы все веруем в Бога единого, в Творца. А язычники – враги Бога единого!

Тимофей перешел на хриплый, торопливый шепот. На бритом лбу вспотела грязная испарина, а на шее вздулись жилы. У него появилась какая-то животная надежда, в которую он с жадностью вцепился:

– Вот посмотри, посмотри, что они делают с христианами! – Он указал взглядом выпученных карих глаз на реку. – Смотри, смотри, это они и с тобой сделают!

На берегу воины возились с наспех связанным корнями растений плотом. Они столкнули его в реку и, стоя в воде, стали водружать на нем что-то вроде мачты. Когда они ее подняли, Беловский ужаснулся: это был крест с распятым на нем трупом Филимона. Во рту трупа блестели вбитые между зубов золотые монеты.

– Вот-вот-вот! Видишь, как они оскорбляют Распятие! Это не люди, не люди, Михаил! Ты должен понять, что не нужно метать бисер перед свиньями. Подвиг хорош на Голгофе, перед тысячами понимающих глаз. А в пустыне он не имеет смысла! Его никто не оценит! Тут тоже никто не оценит! Это – не люди! Наша задача – не допустить поругания этими варварами Христа в нашем лице. Мы же часть Христа. Ты понимаешь это? Не допустишь же ты поругания Христа?

Воины оттолкнули плот от берега и мертвец, зловеще тараща глаза, поплыл по течению. Тимофей сверлил Беловского воспаленным взглядом. Зачем-то он перешел на еще более тихий шепот и заговорщическим тоном, заикаясь, глотая слова, тараторил:

– Ты не знаешь, не знаешь, что русы тоже погибнут! Тоже погибнут! Все! Все до одного! Ты ничего не успеешь для них сделать! Мое войско совсем рядом, за этим островом! Всего лишь за островом! Вот за этим, Михаил, за этим островом! Они ждут от меня условного сигнала. И я его им подам, обязательно подам!

– Ты связан, Тимофей, и тебя никто не развяжет. Так и посадят на кол…

– Какой кол, какой кол! О чем ты говоришь? Ты совсем не понимаешь, о чем говоришь! Мне смешно, Михаил! Поверь мне, я сумею подать сигнал. Клянусь кровью Господа! Клясться нельзя, я знаю! Я знаю, Михаил! Тем более кровью Господа. Но у меня нет другого выхода, нет времени тебя убеждать! Ты видишь, на что мне приходится идти из-за тебя?! Поверь мне, Михаил! Не заставляй меня так страшно клясться, я сумею подать сигнал! О, я сумею! Они не успеют сбежать в лес! Их всех перебьют хазары! Но я могу сделать так, чтобы они не пришли. Чтобы они остались ждать сигнала за островом.

– Как?

– Я тебе не скажу как! Не скажу!

– Тогда я просто скажу русам о том, что за островом хазары.

– Это им уже не поможет! Не поможет! Их все равно зарежут как баранов! Они не успеют сбежать.

– Ты врешь, Тимофей. Сигнал ты еще не послал, значит, хазары не двинутся.

– В том-то и дело, что сигнал уже послан! – зашипел Тимофей. – Но я его могу остановить!

В бессильной ярости он забил головой о землю:

– Чем мне еще поклясться, что они не двинутся только в том случае, если я останусь жив? Клянусь вечными муками ада! Ты должен поспешить передать мои условия русам. Только сделай это убедительно, чтобы они тебе и мне поверили! Торопись, Михаил! Ты должен понять, что если убьют меня, то придут хазары, они убьют и русов, и тебя вместе с ними. А если меня не убьют, то я помогу скрыться русам от хазар. Все останутся живы! Не бери такой грех на душу, Михаил! Ты еще можешь предотвратить кровопролитие!

Беловский стал обдумывать предложение Тимофея. Если тот действительно не врет и за островом стоят хазарские корабли, то нужно об этом сказать русам, чтобы они поскорее бежали. А если врет и пытается просто оттянуть время, боясь казни, то ничего не изменится, если его посадят на кол позже, когда русы сходят в разведку на другой конец острова и проверят его слова. Поэтому он решил передать Ратке условия Тимофея.

Огромный костер был уже сложен. На штабель дров были положены два длинных бревна, по которым будут затаскивать стоящую рядом, украшенную полевыми цветами ладью. Женщины, хором голося похоронную песнь, складывали в нее какие-то лари, мешки и горшки. На земле, тоже в цветах и белых чистых одеждах, лежали покойники. У них в ногах стоял кол, который седой жрец обмазывал лосиным жиром. Другой жрец что-то угрожающе пел и плевал между возгласами в основание кола. Дети рвали траву и накрывали ей от тысяч налетевших на запах крови мух и слепней разделанную тушу лося. Готовилась тризна.

Беловский рассказал вождю все, что узнал от Тимофея. Ратко задумался. Подошел к пленнику. Тот, заискивающе заглядывая в глаза то Михаилу, то Ратке, суетливо говорил:

– Господин должен понять, что медлить нельзя, что нам нужно быстрее договориться, иначе скоро придут хазары. Много хазар! Семьсот пятьдесят кораблей стоят и ждут сигнала. По правому берегу идет орда свирепых горных народов, по левому – несчитаные степняки. Они все о двух конях. Ветром долетят! Я могу остановить их! Оставь мне жизнь, князь! Я буду рабом тебе, и дети мои, и внуки!

Михаил не успевал переводить этот поток. Ратко велел черкасу замолчать и отвел Беловского в сторону костра.

– Ну, что ты думаешь – врет хазарин?

– Он не хазарин, он черкас. И мне кажется – не врет. Уж больно страшные клятвы он произносил. Ни один христианин перед смертью такие слова не скажет. В любом случае нужно послать на разведку. Но, как говорит черкас, они все равно не успеют. Если ты его сейчас же не освободишь, он не остановит хазар.

– Ты понимаешь, что похороны прервать невозможно? Мы не можем бросить убитых, не захоронив их по нашему закону. Но мы не можем и забрать их с собой, так как жрецы уже приготовили их в последний путь, а это значит, что если мы возьмем их с собой, то этот путь станет и для нас последним. Поэтому я и пытаться бежать сейчас не буду. У меня нет выбора.

– Выбор есть. Казнить его ты всегда успеешь, хоть в последний момент, если хазары действительно нападут. Это будет означать, что он наврал. А если не наврал, то сохрани ему жизнь.

– Не могу я сохранить ему жизнь, он должен заплатить кровью и мукой!

– Но в таком случае русская кровь опять прольется. Хазары убьют всех!

Они подошли к лежащим на земле убитым гребцам. Ратко снял свой меч с богатой рукоятью и ножнами, на которых были изображены причудливо переплетающиеся птицы и звери. Он вложил его в руки старика Кукши со словами:

– Ты пал без меча. Но ты погиб как воин, за други своя. Поэтому вот тебе меч, чтобы пращуры встретили тебя с почестями, как великого воина.

С холма, где валялся Тимофей, раздался его голос:

– Михаил, что ты медлишь! Еще немного, и я ничего не смогу предотвратить! Поторопи вождя! Иначе будет поздно!

Беловский перевел. Ратко позвал седого жреца, с которым присел на траву в стороне. Они говорили около пяти минут, в течение которых Тимофей все время орал и выл, то прося, то угрожая. Он терял последнюю надежду на спасение и плохо сдерживал злость на Беловского и на русов из-за того, что они такие тугодумы. Наконец Ратко встал с земли, крикнул несколько имен и сделал какие-то распоряжения. После этого обратился к Мишке:

– Скажи этой бабе, что он будет жить ровно столько, сколько на нас не нападут хазары. Поэтому его жизнь в его руках. Но и я слов на ветер не бросаю – на кол я его должен посадить! Он будет жить на кончике кола. Все!

Беловски перевел. Тимофей судорожно стал соображать:

– Пусть вождь поклянется, что не убьет меня, если все русы останутся живы!

– Я тебе уже сказал свое слово при всех. Я не лживый хазарин, чтобы нарушать его. Выбирай – жизнь на острие кола или смерть!

Тем временем плот с распятым Филимоном вынесло на стремнину Волги, и он, покачиваясь, поплыл вниз.

– Я согласен, согласен! – завизжал Тимофей. – Михаил, скажи этим дуракам, чтобы догнали Филимона! Его же сейчас увидят хазары! – рыдая, орал он. – Догоните же Филимона!

Тут и сам Беловский понял, какую страшную ошибку допустили русы и что Тимофей совсем не врет. Он быстро перевел вождю, тот в сердцах треснул кулаком себя по лбу и приказал воинам умереть, но догнать плот. Два десятка молодых парней бросились к реке, столкнули легкую ладью, на ходу запрыгивая в нее. Вскипела желтая речная вода под частыми ударами дубовых весел, и судно вылетело из Кудьмы в Волгу.

Тем временем другие воины стали налаживать большую треногу над колом. Через ее вершину перекинули веревку, которой обмотали трепещущего Тимофея. Он глядел то на кол, то на Волгу, где ладья неслась за чернеющим вдалеке над волнами крестом. Еще немого, и его вынесет за поворот реки, туда, где стоит в ожидании сигнала хазарское войско. Он понимал, что если хазары увидят плот, то, не раздумывая, нападут на русов. А это значит, что русы его посадят на кол.

Ратко был невозмутим. Он деловито осмотрел сооружение и приказал начинать. Тимофея на руках подняли над колом несколько воинов и закрепили веревку. После этого ее начали постепенно стравливать до тех пор, пока он не сел на острие. Так его и зафиксировали.

– Как только увидишь хазар – кричи! – засмеялся Ратко. Тебе там лучше всех видно!

Но Тимофей и без того уже весь был сосредоточен на гонке ладьи и плота с распятым трупом. Он что-то шептал на каждый взмах весел, переживая за них всем своим существом.

Ратко скомандовал начинать погребение. Немногие оставшиеся воины и даже бабы с детьми посадили погибших в ладью и привязали их к скамьям, так, чтобы они не падали. Потом, дружно взявшись, заволокли корабль на костер. Мишку тоже привлекли к этой работе. Его поставили в ряд с подростками и девками, которые тянули веревку, прикрепленную к звериной морде на носу корабля. Рядом с ним что есть силы упирались Тешка и белокурая девица. Она безразлично посмотрела на Михаила огромными зареванными глазами и сказала: «Чего уставился, голодранец, тащи давай!» Наверное, это и есть Венеслава, подумал он.

Когда корабль уже стоял на вершине кострища опять раздался неистовый вопль Тимофея:

– Не зажигай! Не зажигай костер! – Он отвлекся от переживаний за ладью и Филимона и посмотрел на погребение. Водруженный на вершину кострища корабль с телами готовились сжечь. – Не зажигай! Хазары дым увидят! Это и есть условный сигнал! Михаил, – визжал он, – Михаил, скажи им, чтобы не разводили костер! Что за дикие люди! Пусть закопают мертвецов! Михаил, скажи им, чтобы не поджигали!

Седой жрец уже поджег один угол кострища, когда Ратко, узнав о том, что сигналом к выступлению врага должен был послужить дымный костер, сам подбежал и разбросал занявшиеся дрова. Русы в замешательстве остановились. Тимофей продолжал орать о том, какие они бестолковые, что они сами не хотят жить, что они все делают, чтобы выманить хазар. Так как его никто не понимал, на него уже никто не обращал внимания, поэтому, когда он вдруг резко осекся и замолчал, все обернулись на него. Черкас со скрученными сзади руками, висящий над колом, молча плакал, часто моргал и смотрел на Волгу. Там вдалеке виднелись маленькая ладья русов, над которой возвышался крест и несущиеся к ней наперерез огромные хазарские корабли. Заметили…

Толпа охнула. Кое-где послышался бабий всхлип и тихие причитания: «Ой, мамочки, мамочки-и-и-и! Ой, что же бу-у-удет!»

Прибежали запыхавшиеся разведчики, которые тревожно сообщили, что несколько сотен хазар высадились на остров и прочесывают его цепями. По Кудьме, там, где она впадает в Волгу второй раз, остров окружают десятками кораблей. Путей к отступлению не было…

– Поджигай! – поняв все, скомандовал Ратко.

Жрец опять запалил костер с четырех концов. Было уже поздно прятаться: хазарские корабли, заполонив половину речного пространства, лавиной приближались к устью Кудьмы. Костер быстро разгорелся. Из огромного штабеля дров, сложенного домовиной, с громким треском и гулом вырывались языки пламени, которые быстро облизали возвышающуюся ладью со звериной мордой на носу. Запахло паленым мясом. Беловский отвернулся от костра и отошел в сторону от жара. Ему положил кто-то руку на плечо. Это был Ратко. Он протянул Мишке боевой топор и сказал.

– Ты дошел до родины. Умри как рус! Веселая сейчас будет тризна. Пойдем, русский сын, поднимем братину за последний путь!

На холме, подвывая, бабы раскладывали хлеб, ушаты с брашной, какие-то горшки, глиняные и деревянные блюда. Кое-где блестело и серебро, и золото. Вождь попросил перевести для Тимофея:

– Видишь, я держу слово. Ты еще живой, потому что хазары на нас еще не напали. Считай удары их весел, это все, что осталось от твоей жизни.

Тимофей, висевший до этого тихо, надеясь, что про него забудут, словно очнулся от этих слов. Он заорал опять:

– Я свои слова выполнил! Я не обманул тебя! Я не виноват, что вы долго думали! Если бы вы сразу меня послушались, все было бы по-другому!

– Я уже тебе сказал, что держу слово. А мое слово было такое: ты будешь жить до тех пор, пока на нас не напали хазары. Хазары пока еще просто плывут по вольной реке Волоке, где с миром могут плавать все. Они еще не напали на нас. Поэтому и ты еще не на коле.

Он сел на вершине холма. Вокруг него расположились по старшинству воины. Беловскому дали белую рубаху с красной вышивкой и тоже усадили как молодого воина, с немногочисленными сверстниками. Бабы и дети сидели ниже, если не хлопотали по тризне. Ратко поднял огромную братину и отпил из нее, вспоминая с похвалами по именам славных пращуров рода, великих воинов, закончил упоминанием в этом списке погибших сегодня во главе с Кукшей и пустил братину по кругу. После этого неожиданно началось веселье. Женщины не успевали подносить новые бочонки и кувшины. Воины пели, и плясали, благодарили богов за то, что умершие прожили честно и умерли славно. Просили и по себе такой же веселой тризны.

«Вот чудеса, – подумал Беловский, – смерть здесь никто не считает концом! Никто ее не боится!» Он посмотрел на Тимофея, который продолжал что-то скулить, но его не было слышно в веселом шуме тризны. Почему же христианин так постыдно боится умереть? Может, он и не христианин вовсе?

Довольно скоро все изрядно захмелели, стали бравировать оружием и оголяться по пояс. На углях костра, которые уже появились с краю, жарились куски мяса и тут же расходились по рукам. Покачиваясь, встал Ратко, посмотрел на Волгу, где передние корабли хазар уже входили в устье Кудьмы. К их мачтам были прибиты молодые воины, которые погнались за плотом. Ратко взял меч, позвал Венеславу и Михаила, для перевода, и спустился к Тимофею.

– Ну что, хазарин, эту девицу ты искал? Сдержал я свое слово?

– Не убивай меня, великий князь, я же не обманул тебя! – побледнев, уже без надежды выдавил он.

– Вот и ты держи свое. Уговор – дороже денег!

С этими словами он перерубил веревку, на которой висел Тимофей, и тот издал дикий, продолжительный рев, плавно опускаясь под собственной тяжестью на кол. Лица его Беловский не видел, оно было обращено к Ратко, но, садясь все глубже на кол, он провернулся, захлебываясь булькающим ревом и кровью к Михаилу. Его бессмысленные, неестественно вытаращенные глаза не выражали ничего, кроме страшной боли и ужаса. Михаил не выдержал этого взгляда и отвернулся в сторону Венеславы. Она вцепилась побелевшими пальцами в толстую жердь, на которой висел черкас, и, закатив глаза, упала в обморок.

Тимофей еще хрипел, когда на берег одновременно выскочили несколько десятков вражеских воинов. Хмельные русы отважно бросились на них, нанося яростные удары вокруг себя. Хазары опешили от такой атаки и попятились обратно к берегу, оставляя убитых и раненых. Но к берегу приставали все новые и новые корабли, с которых прыгали десятки и сотни воинов. Образовалась давка, которая растекалась по берегу Кудьмы. Михаил, увлекшись общим настроением и брашной, тоже положил топором двух-трех хазар и пошел было за другими прорубать себе путь к берегу, но услышал приказ Ратко:

– С бугра не сходить! Стоять на месте!

Они остановились. Беловский осмотрел товарищей. За какую-то минуту воины преобразились до неузнаваемости. Только что добродушные и веселые, подвыпившие мужички сейчас стояли, ощетинившиеся мечами и топорами, забрызганные кровью с головы до ног. Некоторые из них вошли в какое-то безумное состояние, они рычали как звери, в ярости грызли собственные щиты, резали мечами кожу на руках и мазали своей кровью лица. Михаил помнил, что у викингов была особенная психологическая подготовка воинов, которая делала их невосприимчивыми к боли и страху. Они входили в раж и были непобедимы. Один норманн в таком состоянии приводил в ужас десятки врагов. Видимо, русы тоже владели этим приемом.

Отступившие к кораблям хазары пропустили вперед лучников. Под ногами стонал раненый хазарин в богатых доспехах. Он первым отважно бросился в бой, но был оглушен топором. Доспехи спасли его. Он был жив. Михаил заметил на доспехах надписи на иврите и понял, что раненый был знатным хазарином. Лицо его заливала кровь, струящаяся из-под шлема. Неожиданно в голову пришла мысль – не использовать ли его? Он с трудом поставил хазарина на ноги. Ратко, заметив это, сразу оценил ситуацию и приказал двум русам помочь. На берегу раздался гул. Хазары узнали пленника. Появившиеся было лучники, отступили назад, не рискуя попасть в своего. С корабля послышалась команда на хазарском: «Не стрелять! Живыми взять!»

А суда все приставали и приставали к берегу. Хазары высаживались и обтекали готовых умереть русов, которые прикрывали щитами кучку женщин и детей. Вот и плен – успел подумать Беловский, когда увидел, что хазары с кораблей тащат огромные сети, которыми они ловили рыбу в походе. Не прошло и получаса, как все русы были связаны, несмотря на отчаянное сопротивление. Вокруг валялись обрывки порубанных сетей и новые трупы хазар. Михаила сильно избили, когда он пытался прорваться из сети. Поэтому у него ныли бока, а из носа сочилась кровь. Он сидел привязанный спина к спине к другому воину. Рядом лежал Ратко, буквально спеленатый по рукам и ногам. Он посмотрел на Мишку, подмигнул и сказал:

– Ну что, Беляк, теперь вместе побежим?

– Не впервой, убежим и от этих!

К ним подошел какой-то важный хазарин, окруженный свитой. Без оружия и доспехов он не был похож на воина. Парчовый халат, маленькая круглая шапочка на голове, неспортивный животик. По разговорам хазар, стало ясно, что это сам Каган. Он внимательно осмотрел пленных воинов, потом подошел к сбившимся в стайку женщинам, сразу заметил Венеславу и что-то шепнул сопровождающему его вельможе. Потом подошел к колу, на котором обмяк Тимофей. На его неестественно прямом теле плетьми висели руки и голова. Он был еще жив, так как его плоть трепетала. Каган велел поднять и подержать ему голову. Тимофей медленно открыл абсолютно кровавые, но осмысленные глаза на Кагана. Тот подошел ближе, будто плохо видел, внимательно осмотрел черкаса, как бы изучая его, и спросил:

– Ну что, Тимофей, теперь ты должен быть счастлив. Ты очень похож на Назарянина…

Каган задумался:

– Нам жаль тебя, Тимофей. Хочешь, мы облегчим твои страдания? Ты же любишь торговаться по любому поводу. Поторгуйся с нами еще раз?

Тимофей что-то пытался сказать. Растрескавшиеся губы в запекшейся крови чуть заметно пошевелились. Он был в сознании.

– Что? Что ты говоришь? Я не понимаю тебя, Тимофей! Дайте ему воды!

Тимофею в рот вставили длинное узкое горлышко восточного кувшина. Он жадно сделал несколько глотков. После чего губы его опять зашевелились. Каган приблизился еще ближе.

– Что ты сказал? Убить тебя? Я правильно тебя понял? Ну, уж нет, мы не убиваем христиан, ты же знаешь! Это грех! Нас нельзя в этом обвинить! Но мы и не помогаем им просто так, ни за что. Это тоже для нас грех! Но обрадую тебя, Тимофей, наши мудрецы говорят, что в исключительных случаях, если это приведет к прославлению Господа или Его народа, можно помочь даже христианину. Если в этом будет хоть какой-то смысл. Согласись: зачем делать бессмысленное? И мы готовы ради нашей жалости поискать смысл, чтобы помочь тебе. Но как твоя жизнь или твоя смерть может прославить Господа или его народ, а, Тимофей? Что же нам делать, чтобы тебе помочь?

Каган опять задумался. Было видно, что он действительно искал решение. Он обратился к благообразному старцу из свиты на незнакомом Михаилу языке. Они чего-то достаточно горячо обсудили. При этом было видно, что старец какое-то время не соглашался, спорил, но потом удовлетворенно закивал. Каган повернулся к Тимофею:

– А теперь – предмет торга. Ты отрекаешься от Христа, для этого плюнешь на Распятие, а мы после этого тебя снимаем с кола. Ты сразу умрешь, поверь мне! Твои муки закончатся. И это не будет убийством с нашей стороны, потому что мы свершим действие обратное тому, что привело тебя в такое плачевное состояние. Мы поможем избавиться от приносящего тебе такие муки предмета. То есть ты умрешь, а мы не свершим греха убийства. Поверь, Тимофей, нам искренне хочется тебе помочь. Но мы не знаем, как это сделать! Ведь мы не помогаем христианам и не убиваем их!

Каган поднял с земли брошенный крест Тимофея и поднес к его рту.

– Отрекись от Него, плюнь, черкас, и я помогу тебе! Ведь Он тебе не помог, хотя ты наверняка просил! Не помог, Тимофей… а я помогу. Плюнь! Иначе ты до вечера еще не умрешь. У тебя же такое могучее здоровье! Мы всегда тебе завидовали, Тимофей! Мы сейчас собираемся уже отправляться дальше. Нам некогда ждать! Мы и так простояли из-за тебя половину дня! Если ты не позволишь нам помочь тебе, то нам придется тебя оставить на этом острове в одиночестве, и ты будешь еще долго жить! Но нам очень жаль тебя! Плюнь!

Может, ты не способен плюнуть? А, Тимофей? Ну, как же я сразу не понял! Несчастный Тимофей! Я облегчу тебе задачу, я пойду на риск. Хорошо, что тут много свидетелей. Иначе нас самих осудит синедрион за то, что мы помогли христианину. Дай мне ответ глазами: один раз откроешь – значит, ты отрекся от твоих заблуждений, два раза откроешь – остался в своем упрямстве. Давай, Тимофей!

Над островом повисла тишина. Слышно было даже, как трещат и лопаются с шипением какие-то полости трупов в огромном костре. Но сотни глаз следили за Тимофеем.

– Мы призываем всех в свидетели, мы терпеливо ждем разрешения у нашего любимого Тимофея на то, чтобы проявить к нему милосердие! Да пусть никто потом не обвинит нас в том, что мы не хотели ему помочь! Да пусть никто не обвинит нас потом в том, что мы убили его! Давай, Тимофей!

Веки мученика дрогнули.

– Давай, Тимофей, давай!

На грязной щеке черкаса блеснула слеза.

– Ну же, давай!

Тимофей открыл полные тоски осмысленные глаза.

– Молодец, Тимофей! Как же мы тебя уважаем! Сейчас, сейчас, наш дорогой Тимофей! Эй, воины, снимите несчастного с кола! Эти русы – такие изверги! Мы не простим им твои муки, Тимофей, знай это! Мы отомстим им за тебя вдесятеро! Бедный Тимофей!

Подбежали воины, чтобы снять тело. Но Каган их остановил.

– Подождите, подождите! Кажется, он закрыл глаза! Тимофей, ты закрыл глаза? Да! Он закрыл глаза! Ты хочешь еще раз их открыть или у тебя просто кончились силы?

Слезы текли из-под крепко сжатых век.

– Тимофей, дай нам понять твое решение! Мы в сомнении, Тимофей! Не открывай больше глаза, не мучься, и мы прекратим твои страдания!

Веки дрожали от напряжения.

– Тимофей, мы видим, мы видим, как ты крепко сжал глаза! Как же нам жалко терять такого хорошего соратника! Прощай, Тимофей! Воины, снимите его! Нет! Не снимайте! Остановитесь! Он открыл глаза! Безумец! Все, Тимофей, мы чисты перед Богом. Мы сделали все, чтобы тебе помочь. Оставайся!

Каган равнодушно отвернулся и подошел к пленникам.

– Кто из вас понимает меня?

Беловский ответил по-хазарски:

– Я понимаю.

– Отлично, будешь толмачом.

Каган бросил своей свите:

– Вождя и переводчика ко мне, остальных убейте!

Связанного Ратко и Михаила уволокли на большой золоченый корабль. Над остальными пленниками часто замелькали мечи и топоры, закричали женщины, и все стихло. Корабли отчалили от берега и погребли на Волгу. Беловского и Ратко посадили за одно весло и приковали к нему цепью. Сидя спиной к носу, как сидят гребцы, они молча смотрели на удаляющийся остров перед Кадницами, где над перебитыми русами торчал окровавленный кол с живым Тимофеем…

Они гребли целый день и к вечеру достигли устья Оки, где хазары решили сделать остановку. На длинном острове посередине реки остановился сам Каган со своим двором. Остальные корабли причалили на стрелке, в месте слияния Оки и Волги. Шумная армия суетливо разбивала палатки, шатры, разводила костры. Вдоль прибрежных кустов были поставлены многочисленные сети, поплавки которых буквально через полчаса зашевелились от пойманной рыбы. Солнце клонилось к закату. На противоположном берегу Волги, там, где сейчас стоит Нижний Новгород, запылал деревянный городок. Это идущая по высокому берегу конная орда горцев уничтожала все, что попадалось на пути.

На прикованных гребцов никто не обращал внимания. Кроме них, на корабле рабов не было. Остальные гребцы были воинами из охраны Кагана. Во время пути они несколько раз отдыхали, менялись с другими, перекусывали и даже дремали на тюках сложенных шатров. Несколько раз пленников окатывали из большого ушата забортной водой, чтобы они не перегрелись, так как летнее солнце безжалостно припекало. Время от времени им подносили бадью для питья и разрешали отдохнуть, вытащив весло. Вообще к ним относились нормально, даже заботливо. Это был приказ Кагана.

Разговаривали во время пути они мало. Ратко был хмур. Он сильно страдал от потери всех близких, от гибели всей своей дружины, от утраты Кадниц. Беловский пытался его как-то утешать, но он отвечал односложно:

– Ты, Беляк, привык к рабству, а я впервые на цепи…

Когда с острова, от костров с казанами, потянуло пищей, им принесли большую глиняную миску с пшеничной кашей и печеной рыбой. Они жадно накинулись на еду, запивая ее волжской водой. Михаил очень устал, поэтому сразу задремал, притулившись на скамье. Но проспал он недолго, потому что через какое-то время за ним пришли.

Было уже темно, когда его привели к большому шатру, выстланному коврами. Огоньки масляных светильников отражались в золоте опорных витых столбов, множества посуды, низкой мебели и висящих по стенам круглых щитов. В дальнем углу на парчовых подушках полулежал сам Каган. Из большого блюда время от времени он доставал черешню, косточки которой аккуратно складывал в высокий кубок.

Пленника приковали теми же цепями к центральному столбу и поднесли к нему маленькую табуреточку. Каган жестом пригласил сесть. Несколько минут он молча, изучающе смотрел на руса, пухлыми пальцами поднося к влажным губам очередную ягоду. Наконец он спросил:

– Откуда ты знаешь мой язык?

– Я был в плену.

– Где?

– В Трапезунде, в Карсе, в Дербенте.

– Там не говорят на хазарском.

– Там были хазары, с которыми я общался.

– Ты очень чисто говоришь, как будто много лет прожил в Хазарии. Поэтому мне кажется, что ты меня обманываешь. Говори, рус, чей ты раб, я верну тебя хозяину.

– Я никогда не был в Хазарии, господин.

– Мне нравится твое упорство, но все равно тебе не верю. Мне нужен переводчик, который хорошо говорит на русском и хазарском. Если ты не хочешь возвращаться к своему хозяину, то послужи мне. Поверь, ты не будешь знать нужды и тяжелой работы. Но для этого мне нужно тебя выкупить, чтобы на мне не было греха присвоения чужого имущества.

– Вы уже меня присвоили, господин.

– Нет, не клевещи на меня. Пока что я поймал беглого раба, который мне понравился. Но ты – не мой раб. Я – честный человек перед Господом и народом Его. И я не хочу, чтобы кто-нибудь где-нибудь увидел тебя у меня и сказал: вот Великий Каган, он всесильный владыка, поэтому берет чужое.

– Неужели кто-то осмелится про вас такое сказать?

– Почему же нет? Если это будет истиной, почему бы не сказать? Я не буду карать за истину. Лучше я не свершу грех присвоения чужого имущества, и это будет истиной. Тогда никто и не скажет. Наоборот, все будут говорить: вот Великий Каган, он пример праведности для всего своего народа! Видишь, я справедливый и честный владыка. А ты лукавый и лживый язычник. Но я научу тебя жить в правде и справедливости.

– Я не язычник.

При этих словах Каган насторожился и пристально посмотрел на Беловского

– Ты – магометанин?

– Нет, я – христианин.

Каган разочарованно, даже с какой-то досадой, с упреком сказал:

– Ах, как жаль! Как жаль! Лучше бы ты был язычником!

– Неужели вера в Бога единого, Творца всего сущего, может быть хуже язычества?

– Конечно же, может, как это ни странно звучит! Если кто-то даст жаждущему в пустыне тухлой воды и скажет, что это прекрасное вино, то, безусловно, утолит жажду несчастного, но вселит в него ложную веру в то, что тухлая вода и есть вино. И потом будет трудно убедить этого человека в истине, так как он будет говорить: Я умирал от жажды, но мне дали испить вина. Никогда я не пил с таким желанием и наслаждением!

– Вы считаете, что лучше было бы несчастному умереть от жажды?

– Если этот несчастный станет распространять свое заблуждение в народах, то лучше было бы ему умереть. Потому что он приумножил ложь на земле. Вот почему язычник лучше христианина. Язычники рано или поздно узнают вкус настоящего вина, а христианин будет убежденно пить тухлую воду и плевать в вино. Язычники сохраняют количество лжи на земле, а христиане приумножают…

– Так вы хотите обратить язычников в свою веру?

– Нет, нет! Я не могу этого сделать, так как это не мое дело! Мой Бог – Бог Израиля, а не бог язычников. Как я могу взять принадлежащее другому и отдать кому-то? Он сам станет Богом язычников, когда Ему это будет нужно. Мое же дело всего лишь не пустить ростки лжи на земле.

– Вы хотите помешать распространению христианства на Руси?

– Христианство, христианство! Помешались все на христианстве! Неужели не понятно, что христианство – это инструмент политического влияния Константинополя и Рима? Глупые, наивные люди думают, что освобождаются от язычества, а на самом деле народы попадают в политическую зависимость от Византии! Теряют свободу!

– Вы хотите, чтобы народы попали под вашу политическую зависимость?

Каган сощурил глаза и еще пристальней присмотрелся к Беловскому.

– Какая же в том зависимость, если я дарю свободу, а Византия забирает ее? Я не принуждаю принять свою веру, не истребляю чужих Богов, более того, я утверждаю право каждого человека на свои убеждения!

– Взамен на признание вашего права на свои?

Каган благожелательно улыбнулся и поудобней откинулся на подушки.

– Ты – умный раб. Мне интересно беседовать с тобой. Прошу тебя, сознайся – чей ты. Иначе я не смогу тебя приблизить к себе.

– Я – свободный человек.

– Но где ты так научился говорить по-хазарски?

– У меня очень хорошая память на языки, господин.

– Хотел бы тебе поверить, но ты, мне кажется, лукавишь! Мне очень дорого мое честное имя. Поэтому ты должен признаться. Я понимаю, что ты боишься наказания за побег, но я тебя защищу. У меня есть единственный способ спасти тебя от справедливого наказания – выкупить тебя. Любой вельможа или купец будет рад продать мне раба. Тебе лучше сознаться!

– Мне не в чем сознаваться, господин…

Каган скривил влажные блестящие губы:

– Ты гневишь меня упрямством!

– Я был бы рад не гневить вас, но мне действительно не в чем сознаваться!

– Ах, какой обманщик, какой обманщик! Но я – Великий Каган, меня не следует обманывать. Стража!

В шатер вошли воины.

– Отведите его к Шамуилу!

Беловского жестко схватили за цепь, заволокли в большую лодку и швырнули на стлани. Лодка отчалила, его повезли на другой берег Волги, туда, где слышалось ржание тысяч свирепых горских лошадей, где в реке отражалось пламя пожарища.

Его кинули в прохладный прибрежный песок. Сопровождающие спросили у кого-то, где найти Шамуила.

На берег согнали толпу людей. Слышались женские крики на незнакомом языке и детский плач. Вокруг толпы скакали конные воины. Они, гортанно крича, давя крайних конями, как отару овец собирали пленников в плотный круг. Потом подошли несколько пеших воинов с черными бородами и окровавленными большими кинжалами в руках. Они деловито выхватывали из толпы людей, осматривали, срывали одежду, заглядывали в рот. Если человек нравился, его толкали влево, к другим воинам, которые вязали пленников кожаными ремнями, остальных вправо. Там другие бородачи, лениво переговариваясь, автоматическими движениями резали горла старухам, раненым, маленьким детям и толкали хрипящие тела в овраг.

Хазарские воины брезгливо поморщились. Один другому сказал:

– Звери…

– Молчи, услышат! Улыбайся лучше, а то и нас зарежут. Им все равно кого резать. Сам Каган боится их…

Перекрикивая шум толпы, хазарин обратился к горцам:

– Уважаемые, скажите, где нам найти Шамуила?

– А кто ты такой? – на ломанном хазарском спросил перемазанный кровью косматый воин.

– Мы – посланники Великого Кагана, ищем Шамуила.

– Шамуил сейчас сам придет сюда смотреть мордовок. Ждите! – И он отвернулся, чтобы с раздражением полоснуть по шее дико кричащего в истерике ребенка. – Совсэм поговорить с чэловэком не дают!

Вскоре с горы прискакали галопом несколько всадников. Громко смеясь и перешучиваясь, они спешились перед кучкой связанных женщин и стали их рассматривать, тыча в них нагайками. Среди них выделялся один гигантским ростом и трубным голосом. Ему доложили, что прибыли посланники от Кагана, и он подошел к ним.

– Приветствуем тебя, подобный льву Шамуил! – начали перепуганные хазары. – Великий Каган шлет тебе угощенье со своего стола и вино. Он печалится оттого, что не может разделить с тобой трапезу!

Шамуил подошел к лодке, взял один из больших кувшинов и опрокинул в глотку. Напившись, он посмотрел на лежащего Беловского.

– А это еще кто?

– Великий Каган просит уважаемого Шамуила поговорить с этим пленником, так как Великий Каган знает, что только от проницательного Шамуила на всей земле невозможно скрыть никакую ложь!

– Опять этот правоверный иудей не хочет брать на себя грех! Чистюля! Ладно, давай его сюда!

С этими словами он легко схватил Михаила и швырнул бородачам. Они перекинули Беловского через седло лошади и повели ее под уздцы.

Через какое-то время его бросили в глубокую яму, возле шатра, возвышавшегося посреди шумного лагеря. Вокруг больших костров, на которых жарились туши лошадей и овец, разговаривая криком, толпились горцы. Они делили добычу. Михаил успел заметить три трупа с деревянными лопатами около кучи земли. Видимо, они только что вырыли эту яму. Сразу стало тихо. Шум лагеря в яму доносился как будто издалека, свет костров не был виден, и на черном небе стали заметны яркие звезды. Он так давно не был в одиночестве! Хотя прошел всего лишь один день, но как он был насыщен событиями! Неожиданно заговорила Изволь.

– Ну, как тебе средневековье?

Беловский вздрогнул. Несмотря на все ужасы, которые он пережил за день, он не забывал, что находится в другом времени и все это происходит в принципе не с ним. Он помнил, что на самом деле он сидит сейчас на яхте «Наяда» посреди Атлантического океана. И что это все не более чем захватывающее приключение, виртуальная игра с эффектом полного погружения.

– Фильм ужасов…

– Подожди, это еще цветочки…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Настоящая история выглядит совсем не так пушисто, как ее представляют потомки. Но это и хорошо. Совсем необязательно воспитывать поколения на кошмарах. Ужасы забудутся, и в памяти останутся лишь подвиги. В памяти всегда остается только хорошее.

– Это называется – приукрашение истории.

– Совсем нет, это естественный и очень нужный процесс признания главенства подвига над преступлением. Приоритет добра.

– Не заметил что-то я сегодня никакого приоритета добра…

– Большое видится на расстоянии, как известно. Добро в мире гораздо значительнее. Факт его присутствия несоизмеримо важнее и нужнее. Поэтому пропагандистские машины всех времен и народов старались всячески вздуть собственную историю и принизить историю конкурентов. В конце ХХ века историю России пытались уничтожить, залив ее потоками негативной информации, которая действительно имела место быть. Но несмотря на все усилия проектировщиков будущего, они не смогли справиться с фактами великих подвигов прошлого, которые с легкостью нейтрализовали тонны исторического негатива. Кстати, вот тебе еще один способ влияния прошлого на будущее.

Михаил лег на влажную землю. Он очень устал и хотел спать. Но не вовремя появившаяся Изволь не оставляла его. Как бы ей объяснить, что ему нужно отдохнуть хоть немного? Ведь скоро придет этот ужасный Шамуил и, наверное, будет его пытать. Очень не хотелось с ним встречаться… Тем более что признаваться-то было не в чем! И наврать не было возможности. Ведь он действительно не знал ни одного хазарина, кроме Тимофея. Да и тот – черкас… Интересно – жив ли он еще или уже скончался? Наверное, скончался… Несмотря на всю неприязнь, которую он испытывал к Тимофею утром, сейчас он вспомнил о нем с симпатией и грустью. Упокой, Господи, его во Царствии Твоем! Он все-таки не предал Тебя… Хоть и был, конечно же, порядочной сволочью в жизни!

Неизвестно, как бы повел себя в такой ситуации сам Михаил. Человеку свойственно ошибаться в оценке самого себя. Он всегда думает, что уж кто-кто, а он-то обязательно свершит подвиг, если доведется. Но в реальной ситуации, когда предоставляется такая возможность, человек сильно меняется. Из него вылезает истинная сущность. А она – очень труслива. Победить ее, сохранить облик человека, такого, какими мы стараемся выглядеть в повседневной жизни, и есть подвиг.

Что же сказать Шамуилу? Как же не хочется пыток! Михаил бы с удовольствием признался во всем, лишь бы не пытали…

Вдруг на фоне звездного неба появился человеческий силуэт. Кто-то стоял над ямой и рассматривал Беловского. Ну вот, подумал он, наверное, за ним пришли… Совсем не успел отдохнуть! Но, вопреки этим предположениям, человек сам спрыгнул в яму. «Эх, одиночество кончилось опять!» – с досадой подумал Беловский.

В темноте не было видно лица соседа. Он деликатно, стараясь не задеть Михаила, расположился рядом и сказал по-русски:

– Я тебе не помешаю, отдыхай.

Голос показался знакомым. Сосед продолжил:

– Скоро придет Шамуил. Это страшный, изощренный садист. Вытерпеть его пытки невозможно. Лучше тебе, Миша, долго с ним не общаться.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Так мы же сегодня с тобой познакомились! – как-то радостно сказал сосед.

Михаил стал судорожно вспоминать – кто бы это мог быть из русов? Вроде бы он общался только с Ратко. Но это был не Ратко. Может быть, кто-то на тризне слышал его имя от вождя и посчитал это уже за знакомство? Но ведь хазары на острове всех перебили, кроме Ратко и его самого! Вдруг Беловский с удивлением обратил внимание на то, что незнакомец говорит на современном русском языке! Откуда в десятом веке слово «садист»?

– Так ты тоже из «Битвы пророков»?

– Нет, Мишка, – добродушно засмеялся он, – я же Тимофей, не узнаешь?

– Что-о-о?! – вытаращил в темноту глаза Михаил. – Тимофей?! Черкас? Откуда ты здесь? Ты не умер?

– Нет, я умер уже несколько часов назад.

– Не понимаю…

– Я – мертвый. Для вас, живых, я – мертвый.

– Ты дух?

– Можно сказать и так. У вас это так называется. Хотя я тот же самый Тимофей, а не дух. Вернее, уже не дух. Можешь потрогать, я – живой.

Михаил с трудом перекрестился. Мистический ужас от встречи с духом сковал его движения. Еще недавно он видел изуродованное, трепещущее тело Тимофея в жуткой позе на колу, и вот сейчас он вновь беседует с ним! Дух Тимофея перекрестился тоже.

– Вот это правильно! Перекреститься никогда не помешает. Мало ли кто придет…

Михаилу стало спокойней.

– Как же ты умер, если живой?

– Как Иисус Христос – умер и живой.

– Ты воскрес?

– Ну, да – воскрес.

– Ты извини, Тимофей, сам понимаешь – первый раз я с духом… с воскресшим…

– Ладно, ладно, понимаю. Все достаточно просто: воскресение примерно то же самое, что произошло с тобой, когда ты материализовался в нашем веке. Ты был собран заново из разных материалов на основе твоей души. Твоя душа – это как бы план, проект, по которому можно тебя собрать где угодно и когда угодно. В вашем времени, например, совершенно одинаковые автомобили одной марки собирают в разных странах, на разных заводах, в разное время, потому что есть единый проект. Так и человека можно воссоздать когда угодно и где угодно по плану его души.

– А я-то думал раньше: как воскреснут в собственных телах все умершие, ведь от них уже ничего не осталось?!

– Душа не исчезает. Она – вечна. Вопрос лишь в том, захочет ли Генеральный Конструктор воссоздавать данную модель по данному проекту, или нет. Ведь бывают и неудачные проекты.

– Так, значит, твой проект был воссоздан?

– Да.

– Тимофей, мне было тебя жалко.

– Я знаю, знаю. Я тебе очень благодарен, Миша, за то, что пытался мне помочь. Ты мне подарил надежду. С ней было легче.

– Легче?

– Конечно, легче. Во-первых, ты мне хотел помочь умереть по-христиански. Спаси тебя Господь за это! Во-вторых, поверил мне.

– Тяжело тебе было?

– Очень тяжело, Миша. Очень страшно и больно… Не дай Бог никому такой смерти! Но зато теперь мне очень хорошо! Слава Богу! Если бы не отмучился на колу, мучился бы вечно. Господь справедлив!

– Долго ты еще терпел после нас?

– Нет, не долго. Я видел, как вы уплыли. Я остался один. Было очень горько и одиноко. Кругом трупы, трупы… Жарко было. Больно. Меня сильно жрали слепни и мухи. Но Господь сократил мои страдания. Вскоре я потерял сознание от солнечного удара. В это время я исповедовался. А потом я ненадолго очнулся, попрощался с белым светом и быстро умер от огня внутри.

– Кому же ты исповедовался, там же все погибли?

– Ко мне пришел святой Тимофей. Он и исповедовал. Как пришел, так перестало быть горько и обидно. Он жалел меня. Я ему плакал про всю свою жизнь. Человека редко жалеют. Но это ему очень нужно! Только Господь да святые меня жалели в жизни. Да вот ты еще…

– А где сейчас ты, в раю?

– Можно сказать, в раю, – засмеялся Тимофей, – тебе пока этого не понять, да и не нужно вовсе. В свое время сам узнаешь. Я с мучениками. Там нас мно-о-о-го!

– Тебя простили?

– Странно, конечно, но простили. Я сам удивился. Не надеялся даже. Не хотелось мне умирать. Ой не хотелось… Все рассчитывал бросить набеги, бросить убийства и уйти в пустыню грехи отмаливать. Не успел… Все откладывал да откладывал… Поэтому и страшно было умирать, не время еще, рано мне еще было! Я испугался! Знаешь, какое было отчаяние! Да тут еще русы долго думали, не верили мне, надежду мою уничтожали. Выжить не давали! Понимаешь, изменить душу не успевал я перед смертью! Вот что страшно! Но Господь знает же наши мысли. Он за мысли нас любит. За мечты…

– А с Каганом хотелось согласиться?

– Очень хотелось! Сам не знаю – как пересилил себя, как не сдался! Коварный он, этот наш родственничек!

– Родственник? Чей?

– Чей-чей, наш с тобой!

– Мы тоже родственники? Я же русский?

– А я черкас. Из нас казаки потом произошли. В тебе же есть казачья кровь?

– Есть…

– Ну вот, я – твой предок.

– И Каган тоже казак? – ухмыльнулся Михаил.

– Ха-ха! Нет, Каган не казак, но тоже родственник…

– Не может быть?

– Может, может… Хазария еще недолго просуществует. Ее замысел уже иссяк, как ручей в пустыне. Потомки Кагана разойдутся по свету. Некоторые сохранят родословную, некоторые забудут, растворятся в других народах. Тем более что у него будет очень много потомков. Но у иудеев настоящими потомками считаются только те, которые рождены иудейкой. А твои предки были, или будут – как тебе угодно, – от булгарки.

– Ну и дела!

– Тайна крови – великая тайна. Да и какая разница? Все мы от Адама! Но я пришел к тебе не за этим. Я хочу тебе помочь, потомок, – с иронией сказал Тимофей.

– Устроишь побег?

– Нет, бежать тебе не нужно. С Шамуилом бы поскорей закончить…

– Как?

– Слушай меня: когда он начнет тебя спрашивать, сразу же говори, что, мол, вид такого могучего господина тебя привел в ужас (он это любит), поэтому ты решил больше не отпираться и сознаться во всем.

– Так в чем?

– Слушай, не перебивай! Еще скажи, что сам Каган не смог тебя «расколоть», как ни бился, а великий Шамуил развязал твой язык одним своим взглядом. Понял?

– Понял…

– Самое главное, скажи, что ты убежал от итильского купца Мордахея Рыжего. У него действительно бежал ученый раб. Это подтвердят купцы, которые плывут с Каганом. Запомнил? Мордахей Рыжий!

– Запомнил…

– Ну, все, Миша, я уже пойду, наверное. Я рад, что у меня такой потомок.

– Жаль… Посидишь, может, еще?

– В следующий раз. Мы с тобой еще увидимся!

– Знаешь, я никак не могу представить, что ты именно тот самый Тимофей. Жаль, что не вижу тебя… Не обижайся, но в последний раз ты выглядел как-то не очень… Да и говорил не так… Как бы тебе это сказать: не тянул на святого, что ли…

Тимофей засмеялся:

– Когда ты меня видел в последний раз, я еще был великим преступником. А теперь, если хочешь, посмотри.

В яме вдруг стало светло. Михаил увидел Тимофея в белоснежных одеждах. Его лицо было светло и чисто. Но это был действительно он. Свет исходил прямо из него, как будто внутри него горел светильник.

– Удивительно, Тимофей! Действительно это ты! Странно, все то же самое – и нос, и глаза, и губы, а кажется, что ты совсем другой.

– Это результат любви.

– Какой любви? Я не понимаю тебя…

– На самом деле это очень просто. Моя внешность преобразилась любовью. Для ясности, ну, чтобы ты понял, представь себе любящую мать или жену. Для них все в сыне или муже – прекрасно. Они их просто любят. Хотя те же самые люди другим могут казаться противными, мерзкими, какими угодно! Это потому, что люди в них видят грех и недостатки, а любящие мать и жена только достоинства. Они не замечают в них плохого. Для них плохое не существует! Так и Господь наш не видит в нас плохое и воскрешает только то, только те качества, которые ему в нас нравятся, которые он в нас любит. Понятно?

– Да, теперь понятно… Но как быстро! Ты умер всего лишь несколько часов назад!

– Опять ты забыл, что тут нет времени, Миша. На самом деле у меня уже столько всего произошло! И девять дней, и сорок, и година, и вечность! Ну ладно, давай прощаться, помоги тебе Бог! Обнимемся, что ли?

– Давай, только я тебя перемажу, я же весь в глине и крови!

– К нам грязь не пристает…

Он крепко обнял Михаила.

– Подожди. Возьми еще вот что!

Тимофей протянул бронзовый нательный крест, тот самый который был на нем перед смертью.

– Не снимай его. Как бы ни было трудно – не снимай!

В яму неожиданно на свет плавно спустились еще три человека. Беловский узнал их. Это были убитые мордвины, которые лежали наверху с лопатами. Они обратились к Тимофею:

– А что с нами? Как же мы?

Тимофей взял за руку одного из них.

– Ты пойдешь со мной. А вы пока останетесь здесь. Ваша судьба еще не решена.

Михаил спросил:

– Он тоже христианин?

– Нет, они все язычники. Но потомки одного из них крестились и молились за предков. Поэтому я забираю его с собой.

– А остальные?

– Они не оставили после себя потомков. Их рода угасли. Поэтому некому за них молиться. Но у них все равно есть надежда на то, что некоторые святые люди молятся за весь род человеческий. За всех забытых, сгинувших, пропавших. Для человека очень важно иметь потомков! Очень! И чем больше, тем лучше! Помнишь, в Библии все время говорится о такой награде от Господа, как «благословлю род твой, потомство твое будет как песок морской». А в ваше время враг рода человеческого убедил многие народы, что можно не иметь детей. Горе им, поверь мне!

– А как же монахи, у них же тоже нет семей и потомков?

– Как это нет? У монахов семья – Церковь. Ну ладно, Миша, мне пора. Мужайся, кровь моя в тебе! Благослови тебя Бог!

В это время сверху в Михаила полетели комья земли.

– Эй, рус вонючий! Дерьмо свиньи! Тебя сюда спать, что ли, пригласили? А ну вставай, шакал! Вылезай наверх!

Беловский не сразу, но понял, что он спал. Небо было уже светлее. Наступало утро. Он спал, видимо, долго, так как сильно затекли ноги, скованные цепью. Он потянулся.

– Ну, проснулся наконец, гной струпный? А ну вылезай!

В него больно уперся длинный шест, который ему спустили. Он ухватился за него, и его вытянули наверх трое здоровенных горцев. Первым делом они избили Михаила, стараясь всячески показать, как они его презирают. Они плевали в лицо, швырялись глиной, вытирали об него ноги. Беловский думал: почему, за что они его так презирают? Неужели он так мерзок, так противен им? Ведь они его совсем не знали, он не успел им еще ничего сделать! Но горцы были неистовы в проявлениях своего презрения. Они много раз дали понять, что жалеют только о том, что его приходится вести к Шамуилу, иначе они бы с ним такое сделали, такое! И они перечисляли все, чего они бы с ним, презренным, сделали. Ему подумалось: а таких людей тоже любит Господь? Тимофей говорил, что Господь любит за мысли, за мечту. А эти мечтают скормить его свиньям, утопить в дерьме, набить его кишки навозом. Хотя, может быть, и он видит в них только плохое? Может быть, он не замечает в них хорошее? «Какие же силы нужно иметь для того, чтобы увидеть это, Господи? Возможно ли это человеку?» – думал Михаил, пряча лицо, куда настойчиво старались попасть сапогами горцы, в грязные локти. Не слишком ли многого Ты от нас требуешь, Господи?

Потом его привязали к седлу на длинную веревку, и они поскакали. Какое-то время ему удавалось бежать за лошадью, делая гигантские скачки, но споткнулся и больше встать уже не смог. Благо, что его волокли по влажному от утренней росы лугу.

Вскоре они остановились у большой мордовской избы, на крыльце которой стоял полуголый, заспанный Шамуил. Почесывая косматую голову, Шамуил подошел к Беловскому, молча рассмотрел его и, зевая, показал горцам на высокую перекладину. Горцы схватили Михаила под мышки, подвесили его как барана для разделки и уселись на завалинку для наблюдения за процессом. Они тихо переговаривались и в полголоса смеялись. Было видно, что в присутствии Шамуила они не смели заявлять о себе слишком громко.

Беловский решил долго не ждать и начал первым:

– О Великий Шамуил, слава о силе и доблести которого гремит от Кавказа до варяжских пределов! Нет ужаснее врага и нет надежнее друга, чем Великий Шамуил! Все цари мира мечтают иметь союзником бесстрашного горного льва! Могу ли я, слабый рус, надеяться на то, что у меня хватит духа хоть что-нибудь скрыть от него? Как только я увидел пылающие очи славного героя, затрепетало мое сердце от страха, душа готова распрощаться с телом от одного вида почтеннейшего Шамуила!

Шамуил застыл с открытым для зевка ртом и с интересом посмотрел на висящего Михаила. Он трубно сморкнулся, вытерев руку о бревно избы, и уселся на колоду. Беловский продолжал.

– Великий Каган со всем своим войском не смог вытащить из меня и слова. Ничего у него не получилось, как он ни старался! Поэтому, обессилев, он отправил меня к отважному барсу, славному Шамуилу!

– Ха-ха-ха-ха-а-а-а-а! – заржал Шамуил. – Великий Каган не справился! Ха-ха-ха-ха-а-а-а-а!

– Где уж там Великому Кагану равняться со вселяющим ужас во врагов Шамуилом, от одного вида которого расслабляются животы у целых армий…

– Ха-ха-ха-ха-а-а-а-а-а! Как ты сказал, рус, расслабляются животы? Ха-ха-ха-ха-а-а-а-а! – ревел он. На завалинке ему заискивающе вторили скромные горцы. – Каган не смог, а я смо-о-ог!

– Да, да, победоносный Шамуил, Каган не смог добиться от меня ни слова! А тебе я скажу все, что ты захочешь, потому что разве кто-нибудь может под луной устоять перед яростным тигром Шамуилом?!

– А-ха-ха-ха-ха-а-а-а-а! Никто не сможе-е-ет! – заревел тот, схватил колоду, на которой сидел, и швырнул в коня. Лошадь свалилась как подкошенная и забила в конвульсиях копытами. – Видал?

– Пожалей меня, господин, не то я умру от страха, так и не успев рассказать тебе тайну, которую не смог выведать у меня сам Каган! Как же он тогда поверит тебе, что я готов был во всем сознаться, если я умру? Он скажет тебе: и даже ты не смог одолеть этого руса!

Великан задумался и велел снять с перекладины Беловского. Горцы бросились исполнять, аккуратно сняли его и бережно посадили в траву. Шамуил сходил за колодой и опять уселся на нее перед Михаилом.

– Ну, говори свою тайну! – почти нежно сказал он.

– Я бежал от итильского купца Мордахея Рыжего.

– От Рыжего? Знаю я эту шельму…

– Редкостная шельма, мой господин, этот Мордахей!

– Да, да, правильно ты сказал – редкостная шельма!

– Грех служить такому хозяину, который заставляет раба участвовать в своих преступлениях, обманывая почтенных и уважаемых всеми господ! – почувствовав ситуацию, на ходу импровизировал Беловский.

– Да, да, рус! Хороший ты рус! – одобрительно ревел Шамуил.

– Убежал я от Мордахея, так как не в силах был больше помогать набивать ему мешки золотом, полученным обманом и хитростью! Грех обманывать почтенных господ!

– Правильно – грех!

– Я не хотел сознаться Кагану в том, что принадлежу этому недостойному человеку! Каган не смог вытащить из меня ни слова, так как для меня лучше смерть, чем служба Рыжему! Но, увидев тебя, затряслось мое сердце, подогнулись колени, о Великий Шамуил! И я признался тебе во всем…

– Ну и правильно сделал! Все равно бы у меня заговорил, – довольным львом проурчал Шамуил.

– Без сомнения, Великий Шамуил!

Гигант явно пришел в хорошее расположение духа. Он что-то крикнул в открытое окно избы, и из нее выбежали мальчики с блюдами и кувшинами. Они поставили еду прямо на траву перед Михаилом. Шамуил схватил кусок вареной конины, засунул в огромную пасть и жестом предложил сделать то же самое Беловскому. Тот с видом самой благодарности, рассыпаясь в комплиментах о беспримерной милости и великодушии Шамуила, с немалым удовольствием перекусил. Когда они закончили трапезу, один из сидевших в сторонке горцев, всячески угождая, как будто совсем недавно и не оскорблял, посадил Беловского в седло, а сам побежал пешком, держа повод. Они добежали до лагеря, где была яма, но его не спустили в нее, а завели в шатер, где грудами лежало разное награбленное барахло. Горец порылся в нем, выбрал расшитую шелком рубаху, красные атласные шаровары и дал их Беловскому, одежда которого после поездки по лугу превратилась в лохмотья грязно-зеленого цвета.

Приодевшись, Михаил, осознав свое положение, сел на большой сундук и приказал горцу подобрать ему сапоги. Горец с большой готовностью метнулся выбирать обувь, поднося разные пары для примерки. Он помогал Михаилу обуваться, разуваться, участливо советовал и был очень счастлив, когда Михаил выбрал наконец мягкие варяжские башмаки с косыми нахлестами, инкрустированные бронзовыми бляшками. Со стороны могло показаться, что они очень дружны и невозможно было даже представить, что этот разлюбезный человек еще совсем недавно глумился над Беловским. Когда горец ползал перед ним на коленях, помогая сдернуть тесный сапог, Михаила так и подмывало желание помочь ему, упершись в него другой ногой. Хотелось высказать ему тоже что-нибудь гадкое, обидное. Ведь Беловский искренне презирал этого двуличного и ничтожного человека. Презирал до брезгливости, до омерзения. Но он сдержался, не захотев уподобляться больному слепой злобой дикарю. Он не мог заставить себя полюбить этого человека, но в его силах было сдержать к нему ненависть и презрение. Не дать им вырваться из души, пережав ее как воду из рвущегося из рук шланга.

Беловского переправили в ставку на большой ладье с подарками от Шамуила. Каган встретил его милостиво, отругав, однако за скрытность. Он тоже в весьма обтекаемой и неконкретной форме одобрил побег от Рыжего, который, видимо, успел надуть не только простака Шамуила, но даже самого Кагана. Ему даже было весьма приятно досадить Мордахею, силой приобретя у него ученого раба. Он радостно предвкушал, как будет грызть и складывать в тряпицу свои желтые ногти от досады Мордахей, и эта радость была связана в сознании Кагана с Беловским.

Положение Михаила в ставке Кагана нельзя было назвать удручающим. Его даже расковывали днем, когда уплыть незамеченными с острова было невозможно, и надевали бронзовые браслеты только на ночь. Ему выделили старую палатку и позволили свободно ходить, правда, в сопровождении двух стражников. Иногда Каган вызывал Беловского к себе на беседу. Он хорошо угощал его и даже позволял забирать с собой еду, которую Михаил относил Ратко, сидевшему в отдельной землянке. Каган расспрашивал про русов, про варягов, про славян. Он хотел понять, чем одни отличаются от других и от третьих. Беловский сам не знал этого толком, что-то уклончиво отвечал, а потом искусно переводил разговор на другие темы.

Ему было позволено приходить к вождю, и вечерами он сам спрашивал у Ратко, стараясь как можно больше понять историю Руси. Выяснилось, что русы – это такие же варяги, только живущие не на море, а на реках. Раньше они говорили на одном языке, но потом с юга и запада пришли славяне. Они не враждовали с русами, жили в лесах, полях, занимались земледелием, бортничеством и охотой. Русы же сидели на берегах рек, строили мощные города на высоких откосах, ходили в дальние походы на ладьях и защищали славян, а славяне кормили русов. Постепенно два народа смешались так, что сейчас уже стало невозможно отличить руса от славянина. Язык постепенно стал у всех один – славянский, и название стало общим – русы. Варяги же весьма часто наведывались в Русь. Иногда погостить, отдохнуть от бесконечных войн, иногда выбрать невесту, чтобы увезти к себе за море. Но чаще всего они приходили торговать у русов хлеб, мед и пушнину. Или проходили купеческими караванами на Волгу и Днепр, чтобы добраться до дальних восточных стран. Относились к ним тепло, так как и те и другие прекрасно знали, что русы и варяги – один народ. Тем более что варяги еще помнили, что вышли на север, за море, именно отсюда. Здесь была их прародина. Время от времени они договаривались объединенными силами выступать против врагов или свершить набег на дальние страны, обогащавший их на несколько лет. Вот и сейчас, говорил Ратко, должны прийти варяги, чтобы защитить Русь от хазарского нашествия. Не могли не прийти, верил Ратко!

Также Беловский узнал, что сам Ратко выходец с верховьев Волги, с устья Дубны. Его отец в поисках нового удела лет сорок назад пришел в мордовские земли. Он хотел построить со временем в Кадницах город и закрепиться на этих берегах. Местные народы – мордва, мурома и мещера, тоже не враждовали с русами. Они прекрасно уживались, не имея точек пересечения. Русам не нужны были их поля и леса.

Несколько лет все было хорошо. Кадницы росли как на дрожжах. Прослышав о новом поселении, с верховьев Волги и Оки приходили новые и новые русы, женились, строили дома. Случалось, что оставались жить ограбленные по пути купцы, бежавшие из плена различные славяне, они женились на местных девушках, растили детей. Коренные жители этих мест тоже селились поближе к Кадницам, чтобы было удобней торговать с русами, искать у них защиты, и были всегда рады породниться. Но в последнее время стали сильно беспокоить булгары и хазары. Несколько раз чудом удавалось вовремя спастись, уводя в глухие леса скот и людей, унося весь скарб. Хазары жгли постройки, которые приходилось каждый раз восстанавливать. Для постройки города еще не хватало сил, поэтому о том, чтобы попробовать держать оборону, нечего было и думать.

Теперь же все было уничтожено. От его мира не осталось ровно ничего. Ратко сильно это переживал. Единственное, что его хоть немного приободряло, – это то, что его дочь Венеслава, скорее всего, жива и находится где-то близко. Он видел, как Каган обратил на нее внимание и что-то шепнул слуге. Скорее всего, ее не убили, а пленили за ее необыкновенную красоту.

Каган брал мало пленных. Он не хотел обременять войско в начале большого похода, который он начал в этом году. Во-первых, пленных нужно было кормить и стеречь. А во-вторых, они занимали много места на кораблях. Отправлять же их в столицу он не хотел, так как это тоже потребует дополнительных затрат, отвлечения сил и кораблей. Но он не хотел брать на себя и большую кровь невинных жертв. Это противоречило его закону. Хотя в таком походе по различным соображениям без большой крови было не обойтись. Для этого он вступил в союзнические отношения с горцами во главе с Шамуилом. Каган вообще рассчитывал как можно меньше участвовать в боевых действиях, доверяя эту работу бесстрашному горному льву, который стал Шамуилом совсем недавно, под влиянием хазарских дипломатов и чар его родной сестры.

Положение Хазарии обострялось. Огромная Византия протягивала свои щупальца все дальше и дальше на восток и север. Ее миссионеры прошли уже по всем тропам от Варяжского моря до империи Цинь. Ее епархии действовали во всех народах вокруг Хазарии, окружая ее плотным кольцом. Мало этого, сама Хазария была уже опутана церковной сетью! Епархии возникали и расширялись так быстро, так беспрепятственно, что было страшно думать об ожидающем мир будущем. Константинополь брал за горло без огня и меча, без битв и походов! И это невозможно было не только остановить, но и даже воспротивиться этому было нельзя! Ведь миссионеры приходили якобы с миром! Но каково коварство! Какова подлость! Приходилось сидеть и безропотно смотреть на то, как эти черви разъедают плоть Хазарии! Нет, нужно встать и стряхнуть их! Перебить всех до одного!

Но нельзя! Руки связаны! Потому что эта идеология только укрепляется от этого! Каждый труп миссионера только утверждает христиан в безумии! Они, в слепом фанатизме, видят в любом акте естественного возмездия всего лишь дьявольскую ненависть к их Христу. Справедливое наказание в этом извращенном учении превратилось в подвиг! Но как же в таком случае с ними бороться? Как же тонко придумано! И как подло! О, сын плотника, ты запустил в мир живучую гадину! Нет, будущее не будет таким, каким его видишь Ты, каким видит Константинополь! Он, Великий Каган, не допустит этого! Прежде всего он не допустит крещения Руси. Этого огромного океана народов, этого безбрежного пространства! Если он не сможет остановить византийскую экспансию на север, Хазария погибла! Великий Каган прекрасно это понимал. Сейчас судьба мира решается здесь – на Итили! Нужно привлечь русов к себе, сделать их друзьями или поработить! Для этого нужно их хорошо узнать. Понять все тонкости их характера и железной хваткой схватить их самые нежные струны. Он уже узнал, что они любят веселые многолюдные пиры, где совершенно доверчиво могут расслабиться настолько, что теряют способность что-либо понимать и сопротивляться. Удивительная беспечность! Видимо, они чувствуют себя в полной безопасности в кругу своих. Это говорит об их верности и сплоченности. Это плохо для него, для Кагана, который хочет покорить этот народ. Но это достоинство можно сделать недостатком. Нужно приучить их расслабляться не только в своем кругу, но и вообще где угодно, когда угодно! Вот тогда ими можно будет управлять!

Как политик он завидовал византийскому Басилевсу, у которого был такой отличный инструмент порабощения народов, как крещение. Гениально! Народы сами с готовностью якобы становились ему как бы своими, такими же, как сам он. О, это очень коварная идеология! Коварная и опасная для Хазарии! Ведь он, Каган, не мог, не имел права, не смел обращать в свою веру другие народы. Эта вера не для них, а только для его народа, для народа Книги, народа Завета. Завета Бога именно с этим народом и больше ни с кем! Как было бы просто запустить тысячи проповедников Великой Книги во все племена, и их князья и цари сами бы пришли на поклон к нему, как ходят к византийскому Императору! Но он не может этого сделать. Он ограничен в методах! В глубине души Каган понимал, что нельзя создать иудейское государство, населенное неиудеями. Что Хазария обречена, что он чувствует себя чужим среди ее народов. И народы это чувствуют. Поэтому ему приходится строить из себя символ высшей справедливости и веротерпимости. Для того чтобы иудеи не вызвали на себя гнев инородцев, приходилось, скрепя сердце, признавать, что все религии хороши и уважаемы, включая самое дремучее язычество. Хотя для иудея это было невыносимо, потому что вся история Израиля была борьбой с язычеством. Но это еще можно было терпеть ради высшей цели. Но как вытерпеть неудержимое распространение христианства? Как долго можно играть в веротерпимость и наблюдать, как Византия изнутри пожирает Хазарию! Это был тупик…

Кагана давно уже мучила мысль, что ему придется отказаться от веротерпимости. Что нужно объявить кое-кого вне закона на территории Хазарии. Но он боялся этого. Он не решался объявить конец равноправию. Ведь в таком случае иудеи перестанут быть хазарами, как и все остальные, невзирая на вероисповедание, и станут только иудеями среди только мусульман, только язычников и только христиан. И как же они будут немногочисленны, как невыносимо заметны и чужды всем одновременно! Этого и боялся Великий Каган.

Но великие мудрецы во всем мире, которые думали и заботились о Хазарии, убеждали его в том, что единственный способ остановить христианскую экспансию – это сохранение огромного, разнообразного варварского язычества, в котором можно существовать, не обращая на себя внимания. Мало ли кто как молится? Для язычника это совершенно не важно, потому что он и сам не знает счета своим богам. Одним богом больше, одним меньше – какая разница? Пока многочисленные народы молятся кто пням, а кто каменьям и сидят в своих лесах и болотах, они не являются угрозой. Даже если они вообще никому не молятся – это тоже хорошо, это личное дело каждого. Но если они объединятся, ощутят себя чем-то единым, приобретут принципиальную религиозную концепцию, то это будет страшная организованная масса. А объединить их может только христианство. Другой силы нет! И они сразу же спросят у Кагана – если ты не христианин, то почему ты наш владыка?

Для того чтобы этого не произошло нужно как можно скорее уничтожить источник распространения христианства – Византию. Но у Хазарии своих сил для этого слишком мало. Последняя надежда – Русь. Только она благодаря своим размерам и многочисленностью способна повернуть историю в другое русло. Русь нужно приручить или поработить срочно, пока этого не сделала Византия!

Каган еще не выбрал какой-либо способ и решил действовать по обстоятельствам. Пока он не рисковал идти на Русь. С одной стороны, хотелось бы договориться с ними миром, и объединенными силами, гигантской лавой обрушиться на Константинополь. Он знал, что русы уже не раз и сами ходили к Царьграду, но у них не было цели уничтожить Империю. Хотя они бы справились. Сейчас было очень важным дать им эту цель. Для этого он и остановился в устье Оки. Он ждал делегацию русов. Они же знали, что хазары подошли к их границам! Они обязательно придут!

А с другой стороны, он ждал вторую армию, которая много лет ведет бесполезные бои в Закавказье. Какой смысл ей находиться там? Так можно безрезультатно воевать еще триста лет. Нужно собрать все силы в кулак и одновременно ударить!

Днем Беловский с Ратко помогали ловить рыбу, что-нибудь носили, убирали. Их пытались как-то занять, но дел особых не было. Поэтому оставалось много свободного времени. Благодаря его наряду хазары к нему относились с почтением. Не как к пленнику. Тем более они замечали, что Михаил частенько засиживался в шатре самого Кагана и выходил оттуда не с пустыми руками. Ему позволялось гулять по всему острову, кроме того места, где стояли женские шатры. Оно усиленно охранялось сотней выхолощенных негров. Их страшный для средневекового европейца или азиата вид не способствовал излишнему любопытству ни хазарских воинов к женщинам, ни женщин к воинам. Негров боялись все. Но Беловский, который в Америке видел самых разных афроамериканцев, не только евнухов, рискнул как-то подойти к ним поближе. Как ни странно евнухи тоже отнеслись к нему с почтением и не проявляли агрессии. Они лишь пристально за ним наблюдали. Беловский и сам не провоцировал их на какие-то действия. Он с безразличным видом осмотрел окрестности, негров, как будто, скучая, прогуливался, и повернул обратно. Через пару дней он повторил такую же прогулку. Негры опять сохранили спокойствие. Потом он стал заглядывать к ним каждый день, и негры к нему уже привыкли. Ну, гуляет молодой господин и гуляет, что тут поделаешь? Сейчас все слоняются туда-сюда от нечего делать… Как-то раз он попытался с ними заговорить, но тут же был отогнан шагов на сто щитами. Жизнь за шатровыми стенами оставалась загадкой.

Но однажды на остров прибыл большой корабль с булгарским вельможей. Каган стремился всеми силами втянуть и Булгарию в свои планы. Поэтому он всячески обхаживал посла. После пира он захотел сделать особый сюрприз и показать гостю необыкновенно прекрасную невольницу. Невольница была русской, и для разговора с ней был приглашен Беловский.

Она вошла в шатер в сопровождении двух негров. Ее лицо скрывала шелковая материя, которую сдернул радушно улыбающийся Каган. Как и предполагал Михаил, это была Венеслава! Девушка стояла, склонив голову, и не поднимала глаз. Каган был самой любезностью, ему хотелось произвести впечатление на гостя, но пленница все портила. Он обратился к Беловскому:

– Михаил, скажи, чтобы она подняла на нас свои прекрасные глаза!

Венеслава не видела Беловского, она вообще ни на кого не смотрела. Поэтому не узнала его. Мгновенно в его голове созрел маленький план. Он под видом перевода слов Кагана обратился к ней:

– Не делай резких движений, а то выдашь меня и себя.

Но она все равно слегка вздрогнула. Михаил продолжил:

– Постарайся не злить Кагана. Он просит тебя поднять глаза.

Венеслава смело подняла глаза и посмотрела на Кагана, на булгарина и потом на Беловского. Она ни чем не показала, что узнала его. Каган восторженно затараторил:

– Какая красота! Какая красота! Эти глаза стоят половины мира! Михаил, попроси ее пройтись!

Беловский опять обратился к девушке:

– Твой отец жив и находится на этом острове. – На ее щеках вспыхнул румянец, но она больше ничем не подала виду. – Каган просит тебя пройтись перед ними.

Венеслава гордо прошлась кругом, приведя в окончательный восторг и гостя и Кагана. После чего Каган велел ее увести. Он знал, что для затравки гостя этого вполне достаточно. Теперь он будет целыми днями думать о невольнице, и, когда дойдет до кондиции, можно будет намекнуть, что ему бы подарили красавицу, но только в том случае, если Хазария получит взамен что-то такое, что ей сейчас очень-очень нужно…

Вечером Беловский сообщил Ратко радостную весть о том, что он встречался с Венеславой. С этого дня их жизнь изменилась и приобрела смысл. Они стали обдумывать план побега и похищения девушки. Ратко опять стал деятельным, глаза его светились постоянной мыслью о том, как не допустить выдачи сестры булгарину, который гостил у Кагана уже неделю.

Судя по всему, он не очень горел желанием выступить на стороне Кагана. Он боялся усиления Хазарии вместе с Русью, боялся усиления Руси вместе с Хазарией, а это было неизбежно, в случае если они договорятся. Для Булгара лучше было бы, если они враждовали друг с другом. При таком раскладе каждая из сторон стремилась бы заиметь союзника в лице Булгарии, по крайней мере не дополнительного врага. Еще больше он боялся союза с Каганатом против Руси, так как в таком случае он получал войну с русами на своих границах, прикрывая Хазарию, которая находилась гораздо южнее.

Именно поэтому булгарину еще не подарили Венеславу. Был бы сговорчивее, дела русов были бы значительно грустней.

Каган продолжал периодически вызывать Беловского к себе и подолгу выспрашивал про Русь. Михаил пересказывал ему все, что узнавал от Ратко. О том, что Русь делится на многие племена, такие, как древляне, поляне, вятичи, и другие, которые между собой сильно перемешаны и мало чем отличаются. Рассказывал, что близкородственные русам славяне, говорящие с ними на одном языке, живут далеко на запад, до самого Рима. Особенно сильно Михаил поразил Кагана тем, что по памяти углем нарисовал карту Европы до Урала на обратной стороне леопардовой шкуры. Он довольно точно показал, где обитают различные народы. Ведь у него в комнате, где бы он ни жил, всегда висела карта мира. Он ее хорошо знал и любил рассматривать. Каган достал арабскую карту, сравнил и был крайне изумлен познаниями Беловского. После этого он проникся к нему еще большим уважением и доверием.

Недели ожидания и переговоров наложили какую-то сонность на весь стан хазар. Жара расслабляла, загоняла людей в воду, под балдахины, в тень… Снизу периодически приходили корабли с продовольствием, скотом или людьми. Им устраивали короткий смотр и отправляли в основной стан на стрелку. Там стояла невыносимая вонь от нечистот, которые сопровождают любую армию, и гниющих повсюду рыбьих потрохов. Все деревья и кусты были порублены и сожжены в кострах. Каждый день армии приходилось разбредаться все дальше и дальше от лагеря, в поисках дров или просто чистого воздуха. Доспехи под солнцем раскалялись так, что невозможно было прикоснуться, поэтому их никто не надевал. В стане начались болезни и ропот. Каган ждал…

Орду горцев пришлось направить на юг, грабить мордовские леса, иначе они бы совсем взбесились от жары и безделья. На их место подошла измученная изнурительным походом через половину мира большая южная армия из Закавказья. Численность войска увеличилась в четыре раза. Варяги не появлялись.

Начались мятежи. Каган, как мог, увещевал недовольных, многое им прощая. Их наказывали полковники, которые были единоверцами своих подразделений. Тут были и мусульмане, и христиане, и зороастрийцы, и самые разные язычники. Каган демонстративно защищал наказанных, отводя, таким образом, их гнев от себя.

Однажды Ратко, не сдерживая радости, сказал:

– Подошли варяги и русы. Они тут, где-то рядом!

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу знаки на воде!

– Какие знаки?

– Русы пускают по течению специальные знаки. Чаще всего это деревья с завернутыми и поломанными в нужном месте сучьями. По этим сучьям мы умеем читать. Часть нашего войска стоит на Волге, часть на Оке, а еще одна часть ниже по течению, но они пешие. Видимо, обошли хазар лесами, тайными тропами. Верхние русы передают, чтобы нижние стояли на правом берегу. Это, наверное, как раз где-то возле Кадниц… Теперь хазарам отступать некуда, только на левый берег. А там леса непролазные и болота.

– Так они собираются напасть без переговоров?

– Этого я не могу сказать.

Положение хазарской армии становилось все хуже и хуже. Каган понимал, что еще неделя такого стояния и войско начнет разбегаться. Поэтому он решил действовать на опережение. Снарядив двадцать кораблей, он решил послать вверх по Волге делегацию в поисках русов. Он тоже догадывался, что русы где-то рядом и чего-то ждут. Разведчики, которых он посылал вверх и по Волге, и по Оке не возвращались. Кто их убивал – было неясно. Может быть, мордва, с которой горцы поступили так немилостиво, а может быть, и русы! Он рассчитывал их найти, выслав большую официальную делегацию во главе с самим управляющим всеми делами Каганата – Беком. Это был довольно рискованный и неожиданный ход, но он мог принести успех. Во-первых, он покажет, что хазары собираются не воевать, а ищут встречи, а во-вторых, позволит армии отвлечься, ожидая результатов похода.

Переговоры без Беловского делегация провести не могла, поэтому Каган велел ему собираться тоже. Михаилу не хотелось расставаться с Ратко, и он предложил взять и его, аргументировав это тем, что Ратко знает варяжский язык. Ведь неизвестно еще, кого они встретят первыми – русов или варягов. Каган внял и разрешил взять с собой вождя.

Буквально на второй день пути вдалеке из-за поворота реки на них неожиданно вышли около сотни варяжских дракаров и русских ладей. Хазары напряглись и стали по-своему молиться. По палубе своего золоченого корабля озабоченно ходил Бек. Он велел гребцам остановиться. Все-таки он боялся встречи с русами. Грабители – они и есть грабители… Мало ли чего у этих варваров на уме? Может быть, они захотят взять их в плен и тут же продать Кагану? Поэтому посол решил выслать вперед, навстречу русам, один корабль с тем же самым знатным воином, который получил по голове в Кадницах. К этому времени он вполне оправился и ждал случая проявить себя более достойно. Корабли остановились, зацепившись за песчаную отмель, но гребцы были готовы в любой момент рвануть суда обратно к основному войску в устье Оки. Учитывая то, что отошли от лагеря они не так далеко, у них еще сохранялся шанс спастись бегством.

Посол очень обрадовался, когда увидел, что русские остановились, и тоже выслали навстречу один корабль. Значит, они поняли, что с ними хотят говорить! Суда встретились посередине реки и разошлись через малое время. Вскоре Бек узнал, что князь всех варягов и русов будет говорить только с Каганом. Поэтому он приглашает также на одном корабле подойти к нему на переговоры. Такого поворота посол не ожидал. Он явно растерялся. Кагана среди них не было. Поколебавшись несколько минут, он визгливым голосом скомандовал: «Назад!» Но не успели гребцы и несколько раз ударить веслами, как увидели, что за ними из протоки один за одним выходят другие варяжские корабли. Хазары оказались в ловушке. Посол заметался по палубе. Делать было нечего, и он приказал грести к русам на переговоры.

Когда борта варяжского дракара с хищной мордой на носу и хазарского корабля стукнулись, на палубу из шатра вышел улыбающийся посол. Через переводчиков он дважды по-русски и по-варяжски витиевато приветствовал князя, которого пытался определить среди русов. Он растерялся, так как не мог понять – к кому он обращается. Русы были одеты одинаково. На всех были довольно богатые разнообразные доспехи. Но ни одного в роскошных одеждах он не увидел. Они молчали. Пауза затянулась. Растерянный Бек спросил:

– Да не сочтет уважаемый Великий князь за бестактность, но не изволит ли он показать нам себя?

Русы засмеялись. Бек растерялся еще больше. С дракара раздался звонкий молодой голос:

– Ратко, дядька, ты ли это?

– Я – Ратко. А это никак племянной мой сын Олафка?!

– Я, дядька, я! А ты что, хазарам служишь?

– В плену я, сынок! В плену!

– А что с Кадницами?

– Нет больше Кадниц, – дрогнул голосом Ратко.

– А деда Кукша?

– Убит…

– А братцы мои?

– Все убиты, Олаф…

– А сестрица Венеславушка? – растерянно спросил Олафка.

– Благодарение богам – жива она, но тоже в плену…

На дракаре поднялся глухой ропот. Воины повставали со скамей, сжимая рукояти мечей. Бек, ничего не понимая, просил у Беловского объяснить ему суть происходящего. Беловский не стал скрывать и рассказал, что Ратко встретил родственника. Бек сморщился от досады.

– А где же князь?

Беловский еще раз громко перевел вопрос хазарина, на что получил ответ от пожилого усатого воина:

– Князь наш будет говорить только с Каганом!

– Но здесь нет Кагана, он в устье Оки, в лагере!

– Тогда князь придет в лагерь!

Корабли русов и варягов вплотную приблизились со всех сторон. Хазары стали связывать борта своих кораблей, оставили весла и приготовились к обороне.

– Эй, толмач, – кричали с дракара, – скажи им, что мы отпустим всех хазар живыми, но только пешком и без оружия! А кто поднимет меч – умрет!

Беловский перевел послу эти слова. Он ответил:

– Негоже так встречать послов Великого Кагана. Мы пришли к вам с миром, передать, что Великий Каган ждет к себе погостить вашего князя.

– А в Кадницы вы тоже с миром пришли?

Хазары растерялись, Бек пытался еще что-то пробормотать, но его уже не слушали. Беловский даже не стал переводить. Зато повторил требования русов сдаться.

– Кто хочет жить – ступай опять за весла и греби к левому берегу!

Хазары помялись немного, ожидая решения Бека. Но тот долго не заставил ждать.

– Да не прольется напрасно кровь Авраама, Исаака и Иакова!

Великий Каган тревожно ходил по берегу острова в устье Оки. Он вглядывался в дрожащую от испарений даль, туда, куда ушли корабли его посольства к русскому князю. С противоположного берега ветер приносил зловоние, которое сильно раздражало Кагана. Ему были бесконечно ненавистны эти места, эта жара и эта вонь. Варварская походная жизнь его утомляла, была ему чуждой.

Тяжело его бремя. Бремя великой ответственности за судьбу мира, своего народа и тоскливой от безнадежности, безрадостной борьбы с превосходящим противником, действующим по неприемлемым для хазар правилам. Но Бог Израиля велик! Он сокрушил стены Иерихонские, развел воды морские и свел потом над армией фараона. Что для него Фараон египетский, что для него Валтасар вавилонский? И чем лучше этих Басилевс византийский? Не оставит Господь народ свой, который вот уже тысячу лет из всех таких же ненавистных и вонючих дыр на земле стонет, глядя в чужое небо: Когда, когда же Ты вернешь нас в Землю обетованную, когда соберешь детей своих!

Но ты, Бог Израиля, Бог Авраама, Исаака и Иакова, Ты – Справедливость. Ты не злой и не добрый, Ты выше добра и зла. Ты – Закон. Ты – Награда и Возмездие, знаешь, как много пострадали дети Твои, какие потоки слез они пролили в пыль дорог, будучи оставленными Тобой на чужбине, как Иосиф братьями нечестивыми. Будучи отовсюду гонимыми, как Иов многострадальный. Будучи презираемыми презренными и обесчещенными нечестивыми. Взвесь на весах Своих, Господь Израиля, эти страдания и воздай нам за них цену полную, цену справедливую…

Он очень надеялся, что русы не посмеют напасть на него. Что они не успели за несколько недель собрать силы с огромного пространства от моря до моря. Что они не успели кликнуть своих братьев варягов, которые грабят города, монастыри и храмы по всему миру от берегов Англии и Франции, до Африки и Сицилии. Русы, зная о силе его армии, должны выйти к нему с дарами, как это делают все народы в таких случаях. Должны попытаться откупиться от него, отвести беду от своей земли. Бегущие в ужасе на Русь от Шамуиловых головорезов мордва, мурома, весь, мещера и прочие народы должны рассказать русам о страшной опасности, которая пришла к их границам. Русы должны понять, что Каган остановился, не вторгся в русскую землю из уважения и любви к ним. И он не будет брать огромную, непомерную дань, обрекая на голод сотни тысяч их семей. Он не варвар, который живет набегами. Он, справедливейший из владык, пришел с добром и во имя добра. Он вместо разорения предложит русам немыслимо обогатиться, одеть своих жен в парчу и порфир, украсить их самоцветами, накрыть свои убогие столы серебром, стеклом и золотом. Он даже не будет претендовать на долю в добыче, по своей милости и несказанной щедрости. Мир не видел подобных условий союзнического договора! Разве смогут русы отказаться от такой немыслимой удачи? Разве могут отвернуться от протянутой им руки? Нет, этого не могло быть, этого даже и предположить не мог Каган. Он был уверен в положительном исходе переговоров. Осталось только их начать! Но где же русы?

Он велел соорудить на высоком откосе правого берега вышку, с которой круглосуточно не спускали глаз с Волги и Оки дозорные. При первом же появлении какого-либо судна они моментально зажигали пуки просмоленной соломы. Но русы не шли!

Непонятно ведет себя и булгарин. Он не говорит ни да, ни нет. Наверное, ждет, старый, кривоногий сатир, развития событий. Каган устал ходить по берегу и вяло побрел к шатру. В этот момент десятки голосов одновременно закричали:

– Корабли! Корабли идут!

Каган взбежал на высокий нос ближайшего из причаленных к острову судов и впился взглядом в речную даль. Из-за дальнего поворота действительно выходили какие-то корабли. Кто это? Сколько их? Может быть, это возвращается с вестями его посольство, а может быть, это неисчислимая армада русов и варягов ползет, чтобы залить эти вонючие берега хазарской кровью! Нет, не посмеют русы напасть на его огромную армию! Нет у них столько сил. Как же мешает эта дрожащая, раскаленная дымка рассмотреть корабли!

Потянулись напряженные минуты. Но вот стало отчетливо видно, что кораблей немного. Наиболее дальнозоркие утверждали, что их всего около тридцати. Это уже хорошая весть! Значит, это не нашествие русов! Это делегация?

Потом стали говорить, что это идут хазарские корабли и с ними варяжские дракары и русские ладьи. Их немного! Восемь… девять русских и двадцать хазарских! Все корабли посольства благополучно возвращались! Вместе с ними мирно малым количеством идут русы! Это явно – посольство! А может быть, и сам Великий князь! Благодарю тебя, Бог Израиля!

Каган как на крыльях сбежал с корабля на берег, на ходу делая распоряжения, чтобы готовились к встрече дорогих гостей, чтобы резали баранов, жарили быков, варили плов, а главное – выкатывали бочки с вином! Много бочек! Русы должны почувствовать себя как дома!

Их всего девять кораблей! На каждом двадцать-тридцать человек. Что это по сравнению с его армией! Значит, они доверяют ему, идут без опаски. Они поверили! Нужно накормить и напоить их так, как они еще никогда не ели и не пили! Нужно одарить их так, как не сможет одарить сам Басилевс! Каган ликовал, его тонкие расчеты, его грандиозные многоэтапные планы наконец начинали сбываться. Самое страшное – это неопределенность. Но он умеет ждать, он ждал уже тысячу лет!

В своем воображении Каган видел будущий мир без ненавистной Византии, храмы которой лежат в руинах, без Рима, который будет им разрушен, как некогда он разрушил Иерусалим. «Карфаген должен быть разрушен!» – любил повторять он слова Сципиона. Вслед за Константинополем и Римом сами собой должны рухнуть и все новые варварские царства, и королевства, построенные вокруг римских, и византийских епархий. А дальше – Израиль! Израиль! Израиль! Ком подкатил к горлу Великого Кагана при мысли об Иерусалиме, о возвращении из галута – горького рассеяния по лику чужой им земли на свою родину сотен тысяч измученных долгими страданиями иудеев. Дай, Господи, припасть к земле наших предков губами, глазами, всем лицом, всем сознанием! Дай, Господи, расплакаться детям твоим на груди Твоей!

Корабли по течению подходили быстро. На носу переднего, на котором возвышался голубой шатер посла, стояли люди, явно готовящиеся к встрече. Все идет очень хорошо! Каган рад встретить дорогих гостей! Каган все сделает для укрепления мира и дружбы между ними. Он безмерно уважает своих друзей, их народ, древние обычаи и отцовские верования. Он всегда с готовностью встанет на защиту их исконных ценностей, так как он хорошо знает – что такое исконные ценности и вера отцов! И он никому не позволит разрушить святыни его русских братьев, как некогда были разрушены его святыни!

Вот уже было видно, что на корабле стоит сам Бек, окруженный несколькими русами, и они мирно беседуют. Бек что-то показывает русам рукой, видимо, рассказывает, как и принято, гостям о чем-то. Это очень хорошо, что русы пересели на хазарский корабль, это значит, что они уже сдружились с послом!

Каган торопливо ушел с берега в свой шатер, чтобы занять подобающее владыке положение и ждать русскую делегацию. Он велел выстлать коврами все пространство от берега до его резиденции. Русов должно было это впечатлить. Он поменял несколько поз, размышляя над тем, как лучше встретить русов. Но потом решил, что он не будет строить из себя надменного владыку, он выйдет русам навстречу, как равный, и сам усадит их на подушки подле своего трона. Он будет держать в руках золотую цепь, один конец которой он отстегнет и вручит русскому князю в знак равенства, единства и братства. Он пришел как друг и брат!

И это ничего, что мы разной веры. Ведь самый важный принцип Каганата – уважение к чужим убеждениям. Каганат будет расти и развиваться на фундаменте веротерпимости и взаимоуважения. И он вырастет в огромную империю свободных народов! Он вырастет во Вселенную свободных народов!

Корабли резво и как-то дружно подходили к острову, но, не доплыв до устланной коврами деревянной пристани, ткнулись носами в песок в том месте, где располагались женские шатры с чернокожими охранниками. Из них высыпали несколько сотен варягов и русов, которые без промедления набросились на негров. Хазар на кораблях не оказалось!

Завязалась ожесточенная сеча. Негры бились, как львы, но быстро были перебиты все до одного. Это произошло так молниеносно, что хазары не сразу опомнились. В лагерях по всем берегам Волги и Оки поднялся страшный шум, сотни кораблей спешно отчаливали от берегов, спеша на выручку Кагана, запертого на острове. Но русы не спешили нападать на него. Они почему-то были увлечены женскими шатрами. Охрана Кагана успела прийти в себя и сгруппировалась вокруг главного шатра, приготовившись к обороне. Но русы почему-то не стали атаковать, они, прихватив с собой нескольких невольниц, попытались отчалить от берега и уйти на Волгу, но были отрезаны от большой воды многочисленными хазарскими кораблями. Тем не менее они не остановились, все-таки отплыли и пошли на прорыв, набирая скорость.

Каган пришел в себя после такого неожиданного поворота событий. Великий замысел рушился! Все рушилось! Это – война с Русью! Вместо союза – война! Зачем она ему? В победе он сомневался. Русь невозможно победить! У него не хватит войск, чтобы посадить в каждом селении русов хотя бы по сотне своих воинов. Его армия растворится в Руси, как щепотка соли в Итили! В Итили раствориться и мешок соли, и воз, и целый корабль, и никто не заметит! Русь – бескрайна, бесконечна! Как можно с ней воевать? О, Господи, зачем Ты опять оставляешь свой народ?! Вернись к нам, Господи!

На Волге тем временем корабли русов на полном ходу уже врезались в строй хазар. Послышался громкий треск, сокрушительные удары таранящих кораблей и неистовые боевые вопли озверевших варваров. Было видно, как они перескакивали с корабля на корабль, размахивая мечами и секирами. Со всех сторон подходили все новые и новые силы хазар, присоединяясь к битве, образуя плотный остров из дракаров, ладей и хазарских судов. С берега, где стоял Великий Каган, было уже трудно увидеть русов, окруженных множеством кораблей. Битва, с великим шумом двигаясь вниз по течению, удалялась от Кагана, как его мечта о всемирном свободном для всех народов Израиле. Нет! Этого нельзя допустить! Нужно остановить бой, нужно объяснить русам, что произошла роковая ошибка, что он шел с миром! Все еще можно вернуть, переиграть!

Каган влетел на свой корабль и велел, пиная гребцов, отчаливать. Гребцы вспенили волны и довольно быстро нагнали битву. Каган, забыв об опасности, без оружия, с одной лишь золотой цепью в руках, которую он приготовил русам, ринулся в бой. Он перескакивал с борта на борт, расталкивая воинов, до хрипоты старался перекричать шум боя, чтобы остановить его. За ним еле успевали ближайшие сановники и охрана, которая без разбору рубила всех направо и налево, кто был рядом с Каганом. Воины с недоумением останавливались, командиры, поняв, что от них требуется, более профессионально стали командовать, отводя своих подчиненных от озверевших русов. Варвары к тому времени тоже уже выдохлись, сражаясь в окружении с превосходящими их силами. Они, увидев, что противник отходит, сгруппировались, убирая своих раненых и убитых за изрубленные в щепы щиты и щетину окровавленных мечей.

Наконец над Волгой воцарилась относительная тишина, которую нарушали только стоны раненых, свист ветра, плеск воды о борта и крики обезумевших чаек. Корабли были завалены телами, залиты кровью так, что не было видно их самих. В воде, в теснинах между судами плавали раздавленные ими трупы, барахтались раненые, цепляясь за обломки весел, за борта и друг за друга. Каган, кашляя от хрипоты, продолжал кричать. Наконец его услышали все:

– Остановитесь! Остановитесь, безумные! Прекратите кровопролитие! Где Михаил! Михаил, ты жив? Михаил, ты где? Я хочу говорить с русами!

Беловский в это время валялся на дне варяжского дракара, отхаркивая кровь из груди. Стрела вошла в спину, пробила ребра и вышла на несколько миллиметров из правого бока. Их расстреливали со всех сторон. Стрела со стороны спины сломалась, когда на него свалился обезглавленный хазарин, который до сих пор еще подергивался на Михаиле, обливая его кровью. Все это случилось после того, как Беловский вместе со всеми ринулся в бой, перепрыгивая с корабля на корабль. Ратко ревел, что нужно пробиться к крайним кораблям, занять их и попытаться оторваться от хазар. Бросок русов был стремительным и неожиданным. Хазары не думали, что варвары покинут свои корабли и все разом рванут скакать с борта на борт, заваливая трупами все вокруг. Они опешили, тем самым позволив русам довольно далеко пройти. Но их атака захлебнулась из-за того, что многие воины попадали в воду от ран или от тесноты и неудобства. Прыгали все одновременно, поэтому расталкивали корабли. Приходилось останавливаться, помогать упавшим забраться на борт, а те, кто шел напролом, не обращая ни на что внимания, оторвались от основного отряда, оказались в подавляющем меньшинстве и были уже перебиты.

Если бы бой продлился еще несколько минут, то от русов, возможно, к этому времени никого бы не осталось. Но Каган остановил бой. Он бегал по одному из кораблей и что-то кричал охрипшим голосом на своем языке. Русы в недоумении остановились. Ратко осмотрел остатки отряда и понял, что пробиться не удалось и уже не удастся.

– Олаф, где Венеслава? – спросил он, увидев на соседнем корабле живого племянника.

– Она со мной, дядя. Здесь она. Чего орет этот хазарин?

– Я не могу понять, нужен Мишка Беляк. Где он? Кто видел толмача, который был со мной?

Кто-то крикнул:

– Тут он! Тут! Раненый лежит!

– Поднимай его, неси ко мне! – приказал Ратко.

Мишку освободили от тела хазарина, подняли, посадили на лавку.

– Сидеть можешь, паря?

– Вроде сижу, – плохо понимая, что с ним происходит и чего от него хотят, пробормотал он.

Его окатили водой, умыли лицо от хазарской крови, залепившей глаза. Стало возвращаться сознание. Он огляделся по сторонам, увидел, что бой прекратился, что вокруг только свои. Спросил:

– Мы пробились?

– Нет еще, молодец, не пробились. Ратко тебя кличет.

Мишка попытался привстать, но со стоном стал падать. Стрела в ребрах шевельнулась, боль пронзила все тело, он закашлялся кровью и потерял сознание. Ему не дали свалиться, поймали на руки и бережно понесли к вождю.

Когда он очнулся, то увидел, что над ним склонились несколько забрызганных кровью человек в варяжских шлемах с накладными страшными лицами. Рядом сидит Венеслава, вытирает ему лицо и простреленный бок, постоянно споласкивая и отжимая в ушате тряпицу.

– Ну что, соколик, проснулся? – ласково спросила она. – Все будет хорошо. Раз проснулся, значит, спать не хочешь. Ну и не спи. Не спи больше, – тихо уговаривала Венеслава, – не спи, ладно? Хватит спать, пора уже соколику в небо лететь, соколицу искать. Соколицу искать, от воронья спасать. Налетели на нее черны вороны, без сил она уже от них отбивается. Прилетай, соколик, поскорее белой молнией, легкой стрелкою, ветром утренним…

Беловский попросил воды. Венеслава нежно подняла ему голову и поднесла чарку. Он сделал несколько жадных глотков, и ему стало легче. Он посмотрел на свою рану и понял, что стрелу из него уже вытащили, а раны чем-то заклеили. Венеслава положила руку Михаила на свое плечо и посадила его. Он огляделся по сторонам, увидел русов, лежащих, сидящих и стоящих вокруг. Все смотрели на него и чего-то ждали. Потом он услышал резкий голос Кагана:

– Михаил! Дорогой Михаил! Ты очнулся! Как я рад! Ты даже не представляешь – как я тебе рад! Я осыплю тебя золотом, только за то, что ты очнулся, что ты не умер! Мало кому приходилось получать от меня золото за то, что не умер!

Беловский с трудом и с помощью Венеславы повернулся на голос и увидел Кагана, сидящего на скамье одного из кораблей. Десятки сцепленных судов плавно дрейфовали вниз по течению. Они уже уплыли довольно далеко, так как берега были совсем другие. Видимо, его долго приводили в чувство. Воины с обеих сторон уже не стояли, ощетинившись друг на друга оружием, а сидели, где придется в ожидании чего-то.

– Дорогой Михаил, ты даже не представляешь, как много зависит сейчас от тебя. Ты спасешь и свой народ, и мой народ! Ты спасешь всю историю, Михаил!

Рядом послышался голос Ратко:

– Мишка, что он там орет, можешь перевести? Мы не понимаем его. Что он от нас хочет?

Михаил попробовал крикнуть Кагану вопрос, но опять закашлялся кровью. Венеслава наклонила его вниз и дала выкашляться. Потом, подняла, шепча какие-то заговоры, рисовала пальцами круги вокруг ран и говорила:

– Не кричи, соколик, не кричи, ты тихонько говори. Мне говори. Я услышу.

Беловский отдышался и с болью зашептал по отдельности хазарские фразы. Венеслава звонким голосом, запомнив на слух, повторяла перевод Кагану и русам:

– Что вы от русов хотите?

– Мы хотим прекратить войну. Я пришел с миром. Пришел как друг!

Беловский перевел.

– Зачем друг напал на Кадницы и убил всех людей? – спросил Ратко.

– Мы не знали, что Кадницы русские. Ведь это мордовские земли! Русь начинается с Оки. Меня обманул Тимофей. Он не сказал мне, что там русы! Пусть русский князь простит меня за эту ошибку. Я заплачу за нее дорого!

– Зачем же ты убил весь мой род? Почему не признал ошибку сразу?

– Лучше поздно, чем никогда, говорят мудрецы. Я не мог не заметить казнь Тимофея. Я должен был покарать. Иначе могли взбунтоваться мои черкасы! Повторяю, что пришел на Русь с миром и хорошими предложениями. Ты же видишь, что я сам остановил сечу, которую начали вы, а не я. И тем не менее я не хочу, чтобы вы погибли. Хотя мне достаточно махнуть рукой, чтобы вас добили. Но я предлагаю мир и свою дружбу!

– Зачем это тебе?

– Я объясню все вашему Великому князю у меня в шатре. Я не иду на Русь. Я встал в устье Оки и ждал князя. Где Святослав? Почему вы перебили моих послов и напали на меня?

– Мы не трогали твоих послов. Они идут к тебе берегом.

– Но зачем вы напали на меня?

– Ты украл мою дочь!

– Разве я обижал тебя в моем плену? Разве я обижал ее? Она жила как царевна! Разве я не отдал бы ее тебе, если вы пришли с миром? Но вы поступили глупо. Из-за вас пролилась кровь. Но я даже сейчас готов забыть этот неприятный случай и пригласить вас к себе как гостей. Вложите ваши мечи в ножны, вы уже покрыли их бессмертной славой. Идите ко мне лечить раны, пить лучшее вино, есть лучшую пищу. Вас приглашает сам Великий Каган Хазарии, который, видя ваше мужество, не хочет иметь таких врагов, как русы. Он хочет иметь таких друзей!

– Нам нужно подумать!

– Думайте сколько хотите! Я не тороплю!

Ратко сел возле Михаила и Венеславы. Вокруг него столпились старые воины. Они начали совещаться. Общее мнение было в пользу примирения. Все понимали, что нет никаких шансов вырваться от хазар живыми. Молодой Святослав, узнав о выступлении Кагана на Русь, отправился по Руси собирать войско. Но все знали, что в это лето он не успеет набрать достаточно сил, чтобы ударить. Небольшие дружины волжских и окских городов, подошедшие варяги с Ладоги и новгородцы тоже вряд ли устоят перед такой силой. Перед ними стояла задача затормозить нашествие мелкими стычками. Оттянуть время до зимы. Но тут выясняется, что Каган воевать вообще не хочет!

Тем временем Каган решил закрепить достигнутый успех и продолжил растачать милости:

– Более того, я хочу еще более убедить вас в своей искренности! Для этого я сейчас велю отойти всем моим кораблям. Вы свободны! Я уже вас простил! Простите и вы меня за Кадницы! Мы – квиты! Вы можете спокойно уходить куда угодно. И везде и всем говорите, что Великий Каган не воюет с Русью! Но предложение мое остается в силе. Если хотите – идите ко мне, гостите у меня! А хотите – идите своей дорогой!

С этими словами хазары действительно стали расцеплять общую свалку кораблей, отталкиваясь друг от друга веслами. Они ушли к ближайшему берегу и встали там. Дрейфующие по течению русы тоже причалили к небольшому островку, чтобы обдумать предложение.

Они еще не верили, что были свободны. Действительно хазары отошли на такое расстояние, что догнать уже вряд ли смогут. Что бы это значило? Хазарское коварство было известно всем. Скорее всего, они что-то задумали. Но в данной ситуации Каган не оставил себе ни одного шанса. Он действительно их отпустил. Но зачем? Просто так он этого бы никогда не сделал. Но что ему все-таки было нужно? Почему он пришел с такой большой армией и не напал? Почему не напал сразу, врасплох? Ведь он сейчас бы уже был в Киеве, оставив за собой выжженную землю, если бы действительно этого хотел. Но он не сделал этого!

Русы спорили долго и шумно. Это называлось у них – вечевать. Звучали самые разные предположения. Но все они были неубедительными. Михаил несколько раз пытался вставить свое мнение, но его шепот никто не услышал. Тем более что его не воспринимали всерьез. Он был незнакомцем, толмачом, а тут спорили бывалые, уважаемые люди. Молодые не встревали. Наконец ему удалось взять Венеславу за руку и обратить ее внимание на себя.

– Что, соколик, водички еще захотелось? – спросила она.

– Нет. Скажи воинам, что я говорить хочу. Я знаю планы Кагана.

Венеслава стала дергать отца за кольчужный ремень, но он не сразу ответил ей, увлеченно стараясь перекричать общий гвалт. Наконец он устал орать и повернулся к дочери. Она что-то сказала ему в самое ухо, и он поднялся со скамьи, достал меч и стал бить им о свой щит, прося всеобщей тишины. Постепенно русы затихли. Ратко сказал:

– Братья, любо ли вам выслушать нашего толмача, который хочет нам что-то сообщить про замыслы Кагана. Хочу сказать, что он действительно с ним много общался, пока мы были в плену. Человек он хоть и молодой, но повидал в жизни не меньше некоторых старцев. Знает науки и языки. Да и в бою не последний.

Русы закричали:

– Любо! Любо! Пусть говорит толмач!

Беловский дождался тишины и зашептал Венеславе, которая опять стала повторять его слова своим звонким голосом.

– Каган потому такой ласковый, что хочет с вами на Царьград идти!

Вече разделилось. Одни кричали: «Любо идти на Царьград!», другие возражали. Беловский продолжал.

– Ему не дружба с Русью нужна, а победа над ромеями.

– У нас с ромеями мир! – напомнил Ратко.

– У нас и с хазарами теперь мир, – возражали ему, – а будет война, если с ним не поладим!

Так продолжалось еще долго. Решить никак не могли до тех пор, пока не увидели, что хазары гонят к ним их ладьи и дракары, которые они оставили в бою. Это было всем приятно, так как отношение к своему кораблю было непростое. Корабль для руса или варяга был живым, каждый имел собственное имя, собственную историю. С ним общались, задабривали, угощали, просили и даже хоронили, когда он приходил в негодность. Хазары подогнали корабли к песчаной косе и попросили вернуть им их суда, чтобы уплыть обратно. Русы с радостью согласились. Когда они пересаживались, здороваясь и поздравляя корабли со славной битвой, они заметили, что в каждом судне стояло по паре бочек вина и множество угощений, которые тут же нашли применение.

Вече плавно перешло в шумный пир, на котором к вечеру было наконец решено, что от добра добра не ищут и нужно дождаться князя Святослава, который пусть сам и договаривается с Каганом. Как он решит, так и будет любо для веча. После заката, не выставив караулов, перепев все песни, какие помнили, русы угомонились. Проснувшись на рассвете, они с удивлением убедились, что хазары не воспользовались их беспечностью и не перебили ночью. Более того, по первому ветру Каган прислал еще много вина и еды с повторным приглашением в гости. К обеду, когда солнце пригрело хмельные головы, а вино опять кончилось, было на редкость быстро и единодушно решено идти к Кагану и ждать у него Святослава. Собирались недолго. Очень скоро русы и варяги нетвердыми походками уже вышагивали по хазарским коврам. Прежде всего они заставили себя уважать тем, что категорично потребовали у хазар еще вина и несколько быков для тризны по погибшим. Остаток дня был потрачен на похороны, как всегда с песнями и плясками.

Утром проснулись не все и не сразу. Многие продолжали спать в тех местах, где их застал сон. А застал он их в самых разных местах и положениях. По лицам некоторых проснувшихся было видно, что они были немало удивлены этими положениями. Еще более они были удивлены положениями соратников, которые лежали повсюду. Но, убедившись, что все живы и здоровы и что в бочках опять пусто, русы сбивались в кучки, присаживались на травке и что-то обсуждали, почесывая взъерошенные бороды. Они тоскливо поглядывали в сторону стана Великого Кагана. Через некоторое время от него опять пришли угощения. Он спрашивал через посыльного: хорошо ли русам гостится у него? Нет ли каких-нибудь просьб или пожеланий. Русы благодарили его, хвалили угощения, восхищались его щедростью и радушием.

Так продолжалось несколько дней. Беловский шел на поправку, окруженный заботой Венеславы. Они подружились. Она любила тихонько болтать с ним, рассказывать ему сказки, негромко петь песни вдали от очередного шумного пира русов. Он не мог участвовать в них по состоянию здоровья, а Венеслава, потому что не воин. Общаться им было больше не с кем, поэтому волей-неволей они были всегда вдвоем. Вскоре его стало сильно беспокоить состояние дружины, которая уже практически не просыпалась. Несколько раз русы решали прекратить пить вино, понимая, что это не приведет ни к чему хорошему. Но, дотерпев до обеда или даже до вечера, опухнув от безделья, они все равно срывались и напивались. И действительно, заняться им было положительно нечем. Пропитание им исправно привозили, оставалось только открыть рот, поэтому не было смысла даже ловить рыбу. Они только спали, ели, пили и ждали Святослава, за которым послали гонцов.

Беловский помнил, что не должен вмешиваться в исторический процесс, поэтому, скрепя сердце, наблюдал деградацию русов со стороны. Каким-то животным чутьем он ждал беды, которая вскоре и случилась. Дело в том, что им для стоянки отвели место недалеко от расположения крещеных черкасов, которые еще не забыли ужасную смерть Тимофея. При встрече с русами они старались их просто не замечать, чтобы не сорваться. Русы тоже чувствовали это. Чувствовали, что к ним относятся очень плохо. Что их презирают за беспробудное пьянство и шумный образ жизни. Именно благодаря пьянству они и сами стали задирать черкасов. Начали происходить какие-то небольшие стычки, перепалки. Впрочем, ни те, ни другие, к счастью, не понимали слов друг друга, иначе резни было бы не избежать. Беловский понимал оба языка и ужасался ругательствам с обеих сторон. Таких слов, оскорбляющих матерей, богов и их самих, вынести не смог бы ни один человек. Но они до поры до времени расходились. Безнаказанность провоцировала еще большее презрение. Черкасы стали оскорблять русов чаще и яростней. Кончилось тем, что один молодой черкас страшно обругал пьяного руса, который не остался в долгу. И все было бы ничего. К непонятной ругани уже привыкли, но черкас так разошелся, назвал такими последними словами качающегося мужика, что осталось только плюнуть в него. Что он и сделал. На беду в это время несколько варягов шлялись по хазарскому лагерю в поисках подачек вина или пищи. Они видели, как рус, не вынеся такого оскорбления, бросился на обидчика, но был сбит одним ударом под всеобщий хохот. Он поднимался на нетвердые ноги, бросался опять, но молодой и ловкий черкас вновь и вновь швырял его наземь. Варяги кинулись на защиту, но их было слишком мало. Тем не менее им позволили забрать избитого руса и под градом объедков, головешек и плевков вынести его из лагеря.

Через несколько минут они неожиданно вернулись при оружии, с полусотней плохо стоящих на ногах человек. Русы внезапно напали на отдыхающих черкасов и начали резню. Черкасов было значительно больше, и они, подняв невообразимый шум на весь лагерь, дали серьезный отпор. Драка была остервенелой и беспощадной. Бились недолго. Вскоре все русы были убиты. Черкасов погибло в три раза больше, и они без промедления решили идти мстить в расположение русов, чтобы перерезать всех до одного.

К этому времени Кагану уже доложили о конфликте. Он не мог позволить еще раз сорваться своим замыслам. Он каждый час благодарил Бога за то, что Он даровал великую милость, великое чудо, примирив русов в самом разгаре жесточайшей сечи. Тем более сейчас их ни что не должно отвернуть от него, и он внезапным броском конной гвардии успел остановить разъяренных черкасов. Гвардия перебила их несколько сотен, остальных разоружила и заковала в цепи. Проспавшиеся русы, с трудом поняли, что потеряли много товарищей, и стали требовать у Кагана объяснений. Русы плохо отличали, кто есть кто в многонациональном войске Каганата. Для них все были хазарами. Они кричали что-то про обещанное им гостеприимство, про слово Кагана, грозились уйти от него. Кагану срочно нужно было дать какое-то объяснение, отмежеваться от черкасов, объяснить русам, что они не хазары, а наемники. Но как? Договорились о том, что Каган утром будет вершить суд. Виновные будут строго наказаны. Наконец русы и варяги прекратили пить. Они вылили остатки вина в песок и сказали Кагану, что не примут больше от него угощения.

Наутро, как было обещано, сам Каган лично с высшими сановниками прибыл к русам. Из провальной ситуации, когда варвары опять ощетинились, пришли в себя, Каган нашел хитроумный выход. Они совещались всю ночь и пришли к нелегкому решению обвинить во всем христиан. Таким образом он лишается всех христианских союзников, правда, их было немного, но зато, во-первых, снимает с хазар вину за смерть русов, во-вторых, направляет их ненависть в сторону христиан. И это главное, он возмущал русов против христиан! Это было гораздо дороже и нужнее всех христианских союзников! При этом Каган останется чистым перед Богом, потому что не соврет, сказав, что пьяных русов перебили христиане. Разве не христиане?

Он велел привести к русским сотню закованных черкасов и позвал Михаила, как-то настороженно на него поглядывая.

– Здравствуй, дорогой Михаил! Как твоя рана? Вижу, что ты почти выздоровел, я рад за тебя! Сожалею, но сейчас тебе придется перевести русам не очень приятные для тебя слова. Но я надеюсь, что ты честно это сделаешь и не будешь искажать их смысл. Знай, что теперь у меня есть еще толмачи, которых привезли мне на днях из Итили. Кстати, я купил их, как и тебя, тоже у Мордахея Рыжего. Возможно, вы знакомы. Ты их увидишь, они будут проверять правильность твоего перевода. Пойми меня, ситуация такая, что от любого слова зависит очень и очень многое.

Черкасов выстроили двумя рядами, и Каган начал речь. Беловскому поневоле пришлось все переводить, тем более что он не знал замыслов Кагана и не успел бы все равно что-то придумать во время перевода. Да и где-то в многочисленной свите стояли рабы Мордахея, которые его контролировали. Проревели трубы, и в воцарившейся тишине раздался голос Кагана:

– Прежде всего мы хотим принести глубокие соболезнования нашим друзьям и дорогим гостям по поводу гибели их товарищей… Наше сердце переполнено скорбью. Еще больше оно переполнено возмущением и негодованием на тех, кто посмел нарушить священные для всех народов мира законы гостеприимства! Тем более мы скорбим о том, что такое страшное преступление произошло в нашем лагере, под нашими знаменами! Но мы не будем этого терпеть! Мы не позволим никому марать наше честное имя! Мы провели расследование этого неслыханного преступления и пришли к выводу, что во всем виноваты только христиане. Ни один иудей, ни один мусульманин, ни один поклонник огня, солнца, иных богов или духов природных не принимал участия в нем. Вывод напрашивается сам…

Мы не будем терпеть в своей армии таких людей. Тем более что это не хазары. Это всего лишь наемники. Мы повторяем специально для уважаемых и дорогих наших гостей – это наемники, а не хазары! Но, несмотря на политические и военные выгоды от союза с ними, мы выбираем собственную честь и расторгаем с христианами все союзы! Нам честь и доброе имя дороже всякой выгоды! Враги наших друзей и гостей – наши враги! Если им угодно, пусть ищут союза с Басилевсом византийским и вместе с ним бесчинствуют, возмущая сами небеса беззаконием, а нам с ними не по пути! Правильно я говорю?

Русы одобрительно отозвались:

– Любо! Любо говоришь!

– А теперь я, Великий Каган Хазарии, буду вершить суд, памятуя суд царя Соломона и справедливость его!

Принесли убитых русов и положили перед черкасами. Те стали возмущаться. Пусть Каган, если он такой справедливый, принесет и убитых черкасов! Но их голоса не были услышаны. Каган спросил у русов:

– Чего достойны убийцы?

Русы ответили:

– Смерти достойны!

– Можно ли применить к ним милость вашу?

– Нет к убийцам гостей милости!

– Еще раз спрашиваю, чтобы никто не сказал, что я не хотел избавить этих преступников от смерти, – можете ли вы их простить?

– Убийцам гостя в нашем законе нет прощения!

– Спрашиваю у черкасов: вы ли убили этих людей, которые лежат перед вами? Может ли кто-нибудь сказать, что обвинен напрасно?

Черкассы загалдели, что они защищались. Каган спросил:

– Как могли пять тысяч защищаться от пятидесяти человек? Повторяю вопрос: кровь этих людей на вас? Кто возразит?

Черкасы молчали. Каган резюмировал:

– Пусть никто не скажет, что мы не позволили оправдаться обвиняемым! Русы, ваше ли это отмщение или мое?

– Наше! Наше! – ответили русы.

Каган попросил принести воды. Перед глазами черкасов он умыл руки.

– Кровь черкасов да будет платой за кровь русов, во имя прекращения распри! Да свершится правосудие!

После этих слов на берег принесли сотню приготовленных заранее крестов и разложили их четырьмя рядами. Перед каждым вырыли яму. Потом несколько групп палачей стали подводить к крестам черкасов и заваливать их на спину. Одни по два-три человека садились им на каждую руку и ногу, другие приколачивали их к кресту. Потом крест вместе с распятым поднимали и ставили в яму. После чего быстро засыпали ее и утаптывали так, чтобы крест стоял крепко. Работали они споро и слаженно. Некоторые приговоренные кричали, пытались вырваться, но на них не обращали внимания. Лишь одному каким-то чудом удалось побежать. Но убежал он недалеко и, сраженный копьем в затылок, упал лицом в песок.

Довольно скоро берег покрылся сотней без одного крестов, как будто лесом. Черкасы вначале хором кричали, проклинали, молились, стонали, извивались какое-то время, но вскоре силы покинули их, и они затихли, страдая молча. Лишь изредка то там, то здесь раздавался вопль или стон.

Русам опять привезли много бочек вина, чтобы они достойно похоронили покойников. Каган еще раз выразил соболезнования и надежду, что, видя такой суд, русы еще больше утвердятся в искренности его отношения к ним. И пусть ничто не разрушит их дружбу во век! Он объявил, что, кроме этого, сегодня по всему войску будут выявлены все христиане, которые должны будут выбрать смерть или отказ от креста, чтобы подобное преступление больше никогда не повторилось!

Русам было все равно. Они плохо отличали христиан от мусульман и иудеев. Для них все казались совершенно одинаковыми. На вопросы о Боге и их вере все говорили, что верят в Бога единого, Творца всего сущего. Как при этом они умудрялись друг с другом враждовать на почве веры – было загадкой. Все эти верования были для русов новыми, приносными, не древними, не исконными. Они знали, что в больших городах, таких как Новгород и Киев, молодежь стала увлекаться этими новыми веяниями. Богатая молодежь всегда чудит от сытости. Старики ворчали на эту новую заразу. Но в целом все русы относились безразлично к верованиям других и даже не вникали в их суть. Просто они знали, что у каждого народа свои боги. Это было естественно и понятно. Единственное, что с сегодняшнего дня крепко усвоили русы, это то, что христиане убили их сородичей, а остальные в этом невиновны. Христиан же можно отличить от других хазар по тому, что все они носят на груди изображение жесточайшей казни – распятие. Эта казнь – самое святое, что у них есть. Вера действительно страшная, нечеловеческая. Это даже не ведьмовство волкодлачье, не якшанье с упырями и кикиморами. Это что-то запредельное, не поддающееся пониманию нормального человека любой веры! Тут не нужно русам ничего объяснять и доказывать. Они и сами понимают, что люди, почитающие распятие, не могут быть хорошими людьми. Как сказал Каган: почитающий распятие – да будет распят!

На берегу шумела очередная тризна. Бочки и кувшины не успевали подносить. Разговоры велись в основном про христиан, еще стонавших на крестах. В них кидали кости, плевали, смеялись, крича: «Лучше бы вы верили в брагу, а не в распятие. Веселились бы сейчас с нами, а не висели на крестах!»

Тризна при свете костров продолжалась до глубокой ночи. Во всем хазарском войске казнили христиан. Их связывали, грузили на корабли и топили в мешках, чтобы не возиться потом с трупами. По пути на середину Волги их призывали отречься от Христа. Многие возвращались свободными.

Беловский с Венеславой наблюдали это все со стороны, сидя на одном из кораблей, наполовину вытащенном на берег. Венеслава была неравнодушной девушкой. Он помнил, как она потеряла сознание во время казни Тимофея. И сейчас она, боясь посмотреть на кресты, уткнувшись лицом в руку Михаила, тихо плакала. Весь день он рассказывал ей про Христа, про действительный смысл Распятия. Пересказывал Евангельскую историю. Венеслава живо переживала, спрашивала. Ей было непонятно многое. Например – почему апостолы не отбили Иисуса у римлян. Почему даже не попытались? Неужели смерть в бою за Бога их так страшила? Она искренне недоумевала на них. Это был позор, достойный, с ее точки зрения, самого страшного наказания. Она предположила, что если бы Христос пришел на Русь, а не к евреям и апостолы были бы русами, то они бы не позволили Его распять. В крайнем случае, полегли бы все до одного у его ног, защищая до последней капли крови своего учителя!

Над Волгой встала луна. Русы успокоились и уснули. Невероятно, но на крестах еще были живые. Иногда в воцарившейся тишине от них еще доносились тихие стоны или частое, хриплое дыхание.

Вдруг Мишке показалось, что его кто-то позвал по имени. Он насторожился, сказал всхлипывающей Венеславе:

– Тихо! Ты ничего не слышала?

Венеслава замолчала, приподняла голову и тоже прислушалась. Где-то далеко брехала собака, иногда ржали кони. В Волге время от времени плескалась крупная рыба, разбивая волнами зеркальное отражение луны. На фоне звездного неба зловеще торчали силуэты крестов с острыми, выпирающими коленями черкасов.

Прислушиваясь, они отчетливо услышали, как кто-то со стороны крестов тихо стонет:

– Михаи-и-ил!

Через некоторое время послышалось опять:

– Михаи-и-ил!

Беловский с Венеславой привстали.

– Михаи-и-ил! – простонал голос опять.

Мишка сошел на берег, прислушиваясь к голосу.

– Михаи-и-ил!

Осторожно ступая по песку, он пошел на голос. Венеслава вцепилась в его руку.

– Не ходи, мне страшно!

– Кто-то меня зовет. Ты слышишь?

– Слышу, но мне страшно!

– Оставайся здесь, я один схожу.

– Нет! Нет! Я не смогу! Одной мне еще страшней!

– Ничего не бойся. Подожди меня здесь. Я скоро вернусь.

– Нет, не оставляй меня одну, – вцепившись похолодевшими пальцами в его запястье, шептала Венеслава, – это русалки тебя зовут. Не ходи!

– Нет, я пойду. Ничего не бойся. Это не русалки!

– Я не отпущу тебя! Ты не знаешь, русалки по ночам зазывают разными голосами молодцев, чтобы утопить и выпить горячую кровь. Им всегда холодно в воде. Они кровью согреваются!

– Сказки это все! Жди меня тут!

– Нет, я пойду с тобой! Мне страшно…

– Ну, пойдем вместе. Только не смотри на них.

– На кого, а? На кого не смотреть? Кто там? – дрожала она.

– На покойников не смотри. Смотри в ноги, поняла?

– Ага… Поняла… Не буду смотреть. Ты только меня не отпускай! Не отпускай меня, ладно?

– Ладно, ладно! Отпустишь тебя! Вцепилась как щука! Пойдем, только тихо! Хазары заметят – несдобровать нам!

Они осторожно, с остановками стали красться к крестам. Голос продолжал уныло звать:

– Михаи-и-ил…

Кресты стояли четырьмя рядами на расстоянии шести-семи шагов друг от друга. Резко пахло вытекшими из тел испражнениями, кровью и еще чем-то. Каким-то смертельным ужасом, холодным, обильным потом страха. Венеслава, дрожа всем телом, уткнувшись лицом в Михаила, брела, спотыкаясь в полуобморочном состоянии.

– Под ноги смотри!

Но она была не в состоянии оторвать лицо от него. Беловский это понял и прижал ее к себе. Они медленно проходили между крестов, ища голос. Стояла абсолютная тишина, лишь изредка кто-то еле слышно шевелился или вздыхал. Ему вспомнилось, что подобное ощущение было у него в ночной полевой казарме, где, вымотавшиеся за день, мертвым сном спали две сотни человек. В душной тишине помещения иногда кто-то поворачивался, чмокал или сопел. Вот и тут все как будто спят и изредка шевелятся во сне.

– Михаи-и-ил… – послышалось уже ближе.

Михаил пристально всматривался в тела на крестах, ища источник голоса. Но вдруг Венеслава споткнулась. От неожиданности она вскрикнула. Вслед за ней и Беловский почувствовал под ногами что-то мягкое и тяжелое. Они чуть не упали. Присмотревшись, увидели, человека, который пытался ползти.

– Михаил, ты пришел? – спросил он с трудом на черкасском наречии.

– Ты кто?

– Я – раб Божий Захария.

– Ты звал меня, Захария?

– Я больше никого не знаю из русов… К тому же ты крещеный. Я видел у тебя крест, – он замолчал, тяжело дыша. – У меня порвались руки, я упал с креста. Когда падал, порвались и ноги. Гвозди тонкие… Плохо приколотили… Я не могу ползти. Дайте воды…

– У нас нет воды…

– Отнесите меня к воде… Ради Бога…

До берега было недалеко, шагов двести, не более. Но там спали русы. В темноте можно было наскочить на кого-нибудь и поднять весь лагерь. Можно было вернуться тем же путем. Но там были корабли, на которых тоже спали русы. Да и нужно ли? Можно ли? Он не имел права вмешиваться в историю! Если допустить, что Михаила нет в этом времени, то, значит, и Захарию некому тащить к реке. Вдруг он выживет? Тогда он продолжит фигурировать в истории. А это было не по правилам троянцев.

Беловский мучительно думал, что ему делать. Он был в растерянности. Венеслава немного пришла в себя, убедилась, что перед ней не вурдалак, не покойник, а живой черкас. Она спросила:

– Что он говорит?

– Он просит отнести его к реке.

– Так давай же отнесем.

– Ты понимаешь, что он казнен судом Великого Кагана и суд этот одобрен русским вечем?

– Да, понимаю.

– Если увидят, то подумают, что мы его сняли с креста и помогаем бежать…

– Не увидят, мы тихонечко!

– Ты понимаешь, что он тебе враг? Почему ты хочешь ему помочь?

– Ты рассказывал сегодня про Иисуса. Я представила. Мне стало очень жалко Его. Ему никто не помог! Его все-все оставили! Горько ему было… Да и какой он сейчас враг? Враг – когда сильный. А когда немощный – какой враг?

– Добрая ты, Венеславушка. Настоящая русская у тебя душа.

– А какая же? Конечно, русская.

– Я не в том смысле… ты не поймешь, о чем я….

Захария застонал. Кажется, он терял сознание и просил воды.

– Если мы его понесем и он будет так стонать, то нас все равно заметят…

– Подожди меня здесь, Мишенька, я сбегаю одна и принесу воды. Мы его напоим. Если ему станет легче, то отнесем к воде. А нет – как Богу угодно!

– Какому Богу?

– Какому, какому! Его Богу, конечно! Иисусу! Не Перуну же?

– Почему не Перуну?

– Потому что Перун наш, а не его. У него есть свой Бог.

– И ты не боишься идти одна?

– Теперь не боюсь…

– Почему?

– Мне его Бог поможет.

– А почему не Перун? Он же твой бог?

– Потому что я сейчас не его делом занимаюсь. Какая ему разница – выживет черкас или не выживет? У него своих детей хватает…

– Ну, иди тогда. Помоги тебе Бог!

Венеслава исчезла в темноте. Беловский остался один с Захарией. Тот тяжело дышал и больше не говорил. Что же делать? Может, Изволь поможет? И она незамедлительно ответила:

– Ты правильно сделал, что вспомнил меня. Никогда не забывай, кто ты есть. Ты не отсюда. Тебя это все не касается. Да и девчонок сильно не прижимай!

– Я и не прижимал.

– Я видела! Не прижимал он…

– Ты что, ревнуешь?

– Чего? Я ревную? Ну, ты и сказанул! – фыркнула Изволь.

– А чего же ты волнуешься?

– Мне по должности волноваться положено! А вот тебе девчонок прижимать не положено!

– Ты говорила, что не замечаешь плохого, помнишь?

– Ну, да, говорила, ну и что? Я действительно не замечаю плохого.

– А то, что я дрожащую Венеславу прижал, заметила?

– Заметила…

– Значит, в этом нет ничего плохого!

– Ну, ты и демагог!

– С тобой – только так!

– Ладно-ладно, дамский угодник, вспомню я тебе…

– Ты лучше скажи – долго мне еще тут командироваться?

– Да нет, немного уже осталось, – как-то грустно пробормотала она. – Скоро домой…

– Я так и не получил задание. Зачем меня сюда засунули?

– Это твоя первая миссия, Миша, тут нет специального задания. Просто проекту был необходим дополнительный компонент в данной ситуации. Ты им и стал. Без тебя все произошло бы точно так же, кроме маленьких деталей.

– Например?

– Это не моя компетенция. Да и рано тебе это знать. Ты еще находишься в том времени. Вот вернешься к себе – кое-что узнаешь. А теперь я должна тебя оставить. Высшие силы прерывают связь.

– Как оставить? Мне же говорили, что ты всегда будешь со мной?

– Да, я всегда с тобой. Мы всегда с тобой. Нас много. Ты – не один, помни это. Не забывай, что тебя никогда-никогда не оставят! Не забывай этого!

– Что ты говоришь, Изволь! Изволь!

Она уже не отвечала. Михаил потряс оберег, но он молчал. Эх, так и не спросил, что с Захарией делать. Вдруг откуда-то рядом послышался голос:

– Ничего пока не делай.

– Кто тут? – закрутил головой Беловский.

– Это я, Тимофей.

– Тимофей, здравствуй! Как я рад! Где ты?

– Я тут, перед тобой…

– Где? Не вижу!

Появился свет. Перед Михаилом действительно проявился стоящий на коленях Тимофей. Свет опять исходил из него. Между ними лежал Захария с рваными руками и ногами. Тимофей склонился над ним и гладил спутанные волосы черкаса.

– Это мой сын…

– Захария – твой сын?!

– Да.

Михаил рассмотрел Захарию и увидел, что тот был еще совсем молод. Над верхней губой только начали пробиваться черные усы.

– Это он затеял драку с русами.

– Почему?

– Он мстил за меня. Он любил меня.

Беловский заметил, что Тимофей плачет.

– Почему ты плачешь, ты же на Том Свете? Разве у вас бывает горе?

– Конечно, бывает. Переживания – это свойство живой души. А мы – живые.

– Но это же страдания. А я слышал, что вы избавлены от страданий.

– Правильно, мы избавлены от своих страданий. Нам уже ничего и никогда не грозит. Но мы не можем быть равнодушными к страданиям других. Мы не избавлены от жалости, от любви, от сострадания. Наоборот, они у нас стали еще сильней… Ты знаешь, тут все о вас страдают. Все! Даже сама Царица Небесная плачет о вас! Даже сам Господь!

– Захария умрет?

Тимофей отвернулся, сдерживая рыдания. Потом вздохнул и дрожащим голосом сказал:

– Нет, он сейчас не умрет. Он еще долго будет мучиться. Очень долго! Пятьдесят четыре года, представляешь?! Без рук и без ног! – Он затрясся. – Зачем ты родился таким сильным, сын! Почему ты не умер, как все?!

Беловский не мешал Тимофею горевать. Когда он опять успокоился, Михаил спросил осторожно:

– Как же он будет жить без рук и без ног? Кто его будет кормить?

– Ангел его прокормит.

– Какой Ангел?

– Тот, что сейчас был с тобой.

– Венеслава?

– Да…

– Она же язычница?

– Сам ты язычник! – обиделся почему-то Тимофей. – Ангелы не бывают язычниками!

– Я не понимаю…

– Поймешь.

Он нагнулся к Захарии, чтобы поцеловать его.

– За что же ему такие страдания?

– За гордыню!

– Он так молод…

– Да, молод! Но горд! Красив, силен, вольный черкас! Сын Тимофея! Был бы попроще – прошел бы мимо пьяного руса. Зачем стал задирать его? И вот – сколько беды из-за него вышло, сколько христиан сегодня пострадали! Посмотри вон туда!

Тимофей указал на восток, туда, где уже занималась ранняя летняя заря. Там в небе виднелись тысячи светлых фигур. Они были светлее неба и медленно уходили в рассвет, где сливались, растворяясь в утреннем свете. Иногда они останавливались, поворачивались к спящему стану хазар, к зеркальной глади могучих рек Оки и Волги, к дремучим лесам в Заволжье, к рождающимся в них пластам туманов, как бы прощаясь, и шли дальше.

– Зачем ты не с ними, Захария?! – содрогаясь всем телом, шептал Тимофей. – Как бы я тебя сейчас встретил и обнял, сынок!

– Но он ведь все равно спасется?

– Не знаю… Надеюсь, что спасется. Иначе, зачем Господь его оставил на такие страдания? Он должен искупить свою вину. Всю, до последней капли! Но и этого будет мало! Для его спасения потребуется еще много жертв! Велика его вина!

– Он всего лишь подрался!

– Вина, грех, как и подвиг и благодеяние, исчисляются последствиями. Только последствиями! Только они важны! Они уродуют будущее, ты же знаешь это, Михаил!

– Да, уже знаю…

– С сегодняшнего дня Каган начнет гонения на христиан во всей Великой Хазарии. Всего за год тысячи и тысячи будут убиты, епархии разгромлены, церкви осквернены! Остатки христиан бегут в степи и горы и будут влачить там жалкое существование столетиями! Мой народ будет уничтожен навсегда! Черкасы исчезнут с лика земли. Остатки превратятся в кочевников, в разбойников, без городов и постоянных жилищ. Забудут свое происхождение и даже язык! Вместо христианизации всего Кавказа, Поволжья, Дона и Причерноморья, как сказали бы в ваше время, на этих территориях будет пустыня! Вот что он сделал сегодня! Вот цена его вины!

– Неужели нельзя искупить?

– Можно. Любую вину можно искупить, кроме хулы на Духа Святого!

– Но посмотри, Тимофей, на эти светлые души, которые уходят в зарю. Это же тоже твой народ! И то, что он так светел, – тоже результат поступка Захарии.

– Это, конечно, так. Но все они ушли рано! Очень рано! С таким трудом засеянное поле только взошло, зазеленело, но его погубил град! Урожая нет, Михаил, понимаешь? Каждый из этих людей должен был произвести тысячи потомков, которые повлияли бы на всю историю Евразии. Но поле превратилось в пустыню!

– Но и сорняки на поле тоже не взошли…

– Да, согласен, сорняки не взошли. Хазария тоже будет уничтожена до последнего камня. Это тоже результат. Но это все равно нулевой результат. Все, светает, Михаил. Мне пора уходить. Будь мужественен!

– Ты мне все время это повторяешь.

– Да, повторяю. Мужество тебе очень пригодится. Не сдавайся! Благослови тебя Господь! И торопись, уже светает, скоро проснутся стражи!

Он исчез. Вскоре пришла Венеслава с кувшином воды. Она плеснула немного в пересохшие губы Захарии, и они зашевелились. Она плеснула еще, и Захария стал жадно сглатывать.

– Много воды не давай, – предупредил Михаил, знакомый с навыками выживания в пустыне, – понемногу нужно поить, а то умрет.

Они решили торопиться, потому что светлело на глазах. Над Волгой вставал утренний туман. Хорошо бы было под его покровом сплавить Захарию куда-нибудь в густые прибрежные кусты. Беловский взял его под мышки и приподнял.

– Венеслава, помоги! Здоров же Захар Тимофеевич!

Девушка схватила черкаса за ноги под колени и помогла закинуть его к Михаилу на спину. Сильно болела раненая грудь. Поврежденные ребра еще не зажили. Но он, превозмогая боль, поволок Захарию к берегу. То, что стало уже немного светло, было на руку им. По крайней мере не наступили ни на одного, спящего на берегу руса. Им удалось добраться до берега незамеченными.

– Неси сюда, – шептала Венеслава, – я тут челнок привязала!

Беловский зашел в воду и осторожно опустил раненого в лодку. Венеслава тоже легко запрыгнула в него и сказала:

– Ты возвращайся и ложись спать, как будто и не уходил никуда. А то сейчас начнут просыпаться, и кто-нибудь увидит, что ты куда-то отлучался. А я отвезу черкаса за дальний островок. Там есть затон, заросший тальником. Я его спрячу и вернусь. За меня не беспокойся…

– Хорошо, Венеславушка-ангел, плыви с Богом!

Михаил действительно крепко уснул. И проснулся лишь от громких голосов на берегу. Он приподнялся со скамьи, на которой спал и увидел, что там, где стояли кресты, бегают и чего-то кричат хазары. Он понял, что они заметили пропажу Захарии. Он увидел челнок и понял, что Венеслава уже вернулась. Какая умница!

Русы тоже давно уже проснулись и удивленно смотрели на хазар.

– Чего они там суетятся, Беляк? – спросили у него ближайшие воины.

– Кто-то пропал, вроде бы с креста…

– Вот те на! Неужели убег?

– Не понятно…

Вскоре верхами приехал недоуменный Каган со свитой. Он велел всем отойти от крестов. Беловский вышел послушать, что они говорят. Каган был вне себя. Он кричал на хазар:

– Найти его! Из-под земли достать! Вы хотите сказать, что он воскрес, как сын плотника? Найти!

Хазары забегали, изображая поиски. Каган от этой глупости пришел в еще большую ярость.

– Все – вон! Вон с глаз моих! – хрипел он. Русы не понимали и, наоборот, походили ближе, чтобы полюбопытствовать. Каган кричал:

– Следы, не затопчите! Уйдите, уйдите же отсюда! Михаил! Где ты? Уведи русов!

Михаил подбежал к толпе и перевел слова Кагана. Русы с пониманием закивали и отошли в сторону. Между крестов, согнувшись, осторожно ходил высокий и тощий как жердь хазарин. Он где-то прыгал на цыпочках, где-то стоял на одной ноге, стараясь не повредить изрядно затоптанные уже следы. Потом он подошел к Кагану и доложил:

– Там была женщина и варяг.

– Да?! – изумился Каган. – Неужели варяг? Зачем варягу спасать черкаса? Ты ничего не путаешь?

– Нет, мой господин. Тут была женщина и варяг. Следы варяжского башмака. Это или рус, или варяг. Женщина у них только одна – дочь вождя. Допроси ее, мой господин!

Каган сморщил лоб. Такого он не ожидал. Он уже сильно устал от русов. От них постоянно исходили какие-то неприятности. Он делал все, чтобы не поссориться с ними. Святослав, наверное, уже близко. Скоро он будет тут. Непременно нужно его дождаться и не обидеть русов. Они должны ему сказать, что Каган к ним относился как к дорогим гостям, иначе все пропало! Все замыслы могут рухнуть от малейшего каприза этих варваров! А тут еще эта девчонка! Второй раз из-за нее срываются все его планы! Она приносит ему несчастья! Но как от нее избавиться? Ведь она дочь вождя…

Неужели она снюхалась с молодым черкасом, который пропал с креста? И когда только успела? На глазах у русов? А почему бы и нет? Они не просыхают уже столько дней! Да их самих можно выкрасть в любое время, как баранов! Что ж, вполне возможно, что снюхалась… Но что же с ней сделать? Наказывать ее нельзя… Нельзя ссориться с русами! Ах, какая досада! Ну, ничего… всему свое время! Однако нужно хотя бы найти и вернуть беглеца! Нужно поговорить с ней. Ласково поговорить. Позвать отца, рассказать ему все о ней. Вместе надавить, пожурить по-отцовски. Сучка, конечно, распустит сопли и сознается. А мы ее простим великодушно. Простим за молодость и уважение к русам. Конечно, простим, разве мы не умеем прощать? Христиане врут, что прощают всех направо и налево. Им прощать-то некого! Что могут сделать все эти нищие проповедники? Что и кому? Поэтому они и прощают, что ничего все равно не сделают. Они свое бессилие прикрывают благородными побуждениями. Вот ты попробуй простить, когда в твоих силах сделать все! Когда от твоего слова зависит жизнь тысяч и тысяч! Когда это не пустые фразы, а действительно реальный поступок. Простить – это великий поступок, сотрясающий основы всего мирозданья. Поступок, оставляющий какое-либо деяние без последствий, без завершения, без конечного результата. Это в корне неправильно! Это – незаконно! Это может сломать весь мир, весь порядок в мире! Справедливость требует своего торжества, нельзя его останавливать.

Как же простить? Ведь Закон требует справедливости! Девчонка нарушила Закон. Наплевала на Суд! Такое нужно обязательно наказывать! Но нельзя! Нельзя!

Каган мучился и не знал, как поступить. Он позвал мудрецов. На траве расстелили ковер. Пришли старцы, уселись, разложили свитки и стали степенно спорить. Каган слушал их молча. После непродолжительного диспута старцы пришли к общему мнению, и Каган с ним, похоже, согласился. Ему помогли забраться на лошадь, он позвал Михаила и стал говорить русам:

– Сегодня ночью, когда мы мирно почивали, некие злодеи, преисполнившись неуважением к нашему и вашему суду, помогли бежать одному преступнику. Их было двое. И они, как ни странно, были русскими…

В толпе поднялся ропот. Каган продолжил.

– Мы, своей милостью, готовы прощать до бесконечности своим гостям, учитывая многие обстоятельства. Но Закон – есть Закон! Скажу вам больше: одним из злоумышленников была Венеслава, которую я люблю как дочь! – Каган улыбнулся, изображая отцовскую любовь.

Толпа русов взорвалась криками:

– Ты врешь! Ты клевещешь!

Каган примирительно продолжил:

– Успокойтесь, успокойтесь, друзья мои! Что не простишь молодости? Нельзя же карать неразумных чад за их ошибки? Мы знаем, что у наших детей впереди идет не умысел, а отсутствие умысла. А раз нет умысла, то и карать не за что! И мы великодушно ее прощаем! Пусть ее уважаемый отец сам решает ее судьбу! – ласково улыбнулся Каган. – Но мне бы хотелось, чтобы мои дорогие гости помогли восстановить мне правосудие. Преступник, который учинил подлое убийство ваших людей и моих гостей, должен понести заслуженное наказание! Согласны ли вы с этим?

– Согласны!

– Тогда приведите сюда Венеславу. Пусть она скажет – где он?

– Венеславу, Венеславу сюда!

Из толпы вышел хмурый Ратко, который железными пальцами сжимал руку дочери выше локтя. Он вытолкнул ее вперед. Она встала, опустив голову.

Каган спросил:

– Скажи, дитя мое, где черкас, которого ты спасла. Не бойся, мы ничего тебе не сделаем. – Он ласково засмеялся. – Не бойся нас, мы – твои друзья!

Беловский переводил слова Кагана, судорожно размышляя. Что делать? Нужно выручать Венеславу! Но как? Может быть, сознаться, что это он выкрал Захарию? Скорее всего, так и придется сделать… Каган продолжал:

– Неразумная девочка, видимо, попала под коварное влияние молодого и наглого черкаса. Отцу я бы посоветовал повнимательнее следить за собственной дочерью.

Ратко скрипнул зубами.

– Но это их семейное дело. А нам бы хотелось спросить у Венеславы: кто был с тобой? Назови его имя!

Венеслава стояла молча, не поднимая глаз.

– Милое дитя, мы прощаем тебя, уважая твоего славного родителя. И мы сейчас же отпустим тебя. Тебе не следует так сильно волноваться. Только назови нам твоего сообщника! Или покажи – где беглый преступник!

Венеслава продолжала стоять не двигаясь. Каган понимал, что это может продолжаться вечно, что девчонка упряма и одними словами из нее ничего не выудишь. Но что было делать дальше? Он растерялся. Мудрецы говорили, что для свершения правосудия в принципе достаточно было бы наказать одного сообщника. Но как его узнать?

Беловский готов был уже сознаться в любой момент, чтобы помочь Венеславе, но ждал обострения. На берегу повисла пауза, которую нарушил долговязый следопыт. Он подошел к Кагану и что-то тихо ему сказал. Каган удивленно и радостно распрямился в седле и громко позвал:

– Михаил, подойди ко мне, друг мой!

Михаил подошел.

– Михаил, будь любезен, подойди к тому месту, куда укажет тебе этот человек.

Долговязый взял Беловского за рукав и провел по песку перед крестами. Каган спешился и подбежал к ним. Потом он попросил Михаила подозвать к ним Ратко и Венеславу. Михаил подозвал. Когда они подошли, Каган торжествующе сказал:

– Посмотри, мой русский друг и гость, на эти следы. Вот эти оставлены ночью. Видишь, тут варяжский башмак и женский сапожок.

Михаил перевел и эти слова.

– А теперь посмотри, уважаемый, на следы твоего толмача!

Каган уничтожающе посмотрел на Беловского. Но тот выдержал взгляд и перевел слово в слово. Ратко склонился над песком, потом посмотрел на Михаила:

– Зачем ты это сделал, Мишка?

Тут вмешалась Венеслава:

– Отец, это я его попросила!

– Она лжет! Замолчи, Венеслава! – закричал Беловский. – Ратко, она выгораживает меня, не верь ей!

– Я и не верю… Но ты-то зачем это сделал? Зачем ее впутал в это?

Вмешался Каган:

– Михаил, не забывай переводить мне все, что вы говорите! Для чего я тебя держу?

– Он спрашивает у меня, зачем я это сделал.

– Да, отличный вопрос! Мне тоже интересно – для чего ты это сделал?

Беловски молчал. Он не знал, что говорить. Еще не придумал. Каган опередил его: – Впрочем, можешь не отвечать! Я и так знаю! Переводи мои слова русам!

Беловский перевел.

– А теперь, я попрошу всех гостей внимательнее посмотреть, что будет дальше!

Михаил перевел и это. Русы подошли ближе, обступив Беловского со всех сторон.         – Теперь смотрите!

Каган достал из ножен легкий меч и зацепил им рубаху Михаила. Демонстративно подержав немного на весу, он быстрым движением распорол ее, и все окружающие увидели висящий на груди Беловского крест Тимофея.

– О! – изумился Каган и спешился. Он подошел ближе к Михаилу, сорвал крест и поднес его к глазам. – Где-то я видел уже этот амулет! А, Михаил, не напомнишь – где я его видел? Не тот ли это самый крест, который был у Тимофея?

– Да, это он…

– Что я слышу, Михаил? Да тут открывается целый заговор! Откуда у тебя этот крест?

Беловский молчал. Не мог же он сказать, что ему дал этот крест воскресший Тимофей?

– Я выяснил, что бежавший черкас – сын Тимофея. Это правда, Михаил?

– Правда.

– Ты помог бежать сыну Тимофея, на тебе крест Тимофея. Не слишком ли много совпадений? Ты сам-то хоть не брат Тимофея?

– Нет, не брат.

– Но родственник?

Беловский вспомнил, что Тимофей действительно говорил, что они родственники. Ему все стало безразлично. Отпираться уже поздно: ничего не изменится, и он решил говорить, что придет на ум.

– Да, родственник.

– Ну, вот! Я так и предполагал! Ах ты хитрец, Михаил! Ах хитрец! Всех обвел вокруг пальца! Ай, молодец!

– Я никого не обманывал!

– Я же говорю – молодец! Никого не обманывал и так всех обвел! – с искренним восторгом заливался Каган. Он был большим любителем и ценителем тонких интриг. – Жаль, как жаль, что мне придется тебя казнить! Глупец ты, Михаил! Я начал такое грандиозное дело! Ты мог бы стать близким мне человеком. Весь мир бы лежал у твоих ног. А ты выбрал нищего черкаса!

– У тебя нет будущего, Каган.

– Что ты знаешь о будущем?

Беловский улыбнулся.

– Многое знаю. Например, то, что твои замыслы не состоятся, потому что у них нет возможности состояться.

– Не смеши! Что ты можешь знать? Вот я знаю, что сегодня до заката ты пойдешь вслед за Тимофеем.

– Нет, не за Тимофеем. У меня свой путь.

– Ха-ха-ха! У тебя закончился путь, Михаил. Можно сказать – ты приехал!

Михаилу захотелось подразнить Кагана.

– Ты знаешь, на этом месте будет стоять большой христианский город. И на местах всех твоих городов тоже будут стоять большие христианские города. Белоснежные соборы с золотыми куполами будут отражаться в Волге. И будущие поколения будут спорить, где находилась твоя столица, потому что от нее ничего не останется, ни камня! Была Великая Хазария, и не осталось от нее ничего, кроме смутных воспоминаний.

– Ты врешь, Михаил! – испуганно зашипел Каган. – Наши пророки говорят другое! Не смей!

– Ваши пророки – не пророки…

– Ну ладно, я вижу, что ты мне хочешь подерзить. Я знаю – христиане любят страдать, обвиняя в этом нас. Мы, де, и Христа вашего распяли и вас преследуем. Ложь все это! Тут нужно уточнить – мы не Христа распяли, а преступника, не христиан преследуем, а преступников. Вы не нарушайте законы, и вас никто не будет преследовать. Но вы не сможете жить честно, поэтому всегда вас будут наказывать. Всегда, вплоть до полного искоренения! Кто тебя просил выкрадывать сына Тимофея? Скажи сам – нарушил ты закон? Нарушил? Или это я нарушил? Молчишь? Нечего сказать? А я знаю, что тебе нечего сказать!

Ты сейчас хочешь выглядеть героем, помучиться за правду, за Христа… Нет! Ничего у тебя не выйдет! Ты будешь получать свое справедливое наказание как гнусный предатель! Как Иуда Искариот, которого вы так не любите. И не более того! Это слишком сладко – умереть героем. А ты вот попробуй умереть дерьмом! И ты умрешь дерьмом. Никто не пожалеет о тебе! Понятно тебе, Михаил? Не думай о себе так возвышенно...

Каган позвал новых толмачей.

– Вот замена тебе, Михаил. Ты с ними знаком? Я знаю, что не знаком. Ты никогда не был в Итили у Мордахея Рыжего. Они тебя не признали. Ты обманул всех. А говоришь – не обманывал.

– Ты сам меня вынудил. Я тебе говорил, что я свободный человек.

– Мне надоело с тобой препираться. Судить тебя будут русы. Да-да – твои дорогие русы! А ты надеялся, что я? Нет, я тебя прощаю, как не умеет прощать даже ваш Иисус. Узнай, как это больно – быть прощеным врагом и проклятым своими! Вот смотри, Михаил, как изящно я это сделаю! Я тоже кое-что умею! – улыбнулся он.

Через новых переводчиков он подозвал русов поближе. Подошли Ратко и несколько пожилых воинов. Каган потребовал, чтобы подошла и Венеслава. Он сорвал крест с груди Михаила и протянул его Ратко.

– Посмотри, мой друг, на это ужасное распятие. Не видел ли ты его где-нибудь раньше?

Ратко рассмотрел крест и вспомнил:

– У казненного мной черкаса был, кажется, такой же…

– Правильно, правильно! Ты можешь спросить у него самого – чей это крест?

Ратко повернулся к Беловскому.

– Это правда, Мишка? Это крест Тимофея?

– Да, вождь, это его крест…

– А теперь спроси у него – кому он устроил сегодня побег? – продолжал Каган.

– Его сыну…

– И последнее звено в цепи наших рассуждений – как и когда он появился среди русов? – торжествовал Каган.

Ратко вспомнил, что Беловского нашли в то же время, когда черные папахи изрубили отроков и старого Кукшу. Вождь недобро покосился на него, осененный догадкой.

– Так ты тоже был с ними? Ты – заодно с ними? Ты – предатель?!

– Нет, Ратко, я не предатель…

– Так почему же на тебе крест черкаса? Почему ты спасаешь его сына, который устроил резню наших людей? Как это объяснить?

Каган, которому исправно все переводили, поставил победоносную точку:

– Спроси у него еще про то, кем он приходится этим черкасам! Я узнал, что они – родственники!

– И это правда, Беляк?! – стальным голосом спросил Ратко.

Беловский не знал, что ответить, он понимал, что Каган хитро расставил капканы, и единственным выходом из данной ситуации была ложь. Но он не хотел врать вождю. Он не знал, что говорить. Тимофей для Ратко оставался тем самым презренным, лукавым убийцей отроков, недостойно торговавшийся за свою жалкую жизнь.

– Это правда? Что ты молчишь? Ты нам врал? Ты – предатель?

– Это правда, Ратко. Я действительно дальний-дальний родственник черкасам. Но это не то, что ты думаешь. Я – не предатель. Я не могу объяснить, ты все равное не поймешь, не поверишь… Каган клевещет…

Стоявшие вкруг русы закричали:

– Врет гадюка! Измена! Смерть изменнику!

Ратко схватил Михаила за волосы, достал меч и повернул его голову к русам.

– Убей его! Убей пса! – кричали русы. – Смерть предателю!

На него посыпались удары и полетели плевки. Ратко стоял, держа его за волосы, готовясь перерезать Михаилу горло, и ждал только, когда русы насытятся местью. Но Каган опередил:

– Подожди, вождь, не спеши! Он еще не сказал, куда он скрыл вашего врага – сына Тимофея. Нам нужно его вернуть на место – он указал на пустующий крест. – Кстати, вчера мы не распяли одного злодея. Он пытался бежать. Но его крест приготовлен и ждет своего христианина. Они же так любят кресты!

– Правильно! Любо! Любо! На крест шакала смердячего!

Михаила швырнули на землю и прижали голову ногой к песку. Он посмотрел из-под чьей-то подошвы и увидел охваченное ужасом лицо Венеславы. Ее огромные глаза сверкали от слез, приоткрытый, перекошенный от ужаса рот как будто бы стонал, но не было слышно. Не было слышно, но стонал громко, очень громко. Он не стонал, он кричал ураганом, срывающим крыши, вырывающим с корнем дубовые рощи шквалом. Беловский слышал ее, хотя не было слышно. Ее толкали, трясли за плечи, разбрызгивая из глаз драгоценные искры слез, показывали на Михаила пальцами, что-то ей говорили, убеждали, а она все кричала и кричала молча, не в силах оторвать от него небесных глаз. Михаил тоже улыбнулся ей глазами:

– Ангел-Венеславушка, не плачь по мне! Слезы твои – живая сила Руси. Окропила ты своими глазками всю ее. Нет в ней уголка неосвященного твоими святыми слезками.

Неизвестно как, но Венеслава все поняла. Она упала на колени, обняла его, прижалась и прошептала:

– Я не верю им, Мишенька!

Ее быстро оторвали множество рук и куда-то унесли. Стало одиноко, пустынно, холодно…

Он не слушал окружающее. Он думал о Венеславе и о том, как всего одна маленькая девочка своим присутствием может включить жизнь. Или выключить отсутствием. Вот ее увели, и жизнь сразу остыла. Сейчас она появится, и станет светло и радостно. Даже тут, в этом положении.

Его пинали, били и называли самыми грязными словами. И это были его любимые русские люди, его предки. Он пришел сюда, на эти страдания ради них, ради их потомков, ради их вечной жизни. А они его бьют смертным боем… Господи, Господи, укрепи меня! Не знают они ничего, как объяснить им? Не поймут они, не поверят! Не поверят, что он из XXI века, что он может рассказать столько про их будущее, подготовить их к нему, чтобы они потомкам свом передали – где, когда и чего опасаться. Но не поверят ведь! Потому что невозможно им в это поверить! Они верят Кагану, верят, что он, Мишка Беляк, – предатель, лазутчик и шпион! Что из-за него погибло столько русов! Это – правдоподобно с их точки зрения. А в то, что он родился только через тысячу лет, разве можно поверить? Господи, ну зачем ты так часто ставишь нас перед тем, во что невозможно поверить? Господи, укрепи дух мой! Тимофей, моли Бога обо мне!

Беловского завалили на спину, о чем-то спрашивали, но он их не слушал. Кажется, они предлагали ему быструю смерть за выдачу Захарии. Что значит – быстрая или короткая? Это значит долго или сразу. Это значит, что он умрет скоро или через какое-то время. Но какая ему разница, если он еще даже не родился? Чем они его хотят запугать, неразумные?

Он смотрел на русов, которые сидели на нем и стояли рядом. Он понял, что ищут гвозди, которых у русов не было. Послали к хазарам за гвоздями. Сейчас их принесут.

Каган подошел к Михаилу:

– Все-таки мне очень жаль тебя. Ты ведешь себя очень достойно. Я еще не видел такого мужества перед казнью. И это – искренне.

Беловский понял, что он не врет.

– Мне тоже жаль тебя, Каган. Поверь, я не врал тебе.

Каган попросил русов оставить их одних, отпустить Михаила и отойти на двадцать шагов. Ему хочется самому поговорить с преступником. Русы с почтением удалились. Михаил поднялся с земли, отряхнулся немного, утер рукавом разбитое лицо. Каган пригласил присесть на приготовленный еловый крест и сел рядом на перекладину. Они смотрели друг на друга какое-то время.

– Ты даже не представляешь, как я не хочу твоей смерти, – начал Каган. – Не знаю почему, но я к тебе проникся… Со мной это впервые. Я чувствую к тебе симпатии. Я не хочу твоей смерти, но я не могу ее остановить! Мне грустно от мысли, что я не смогу поговорить с тобой завтра. И послезавтра не смогу. И никогда уже не смогу…

– Да, ты останешься один.

– Я не один, Михаил, вокруг меня тысячи, десятки, сотни тысяч! Но поговорить так, как с тобой, – не с кем.

– Как знать, может быть, и поговорим еще, – улыбнулся Михаил.

– Не улыбайся так! От этого мне становится не по себе! Ты должен меня проклинать. Почему ты не проклинаешь меня?

– Я на тебя не зол.

– Но почему? Объясни!

– Ты же боишься моих объяснений, зачем просишь?

– Зачем, зачем! – раздражился он. – Неужели ты даже перед смертью не хочешь сказать мне то, что ты знаешь. Скажи и умри! Какая теперь разница! Я чувствую, что ты что-то знаешь и не говоришь!

– Ты не поверишь мне, как не поверишь в то, что я сегодня не умру.

– Ты повредился рассудком, Михаил! Сейчас принесут гвозди и тебя распнут. Посмотри – какая чудная стоит погода. На небе – ни одного облачка! На таком солнышке ты провесишь не более двух-трех часов. Хотя как знать, вчера, говорят, некоторые черкасы жили до самой ночи.

– Да, жили… Они очень красиво уходили в рассвет. Я видел…

– Ты точно бредишь!

– Я не стараюсь тебя ни в чем убедить, Каган. Если хочешь – не слушай меня.

Каган встал. Заходил. Потом сел на перекладину опять, взял крест Тимофея и вгляделся в изображение Иисуса Христа.

– Скажи: Он действительно – Мессия?

– Ты сам знаешь…

– Что я знаю?! Если бы я знал, я бы не спрашивал!

– Да, Он – Мессия.

– Но зачем так сложно? Зачем Он нас обманул, Михаил? Мы Его ждали столько лет, столько было жертв, лишений, боли, обиды – ради Него, а Он пришел так, чтобы мы его не узнали! Зачем Он нас так жестоко обманул?

– Это долгий разговор, Каган. Мы сейчас не успеем…

– Слушай, Михаил, я могу отменить казнь! Например, я скажу, что произошла ошибка. Посмотри – вон у того варяга, который недавно наступил на твою голову, точно такая же обувь как у тебя. Он больше всех над тобой измывался. Я могу сказать, что это были его следы! Мне никто не посмеет возразить!

Беловский посмотрел на варяга. Удивительно, но он был сильно похож на майора Лароша. Может быть, тоже родственник? Почему бы нет? Ларош – французская фамилия. Весь север Франции вскоре будет занят норманнами. Это современная Нормандия. Неизвестно, как сложится судьба этого морского разбойника. Где успокоятся его кости, где осядут его потомки. Но если сейчас его убьют вместо него, то, возможно, не будет никаких потомков, не будет и Бизона, который сейчас валяется на столе в баре где-то далеко в будущем, на яхте «Наяда»… И к тому же фамилия… Ларош – Ла-рош. Что это по-французски? Ла – артикль, Рош – не рос ли? Не рус? Интересная мысль…

– Нет, Каган, не нужно убивать невинного варяга.

– Безумец, ты можешь принести много пользы! Ты молод, умен, тебе нужно жить! Почему ты не хочешь остаться тут, почему не хочешь говорить со мной каждый вечер? Представляешь, Михаил, ты будешь рассказывать мне про Иисуса. Я хочу про него все узнать. Но мне не дают про Него узнать! Я, как Каган, не имею права даже прикасаться к вашим книгам!

– Мне жаль тебя.

– И посмотри на Венеславу, Михаил! Посмотри, как она на тебя смотрит! И ты оставишь ее здесь одну? Знаешь, что ее ждет? Я могу тебе сказать – ее ждет старый, жирный, колченогий булгарин, который-таки получит ее, как я и обещал!

– Слова твои – вода. Они ничего не значат. У Венеславы – другая судьба.

– Почему мои слова – вода, а твои – не вода?

– Потому что мои слова обозначают то, что действительно будет, а твои то, чего не будет никогда!

– Всегда будет так, как захочет сильный! Как пожелает сильный! Сильные делают историю и плетут будущее!

– Христос разве был сильным? Нет, он был нищим и безропотным, но перевернул весь мир. А вот муравей – сильный. Посмотри – он несет огромную палочку. Но дунет ветер – и его нет…

– Дунет ли ветер?

– Ветер дунет! Это я тебе обещаю! Будет гроза и буря, потоки унесут в Волгу, а потом в море плоды великих трудов, как мусор. Ничего не останется от гордого муравейника.

– Не пытайся меня лишить уверенности, хитрый раб.

– У тебя и так ее уже нет. Ты лжешь о будущем. Это такая же ложь, искажение действительности, как и ложь о прошлом. Это – лжесвидетельство. Самое печальное то, что ты лжешь сам себе. Лжешь другим и боишься признаться в своей лжи. Вот сейчас ты со мной откровенен. Наверное, первый раз в жизни откровенен. И только потому, что меня сейчас распнут и я уже не буду свидетельствовать об этом разговоре. А сам ты никогда и никому не скажешь – о чем беседовал с русом перед казнью в устье Оки. Именно для этого ты отогнал всех на двадцать шагов. Ты – боишься правды.

– Мне ли, Великому Кагану Хазарии, чего-то бояться, Михаил? Ты точно – тронулся рассудком, если так думаешь!

– Сегодня Великий Каган, а завтра – кучка пыли на обочине…

– А ты?

– Я – тоже. Но не завтра.

– А когда?

– Не знаю еще. Лет через тысячу.

– Вот я все смотрю на тебя и думаю – ты сумасшедший или просто надо мной издеваешься?

– Какой мне резон издеваться? Тем более перед смертью…

– Значит сумасшедший?

– Думай, как хочешь.

– Вот, принесли гвозди…

– Ну, иди…

– Михаил!

– Что, Последний Каган?

– Не говори так, не кличь мне беду!

– Вот опять ты боишься правды. В правду нужно верить, потому что она есть то, что действительно будет! Как тебе еще это объяснить? Пойми, если ты веришь в то, что яма – это бугор, то обязательно окажешься в ней. Человеку нужно точно знать и верить в реальность, в то, что есть на самом деле, чтобы правильно жить, Каган!

– В моей власти засыпать яму и насыпать бугор. Даже не бугор, а горы! Понимаешь, ты, что будет так, как я хочу, как я верю!

– Ты веришь не в действительность, а в то, что ты сам перед собой насыплешь. Сколько можно все время насыпать и закапывать? Ведь это – очень трудно – все время создавать доказательства! Не проще ли просто признать очевидность и не стараться все время ее переделать, оправдывая ошибочность своей веры? Посмотри в свои глаза, – в них тоска и усталость тысяч лет отчаянного труда по непризнанию истины. Тяжело ведь…

– Уж не решил ли ты меня пожалеть?

– Да, мне жалко тебя. Ты без будущего. Как так можно жить?

– Безумец, как – ты сможешь жить, Михаил? Сколько будешь жить? Тебе ли меня жалеть? Себя бы пожалел, это сейчас более насущно! Пусть тебя спасет сын блудницы!

– Ты повторяешься…

– За кем?

– За теми, которые говорили Ему, прибитому на кресте – спаси себя сам, если ты Христос!

– Ну и ты спаси себя, если ты с ним!

– Прощай, Каган!

– Прощай, безумец! Страшно же тебе будет узнать, когда умрешь, что именно ты верил в ложь!

Михаил улыбнулся.

Каган встал и нерешительно махнул рукой, чтобы начинали. А что ему оставалось делать? Все уже заждались, беседа затянулась. Он понимал это. Как досадно, что нужно его казнить, ведь эти глупые люди стоят и ждут от него разрешения убить Михаила! Ах, с каким бы наслаждением он прогнал бы весь этот сброд и простил бы, поговорил бы еще с Михаилом! Но он, Великий, всемогущий Каган был не в силах это сделать! Прощать – удел слабых!

Почему он так не желал этой казни? Потому что Михаил почему-то никогда не ошибался. Он действительно ничего не врал. Ему можно было доверять. Его совет был всегда правильный. Неужели и сейчас он во всем прав? Нет, он не мог быть правым, и это хотелось доказать! Не хотелось отпускать этого руса в смерть с уверенностью в правоте. Необходимо было доказать обратное, пригласить Михаила лет через десять и спросить – ну что, кто был прав?

Каган не понимал – что с ним происходит. Ощущение того, что он делает непоправимую ошибку, не покидало его. Нужно было как-то остановить казнь. Что же придумать? Неужели он слабее этой толпы? Он не в силах остановить ее. Что же предпринять? Что, Господи?

Он с растерянным видом отошел от креста, к которому уже примеряли Михаила, но неожиданно для самого себя повернулся.

– Стойте! Стойте!

– Что, Великий Каган!

Он задумался. Все ждали от него каких-нибудь слов. Но он не знал – что говорить. Ситуация была глупой. Зачем он остановил палачей? Нужно что-то сказать, причем такое, что было бы уместно в этой ситуации. Уместно и значительно. Ведь он – Каган! Никто не должен усомниться в его решимости, в его правоте. Но как скрыть щемящую тоску, от которой хотелось выть? Как спасти этого человека, лежащего на кресте? Нужно взять себя в руки. Нужно стать Великим Владыкой! Он стянул со своей руки перстень с огромным рубином и протянул палачам.

– Приколотите его вместе с гвоздем к правой руке преступника. Я не расплатился с ним за службу!

– Слава мудрому и справедливому Кагану!

Он сел в седло и понуро тронулся к себе в ставку.

Казалось, что жара остановила все вокруг. Ни одна волна не плеснула на реке, ни одна травинка не качнулась на берегу, когда в ладонь Михаила вонзился первый гвоздь. Вначале было больно, потом, когда его уже вбили, стало терпимо. Тоже повторилось и с другой ладонью. Гвозди очень хотелось сэкономить плотнику. Он предложил прибить ноги одним гвоздем. Так и поступили. Вот это было действительно очень больно. В ногах нет мест, где бы можно было проткнуть мягкие ткани, не задевая кости. Там – сплошные кости. Это – не руки…

О-о-о-о-ой, Господи, бо-о-о-ольно-о-о-о-а-а-а-а-й! Какая боль! Как терпеть? Как терпеть? Как терпеть? Как? Бог! Бог! Бо-о-о-о-о-о-г! А-а-а-а-а-а-а-а-а-аааааррррррр!

Крест подняли и воткнули в яму. В ногах суетились люди, втаптывая вокруг основания креста его кровь в песок. Вот люди ушли. Он остался один. Над лагерем хазар, над Волгой, над кустами, над песками, под небом, под солнцем… Вокруг девяносто восемь таких же крестов с мертвецами. Вонь! Им уже не больно! Счастливцы! Боже, Боже как больно! Одиноко!

Кто же поможет? Господи, Ты мне поможешь! Я знаю – Ты мне поможешь!

Страшно болели раздираемые весом кисти рук. Казалось, что они сейчас не выдержат и оторвутся, как у Захарии. Не могут же они выдержать такую нагрузку! Слышно было, он чувствовал, как они трещали и рвались. Боже, какая боль! А-а-а-а-а-а-а-а-й!

Он пытался облегчить нагрузку на кисти и приподнимался на ногах. Но там же гвоздь в раздробленных костях! Он врезался все выше и выше, разрывая ступни пополам! А-а-а! Господи, усыпи меня! Кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь помогите! Приподнимите, подержите меня хоть несколько секунд, чтобы отдохнули рваные раны! Чтобы не страдала так живая, чувствующая плоть!

Где же ты, Господи? Почему не помогаешь? У меня больше нет сил – чувствовать такую боль! Изволь, Изволь! Почему ты оставила меня? Почему не заберешь обратно? Позови Саню! Что же это такое вы делаете, а? Ну, зачем вы это делаете? Прекратите! Изволь, не оставляй меня-а-а-а-а-а!

Видимо он потерял сознание. Потому что когда очнулся, солнце уже было в другой стороне. До вечера было еще долго. Лагерь жил своей жизнью. По Волге сновали какие-то суда, люди, не спеша, куда-то ходили, разморенные жарой. Сильно хотелось пить. Голова висела как-то на боку. Тело искривилось и низко опустилось. Колени неестественно согнулись почти до уровня прибитых ступней. Руки неимоверно вытянулись. Распятые люди, оказалось, не были похожи на привычное изображение Распятия. На самом деле распятые напоминают коленопреклоненного человека с воздетыми руками. Руки, чувствовалось, уже высохли там, где были прибиты. Завялились. Последняя влага из них ушла и сохранилась только где-то внизу. В скорченных, отекших ногах. Раны на ступнях тоже высохли. Как бы запеклись. На них сидело множество жирных мух. Дышать было тяжело. Рот не закрывался. Распухший язык, казалось, сильно увеличился и вывалился изо рта. На нем тоже кишели мухи, ежесекундно садясь и сгоняя друг друга. Страшно хотелось пить. Пить и дышать. Легкие умирали. Они горели. Они высохли. Это было очевидно. Они не могли существовать в таком положении. Грудная клетка почти не раздвигалась. Было больно дышать. Наверное, он скоро умрет. Все умирало. Кожа в ожогах и трещинах. Не проходила и жила только боль!

Когда же, когда же она кончится, эта страшная, не прерывающаяся ни на секунду боль! М-м-м-м-м-м-м-м-м! Бог мой…

Изволь, Изволь! Где ты? Изволь, Саня, я тут умираю! Один умираю! Я устал уже умирать! Не могу больше умирать! Вы же в силах это прекратить! Почему все оставили меня одного здесь, на вонючем берегу, среди вздувшихся, облепленных мухами покойников? Почему бросили? Почему я всем безразличен? Почему всем безразличны мои такие колоссальные, такие безразмерные ощущения, моя огромная боль! Почему никто из людей, которые ходят вокруг, не способны почувствовать, ощутить мою боль? Как же ее можно не почувствовать, не заметить, не услышать? Как же можно не заметить гору на своем пути? Ведь боли столько, что от нее стонет весь мир! Какие же вы люди – бесчувственные!

Почему никто не придет ко мне? Почему никто не поможет? Как можно человека оставлять одного в таком страдании? Почему он никому во всей вселенной не нужен, не интересен? Эй, кто-нибудь! Хоть кто-нибудь! Господи, прекрати мои муки!

Он почувствовал, что кто-то коснулся его ног. Ему было трудно посмотреть, мухи залепили склеенные коростами слез веки. Вот ведь как, и слезы бывают коростами! Но он все-таки пересилил себя и разодрал один глаз. Это была Венеслава… Она широко раскрытыми от ужаса глазами смотрела на него, осторожно, как бы боясь поранить, вздрагивая, гладила ноги. – Венеславушка! Милая Венеславушка!

Она увидела его взгляд и осела возле его креста, прислонившись щекой к грубой древесине. – Мишенька! Она подобрала с земли нательный крест Тимофея и зажала его в кулаке. Михаил уже плохо понимал – что происходит. Все его сознание стало болевым ощущением. Оно как бы застыло с открытым для крика ртом и выло, не прекращая, на одной ноте – у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! Проходили бесконечные минуты, застывшие часы – у-у-у-у-у-у-у! Уже довольно безразлично сквозь копошащихся на засыхающем зрачке мух, он увидел, что подбежали русы, пытались оторвать Венеславу от креста. Но она сопротивлялась. Потом приходил Каган, смотрел издалека. Говорил, что наконец-то в армии не осталось ни одного христианина, ни одного коварного предателя. Теперь все будет хорошо! Но при этих словах к нему неожиданно подошла Венеслава и надела на себя крест Тимофея. Каган побагровел, но ничего ей не сделал, а только вонзил шпоры в бока лошади и умчался. Потом с верховьев Волги, там, где Русь, пришла огромная черная туча. Она была от края до края. Прискакал опять Каган, спешился, кричал, велел быстрее снять Михаила с креста. Когда его снимали, в Волгу со страшным треском ударила молния. Люди, снимавшие его с креста, попадали и уронили его тело.

Он упал, и стало легко. Боль прошла сразу и вся. Вся и везде! Ничего не болело! Ощущения – как в детстве! Легко! Какое же это счастье – ничего не ощущать! Он чувствовал, что спокойно может встать и пойти, и побежать! И он встал.

Странно, но никто не удивился этому. Правильно, все правильно, ведь он, наверное, умер! Именно поэтому на него не обращают внимания. В книгах и фильмах умершие люди обычно долго не могут понять, что они умерли, и пытаются заговорить с окружающими или как-то обратить на себя их внимание. Тупые режиссеры! Это же так быстро доходит! Перестал ощущать, и все!

Мы даже не понимаем, как трудно мы живем. Как много и постоянно мы ощущаем. И это не только боль. Ощущений много, большинство из которых мы не замечаем. Мы к ним привыкли. Это и собственный вес, какой бы он ни был, и постоянная работа дыхания, сердца, внутренних секреций, да и мало ли чего! Человеку всегда трудно. Но он привык к этому и страдает, только когда очень трудно, невыносимо или больно. Это можно понять только после смерти. Становится невообразимо, восторженно легко. Только сейчас понимаешь – в каких оковах, в каких кандалах жил всю жизнь!

Разразилась страшная гроза. Первая за все лето. Люди разбежались – кто куда. Под проливным дождем остались только Венеслава, обмывающая струями ливня и слез его тело, и Великий Каган Хазарии, с терпеливой свитой за спиной.

Михаил подошел к своему безобразному телу. Полюбовался Венеславой. По ее мокрым волосам струилась вода. Она была чиста и красива. И вообще все вокруг стало чистым. Ливень смыл все нечистоты, всех мух, всю грязь и кровь. С берега в Волгу неслись мутные, пенные потоки.

Гроза быстро прошла. Сильные грозы всегда быстро проходят, одним мощным порывом наводя в природе порядок. Это немощные, моросящие дожди канючат, канючат часами и даже неделями, как плохой работник, который всех утомит, измотает своей работой так, что его больше никто никогда не пригласит. А у хорошего работника в руках все горит, раз-два – и готово! Все довольны, приходи еще поработай, мил-человек!

Каган стоял и смотрел в мутную воду. Она стала рыжей, как Мордахей из Итили, от смытой с берега глины и мусора. Подошел посыльный и доложил, что прибыл гонец с письмом от Шамуила. Каган безразлично взял грамоту и вскрыл печать. Шамуил писал, что со славой прошел по всем лесам до самого города Мурома, где живут русы. Русы же вступились за мордву, объединились с ними, и произошла великая сеча. Шамуил жаловался, что на конях в лесу воевать трудно, а русам и мордве, казалось, деревья помогают. Но отважный Шамуил наказал русов, сжег Муром, правда, его войско тает как снег, спустившийся с горы в долину. Русы и мордва нападают каждый день и уходят в лес, трусливо боясь встретиться с ним, Шамуилом, в открытом бою. Нет от них нигде покоя! Поэтому Шамуил просит своего брата Кагана оказать ему помощь и выйти навстречу с войском, чтобы дать им возможность увидеть еще раз родные горы.

Каган сел на корточки и закрыл лицо руками. Господи! За что ты не со мной! Почему не благословляешь ни один мой шаг? Почему награда мне от тебя – неудача! Неудача на каждом шагу! Я борюсь, жму, ломаю ее справа, а она подступает слева! Я давлю ее слева, а она бьет сверху, снизу, со всех сторон! Господи! Почему ты оставил народ свой так надолго! Но ведь не навсегда? Господи, ведь не навсегда?

Он бросил грамоту Шамуила в мутную воду. Река подхватила ее и вместе с остальным мусором понесла вниз по течению. Шамуил разбит. Это было ясно. Муром сожжен! Значит, на мир с русами можно было уже не рассчитывать! И зачем только я связался с этим бараном Шамуилом! Почему, Господи, мне все время приходится иметь в союзниках глубоко противных мне людей и народы? А любимых – распинать! Почему у меня нет ни с кем искренней дружбы и настоящего доверия? Почему я так одинок? Мне приходится ублажать это животное – Шамуила, изображать свое восхищение им, свой восторг от каждой его дикой выходки для того, чтобы укрепить себя его бандой. Но он принес мне только вред! Один вред и больше ничего!

И Булгария спит и видит разгром Каганата, только ждет, терпеливо ждет ее гибели. Разве это кому-то непонятно? Но и с булгарами приходится целоваться, обниматься, как с самыми любимыми друзьями! А эти русы! Для чего я их кормлю, пою и ублажаю? Что я получил от этих скотов взамен? Мир с ними? Да нет ни какого мира! Союз? Да нет и союза! И уже никогда не будет! В результате я потерял много воинов, всех черкасов, вообще всех христиан в армии! За что я плачу такую цену! И все эти ясы, косоги, половцы, армяне, картвелы, персы, все-все-все кругом – враги и враги! Почему, Господи, ты создал столько врагов для народа своего, и не создал ни одного друга! Когда же это кончится? Неужели же так будет всегда?

Каган встал, сел на коня и обреченно бросил Беку:

– Поднимай войско, мы – уходим…

Михаила окликнули по имени. Он обернулся и увидел множество людей. Он узнал в них черкасов. Впереди шел Тимофей. Он обнял Михаила:

– Ну вот, мы и встретились опять!

– Здравствуй, Тимофей!

– Это ты здравствуй, а мне здоровье уже ни к чему.

– А мне-то оно зачем?

– Твой путь еще не закончен.

– Но я же умер!

– Это была не твоя настоящая смерть.

– Постой, постой, а чья же тогда?

– Разве ты забыл, где ты живешь? Тебе предстоит вернуться к себе. Сейчас умерло твое временное тело, которое было собрано по проекту твоей души в нашем веке. Но твое настоящее тело еще живет и прекрасно себя чувствует в твоем времени.

– Какая досада… Значит, предстоит еще раз умирать?

– Может, даже не один раз. Вы, троянцы, народ крепкий, – засмеялся Тимофей. – Пойдем, мы должны проводить тебя.

– Куда?

– Туда, откуда ты пришел.

– А что будет с Каганом, Венеславой, Ратко? Что будет с ними?

– Каган уйдет к себе в Итиль, они быстро соберутся и сойдут вместе с мусором вниз по течению. Буквально на следующий день из лесов вырвутся остатки банд Шамуила и перережут пьяных русов. Венеслава в это время убежит проверить Захарию на дальнем островке, поэтому ее не найдут. Через год молодой русский князь Святослав соберет огромное войско, состоящее из всех народов Руси, включая мордву, мещеру, весь, мурому, чудь и многих-многих других, и пойдет по Волге в Хазарию. К этому времени из нее бегут практически все народы, особенно крещеные, потому что на христиан будут гонения, как на агентов Византии. И вообще Каган лишится почти всех союзников, потому что он отделил себя, объявив, что его вера только для иудеев. Кому захочется существовать вместе с тем, кто будет говорить – это не для вас? В результате Святослав легко разгромит Великий Каганат, да так, что о нем вообще забудут на многие века. Никто так и не встанет на его защиту.

Венеслава вылечит Захарию и спрячет его от русов в заволжских лесах. Он хоть и плохо, но будет ходить и кое-что делать изуродованными руками. Будет ловить рыбу, ставить силки на зверей. Потом они вернутся на это место, чтобы ухаживать за твоей могилой. Здесь и поселятся. Русы их не будут трогать, потому что дети Захарии станут русскими, а он будет безобидным калекой. К тому же почти все русы через несколько лет тоже крестятся. У них будет много детей и потомков. И ты в их числе.

– Венеслава и Захария – мои предки?

– Да, Михаил, ты спас собственного прапрапрадеда.

– Ты говорил, что не знаешь – простится ли его грех, спасется ли он?

– Теперь знаю – спасется!

– Почему?

– Для этого была необходима плата. Ты за него расплатился.

– Я страдал за Захарию?

– При чем тут Захария? – с досадой в голосе воскликнул он. – Отвыкай ты от вашего эгоистичного отношения к жизни! Как будут говорить в ХХ веке: «это мелкобуржуазные замашки!», – улыбнулся Тимофей. – Ты пострадал за весь свой род, за всех своих предков и потомков, за себя прежде всего. Да и вообще – за все человечество, так как это – единый организм. Вот, если хочешь, посмотри на Венеславу – какая она стала!

Ободранный, загаженный берег, где только что был хазарский лагерь, вдруг преобразился, покрылся густыми кустами и деревьями. Откуда ни возьмись, на буграх появились деревянные избы. Целая деревня! На воткнутых в песок кольях сушились сети, которые тут же латали разновозрастные мальчишки. Большой пожилой мужик, с черной, как уголь, головой и седой бородой, как-то неуклюже смолил перевернутую лодку, переваливаясь с ноги на ногу. Из ближайшего перелеска послышалась звонкая девичья песня. Лихо запевала какая-то голосистая девка, дружно и сложно подхватывали другие. Вот певицы стали выходить из зарослей на луговину в разных местах. Все они были одеты в белые льняные платья с красными вышивками, а за спинами у них были берестяные лукошки с ягодами. Последней вышла пожилая крепкая женщина. Девки дождались ее и пошли все вместе, шумно чего-то обсуждая и смеясь. Не доходя до деревни, они свернули с дороги и поднялись на невысокий курган, на вершине которого стоял ветхий деревянный крест. Михаил его узнал, это был тот самый крест, на котором он страдал, и даже на перекладине еще торчал гвоздь с прибитым перстнем! Пожилая женщина присела к основанию креста и прислонилась к древесине щекой. Совершенно так же, как тогда, когда на нем был прибит он, Михаил. Он узнал ее – это была Венеслава!

Посидев так немого, она утерла выступившую слезу, встала, разложила принесенные цветы. Девки тоже достали из лукошек букеты. Потом, перекрестившись три раза и поклонившись в землю, они пошли домой. Дорожка проходила как раз мимо того места, где стоял Беловский с Тимофеем. Венеслава прошла молча, но остановилась в двух шагах и обернулась. Казалось, что она смотрела прямо на него! Михаил дернулся к ней, – Венеславушка! Но Тимофей удержал его: не нужно, она не увидит тебя…

Венеславу взяла за руку светловолосая и чернобровая девочка:

– Пойдем, чего встала?

Они ушли в деревню. Мужчина, смоливший лодку, оставил свое дело, вытер сухой травой руки и крикнул:

– Мишка, Тимошка! Айда матушку с сестрицами ухой кормить!

Content

Иван Тырданов Битва пророков