Ареньев Владимир

Бабкин Михаил

Бенедиктов Кирилл

Булыга Сергей

Головачев Василий

Зорич Александр

Камша Вера

Лукьяненко Сергей

Николаев Андрей

Парфенова Анастасия

Пехов Алексей

Пронин Игорь

Резанова Наталья

Романецкий Николай

Трускиновская Далия

Шекли Роберт

ФЭНТЕЗИ-2004

БЕСТИАРИЙ

СЕРГЕЙ БУЛЫГА

Старый Цимох

Эта удивительная история, господа, произошла на самом краю цивилизованного мира, то есть буквально в десяти-двенадцати лигах от Харонуса, на противоположном берегу которого, как вам известно, начинается зловещее царство Тартар. Да уже и сами те места, о которых я собираюсь вам рассказать, тоже трудно назвать подходящими для нормальной жизни, ибо там все покрыто густым девственным лесом, растущим прямо на непроходимом болоте. Тамошние жители лес свой именуют пущей, а болото — дрыгвой. Жителей в тех местах очень мало. Как правило, они сконцентрированы в небольших лесных поселках и промышляют дарами леса, как-то: собирают грибы, ягоды, мед диких пчел и все это потом обменивают в ближайшем городе на муку и соль. Охотиться им позволено только на мелкую дичь. Однако и этой мелкой дичи в той пуще такое великое множество, что недостатка в мясе они не испытывают. Также не испытывают они никакой необходимости приобретать в городе одежду или обувь — все это они шьют из шкур вышеупомянутой мелкой дичи либо ткут из волокон дикого льна, которого там произрастает предостаточно. Болеть там никто не болеет. Там человек или здоров, или, чем-либо заразившись, быстро умирает. Если, конечно, ему не поможет колдун, по-местному ведьмак. Ведьмаков в том краю очень много, они весьма искусны в своем черном ремесле, и уж если который из них задумает кого извести, то это ему очень быстро удается.

Как относится тамошний люд к иностранцам? Да никак! Потому что никакой здравомыслящий человек туда ни за что не поедет. Так что, не испытывая никакого стороннего влияния, тамошняя жизнь течет, ничуть не изменяясь, едва ли не с самого Дня Творения. Так же со Дня Творения растет и густеет, становясь все более и более непроходимым, тамошний лес, иначе — пуща. Не только мелкого, но и крупного зверя там столько, что пусть даже все наше имперское войско охотится там десять лет подряд, особого ущерба звериному поголовью от этого не случится. Тем не менее бить крупного зверя в пуще строжайше запрещено. За неукоснительным соблюдением этого запрета следят специально поставленные для этого егеря, по-местному полесовщики.

Вот об одном таком полесовщике по имени Цимох и пойдет мой рассказ. Когда случилось интересующее нас событие, этот Цимох был уже довольно стар, но в то же время еще достаточно крепок для того, чтобы местные поселяне боялись его как огня. Властью, поставившей его на это место, Цимох имел право лишить жизни всякого, кто не только уличался, но лишь подозревался в нарушении правил охоты. Такой там обычай.

Каков же собой был этот всемогущий егерь? Росту он был небольшого, в плечах тоже не очень широк, зато кисти рук у него были на редкость большие, пальцы же не то чтобы очень длинные, но чрезвычайно цепкие, а ногти на них до того крепкие, что они при необходимости легко прорывали волчью шкуру. Волосы у Цимоха были седые и длинные, на макушке сбитые в колтун, а борода, также седая, — жидкая, короткая. Черты лица Цимох имел простые, грубые, а выражение глаз обычно безразличное — то есть до той поры, пока дело не касалось его прямых егерских обязанностей. Тогда этот дикарь мгновенно преображался, становился быстрым и решительным, даже как будто выше ростом и шире в плечах. Кстати сказать, свое ремесло он знал в совершенстве, но никогда никто не упрекал его в бахвальстве умениями, либо в алчности, либо в излишней, по тамошним, конечно, меркам, строгости к пойманным им нарушителям порядка. Что же касается его характера, то об этом предмете судить очень трудно, ибо сей егерь был весьма сдержан в проявлении своих чувств и молчалив, что, впрочем, совсем не редкость в тех глухих малолюдных местах. Ну а уж если Цимох порой и заговаривал, то тут его не всегда понимала даже его супруга, старая Цимошиха, по тамошнему разумению женщина весьма умная и проницательная. Однако это непонимание — не поймите меня превратно — случалось не от того, что Цимох не мог ясно выражать свои мысли, нет, просто он зачастую не считал нужным высказывать их до конца и тогда сам обрывал себя на полуслове. Были у Цимоха и другие странности, однако они нас пока не интересуют. И вообще, по правде сказать, вряд ли нас когда-нибудь заинтересовал бы этот темный необразованный егерь, прозябавший в своей убогой лачуге на самом краю цивилизованного мира, если бы однажды, ровно пять лет тому назад, в самом конце лета к нему не явился пан Михал.

Пан Михал был сыном тамошнего владетельного князя, которому тогда принадлежали и, я надеюсь, по сей день принадлежат описываемая нами пуща со всеми живущими там людьми, а также близлежащий город, тоже со всеми людьми, и все прочие пригодные и непригодные к хозяйству угодья вплоть до самого Харонуса. Иными словами, старый князь был весьма уважаемым человеком в тех диких местах.

Являясь истинным сыном той земли, которая его взрастила и воспитала, старый князь имел нрав мрачный и решительный, был страшен в битвах и удачлив на охоте, разгулен в пирах и непредсказуем на судах, кои сам же и вершил над вверенными ему подданными. Судил он всякий раз по-разному, ибо, вынося окончательное решение, руководствовался не буквой закона, а единственно своим внутренним наитием, которое, в зависимости от самых разных обстоятельств, могло весьма сильно меняться. Короче говоря, законов старый князь не знал, знать не желал и даже не хотел читать. Он вообще книг не читал, хотя в детстве ему преподали некоторые знания в, надо полагать, весьма скромном объеме. Но и они, эти скромные знания, вскоре забылись старым, тогда еще совсем молодым князем за полной ненадобностью. Вот каков был собой тамошний дельный правитель.

Иное дело его сын, пан Михал, который жил в пуще только до пятнадцати лет, после чего, в силу крайне счастливого стечения обстоятельств, попал в свиту Великого князя, верховного правителя тамошней державы, и был увезен им в свою столицу. Счастливый случай заключался в том, что юный пан Михал чрезвычайно поразил Великого князя своей на редкость меткой стрельбой из аркебуза. Посудите сами: с семидесяти пяти шагов с одного выстрела он вдребезги разнес полный вина хрустальный кубок, который Великий князь держал перед собой в руке. Если бы юный княжич промахнулся и поразил не кубок, а правителя, то его, княжича, тут же убили бы великокняжеские слуги. Убили бы они и старого князя, и всю его дворню и разорили бы, а после сожгли и замок, и город, и саму девственную пущу дотла, и все пригодные и непригодные угодья до самого Харонуса. Но, слава Создателю, юный пан Михал не промахнулся, и Великий князь забрал его с собой в свою столицу.

Столица той приграничной державы представляла тогда (да и сейчас, не сомневаюсь, представляет) крайне жалкое зрелище. Город маленький, грязный и полный разбойников. Искоренять разбойников Великий князь не собирался, полагая, что жизнь в постоянном напряжении поддерживает в жителях столицы здоровый ратный дух. И тем не менее столица на то и столица, чтобы в ней собирались не только храбрейшие, но и мудрейшие люди державы. Общение с этими мудрейшими людьми весьма благоприятно сказалось на общем развитии пана Михала, который, как оказалось, имел не только острый глаз, но и пытливый ум. Великий князь по достоинству оценил такие скорые и, главное, похвальнейшие изменения в своем оруженосце (а именно на таковую должность тот и был вначале определен) и уже на следующий год включил пана Михала в состав посольства, отправленного им в цивилизованные страны на поиски союзников или хотя бы денежных средств, в которых он сильно нуждался, готовясь к очередному походу на Тартар.

Отправленное сроком всего на одно лето, посольство сильно задержалось. Оно и неудивительно: вкладывать деньги, а тем более силы в сомнительное предприятие — дело весьма непривлекательное. Вот почему, стараясь во что бы то ни стало справиться с порученным ему делом, великокняжеский посол, переезжая из страны в страну, с каждым разом сулил все более и более заманчивые выгоды. Однако это не привело к желаемому результату, так как вскоре посулы его стали до того невероятными, что не стоило уже и надеяться на то, будто кто-либо поверит в них и пойдет на заключение воинского союза или раскроет свои сундуки. Надо полагать, господин великокняжеский посол и сам это вскоре прекрасно понял, однако не оставлял своих отчаянных попыток и продолжал скитаться от двора к двору. А что еще ему оставалось делать? Вернуться домой и сообщить о провале своей дипломатической миссии, после чего его, обвиненного в государственной измене, посадили бы на кол? Вот посол и продолжал неукоснительно выполнять возложенную на него миссию, казна, приданная ему, неумолимо истощалась, да и само его посольство становилось все менее и менее людным, ибо из каждой посещенной им столицы посол отправлял на родину гонца с — увы! — неутешительным известием.

Возвращавшиеся к Великому князю гонцы также немало рисковали. Однако, к чести тамошних нравов, надо отметить, что все-таки никто из них не был лишен жизни. Также не лишили жизни и юного пана Михала, когда он после четырехлетнего отсутствия вернулся пред очи Великого князя. Отсидев положенный срок — две недели — в подвале великокняжеского замка на хлебе и воде, пан Михал был отпущен домой до, как было сказано, дальнейшей высочайшей воли. Так он оказался в родных пенатах, в пуще, в родительском замке. А вскоре, по прошествии десяти дней, он прибыл к Цимоху. Случилось это, как я уже отмечал, ровно пять лет тому назад, в самом конце августа.

Михал приехал к Цимоху не один, а взял с собой своего верного слугу Змицера, ровесника, товарища еще по детским играм. Охотничьих собак Михал не брал, всецело надеясь на знания и опыт старого полесовщика. И действительно, еще с самого утра Цимох сказал жене:

— Сдается мне, что едет к нам паныч.

Старая Цимошиха в ответ на это только покачала головой.

А зря! В полдень приехали пан Михал со Змицером. Цимох встречал их во дворе, помог спешиться, завел коней под навес и хотел было задать им сена, да Змицер запротивился, сказал, что кони будут есть только овес, овса у них с собой достаточно. Цимох все понял, но спорить не стал. Змицер боялся сглаза, ну и ладно.

Проведя высоких гостей в дом и усадив их за стол, Цимох спросил у княжича, подавать им обед или, может быть, у них и для себя все запасено. На что пан Михал рассмеялся и сказал, что он всегда, сколько себя помнит, прекрасно относился к Цимоху и на этот раз тоже не собирается отступать от исстари заведенной привычки. Тогда Цимох дал знак, и Цимошиха накрыла на стол. Еда была такая: жареное мясо дикого кабана с гарниром из сладких кореньев, а питьем служил перебродивший медовый сок. Змицер ел молча, без аппетита, зато пан Михал то и дело нахваливал угощение. Иных разговоров во время трапезы не велось.

Когда все было съедено и Цимошиха убрала со стола, пан Михал еще некоторое время молчал, внимательно разглядывая логово полесовщика (ибо назвать это человеческим жильем язык не поворачивался), а потом вдруг спросил:

— Кабан сегодняшний?

На что Цимох утвердительно кивнул головой. Тогда пан Михал опять спросил:

— Значит, ждал меня? Цимох снова кивнул.

— Так, может быть, ты еще и знаешь, зачем я приехал? — настороженно улыбаясь, спросил молодой господин.

— Знаю, — сказал Цимох.

— Ну так скажи!

Однако на сей раз Цимох не спешил с ответом. Он сильнее обыкновенного нахмурился и долго не издавал ни звука, потом сказал:

— Сдается мне, нехорошее ты задумал, паныч.

— Что именно?

— Сам скажи.

На этот раз нахмурился пан Михал. Потом, стараясь казаться совершенно спокойным, сказал:

— Я приехал за цмоком, Цимох.

Старая Цимошиха охнула и прикрыла рот рукой. Змицер сидел, не поднимая головы. Он очень сильно побледнел. Цимох утер губы рукавом, тихо спросил:

— Убить, что ли?

— Не знаю, — ответил пан Михал. — Это уж как получится. Конечно, хотелось бы взять его живым. А? Что ты на это скажешь, Цимох? Возьмем цмока живым?

Цимох молчал. Михал продолжил:

— На тебя вся надежда, Цимох. Много денег дам, не пожалею. Живым хочу!

— Э, нет! — сказал Цимох. — Живым тебе, паночек, не получится.

— Почему?

— А сожрет тебя цмок, вот почему! И что я тогда отвечу твоему отцу, ясновельможному пану князю, когда он спросит, где была моя дурная голова, когда я согласился отвести тебя к цмоку? Что я ему на то скажу? О, я буду молчать! А он тогда мне скажет так: «Дурной Цимох! Ты был тогда без головы. Так будь таким безголовым и дальше!» И саблей ш-шах!

Тут Цимох даже вскочил — очень, очень быстро — и показал, как старый князь будет отрубать ему голову. А после, теперь уже медленно, вновь сел за стол и больше прежнего нахмурился, весьма недовольный собой за то, что так много в один раз сказал, а после еще и подскакивал, как городской. Цимох очень не любил болтливых и шумных людей.

А пан Михал, наоборот, развеселился и сказал:

— А! Так ты, значит, веришь в то, что в здешней дрыгве живет цмок?

— Не только верю, — ответил Цимох.

— Ты, значит, правда его видел?

— Да.

— И каков он?

— Каждый раз разный.

— Ого! — рассмеялся пан Михал.

— А ты не смейся, паночек! — мрачно сказал Цимох. — Не веришь, так спросил бы у своего отца. Только ведь ты не спрашивал! Потому что не хотел, чтобы он узнал, куда и зачем ты поедешь. Ведь так, паночек?

— Так, — нехотя согласился пан Михал.

— А отчего это все?

— Оттого, что… — Тут пан Михал запнулся, потом махнул рукой и продолжал: — Оттого, что хоть мой отец — князь и сын князя и все в его роду были князья, никто здесь не ровня ему, все вы грязь, а вот когда речь заходит о цмоке, тогда все вы — и мой отец, и вы, его грязные темные хлопы, — все вы становитесь равными в своем животном страхе перед цмоком. А вот какой он, этот цмок, из себя? Как он выглядел, когда ты видел его в последний раз, если уж ты настаиваешь на том, что он каждый раз выглядит по-разному? Ну, опиши мне его!

Цимох долго морщился, явно не зная, как ему отвечать на этот вопрос. Он даже пару раз оглядывался на свою супругу, старую Цимошиху, что означало крайнюю степень озадаченности. А потом все же ответил. Сказал он так:

— В последний раз он был нестрашный. Он же не знал, что я его вижу! Я очень тихо подошел. А он в траве лежал. Это на старых вырубках. Лежал себе, солнце было, тепло… А может, он и знал, что я рядом, да проверял меня. А я чего? Я — о! У меня голова! — И с этими словами старый полесовщик постучал себя ладонью по лбу, после чего продолжил: — Я упал перед ним на колени и начал говорить ему всякие добрые слова. Он тогда повернул ко мне голову, прищурился, вот так вот высунул язык, зашипел, как змея, а после шнырь в кусты — и как его и не было. Вот как я его, того цмока, видел в последний раз.

Сказав это, Цимох замолчал. Но юного пана Михала такой ответ явно не удовлетворил. Он гневно воскликнул:

— Ты, хлоп, не виляй! Ты мне прямо говори: какой он был из себя? Ну, я жду!

— Нестрашный, я же говорил! — так же гневно ответил Цимох. — Об одной голове. И хвост один. Лап тоже четыре. Такая ящерица длинная, шагов на шесть в длину. И зубы вот такие, что мой палец. И острые! А на спине… ну как гребень. Гребешка — во, с ладонь. Пасть — во! Но ни дыма, ни огня из пасти не было. И это все.

— А! — удовлетворенно воскликнул пан Михал. — Я же говорил! То никакой не цмок. То динозаврус. Понял?

Цимох настороженно промолчал. Тогда пан Михал посмотрел на Змицера — а тот по-прежнему сидел не шевелясь, белый как мел, — и сказал:

— Не дикозаврус, а динозаврус. И ты, Цимох, — тут он снова обратился к полесовщику, — и ты запомни: динозаврус. Я там, у них, ну, там, куда мы ездили с посольством, много чего об этих динозаврусах слышал. И даже видел их. Даже руками щупал, вот! — И пан Михал для наглядности даже показал, как он это делал.

Цимох не поверил. Спросил насмешливо:

— Живых, что ли?

— Нет, — честно признался пан Михал, — только мертвых. Чучела. Этих динозаврусов давно нигде уже нет. Только у нас в пуще и остались.

— Ха! — громко воскликнул Цимох. — Динозаврусы! Динозаврусы, может, там у них и были. Так то динозаврусы, паныч. А это цмок! Это…

— Молчи, хлоп! — прикрикнул на него пан Михал. Цимох замолчал. Тогда пан Михал продолжил:

— Слушай меня, дикарь! И ты, Змицер! И ты, женщина, тоже! Я опять говорю. Никогда нигде никаких цмоков, никаких леших, упырей и русалок не было, а были только динозаврусы, это такие дикие древние звери. А потом их срок прошел, все они вымерли. Везде, где мы с посольством ездили, их давно уже нет. Ну, только иногда кости от них находят, шерсть. Тамошние ученые люди очень этим всем интересуются, говорят, если знать, как раньше было, какая раньше жизнь была, тогда можно точно сказать, какая дальше будет жизнь, что нас ждет. Предсказания, поняли? И вот, когда я там у них был, они мне и чучела всякие показывали, и в книгах про тех динозаврусов читали, а я им про нашего этого зверя рассказывал, и они сразу догадались, кто это, и говорили: «Михал, привези его, хоть живого, хоть мертвого, это будет для нашей науки великая польза, а тебе большой почет, а тому, кто тебе поможет этого диковинного, может, последнего на всей земле зверя добыть, тому мы огромные деньги отвалим, так ты ему, Михал, и скажи, мол, не робей, Цимох…»

Но тут пан Михал, поняв, что перестарался, замолчал и испытующе посмотрел на Цимоха. Цимох молчал. Тогда Михал спросил:

— Понял меня?

Цимох снова ничего не ответил. Зато старая Цимошиха, до этого скромно стоявшая в углу, вдруг тихо запричитала:

— Паныч, паныч мой ясновельможный! Такой ты молодой, красивенький, зачем тебе тот цмок? Езжай, паныч, домой, скажи, чтобы тебя женили, чтоб дали тебе в жены панну распрекрасную с очами синими…

— Ат! — гневно выкрикнул Цимох.

Цимошиха не посмела его ослушаться и тотчас замолчала. Тогда Цимох еще раз многозначительно посмотрел на нее, и Цимошиха вовсе скрылась за печью. После чего Цимох нервно откашлялся, оборотился к пану Михалу и сказал так:

— Две недели тому я опять пришел на старые вырубки и видел там его следы. Следы были очень большие. От лап вот такие следы, — тут он показал на столешнице, какие это были следы, выходило, что почти по два локтя длиной, никак не меньше. — А еще был след от брюха, — продолжил Цимох. — Это как будто двух волов тащили. Там все кусты поломаны. Как тебе это, пан?

Однако пан Михал только усмехнулся в ответ. Да только Цимоха подобное недоверие нисколько не смутило. Он продолжал:

— Этой весной у Петрока Дуды корова потерялась. Петрок пришел ко мне. Мы ходили, искали. Только кости нашли. И череп, кем-то перекушенный. Вот так вот, надвое! Все это, паныч, цмок, там и следы его были, тоже громадные. Я Петроку сказал: «Уйдем, Петрок, а не то мало ли!» И мы ушли. Только он не послушал меня. Назавтра он один туда пошел. И по сегодняшний день не вернулся. И ничего мы от него не нашли. Змицер, слыхал про то?

Змицер кивнул.

— А про пана Миколу слыхал? И ты, паныч, я знаю, слыхал!

— Так то было когда еще! — рассерженно сказал пан Михал. — Десять лет тому, наверное!

— Вот-вот! — сказал Цимох. — Десять лет! Да, с той поры ничего такого уже не было, не жрал цмок никого из панов, потому как твой отец, ясновельможный пан князь, сто лет ему еще жить-здравствовать, запретил панам на него охоту ладить! Всем запретил. Думаю, и тебе тоже не позволял и не позволит. Тогда какой был цмок? Трехголовый, паночек! Одной головой сожрал того Миколу, второй — его коня, а третьей — всех его собак. Было такое, пан?

— Я не видел!

— А твой отец? А остальное панство? Тогда их собралось — ого! Со всей округи. Тоже смеялись, помню я, тоже шпыняли меня, тоже кричали: «Веди, хлоп! Скорей!» А что они после того кричали, когда цмок пана Миколу заел? И ты еще теперь… И-и-и, паночек! Смерти моей хочешь? Ведь что мне старый князь назавтра скажет? А скажет так: «Ты безголовый был, Цимох, так и теперь безголовый ходи!» И саблей — ш-шах! Так, Змицер, а?

Змицер молчал, только пожал плечами.

Пан Михал тоже некоторое время молчал, потом сказал задумчиво:

— Трехголовый — это им от страха тогда показалось. Да и пьяные они все были. Я у них спрашивал.

После этого пан Михал опять крепко задумался и долго молчал. Потом пристально посмотрел на Цимоха и сказал:

— Вижу я, ты, Цимох, свою службу исполняешь четко. Нельзя — значит, нельзя. Ну а если не охотиться, а просто посмотреть, это можно?

Цимох ничего не ответил. Тогда пан Михал спросил напрямую:

— А отвести меня к цмоку можешь? Чтобы я только посмотрел на него, и все? Это можно, Цимох? Чтобы я в него поверил?

— Поверил. О! — сказал Цимох. — Я-то могу поверить, я чего. А цмока не обманешь, паныч. Цмок твое нутро сразу учует. Не боишься?

— К чему ты это клонишь, хлоп?! — гневно вскричал пан Михал.

— А к тому, еще раз повторю, что цмока не обманешь, пан. Цмок — это тебе не хлопы, понял? — храбро ответил старый полесовщик. — И не хватайся, пан, за саблю. Я твоей сабли не боюсь. Ну, зарубишь ты меня, а дальше что? Старый князь про это узнает и скажет: «Вот добрый был слуга старый Цимох! Не повел моего дурня на верную смерть, спас мне сына Цимох. А ну, слуги мои верные, выдайте старой Цимошихе новый кожух, обшитый бисером, да бурки новые, да нитку бус!» Так будет, Змицер, а?

— Так! — сказал Змицер. — Так, Цимох! — А после решительно, даже отчаянно посмотрел на своего господина и только было снова открыл рот, как пан Михал гневно ударил кулаком по столу, и Змицер промолчал. И опустил голову. И не поднимал ее уже до самого конца разговора.

Правда, сам дальнейший разговор был достаточно краток. Цимох в самых зловещих выражениях предупредил юного княжича о том, что этот загадочный цмок обладает невероятно чутким нюхом, он-де всегда безошибочно вынюхивает ту причину, с которой приходят к нему те или иные люди. Так что если пан Михал кривит душой и собирается на встречу с цмоком для того, чтобы пленить его или — тьфу, повернется же язык — и вовсе убить, то это уже сейчас, изначально обречено на неудачу. Вплоть до того, что они даже не успеют увидеть самого цмока, а уже завязнут в дрыгве и погибнут. А то и вообще провалятся сквозь землю, едва только сойдут с крыльца. В ответ на последнее сообщение пан Михал громко рассмеялся и сказал, что крыльца в Цимоховом логове он не видел и это вселяет в него некоторую надежду. Цимох на подобные слова крепко обиделся и заявил, что крыльцо у него есть, им ему служит та самая древняя замшелая колода, на которую пан Михал лично наступал, входя в его жилище. Колода эта, продолжал Цимох, непростая, и это оттого, что она…

Однако пан Михал не пожелал слушать про колоду, а снова перевел беседу на цмока и продолжал ее до тех пор, пока Цимох, недовольно ворча, не уступил-таки его заверениям в том, что он, благородный пан Михал, не собирается причинять цмоку каких-либо повреждений и даже просто неудобств. Короче говоря, дело кончилось тем, что старый полесовщик согласился провести пана Михала и подпанка Змицера на старые вырубки, с тем чтобы они могли посмотреть там на цмока. Но только издалека! И чтоб никоим образом не выдавали своего присутствия! Пан Михал со всем этим согласился, и начались приготовления к походу. Поход — на этом опять же настоял Цимох — должен был быть пешим. Цмок-де очень не любит, точнее — очень любит коней. Он на них обязательно бросится, а там уж недолго и до нападения на них самих, на дурней любопытных. Именно такими грубыми и недвусмысленными словами выразился старый полесовщик, но пан Михал простил ему и это — вот до чего велико было у него желание увидеть цмока.

Когда сборы были закончены, а случилось это очень скоро, Цимох и пан Михал со Змицером вышли из логова полесовщика. Старая Цимошиха молча смотрела им вслед. Выражение лица у нее было очень удрученное.

Когда путники (ведь не охотники же!) зашли за первый поворот, Цимох вдруг остановился и строго спросил:

— А аркебуз зачем?

И действительно, если пан Михал был только при сабле, Цимох вовсе даже без ножа, то Змицер нес аркебуз. На вопрос Цимоха Змицер ничего не ответил. Цимох опять спросил:

— Аркебуз зачем? Он же заряженный, я чую!

— Ха! — сказал на то пан Михал. — А ты что, хочешь, чтобы я, как последний хлоп, безоружным ходил? А если он на меня первым кинется?

— Он первым не кидается, — сказал Цимох.

— Не кинется, и хорошо, — сказал пан Михал. — Тогда и я стрелять не буду.

Цимох долго смотрел то на пана Михала, то на Змицера, на аркебуз, опять на пана Михала, думал о чем-то, прикидывал, а после сказал:

— Ладно! Пусть будет так, как оно должно быть. Пошли!

И они пошли дальше. Цимох шел впереди, показывал дорогу. Хотя назвать это дорогой или даже тропой не представляется возможным. Скорее всего, то, что они делали, было тяжким блужданием едва ли не по колено в грязи, по невероятно густой лесной чаще. День тогда был солнечный, однако, как нетрудно догадаться, солнечные лучи не пробивались сквозь густую листву, в пуще царил угрюмый полумрак. Цимох то и дело останавливался, отыскивал привычным к подобным обстоятельствам взором какие-то одному ему понятные приметы и двигался дальше. Именно двигался, а не шел, потому что ему то и дело приходилось либо перелезать через стволы поваленных деревьев, либо продираться через заросли колючего кустарника, а то и, наломавши веток или даже целых молодых деревьев (руки у Цимоха, как мы помним, были чрезвычайно крепкие), сооружать некое подобие шатких мостков, а затем с величайшей осторожностью переползать по ним через зловещие очи дрыгвы. Очи эти — не что иное, как бездонные прорвы тамошнего страшного болота. Жители тех мест убеждены, что попавшего в такое око человека засасывает прямиком в ад. Ад в их понятии — это вовсе не котлы с кипящей смолой, а холодная болотная грязь, кишащая всевозможными гадами.

Да там и на поверхности дрыгвы полным-полно различных змей, ящериц, пиявок, жаб и прочей нечисти. Правда, ядовитых среди них не так уж и много, к тому же местный люд к тем ядам почти нечувствителен, а посему наши путники особого внимания на подобную живность не обращали. Иное дело — это опасение попасть в бездонную трясину. Тут все трое путников при каждом шаге проявляли предельную осторожность. Час или, может, даже два они двигались в полнейшем молчании.

Потом, когда места пошли немного посуше, Цимох как бы исподволь, без особого вроде бы умысла, заговорил. Вначале он, ни к кому конкретно не обращаясь, словно сам с собою беседуя, вспомнил некоторые случаи, происходившие с ним в этих же примерно местах, — эти случаи, к слову сказать, были довольно пустячные, — а уж потом только, от раза к разу, тема его беседы самого с собой стала все более и более приближаться к цмоку, а тон этих воспоминаний становился все мрачней и мрачней… и в итоге все кончилось тем, что старый полесовщик рассказал — в очень зловещих и, надо отдать ему должное, в довольно-таки красочных выражениях — историю о том, кто такой цмок, что такое пуща и дрыгва и откуда взялись живущие здесь, то есть там, в пуще, люди. История эта очень древняя и для тех мест общеизвестная, ничего нового Цимох к ней не прибавил, в таком виде и пан Михал, и Змицер слыхали ее великое множество раз, так что слушать ее им было неинтересно, даже скорее неприятно, ибо уж очень неподходящее было Цимохом выбрано место для подобного рассказа. Но тем не менее пан Михал молчал, не перебивал старика. Более того, пан Михал, казалось, вообще не обращал на его слова никакого внимания. Иное дело его слуга Змицер. Тот чем больше слушал, тем больше мрачнел.

И было от чего! Ибо вкратце суть этого тамошнего дикого поверья о цмоке сводилась к следующему…

Нет! Прежде всего надо учесть то обстоятельство, что все это они воспринимают очень и очень серьезно. Ибо хотя они, жители тех далеких мест, расположенных на самом краю цивилизованного мира, формально и являются нашими с вами единоверцами, однако в душе своей они остались такими же закоренелыми язычниками, какими были их далекие предки в незапамятно давние времена. Поэтому многое в этом мире они воспринимают совсем иначе, нежели мы. Это, в частности, касается и такого основополагающего явления, как Сотворение Мира. По этому поводу у них имеется великое множество самых невероятных, с точки зрения здравого смысла, легенд или, точнее, басен. И вот одна из таких басен как раз и касается интересующего нас цмока. Опуская ненужные длинноты и варварские красоты стиля, изложим только ее суть. Итак, после того как Господь Бог создал земную твердь, на месте тамошней приграничной державы было море, ибо Бог так хотел. В скобках отметим, что и действительно, согласно последним научным изысканиям, эта дикая гипотеза во многом подтверждается, к примеру, сравнительным анализом почв, некоторыми весьма любопытными геологическими находками, а также немалым числом и других, трудно опровержимых фактов.

Но я отвлекаюсь. Итак, Бог так хотел, и на месте нынешней приграничной державы изначально простиралось довольно-таки обширное море. В нем водилось много рыбы. Водился в том море и цмок — этакая персонификация всеобщего злого начала. Цмок был очень прожорлив, а посему вскоре сожрал в том море всю тамошнюю рыбу. Тогда в поисках дальнейшего пропитания цмок решил выбраться на сушу и ничего умнее не придумал, как поднять дно морское наверх и таким образом эту самую сушу создать. Абсурд! Ведь если в море ничего съедобного и так уже не было, то что он, цмок, мог отыскать на его дне, превращенном в сушу? Однако тамошние жители над подобным алогизмом не задумываются. Вместо этого они твердят: вот, мол, почему на нашей земле так много озер и болот — это оттого, что раньше она была морским дном. И свято верят в это. Дикари! О том, что подобная заболоченность почвы есть следствие ледникового периода, они даже не думают. Вместо этого они твердят: наша земля не Божья, но цмокова, ибо это он, цмок, поднял нашу землю со дна моря, он и сейчас нашу землю поддерживает, не дает ей вновь опуститься на дно, так что живем мы единственно цмоковыми стараниями, а Богу наша земля не нужна, Бог ее не создавал и создавать не собирался, она ему чужая, и потому, как только его, цмока, не станет, Бог снова нашу землю на дно морское опустит. Вот так, не больше и не меньше! Ну и, конечно, из всего вышеизложенного тамошние жители делают весьма логичный, на их взгляд, вывод: пока жив цмок, будут живы и они. По крайней мере, у них и их потомков будет своя земля. А не станет цмока, так у них немедленно начнется стремительное опускание суши, местный потоп, тектонический сдвиг катастрофического характера — и основная часть населения, без всякого сомнения, погибнет, а те немногие счастливчики, которым удастся спастись, останутся без крова и без родины. Что ж, в той системе координат, в которой все это замыслено, вывод вполне резонный.

Примерно такой же вывод — только в корявых, диких выражениях — сделал в конце своей речи и старый полесовщик. А напоследок, для большего, надо полагать, воспитательного эффекта, он еще и добавил:

— И все это из-за тебя будет, паночек! Из-за тех чучел тамтейших!

— Да почему это из-за меня? — наигранно удивился пан Михал. — Не я, а ты всему виной. Я разве когда цмока один нашел бы? Нет! А это ты меня ведешь — тебе потом и отвечать!

Цимоху эта шутка очень не понравилась. Он по-волчьи сдвинул брови и хотел было уже что-то сказать — без всякого сомнения, одну из своих нелепых варварских угроз… Но вдруг, что-то почуяв, замер, прислушался, потом сделал своим спутникам красноречивый знак рукой, чтоб они затаились, а сам легко и тихо, словно призрак, прошел несколько шагов вперед, затем так же бесшумно отвел одну из веток в сторону, привстал на цыпочки, вытянул шею…

И снова замер. Потом, спустя не такое уж продолжительное время, он, не оборачиваясь, опять же движением руки пригласил Михала и Змицера подойти к нему поближе.

Те подошли. Глянули Цимоху через плечо…

И увидели цмока!

Выглядел цмок совершенно таким, каким его и описывал старый полесовщик, ссылаясь на последнюю с ним встречу. То есть был тот цмок обычным — если можно так сказать — серым приземистым ящером в пять-шесть шагов длиной, с острой гребенчатой спиной, отвратительной зубастой пастью и маленькими красными глазками.

Нет, эти глазки они рассмотрели потом, а поначалу цмок не смотрел в их сторону. Он вообще никуда не смотрел, а мирно дремал на поляне, нежась под лучами теплого вечернего солнца. Цмок лежал на голой земле, потому что травы там почти что не было. Не было там и деревьев, не было и кустов. Поэтому то место и называлось старыми вырубками.

Хотя никто там никогда ничего не рубил — там изначально, возможно, с самого Дня Творения ничего не росло.

— Тощий какой, — тихо сказал пан Михал.

— Ага, — согласился Цимох. — Значит, голодный, — и нехорошо усмехнулся.

— Ну, ты! — резко сказал пан Михал.

Услышав это восклицание, ящер мгновенно поднял голову и посмотрел на людей. Вот тут-то они и увидели его маленькие красные глазки. Глазки были очень злобные.

— Змицер! — сказал пан Михал.

Змицер подал ему аркебуз. Аркебуз был не фитильный, а новомодный, кремневый, поэтому пан Михал, взяв его в руки, сразу почувствовал себя уверенней и приказал Цимоху:

— Веди! Не бойся, я стрелять не буду. Первым не буду, я сказал!

— Ну, пан! — сказал Цимох. — Я-то чего, я уже старый, мне все равно. Пойдем!

И они все трое вышли из кустов. До ящера — или до цмока? — было шагов пятьдесят, не больше. Земля у них под ногами казалась довольно сухой, то есть надежной. И места вокруг было много, так что в случае чего было куда бежать.

Однако такой необходимости пока что не усматривалось. Ящер, не выказывая ни малейших признаков агрессивности, лежал в своей прежней ленивой позе и, если можно так выразиться, без особого интереса наблюдал за людьми, которые, выстроившись в ряд, медленно, чтоб не спугнуть (или самим не напугаться?), приближались к нему. По центру шел пан Михал, Цимох слева, а Змицер справа от него. Аркебуз пан Михал держал наготове перед собой. Когда до цмока оставалось шагов тридцать, Цимох тихо сказал:

— А он на аркебуз смотрит. Ого, как щурится!

— И то! — сказал пан Михал. — Он же таких еще не видел. Новинка!

— Ну-ну! — опять нехорошо усмехнулся Цимох.

После чего они прошли еще несколько шагов, как вдруг Цимох схватил пана за рукав. Они — все трое — сразу остановились.

И не зря! Ящер вдруг резко ударил хвостом по земле, подскочил на своих коротеньких толстых ножках и, не сводя глаз с людей, хищно ощерил пасть.

— Ох, какая зверюга! — не скрывая восхищения, вполголоса воскликнул пан Михал. — А шкура у него какая?

— Пуля не берет, — недовольным голосом ответил Цимох.

— А если прямо в пасть… — начал было пан Михал.

Но тут же замолчал, ибо ящер с громким клацаньем захлопнул пасть и… Да! И словно бы насмешливо усмехнулся. Змицер невольно отступил назад.

— Стоять! — велел ему пан Михал.

Змицер вернулся на место. Вид у него был очень напуганный. А вот пан Михал и Цимох держались хорошо. Даже когда ящер пошел им навстречу, они не проявили ни малейшего беспокойства. Мало того, пан Михал радостно прицокнул языком и сказал:

— Я ж говорил, что это динозаврус. Динозаврус и есть. Ох, ты, Цимох, разбогатеешь!

Цимох ничего не ответил. Ящер, переваливаясь с боку на бок, подходил к ним все ближе и ближе.

Когда до ящера оставалось не больше десяти шагов, Михал осторожно взвел ударный боек и быстро, но плавным движением, без суеты, навел ствол аркебуза на зверя. Целился пан Михал от бедра, без сошки. Да что там было целиться? Бей прямо, вот и все!..

Нет! Не успел! Ящер стремительно — кто бы мог предположить в нем такую резвость! — развернулся и побежал обратно. Пан Михал, ничего не говоря, бросился за ним. Так что Цимоху и Змицеру не оставалось ничего иного, как тоже побежать.

Ящер бежал довольно быстро, однако догнать его, казалось, будет нетрудно. Но так, увы, только казалось. Они все бежали и бежали, а вот догнать зверя никак не могли. Он довольно ловко шнырял между кочками, перепрыгивал через какие-то пни да коряги, бросался в стороны, вилял…

И вскоре они оказались уже не на твердой земле, а посреди самой настоящей коварной дрыгвы. Только тогда ящер вновь резко развернулся и кинулся на Михала. Михал не растерялся и выстрелил — точно в пасть! Ящер дико взвыл и упал, одновременно ударил всеми четырьмя лапами, поднял тучу грязных липких брызг…

И начал стремительно погружаться в топь!

— Уйдет! Провалится, скотина! — гневно вскричал пан Михал, отбросил аркебуз в сторону и кинулся к ящеру, схватил его за лапу, крикнул: — Эй, помогите! Тяжел!..

И это все. Ибо он вместе с ящером — нет, цмоком, конечно же, цмоком! — в каких-то два-три мгновения скрылся в бездонной прорве тамошней дрыгвы.

— А! — крикнул Змицер. — А-а-а! — и бросился к хозяину.

Трудно сказать, зачем он это сделал. То ли он действительно надеялся спасти юного княжича, то ли панически боялся возвращаться один, без Михала, в княжеский замок? Однако, так или иначе, результат был таков — еще через пару мгновений исчез в дрыгве и Змицер. Теперь на старых вырубках в живых оставался один лишь старый полесовщик Цимох. Он еще некоторое время постоял, задумчиво глядя туда, где только что разыгралась эта страшная трагедия, потом тяжко вздохнул, наклонился, поднял аркебуз — и бросил его в топь. Еще мгновение — исчез и аркебуз.

— Вот оно как! — задумчиво сказал Цимох, почесал затылок, развернулся и пошел обратно, домой.

Дома, сев к столу, он сперва подробнейшим образом рассказал своей супруге обо всем случившемся и только потом уже принялся за еду. Старая Цимошиха пришла в неописуемое волнение. Она стала жарко и многословно упрекать мужа в жестокости и безразличии к чужим судьбам, на что Цимох время от времени лишь пожимал плечами. Однако когда Цимошиха только заикнулась о том, что своим неосторожным поведением он навлек на их дом и вообще на все их потомство справедливый княжеский гнев, Цимох не выдержал и тяжело ударил ложкой по столешнице, а затем в наступившей тишине сказал:

— Так никто того не знает. И не узнает!

После чего встал из-за стола, ушел за печь, лег на лежанку и затих. Спал он в ту ночь или нет, неизвестно.

А утром, только рассвело, Цимох вывел из-под навеса обоих панских коней и увел их на старые вырубки. Там, с его слов, он остановился на обычном месте и засвистал условным свистом, после чего стремительно развернулся и побежал обратно. Отбежав на достаточное расстояние, он оглянулся. Коней на болоте уже не было. Цмока в тот день он не видел и не слышал, но — с этим согласилась и его супруга — это именно цмок сожрал коней. Цмок жив, никому цмока не убить, да это и не нужно, а просто нужно его время от времени задабривать, чтобы он сытым был и из своего болота не вылезал. Таково было общее мнение старого полесовщика и его супруги. А также, если порасспрашивать, и всего окрестного населения.

Итак, пан Михал и его слуга Змицер исчезли. Исчезли и их кони вместе со всей сбруей, исчез и новомодный аркебуз. А затем на неделю зарядил унылый бесконечный дождь, который смыл все возможные и невозможные следы того печального события. Старый Цимох и жена его Цимошиха очень радовались такому дождю. Им казалось, что теперь никому ни о чем не дознаться.

Однако на восьмой день после вышеописанных событий, когда как раз только что кончился дождь, Цимох вдруг нахмурился и сказал:

— Сдается мне, что к нам едет сам князь. И ему все известно!

— Чего ты мелешь! — в сердцах вскричала Цимошиха.

— А то, что есть! — сказал, как отрезал, ее суровый супруг.

Поняв, что Цимох абсолютно уверен в своих словах, Цимошиха попыталась было настаивать на том, что им следует немедленно бежать из дому. Однако старый Цимох на это сказал так:

— Дура ты, дура! От княжеского гнева далеко не убежишь. Да и потом, он же отходчив, князь. Лезь под печь!

— А ты?

— Я же сказал: князь гневен, да отходчив. Вот пусть он на меня и гневается, а до тебя отходчив будет. Лезь, я сказал!

Старая Цимошиха спряталась в специальном погребе под печью. И очень вовремя, потому что уже через самое непродолжительное время к дому полесовщика подъехала целая кавалькада вооруженных людей во главе со старым князем. Цимох встречал их на пороге, отвешивал поклоны. Старый князь спешился, подошел к Цимоху и сказал:

— Змицер сказал своей Дануське, что он с Михалом, сыном моим, на цмока собирается. Было такое?

Цимох подумал и кивнул.

— А дальше что было?

Цимох молчал. Но глаз не отводил. Тогда старый князь сказал так:

— Ты что, Цимох, без головы был тогда? Ну так и дальше так ходи!

А потом выхватил саблю и одним махом обезглавил старого полесовщика. Затем он грозно потребовал, чтобы к нему привели и старую Цимошиху. Слуги кинулись в дом, но вскоре вернулись и сказали, что «эта старая ведьмарка» спряталась под печью.

— Вот и добро! — сказал старый князь. — Поджигайте!

Княжеские слуги со всех четырех углов подожгли хижину полесовщика, а затем внимательно следили, чтобы бушевавший там огонь не перекинулся на пущу. Когда же там все догорело, князь и его люди уехали.

А еще через некоторое время, когда уже начало смеркаться, старая Цимошиха выбралась из-под еще тлеющих угольев — как ей удалось остаться живой, об этом можно только догадываться — и тайными тропами, через трое суток, вышла к ближайшему городу, в котором проживала ее дочь, бывшая там замужем за одним из тамошних горшечников. Именно благодаря Цимошихиной острой памяти мы теперь и можем пересказывать эту историю со всеми подробностями. Во всех подробностях узнал эту историю и старый князь. Но он, как и предсказывал Цимох, действительно оказался отходчивым — не стал преследовать бедную вдову, а сделал вид, что напрочь забыл о ней.

На этом все. Вот такая в тех далеких и диких приграничных краях пять лет тому назад произошла история. Правда, сам я не очень-то склонен верить всему вышеописанному. Но и не склонен все это отвергать. Для того чтобы судить о чем-либо наверняка, нужно либо самому побывать на месте заинтересовавшего тебя события (что в нашем случае, сами понимаете, исключено), либо обладать сведениями из как можно большего числа источников. Однако и это тоже исключено, так как в последнее время никаких известий из тех мест к нам не доходит. Все они там как будто вымерли. Но это, конечно, вряд ли, потому что тамошний народ на редкость живучий.

© С. Булыга, 2004.

КИРИЛЛ БЕНЕДИКТОВ

Граница льда

1

— Отправишься в горы завтра, — равнодушно произнес князь, глядя, по своему обыкновению, слегка в сторону. Тому, кто не знал об этой его манере, казалось, что он косит. — На конюшне тебе выдадут двух лошадей. На одной повезешь подарки, на другой поедешь сам. «Отправишься завтра в пасть крокодилу», — мысленно передразнил князя Лэн. Вслух он сказал:

— На перевале снег, благородный князь, лошади не пройдут…

— Возьми ослов, — благосклонно кивнул Замурру и вдруг рассмеялся. Вслед за ним рассмеялись и другие — Великий Визирь, Хранитель Печати, Начальник Писцов и Командир Телохранителей. Какая тонкая шутка, подумал Лэн, заставить мага покинуть столицу верхом на осле.

— Боюсь, правитель Снежной Твердыни удивится, увидев, что посланник князя Замурру путешествует на нечистом животном, мой мудрый господин.

Лэн и сам удивился, как твердо прозвучал его голос. Отправляться на восток ему не хотелось. Если верить тому, что рассказывали о восточных горах, путешествие к Снежной Твердыне было задачей для героя из легенды, а Лэн никогда не считал себя героем. В Умме, столице княжества Желтой Реки, он уже два месяца исполнял обязанности мага — куда менее обременительные, чем полагают простецы.

«Злые духи привели меня в этот город, — раздраженно подумал он. — Тоже мне, столица! Глиняные стены, глиняные дома, разрисованные устрашающими черно-багровыми спиралями, глиняные башни, похожие на исполинские термитники…» Даже дворец правителя был сложен из множества аккуратных, покрытых голубоватой глазурью глиняных кирпичей. Впрочем, понятно: здесь, на болотистых речных равнинах, камень считался редкостью, большей даже, чем кедровое дерево. И того и другого с избытком хватало в восточных горах, но торговле мешала вековая вражда горцев и жителей Уммы. «Через несколько дней я почувствую эту вражду на собственной шкуре, — сказал себе Лэн. — О всемогущая Истури, зачем только я покинул твой великолепный храм в Эбаду, Городе Белых Вишен! Соблазнился легким хлебом странствующего повелителя духов… Глупейший, никакие духи не помогут тебе, когда ты будешь замерзать вместе с бесполезными лошадьми в заметенных снегом ущельях восточных гор…»

— Наш младший брат, князь Сариуш, прислал нам письмо, — медленно проговорил Замурру. — Он просит, чтобы посланник прибыл незамедлительно. Ты отправишься завтра, маг, а на чем ты будешь путешествовать, нам все равно.

Хранитель Печати кашлянул.

— Для такого могущественного волшебника не составит труда призвать себе на помощь джинна, благородный князь, — произнес он голосом тягучим и сладким, как мед. — Джинн же легко перенесет его по воздуху куда угодно. Не так ли, досточтимый Бар-Аммон?

Лэн наградил Хранителя Печати презрительным взглядом. Это был как раз тот редкий случай, когда он действительно мог позволить себе презрительный взгляд.

— Видно, достойнейший Куруш желает, чтобы земли от Уммы до Падающих Вод превратились в выжженную пустыню, — процедил он сквозь зубы, — ибо таковы обычные последствия полета на джинне…

Замурру уставился на него бесцветными рыбьими глазами, и Лэн немедленно ощутил пощипывающий кожу холодок. Лучше бы уж косил, право слово!

— Ты предрекаешь беды моей стране, маг? — невыразительным голосом спросил князь.

Сердце Лэна, прозванного Бар-Аммоном, трепыхнулось пойманным зайчонком.

— Напротив, благословеннейший. — Он пожал плечами, с трудом сохраняя на лице выражение спокойного достоинства. — Я только пытался объяснить господину Курушу, что некоторые заклинания могут быть слишком опасны…

— Нам нет нужды в твоих поучениях, — оборвал его Замурру. — Теперь послушай ты, и слушай внимательно. Дочь нашего младшего брата, князя Сариуша, достигла возраста женщины. Он просит нас взять ее в жены, чтобы укрепить союз между княжеством Желтой Реки и Снежной Твердыней. Возможно, мы снизойдем к его просьбам…

Великий Визирь и Хранитель Печати, словно сговорившись, закивали тяжелыми головами — да, мол, возможно, и снизойдем. Лэн в сотый раз подумал о том, как схожи между собой все сановники Замурру — коренастые, крепкошеие, поросшие коротким ржавым волосом, курчавившимся на висках маленькими бараньими рожками. Если таковы речные варвары, то какими же должны быть горцы, тоскливо вопросил себя Бар-Аммон, вспоминая гибкие станы служительниц храма Истури. Истинно, черный подземный ветер забросил его сюда, в эти гиблые восточные земли…

— А возможно, откажем, — продолжал князь. — Ты должен будешь взглянуть на нее. Понимаешь меня? По-особому, как умеют смотреть только маги…

Лэн вежливо прижал ладони к щекам. Ладони были влажными, щеки пылали.

— Если девушка чиста, наденешь ей на палец кольцо, означающее нашу благосклонность. Тогда весною ты вернешься с ней сюда. Если же нет…

Замурру замолчал и некоторое время рассматривал барельеф на противоположной стене зала. Барельеф изображал извивающегося речного дракона, толстого и коротколапого, похожего на исполинского дождевого червя. Красноватая глина барельефа зловеще поблескивала в свете смолистых кедровых факелов.

— Если же нет, благородный князь? — напомнил о себе Бар-Аммон.

Замурру с натугой вытащил свое широкое тело из кресла, сделал несколько тяжелых шагов по направлению к выходу и, проходя мимо мага, обронил:

— Если же нет, ты найдешь слова для отказа. — На сыром, похожем на недопеченную лепешку, лице князя появилось нечто вроде брезгливой улыбки. — Ты же мастер играть со словами, маг Бар-Аммон.

Отомщенный Хранитель Печати противно хихикнул.

Лэн почувствовал, что ему позарез нужно нюхнуть серого порошка. А еще лучше — зажечь бронзовую курильницу и час-другой подышать серым дымом. Беседы с благородным князем Замурру всегда действовали ему на нервы. Хорошо хоть с серым порошком в глиняном городе Умму все было в порядке.

У мага есть важное преимущество перед другими придворными — он не обязан кланяться повелителю. Может, но не обязан. Лэн стоял и ждал, пока Замурру и его сановники покинут зал Малого Трона, — молчаливый, мрачный, прямой, как воткнутое в землю копье. Когда шаги последнего охранника затихли в отдалении, он быстро пересек зал и, воровато оглянувшись, врезал кулаком прямо по мерзкой тупой морде речного дракона. На костяшках пальцев выступили крохотные рубиновые капельки.

— Скотина глиняная! — с чувством сказал Бар-Аммон.

Чудовище скалилось, высовывая длинный раздвоенный язык.

Лэн облизал разбитый кулак. Ехать в горы ему не хотелось.

Совершенно.

2

Считается, что маги, как истинно мудрые люди, избегают брать в долг, особенно под большой процент. При этом мало кто задумывается, откуда маг может взять деньги в случае крайней нужды. Два года назад некий странствующий купец предложил Лэну приобрести у него яйцо саламандры, совершенно необходимое всякому, кто решится на изготовление Крови Титана. За яйцо пришлось выложить шесть мешочков золота, однако дело того стоило. Товар оказался качественный, если не сказать отменный, — серебряная чаша, в которой лежало яйцо, за одну ночь покрылась красноватым налетом огненной ржавчины, мухи, имевшие неосторожность пролететь над ней, падали на пол с обожженными крылышками. Лэн, состоявший в ту пору на службе у богатой торговой республики Тидон, рассудил, что держать в руках подобное сокровище и не сварить Кровь Титана было бы непростительной глупостью. Для приобретения недостающих элементов чудесной субстанции требовалось ни много ни мало четырнадцать полновесных золотых талантов, и Лэн попросил своих нанимателей предоставить ему заем. Старейшины Торговых Домов, скупые, как все тидонцы, долго скрипели и жались, но в конечном итоге необходимую сумму выделили. Дело в том, что Кровь Титана способна превращать в золото любой предмет, помещенный в нее на срок не менее одного лунного месяца. Лэн получил кредит под пятьдесят процентов годовых с условием, что первым таким предметом будет гранитное изваяние покровителя республики Тидон, бога-обманщика Протеуса, высотой в двенадцать локтей и весом в четыреста талантов. Договор скрепили торжественной клятвой в святилище упомянутого бога, перед бассейном, в котором плавали длинные темные рыбы с похожими на маленькие кинжалы зубами. В этом бассейне тидонцы имели обыкновение купать нарушивших свои коммерческие обязательства партнеров. Лэну столь грубый намек не понравился, но, поскольку он не собирался никого обманывать, рыбы его не слишком впечатлили.

Несколько месяцев Лэн увлеченно тратил деньги республики Тидон. Он закупил все необходимые ингредиенты, заказал лучшему кузнецу города огромный бронзовый котел, в который статуя Протеуса поместилась бы с головой, и, не торгуясь, оплатил доставку лучших можжевеловых дров с далеких холмов. Когда наконец все приготовления были закончены, выяснилось, что яйцо саламандры протухло. По-видимому, его следовало хранить в каких-то особых условиях, о которых странствующий купец ни словом не обмолвился. Лэн, еще не веря в то, что судьба повернулась к нему спиной, бросился разыскивать новое яйцо, но тщетно. Яйца саламандры не зря считались исключительно редким товаром.

Лэна спасло только его врожденное хладнокровие. Он подменил попахивающее яйцо искусно выточенным из красноватой яшмы шаром и, дождавшись новолуния, как ни в чем не бывало приступил к таинству. Кровь Титана дышала и пенилась в котле, переваривая драгоценные диковины, привезенные из отдаленных краев, — перья феникса, толченые рога кумара, семена травы Пта. Когда огонь погас и поверхность остывшего варева покрылась жирно поблескивающей пленкой, в котел на медных цепях осторожно опустили гранитного Протеуса. Результата теперь следовало ожидать не раньше конца лунного месяца, но Лэн, нисколько не сомневавшийся, каким этот результат будет, потратил оставшееся у него время с умом: через подставных лиц оплатил место на корабле, курсировавшем между Тидоном и Эпидафнией, нашел на невольничьем рынке молодого раба подходящего роста и сложения и подкупил почтенную храмовую проститутку Сури, в юности игравшую богинь на священных праздниках. За пять дней до урочного часа он объявил старейшинам, что удаляется в свой загородный дом для общения с божеством. Подозрительные старейшины наотрез отказались выпускать Лэна из города, предложив ему медитировать в приделе храма, неподалеку от котла, в котором свершалось чудо трансмутации. Торг продолжался не час и не два. В конце концов Лэн неохотно признал правоту своих нанимателей, а они, в свою очередь, сочли разумным, чтобы вместе с магом в храме находились несколько его рабов. У входа и выхода из святилища поставили охрану из числа гвардейцев Совета старейшин.

Дальнейшие события показали, что боги любят щедрых и находчивых и смеются над жадными глупцами. К тому моменту, когда слегка позеленевшего от долгого пребывания в котле бога-покровителя Тидона извлекли на свет, Лэн находился уже на полпути к Эпидафнии. Человек, которого гвардейцы по приказу рассвирепевших старейшин едва не утопили в том же котле, оказался переодетым рабом. Выяснилось, что подкупленная магом храмовая проститутка с помощью притираний, которыми пользуются актеры, изменила облик Лэна, придав ему свои собственные черты и снабдив скромным платьем. Поскольку за Сури никто из стражников не следил, магу не составило труда выйти из святилища и добраться до гавани. Вместе с Лэном исчезла и надежда на получение дармового золота, не говоря уже о четырнадцати израсходованных впустую талантах. Республика Тидон объявила Лэна врагом государства; за его голову была обещана награда (не слишком, впрочем, значительная), а по следу беглого мага пустили наемных убийц. Но куда больше осложняли жизнь Лэна его подмоченная репутация и необходимость менять место работы всякий раз, когда слухи об обманутых старейшинах Тидона достигали ушей его покровителей. Лэну редко удавалось продержаться на одном месте дольше двух месяцев; список городов и стран, предоставлявших ему временный приют, вряд ли поместился бы на пергаментном свитке длиной в локоть. Даже для странствующего повелителя духов подобная суетливость выглядела как-то подозрительно.

Так Лэн заработал двусмысленное прозвище Бар-Аммон, что означает Сын Ветра.

3

— Что тебе нужно? — грубо спросил Лэн, остановившись на пороге своей комнаты. Он никогда не запирал дверь, рассчитывая на естественный страх простецов перед магией. Однако тот, кто лежал сейчас на его кровати (глиняной, как все в этом дурацком дворце, но покрытой теплыми овечьими кошмами), простецом не был. Кем угодно можно считать господина Обэ, подумал Бар-Аммон, изучая заросшую черным волосом переносицу незваного гостя, — интриганом, продажной шкурой, расчетливым негодяем, — но только не простецом. — Я не звал тебя.

— Какой невежливый, — хмыкнул Начальник Писцов и с хрустом зевнул. — Раньше ты себе такого не позволял, дружище…

— Раньше меня не вышвыривали из дворца, будто подцепившую блох собаку! — рявкнул Бар-Аммон. — А ты не потрудился даже слова сказать в мою защиту!

Два месяца назад именно Начальник Писцов помог ему получить аудиенцию у князя Замурру. Это обошлось Лэну в кругленькую сумму, но место придворного мага Уммы оказалось на удивление хлебным (или, вернее, рыбным — из-за близости Желтой Реки основу рациона местных жителей составляла именно рыба), и он быстро сумел возместить расходы. С тех пор господин Обэ стал своего рода тайным союзником Лэна при дворе. Не то чтобы он лез из кожи вон, помогая своей креатуре, но об интригах, которые плели Хранитель Печати и Великий Визирь, предупреждал регулярно. Бар-Аммон подозревал, что Начальник Писцов собирается использовать его в какой-то интриге, направленной против этих двоих, но не слишком волновался, зная, что в Умме надолго не задержится. Сегодняшняя аудиенция у князя все изменила. Лэн был готов к тому, что рано или поздно его вышвырнут, — трудно не привыкнуть к одному и тому же финалу за два года беспрерывных скитаний, — но не предполагал, что это будет сделано с такой утонченной жестокостью. Одно дело просто указать не оправдавшему доверия магу на порог, и совсем другое — отправить его в заснеженные горы с важным государственным поручением и призрачной надеждой добраться до цели живым. Если бы не приказ князя, можно было бы плюнуть на все и отправиться на юг, к побережью — заработанного за краткий срок в Умме хватило бы на безбедную жизнь в течение по крайней мере полугода. Однако Замурру позаботился о том, чтобы его маг отправился в путешествие не просто так, а с миссией. Игнорировать же приказ князя опасно: в лучшем случае на репутации образуется еще одно трудносмываемое пятно, в худшем… Господин Обэ еще при первой их встрече предупредил Лэна, что законы княжества позволяют заточить не справившегося со своими обязанностями мага в темницу на неопределенный срок. Не бассейн с рыбами, конечно, но тоже неприятно. Единственный вариант, казавшийся Бар-Аммону более или менее приемлемым, заключался в том, чтобы потеряться где-нибудь на приличном расстоянии от столицы — в конце концов, в предгорьях, говорят, пропадают порою целые караваны. Но в том-то и беда, что предгорья были местом небезопасным, а Лэн никогда не считал себя храбрецом…

— Баранья голова! — воскликнул господин Обэ, укоризненно глядя на мага. — Да ты ноги мне должен целовать за то, что я уговорил князя спровадить тебя подальше.

— Не изволишь ли объясниться?

— Приближается Месяц Урожая, — сообщил Начальник Писцов, выуживая из бороды какое-то насекомое. — Большой праздник, на котором тебе совершенно нечего делать. Если ты, конечно, хочешь остаться в живых. — Он посадил пойманное насекомое на желтый ороговевший ноготь и с наслаждением раздавил. — Ты, помнится, спрашивал меня, почему твои предшественники не задерживались при дворе. Тебе все еще интересно, а, Бар-Аммон?

Лэн мрачно кивнул. «Еще не хватало, чтобы этот пахнущий жиром варвар занес в мою постель вшей, — подумал он. — Впрочем, в горах вши так и так перемерзнут…»

— Три причины. — Господин Обэ начал деловито загибать пальцы. — Первая: маг оказывался достаточно умен, чтобы вовремя унести отсюда ноги… Таких, впрочем, я почти не помню. Вторая: маг успевал чем-нибудь прогневить князя и заканчивал свои дни в колодце. Третья: маг доживал до праздника Урожая. Должен тебе сказать, мой друг, что это самый обычный случай.

— Вы что, в жертву их приносите? — недоверчиво спросил Лэн. — В реке топите? Что ж ты меня раньше не предупредил?..

— И что бы ты сделал? — пожал квадратными плечами Начальник Писцов, проигнорировав первый вопрос. — Сбежал бы? Брось, никуда бы ты не делся, просто не поверил бы мне, и все. Неужели ты способен по доброй воле отказаться от такого житья, как в Умме?

Лэн стиснул зубы. Платил князь Уммы хорошо — не то что скупердяи-тидонцы. Однако главная причина заключалась не в деньгах, а в сером порошке. Порошок, который в портовых городах юга ценился на вес золота, стоил тут сущие гроши. Откровенно говоря, Лэн не понимал, почему при таком изобилии порошка подданные князя Замурру еще продолжают обрабатывать землю и выращивать хлеб. Но он своими глазами видел, как организованные отряды крестьян каждое утро отправляются на илистые поля вдоль реки и до вечерней зари работают там, не разгибая тощих коричневых спин. Закрома Уммы ломились от пшеницы и ячменя. Начальник Писцов как-то рассказывал Лэну, что в стране Желтой Реки не знают голода: даже если случится неурожайный год, запасов в княжеских хранилищах хватит, чтобы накормить всех. Все это было действительно слишком хорошо, чтобы не предполагать какого-то скрытого подвоха.

— Значит, ты мою шкуру спасаешь? — язвительно осведомился Бар-Аммон. — Благодарствую, конечно. Только вот какой у тебя в этом интерес?

Господин Обэ сел на кровати и извлек откуда-то из-за пазухи потертый кожаный кисет. Развязал шнурок и высыпал на широкую ладонь небольшую горку серого порошка.

— Как ты обижаешь меня сегодня, Лэн! — пожаловался он. — Я помогаю тебе, словно брату, спешу отправить тебя в безопасное местечко, а ты толкуешь о каком-то интересе…

Он склонил массивную голову, осторожно повел носом над ладонью и втянул воздух. Бар-Аммон наблюдал за его манипуляциями, чувствуя, как в душе поднимается глухое раздражение. Обычаи варваров предписывали предлагать порошок гостю; пользоваться своим снадобьем в присутствии хозяина было тонким (с варварской точки зрения) намеком на то, что он невежа и скряга. Тем более что уж кто-кто, а господин Обэ прекрасно понимал, как необходима сейчас магу добрая понюшка.

— Зачем же ты утруждаешь себя, благородный Обэ, — с некоторым усилием произнес Лэн. — У меня есть великолепный, совсем свежий, и я с удовольствием поделюсь им с тобой.

— Насыпь в курильницу, — неожиданно властно сказал Начальник Писцов. — И выслушай меня, если тебе еще и вправду охота жить.

Когда из бронзовой чаши поползли медленные сизые кольца дыма, Бар-Аммон уселся на корточки у стены и вопросительно взглянул на гостя.

— Тебе вовсе не обязательно знать, что происходило с теми магами, которые служили князю прежде, — проворчал тот. — Их уже не вернешь, а вот ты еще можешь потрепыхаться. Самый лучший выход — уехать подальше от Желтой Реки. Но просто так князь своего мага ни за что не отпустит, поэтому мне пришлось поломать голову, чтобы придумать тебе поручение посложнее. Да-да, это я предложил князю отправить тебя посланником в Северную Твердыню. Ты же знаешь, какие у нас отношения, не так ли?

— С горцами? Ты говорил мне, что они убивают каждого жителя долин, который осмелится ступить на их земли.

Начальник Писцов фыркнул, и из ноздрей его вырвалось едва различимое серое облачко, похожее на споры раздавленного гриба.

— Разве ты житель долин, приятель? Разве ты похож на человека, родившегося на берегах Жёлтой Реки?

Лэн помотал головой. Дым, по-видимому, начинал оказывать свое действие, потому что слова Обэ неожиданно показались ему очень смешными. В самом деле, как можно сравнивать его, белокожего и стройного уроженца Эбаду, и коричнево-красных, коренастых жителей Уммы? Все равно что сравнивать кипарис и глину…

— А не все ли им равно, горцам? — Он с трудом сдержал подбиравшийся к горлу смех. — И так ведь ясно, откуда я к ним прибыл.

— Не все равно, — жестко ответил господин Обэ. — Если будешь вести себя правильно, они тебя не тронут.

Голова Бар-Аммона приятно кружилась. Он уже не жалел о том, что завтра ему придется покинуть Умму.

— Научишь? — спросил он, понизив голос, и заговорщически подмигнул Начальнику Писцов.

— А зачем я здесь, по-твоему? Для собственного удовольствия? Я сам — полукровка, мой отец был воином, оставшимся в долине после Битвы Трех Князей. Здесь не любят чужаков и порой на меня поглядывают косо, но зато я лучше всех советников Замурру знаю обычаи горцев. Во-первых, сразу же заяви стражам перевала, что ты великий маг, пришедший из далеких южных земель. Южан они побаиваются, но уважают. Всем говори, что ты с юга, понял?

— Так ведь это же правда!

— Вот правду и говори. Во-вторых, упаси тебя боги хвалить Желтую Реку и князя. Да, ты работаешь на Замурру, но это не обязывает тебя его любить. Ты всего лишь нанятый за деньги посланник, не более. Скажу по секрету: чем больше ты станешь поливать Умму грязью, тем скорее завоюешь расположение горцев. Добавь-ка еще порошка!

Лэн не мешкая исполнил просьбу приятеля. Дым, медленно переливавшийся через край бронзовой курильницы, приобрел отчетливый фиолетовый оттенок, словно у изнанки грозовой тучи. Бар-Аммон ощутил, как его тело становится легким и прозрачным, будто сотканным из голубоватого эфира. Ноги оторвались от пола, и он плавно поднялся к своду комнаты. Теперь Лэн глядел на развалившегося поперек кровати Обэ сверху вниз, и это почему-то казалось ему безумно смешным.

— В-третьих, — продолжал между тем Начальник Писцов, на которого дым, по-видимому, никак не действовал, — ты должен быть очень осторожен с кольцом.

— С каким кольцом? — глуповато хихикнул Лэн. Обэ предостерегающе зарычал.

— С кольцом, которое тебе предстоит надеть на палец принцессе. Лучше всего, чтобы о нем никто не знал до того момента, когда ты окончательно решишь, достойна Элия стать женой нашего князя или же нет. Ведь если ты решишь, что она ему не подходит, то забрать кольцо обратно будет трудновато!

— Элия? — Имя отозвалось в голове Бар-Аммона сиреневым перезвоном колокольцев. — Элия… знаешь, мне она, пожалуй, уже нравится…

— Ну и прекрасно, — буркнул Начальник Писцов, — меньше будет возни со смотринами. Главное, не спеши показывать кольцо. И не вздумай надевать его себе на палец, понял?

— Разумеется! — расхохотался Лэн, которому уже наскучило парить под потолком. Теперь он отрастил десяток глаз на длинных тонких стебельках и рассматривал комнату со всех сторон одновременно. — Иначе замуж за князя придется выходить мне!

— Дурья башка, — проворчал Обэ, переворачиваясь на живот. — Кольцо, которое ты повезешь не простое. Это святыня Уммы — кольцо Речного Бога, Суббахи. Бог разгневается, если принадлежащий ему предмет будет носить чужеземец, ни разу не омывший тела в водах Желтой Реки.

Внезапно Лэн почувствовал себя очень умным и хитрым — настолько хитрым, что господину Обэ не стоило даже и пытаться обвести его вокруг пальца. Он втянул в себя глаза-стебельки, простер вперед гибкую, как змея, руку и помахал ею перед носом Начальника Писцов:

— Ты меня не проведешь, плутишка! Если бы это кольцо действительно значило для вас так много, Замурру не выставил бы меня из города верхом на осле!

— Кто говорит про осла? Для тебя приготовили двух великолепных скакунов, каждый из которых стоит больше золота, чем ты видел за всю твою жизнь. Задницей Энки клянусь, я за таких коней родную мать бы продал… А то, что некоторые маги не понимают княжеских шуток, так это не моя печаль, приятель.

— Ну ладно, — великодушно согласился Бар-Аммон, — пусть будет святыня. А где она? Где это ваше кольцо Суббахи? Или мне о нем тоже на конюшне спросить?

Начальник Писцов сел на кровати и с сопением принялся рыться в складках своей одежды. Наконец он извлек на свет небольшую деревянную коробочку, запечатанную коричневой восковой нашлепкой, и протянул ее Лэну:

— Кольцо здесь. На коробке оттиск княжеской печати, так что лучше не открывай. И уж если ненароком откроешь, смотри не забудь, что его нельзя носить чужеземцу!

Маг осторожно принял коробочку из рук покровителя, поднес ее к уху и тихонько потряс. Внутри что-то тяжело брякнуло.

— Я тебе доверяю, — сказал он напыщенно. — Отвезу так. А оно… очень дорогое?

— Не расплатишься, — фыркнул Начальник Писцов. — Но исчезать вместе с ним не советую — никто у тебя его не купит. Гнев Суббахи настигнет святотатца, где бы он ни был.

— Неужели ты подозреваешь меня в столь низких мыслях? — возмутился Бар-Аммон. — Я всего лишь интересуюсь, не может ли столь редкая вещь привлечь внимание разбойников, которых, как я слышал, в предгорьях немало.

— Разбойников привлекут твои кони, — перебил его Обэ. — И это произойдет наверняка, так что подготовь парочку боевых заклинаний помощнее. Что же касается кольца… я уже говорил тебе — лучше спрячь его до поры хорошенько. А когда придет время надеть его на пальчик принцессы, постарайся сделать это без свидетелей. В Снежной Твердыне, видишь ли, полно тех, кто считает Суббахи… как бы это помягче… чем-то вроде омерзительного демона.

Лэн тяжело вздохнул. Профессия сделала его агностиком, и он не верил в богов, хотя признавал, что в мире достаточно всевозможных сверхъестественных сил. И все же, сталкиваясь с очередным проявлением религиозного фанатизма, он неизменно чувствовал себя участником парада дураков.

— А кому поклоняются в Снежной Твердыне? — из вежливости спросил маг, пряча коробочку с кольцом в потайной карман своего хитона.

На грубом лице господина Обэ мелькнула гримаса отвращения.

— Карсую Карлису, — он словно выплюнул застрявшую в горле рыбью косточку.

Лэн поднял брови:

— А кто он такой?

— Господин Льда.

4

Лэн пересек долину за неделю. Начальник Писцов не обманул — кони действительно оказались великолепные. Путешествовать по безопасным дорогам княжества было сущим удовольствием — постоялые дворы располагались в пределах половины дневного перехода один от другого, и на каждом подорожная грамота Замурру открывала перед магом двери лучшего гостевого покоя. Увесистый мешочек с золотом, полученный от господина Обэ, позволял заказывать в харчевнях лучшие блюда и не разбавленное водой вино. Настроение Лэну портили только горы, неумолимо выраставшие на горизонте по мере того, как он продвигался все дальше на восток. Желто-коричневая плодородная равнина, по которой протекала река, постепенно переходила в каменистые возвышенности, на которых не росло ничего, кроме чахлого кустарника и жесткой травы, похожей на пучки обломанных стрел. Землю здесь уже никто не обрабатывал; кое-где взгляд натыкался на поднимающиеся к серому небу ниточки дыма далеких костров — то были поселения рудокопов, добывавших в этих негостеприимных местах медь и серебро. На душе у Бар-Аммона становилось все тревожнее. На восьмой день он не обнаружил на дороге постоялого двора и был вынужден заночевать под открытым небом. Кони беспокойно всхрапывали, заставляя Лэна каждый раз вскакивать и до боли в глазах всматриваться в окружающий мрак. Ему казалось, что он различает мерцающие во тьме рубиновые огоньки, слышит чье-то приглушенное рычание и шорох земли, осыпающейся под тяжелыми мягкими лапами… но все это, по-видимому, объяснялось простой игрой воображения, К концу следующего дня горы превратились в гигантскую крепостную стену, перечеркнутую длинными закатными тенями; выдававшиеся вперед скалы-контрфорсы нависали над дорогой угловатыми темными громадами, проходить под которыми было страшновато. Лэна не оставляло ощущение, что за ним наблюдают чьи-то недобрые глаза; один раз он заметил, как шевелится кустарник на гребне далекого утеса, хотя в воздухе не чувствовалось ни малейшего ветерка. Чем сильнее сгущались сумерки, тем враждебнее казался магу окружающий пейзаж. Наконец, когда в равнодушном фиолетовом небе зажглись первые колючие звезды, Бар-Аммон увидел сбоку от дороги помаргивающий сквозь наплывы вечернего тумана огонек. Разумеется, это могла быть ловушка — на предгорья власть Замурру почти не распространялась, и лихие люди стекались сюда со всего княжества, — но Лэн предпочитал провести ночь в разбойничьем логове, лишь бы не оставаться наедине с черной, населенной призраками тьмой. Впрочем, подъезжая к спрятавшейся за туманом хижине, он не забыл извлечь из заплечной сумы все свои многочисленные амулеты и талисманы. На не искушенных в магии людей эти побрякушки, как правило, действовали лучше всяких охранных грамот.

Хижина, к которой он подъехал, выглядела такой маленькой, что вместила бы в лучшем случае троих разбойников, причем одному из них пришлось бы служить другим в качестве скамьи. Она была сложена из необработанных камней, кое-как скрепленных черным варом, и крыта соломой. За те два месяца, что Лэн провел в княжестве, он впервые увидел строение, построенное без помощи глины.

Бар-Аммон спешился на достаточном расстоянии от дверей, и, ведя коней в поводу, осторожно подобрался к хижине и заглянул в окошко. Оно представляло собой простую дыру в каменной стене, и Лэн сразу же ощутил сильную вонь прогорклого жира, перемешанную с ароматами кислого пива и давно не мытого тела. За кривым скособоченным столом сидел мощного сложения мужчина, строгавший широким ножом толстую, матово поблескивавшую рыбу. Вторая рыбина, наполовину засунутая в кувшин с узким горлом, служила мужчине лампой — изо рта у нее торчал зажженный фитиль, и света она давала вполне достаточно. В углу комнаты к стене прислонился устрашающих размеров меч, тяжелый и не слишком удобный с виду двуручник, которым при необходимости можно было без особого труда поделить человека пополам. У другой стены в сложенном из крупных булыжников очаге пылал огонь.

Один из коней — Кусака — громко всхрапнул прямо над ухом Лэна. Мужчина вскинул голову и, развернувшись к окну, выставил нож перед собой.

— Эй, добрый человек, — позвал Лэн, предусмотрительно держась сбоку от проема, — не пустишь ли погреться?

Рыбоед поднялся, отбросив в сторону грубо сколоченную скамью. На стене комнаты заплясала чудовищная горбатая тень.

— Может, и пущу, — прозвучало это не слишком гостеприимно. — Да только скажи сначала, кто ты таков и откуда здесь взялся?

— Зовут меня Тир ар-Валлад, — солгал Бар-Аммон. — Я странствующий повелитель духов и направляюсь прямиком в Снежную Твердыню.

Имя, названное им, принадлежало одному покойному магу из Эпидафнии, но Лэн без зазрения совести пользовался им в своих странствиях, поскольку резонно предполагал, что старику уже все равно, а ему как-то спокойнее.

— Ты один? — подозрительно осведомился хозяин хижины.

— Со мной мои кони. Я бы напоил их, с твоего позволения…

— Колодец за домом, — буркнул мужчина. — Там же и коновязь.

— Благодарю тебя, добрый человек!

Лэн привязал коней хитрым узлом, которому научили его моряки Тидона, — такой узел ни за что не развязать тому, кто не знает секрета, а вот посвященному на это потребуется лишь одно мгновение, — взвалил на спину мешки с подарками для горской принцессы и вернулся к хижине.

— Заходи уж, раз пришел. — Тепла в голосе человека с ножом не прибавилось. — Торбы свои на пол ставь, не бойся, красть здесь некому… Маг, говоришь?

— Повелитель духов, — с достоинством поправил Бар-Аммон, расправляя плечи. — Странствующий.

— Это я вижу. — Мужчина многозначительно посмотрел на нож в своей руке, положил его на столешницу и подхватил из миски отрезанный кусок рыбы. — Есть хочешь?

— Не откажусь. — Лэн огляделся вокруг, пытаясь понять, есть ли в комнате что-нибудь похожее на стул или ему придется сидеть на полу. — А ты не назовешь себя, прежде чем мы преломим хлеб?

Незнакомец диковато взглянул на него и вдруг расхохотался.

— Ты за кого меня принимаешь? За идиота?

— Твоя вера запрещает тебе называть свое имя первому встречному? — предположил Бар-Аммон. Это вызвало новый приступ смеха.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, куда попал? — икая, спросил мужчина. — Не понимаешь, кого просишь о ночлеге?

В желудке Лэна зашевелился омерзительный холодный червячок.

— Я нездешний, — сказал он, пытаясь придать голосу твердость, — и о местных героях никогда не слышал.

— Героях? — ухмыльнулся хозяин хижины. — Ну, о героях, положим, и я уже давно ничего не слышу… А как насчет чудовищ?

— Чу… каких чудовищ?

— Обыкновенных, — пожал могучими плечами мужчина. — Ты что же, не знаешь, какие бывают чудовища?..

Лэн нашел в себе силы презрительно усмехнуться.

— Не забывай, кто я. Повелители духов общаются с ужасными тварями нижнего мира чаще, чем с обычными людьми. Ты, кажется, что-то говорил о еде?

— Не боишься, значит, — одобрительно кивнул незнакомец. — Это хорошо… Садись, бери рыбу. Я — Озимандия, Страж Предгорий. Что, не слыхал?

Бар-Аммон решил, что может в крайнем случае присесть на один из своих мешков. Он повернулся спиной к непонятному Озимандии и потянулся к мешку.

Что-то холодное и острое коснулось его шеи.

— Голем, — с присвистом зашептал над ухом голос хозяина, — а, голем, ты что же это шалишь? Вот разобью тебя сейчас на мелкие кусочки, чтоб впредь не нарушал договор…

«Сумасшедший, — подумал Лэн отстраненно, — едва ли не худший вариант из всех, что можно себе представить. Разбойники боятся колдовства, а вот сумасшедшего этим не возьмешь…»

— Убери нож, Озимандия, — спокойно проговорил он, нащупывая левой рукой маленький мешочек, привязанный к поясу. — Я не голем и никаких договоров не нарушаю…

Ему уже приходилось проделывать этот трюк, поэтому особого волнения он не испытывал. Пальцы двигались отдельно от Лэна — развязали веревку, перехватывавшую горловину кожаного мешочка, вытащили щепоть его содержимого… Легкое, почти незаметное движение руки от пояса к плечу — так бросают за спину соль, чтобы уберечься от сглаза. Только в мешочке была не соль, а «ведьмин табак» — смесь жгучего перца с измельченными семенами едкого хвоща.

Не дожидаясь разъяренного рева противника, Бар-Аммон рыбкой скользнул вниз, к ногам вероломного Озимандии. Чтобы не поцарапать при этом шею, ему пришлось изогнуться, подобно молодой танцовщице на празднике Возрожденной Истури. Вроде бы получилось — лезвие едва чиркнуло по затылку, но боли Лэн не почувствовал. Оказавшись на полу, он прянул в сторону, потому что знал по опыту, насколько опасно находиться рядом с человеком, ослепленным «ведьминым табаком».

Крепкие пальцы Озимандии пребольно ухватили его за ухо, и Бар-Аммон почувствовал, что медленно поднимается в воздух.

— Ты не голем, — задумчиво произнес Озимандия, глядя на него сверху вниз. Похоже было, что адская смесь не причинила ему ни малейшего вреда. — Нет, ты не голем…

— Разумеется, нет, — прошипел Лэн, страдая от невыносимой боли в ухе. — Отпусти меня, несчастный, если тебе дорога жизнь…

— Не голем, но дурак, — не слушая его, закончил свою мысль хозяин хижины. — Только дурак решит, что какой-то жалкий перец может повредить олбасту…

Он отпустил Лэна и, вытирая руку о штаны, отошел.

— Олбасту? — переспросил маг, с опаской глядя на Озимандию. Тот равнодушно кивнул.

— Хочешь сказать, никогда не слышал об олбастах? Что ж, верю… теперь верю. Олбаст на языке горцев означает «хозяин камней». Ты, видать, принял меня за человека?

Бар-Аммон ничего не ответил. Приступ помешательства у странного «олбаста», кажется, прошел, но злить его было бы неразумно.

— Одного не пойму, — теперь Озимандия явно разговаривал сам с собой, — как тебе удалось миновать страну големов? Тут другого пути нет, кроме как через нее… Ну да ладно, садись, рыбу бери…

— Ты мне это уже предлагал, — осторожно заметил Лэн. — А сам с ножом набросился…

— Если б с ножом, ты бы со мной уже не разговаривал, — отрезал олбаст. Тут только ошарашенный Бар-Аммон увидел, что широкий нож по-прежнему спокойно лежит на столе, а из огромного кулака Озимандии торчит наполовину распотрошенная рыбина. — Проверял я тебя. Народишко в долине бестолковый, могут сдуру и договор нарушить…

— Опять ты про договор. — Лэн, стараясь не упускать Озимандию из вида, подтянул тюк поближе к столу и уселся. — Может, объяснишь, в чем дело? И каких големов ты все время поминаешь?

Хозяин Камней поднял упавшую на бок скамью и водрузил на нее свое могучее седалище. Колеблющееся пламя рыбы-свечи отражалось в его темно-зеленых глазах, прячущихся под густыми, похожими на горный кустарник, бровями.

— Договор простой, — ответил он, сделав паузу. — Големы не переходят границы предгорий, олбасты не спускаются в долину, а ледяные демоны не охотятся на землях к югу от Падающих Вод. Любого, нарушившего договор, можно убить, и это не будет считаться преступлением. Впрочем, договор действует уже много сотен лет, и за все время такое случалось не больше десяти раз. Как думаешь, почему?

Лэн пожал плечами. Ни князь, ни Начальник Писцов никогда не упоминали о подобном договоре.

— Потому что все хотят жить, маг! Вот я и подумал: за каким дьяволом ты ко мне заявился? На героя, прости уж, ты не слишком похож…

— На героя? — снова переспросил Лэн. Он уже понял, что такая манера разговора позволяет выудить из Озимандии необходимые сведения, не выводя его из равновесия.

— Ну да! Ходили здесь, помню, всякие…. — Олбаст неприязненно покосился на стоявший в углу двуручный меч. — Похвалялись, что вернутся домой не иначе как с моей головой…

Судя по тому, что голова Озимандии пребывала на месте, а меч выглядел пыльным и заржавевшим, неизвестный герой не выполнил своего обещания, но Бар-Аммон почел за лучшее не уточнять обстоятельств давнего дела.

— Ты так и не объяснил, кого называешь големами, — дипломатично перевел он разговор на другую тему.

— Детей Реки, — буркнул Озимандия, вгрызаясь в рыбу. — Кого ж еще? Ну, знаешь, этих, из княжества…

— Жителей Уммы? — удивился Лэн. — Но почему?…

Олбаст поднял на него свои малахитовые глаза.

— А кто же они еще? Послушай, Тир как-тебя-там, ты прикидываешься или вправду ничего не понимаешь?

Сознаваться в собственной тупости не хотелось, и Бар-Аммон просто пожал плечами.

— А что за дела у тебя в Снежной Твердыне? — Озимандия рыгнул и вытер рот широкой, как доска, ладонью. — Нет, я не то чтобы любопытничаю, просто мне сдается, что первый же карлис превратит тебя в кусок льда. На моей памяти никто еще не возвращался из горных крепостей живым и невредимым…

— Карлис — это жрец, служащий Господину Льда?

Олбаст посмотрел на Лэна так, будто тот был деревенским дурачком.

— Карлис — это ледяной демон. Хочешь сказать, ты и про них никогда не слышал?

Бар-Аммон доглодал свой кусок рыбы, оказавшейся, к слову, удивительно жирной и вкусной, сплюнул на пол застрявшую в зубах чешую и дружелюбно улыбнулся хозяину.

— Спасибо за угощение, Озимандия! Могу ли я ответить на твое гостеприимство, предложив тебе стаканчик вина? Я захватил с собой бутылку превосходной «Скорпионьей Крови»…

— Речная тухлятина? — скривился олбаст. — Тиной отдает… Ну да ладно, ставь свое пойло!

Пока маг рылся в мешке, извлекая завернутую в шкуры бутылку, на столе появились две глубокие чаши из алебастра. Лэн с величайшей тщательностью разлил в них вино: ему случалось бывать в краях, где человека могли убить за одну недолитую каплю. Озимандия схватил свою чашу, поднес ко рту и подозрительно принюхался.

— Точно, — проворчал он. — Воняет тиной и головастиками… И как такую гадость можно пить?

После чего приложился к чаше и выхлебал ее двумя могучими глотками.

— Будь здоров, Хозяин Камней, — торжественно проговорил Бар-Аммон, поднимая тяжеленный сосуд. — Живи долго, и пусть у тебя всегда всего будет вдоволь…

Неизвестно почему, вежливый тост Лэна очень позабавил Озимандию.

— Спасибо, букашечка, — фыркнул он. — Я и так буду жить долго… куда дольше, чем ты. Мы, Стражи Предгорий, рождаемся вместе с камнем. и умираем вместе с ним… А ты хоть представляешь себе, сколько живут камни?

— Полагаю, долго, — кивнул Бар-Аммон. — А позволено ли будет мне узнать, чем ты занимаешься в этих пустынных местах, благородный Озимандия?

На этот раз олбаст не выказал удивления — привык, наверное, что его ночной гость задает исключительно глупые и смешные вопросы.

— Я Страж Предгорий, — повторил он терпеливо. — Что я могу еще делать, кроме как сторожить Предгорья? Как думаешь, кто поставлен следить за соблюдением договора?

— Олбасты, наверное, — наудачу предположил Лэн. Вино теплой рекой струилось по его жилам, делая мир проще и приятнее. Озимандия довольно ухмыльнулся.

— Соображаешь же, когда хочешь! В точку попал, волшебник! Нас тут не так чтобы много, но, пока мы на страже, големы не сунутся к перевалам, а карлисы не спустятся со своих гор! Понял теперь?

— А люди? — осторожно спросил Бар-Аммон. Олбаст отвернулся, пошарил у себя за спиной и извлек на свет странного вида пузатый каменный сосуд, заткнутый каменной же пробкой.

— Что люди? Зачем людям, скажи на милость, соваться в горы? Разве что у героя какого-нибудь в заднице засвербит… да такой мимо меня спокойно ни в жизнь не пройдет! Как начнет мечом размахивать…

Озимандия зубами вытащил каменную пробку и плеснул в опустевшие чаши какой-то зеленоватой жидкости.

— Вот, попробуй, от души советую! Это тебе не големская кислятина — настойка из корней слюдяного молочая, забористая… Ты ж, бедняга, не сегодня завтра в ледышку превратишься, так хоть согреешься напоследок. Давай-давай, не отравлю!

Лэн вздохнул и сделал глоток. Несколько секунд он сидел не шевелясь и боялся выдохнуть — ему казалось, что изо рта у него вырвется столб пламени. Потом раскаленная субстанция тяжело провалилась в желудок, превратив внутренности мага в обугленные головешки — во всяком случае, ощущение было именно такое. Бар-Аммон издал жалобный квакающий звук и кулем свалился на каменный пол хижины.

— Эй, волшебник! — встревожился Озимандия. — Ты что это? Никак нехорошо тебе?..

Он нагнулся, легко, словно куклу, подхватил мага под мышки и усадил рядом с собою на деревянную скамью. Перед глазами Лэна плавали огненные круги и черные пятна. Олбаст чем-то гремел и звякал, потом разжал гранитными пальцами челюсти гостя и влил ему в рот какую-то отвратительно воняющую кислятиной жидкость.

— Пивком осади, — заботливо посоветовал он. — Настойка, она, знаешь, с непривычки не всем легко идет… Я ж и забыл, что ты не из наших…

Пиво попало Бар-Аммону в дыхательное горло, и он мучительно закашлялся, вцепившись в Озимандию обеими руками. Плоть под его пальцами и впрямь казалась твердой, как камень.

— Ну, извини! — В голосе олбаста впервые прозвучало что-то похожее на раскаяние. — Кто ж знал, что ты такой хилый? Лучше стало? Вот и славно…

Лэн отпустил хозяина хижины и подышал носом, все еще не веря в благополучный исход дела.

— Теперь я понимаю, что произошло с теми героями, о которых ты упоминал, — кивнул он в сторону двуручного меча. — Ты просто угостил их этой настойкой…

Озимандия рассмеялся, гулко хлопая себя ладонями по коленям.

— А ты молодец, человечек! Пожалуй, я все-таки пропущу тебя к Перевалу.

Маг снова пересел на свой мешок и на всякий случай стиснул в руке амулет, отвращающий злых духов. Не то чтобы он вдруг поверил в его эффективность, но с амулетом было как-то спокойнее.

— Кстати, о Перевале. Далеко еще до Падающих Вод?

Олбаст пожал квадратными плечами.

— Одна дневная ходка. А, ты же на лошади… Ну, значит, если выедешь с рассветом, к часу Зайца увидишь След Копья. От него в горы идет тропинка… но там уже сам разберешься, что к чему… Советов давать не буду, извини.

— Почему же? — полюбопытствовал Лэн. — Мне бы они не помешали… Ну хорошо, не хочешь давать советов, скажи хотя бы, где начинается страна карлисов?

Озимандия с видимым удовольствием доцедил свою порцию настойки и снова громко рыгнул.

— Сразу за Следом Копья. Но это по договору, а на самом деле они никогда не спускаются так низко. А вот когда пересечешь границу снегов…

Бар-Аммон понимающе кивнул.

— Мне говорили, что в горах лежит снег.

— Лежит снег? — издевательским тоном переспросил олбаст. — Да там и нет ничего, кроме снега и льда — целое ледяное царство. Как ты думаешь, почему карлисы поселились именно в тех местах? Нет, конечно, когда-то там жили люди. Я хорошо помню то время… В горах тогда было куда теплее, и люди выращивали там кукурузу и сладкие клубни… по весне склоны выше Падающих Вод зеленели от новых посевов… Да, человечек, в те дни там еще можно было жить… но зимы с каждым годом становились все суровее… И вот однажды, самой холодной зимней ночью… пришли карлисы.

— Откуда пришли?

— Я не знаю, — ответил Озимандия, подумав. — Кто говорит, со звезд, другие болтают, будто их впустил в мир какой-то могущественный волшебник… но я сомневаюсь, что такое возможно.

— Ну хорошо. — Лэн предпочел сделать вид, что не заметил прозвучавшей в голосе олбаста иронии. — Допустим, они спустились с небес. А откуда тогда взялись вы, Хозяева Камней?

— Это другое дело! Мы были здесь всегда, с тех пор, как боги создали мир и отделили воды от тверди! Потом появились големы… потом люди… а карлисы пришли сюда последними…

— А как они выглядят?

— Кто, карлисы? Да так же, как и мы с тобой. Вот скажи, ты же меня поначалу за человека принял, правда? И карлиса бы принял, и считал бы его человеком, пока он не взглянул на тебя эдак по-своему и не заморозил бы своим взглядом…

— А как ты отличаешь карлиса от олбаста? — не унимался Лэн. — А олбаста от голема?

— Фу, какой ты непонятливый! — Озимандия поднялся из-за стола и вытер рукавом лоб. — Ну нечего здесь делать карлису, понимаешь? Силы у него здесь мало, и со мной ему тут не сладить. Големы, конечно, могут прийти из долины, но с ними разговор тоже будет короткий.

Он так свирепо взглянул на Бар-Аммона, что у того мгновенно пропало всякое желание расспрашивать дальше. Но олбаст, кажется, решил, что сказанного недостаточно.

— Я ведь и вправду думал, что ты из этих, речных. — Он склонился над съежившимся магом и ткнул каменным пальцем ему в шею — туда, где кожа еще помнила прикосновение холодного лезвия, обернувшегося рыбой. — Но у них здесь есть особая отметка, знак «Фагр». Слышал про такой?

— «Дыхание»? — В голове у Лэна шумело, но храмовая премудрость была так надежно вбита в него бамбуковыми палками жрецов, что он ни на мгновение не промедлил с ответом. — Девятый знак Таблиц Лабаваофа! Естественно, я его знаю…

— Он есть у всех големов. — Палец Озимандии продолжал буравить шею Бар-Аммона. — Поэтому они всегда закрывают себе это место особыми повязками. Если стереть знак или разрушить его, с силой ударив по знаку «Фагр», голем умрет. Так вот, когда ты повернулся, я решил проверить, ты уж извини… У тебя нет такого знака, ты ничем не закрываешь шею и не боишься, когда тебя туда тычут острым предметом. Конечно, может быть, големы научились прятать свой магический знак где-нибудь в другом месте… возможно, мне стоило бы заставить тебя раздеться догола… но что-то подсказывает мне, приятель, что ты чист. Я прав?

Он наконец убрал палец. Лэн немедленно отодвинулся вместе с мешком и принялся массировать шею. Олбаст отошел к очагу и наклонился, чтобы подбросить туда еще дров.

— Если у тебя есть что постелить, ложись поближе к огню. Если нет, помочь ничем не могу — гостей я не привечаю и постели для них не держу…

У Бар-Аммона была с собою кошма, притороченная к одному из вьюков. Он развязал веревки, расстелил кошму на полу и улегся, настороженно поглядывая на Озимандию.

— А какое уязвимое место у карлисов? — спросил он, когда повисшее в комнате молчание стало совсем уж тягостным. — Если ты такой мудрый, тебе должно быть хорошо известно, куда нужно ударить ледяного демона, чтобы превратить его в лужицу талой воды?

Олбаст хмыкнул и бросил на него короткий выразительный взгляд.

— У карлисов таких мест не существует, человечек, — сказал он наконец. — Они — самые совершенные создания из тех, что когда-либо жили на земле. Если бы их сила не иссякала вдали от ледяных гор, они уже царили бы над миром…

Озимандия замолчал и некоторое время смотрел на пожирающее ветки пламя. По комнате бродили странные рогатые тени, в углах ощутимо сгущался мрак. Наконец олбаст пошевелился и сказал, не оборачиваясь:

— Тебе не оставят ни единого шанса, но если на секунду допустить, что шанс у тебя все-таки будет, попробуй использовать огонь.

5

Лэн услышал шум Падающих Вод после полудня, но увидел их, когда солнце уже склонялось к закату. По наклонной, усыпанной мелкими круглыми камешками дороге кони шли небыстро. Голова все еще гудела после вчерашней «настойки», желудок наотрез отказывался принимать пищу. Покачиваясь в седле и борясь с накатывающими волнами тошноты, маг клялся себе, что никогда больше не станет пить неизвестных напитков с незнакомыми людьми или демонами. Страшно было подумать, чем для него могла окончиться ночная попойка, если бы он не догадался надеть на правую руку перстень с опалом, предохраняющим от ядов…

Он выехал на небольшую ровную площадку, нависшую над ущельем, и придержал коня. С площадки открывался чудесный вид на След Копья — глубокую расщелину в отвесной стене восточного хребта, в которую с заоблачной высоты низвергались струи исполинского водопада. Верхушки гор, прятавшиеся в густой тени, изредка проблескивали голубыми искорками ледников. Напрягая зрение, Лэн разглядел врезающуюся в скалы тонкую нить тропы. Чтобы добраться до нее, ему предстояло спуститься вниз и пройти по берегу озера, образованного водопадом. По словам Озимандии, разбойники в этих местах появлялись редко, и если путнику стоило чего-либо опасаться, то лишь обитателей озера. О самих обитателях олбаст ничего определенного не сказал, но можно было понять, что это какие-то малоприятные создания.

Спуск к воде занял больше времени, чем предполагал Бар-Аммон. Шедший в поводу Кусака попал ногой между двумя острыми камнями, потерял подкову и порезал пясть. Пришлось останавливаться, искать пропажу и бинтовать коню ногу. Закончив с перевязкой, Лэн прошептал на ухо Кусаке успокаивающее заклинание, переложил мешки с подарками на Драгоценного и пошел впереди, ведя обоих коней за собой. Когда они достигли берега, на небосводе уже сияла крупная красноватая луна, выстелившая широкую дорожку на спокойной темной поверхности озера.

Ночевать на берегу Лэн не решился. Он немного передохнул, расстелив свою кошму на плоском как стол камне, но от воды тянуло холодом, да и неумолчный шум водопада мешал как следует расслабиться. В конце концов маг жутко замерз и некоторое время прыгал по песку, подобно Пляшущим Дервишам Илима, чтобы разогреть кровь в жилах. Когда он попытался скатать кошму, выяснилось, что она странным образом прилипла к камню и не желает отдираться. Лэн ухватился за край, уперся ногами в землю и рванул что есть мочи. Послышался треск, и кусок кошмы остался в руках у мага. Минуту он ошеломленно смотрел на тонкую, словно выеденную молью ткань, оставшуюся от толстой и теплой войлочной подстилки, потом перевел взгляд на почерневшую пористую поверхность камня, переваривавшего кошму, и задохнулся от ужаса и отвращения. Тихо, стараясь не делать резких движений, он отступил к хлебавшим озерную воду коням, намотал на руку поводья Кусаки, вскочил на спину Драгоценного и дал ему шенкелей.

Ночное путешествие по берегу озера стоило Бар-Аммону пряди седых волос. По мере приближения к Падающим Водам ему все больше казалось, что сквозь шум струй пробиваются неприятные чавкающие звуки и чей-то полузадушенный плач. Один раз дорогу ему перебежало какое-то темное животное с длинным и плоским хвостом; увидев его, кони захрипели и встали как вкопанные. В неверном свете луны колыхались над озером призрачные мерцающие башни, соединенные ажурными мостками; смотреть на них почему-то было жутко. Чтобы немного приободриться, Лэн развязал заветный кисет и угостился доброй понюшкой серого порошка. Чудодейственное средство, как обычно, помогло, и, хотя ни миражи, ни странные звуки никуда не исчезли, маг больше не чувствовал страха. Рассвет застал его у самого Следа Копья, где в воздухе висела густая, как дым от костра, водяная взвесь, а уши закладывало от рева гигантского водопада. Тропа, ведущая к перевалу, начиналась всего лишь в половине фарсанга отсюда, но, чтобы добраться до нее, следовало пройти под козырьком скалы, с которой низвергались Падающие Воды. Кусака и Драгоценный словно взбесились; они рыли копытами землю, злобно фыркали и ни за что не желали приближаться к содрогавшемуся от гула туннелю. Наконец Лэну пришло в| голову дать им порошка; проклятые животные извели добрую половину его запаса, но сразу же стали смирными и послушными, словно овцы. Бар-Аммон повел их вдоль водяной стены, следя за тем, чтобы кони не поскользнулись на мокрых камнях. Когда они наконец выбрались из-под козырька, на Лэне не было ни единого сухого места. Оба тюка тоже изрядно намокли, и судьба свадебных подарков вызывала у мага серьезные опасения. Возможно, следовало развязать мешки и разложить их содержимое на скупом осеннем солнышке… но воспоминание о давешнем хищном камне заставило Бар-Аммона начать подъем, не задерживаясь.

Пока кони неторопливо взбирались по тропе, маг думал о том, какой прием ожидает его в Снежной Твердыне. Рассказ Озимандии о ледяных демонах-карлисах, захвативших земли горцев, произвел на него вчера известное впечатление, но теперь, при свете дня и на трезвую голову, казался обычной страшной сказкой. Да и сам Хозяин Камней, если говорить начистоту, не слишком-то походил на сверхъестественное существо. А уж его уверенность в том, что Умму населяют големы, была поистине смехотворной. Размышляя таким образом, Лэн пришел к выводу, что его собутыльник был всего лишь одичавшим от унылой и безрадостной жизни воином порубежной службы, единственное развлечение которого состояло в том, чтобы пугать редких путников ужасными историями о демонах и чудовищах. Разумеется, никаких карлисов в природе не существует, сказал себе Бар-Аммон, это всего лишь отголоски культа Господина Льда, о котором рассказывал Начальник Писцов… точно так же и легенда о големах возникла не просто так, а из-за склонности жителей Уммы к повсеместному использованию глины. Если хорошенько подумать, каждому странному факту можно подобрать вполне разумное объяснение…

Мысль эта успокоила Лэна, и он даже начал задремывать, крепко вцепившись в луку седла. Сказывалось напряжение бессонной ночи, к тому же похмелье, продолжавшееся около суток, наконец-то пошло на убыль. Мерная поступь Драгоценного убаюкивала, и Лэну стало казаться, что его несут куда-то в плавно покачивающихся носилках. Потом носилки вдруг резко затормозили и накренились. Маг понял, что падает, и рывком освободился из тенет сна.

Кони стояли перед невысоким — пешему по плечо — завалом из крупных камней. Посередине завала было устроено что-то вроде ворот, грубо сколоченных из кривых стволов скального кипариса. За воротами виднелись закутанные в плотные плащи фигуры в странных ушастых шлемах — всего человек пять. Это, по-видимому, и были те самые Стражи Перевала, о которых предупреждал его господин Обэ.

— Ты не понимаешь человеческую речь, чужеземец? — довольно грубо окликнул его один из стражей, и Лэн понял, что его уже о чем-то спрашивали, но он в это время еще спал. Он постарался напустить на себя важный вид и, холодно улыбнувшись, ответил:

— Разумеется, понимаю, приятель. Но я пока что не вижу вашего командира. А лишь бы с кем я разговаривать не собираюсь.

Страж презрительно скривился и распахнул плащ, под которым сверкнули серебряные чешуи доспеха. По-видимому, это должно было как-то подтвердить его претензии на старшинство. Бар-Аммон на всякий случай вытащил из-под куртки свой самый страшный амулет, изображавший демона подземных склепов Уррио, обладателя шести глаз и дюжины загнутых, как сабли, клыков.

— Я Лэн Бар-Аммон, великий маг южных королевств, — высокомерно произнес он отрепетированную фразу. — Я направляюсь ко двору благородного князя Сариуша. Могу ли я узнать твое имя, доблестный командир стражей?

— Сотник Фирха, — коротко отрекомендовался его собеседник. Враждебности в его голосе явно поубавилось, но на Лэна он по-прежнему смотрел с подозрением. — Разреши взглянуть на твою подорожную, господин маг.

Лэн порылся в недрах своей меховой куртки и вытащил небольшую керамическую табличку с похожими на отпечатки птичьих лапок письменами Уммы. Осторожно, боком, подъехал к завалу и протянул табличку Фирхе.

— Так, — пробурчал тот, водя пальцем по глубоким отпечаткам тростниковой палочки, — мы, великий князь Замурру… ага, это, стало быть, их речное высочество пишет… повелеваем оказать всемерное содействие… и это… спос… споспешествование… великому магу и повелителю духов Лэну, прозванному Бар-Аммоном, происходящему из славного города Эбаду, что за южным морем… и направляющемуся в Снежную Твердыню… по делам сколь важным, столь и секретным… и свидетельствую нашу волю княжеской печатью, вырезанной на аметисте… Так, число и печать в порядке… Что ж, документ-то у тебя хороший, господин маг.

— Ну так в чем дело? — подбодрил его Лэн. — Открывай скорее ворота, да и пропускай меня. И, кстати, нет ли у вас на заставе кузнеца? Мне коня подковать надо.

Сотник странно посмотрел на него.

— А что, колдовством — никак? Обязательно кузнец нужен?

Лэн пожал плечами. За последние годы ему столько раз приходилось отвечать на подобные глупые вопросы, что ответы рождались уже без особых мыслительных усилий.

— Каждый кузнец — немного волшебник, Фирха. А у нас, магов, есть негласный уговор — не вмешиваться в работу друг друга. Если у меня есть возможность заплатить кузнецу, я лучше заплачу кузнецу, понятно?

— Чего ж непонятного, — пожал плечами сотник. — Да только кузнеца у нас нет. Был один, да помер в прошлом году.

— Какая жалость, — равнодушно сказал Лэн. — И отчего же в ваших краях мрут кузнецы?

— Замерз, — коротко ответил Фирха, и по его грубому лицу проскользнула какая-то неясная тень. — Придется тебе все-таки это… магией лошадку подковать…

Он помедлил, ощупывая Кусаку и Драгоценного взглядом профессионального конокрада.

— И вот еще что, господин маг… Пошлину надо заплатить.

— Много ли? — поинтересовался Лэн, запуская руку в потайной карман куртки. Стражники переглянулись.

— Десять золотых. — Фирхе, казалось, было неудобно произносить вслух эту сумму. — Закон такой, господин маг. Закон — он для всех один…

«Грабеж, — тоскливо подумал Бар-Аммон, в кошельке которого оставалось восемнадцать монет, — чистый грабеж! А если впереди еще стражники встретятся? Так я до Снежной Твердыни без штанов доеду…»

— Отворяй ворота, — высокомерно скомандовал он Фирхе, позвякивая спрятанными в мешочке золотыми. Сотник кивнул прислушивавшимся к разговору стражам, и те, действуя с выработанной годами сноровкой, вытащили бревно, запиравшее створки ворот. Лэн тронул Драгоценного пятками и медленно въехал за завал.

— Пожалуйте, господин маг. — Фирха шагнул вперед и ухватил Кусаку за поводья. — Как только денежки заплатите, можете спокойно ехать дальше.

— Многовато берете, — заметил Бар-Аммон. — Десять монет с каждого путника… вы тут уже на золоте должны и есть, и спать!

— Закон такой, — повторил Фирха. — К тому же мы деньги берем не навсегда, а на время. Если кто с гор возвернется, мы ему девять монет из уплаченной им пошлины назад отдаем. Так что живым-то никакого урона, почитай, и нету, а мертвым золото и вовсе без надобности.

Лэн с тяжелым вздохом вытащил из мешочка горсть увесистых золотых, посчитал и ссыпал в лопатообразную ладонь сотника.

— И часто отдавать приходится?

— Редко, господин маг. — Фирха увлеченно пересчитывал монетки. — Мало кто спускается с гор… да оно и к лучшему, пожалуй…

От наблюдательного Бар-Аммона не укрылось, что при этих словах двое стражей украдкой сложили пальцы щепотью, словно защищаясь от злых духов.

— Это еще почему?

— А вот как последний раз у нас гости оттуда были, так кузнец наш и помер. — Сотник спрятал золото в карман плаща и покачал своим ушастым шлемом, словно оплакивая покойного. — Вышел вот тоже лошадку им подковать, да и замерз насмерть… Ну, все в порядке, господин маг, езжайте себе.

— Погоди-ка, — остановил его Лэн. — Ты мне про кого рассказываешь? Не про карлисов ли?

— У нас тут этих словечек не любят, — сказал Фирха, нахмурившись. — Нужно вам в Твердыню — на здоровье. А кого вы там ищете — дело ваше.

Лэн огляделся. Работа с капризными заказчиками научила его разбираться в физиогномике, и он отчетливо понял, что если продолжит расспросы, то может запросто лишиться и коней, и тюков, а приобретет лишь несколько совершенно ненужных синяков и шишек.

— Что ж, — пожал он плечами, — надеюсь, ты не забудешь отдать мне мои деньги, когда мы увидимся в следующий раз. И вот что еще… Там, впереди, есть еще такие… стражники?

— Поистратиться боитесь? — дерзко ухмыльнулся сотник. — Нет, наша застава последняя. На перевале, правда, старые башни стоят, но в них лет уж триста никто не живет. Можете там переночевать, ежели не страшно…

— Прощай, — с отвращением сказал Бар-Аммон, отпустил поводья Драгоценного, и тот, осторожно переставляя ноги, пошел по каменистой тропинке, круто забиравшейся на черный, усыпанный крупными валунами склон горы.

6

К вечеру пошел снег. Лэн поднялся уже довольно высоко — След Копья выглядел теперь небольшой выщербинкой на теле горы, а соединенное с ним жутковатое озеро — безобидной лужицей почти идеально круглой формы. Чем выше уводила его тропа, тем холоднее становилось вокруг. Когда на лицо Лэну упала первая снежинка, он понял, что вплотную приблизился к границе, о которой говорил Озимандия.

Бар-Аммон никогда в жизни не видел снега. В благодатных странах на побережье Южного моря снег подобен птице Рухх — все о ней слышали, но никто не встречал. Здесь, на востоке, он считался губителем посевов и верным признаком гнева богов — во всяком случае, так рассказывал Лэну Начальник Писцов. Но в долинах снег был редким гостем — он выпадал раз в пять, иногда в десять лет. А в горах, если верить тому же господину Обэ, снег лежал всегда.

Лэн попытался снять со щеки крошечную белую пушинку, но она уже превратилась в каплю воды. Он задрал голову — между землей и потемневшим, похожим теперь на серый изношенный плащ небом танцевали тысячи невесомых нарядных звездочек. «Снег, — подумал Бар-Аммон испуганно, — сколько снега, о боги! Меня же засыплет этим кружащимся пухом, и я навсегда останусь здесь, в диких, всеми забытых горах…» Страх неожиданно придал ему сил, и маг пришпорил еле плетущегося по тропе Драгоценного. И сам он, и кони давно уже нуждались в отдыхе. Лэн всерьез опасался, как бы хромающий позади Кусака не рухнул под тяжестью свадебных подарков прямо посреди дороги, — почему-то ему казалось, что упавший конь обязательно заскользит вниз по склону и будет скользить до тех пор, пока не врежется в какой-нибудь обломок скалы… или не свалится в пропасть. Как назло, нигде не было заметно ни пещер, ни даже крупных расселин, в которых Лэн со своими конями могли бы спрятаться от непогоды. Небо тем временем темнело с каждой минутой. Откуда ни возьмись налетел пронизывающий до костей ветер, горстями расшвыривавший ставшие сухими и колкими снежинки. Лэну чудилось, что его порывы незаметно подталкивают Драгоценного к краю обрыва, черневшего в опасной близости от тропы, и он постоянно дергал поводья, направляя коня в противоположную сторону. Конь огрызался, мотал головой, пытаясь избавиться от падающих на его морду снежинок, и упрямо не желал отклоняться от выбранного однажды курса. Преодолевая сопротивление встречного ветра, маленький отряд миновал высокий и острый, словно кинжал, скальный уступ… и Лэн увидел границу льдов.

Ледник нависал над ним, огромный и страшный, похожий на начищенный доспех поверженного гиганта. Солнце давно уже не пробивалось сквозь серую комковатую пелену облаков, но лед тускло светился сам по себе — мертвенным, безжизненным сиянием, похожим на то, что в безлунные ночи поднимается над могилами старых кладбищ. В этом призрачном свете были хорошо видны черные силуэты двух толстых, слегка наклоненных башен, выраставших прямо из склона горы немного ниже самого длинного ледяного языка. На мгновение Бар-Аммону показалось, что на вершине одной из башен горит слабый мерцающий огонек, но именно в эту минуту, будто подгоняемый злыми демонами, снег взвихрился маленькими смерчами и повис в воздухе расплывчатой, колеблющейся завесой. Разглядеть что-либо стало совершенно невозможно, и даже неприятное свечение ледника почти потухло, приглушенное клубящимися белыми тучами.

Расстояние до башен Лэн оценил в два — два с половиной фарсанга. Всего ничего, если двигаешься по обычной местности… и серьезный отрезок пути, когда поднимаешься в гору по скользкой и узкой дороге в двух шагах от пропасти. Маг соскочил с седла, развьючил выбившегося из сил Кусаку, перекинув тюки с поклажей на Драгоценного и побрел вверх по тропе, ведя коней в поводу. Снег летел в лицо большими горячими хлопьями, обжигая подобно искрам, вырывающимся из-под молота кузнеца. Камни выворачивались из-под копыт коней с сухим тревожным треском. Ветер все усиливался, и Лэн окончательно уверился, что скоро его сдует прямо в бездну.

Откуда у него взялись силы на последний час восхождения, Бар-Аммон так и не понял. Он шел под бесконечно сыплющимся с неба снегом равномерно и равнодушно, как оживший мертвец, не обращая внимания на отмороженные щеки, уши и пальцы. Кони брели за ним, шатаясь, будто опоенные лотосом жертвенные животные. Когда наконец они добрались до башен, Лэн повалился ничком в снег и долго не мог заставить себя подняться. Кусака и Драгоценный беспокойно топтались рядом, фыркая и тычась в него заиндевевшими мордами.

В башне оказалось только одно пригодное для ночлега помещение — центральный зал, в котором нещадно воняло какой-то полуразложившейся дрянью. У этого помещения по крайней мере имелась крыша, в то время как окружавшие башню постройки выглядели так, словно какие-то распоясавшиеся великаны от души потоптались на них своими огромными сапогами. Толстые стены, сложенные из циклопических каменных блоков, надежно защищали от свирепствовавшего снаружи леденящего ветра. По периметру центрального зала тянулась анфилада узких комнат, больше похожих на кельи, наполовину забитые каменной крошкой и битыми черепками, — из их трапециевидных дверных проемов тянуло застоявшимся запахом склепа. Бар-Аммон заглянул в пару таких келий и решил, что спокойно спать в них может только мертвец. У дальней стены зала возвышался пустой растрескавшийся постамент из зеленоватого мрамора, у основания которого зияла черная дыра провала. У дыры чувствовалось слабое движение воздуха. Скорее всего, это был подземный ход, выходивший куда-то за пределы башни.

Бегло обследовав зал, Лэн понял, что отыскать здесь что-нибудь, способное гореть, вряд ли удастся. В башне не было ничего, кроме камня и кирпича; если ее и украшала когда-то деревянная мебель, то она либо сгнила, либо пошла на растопку много лет назад. Проклиная все на свете, Лэн заставил себя выйти во двор и продолжить поиски в разрушенных пристройках. Их обвалившиеся крыши держались когда-то на мощных деревянных стропилах, и кое-какие остатки этих стропил еще можно было отыскать под кучами посеребренного свежим снежком смерзшегося щебня.

Набрав большую охапку холодных, хрупких на ощупь дров, Бар-Аммон вернулся в башню и с третьей попытки развел костер. Сразу стало уютнее. Огонь недоверчиво лизал шипящие и сочащиеся влагой поленья. По закопченным стенам башни плясали огромные тени Кусаки и Драгоценного, похожие на сложивших крылья грифонов. Лэн отогрел у костра закоченевшие руки и внимательно осмотрел обоих коней. Драгоценному не помешало бы поменять две подковы, но до Снежной Твердыни он вполне мог добраться и со старыми. А вот дела Кусаки были совсем плохи. Забинтованный пястный сустав распух и гноился; неподкованное копыто покрылось сетью глубоких трещин. Очевидно, заклинание не помогло; впрочем, Лэн на него не слишком-то и рассчитывал.

Горестно вздыхая, Бар-Аммон распаковал седельную суму и вытащил из нее завернутую в тряпицу склянку. В ней оставалось на два пальца темной смолянистой жидкости — субстанции, известной магам и алхимикам под названием Слюны Василиска. Непригодная для лечения людей, Слюна заживляла самые страшные раны, полученные безмозглыми тварями, причем, чем глупее было животное, тем сильнее оказывалось действие снадобья. Лэн время от времени использовал ее для укрепления своей репутации мага и решения мелких финансовых проблем (особым успехом почему-то пользовались чудесные исцеления бойцовых петухов). Сейчас интуиция подсказывала ему, что он переводит драгоценное средство впустую — Слюна Василиска не всегда помогала даже собакам, а лошадь гораздо умнее, — но другого выхода у него все равно не было.

Рискуя получить удар копытом, Бар-Аммон опустился на колени рядом с конем и намазал его горячую распухшую ногу вязкой, резко пахнущей жидкостью. Эта работа окончательно лишила его сил; вновь обмотав пясть Кусаки чистой тряпицей, маг привалился спиной к обломку колонны, успевшему вобрать в себя толику тепла от маленького костра, протянул ноги к огню и почти мгновенно заснул.

Во сне он брел по длинным темным коридорам, уводившим куда-то глубоко в недра земли; Лэн всегда думал, что там, в глубине, пылает вечное пламя Девяти преисподних, но сейчас никакого жара не чувствовал. Напротив, с каждым шагом в коридорах становилось все холоднее и холоднее; казалось, что из таящейся где-то во мраке бездны вырывается леденящий ветер. Идти навстречу этому ветру не хотелось, но за спиной постоянно ощущалась некая неясная угроза, делавшая возвращение невозможным. Потом стены коридора неожиданно расступились, и Лэн очутился на берегу черного подземного озера. Он наклонился, чтобы потрогать рукой воду, и вскрикнул от боли: пальцы, коснувшиеся волны, обожгло так, будто он сунул их в кипяток. Вода была холоднее льда. Это был какой-то первородный, изначальный холод, душа зимы, ее сжиженная квинтэссенция. В темноте за спиной Лэна что-то сдвинулось с места, мягко и страшно, и он вдруг понял, что его, будто зверя на охоте, специально загнали сюда, чтобы заставить войти в эту черную грозную воду. Тогда он начал поворачиваться к тому невидимому, кто крался за ним следом, чтобы вступить с ним в бой, но обернуться не успел.

Какая-то сила бесцеремонно вышвырнула его из сна, и реальность безжалостно обрушилась на Бар-Аммона.

Костер погас. Запас дров, принесенных Лэном со двора несколько часов назад, оказался невелик; угли успели подернуться золой и остыть. В башне было очень темно; в высокие узкие бойницы, расположенные на уровне десяти локтей над полом, не проникало ни единого лучика света. Темнота, навалившаяся на мага, дышала холодом и смертью; где-то совсем рядом под ее покровом двигалось что-то большое. Сначала Лэн решил, что это бродит отвязавшийся конь, но невидимка перемещался слишком бесшумно, на его присутствие указывало только легкое колебание воздуха. Маг лежал, оцепенев, боясь повернуть голову, чтобы не выдать себя, хотя то, что с такой легкостью передвигалось в абсолютном мраке, наверняка видело его с самого начала. Потом Лэн услышал, как всхрапнул конь — тихо, почти жалобно, — и этот негромкий звук переполнил чашу его страха. Преодолевая безумное желание закопаться куда-нибудь в груду мусора, Бар-Аммон дрожащими пальцами нашарил висящий на шее маленький запаянный флакончик с Пеплом Феникса — этот порошок, хорошо знакомый каждому алхимику, воспламенялся при контакте с воздухом.

При всех достоинствах удивительного порошка время его горения было сравнимо с временем полета стрелы, к тому же он практически не выделял тепла. Это делало его почти бесполезным в бытовых ситуациях — костер, например, с его помощью разжечь было невозможно. Но сейчас, кажется, наступил именно тот момент, когда безделка для ярмарочных фокусов могла здорово пригодиться. Уже не беспокоясь о том, что его обнаружат, Лэн отломил у флакончика горлышко и швырнул его в темноту, туда, где слышались скользящие шаги невидимки.

Полыхнуло так, что на несколько секунд вся башня превратилась в яркий черно-белый рисунок, выполненный кистью сумасшедшего художника. Бар-Аммон успел увидеть шарахнувшегося к стене Драгоценного, какую-то темную бесформенную тушу, громоздившуюся на полу у входа в одну из келий, и тонкий, почти прозрачный силуэт, плывущий по воздуху по направлению к черной дыре провала. Сам провал казался затканным чем-то вроде голубоватой колышущейся паутины; впрочем, возможно, это был только отблеск вспышки волшебного порошка. Лэн прыгнул в сторону, вытаскивая из ножен кинжал; под ногу ему подвернулся круглый скользкий камень, и он упал на спину, больно ударившись затылком. Когда наконец ему все же удалось подняться, Пепел Феникса уже погас. Вокруг стало еще темнее, чем раньше, голова шла кругом, и перед глазами плавали цветные круги. Шипя и ругаясь, Лэн отступил к стене, выставив кинжал перед собой.

В темноте испуганно заржал Драгоценный. Никаких иных звуков слышно не было; ощущение чьего-то невидимого присутствия внезапно исчезло, и башня вновь стала тем, чем казалась накануне вечером, — очень старой, очень загаженной и давно необитаемой руиной. Лэн подождал еще несколько минут, но таинственный невидимка не возвращался. Тогда маг осторожно вернулся к костру и, ощупью нашарив несколько разбросанных вокруг щепок, затеплил маленький огонек.

В первый раз с начала путешествия он пожалел, что не взял с собой связку смолистых факелов. Теперь вместо факела ему приходилось довольствоваться тоненькой лучинкой, дававшей достаточно света, чтобы видеть державшую ее руку. И все-таки в самом сердце непроницаемой враждебной тьмы, царившей в башне, даже такой огонек казался другом и защитником. Лэн на всякий случай начертил им в воздухе знак «Уту», отгоняющий демонов ночи, и, по-прежнему сжимая в руке кинжал, направился к тому месту, откуда доносилось ржание Драгоценного.

Конь, насколько он мог судить при таком скудном освещении, был в порядке — испуганно косил черным глазом, прядал ушами, жался к стене и постоянно нервно всхрапывал, но и только. Что же касается Кусаки, то он куда-то исчез. Привязь, которую Лэн примотал вчера к торчавшему из стены позеленевшему бронзовому кольцу, оказалась аккуратно обрезана посередине. Лэн побродил по залу, светя лучиной себе под ноги, и наконец наткнулся на ту самую бесформенную массу, которую заметил при вспышке. Кусака лежал на боку, уткнувшись мордой в отверстие кельи-склепа. Тело его казалось странно раздувшимся, будто несчастное животное пало уже несколько дней назад, но, когда Лэн склонился ближе, ему стало понятно, что в действительности все обстоит куда хуже. Кто-то очень сильный и свирепый буквально вгрызся в живот коня, выломав ему ребра, торчавшие теперь наружу наподобие гигантского окровавленного нароста. При мысли о том, что чудовище, сделавшее это, находилось в нескольких шагах от него, Лэна бросило в дрожь. Он заставил себя обойти мертвого Кусаку и осторожно, держа наготове кинжал, заглянул в склеп. От сладковатого запаха тлена мага замутило, но никаких следов присутствия зверя или демона, способного вырвать коню внутренности, он не заметил. Кем бы ни был ночной убийца, он пришел из черного провала под растрескавшимся постаментом.

Преодолевая страх, Бар-Аммон подобрался поближе к дыре и осмотрел ее, насколько позволяла тусклая лучинка. Голубая паутина — если она вообще была, а не померещилась магу — исчезла. Отверстие выглядело слишком узким для того, чтобы в него пролезло крупное животное, но Лэн хорошо помнил, что увиденный им прозрачный силуэт направлялся именно к постаменту. На всякий случай он обошел мраморную глыбу кругом, но не обнаружил ничего необычного. Впрочем, в такой темноте это было неудивительно. Следовало, конечно, завалить провал каким-нибудь достаточно тяжелым камнем, но поблизости таких не нашлось, а сдвинуть постамент с места оказалось Лэну не под силу.

Маг вернулся к вздрагивающему Драгоценному и встал рядом, обняв его за шею. Ему почему-то подумалось, что, если они будут держаться вместе, чудовище побоится напасть снова. К тому же оно, очевидно, наелось внутренностями Кусаки. Что ждет их в том случае, если под землей обитает не один, а несколько хищников и не все они утолили свой голод, думать не хотелось.

Он был уверен, что не сможет сомкнуть глаз до самого рассвета, но усталость все же брала свое. Несколько раз Лэн ловил себя на том, что задремывает, и просыпался, только уткнувшись носом в нерасчесанную конскую гриву. Потом он почувствовал, как кинжал выпадает у него из руки, но успел поймать клинок в нескольких дюймах от земли, после чего счел за лучшее убрать его обратно в ножны. Наконец, прижавшись к Драгоценному и согревшись его теплом, маг уснул.

За мгновение до того, как разноцветный поток сна унес его в таинственную страну грез, он услышал странный звук, доносившийся откуда-то из-под земли. Этот звук походил на перезвон серебряных колокольцев, но Лэн почему-то знал, что колокольцы здесь ни при чем. Это был смех, заливистый детский смех. Где-то в подземельях под башней, в темных коридорах из его тревожного сна, на берегу черного бездонного озера громко смеялся ребенок.

7

Снежная Твердыня показалась в разрывах плотных облаков к вечеру следующего дня. Облака плотной овечьей шапкой громоздились над высочайшей вершиной восточных гор, прозванной Белым Великаном. Столица князя Сариуша была выстроена в удобной для обороны расселине между двумя пиками, грозящими серому рыхлому небу своими ледяными пальцами. Над крепостной стеной возвышались три башни с развевающимися знаменами; насколько мог разобрать с такой дистанции Лэн, на серебристых полотнищах были изображены различные легендарные животные — грифон, единорог, левиафан.

Дорога, ведущая к воротам Твердыни, была вырублена прямо во льду. Широкие ступени, слегка присыпанные снегом, голубели под копытами Драгоценного. Маг ожидал, что конь будет скользить на этой ледовой лестнице, но тот ступал уверенно, хотя и не торопясь — к обычной для него ноше прибавились тяжелые переметные сумы, которые раньше вез погибший Кусака.

При мысли о Кусаке Лэну всякий раз делалось не по себе. Наутро после ужасной ночи он сделал попытку похоронить коня, завалив его камнями. Смысла в этом не было никакого — только лишняя работа, — но и оставлять изуродованный труп посреди башни магу не хотелось. При свете дня огромная рваная рана в брюхе коня произвела на него еще более жуткое впечатление. Неожиданно Лэну пришло на ум, что убившее коня существо пришло не извне, а изнутри — будто некий гигантский червяк с железными зубами, выросший в чреве Кусаки до размеров волкодава, прогрыз себе путь наружу сквозь его грудную клетку. Однако самое странное открытие ожидало его впереди. Когда он бросил на труп коня первую горсть камней, туго натянутая между вывернутыми ребрами кожа лопнула с неприятным щелкающим звуком. Преодолевая отвращение, Бар-Аммон протянул руку и прикоснулся к мертвому телу. Протянул — и тут же отдернул: труп Кусаки обжигал холодом. То, что происходило с мертвым конем, ничуть не напоминало обычное окоченение трупа — плоть Кусаки вымерзала изнутри, подобно тому, как превращаются в лед фрукты в выставленной на лютый мороз чаше. Шкура казалась хрупкой как стекло, морда покрылась синеватым налетом инея. Внутренности, вываливающиеся из вспоротого брюха, выглядели твердыми, будто вырезанными из красноватого дерева. Если бы конь пал на леднике, холод и ветер могли бы сотворить с ним нечто подобное, но в защищенной от непогоды башне замерзнуть так было совершенно невозможно…

Подъем к Снежной Твердыне занял у него несколько часов. Была уже ночь, когда Лэн въехал на широкий каменный мост, ведущий к воротам крепости. Расселина под мостом в темноте казалась бездонной, но где-то далеко внизу слышался едва различимый звук струящейся воды. Снегопад, к счастью, перестал — небо над горами приобрело глубину и цвет темного аметиста, и очертания крепостных башен угрожающе вырисовывались на фоне слабо светившегося в ночи ледника. Лэн преодолел уже половину моста, когда окованные черной бронзой ворота бесшумно распахнулись и навстречу ему выехала кавалькада закованных в доспехи всадников с высокими плюмажами на шлемах. Их кони ступали неслышно, словно призраки. Не успел Бар-Аммон сообразить, что к чему, как оказался в плотном кольце верховых латников. Драгоценный нервно заржал, вскидывая голову. Лэна пробрала дрожь, но он демонстративно осадил коня, всем своим видом показывая, что неожиданное появление всадников его нисколько не напугало.

— Я — Лэн Бар-Аммон, могущественный маг, прибывший из южных земель, — торжественно произнес он, обращаясь к воину, чей гребенчатый шлем был увенчан особенно длинными перьями. Скользнул взглядом по отполированному металлическому забралу, в узкой прорези которого чернели неподвижные глаза, и осекся, почувствовав, как язык примерзает к небу. Этим людям бессмысленно рассказывать о своих заслугах, отчетливо понял Лэн. «Им неинтересны мои регалии и мой послужной список. Я для них не более чем явившийся без спросу странник, осмелившийся приблизиться к стенам столицы. Сейчас они оттеснят меня к краю моста… потом грубо выдернут из седла и скинут вниз, в бездонную пропасть…»

Ничего подобного, однако, не произошло. Всадник молча мотнул своими перьями, указывая на ворота, потом отвернулся и, по-прежнему не производя ни малейшего шума, поскакал обратно в крепость.

Кто-то хлопнул Драгоценного по холке тяжелой рукой в кольчужной перчатке, и маг продолжил свой путь к вратам Снежной Твердыни, сопровождаемый безмолвным эскортом.

Они проехали широким, вырезанным в скале туннелем, тускло освещаемым вделанными в стены хрустальными линзами. За толстым слоем хрусталя ровно горел синеватый огонь, бросавший мертвенные блики на стальные доспехи всадников. Длинные уродливые тени бежали впереди отряда, скользя по гладким гранитным плитам. Кавалькада двигалась очень тихо — единственным звуком, эхом отдававшимся под сводами коридора, был цокот копыт Драгоценного. Наконец впереди показалась перекрывающая выход из туннеля решетка; предводитель эскорта подъехал к ней вплотную и трижды ударил в окованную металлом поперечину. За преградой блеснул свет, словно кто-то на миг опустил ладонь, прикрывавшую горящий фонарь, и решетка медленно пошла вверх. Наблюдая за всеми этими предосторожностями, Бар-Аммон несколько приободрился: кем бы ни были обитатели Снежной Твердыни, нападения врагов они опасались ничуть не меньше, чем обычные люди.

Внутренний двор крепости был темен и пуст. Эскорт в молчании пересек площадь и остановился у подножия высокой, суживающейся кверху башни из черного камня. Единственная дверь башни располагалась на уровне десяти локтей от земли; к ней вела лестница с узкими и скользкими на вид ступенями. Лэн оглянулся по сторонам: всадники неподвижно сидели в седлах, не пытаясь объяснить гостю, что ему следует делать дальше.

— Я прибыл с письмом к владыке Снежной Твердыни, благородному князю Сариушу, — на всякий случай объявил Бар-Аммон. — Надеюсь, вы сообщите об этом вашему господину…

Ему никто не ответил. Лэн пожал плечами, и тогда предводитель молча протянул руку в направлении двери башни.

— Я везу подарки для благородного князя, — предупредил маг, спешиваясь. Он похлопал рукой по покрывшимся корочкой льда переметным сумам. — Прошу вас доставить их князю в целости и сохранности.

Молчание. На миг у Лэна даже возникло сомнение, понимают ли горцы речь жителей долин, но проверять это в любом случае было уже поздно. Он последний раз обернулся к Драгоценному, потрепал его по морде и зашагал к лестнице.

Ступеньки и впрямь оказались скользкими. Лишь ценой немыслимых усилий Бар-Аммону удалось не сверзиться на землю на глазах у своих безмолвных стражей. На последней ступени маг остановился и, неосознанно подражая предводителю эскорта, трижды постучал в дверь. Она немедленно отворилась — мягко и бесшумно, как будто ее петли только что смазали дорогим маслом. Лэн перешагнул порог и очутился в абсолютной темноте.

Тьма обрушилась на него, как удар дубинки. Пока он моргал, пытаясь хоть что-то разглядеть в сгустившемся вокруг чернильном облаке, дверь тихо закрылась у него за спиной. Тишина залепила уши плотной шершавой ватой. Лэн сделал неуверенный шаг вперед… и едва не упал. Пол башни оказался еще более скользким, чем лестница. Маг осторожно пошарил руками вокруг себя, пытаясь дотянуться до стены, но не обнаружил ничего, за что можно было бы держаться.

Кто-то негромко хихикнул в темноте.

Лэн замер. Звук возник где-то поблизости, во всяком случае, он слышал его очень отчетливо. Возможно, если сделать шаг вперед, он даже окажется лицом к лицу с невидимым весельчаком… вот только лица этого не увидит. А хихикающий невидимка, судя по всему, обладает прекрасным ночным зрением и, стало быть, легко сможет ускользнуть от неуклюжего, беспомощного Бар-Аммона…

— Кто здесь? — неожиданно для самого себя спросил Лэн. Это прозвучало настолько жалко, что он даже устыдился. Однако произносить в таких обстоятельствах дежурную фразу о великом маге из южных королевств было еще более глупо.

— Ты, — ответил смеющийся бесплотный голос из темноты. Выдержал небольшую паузу, вновь серебристо хихикнул и добавил: — И я.

«Ребенок, — подумал Бар-Аммон. — Я заперт в черном, как угольный погреб, каменном мешке вместе с безумным ребенком. Интересно, что эти немые всадники сделают с подарками Замурру? Поделят между собой? Или все-таки отдадут князю?..»

— Кто ты? — спросил он, стараясь не выдать дрожи в голосе. — И почему здесь так темно?

Ответа не последовало. Что-то легкое скользнуло во тьме у самого его лица и коснулось щеки Лэна. Он почувствовал мгновенный озноб и отступил к двери, но поскользнулся и едва не упал. Это вызвало новый приступ смеха, на сей раз откуда-то сбоку.

— Я прибыл сюда не для того, чтобы играть в прятки! — раздраженно крикнул Лэн. — Я посланник князя Замурру, повелителя Уммы! Мне нужно поговорить с благородным Сариушем…

Опять прикосновение — на этот раз к шее. Бар-Аммон сделал попытку поймать невидимку, но не преуспел.

— О чем ты собрался говорить с благородным Сариушем? — со смешком поинтересовался голос. — Уж не привез ли ты ему письмо с объявлением войны?

— Не знаю, почему я должен говорить об этом с тобой, но могу тебя успокоить — ни о какой войне речь не идет. Князь Замурру, напротив, предлагает Снежной Твердыне дружеский союз. Но повторю еще раз, дитя: я не собираюсь обсуждать свою миссию ни с кем, кроме благородного князя Сариуша…

— А не говорится ли в твоем письме о юной принцессе Элии? — продолжал допытываться невидимка, не обращая внимания на предостережение мага. Лэн покачал головой, надеясь, что его собеседник увидит этот жест.

— Ты слишком любопытен. Я не могу рассказывать о секретном письме первому встречному…

Едва заметное дуновение холодного воздуха — и левая щека Лэна загорелась от пощечины.

— Еще раз оскорбишь меня — станешь кривым, — спокойно предупредил голос. — А позволишь себе еще одну глупость — ослепнешь.

Бар-Аммон с трудом сдержал ярость — проку от нее сейчас было бы немного.

— Хорошо, — медленно сказал он, — но ты же не представился. Я не могу быть уверенным, что не оскорблю случайно того, кто скрывает не только свой облик, но и свое имя…

Тихое хихиканье.

— У тебя на плечах голова или глиняный горшок? Подумай немножко, тебе это полезно…

Лэн потер ушибленную щеку.

— Принцесса Элия? Ну конечно, кто еще стал бы так интересоваться, что сказано об одной юной особе в письме властителя Уммы… Я прав?

— Долго же ты раздумывал, маг!

— Прости, я принял тебя за ребенка… Сколько тебе лет?

Шелест шелковой ткани. Ему даже показалось, что он разглядел какое-то неясное движение в темноте. Лэн невольно отшатнулся, но удара не последовало.

— Не слишком-то вы вежливы там, в речном княжестве… Женщин не принято спрашивать о таких вещах, ясно? Ладно, тебе скажу. Мне семь тысяч восемьсот девяносто два года — разумеется, по вашему счету.

— Ага, — хмыкнул Бар-Аммон, — и это самый подходящий возраст для того, чтобы выйти замуж, не так ли?

— Ах, значит, в письме Замурру говорилось о сватовстве? — промурлыкал голос. — Нет, мне во что бы то ни стало нужно увидеть его своими глазами!

— Письмо адресовано твоему отцу, принцесса. Не думаю, что ему понравится, если ты станешь читать то, что предназначено лишь для его глаз…

Невидимые пальчики ущипнули его за ухо — не больно, но унизительно. Лэн крутанулся на месте, забыв о том, как здесь скользко, и тотчас же очутился на полу.

— Да, — разочарованно протянул голос, — сдается мне, что Замурру и в этот раз решил сэкономить на посланнике…

Лэн понял, что потерял лицо окончательно и бесповоротно. Другой на его месте, возможно, впал бы от этого в уныние, но Бар-Аммону было не привыкать. Он поудобнее уселся на холодном гладком полу и забормотал себе под нос нечто неразборчивое.

— Что это ты делаешь? — подозрительно осведомился голос.

Маг усмехнулся.

— Мне не нравится то, как тут обращаются с гостями, девочка. И я спешу поделиться своими впечатлениями с князем.

— Ты хочешь сказать, что можешь разговаривать с ним на таком расстоянии? — В голосе прорезались презрительные нотки. — Да это никому не под силу…

— Никому, кроме повелителей духов. А я, если хочешь знать, такой и есть.

Ему показалось, что он слышит звон льдинок в горном ручье.

— Ты — повелитель духов? Скажи мне, какими же духами ты повелеваешь?

— Разными, дитя. Есть духи неба, а есть духи земли, и у каждого из них свой нрав и свои возможности. Сейчас я обращаюсь к духу невидимого эфира, который способен в одно мгновение передать мои слова не только князю Уммы, но даже человеку, находящемуся на противоположном берегу Южного моря…

— Ты несешь чушь, — холодно оборвал его голос. — Нет никаких духов эфира, это известно даже детям. Ты пытаешься обмануть меня, не зная, с кем разговариваешь… Ответь лучше, вчера ночью… ты не сталкивался ни с чем необычным?

Лэн почувствовал, как у него перехватило горло. Он попытался что-то сказать, но не смог и лишь судорожно закашлялся.

— Можешь не отвечать, я и так вижу, что сталкивался. Ты ведь останавливался на ночлег в Башнях Пришествия, не так ли? Ты видел то, что пришло под покровом ночи?

— Откуда ты знаешь?

Хихиканье. Скользящие, невесомые, то уходящие, то приближающиеся шаги.

— Все останавливаются там переночевать. Но не всем так улыбается удача, как тебе, маг. Ты знаешь историю Башен Пришествия?

— Нет. Знаю только, что выглядят они очень древними.

— Они были построены тысячи лет назад, ты прав. Их возвели люди, подобные тебе. Люди, считавшие себя повелителями духов. Они мечтали властвовать над стихиями… Ты способен властвовать над стихиями, маг?

— Не думаю, — честно ответил Лэн. — Это даже для меня слишком сложно. Но есть избранные…

— Вот-вот. — Голос явно оживился. — Строители башен тоже причисляли себя к избранным. Они годами читали заклинания и упражнялись в заклании бесчисленных жертв, стремясь вызвать Изначальных Духов. И в один прекрасный миг Духи снизошли к их молитвам.

— Духи? — осторожно переспросил Бар-Аммон. — А что это были за духи?

— Изначальных Духов не так много, — сурово ответил голос. — Духи Огня, Духи Льда, Духи Камня и Духи Воды. В те времена, о которых я рассказываю тебе, Духи Камня уже владели каменистыми предгорьями, а Духи Воды обитали в долине Желтой Реки. К счастью для этой земли, мастерства избранных оказалось недостаточно, чтобы вызвать Духов Огня, иначе наши прекрасные горы сгорели бы в пламени, подобно сухим щепкам. Нет, избранные привели на землю Духов Льда…

— Тех, кого называют карлисами? — брякнул Лэн.

Повисло гнетущее молчание. Наконец невидимка еле слышно вздохнул в темноте.

— А ты не такой уж невежа, каким хочешь казаться, маг. — Лэн не понял, чего больше в этих словах — раздражения или уважения. — Да, Карсуй Карлис — великий Изначальный Дух, давший начало всему роду Повелителей Льда. По его имени их тоже называют карлисами… и они стараются быть достойны своего прозвания. Сам Карсуй Карлис низвергся с небес весь в сиянии ледяных кристаллов и, увидев, какие мелкие существа осмелились потревожить его в Вечной Обители Льда, пришел в ярость. Он не стал карать дерзких людишек собственноручно — для этого он слишком велик. Но с ним пришли Повелители Льда, его создания, его дети… Они разрушили Башни Пришествия и убили всех, кто был там. Потом они обрушились на дома людей, селившихся вокруг Башен, и превратили их в лед. Они убивали людей повсюду, где только находили. А когда в горах больше не осталось ни одного человека с отвратительной теплой кровью, Повелители Льда выстроили свой город — высоко, у самых вершин. Они назвали его Снежной Твердыней… По крайней мере, так гласит легенда…

Эхо испуганно забилось под невидимыми в темноте сводами. Бар-Аммон кашлянул.

— Почему же люди вновь вернулись сюда? Неужели не страшно жить в городе, созданном демонами?

Холодные пальчики — скорее девичьи, чем детские, — коснулись его шеи и замерли, сжав пульсирующую под ухом жилку.

— А где ты видел в горах людей, маг?

Теперь Лэн мог протянуть руку и схватить своего таинственного собеседника, но делать это ему совершенно расхотелось. Он сидел, смирный, как кролик, посаженный в клетку, и пытался представить, как выглядит та, что стоит сейчас в двух шагах от него.

— Стражи на перевале, — выдавил он наконец.

— Обыкновенные разбойники, трусливые и жадные. Они служат Хозяевам Камня, получают от них плату да еще и путников обирают… Сколько они взяли с тебя, Бар-Аммон? Пять золотых?

— Десять, — ответил ошеломленный Лэн. — Но откуда ты…

— Жалкие ублюдки! Даже перед лицом смерти клялись, что потребовали с тебя только три монеты… Я побывала у них нынче ночью. Обычно я не спускаюсь так низко, но мне, видишь ли, захотелось разузнать о тебе побольше.

— Обо мне?.. — беспомощно переспросил Бар-Аммон.

Собеседник тихо хихикнул.

— Ты полагаешь, Замурру в первый раз присылает нам послов? Но прежде они все были на одно лицо, тупые големы, не лучшего качества к тому же. Ты вроде не похож на голема… Ну-ка, а есть ли у тебя их клеймо?..

Пальцы невидимки скользнули ниже и ощупали то место, в которое однажды тыкал рыбой Озимандия.

— Ты человек… — произнес голос с непонятной интонацией. — Почему ты служишь Замурру?

— Он платит, — коротко ответил Лэн, хорошо усвоивший инструкции Начальника Писцов. — Знаешь, странствующие повелители духов чем-то похожи на наемников. Мне все равно, кому служить, лишь бы меня не пытались надуть при расчете.

— А между тем именно это с тобой и сделали. — Невидимка убрал руку, и Бар-Аммон немного расслабился. — Тебя хладнокровно отправили на верную смерть… Нет, хладнокровно — неправильное слово. У големов нет крови, да и холода в них не много. Тебя обрекли на смерть равнодушно. Глиняные демоны всегда так поступают. Сколько ты прожил среди них?

— Я пришел в Умму два месяца назад. Но я не понимаю, о каких големах ты говоришь?..

Негромкий вздох в темноте.

— Ты хочешь сказать, что два месяца прожил с этими лепешками из речного ила и даже не понял, с кем имеешь дело? Ох, Бар-Аммон, кажется, я все-таки очень ошиблась в тебе…

— Да откуда ты вообще что-то обо мне знаешь? — вспылил Лэн и тут же получил увесистую затрещину.

— Не смей повышать на меня голос! Не забывай, что я дочь князя! Ты понравился мне там, в Башне Пришествия. Ты был такой… смелый… Видно было, что ты очень боишься, но ты защищал своего коня… угрожал мне этим своим дурацким кинжалом…

— Тебе? — онемевшими губами вымолвил Бар-Аммон. Весь ужас вчерашней ночи в одно мгновение обрушился на него. Темнота… скользящие, крадущиеся шаги… тревожное ржание Драгоценного… прозрачный силуэт, плывущий к черному провалу под постаментом… Неужели сейчас он разговаривает с чудовищем, которое разорвало Кусаке грудную клетку так же легко, как ребенок разрывает сухой осенний лист?..

— Что, испугался? Не нужно. Пока не нужно. Я не собираюсь тебя убивать… потому и разговариваю сейчас с тобой. Одним словом, ты мне понравился. Я не поленилась спуститься к этим толстым бездельникам, охраняющим тропу, и хорошенько расспросила их о тебе. Правда, как выяснилось, они мне все равно солгали… Тогда я стала ждать тебя. Я приказала своим охранникам встретить тебя на мосту… потому что если бы ты попал в руки слуг моего отца, то не дожил бы до утра. Лэн упрямо помотал головой.

— Но почему? Я посланник князя, я везу важное письмо, я должен обсудить с твоим отцом вопрос о твоем замужестве… Кому придет в голову убивать такого посланника?

Принцесса — а теперь Лэн уже не сомневался, что разговаривает именно с ней, — вновь тихонько вздохнула.

— Ты все-таки очень глупый человек, Бар-Аммон. Големы навели на тебя морок, и ты перестал различать, где правда, а где ложь. Помнишь, я говорила тебе, что ты не первый посланник Замурру? Раз в год князь Уммы пытается предложить мне брачный союз. Каждый год к нам в горы приходят тупые как бараны големы и приносят письма с одними и теми же словами. Это продолжается не год и не два, Бар-Аммон. Замурру принялся надоедать мне сразу после бесславного поражения в Битве Трех Князей…

— Но это же было очень давно! Послушай, я не скрываю, что не слишком хорошо знаком с историей этих земель, но в том сражении участвовал, по-моему, еще дед нынешнего князя Уммы!

— У големов нет родителей, Бар-Аммон. Они появляются на свет из глины, которую извергает из своего мерзкого зада речной червяк Суббахи. Когда они стареют — глина ведь трескается от времени, — их отводят в подземное святилище Речного Бога, бросают в большой чан и размешивают дубовыми палками, а потом лепят заново. Кстати, тебе повезло, что ты не остался в Умме на праздник Урожая. Чужеземцы редко приходят в княжество Желтой Реки, но, если уж они туда попадают, во время праздника их торжественно кидают в Купель Суббахи…

— Зачем? Ведь человека нельзя вылепить заново…

— Да что ты! — снова хихикнула принцесса. — Неужели? С человеком, если хочешь знать, можно сделать что угодно. Заморозить, сжечь, превратить в камень… Почему же из него нельзя вылепить глиняного болвана? А откуда, ты думаешь, взялись все эти толпы крестьян, что с утра до ночи работают на полях твоего повелителя? О, когда-то все они были обычными живыми людишками из плоти и крови… Но мы отвлеклись, маг. Как ты думаешь, почему Замурру так добивается моей руки?

— Понятия не имею, — буркнул Лэн. Ему отчетливо вспомнился ночной разговор с Озимандией. — Проклятье, принцесса, только не говори, что ты думала о замужестве еще во времена этой исторической битвы…

— А что тут такого? — удивленно спросила Элия. — Мы, Повелители Льда, живем практически вечно — и сейчас я ничуть не хуже, чем была сто лет назад, уверяю тебя. Замурру увидел меня как раз на поле боя, когда мы сошлись лицом к лицу у штандарта Снежной Твердыни. Позже он уверял, что был поражен в самое сердце, но я-то знаю, что он меньше всего думал о моей красоте. Если бы я приняла его предложение, он стал бы зятем моего отца и получил бы право владеть Горной Страной после его смерти…

— Но ты же сама говорила, что карлисы бессмертны, — не удержался Бар-Аммон.

Принцесса раздраженно фыркнула.

— Не бессмертны, а вечны. Разница очень существенная. Карлиса можно убить… если повезет, разумеется. В любом случае женитьба на мне дала бы Замурру большое преимущество. Став моим мужем, он мог бы попробовать организовать убийство моего отца… кто знает, на какое коварство способны глиняные мозги! А отказать ему означало нанести проклятым големам оскорбление… и формальный предлог для очередной войны. Поражение в Битве Трех Князей ничему не научило этого выскочку! Еще бы, глины в его распоряжении сколько угодно. А мы, хоть и вышли победителями, потеряли слишком много воинов, чтобы позволить втянуть себя в новую заварушку…

«Кто-то из нас сошел с ума, — подумал Бар-Аммон, — и по-моему, этот кто-то — я».

— Поэтому мы играли в игру, — продолжала между тем Элия. — Замурру слал нам своих големов, но они почему-то никогда не добирались до цели. Кого-то утаскивали чудовища, обитающие в озере у Падающих Вод, кого-то убивали Стражи Перевала, ну а некоторым удавалось дойти до самих Башен Пришествия. Догадываешься, что с ними случалось?..

Лэн хмуро кивнул. В трех шагах от него едва заметно просвечивал сквозь тьму туманный контур тонкой, как ива, фигурки. В ней не было ровным счетом ничего угрожающего, но Бар-Аммон никак не мог отрешиться от мысли, что эта тростиночка распотрошила и превратила в кусок льда огромного свирепого коня.

— И вот наконец он решил изменить тактику. Не очень-то похоже на тугодума Замурру, но, пожалуй, остроумно. Послать в Снежную Твердыню человека, да не просто человека, а мага… Скажи, а давал ли тебе князь какие-нибудь особые поручения?

— Даже если и так, говорить об этом я не вправе. — Лэну не удалось скрыть сквозившую в голосе неуверенность. — Давай не будем затрагивать эту тему…

— Ты что же, думаешь, что у тебя есть выбор? — презрительно усмехнулась принцесса. — Я и вправду не хочу тебя убивать, но, если ты станешь упрямиться, я могу рассердиться. Помнишь, что случилось с твоей лошадкой?

«Да, — подумал Лэн, — пожалуй, я не очень хочу играть в эту игру. В конце концов, если уж вляпался в дерьмо, не стоит на нем плясать…»

— Ну хорошо, — сказал он неохотно. — Поручение у меня только одно — я должен взглянуть на тебя магическим зрением и решить, годишься ли ты князю в жены…

Неожиданный и очень сильный удар швырнул его наземь. Если бы Лэн уже не сидел на полу, он наверняка расшиб бы себе голову.

— Не смей мне лгать, — с угрожающим спокойствием произнесла Элия. — Я терпеть не могу обманщиков. Замурру, возможно, туповат, но он не стал бы давать столь идиотское поручение тому, кто не способен отличить человека от глиняного болвана.

Бар-Аммон завозился на скользком полу, приходя в себя после удара.

— Принцесса, — с трудом выговорил он, — клянусь, что князь дал мне именно это поручение… Я же не знал тогда, что он уже не первый раз сватается к тебе…

— И что, ты и вправду можешь разглядеть что-то своим магическим зрением? — полюбопытствовала Элия и вдруг прикрикнула: — Только не лгать!

— Я тебя и обычным-то не вижу, — пожаловался Лэн. — Вообще, конечно, повелители духов владеют этим искусством…

— Плевать мне на повелителей духов, — грубо оборвала его принцесса. — Я спрашивала о тебе!

Бар-Аммон не любил сознаваться в своем бессилии, но что-то подсказывало ему, что в данном случае выгоднее сказать правду.

— Нет, — вздохнул он. — У меня нет никакого магического зрения.

Холодные пальцы вновь притронулись к его лицу, и он напрягся, ожидая новой пощечины, но принцесса лишь небрежно потрепала его по щеке.

— Вот видишь, как просто говорить правду… И ты полагаешь, что за два месяца даже такой тупица, как Замурру, не понял бы, на что ты по-настоящему способен? Так зачем же ему было давать посланнику заведомо бессмысленное поручение?

Голос Элии звучал по-прежнему спокойно, но Лэн чувствовал — одно неверное слово, и ему попросту оторвут голову. Он лихорадочно пытался придумать хоть какое-то правдоподобное объяснение странным действиям князя Уммы, и вдруг вспомнил о кольце, которое дал ему Начальник Писцов. За всеми треволнениями последних дней он напрочь забыл об этой части своего задания. Принцессе, конечно, ничего не стоило усомниться в его искренности и на сей раз, но тут он по крайней мере мог предъявить ей вещественное доказательство.

— Погоди! — нервно вскричал он. — Есть еще кое-что… Одну минутку… — Трясущимися пальцами Лэн расстегнул куртку и нашарил потайной карман. Вытащил тяжелую коробочку и потряс ею перед собой. — Вот, погляди! Ты же видишь в темноте, не так ли?

— Что это? — холодно осведомилась Элия.

— Кольцо, — торопливо объяснил Лэн. — Кольцо Суббахи, реликвия Уммы. Я должен был надеть его тебе на палец… в случае, если бы счел тебя подходящей невестой…

Воцарилось тяжелое молчание, с каждой секундой которого Бар-Аммон все больше убеждался в том, что опять сказал что-то не то. Наконец он почувствовал, что коробочку аккуратно вынули у него из пальцев. В тишине отчетливо треснула сломанная восковая печать.

— Кольцо Суббахи? — медленно проговорила принцесса с какой-то новой, непонятной ему интонацией. — Что за странные шутки!.. Он действительно хотел, чтобы я его надела?..

— Да, принцесса, — кротко ответил Бар-Аммон. — Но я должен был отдать тебе кольцо только после проверки.

— Не мели чушь! — раздраженно прикрикнула Элия. — Ты же сам признался, что не владеешь магическим зрением…

Она пробормотала что-то на неизвестном Лэну языке, звучавшем так жутко, что мага пробрала дрожь.

— Ты уверен, что рассказал мне все? — мягко поинтересовалась принцесса, прекратив бормотать.

Лэн, с тревогой всматривавшийся во тьму, быстро закивал.

— Клянусь благодатью богини Истури! Если, конечно, не считать того, что я должен был передать твоему отцу дары князя Уммы…

— Никакие дары не могут идти в сравнение с кольцом Речного Дракона, — задумчиво произнесла Элия. — Я не понимаю, почему Замурру решился на такой шаг… просто не понимаю…

Бар-Аммон, затаив дыхание, ждал своего приговора. В том, что это будет именно приговор, он уже не сомневался.

— А раз так, то я должна как следует над этим поразмыслить, — решила наконец принцесса. — Что ж, повелитель духов, тебе везет. Ты останешься жить… пока. Я отпускаю тебя. Мои слуги покажут место, где ты сможешь переночевать.

Лэн почувствовал себя человеком, выбравшимся из пасти крокодила. Он глубоко вздохнул и поднялся, отчаянно балансируя на скользком полу.

— Кольцо пока побудет у меня, — пояснила Элия. — Возможно, я покажу его отцу…

— Кстати, об отце… — Бар-Аммону удалось добраться до стены, и это придало ему смелости. — Я ведь должен был с ним встретиться…

— Можно подумать, у него нет больше дел, — хмыкнула принцесса. — А если б и не было, зачем тебе с ним встречаться? Думаешь, все карлисы такие же добрые и терпеливые, как я? Да отец тебя в первую минуту превратит в ледяную статую и украсит ею свой дворец… хотя дворец-то как раз вряд ли. Но для его охотничьего домика ты отлично сгодишься…

Лэн попятился к двери и попробовал потянуть ее на себя. К большому его облегчению, она подалась так же легко, как и час назад.

— Постарайся поспать, — посоветовала Элия на прощание. — Возможно, это твоя последняя ночь. Я найду тебя, когда буду готова…

Бар-Аммон слегка отворил дверь и, не оборачиваясь, протиснулся в щель. Застывшие на площади всадники на мгновение показались ему близкими, словно родные братья. Он приветливо помахал им и принялся спускаться по скользкой крутой лестнице.

8

Заснуть он так и не смог. В комнате, куда его привели, стоял лютый мороз. Ни камина, ни очага Лэн не обнаружил, как ни старался. Посередине комнаты громоздилась огромная глыба темно-красного камня, застеленная белой шкурой какого-то крупного животного. Предполагалось, видимо, что она послужит гостю ложем. Лэн сорвал шкуру, оказавшуюся, по счастью, толстой и мохнатой, завернулся в нее и до рассвета ходил от стены к стене, время от времени подпрыгивая и приседая.

Когда в узкие окна комнаты потянулись бледные пальцы рассвета, Бар-Аммон окоченел так, что не мог уже даже подпрыгивать. Он доковылял до тяжелой каменной двери и принялся скрести ее замерзшими пальцами. С тем же успехом можно было царапать скалу. Стражники, если они и стояли в коридоре, никак не реагировали на его слабые попытки привлечь к себе внимание. Да и чем коридор так уж отличался от той клетки, куда его поместили? Ясно же, что не наличием камина. «Ледяные демоны не любят огня, — тупо повторял про себя Бар-Аммон, — прав был Озимандия, когда говорил про единственный способ одолеть карлисов… Но откуда же мне взять огонь в этом проклятом городе? Положим, в тюках кое-что было… кое-что, годящееся для устройства небольшого магического фонтана пламени… но тюки забрали слуги Элии…»

Холод парализовал волю Лэна, мышцы одеревенели и перестали слушаться. Он медленно сполз по шершавой плите на пол и прислонился к двери. Засунул потерявшие чувствительность пальцы в полость меховой куртки, где было чуть-чуть теплее от обреченно продолжавшего биться сердца. Лэн слыхал о том, что смерть от холода считается одной из самых безболезненных — вроде бы просто засыпаешь, и все, — но теперь убедился в лживости этих рассказов. Сна не было ни в одном глазу, а тело ломило так, будто оно только что побывало под копытами табуна диких лошадей. Маленькие металлические молоточки изо всех сил колотили в виски, мочевой пузырь пронзало тонкой зазубренной иглой. «Хорош же я буду, — с бессильной злобой подумал Лэн, — когда слуги принцессы придут за мной: завернутый в дурацкую шкуру, плавающий в луже собственной мочи… Нет, нужно немедленно что-то придумать!»

Пальцы сами нашарили висевший на шее заветный кисет и вытянули его наверх из-под ворота накидки. Самым сложным оказалось растянуть шнурок, перетягивавший горлышко. С третьей или четвертой попытки это наконец удалось, и Бар-Аммон, неловко наклонившись, засунул нос прямо в мешочек. Содержимого в мешочке оставалось совсем немного, но на одну понюшку должно было хватить. Он зажмурился и изо всех оставшихся сил втянул в себя воздух.

Обычно порошок холодил ноздри и щекотал небо, но теперь Лэн ничего подобного не почувствовал. Он даже успел испугаться, не вышло ли какой ошибки, и в этот момент порошок подействовал. В голове у Бар-Аммона мягко взорвалось что-то. теплое и обволакивающее; вниз по позвоночнику пробежала приятнейшая вибрация. Боль мгновенно отпустила. Зрение невероятно обострилось; теперь он видел не только мельчайшие трещинки в каменной двери, но и посверкивающие в них крупинки слюды, и темные потеки каменной смолки, и мельчайшие сколы поверхности, обработанной каким-то грубым орудием. Потом он услышал свое дыхание — неглубокое, прерывистое дыхание больного, измученного человека — и ощутил, как слабо и вяло бежит по жилам холодная кровь. Он напрягся, представляя себе медленно пульсирующий в животе горячий, как солнце, шарик. От шарика во все стороны расходились живительные волны, разогревающие замерзшие мышцы и убыстряющие ток крови. Холод постепенно отпускал Бар-Аммона; он поерзал на полу, пытаясь устроиться поудобнее, и обнаружил, что вновь обрел способность двигать руками и ногами.

Потом в носу у Лэна засвербело, и он оглушительно чихнул. В то же мгновение дверь, к которой он прислонялся спиной, заскрежетала, открываясь, и маг выпал бы в коридор, если бы не чьи-то сильные руки, схватившие его за плечи. Высокий скрипучий голос произнес над ним несколько слов на незнакомом лающем языке. Бар-Аммона рывком поставили на ноги, и он увидел перед собою две закованные в черные доспехи фигуры. В отличие от вчерашних всадников, стоявшие перед ним не носили шлемов с плюмажами; головы их были упрятаны в странные конусы со срезанной верхушкой и узкими вертикальными прорезями для глаз. Мага пронзило мгновенное и донельзя неприятное чувство — будто бы там, под доспехами, скрывались не люди и даже не ледяные демоны, а какие-то вовсе непредставимые и чуждые человеку создания. В следующую минуту один из пришельцев грубо подтолкнул Лэна к выходу, а другой сорвал у него с плеч белую шкуру и кинул себе под ноги.

Что-то было не так. Все органы чувств Бар-Аммона, восприимчивость которого многократно возросла под действием порошка, вопили о том, что происходит какая-то непоправимая, роковая ошибка. «Я найду тебя, когда буду готова», — пообещала Лэну принцесса. Маг не особенно надеялся, что она явится за ним лично, но те, кто вел его по коридору, совсем не походили на ее слуг. В каждом их движении ощущалась непреклонная, жестокая властность. С Лэном они обращались с таким пренебрежением, будто он был безмозглым и грязным животным: стоило ему замедлить шаг, немедленно следовал короткий болезненный тычок в спину, но всякий раз после этого его конвоиры издавали брезгливое шипение, свидетельствовавшее о том, насколько им неприятно к нему прикасаться. В конце концов он приноровился к их мерной поступи и даже стал поглядывать по сторонам, пытаясь понять, куда же его ведут.

Лэн помнил, что накануне слуги Элии привели его к какому-то массивному ступенчатому строению, верхушка которого терялась в ночной тьме. Теперь стражи в черных доспехах вели его бесконечными свивающимися в спираль коридорами, постепенно поднимавшимися все выше под небольшим углом. Стены были облицованы полупрозрачным зеленоватым камнем, цветом напоминавшим изумруд, а фактурой яшму. Порой Лэну казалось, что узоры на стенах образуют сложные перетекающие друг в друга картины, а иногда он явственно различал вплавленные в камень фигуры каких-то существ. По мере того как коридор сужал свои петли, все туже закручиваясь вокруг оси загадочного здания, идти становилось все тяжелее; ноги Лэна заскользили на отшлифованном до зеркального блеска полу, и он тут же получил несколько брезгливых пинков от своих конвоиров. Неяркий свет, лившийся из спрятанных где-то под сводами коридора лампад, потускнел и сделался неживым. Сам воздух впереди как будто сгустился и превратился в плотный вязкий кисель, сковывающий движения. Замурованные в прозрачных стенах фигуры приобрели гротескные, угловатые очертания, их лица — или морды — растягивались в безмолвном крике, трагически чернели глубокие провалы глаз.

Тут с Бар-Аммоном приключилось что-то совсем странное — он почувствовал внезапное удушье, горло перехватило судорогой, ноги подкосились, и он без сил рухнул на скользкий холодный пол. По всему телу мага пробегала крупная дрожь, легкие жгло невидимым огнем. Черные фигуры стражей угрожающе нависли над ним, он ощущал приходившиеся под ребра удары окованных металлом сапог, слышал отрывистые грубые команды, но не мог заставить себя напрячь мышцы и подняться. Наконец конвоиры поняли, что дальнейшее избиение не даст результата. Железные пальцы впились в предплечья Бар-Аммона и с силой рванули вверх.

Сознание ускользало; Лэн чувствовал, что его продолжают тащить куда-то; как сквозь пелену тумана, видел, что коридор обрывается, переходя в большой зал, потолок которого подпирают ряды стройных полупрозрачных колонн, мерцающих слабым синеватым светом. В промежутках между колоннами пролегли глубокие тени; там смутно угадывались чьи-то огромные силуэты, похожие на сидящих великанов с косматыми головами. По залу гулял сильный ветер; он ощутимо колебал тяжелые завесы плотного воздуха и звенел невидимыми колокольчиками, подвешенными к потолочным балкам. Время от времени в поле зрения Бар-Аммона попадали неглубокие круглые резервуары с водой, врезанные прямо в пол; вода в них имела тревожный багровый оттенок разбавленной крови и казалась покрытой тоненьким слоем льда.

Черные стражи волокли его в дальний конец вытянутого зала, где, полускрытая падающей с потолка завесой из темного тюля, возвышалась какая-то титаническая фигура. Теперь они тащили мага спокойно и деловито, как муравьи, влекущие в муравейник гусеницу, и эта их деловитость пугала Лэна куда больше, чем неожиданная вспышка ярости в коридоре. Внезапно движение прекратилось; Лэн почувствовал, что конвоиры отпустили его, и немедленно рухнул на пол. Тишину разорвал чей-то истошный, похожий на кошачий вопль, в котором Лэн с некоторым запозданием опознал боевой клич. Железо стукнуло о железо, опять коротко пролаяли голоса, и по надвинувшейся буре звуков Бар-Аммон определил, что над ним началась схватка.

Он сжался в комок, закрыв руками лицо и подтянув колени к подбородку. Накатившая на него в коридоре дурнота не позволяла предпринять ничего более эффективного; он не мог ни сражаться, ни убежать, так что ему оставалось лишь дожидаться исхода непонятного столкновения. Вокруг топтались чьи-то закованные в металл ноги, несколько раз в ребра Лэну вонзилось что-то тупое и твердое, а потом прямо на него рухнуло неимоверно тяжелое тело. Голоса продолжали лаять, но теперь в них явно звучали ярость и отчаяние, свойственные обреченным на гибель воинам. Вдруг Бар-Аммона схватили за лодыжки и с необычайной силой выдернули из-под придавившей его неподвижной туши. При этом маг больно стукнулся затылком об пол, и в голове у него помутилось.

Лэн пришел в себя в тот момент, когда некто, облаченный в серебристые латы, взваливал его на плечи, словно куль с зерном. Маг успел заметить, что один из его конвоиров уже лежит на полу, разрубленный от плеча до пояса; крови под ним почему-то не было. Второй отбивался от трех одновременно наседавших на него противников — у тех на шлемах раскачивались пышные плюмажи, придававшие им сходство со слугами Элии. Еще двое воинов в украшенных перьями шлемах лежали бездыханными на отполированных до зеркального блеска плитах — конвоиры Лэна оказались не из тех, кто дешево продает свою жизнь. Впрочем, все это пронеслось перед глазами Бар-Аммона за считаные мгновения — тот, кто схватил его, бросился бежать куда-то в глубь зала, мимо черной завесы. Голова мага болталась на уровне поясницы обладателя серебристых доспехов, поэтому он не смог толком рассмотреть то, что произошло дальше. Может быть, и к лучшему.

Когда они миновали черную завесу, из-за нее раздался громоподобный рев, от которого у Лэна заложило уши. Полупрозрачная ткань содрогнулась, выпячиваясь, будто кто-то или что-то стремилось выбраться из-за нее на свет. Внезапно Бар-Аммону показалось, что фигура за завесой движется — огромное, высотой в тридцать локтей, тело медленно распрямлялось, словно пробуждаясь от долгого сна и протягивая вперед свои исполинские конечности. Потом завеса с треском сорвалась с крюков, и Лэн на долю секунды увидел скрывавшегося за ней монстра — увидел, чтобы тут же зажмурить глаза.

В это время его похититель неожиданно остановился, и маг затаил дыхание, ожидая, что сейчас чудовищное существо догонит их и разорвет пополам или растопчет своими огромными ступнями. Он действительно услышал приближающиеся тяжелые шаги, но в следующую секунду впереди что-то звонко хрустнуло, и похититель Лэна, склонив голову, нырнул в маленькую неприметную дверцу, спрятанную между двумя колоннами.

Маг что было сил вцепился руками в серебристый доспех — и, как выяснилось, не зря. За дверью оказалась то ли яма, то ли очень крутой наклонный спуск без ступенек — во всяком случае, несколько невыразимо долгих мгновений Лэн чувствовал себя падающим с большой высоты. Откуда-то сверху раздавался разгневанный рев чудовища, слабевший по мере того, как Лэн и его спаситель падали все ниже и ниже. Полет завершился падением в ледяную воду, обжегшую Бар-Аммона, словно самый крутой кипяток. Мышцы мага свело судорогой, рот помимо его воли раскрылся в отчаянном крике, и вода немедленно хлынула в легкие. Перед глазами вспыхнули огненные круги, голову стиснул стальной обруч, и сознание вновь оставило Лэна — на этот раз надолго.

… Он не сразу понял, что открыл глаза, — вокруг царила непроницаемая тьма. Тело ломило так, будто его только что вытащили из-под виноградного пресса, но шевелить пальцами Бар-Аммон все-таки мог. Стеная и охая, он ощупал поверхность, на которой лежал, — судя по всему, это были шкуры каких-то животных, на удивление мягкие и теплые. Продолжая свое исследование, Лэн убедился, что лежит на них совершенно обнаженный, прикрытый до пояса такой же шкурой. Шкуры ощутимо попахивали то ли козлом, то ли еще каким-то животным, но сейчас Бар-Аммону было не к лицу привередничать. Он остался жив и наконец-то находился в тепле, а события последних двух дней научили его ценить эти маленькие удовольствия.

Лэн пошевелился и попробовал сесть, но избитое тело отозвалось такой болью, что он со стоном откинулся обратно на шкуры. Мгновение спустя темнота у его изголовья словно сгустилась и знакомый насмешливый голос спросил:

— Ну что, маг, пришел в себя?

— Принцесса? — выдохнул Лэн. Язык с трудом ворочался у него во рту. — Ты?..

— Что за глупый вопрос! Разумеется, я. Теперь ты мой должник, человечек, — я спасла тебя от участи, которая в тысячу раз хуже смерти. Еще минута — и ты попал бы на алтарь Изначального…

— Изначального? — тупо переспросил Бар-Аммон.

Элия хихикнула.

— Карсуя Карлиса, Великого Изначального Духа. Я рассказывала тебе о нем.

Лэн вспомнил огромную фигуру за завесой, и его затрясло.

— Но ты говорила, что он слишком велик, чтобы убивать людей…

— Разумеется, нет! Ты же не убиваешь муравьев, правда? Но ведь это и был не сам Изначальный, а только его здешнее воплощение. Ему приносят жертвы как знак уважения Повелителей Льда к своему прародителю. Ты находился на волосок от того, чтобы стать такой жертвой, человечек…

— Значит, ты спасла меня? — проговорил Лэн, натягивая шкуру до груди. — Зачем?..

Он по-прежнему не видел лица Элии, но готов был поспорить, что, перед тем как ответить, она саркастически ухмыльнулась.

— Я не люблю, когда мою добычу уводят у меня из-под носа, — фыркнула принцесса. — К тому же отец обещал подумать над моим предложением, а сам, видно, решил под шумок избавиться от столь опасного гостя…

— Опасного? — удивился Бар-Аммон. — Чем же я опасен?

— Неужели ты еще не догадался? Да для нашего рода ты хуже целой тысячи вражеских солдат, если бы они каким-то чудом оказались здесь, в центре Снежной Твердыни…

В других обстоятельствах такое сравнение польстило бы Лэну, но сейчас он почувствовал себя крайне неловко.

— Кольцо, — терпеливо, будто разговаривая с ребенком, объяснила Элия. — Кольцо Суббахи, отвратительной водяной твари. Свадебный подарок князя Замурру. Это действительно очень ценная реликвия, человечек. По древней традиции, надевший на палец кольцо Суббахи получает право властвовать над долиной Желтой Реки и народом Уммы. Потому-то я так и удивилась, услышав о столь щедром даре глиняного князя…

— Так что же это выходит? — прервал ее Лэн. — Если бы я вздумал надеть это кольцо, Замурру пришлось бы потесниться на своем троне?

— Для человечка, который тщится быть волшебником, ты слишком нетерпелив. Не хочешь узнать о других свойствах этой вещицы?

— Хочу, — смиренно ответил Бар-Аммон. Зазвучавшие в голосе принцессы ледяные нотки испугали его, и он решил впредь быть повежливее.

— Если бы ты надел кольцо Суббахи, то немедленно превратился бы в комок глины, — сообщила Элия после небольшой паузы. — Такова, видишь ли, его мерзостная сущность, о которой поведал мне старейший советник моего отца, весьма сведущий в тайнах карлис. Более того, кольцо, которое ты принес в Снежную Твердыню, оказалось настолько могущественным, что обратило бы в глину любого, кто продел бы в него свой перст, — и меня, и самого князя Сариуша…

— Сариуша? — пораженно воскликнул маг, забыв о своем намерении не перебивать принцессу. — Неужели повелитель карлисов не погнушался бы надеть кольцо, означающее помолвку с князем Замурру?

Принцесса сухо хохотнула.

— Уверяю тебя, Бар-Аммон, ради обладания Уммой мой отец не погнушается ничем. И твой глиняный князь наверняка рассчитывал именно на это.

— Но зачем ему превращать в глину Сариуша?

— Чтобы обезглавить Снежную Твердыню, глупец! Борьба между Повелителями Льда и големами идет много веков, но договор, подписанный в стародавние времена, запрещает применять грубую силу для достижения своих целей. Поэтому…

— А как же Битва Трех Князей? — снова не удержался Лэн.

— Потому она и оказалась столь разрушительной как для нас, так и для големов. За нарушение договора пришлось платить, а те, кто стоит на его страже, не ведают снисхождения. Короче говоря, Замурру решил нанести удар отравленной иглой — то, чего мы от него никак не ожидали. Признаюсь, я была уже готова принять этот дар, да и отец мой смотрел на кольцо Суббахи с вожделением. И если бы не своевременное вмешательство старого советника…

— Прости, принцесса! — искренне воскликнул Бар-Аммон. — Я не ведал об ужасных свойствах кольца!..

— Не сомневаюсь, — усмехнулась Элия. — Ты слишком глуп, чтобы прозревать последствия подобных шагов. Заметь, я ни в чем тебя не виню. Более того, я даже спасла тебя от неминуемой гибели на алтаре, заплатив за твою жалкую жизнь жизнями трех своих верных воинов. Да и княжеские гвардейцы, которых отец послал проводить тебя к месту жертвоприношения, погибли напрасно…

— Что я могу для тебя сделать? — Сердце Лэна забилось так быстро, будто он только что пробежал десяток фарсангов. — Приказывай, и я буду рад хотя бы отчасти отплатить тебе за твое благородство и доброту!

— Не мели чушь, — оборвала его принцесса. — Доброта и прочие ваши человеческие качества здесь ни при чем. Ты мне нужен, и ты, я надеюсь, мне поможешь.

На руку Лэна, сжимавшую толстый край шкуры, легла узкая холодная ладонь. Маг ощутил, как на безымянный палец скользнуло толстое, немного шершавое кольцо, и страшно перепугался.

— Это кольцо Суббахи?.. — спросил он шепотом.

— Оно самое. — Элия хохотнула. — Не бойся, в глину оно тебя уже не превратит. Это заклятие мы с него сняли. Теперь это вполне безобидное, милое колечко.

Поскольку с Лэном действительно не происходило ничего необычного, он решил, что принцесса ему не лжет. Но и всей правды она ему явно еще не сказала.

— Что я должен с ним делать? — пересохшими губами проговорил маг. — Ты же даешь мне его с каким-то умыслом?

Принцесса потрепала его по щеке, и на этот раз ее пальцы уже не показались ему холодными.

— Мой проницательный маг! — Она игриво ущипнула Лэна за ухо. — Ты наконец-то начинаешь догадываться, что такие вещи никогда не делаются просто так. — Голос ее внезапно стал сухим и строгим, хотя рука продолжала ласково поглаживать шею Бар-Аммона. — Ты вернешься в Умму. Потребуешь встречи с князем и вернешь ему его свадебный дар. Больше от тебя ничего не потребуется. Просто увидишь Замурру и отдашь кольцо.

— И все? — недоверчиво спросил Лэн. — А что я скажу ему, когда он захочет узнать, почему я вернулся один?

— Неужели он ожидал, что ты привезешь меня с собой, словно простую горскую девчонку? Ни за что не поверю! Можешь сказать, что я прибуду позже, вместе с приличествующей моему положению свитой. Соври что-нибудь, тебе же не в диковинку…

— Не нравится мне все это, — покачал головой Бар-Аммон. — Ты сама сказала, что князь собирался использовать меня как отравленную иглу. Разве он поверит, что я неожиданно преуспел в сватовстве, которое было придумано для отвода глаз?

— А что ему останется делать? — Рука Элии переместилась ниже, и Лэн почувствовал, как острые коготки медленно скользят по его груди. — В конце концов, разве не к этому он так стремился? И вот что еще, мой драгоценный…

Лэн вздрогнул.

— Кстати, а где мой конь? — обеспокоенно спросил он, пытаясь приподняться на локтях. — И как я выберусь из вашего города незамеченным?

Пальцы принцессы уже обследовали его живот.

— О коне забудь, — равнодушно ответила она. — У нас в горах редко встречаются большие животные с теплой кровью… они считаются лакомством. А вот о том, как выбраться незамеченным, можешь не задумываться. Мы уже далеко от Снежной Твердыни.

— Далеко от?.. — беспомощно повторил Бар-Аммон, смущенный той бесцеремонностью, с которой Элия ощупывала его тело.

— Мы в Башнях Пришествия. К счастью для тебя, из святилища Великого Изначального есть несколько выходов. Один ведет прямиком сюда. Но ты опять перебил меня, несносный! Ты так дурно воспитан, что мне, пожалуй, стоило бы поучить тебя вежливости. Хочешь, мы начнем прямо сейчас?

Ее ногти вонзились в плоть Бар-Аммона в том месте, которое отрезают послушникам жрецы культа Ондолу-Сладкопевца. Лэн приглушенно охнул.

— Мне не составит труда оторвать тебе эти никчемные причиндалы. Веришь?

Маг вспомнил, с какой легкостью латник в серебристых доспехах нес его, перекинув через плечо, и пробормотал:

— Прошу прощения, принцесса… я не стану больше перебивать, клянусь…

— Очень хорошо. — Элия немного ослабила хватку. — Тем более что мне осталось сказать немногое. Я спасла тебя и вывела за стены Снежной Твердыни не для того, чтобы ты сбежал где-нибудь на полпути к Умме. Ты должен принести Замурру это кольцо — что бы ни случилось.

— Я готов поклясться… — начал Бар-Аммон, но, почувствовав, как снова начинают сжиматься пальцы, замолчал.

— Прибереги клятвы для своего князя! — прикрикнула Элия. — Я не верю словам, человечек. Прежде чем я отпущу тебя, ты должен будешь кое-что сделать…

— Хорошо, — торопливо сказал Лэн. — Я же сказал, что готов на все.

Она разжала пальцы. Невидимым в темноте движением откинула край меховой полости и скользнула под шкуру, стремительно обвив Лэна гибкими, невыносимо холодными ногами. Почему-то этот обжигающий холод подействовал на мага, словно мощный афродизиак. Он вскрикнул и ринулся в атаку, забыв о своем избитом теле и не думая о том, кто стонет под ударами его могучего копья — девочка королевских кровей или древний демон-карлис.

— Ты хорош, Бар-Аммон, — прошептала принцесса, опрокидывая его на спину. — Ты действительно хорош для ничтожного существа с горячей кровью… Но это не совсем то, чего я от тебя добиваюсь… Остановись! Вот так, медленнее… Теперь закрой глаза… и лежи неподвижно.

Лэн неохотно подчинился. Он по-прежнему ощущал сильнейшее возбуждение, но теперь, когда первая волна ослепившей его страсти откатилась, не прочь был продлить удовольствие. Что-то маленькое и твердое, похожее на шершавую вишенку, скользнуло по лицу Бар-Аммона, коснулось губ и замерло, словно ожидая.

— Неужели ты не хочешь воздать должное моей груди, Бар-Аммон? Твой приятель Замурру отдал бы всю глину своего княжества за право хоть раз дотронуться до нее…

Лэн разлепил губы и обхватил ими напрягшийся сосок Элии. Тотчас же из соска брызнула тонкая струйка ледяной жидкости, от которой у мага перехватило горло. Он сделал попытку отстраниться, но принцесса крепко держала его за шею.

— Пей, человечек, — приказала она. — Ты должен причаститься моего молока. Это успокоит меня лучше всяких клятв.

Молоко, подумал маг, значит, у нее наверняка есть дети… Интересно, знает ли об этом Замурру?..

— Глупец, — промурлыкала принцесса, словно прочитавшая его мысли. — Мы не люди, ты все время об этом забываешь… Пей, пей, не останавливайся… Чем больше ты выпьешь, тем спокойней я буду ждать известий из Уммы.

С Лэном творилось что-то непонятное. Он послушно глотал молоко Элии, чувствуя, как внутри у него растет тяжелый ледяной ком с острыми, царапающими внутренности шипами. Сопротивляться он не пытался: принцесса была куда сильнее его, а кроме того, возбуждение, владевшее им, становилось невыносимее с каждым новым глотком, и добровольно отказаться от этого удивительного ощущения Лэн не мог. Так продолжалось неопределенно долго; потом Бар-Аммон ощутил, что некая сила выгибает его тело дугой, и пронзительно закричал, услышав, как хрустит позвоночник. Последние капли обжигающе холодной жидкости упали ему на лицо. Элия, по-прежнему невидимая в темноте, отодвинулась от распростертого на шкурах мага и тихонько захихикала.

— Ты всегда так оглушительно орешь в этот миг, человечек? Раньше здесь, в горах, водились такие смешные животные — похожие на лошадей, но меньше и с длинными ушами. Они кричали почти как ты…

— Спасибо, — с трудом проговорил Бар-Аммон. — Это самая изысканная любезность, которую я слышал от девушки после… — Тут он запнулся. — После такого…

— Теперь ты принадлежишь мне, — перебила его Элия. — Мое молоко у тебя внутри. Ты не сможешь избавиться от него до тех пор, пока не отдашь кольцо князю Уммы. Если ты вздумаешь убежать или даже просто свернуть с прямой дороги, тебе придется очень и очень плохо. Молоко превратится в лед и разорвет твое тело на куски. Можешь попробовать проверить, но я бы не советовала — слишком уж ты хлипкий. Зато когда выполнишь мой приказ, оно само тебя покинет…

— Нет! — прошептал ошеломленный Лэн. — Ты не можешь… не можешь такое со мной сделать!.. Это неправда!!!

Она засмеялась.

— Почему же? Ты считаешь, что магия доступна только вам, человечкам?

— Нет никакой магии! — закричал Бар-Аммон, отчаянно пытаясь нашарить в темноте ее руку. — Все это сказки для легковерных! Пожалуйста, скажи, что ты пошутила…

Элия выскользнула из-под меховой полости.

— Но ты же сам — маг, — с легким укором произнесла она. — Как ты можешь говорить такое о занятии, которому посвятил жизнь?..

— Послушай, это разные вещи! Я зарабатываю на жизнь, показывая чудеса и делая вид, что общаюсь с духами. Глупцов достаточно везде, и ремесло мага считается довольно доходным. Конечно, надо многое знать и многое уметь… но магия… все эти заклинания… все это чушь собачья!

— Как прискорбно, — вздохнула принцесса. — А я-то надеялась, что ты настоящий волшебник… В любом случае выхода у тебя нет. Если ты вздумаешь скрыться или пойдешь в Умму окольным путем, молоко убьет тебя. Боюсь, когда ты поймешь, что магия все же существует, будет уже поздно. Поэтому на твоем месте я поспешила бы к Замурру с первыми лучами солнца…

Лэн затряс головой, как ярмарочный боец, пропустивший сильный удар по уху.

— Но если он не захочет? — пробормотал он. — Если князь не захочет принять кольцо назад?

— Святыню Уммы? — Голос Элии донесся до него словно бы издалека. — Я очень удивлюсь, если он сделает это, человечек…

Шорох легких шагов. Тихий скрип отворяемой дверцы. Слабый порыв затхлого подземного ветра.

— Элия! — взвизгнул Лэн. — Не уходи! Я должен… — Он замолчал, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли. — Я должен убедиться, что ты не солгала мне… Как я могу быть уверен в том, что ты сказала мне правду? Никто в этом мире не говорит правды, Элия! Никто…

Слова упали в пустоту.

9

Стражники у дворцовых ворот его не узнали. Лэн с трудом упросил послать кого-нибудь за Начальником Писцов и сел у порога в дорожную пыль, мучительно припоминая, знакомы ли ему эти покрытые шрамами звероподобные рожи. Неужели принцесса говорила правду? Их всех переделали, твердил ему насмешливый голос Элии, смяли в бесформенные комки и вылепили новых стражников, крестьян, купцов… Куклы, глиняные болваны, а ты принимал их за живых людей… Больше всего ему хотелось повернуться и, не оглядываясь, уйти прочь из города, но едва он начинал думать об этом, как его горло сводило ледяной судорогой.

— Вот он, милостивый господин, — услышал он голос стражника. — Говорит, будто знаком с вами… да врет ведь, наверное… Прикажете гнать?..

Бар-Аммон заставил себя поднять голову. В воротах стоял господин Обэ, ничуть не изменившийся, разве что немного располневший. Он удивленно смотрел на Лэна, причем непонятно было, чем это удивление вызвано — то ли обносками мага, то ли самим фактом его появления. Стражник угрожающе высился рядом, готовый в любой момент обрушить на бродягу свою страшную кривую саблю.

— Нет, — коротко отозвался господин Обэ. — Наоборот. Это опасный государственный преступник, и я приказываю вам немедленно схватить его!

— Что с тобой, друг? — недоуменно спросил Лэн, поднимаясь с земли. — С каких пор ты стал считать меня преступником?..

— С тех пор, как прибыли письма из Тидона. — Губы Начальника Писцов скривились в презрительной гримасе. — Я сказал — возьмите его!

Это прозвучало жутковато, и в другое время Лэн непременно бы содрогнулся, но сейчас его куда больше заботил ледяной привкус молока во рту, усиливавшийся с каждой минутой. Он через силу помотал толовой.

— Я должен увидеть князя! Я привез для него важные вести из Снежной Твердыни…

Подскочившие стражники ловко ухватили его за локти и завернули руки за спину.

— Возможно, князь и навестит тебя… в темнице, — усмехнулся господин Обэ. — Отведите его к колодцу да проследите, чтобы выбрали цепь покрепче. Я же предупрежу благородного Замурру…

Он круто развернулся и, не обращая внимания на крики мага, исчез в воротах дворца.

Стражники сноровисто обыскали Бар-Аммона, но, не найдя ничего, кроме десятка амулетов, расстроились и несколько раз стукнули его по спине. Лэн застонал, мысленно похвалив себя за предусмотрительность: перед тем как войти в город, он спрятал все деньги под неприметным камнем в десяти шагах от дороги. Денег оставалось не много, но и не мало: на обратном пути он все же забрал свои девять золотых у сотника Фирхи. Это оказалось даже проще, чем он думал, поскольку Фирха, как и все его солдаты, был мертв. Глядя на замершие в нелепых позах тела, Лэн вспомнил, что принцесса намекала ему на незавидную участь Стражей Перевала, и содрогнулся, представив, какая смерть их постигла…

Его привели к колодцу, сунули в руки скользкую веревку и пинком сбросили вниз. На дне ямы было сыро и сумрачно, пахло гнилью и плесенью, но Бар-Аммон едва замечал, что его окружает. Все его мысли сосредоточились на сладковатом холодке, поднимавшемся откуда-то из желудка и сводившем горло несильной, но мешавшей дышать судорогой. Что, если колдовское молоко сочтет вынужденную задержку попыткой уклониться от выполнения приказа? Какая судьба ждет его в этом случае? «Не советую тебе пробовать», — сказала Элия. Скорее всего, он начнет задыхаться — горло перехватит ледяным обручем, легкие вспыхнут огнем, в глазах завертятся огненные круги… Стоило Лэну подумать об этом, как ему тут же показалось, что удушье уже сдавило его грудь, и он изо всех сил втянул в себя воздух. Однако миазмы, наполнявшие яму, оказались настолько отвратительными, что уже в следующую секунду маг засомневался, не будет ли удушье более милосердным исходом. Некоторое время он боролся с подступившей тошнотой, а потом, окончательно обессилев, прислонился к глиняной стене ямы и сполз по ней вниз, в жидкую хлюпающую грязь…

… Лэн пришел в себя оттого, что на него вылили сверху целый кувшин холодной воды. Он вскочил, оскальзываясь на мокрой глине, и услышал сверху довольное реготание стражников.

— Очухался, — проворчал один из них. — Спускай ему лестницу, да осторожнее, не ровен час, раздавишь…

В яму опустили сплетенную из толстых ивовых прутьев лестницу, и Лэн, не заставляя упрашивать себя дважды, полез по ней навстречу неизвестности. У края колодца его деловито ударили в живот и набросили на голову грязный мешок. Однако он успел заметить двух стоящих поодаль бородачей в бронзовых нагрудниках и узнал воинов из личной охраны князя.

Прикасаться к нему телохранители брезговали, только покрикивали на тащивших Лэна стражников, указывая им дорогу. Но само их присутствие слегка обнадежило мага. Вряд ли Замурру послал бы к колодцу своих людей, если бы не хотел встретиться с ним лицом к лицу…

Мешок сорвали у него с головы, и Лэн увидел, что находится в большом помещении без окон, ярко освещенном потрескивающими кедровыми факелами. Ступеньки из утрамбованной глины вели вниз, к квадратному бассейну, над которым поднимался сизый парок. На другой стороне бассейна, на возвышении, в плетеных ивовых креслах сидели пятеро мужчин, окруженные полукольцом княжеских телохранителей: сам Замурру, Великий Визирь, Командир Телохранителей, Хранитель Печати и какой-то незнакомый жрец с бритой наголо головой. Господина Обэ Лэн среди них не заметил. Чтобы добраться до князя, Лэну пришлось бы спуститься по ступенькам и переплыть бассейн, потому что вдоль стен зала стояли неподвижные как статуи лучники.

Лучники тускло смотрели сквозь него, готовые в любую секунду натянуть тетиву, и это чрезвычайно не нравилось Бар-Аммону.

— Ты вернулся, маг, — невыразительным голосом произнес князь. Он, по своему обыкновению, смотрел не на Лэна, а куда-то вбок.

— Благородный князь прозорлив, — с трудом выговорил Лэн. Слова приходилось проталкивать сквозь внезапно сузившуюся гортань, и казалось, что они царапают небо, будто острые хрустящие льдинки. — Я исполнил поручение…

— Как посмел ты украсть кольцо Суббахи? — яростно рявкнул Замурру. Не ожидавший такого всплеска эмоций Бар-Аммон дернулся, и тут же на плечи ему упали тяжелые лапы стражников. — Низкий вор и обманщик! Тебя следовало бы живьем закопать в землю!

— Украсть? — пробормотал пораженный Лэн. — Как я мог украсть то, что вы сами мне дали?

Князь бросил на него презрительный взгляд.

— После того как мы получили письма из Тидона, я уже ничему не удивлюсь. Но зачем ты вернулся в Умму, несчастный? Неужели ты решил вернуть кольцо и надеешься, что вымолишь этим прощение?

Бар-Аммон лихорадочно соображал, как лучше выпутаться из создавшегося положения. За время пути он успел подготовиться к тяжелому разговору с князем, но обвинение в краже кольца стало для него полной неожиданностью.

— Я действительно принес кольцо обратно, — взвешивая каждое слово, проговорил он. — Но я не понимаю, почему меня здесь называют вором. Я не стану сейчас рассказывать о кознях коварных тидонцев: они пытаются всячески скомпрометировать меня и даже послали по моему следу наемных убийц, ибо желают, чтобы секрет изготовленной мною Крови Титана никому больше не достался. Но если мы говорим о кольце Суббахи, то не кто иной, как благородный князь, в присутствии других благородных мужей распорядился выдать его мне, чтобы я мог надеть это кольцо на палец принцессы Элии…

— Молчать! — оборвал его Замурру. — Не пытайся делать из меня дурака, Бар-Аммон. Я велел тебе отвезти принцессе кольцо — но не святую реликвию Уммы! Да будет тебе известно, кольцо Суббахи олицетворяет собою власть над княжеством Желтой Реки! Неужели ты думаешь, что я способен на подобную глупость?

Лэн хотел было ответить, что не вникает в тонкости княжеской политики, но замер, пораженный страшной догадкой. Он вдруг очень ясно вспомнил, что Замурру действительно ничего не говорил о том, какое именно кольцо ему следует отвезти в Снежную Твердыню. Вспомнилось ему и неподдельное удивление Элии…

— Но господин Обэ… Начальник Писцов… — забормотал он, с ужасом понимая, что стал жертвой какой-то темной придворной интриги. — Он дал мне это кольцо и сказал, что я должен надеть его на палец принцессы…

Великий Визирь и Хранитель Печати обменялись многозначительными взглядами. Замурру резко мотнул головой.

— Где Обэ? Пусть ответит этому проходимцу!

Воцарилось недолгое молчание. Потом Визирь промолвил медовым голосом:

— Мы послали за ним сразу же, как только узнали о поимке вора. Но он до сих пор не явился. Очевидно, занят важными государственными делами…

Князь огляделся с таким видом, будто Начальник Писцов мог прятаться где-то между телохранителями. Лицо его выражало крайнее недовольство.

— Обэ клялся, что отдал этому негодяю кольцо для помолвки. И я ему верю… но его отсутствие в столь важный момент наводит на странные мысли…

— Клянусь пресветлой Истури! — закричал Бар-Аммон, пытаясь вырваться из крепких рук стражников. — Именно Обэ принес мне кольцо Суббахи вечером перед моим отъездом. Он предупреждал, что это очень ценная вещь, но я и на миг не мог предположить, что она украдена… — Он бросил умоляющий взгляд на равнодушную маску, заменявшую Замурру лицо, и вдруг истерически расхохотался. — Неужели вы думаете, что я мог бы вернуться сюда, если бы действительно украл вашу святыню?..

Хранитель Печати подобострастно улыбнулся князю.

— В словах его есть крупица правды, благороднейший. Как бы ни был злокознен сей обманщик, коего мы считали магом, он все же не умалишенный. Потому мне кажется разумным предположить, что истинный вор лишь использовал его для достижения своих черных целей.

— Не забывайте, что Обэ — полукровка, — презрительно добавил Великий Визирь. — А я никогда не доверял людям, якшающимися с горцами…

Замурру поднял ладонь и повернулся к Командиру Телохранителей.

— Пошли людей на поиски Обэ, — приказал он. — Пусть доставят его сюда… силой, если понадобится. Я хочу знать, что за странные вещи творятся в моем дворце!

Широкоплечий гигант, с ног до головы заросший жесткой рыжей щетиной, грузно поднялся с кресла и вышел из зала. За ним тотчас же последовали двое бородачей в бронзовых доспехах.

— Благородный князь, — впервые подал голос бритый жрец, — если я не ошибаюсь, вор и обманщик Бар-Аммон утверждал, что привез великую реликвию Уммы обратно. Он, скорее всего, лжет, но мне бы все равно хотелось взглянуть на эту вещицу.

Слава богам, подумал Лэн. Кольцо Речного Бога по-прежнему украшало его безымянный палец. Даже стражники, обыскавшие его во дворе, не позарились на кольцо — возможно, потому, что на княжеский дар оно больше не походило. Колдовство Элии изменило кольцо, подобно тому, как удар молнии выжигает дерево изнутри. Только после удара молнии от дерева остается пустая обугленная оболочка, а в кольце чувствовалась частичка какой-то неведомой магу силы. Лэн сомневался, что эта частичка способна его спасти, но выбора у него все равно не было.

— Хорошо, Астиод. — Замурру благосклонно кивнул бритому жрецу. — Возьми у него кольцо и принеси сюда.

— А может быть, пусть принесет его сам? — усмехнулся бритый. Такое поведение граничило с дерзостью, но жрец почему-то совсем не боялся Замурру.

— Нет, — отрезал князь. — Я хочу, чтобы он встретился лицом к лицу с Обэ. А окунуться в Купель он всегда успеет…

«Благая Истури! — мысленно вскрикнул Бар-Аммон. — Так вот что это за место! Тайное подземное святилище Суббахи с Купелью Речного Бога… Той самой купелью, в которой заново лепят состарившихся големов…»

Астиод, не споря больше, поднялся с кресла и двинулся по направлению к Лэну. Он спокойно спустился в бассейн и, исчезнув на несколько мгновений в сизом тумане, появился на ступенях глиняной лестницы. Его шафрановая тога потемнела и отяжелела от воды, но жрец, казалось, не обращал на это никакого внимания. Астиод плавным шагом приблизился к Бар-Аммону и протянул ему открытую ладонь.

— Только жрецы Суббахи невозбранно могут сходить в Купель Речного Бога, — улыбаясь, пояснил он. — Тебя же ждет там иная участь… и не думаю, чтобы ты спешил проверить мои слова. Так что веди себя разумно. Где кольцо?

— Вот, — лаконично ответил Лэн. Он медленными вращательными движениями снял с пальца оплавленное кольцо Речного Бога и положил его на раскрытую ладонь Астиода. Жрец медленно поднял руку на уровень глаз и некоторое время внимательно изучал почерневший кусок металла. Потом коротко усмехнулся и, брезгливо ухватив кольцо двумя пальцами, повернулся к Замурру.

— Как я и предполагал, благородный князь, это не кольцо Суббахи.

10

— Грязный лжец, — констатировал владыка Уммы. — Теперь я понимаю, почему Тидон дает за твою голову полтора таланта… Правда, за такого негодяя, как ты, это сумма совершенно ничтожная…

— Благородный князь! — запротестовал Лэн. — Я требую, чтобы жрец показал кольцо вам! Почему вы должны верить словам какого-то бритого прохвоста?..

Астиод хищно улыбнулся.

— Надеюсь, я очень скоро увижу тебя в Купели, ворюга! Не велите ли окунуть его прямо сейчас, мой господин?

Лицо Замурру окаменело.

— Я сказал — он нужен мне живым! С каких это пор я должен повторять приказы дважды, Астиод?

Бритый пожал плечами и, одарив Лэна недобрым взглядом, спустился обратно в бассейн. В эту минуту в зал быстрыми шагами вошел Командир Телохранителей, склонился к плечу князя и что-то зашептал ему на ухо. Бар-Аммон увидел, как у князя задергался уголок рта. Почему-то это проявление человеческой слабости смутило Лэна. Может быть, Элия ошибалась? Что, если Умма населена настоящими, живыми людьми из плоти и крови? Ведь жил же он среди них два месяца и ничего странного не замечал. Но ведь и об этом подземном святилище он за время своей жизни в Умме ни разу не слышал…

Конечно, принцесса могла ошибаться. А могла и просто обмануть его, преследуя какие-то известные ей одной цели. И не было другого способа узнать правду, кроме как пройти весь предназначенный ему путь до конца.

— Предатель Обэ бежал из столицы, — ровным голосом проговорил Замурру. — Далеко ему не уйти… но я не намерен ждать, покуда его изловят. — Он вскочил, опрокинув кресло, и сделал шаг навстречу поднимавшемуся из Купели Астиоду. — Сейчас ты расскажешь всю правду. — Тяжелый взгляд князя уперся в переносицу Лэна, точно древко копья. — Все, что ты знаешь о бежавшем предателе, о похищении кольца Суббахи и о том, где ты скрывался все это время… И не вздумай лгать! Одно лживое слово — и ты окажешься в Купели. Я полагаю, изменник объяснил тебе, что происходит с теми, кто попадает в Купель?

Он щелкнул пальцами, и в тот же миг застывшие по краям бассейна стрелки отточенным жестом натянули тетивы своих луков. Бар-Аммон вдруг ощутил, как безобразно распухает его тело, становясь бесформенным и огромным, словно раздутый газами труп утопленника. «Вот так и заканчиваются игры с демонами, — подумал он хладнокровно. — Что ж, Элия, я надеюсь, ты знала, что делала, посылая меня на расправу к своему жениху…»

Замурру нетерпеливым жестом выхватил кольцо из пальцев жреца и удивленно уставился на него, склонив голову набок.

— Что это? — неожиданно вскрикнул он, не отрывая взгляда от кольца. — Что с ним происходит?..

Командир Телохранителей с удивительным для его могучего телосложения проворством подскочил к князю и навис над ним, всем своим видом выражая готовность немедленно защитить сюзерена от любой опасности. Замурру, не обращая на него ни малейшего внимания, зачарованно глядел на кольцо.

— На нем начертаны знаки, — проговорил он внезапно севшим голосом. — Неужели ты не видел этого, Астиод?

— Там нет никаких знаков, мой господин, — решительно ответил жрец. — Но если вам кажется, что вы что-то видите, лучше всего отдать кольцо мне — я опасаюсь, что на нем может лежать вредоносное заклятие, которое я не распознал с первого взгляда…

Князь только отмахнулся и насупил густые брови, пытаясь получше разглядеть то, что было начертано на кольце. Лэн, затаив дыхание, следил за ним, стараясь понять, что же происходит: сам он никаких знаков на кольце не помнил, хотя внимательно изучил его на обратном пути из Снежной Твердыни.

— Древний язык, — пробормотал Замурру, медленно вращая кольцо. — Это послание… послание от принцессы Элии…

Он пожевал губами и принялся нараспев произносить странные, царапавшие уши слова:

— Ар тилх тхунка сак, ксантал аркх зигда со… Странные слова тяжело падали в воцарившейся в зале тишине. Лэн вдруг почувствовал сильный приступ дурноты — будто невидимая холодная рука сжала торопливо бьющееся сердце.

— Остановись, князь! — закричал Астиод, бросаясь к Замурру. — Не оскверняй святилище Суббахи мерзкой речью ледяных демонов!..

Он попытался схватить кольцо, но выдвинувшийся из-за спины князя Командир Телохранителей с силой ударил его в грудь, и бритый жрец, покачнувшись, свалился в Купель. Лэн непроизвольно отступил на шаг назад, но стражники немедленно заломили ему руки и подтолкнули вниз, к ведущим в бассейн ступеням. Теперь Лэн хорошо видел, что пузырилось в бассейне — это была не вода, как он первоначально подумал, а нечто вроде густой и непрозрачной болотной жижи. Астиод, запутавшийся в своей тоге, неуклюже барахтался на другом конце бассейна. Замурру продолжал читать несуществующую надпись на кольце, и — странное дело — несмотря на то, что он говорил очень тихо, Лэн слышал каждое его слово. Мало того, с каждым новым словом, произнесенным Замурру, Лэну становилось все хуже. Внутренности мага сжигал невидимый огонь, голова кружилась, к горлу подступила тошнота…

— Тай пралх касуйо Карсуй Карлис! — неожиданно громко закончил князь. Произнеся эти слова, смысл которых дошел даже до не знающего языка ледяных демонов Бар-Аммона, он вдруг затряс головой, будто пытаясь отогнать наваждение. Придворные потрясенно молчали, даже Астиод оставил попытки вылезти из Купели и стоял по колено в жиже, не отрывая взгляда от властителя Уммы. И тут повисшего на руках стражников Лэна вырвало.

Сначала он изверг в мутную утробу Купели свой немудреный завтрак — сыр и тыквенные лепешки с зеленью. А вслед за неаппетитными остатками его трапезы в бассейн полилась какая-то тягучая белая жидкость. Она выхлестывала из горла мага сильными толчками, с плеском падая в Купель и растекаясь там большими светлыми кляксами. Лэн никогда бы не подумал, что его не такой уж большой живот способен вместить столько всякой дряни. Он корчился и бился в руках стражников, пока наконец не почувствовал себя опустошенным и легким, как гусиное перышко. Жесткие пальцы, сжимавшие сердце, разжались. Исчезло и чувство тяжести, не оставлявшее Бар-Аммона с тех пор, как он покинул Башни Пришествия.

— Ты сошел с ума, князь, — тихо и торжественно провозгласил бритый жрец, повернувшись к Замурру. — Ты стал жертвой злых чар и прочел заклинание, вызывающее богомерзкого Господина Льда, в доме Суббахи. Суббахи покарает тебя…

Слова его прервал звук, более всего напоминающий треск разрываемой ткани. Лэн, по-прежнему висевший над Купелью, увидел, как белые кляксы на поверхности болотной жижи сливаются в одно большое пятно — именно этот процесс почему-то сопровождался треском. Пятно принялось быстро расти, теряя свою первоначальную белизну и становясь мутным и грязным, и маг, не веря своим глазам, понял, что оно каким-то образом превращается в лед.

Астиод тоже обернулся на звук и увидел стремительно приближающуюся к нему ледяную волну. Лицо его исказилось гримасой страха и отвращения, и он завопил, указывая на Бар-Аммона:

— Убейте мерзавца! Он подослан колдунами карлисов!

Жрец метнулся к ведущим из Купели ступеням, но запутался в складках тоги и упал на колени. Ледяной вал с треском ударил его в спину и повалил ничком. Несколько долгих секунд Астиод пытался подняться, а напирающий лед все теснил его к краю бассейна. Лэн успел увидеть, как над ступеньками взметнулась рука с растопыренными пальцами и заскребла по глине. В следующее мгновение мутноватая ледяная масса накрыла жреца с головой и с хрустом раздавила.

— Господин! — Командир Телохранителей схватил князя за плечи и потащил прочь от края Купели. — Господин, нужно скорее уходить отсюда…

Золотые слова, подумал Бар-Аммон. Державшие его стражники, ошеломленные разворачивающимися в зале событиями, немного ослабили хватку, но вырваться из их рук означало упасть в бассейн, поэтому маг предпочел не делать резких движений. Оставаясь помимо своей воли бессильным наблюдателем, он видел, как отступают к выходу перепуганные придворные. Князь, опиравшийся на плечо Командира Телохранителей, двигался медленно, будто во сне, и это сдерживало тех, кто явно почел бы за лучшее оказаться подальше от оскверненного святилища. Внезапно в центре Купели ледяная корка вздулась огромным пузырем и лопнула с оглушительным звоном. В лицо Лэну вонзились мелкие острые осколки, и он непроизвольно зажмурил глаза. А когда открыл, то увидел выросшую посреди зала фигуру, отлитую из чистейшего голубоватого льда.

Это была обнаженная девушка, высокая и стройная. К Лэну она стояла спиной, и все, что он мог заметить, — это аппетитно посверкивающие в свете факелов ягодицы и крепкие длинные ноги. Но князь, очевидно, хорошо видел ее лицо, потому что его мощная челюсть безвольно отвисла, а в глазах появилось выражение крайнего удивления. Он рывком высвободился из объятий Командира Телохранителей и шагнул обратно к бассейну.

— Элия?..

Девушка засмеялась. Лэн вздрогнул, потому что узнал этот смех, чистый и звонкий, будто скачущий по камням горный ручей.

— Замурру, — нежно проговорила принцесса Снежной Твердыни. — Замурру, благородный князь Уммы… Ты ведь хотел, чтобы я стала твоей женой, не так ли?

— Элия, — повторил князь, останавливаясь у края Купели. — Как ты сюда попала?

— Какие пустяки тебя интересуют! Неужели ты и впрямь передумал брать меня в жены?

На лице Замурру отразилось явное замешательство. Он зачем-то обернулся и смерил взглядом толпившихся у двери придворных, будто ожидая от них совета. Сейчас он нисколько не походил на того уверенного в себе властелина, которым знал его Лэн.

— Мой господин, — робко проговорил Великий Визирь, — осмелюсь предположить, что перед нами не сама принцесса Элия, а всего лишь ее ледяной двойник, в искусстве, создания которых карлисы весьма искушены…

— Разумеется, нет, — ответил князь, обращаясь к Элии. — Я нисколько не передумал, принцесса. Став моей женой, ты поможешь мне прекратить эти глупые распри между нашими народами, и в странах, подвластных нам, воцарятся мир и процветание…

— Вместе мы будем непобедимы, — в тон ему промурлыкала Элия и плавным движением скользнула навстречу Замурру. — Мы объединим наши силы и поставим наконец на место зазнавшихся каменных истуканов… Дай мне руку, мой доблестный князь!

— Не прикасайтесь к ней! — крикнул Командир Телохранителей, делая знак лучникам. Лэн с облегчением увидел, что воины, стоявшие по краям бассейна, целятся теперь в сверкающую ледяную фигуру. Элия, не обращая никакого внимания на грозившую ей опасность, грациозным движением протянула Замурру тонкую голубоватую руку. Князь решительно сжал ее в своей огромной ладони и помог принцессе выбраться из Купели.

— Одного только я не понимаю, мой повелитель, — Элия говорила по-прежнему ласково, но Лэн уловил в ее голосе знакомые напряженные нотки, — зачем ты прислал мне в подарок кольцо Суббахи, которое должно было неминуемо превратить меня в кусок глины?..

— Принцесса! — возмущенно воскликнул Замурру. — Это ошибка! Кольцо Суббахи выкрал человек по имени Бар-Аммон, действовавший в сговоре с одним из моих придворных. Я никогда не стал бы…

Элия не дала ему договорить:

— Ты хотел поймать меня на приманку, словно одну из тех глупых рыб, что водятся в вашей Желтой Реке. Но я не рыба, князь, да и рыбак из тебя никудышный. Твоя хитрость обернулась против тебя самого, и не я, а ты болтаешься сейчас на крючке!

Замурру попытался вырвать свою руку, но Элия держала ее крепко.

— Поцелуй же меня, князь, — нежно приговорила она, обвивая свободной рукой короткую шею повелителя Уммы. — Поцелуй меня перед тем, как получить мой ответный дар…

— Не стрелять! — поспешно скомандовал Командир Телохранителей.

Гибкое ледяное тело прижалось к коренастому плотному Замурру и на миг слилось с ним. Элия впилась в губы князя долгим страстным поцелуем и Лэн неожиданно для себя испытал укол ревности. Ревность, однако, мучила его недолго, потому что уже в следующее мгновение князь сдавленно вскрикнул и отшатнулся от своей невесты.

Стоявшие за спиной Бар-Аммона стражники охнули и разжали руки. Маг скатился по ступенькам и упал в замерзший бассейн, больно стукнувшись лбом. Это его спасло: в следующий миг в зале стало темно от взвившихся в воздух стрел.

Упав, он некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь к шуму происходящей наверху схватки и пытаясь отогнать от себя страшную картину, увиденную в последнее мгновение перед падением в Купель, — разваливающееся на глазах лицо князя Замурру. Выдающийся подбородок князя пошел трещинами, от рта к надбровьям стремительно поднималась смертоносная синева… Даже после всех ужасов Снежной Твердыни это зрелище сильно подействовало на Бар-Аммона.

Он осторожно поднял голову и увидел, что на девушку сыплется настоящий град стрел. Лучники стреляли не переставая: они, похоже, были напуганы ничуть не меньше, чем бросившиеся спасать свою шкуру придворные. Но стрелы не причиняли Элии никакого вреда; они со звоном отлетали от ее спины и плеч, вонзались в стену или бессильно падали ей под ноги. Князя Лэн сначала не увидел, но потом понял, что громоздившаяся перед принцессой бесформенная глиняная куча и есть то, что осталось от могущественного Замурру.

Внезапно точеная фигурка принцессы Снежной Твердыни окуталась голубоватым сиянием и замерцала, как готовая погаснуть свеча. Бар-Аммон вспомнил прозрачный, светившийся в темноте силуэт, виденный им в Башнях Пришествия, и решил, что Элия собирается исчезнуть. Но вместо того чтобы раствориться в воздухе, принцесса с быстротой кобры метнулась вперед, к толпившимся у узкого выхода придворным.

Бронзовогрудые бородачи из личной охраны князя сомкнули щиты и приняли на себя первый удар. Голубоватое мерцание прошло сквозь их заслон, как раскаленная игла, пронзающая кусок масла. Телохранители Замурру застыли на месте, будто пораженные взглядом василиска, и в следующее мгновение Лэн увидел, что с ними творится что-то неладное.

Заросшие рыжей щетиной лица превращались в неподвижные желтые маски. Еще миг — и эти маски покрылись густой сеткой трещин, словно выставленная на мороз терракота. Вот один из телохранителей покачнулся и рухнул под тяжестью своего бронзового доспеха, повалив двух стоявших рядом товарищей. Над местом их падения взметнулось облако коричневатой пыли…

А Элия уже была у дверей. Она металась среди спасавшихся бегством сановников, и окружавшее ее сияние срывало человеческие личины с властителей Уммы, превращая их в то, чем они были на самом деле, — в глиняных кукол, одушевленных злой волей Речного Бога. От принцессы веяло неземным холодом — Лэн ощущал его даже здесь, на другом конце зала, — и големы, парализованные ее ледяным дыханием, разваливались на куски, становясь грудами праха. За спиной Бар-Аммона послышался быстро удаляющийся топот ног — это спасались бегством его стражники. Маг не прочь был последовать их примеру, но побоялся попасть под обстрел лучников и решил покуда остаться в своем укрытии. Черед стрелков пришел очень скоро: расправившись с не успевшими убежать придворными, принцесса скользнула обратно к Купели. Окутывавшее ее сияние приобрело оттенок режущей глаза синевы, и из него выплеснулись языки ледяного пламени. Бар-Аммону показалось, что воины Уммы сгорели в мгновенной вспышке холодного огня. Через минуту в зале не осталось никого, кроме мага и принцессы Снежной Твердыни.

— Выбирайся, человечек, — приказала Элия. — Посмотри, что осталось от демонов, владевших некогда княжеством Желтой Реки.

Маг с опаской поднялся на ноги и вылез из Купели. Глиняные ступеньки покрылись корочкой льда, так что он поскользнулся и больно расшиб себе колено.

Смотреть, по правде говоря, было особенно не на что. Повсюду громоздились неопрятные глиняные кучи, похожие на исполинские кротовые холмики. Кое-где среди этих куч валялись украшения, шлемы или мечи. Бар-Аммон, ковыляя, добрался до останков Замурру и, покопавшись в холодной склизкой глине, осторожно извлек из нее оплавленное кольцо.

— Хочешь оставить себе на память? — с усмешкой спросила Элия. — Что ж, я не против. Вы оба уже сыграли свою роль, человечек, — это колечко и ты.

Лэн застыл с кольцом в руке, ожидая самого худшего. Принцесса некоторое время молча разглядывала испуганного мага, наслаждаясь его замешательством.

— Не беспокойся, я не собираюсь тебя убивать, — сжалилась она наконец. — Но отсюда тебе придется уйти. Скоро здесь появятся новые хозяева…

Дверь за ее спиной бесшумно отворилась. Возникший в черном проеме человек двигался тихо, как тень, но принцесса увидела, как расширились глаза Лэна, и обернулась. Погасшее было сияние вспыхнуло с новой силой, и Бар-Аммон почувствовал могучий удар невидимого ледяного кулака. Он отлетел к стене, ударился головой и сполз на пол.

Из дверей плеснула волна огня. Горящая вязкая масса, шипя, обволокла светящуюся фигуру Элии и превратила ее в диковинный пылающий цветок. Из недр огненного кокона раздался душераздирающий, полный боли и ненависти крик, потом что-то звонко треснуло, и охваченная огнем фигура съежилась до размеров человеческой головы.

— Ведьма была права, — хмыкнул Начальник Писцов, переступая через лежавшее на пороге тело рослого воина, сжимавшего в руках еще дымящуюся бадью. — Новый хозяин уже пришел.

— Обэ? — не веря своим глазам, пробормотал Лэн. — Ты же бежал из города…

— Или, точнее, отправил в одно отдаленное место очень похожего на меня слугу. Знаешь, дружище, уж кто-кто, а ты должен знать, как действенны бывают эти простые трюки. Не забывай, я читал письма из Тидона… — Начальник Писцов тяжело прошагал к догоравшему шару и ловким пинком отправил его в замерзшую Купель. При этом вязкая тлеющая масса прилипла к носку его сапога, и ему пришлось постучать сапогом по стене, сбивая огонь. — Жаль, что я пропустил такое представление. Все это время я сидел в твоей комнате, предполагая, что там меня станут искать в последнюю очередь. А когда во дворце началась паника, я приказал своему верному Хакану спуститься вниз, захватив с собой ведро огненного вара. Бедняге не повезло — эта тварь все же успела его заморозить, но свое дело он сделал…

Лэн поднялся, держась за стену. Колени его дрожали, в ушах стоял предсмертный крик Элии.

— Простым огнем карлисов не возьмешь, — продолжал меж тем господин Обэ. — Слишком скользкие и верткие. А вот огненный вар подходит отлично — он липнет ко всему на свете и дает такой жар, что камни лопаются. Уж я-то знаю: в Битве Трех Князей чуть заживо не сварился…

— Зачем ты убил ее? — прервал его Лэн. Начальник Писцов бросил на него странный взгляд.

— А ты что, успел в нее влюбиться? Брось, ты бы глазом не успел моргнуть, как она превратила бы тебя в сосульку… Да и потом, это наверняка была не сама Элия, а ее демон-двойник. Если бы Замурру соображал чуть-чуть побыстрее, он вряд ли клюнул бы на такой дешевый маскарад. Только вот беда, наш бывший повелитель никогда не отличался острым умом…

— Зачем ты убил ее? — повторил Лэн, осматриваясь по сторонам. То, что осталось от Элии, дымя, дотлевало в бассейне. Сковывавший Купель ледяной панцирь понемногу таял, растекаясь потеками бурой жидкости.

— А зачем мне здесь карлисы? — ухмыльнулся Начальник Писцов. — Не для них я мостил дорожку к трону Уммы.

— Ты обманул князя. — Бар-Аммон, пошатываясь, приблизился к господину Обэ и остановился в двух шагах от него. — Ты украл кольцо Суббахи и обвинил в этом меня. А сам надеялся, что карлисы отомстят Замурру за попытку уничтожить Элию…

Господин Обэ широко улыбнулся.

— А ты не такой уж дурак, каким кажешься, Бар-Аммон. Собственно, я должен сказать тебе спасибо — ты прекрасно справился со своей задачей. Замурру погиб, Куруш и Визирь превращены в кучу глины, воины готовы подчиняться победителю ледяного демона… Не знаю, что бы я без тебя делал, мой дорогой! Что ж, можешь рассчитывать на награду. Чего ты хочешь, маг? Золота? Мешок серого порошка?

— Ты послал меня на верную смерть, — прошептал Лэн, вглядываясь в лоснящееся в свете факелов лицо господина Обэ. — Меня могли убить в Снежной Твердыне, меня чуть не утопили в этой глиняной лохани, и все из-за того, что тебе приспичило захватить трон Уммы!

Волосатая ладонь Начальника Писцов тяжело опустилась ему на плечо.

— Но ведь ты жив, Бар-Аммон, не так ли? К чему расстраиваться, думая о том, что могло бы произойти? Я всегда знал, что ты любимчик богов. Кстати, где кольцо Суббахи?

— Зачем оно тебе теперь? — Лэн спрятал руки за спину. — Кольцо изменило свои свойства, побывав в руках магов Снежной Твердыни. Оно уже убило князя…

Господин Обэ медленно раскрыл мясистую ладонь.

— Кольцо, — негромко повторил он. — И не заставляй меня ждать!

— Да подавись ты, — зло сказал Бар-Аммон, протягивая ему кольцо. — Но на твоем месте я бы заказал новое…

Несколько минут Начальник Писцов удивленно рассматривал почерневший кусочек металла, потом поднял глаза на мага.

— Ты уверен, что это кольцо Суббахи?..

— В чем вообще можно быть уверенным в наше время? — пожал плечами Лэн. — Элия говорила, что это оно, но жрец Астиод его не узнал. Почем я знаю — может, и то кольцо, которое ты дал мне перед отъездом, тоже не было кольцом Суббахи…

— Уж в этом-то можешь не сомневаться, — буркнул господин Обэ, водя по кольцу толстым волосатым пальцем. — Если бы ты знал, сколько денег я потратил, чтобы добраться до священного хранилища! Нет, вообще-то, конечно, похоже… вот голова дракона, вот шип на хвосте… вроде бы все на месте. И все-таки что-то меня смущает…

Он отвернулся от мага и, приподнявшись на цыпочки, снял со стены факел, чтобы получше разглядеть кольцо. Лэн нагнулся и бесшумно подобрал с пола короткий бронзовый меч, оброненный мертвым Хакамом.

— Странно, — бормотал между тем Начальник Писцов, — очень странно… я не ощущаю в нем силы Речного Бога… Куда же она девалась?

Бар-Аммон сделал один длинный скользящий шаг по направлению к стоящему спиной господину Обэ и изо всех сил рубанул мечом в основание черепа, где, по уверениям олбаста, у всех големов был начертан знак «Фагр». Раздался звон, из-под лезвия посыпались искры, и Лэн почувствовал, что рука, в которой он держал меч, онемела от кисти до локтя.

— Дурак, — спокойно сказал господин Обэ, поворачиваясь. Короткие пальцы его сомкнулись на шее мага. — Думаешь, я глиняный истукан, как вот эти? — Он рывком поднял Лэна в воздух, и маг явственно услышал, как хрустят его позвонки. — Мой отец был олбастом, а матерью — смертная женщина. Такому, как я, тяжело прожить среди големов, но у меня получилось. Замурру ценил мои советы и даже не заставлял меня залезать в глиняную Купель, как остальных. Поэтому убить меня ты не сможешь, а вот я тебе одним движением шею сломаю…

— Хр, — задыхаясь, прохрипел Лэн. — Хр-ах-х…

Он болтал ногами в воздухе, пытаясь лягнуть Начальника Писцов, но это было все равно что лупить ногами скалу. Господин Обэ, улыбаясь, медленно сжимал пальцы.

— А я ведь собирался оставить тебя в живых и сделать своим конфидентом, — с сожалением проговорил он. — Как жаль, что ты оказался недостоин моего расположения! Что ж, прощай, Бар-Аммон…

— Отпусти его, — громко приказал кто-то за спиной Начальника Писцов. В глазах полузадохнувшегося Лэна танцевали черные и огненные искры, и он не видел лица своего заступника, но голос показался ему очень знакомым. — Отпусти и повернись ко мне, ибо я пришел, чтобы спросить с тебя за нарушение договора.

Каменные пальцы господина Обэ разжались, и Лэн мешком упал на пол. Несколько мгновений он думал, что Начальник Писцов все-таки сломал ему шею, но, когда воздух со свистом ворвался в его легкие, понял, что и на этот раз чудом избежал смерти.

— … Содеял великое преступление, — говорил меж тем вновь прибывший, возвышавшийся над коренастым господином Обэ подобно могучему утесу. — Ибо карлисы в своей Снежной Твердыне празднуют победу над големами и готовы представить в доказательство священное кольцо Суббахи. И когда они спустятся со своих гор, чтобы захватить Умму, Стражи Предгорий не смогут помешать им, потому что символ власти над княжеством Желтой Реки теперь в руках князя Сариуша. И сделал это ты, гнусный предатель. Я слышал твои похвальбы. Ты хитростью и подкупом завладел реликвией Уммы и использовал скудоумного человечка, чтобы передать кольцо карлисам…

— Да плевал я на карлисов! — разъяренно рявкнул господин Обэ. — Пусть только попробуют напасть на мое княжество, и я уничтожу их всех до одного! Огненного вара хватит на всех, и, уж будь уверен, я сумею организовать оборону Уммы куда лучше этого идиота Замурру!

— Ты уже ничего не сумеешь сделать, — грозно оборвал его пришелец. — Договор нарушен, и ты сам признал свою вину. Если в тебе осталось хоть что-то от олбаста, ты должен знать, что полагается за такое преступление…

— Смерть! — рыкнул Начальник Писцов, отпрыгивая в сторону и весьма ловко подхватывая с земли меч, которым так неудачно пытался убить его Бар-Аммон. — Но я уступаю ее тебе!

Теперь Лэн хорошо видел его противника — широкоплечего великана, одетого в какую-то шкуру и державшего на плече здоровенный каменный молот, рукоять которого напоминала ствол небольшого дуба. Когда господин Обэ занял оборонительную стойку, выставив перед собой короткий меч, великан быстро перехватил свое оружие двумя руками и пошел на врага осторожным кошачьим шагом.

— Ты сопротивляешься, — удовлетворенно проговорил он. — Умри же достойно.

Молот тяжело ухнул в воздухе. Начальник Писцов с неожиданным проворством поднырнул под взнесенными руками великана и изо всех сил ткнул его мечом в живот. Раздался хруст, и меч обломился у самой рукояти.

— Ты слишком долго жил среди големов, — заметил великан. — Прощай, мерзавец…

Когда огромный молот опустился на голову господина Обэ, Лэн закрыл глаза. Он услышал звук, похожий на тот, с которым раскалывается под лучами солнца замерзший за ночь камень, и шорох рассыпающегося песка. Потом послышался стук упавшего на землю молота, и все стихло.

— Теперь разберемся с тобой, букашка. — Огромная лапа сграбастала мага за ворот ветхой рубахи и поставила на ноги. Лэн с некоторым усилием разлепил веки и увидел склонившееся над ним лицо Озимандии. — Тир ар-Валлад, если не ошибаюсь?..

— Вообще-то меня здесь знали под другим именем, — пробормотал Бар-Аммон. — Но, если тебе угодно, можешь называть меня так…

— Ты помог этому негодяю нарушить равновесие, соблюдавшееся триста лет, — прорычал Озимандия. — Ты доставил кольцо Суббахи в Снежную Твердыню и дал карлисам повод для вторжения в долину Желтой Реки. Даже если ты сделал это по незнанию, это не освобождает тебя от ответственности… — Олбаст вздохнул и взялся за свой чудовищный молот. — Поверь, мне неприятно это делать, приятель. Мы с тобой неплохо провели время за стаканчиком молочайной настойки, хоть ты и не заглянул ко мне на обратном пути… Но когда я услышал, что карлисы в своих горах собирают войска, требуя, чтобы мы предоставили им свободный проход до самой Уммы, я сказал себе: тут не обошлось без моего маленького друга-волшебника. Тогда я поторопился за тобой, чтобы разузнать все поподробнее… но, кажется, опоздал. Лэн протестующе поднял руку.

— Послушай, ты ведь не станешь меня убивать? В конце концов, если ты с самого начала считал, что я виновен, зачем было спасать меня от этого выродка?

Озимандия пожал плечами.

— Сам не пойму, букашечка. Вероятно, из чувства справедливости. Нехорошо, когда злодеи карают злодеев… — Он крякнул и поднял молот. — Закрой глаза, приятель. Я постараюсь сделать это очень быстро.

— Подожди! — взмолился Бар-Аммон. — К чему такая спешка? Лучше объясни, с чего это карлисы решили, что настоящее кольцо Суббахи находится у них?

В глазах олбаста промелькнуло нечто похожее на сожаление.

— Это было первое, о чем я спросил Элию. Я, видишь ли, знаком с этой стервой без малого пятьсот лет и знаю, что в коварстве с ней никто не сравнится. По ее словам, она всучила тебе подделку — копию, изготовленную магами карлисов и заряженную смертельными заклятиями. А настоящее кольцо Суббахи осталось в Снежной Твердыне, и именно его Сариуш собирается предъявить Стражам Предгорий как доказательство своих прав на княжество Желтой Реки.

— Скажи мне, Озимандия… — Лэн по-прежнему с опаской косился на молот, но на душе у него немного полегчало. — А есть ли какой-нибудь способ проверить подлинность кольца?

— Разумеется, — кивнул могучий олбаст. — Для этого существует специальный обряд. Карлисы собираются провести его завтра в полдень в присутствии старейших Хозяев Камней. Если слова Элии подтвердятся, — а я в этом не сомневаюсь, — нам придется пропустить ледяных демонов в Умму…

— А если она ошибается? Если ее кольцо тоже не настоящее?

Некоторое время Озимандия внимательно разглядывал Лэна, словно пытаясь прочесть его мысли.

— Тогда мы не позволим карлисам нарушить договор. Но почему ты считаешь, что Элия может ошибаться?

— Я скажу тебе, — пообещал Бар-Аммон, — но только в том случае, если ты откажешься от мысли меня покарать. Ведь на самом деле я не совершал преступления, в котором ты меня обвиняешь…

— Ну-ка, ну-ка, — пробурчал олбаст, опуская молот. — Посмотрим, что ты сочинишь на этот раз.

— По пути к восточным горам я несколько поистратился, — признался Лэн. — Кости, знаешь, такая игра… Короче говоря, денег у меня оставалось в обрез. Тогда я решил по-тихому продать пару побрякушек из тех, что Замурру послал Элии. К дарам, конечно, прилагалась подробная опись, но я владею секретом одного хитрого состава, вытравливающего чернила даже на самой хорошей бумаге. Золотых дел мастер, которому я продал браслет и серьги, оказался искусным художником, и мне пришло в голову заказать ему копию кольца Суббахи. Видишь ли, господин Обэ предупреждал меня, что это уникальная реликвия… а для мага такие слова значат слишком много. Если бы мне удалось вывезти на родину хотя бы копию…

— До сих пор я тебе верил, — заметил Озимандия. — Не нужно казаться лучше, чем ты есть. Ты ведь с самого начала собирался присвоить настоящее кольцо, не так ли?

— Ну… да, — поколебавшись, ответил Бар-Аммон. — Мастер долго не соглашался, но у меня, по счастью, была с собой подорожная грамота князя, предписывающая всем встречным оказывать мне любое содействие, и это в конце концов решило дело. Правда, старый разбойник содрал с меня за работу столько, что пришлось лишить принцессу еще и чудесной аметистовой диадемы… Когда все было готово, я спрятал настоящее кольцо в одном укромном местечке, а сам повез в горы превосходно выполненную копию. Ее-то, видно, карлисы и покажут вам завтра.

— Не сходится, — покачал головой олбаст. — Элия сказала, что на том кольце, которое ты привез в Снежную Твердыню, было могущественное заклинание, обращающее любое существо в глину. Не станешь же ты утверждать, что сам наложил эти чары?

— Не стану, — легко согласился Лэн. — Ибо я не умею накладывать таких заклинаний. Но Элия говорила мне, что об этих чарах предупредил ее отца некий старый советник, выполняющий в Снежной Твердыне те же обязанности, что и я при дворе Замурру. Для мага, видишь ли, жизненно важно держать тех, кто ему платит, в постоянном напряжении. Я и сам много раз придумывал для Замурру несуществующие заговоры и с успехом разоблачал злокозненных колдунов. И знаешь, мне что-то не верится, что у карлисов в этом смысле все устроено иначе…

— Значит, никакого заклинания не было? — недоверчиво фыркнул великан. — И карлисы перехитрили сами себя, сделав подделку подделки?

— Выходит, так, — кивнул Лэн. — Ну теперь-то, я полагаю, ты оставишь мне жизнь?

Озимандия испытующе взглянул на него.

— Только в том случае, если ты поклянешься вернуть в Умму настоящее кольцо Суббахи. Надеюсь, ты не станешь уверять меня, что, пока ты гостил в горах, оно куда-то исчезло?

Лэн тяжело вздохнул.

— Не стану. Жаль, я имел на эту штучку большие виды… но должен признаться, что жизнь мне гораздо дороже.

— Тогда не тяни, — нахмурился олбаст. — Завтра к полудню кольцо должно быть уже в Умме.

— Оно спрятано не так уж далеко. Все, что мне нужно, — это немного прийти в себя да найти себе одежду поприличней…

— Изволь. И имей в виду — я пойду с тобой, а не то ты, чего доброго, опять решишь выкинуть какой-нибудь фортель.

Бар-Аммон нашел в себе силы улыбнуться.

— Мне как раз понадобится вооруженная охрана. Думаю, что нынче вечером в Умме будет неспокойно.

Он обошел Купель, старательно перешагивая через оставшиеся от лучников кучки желтоватой пыли, и принялся рыться в груде глиняного праха, громоздившегося у дверей.

— Там ты одежды не найдешь, — наставительно заметил Озимандия. — Лучше бы снял платье с предателя, оно почти не попортилось.

В этот момент Лэн наткнулся на предмет своих поисков. Это был выточенный из розового гранита цилиндр с искусно вырезанными на боках изображениями животных и птиц. Маг осторожно очистил его от глины и с гордостью продемонстрировал олбасту.

— Раз уж мне придется лишиться кольца, эта маленькая штуковина немного скрасит мне горечь поражения.

— Что это? — озадаченно спросил великан. Лэн с величайшими предосторожностями спрятал цилиндр в складки своих лохмотьев.

— Княжеская печать, — объяснил он. — Совершенно необходима для составления рекомендаций…

— Для изготовления подделок, — поправил его Озимандия.

Лэн не стал спорить.

— Похоже, мои услуги здесь больше никому не понадобятся, так что следует подумать о том, как обеспечить себя в будущем. Я напишу в рекомендации, что спас Умму от нашествия страшных ледяных демонов — это должно произвести впечатление.

— На кого? — скептически поинтересовался олбаст.

Бар-Аммон пожал плечами.

— Я собираюсь вернуться на юг. Мне до смерти надоели все эти ссоры между демонами. Хочу, знаешь ли, снова почувствовать себя среди людей…

Озимандия с интересом посмотрел на него.

— Откуда ты родом, говоришь? Из Эпидафнии?..

— Почти, — уклончиво ответил Лэн, который никак не мог вспомнить, упоминал ли он о своем родном городе. — А в чем, собственно, дело?

— И ты полагаешь, Эпидафнией правят люди? — Великан хмыкнул и закинул свой страшный молот на плечо. — Да ты, приятель, похоже, ничего не знаешь о мире.

— Постой, постой. — Бар-Аммон оглядел превращенный в кладбище зал и вдруг почувствовал себя одиноким и беспомощным. — И кто же, по-твоему, сидит на Яшмовом Троне?..

— Расскажу по дороге, — буркнул Озимандия, поворачиваясь к дверям. — А теперь поспеши!

И вышел, не оглядываясь.

© К. Бенедиктов, 2004.

НАТАЛЬЯ РЕЗАНОВА

Конвоир

Крепость эта, как говорили, стояла в лесном краю всегда. Во всяком случае, раньше, чем здесь возникли первые деревни. И никто не помнил, кто ее построил. А также зачем. Больших поселений здесь не было, а за рекой владения людей и вовсе кончались. И — дивное диво — сколь ни стояла крепость пустой, она не разрушалась. Немудрено, что ее считали дурным местом. Разбойники не занимали ее, потому что она была слишком велика — или так они говорили. Прочие, обитающие в здешних лесах, также не приходили селиться в каменных стенах. Они не любят камень, это всем известно. Может, они и погубили тех, кто жил в фортеции раньше. А может, и нет. Давно это было, никто не помнил. И было так до тех пор, пока в крепость не пришел боевой дукс со своими «красными куртками». Это тоже было давно, но об этом помнили. У отца Тевено только начинала расти борода, когда пришел дукс. Нынешний дукс был уже другим, и в деревнях не знали, был ли он в родстве с прежним. Впрочем, деревенским было без разницы. Дукса все равно никто не видел. Пограничных стражников, в обиходе называемых «красными куртками», тех видели, да. Еще как.

Отец говорил, что, когда они пришли, крестьяне обрадовались. Теперь, мол, будет власть, которая оборонит простых людей от разбойников и оборотней. Но жить при власти оказалось совсем не так хорошо, как думалось. И теперь говорили иное — что пограничники сами ничуть не лучше разбойников, а даже хуже, оборотней же люди видят так редко, что смысла нет держать от них оборону.

И в самом деле — с появлением в лесном краю проезжих дорог, на этих дорогах появились купцы. И лихие люди, ранее донимавшие деревни, теперь занялись караванами и возникавшими на перекрестках торговыми городками. А пограничники дороги и городки защищали.

Разбойники — так слышал Тевено — поначалу смеялись. Красная куртка — готовая мишень, кто ее на себя цепляет, почитай, покойник. Но вскоре смяться перестали. Ибо те, кто из лихости или по каким другим причинам надевал куртки, в которые так удобно было целиться, очень редко позволяли незаметно приблизится к себе на расстояние выстрела. Обычно они приближались сами, и гораздо ближе. А в рукопашном бою грабителям, которых никто не учил обращаться с длинными мечами, было с пограничниками не сравниться. Поэтому из года в год вокруг крепости стучали топоры, уходили в небо черные дымы смолокурен, и тянулись, тянулись дороги.

В этом все и дело. Кто-то должен был рубить лес, мостить мосты, строить частоколы. Перегонять рабочих на окраины населенных земель было невыгодно. И дукс потребовал, чтоб людей для работ поставляли деревни. Но деревни подчинялись неохотно. Здешние жители привыкли трудиться, и трудиться тяжело, но для себя, а не по принуждению. Хуже принуждения был страх перед изменением привычного уклада жизни. Необходимость углубиться в лес, а тем паче — выйти из него. Лес пугал, и он же был единственно возможным местом для жизни. Если бы кто-нибудь из здешних оказался в городе, на равнине или в горах, то умер бы от тоски. И люди не откликались на призыв дукса. Тогда приходили пограничные стражники, угоняли тех, на кого пал жребий, а в крепости их распределяли на разные работы. А когда они возвращались — если возвращались, они были вроде как не свои. Не любили в деревнях тех, кто побывал в чужих местах. Поэтому и разбойники стали теперь представляться героями, а не душегубцами. Купцы, которых они грабили, тоже ведь были не свои.

Рен, с малолетства бывший приятелем Тевено, сколько уж времени уговаривал его сбежать к разбойникам, пока не забрали. При том что оба знали — опасность грозит прежде всего Тевено. Рен, даже если на него выпадет жребий, может просить заступничества у деревни, потому как единственный сын вдовы. Могут отпустить. Такие случаи бывали. А Тевено — младший из пятерых братьев, а сестрам и счет потеряли.

Только Рен не хотел никого ни о чем просить. Задирист был, заносчив, из них двоих — всегда заводила. Он был постарше. И Тевено подозревал, что Рен уже свел знакомство с кем-то из ватажников, промышлявших по округе. С кем — не говорил. Дал понять — согласишься бежать, тогда скажу.

Не мог Тевено согласиться. Рен бедный, хозяйство никудышное, однако ж если убежит, мать его с голоду не умрет. Деревня не даст пропасть. Обычай такой.

У Тевено семья не то, чтобы богата, однако отец хозяйство держит крепко, и столь же крепко держится старых обычаев. Если сын из дома убежит — позор. Иное дело — если силой уведут. Это все равно что похоронить. Мать повоет, сестры поплачут, но, слава богам, род и без него есть кому продолжить.

Так и случилось. Выдала семья Тевено беспрекословно, а на Рена даже жребий не пал. Он до самого поворота конвой провожал, руками махал приятелю, рожи строил — дескать, не поздно еще, бежим!

Тевено не бежал. Сам не знал, отчего. Опозорить ли семью боялся, или просто боялся. Он не так уж редко ходил по лесу, и даже один, но — по знакомым местам. А в полудне пути от родной деревни начинались уже места незнакомые. И жили здесь не люди, и большинство из них было не бесплотными мороками, а существами из плоти и крови — ох, какой крови. Были среди них прагины-душители, безжалостные убийцы, обитавшие в прибрежных омутах и стерегущие тех, кто неосторожно наклонится над водой. Правда, иные вовсе сомневались в их существовании, ибо никогда не находилось того, кто видел прагина воочию, и никто не мог сказать, как они выглядят. Но большинство людей считало, будто это лишь подтверждает безжалостность прагинов — они не оставляли в живых никого, кому выпало несчастье их увидать.

Были велеисы-подменыши, которые норовят замешаться среди людей и чинить им зло. Они и выглядят совсем как люди. Ну, почти. Их можно опознать по тому, как они носят колчан — не за спиной, а на животе.

Были псоглавцы — они не злы и на людей не нападают, но встреча с ними предвещает несчастье, а если такого увидит беременная женщина, так непременно выкинет или родит младенца с псиной головой. И множество других, которых лучше не поминать вовсе. Особенно оборотней.

Дорога занимала четыре дня. В каждой деревне, где стражники останавливались на ночлег, они забирали людей, которым предстояло трудиться на общее благо. Их было всего пятеро, и крестьяне, возможно, управились бы с ними, если б навалились сообща. Но это не приходило им в голову. Бывал, правда, что назначенные на работы убегали. Стражники не гнались за ними. Они просто брали другого человека из той же деревни. Они знали — коли беглец вернется, односельчане обойдутся с ним так, что и наказывать не придется. Побеги были редки.

Так они двигались по этой дороге — стражники верхами, деревенские пешими. Куртки у стражников были одинаковые, а лошади разномастные. Деревенские шли молча, даже те, кто были знакомы, между собой не разговаривали. Чем дальше оставались родные места, тем сильнее было чувство, что они уходят в потусторонний мир. И не зря родня провожала их, как усопших.

Казалось бы, вид селения, раскинувшегося в тени крепости, должен был излечить от мрачных мыслей. В сущности, это был уже город, с большой площадью, где по приказу дукса проводились публичные казни, а в обычные дни — как сегодня — шла меновая торговля всякой всячиной, от которой у лесного жителя могли глаза разбежаться. В углу площади притулилась часовенка с резными статуэтками Семерых богов на колесе с семью спицами. Напротив высилась корчма, много больше тех, что строят в деревнях, с ярко раскрашенными — куда там храму, деревянными столбами у крыльца.

Но пришлые по-прежнему были подавлены. Вроде бы было похоже на человечье селение, и все же не то. И шумно слишком, и суетно, и пахнет противно. И кругом одни чужие. Одно слово — тот свет. Тут и «красные куртки», которые все дни тебя кругом на конях объезжали, родными покажутся.

Без сожаления покинули они городок, поднялись на холм и ступили в ворота. Здесь снова стало страшно. Потому что в городке деревья хоть и вырубили, но издали виден лес. А тут — ничего. Камень и камень. Да какой еще камень-то! Тесаный, виданное ли дело! И везде, даже на крепостных башнях не солома и не черепица — камень, пластами, и не серый, как на стенах, а черный.

Стражники, пригнавшие сюда деревенских, велели им стоят на месте и ждать, пока позовут, а сами ушли, на ходу превращаясь из недавних знакомцев в чужаков в красных куртках, таких же, как на всех здесь. Или почти на всех. Хотя большинство мастеров — кузнецов, плотников, шорников — проживало в поселке за стенами, кое — какая обслуга в крепости все же оставалась — кашевары, конюхи… И так же ходят господами и глядят свысока, словно не навоз за лошадьми убирают, а сами на тех лошадях ездят.

«Красных курток» все же было больше. Они стреляли по мишеням, дрались между собой на шестах, совсем как в деревнях, и на мечах, чего в деревнях никогда не случалось. Мечи, однако, были деревянные. Это они так учились. А ворота снова распахивались, пропуская новый отряд «красных курток». Эти никого с собой не вели, и шли пешими.

Тевено из состояния мрачного оцепенения вывел выкрик: «Рен!» Неужто приятель заявился сюда добровольно? Он встрепенулся, озираясь.

В следующий миг он понял, что ошибся. С плаца кричали: «Орен!»

Тот, кого звали, обернулся, замедлив шаг прямо напротив Тевено. Он был худ, долговяз, светловолос и безбород. Казалось, это просто мальчишка-переросток. Бывают такие: плечи узкие, руки-ноги длинные, а мясо на костях еще не наросло — весь ушел в рост. Только вот не брали в пограничную стражу мальчишек — ни долговязых, ни кургузых.

Для поступления в «красные куртки» не требовалось ни знатного или хотя бы честного происхождения, ни имущественного ценза, как у ополченцев, достаточного для приобретения оружия. Здесь могли принять любого — бродягу, беглого каторжника, вчерашнего разбойника. Требовалось одно — воинский опыт, умение владеть оружием, которое выдавалось из арсенала крепости. Оружие тех, кому опыта и умения не хватило, очень быстро возвращалось в арсенал. Выжившие доводили умение до степени мастерства. Так что шли в пограничники люди битые-перебитые. Никто не мог припомнить случая, чтоб деревенский парень, будь он какой угодно смельчак, охотник или следопыт, менял холщовую рубаху на красную куртку. Разбойники, говорят, меняли, и не раз. Семьями пограничники не обзаводились, так что наследовать место в гарнизоне никто не мог.

Стражник, окликнувший новоприбывшего, был крепко сбит, скуласт, его выскобленный подбородок отливал синевой. Поигрывая шестом, он сказал:

— Капитан велел, чтоб ты, как явишься, шел к нему.

Тевено не мог понять, что расслышал в его голосе — злорадство ли стремление предупредить.

Долговязый кивнул и двинулся своим путем. Стражник с шестом, сощурившись, смотрел ему вслед.

Жизнь пограничников принадлежала их капитанам, а жизни капитанов — дуксу. Никакой другой суд не мог их судить. Но командиры были вольны казнить и миловать по своему усмотрению. Причем если о помилованиях знали только «красные куртки», казни могли наблюдать и все желающие за пределами крепости. О них слышал даже Тевено. Хотя, разумеется, никогда не видел.

Он тоже посмотрел вслед уходившему. Того даже на расстоянии и со спины можно было выделить из прочих пограничников. Его голова возвышалась среди остальных.

Потом ожидавших подозвали — на сей раз это был кто-то из обслуги, — и как гусей, погнали дальше по двору. По пути им предстало диковинное зрелище. Некоторый великан, вооруженный тяжелым копьем, отражал нападение «красных курток». Они кидались на него скопом, норовя достать то пиками, то шестами, но он крутился и со страшным визгом повергал наземь тех, кто не успел увернуться от его оружия. Однако сраженные мигом вскакивали и вновь принимались наскакивать на великана, изредка исхитряясь его задеть. Никто кругом и не думал удивляться. Приглядевшись, Тевено сообразил, что «великан» — это лишь очень большое чучело, он скрипит при поворотах, а копье у него в руках лишено острия. Но все равно, каким образом чучело вращается, он не понимал. Странно это было. Отдавало колдовством, при том, что колдовство дукс неумолимо преследовал.

Но некогда было задерживаться у крутящегося чучела, сбивающего с ног невесть зачем нападавших на него пограничников. Прошли дальше, к дощатому навесу у стены. Там в кресле восседал внушительный мужчина с роскошными усами. У многих здесь куртки были расстегнуты, у этого была распахнута чуть ли не до пупа также и рубаха, при том, что особой жары не чувствовалось. Но людям с такими багровыми полнокровными физиономиями часто бывает жарко. И не обязательно от того, что они недавно напробовались хмельного. Хотя последнее не исключается.

Рядом, за грубым столом, на табурете примостился человек не столь убедительной наружность. Он что-то царапал железной палочкой на дощечках.

— Эти, что ли? — с презрением сказал усатый, кивнув на тех, кто предстал перед ним. — Стоило ноги бить!

Тевено было не по себе. Остальные чувствовали то же самое. Наверное, это был капитан. Им еще никогда не приходилось встречаться с таким большим (во всех отношениях) господином. Сколько бы он ни выпил, его темные глаза, казалось, видят окружающих насквозь.

Некоторое время капитан молчал. На его волосатой груди в такт дыханию колыхалась цепь с привешенной фигуркой из черного камня. Амулет изображал гулона. Этот ловкий зверек с заостренной мордочкой и пушистым хвостом крайне редко попадал в силки охотников. Поэтому считалось, что гулон приносит счастье, которое никак не дается в руки.

Затем капитан велел каждому назвать свое имя и деревню. Слушал ли он запинающиеся ответы, неизвестно, зато смотрел внимательно. Не поворачивая головы к писарю, произнес:

— Вон того… и того… и того — к смолокурам. Вон тех — к Угаину под начало, в землекопы, больше ни на что не годны. А этих, — толстый палец с обломанным ногтем ткнул еще в пятерых, — на Рауди, лес валить.

— Эй, вы, — заявил писарь, — чего стоите? Сюда давайте, я вас размечу. Бирки возьмите…или нет, все равно потеряете… На, — он сунул бирки сопровождающему рабочих то ли конюху, то ли еще кому. — Завтра отдашь конвоирам.

— Ага! — капитан, обмякший было в кресле, внезапно оживился. Он даже привстал. Тевено украдкой покосился в его сторону.

Пока шло распределение на работы, возник давешний Орен. Амуницию свою он где-то сбросил, оставил только меч.

— Явился! — угрожающе произнес капитан. — А ты знаешь, что Дарлох в лазарете очухался?

Орен ничего не ответил. Тевено подумал, что от мог хотя бы выразить почтение капитану. Но Орен стоял и ждал, что тот скажет дальше.

— И говорит он, что не разбойники ему бока помяли, а это ты его избил! — зловеще провозгласил капитан.

— Я разве спорю?

Голос у него оказался на редкость красив и приятен. Таким бы песни петь, а не с начальством пререкаться. И от звука этого красивого и приятного голоса капитана аж передернуло.

— Ты, малой, что себе позволяешь? Думаешь, ежели за тобой и шайка Олери, и дело в Совьем овраге, ты можешь и язык распускать, и руки? Что стоит стражник, который избивает своего товарища?

— Что стоит стражник, который позволяет себя избить? — возразил Орен, и, поскольку капитан не нашелся, что ответить, добавил безжалостно, словно кол в грудь забивал: — И жалуется?

Тевено не понимал, в чем дело и о чем речь, но довод, несомненно, возымел действие. Капитан морщил лоб, что-то прикидывал, потом внезапно повернулся к писарю.

— Ну-ка, припомни, что он плел, когда они из дозора явились?

— А ничего, — с готовностью отозвался писарь. — Он Дарлоха на плечах приволок и в лечебнице свалил, ни слова не сказамши. А Дарлох в беспамятстве был, вот все и решили…

— Ладно. Хоть тут не врал. И Дарлох тоже дурак. Но наказать тебя я все равно накажу. Что бы… Ага! — Его взгляд пал на кучку работников, столпившихся у стола. — Я тут отобрал пятерых на Рауди. Вот ты их и доставишь.

Впервые безразличное лицо Орена изменилось, и нельзя сказать, что перемены были к лучшему.

— Я в стражники нанимался, а не в охранники!

— Молчать! Доставишь этих олухов в целости. Что с ними там будет, мне плевать, но если с ними в пути что случится — ответишь головой!

— Слушаюсь, — без особого восторга сказал Орен.

— То-то. А меч оставь. Не в бой идешь, в лесу меч тебе не надобен…

Орен медлил. Меч в лесу и впрямь был ни к чему, если с разбойниками не встретишься. И капитан был вправе забрать его. У пограничных стражников не было собственности, и меч, для рыцарей воплощавший честь и мужество, для «красных курток» был всего лишь казенным оружием. Но определенные правила чести существовали и у пограничников. Капитан мог наказать строптивца, столь безжалостно обошедшегося с товарищем, приказав посадить его в колодки или высечь. Были у него такие права. Разве что для смертного приговора он обязан был передать преступника дуксу. Но он предпочел иное наказание. И то — некоторые пограничники предпочли бы сутки просидеть в колодках на рыночной площади, чем показаться на людях без меча. Уж очень было обидно.

Но Орен, поразмыслив, кивнул.

— Оставлю. Коня дадут мне?

— Обойдешься. Ты и пешим ходом всех перегонишь. А если перед деревенщиной в седле покрасоваться желаешь — нет у меня для этого свободных лошадей. Понял?

— Понял.

— Распустились, понимаешь… Воинство пограничное, опора порядка и спокойствия… А эти что тут торчат? — напустился он на писаря и сопровождающего. — Убрать их отсюда, и чтоб завтра духу этого мужичья в крепости не было!

Ночевать их отвели в сарай рядом с конюшней. Дали на ужин какой-то жидкой каши, без соли и молока, не то что дома, но никто не отказался. После целодневного перехода хотелось есть. Дверь сарая снаружи прикрыли, но не заперли. Какой смысл запирать? Во дворе стражники, и никуда не деться из крепости. А если бы и утечь — каково ночью за ее стенами?

Те четверо, которые должны были вместе с Тевено идти валить лес, все были из разных деревень. Наметанный глаз капитана сразу определил самых подходящих. Роста они были среднего или ниже того — местные жители вообще по части роста не отличались, зато у всех были широкие плечи и длинные сильные руки. В пути они разговаривали мало, и о сотоварищах Тевено знал только имена: Квилл, Фола, Муг и Лейт. Инстинктивно все пятерки, на которых разделили прибывших, старались держаться вместе, но та, куда попал Тевено, оказалось на особом положении. Уже было известно, когда их уведут, и кто. Поэтому на будущих лесорубом посматривали кто со страхом, а кто и с завистью.

С грехом пополам удалось заснуть. И словно бы, едва мгновение промелькнуло, завизжали несмазанные петли, распахнулась дверь, а за ней, в предрассветной мгле, стояли двое — конвоир и слуга, получивший вчера бирку от писаря.

— Эй, кто на Рауди — выходи!

Спотыкаясь и толкая друг друга спросонья, пятеро выбрались наружу — растрепанные, с соломой в волосах.

Слуга поставил на землю две переметных сумы и подал бирку Орену.

— Вот. Ты грамотный, ты и читай.

Конвоир, однако, читать, и соответственно, выкликать перечисленных поименно не стал. Должно быть, вчера он запомнил тех, кого капитан назначил на вырубку, и сейчас ему достаточно было посмотреть, чтобы определить — те ли.

Слуга тем временем, достав моток веревки, начал вязать подконвойным руки. Никто не возмущался и не вырывался — они и ожидали чего-то подобного. Скорее, удивляла сама веревка — не пеньковая и не из сыромятных ремней. Она была сплетена из каких-то шелковистых волокон.

Орен молча наблюдал, как связывают тех, кого ему предстояло сопровождать до Рауди — против шеренги невысоких и коренастых, он, долговязый и тощий, в поношенной красной куртке, несомненно, принадлежавшей ранее человеку вдвое его толще, выглядел еще более нелепо, чем вчера. Меча, как и ожидалось, при нем не было. Но и без меча оружия у него было предостаточно. За спиной — топор и колчан со стрелами. Самострел пристегнут к плечу — пограничников учили стрельбе как из лука, так и из самострела — в этом состояло очередное отличие «красных курток» от ополченцев, пользовавшихся каким-нибудь одним видом оружия. А вот щитов пограничники не носили вовсе. То ли из бравады («красная куртка — готовая мишень»), то ли оттого, что при их манере боя щиты только мешали. Для Орена, вдобавок, щит был бы сейчас дополнительной тяжестью. У пояса его были привешены два ножа.

Закончив вязать узлы, слуга навесил на шею Квилла, стоявшего первым, переметные сумки.

— Здесь крупа и сухари. А голодными останетесь, просите, чтоб конвоир вам чего настрелял.

Орен никак не дал понять, шутка ли это или он и впрямь будет в пути еще и охотиться. Коротко произнес:

— Пошли.

И они пошли — пятеро связанных гуськом, и конвоир позади. Квилл тут же принялся ныть, что сумки тяжелые, а он из-за связанных рук не может даже ремни поправить, и несправедливо, что еду на всех должен тащить он один… Никто не велел ему заткнуться, хотя сумки не выглядели тяжелыми, а Квилл из пятерых был самым крепким.

Когда они вышли за ворота, Квилл замолчал сам. Поселок, вчера кишевший народом, сейчас казался совершенно пустым. Утренний туман, не успевший развеяться, стлался по улочкам и площади, словно дым по пепелищу. И от этого зрелища, и от того, что никто не проводил путников, не сказал доброго слова вдогон — а пусть бы и злого, но все равно живого, обращенного к ним слова, — тоска глодала сердца, какими бы черствыми сердца эти ни были.

В тумане мелькнуло красное пятно, и Тевено подумал, что кто-то из стражей возвращается с ночного дозора. Но, поравнявшись с харчевней, путники увидели дородную девицу в исподней рубахе, выплескивавшую с крыльца помойное ведро. Красную куртку она накинула явно не для того, чтобы прикрыть голые плечи от посторонних глаз, а просто для тепла. Лейт при таком зрелище сплюнул, а Фола разинул рот, и по мере удаления от харчевни все оборачивался, едва шею себе не вывихнул, хотя девица давно уже ушла в дом.

Орен удивления не выказал. И то — «красным курткам» не разрешено было обзаводиться семьями, иных же удовольствий в свободное от службы время им никто не запрещал. И выросший у стен крепости поселок с готовностью предоставлял своим защитникам эти удовольствия.

Молча они пересекли поселок и ступили на дорогу через лес. Тевено не знал, что переживают его товарищи, но, вероятно, их всех обуревали смешанные чувства — радость от того, что они покинули чужой мир чужих людей, и страх перед неизведанным — в первую очередь страх перед тем, что могло таиться в зарослях.

Когда они миновали первый поворот дороги, а квадратные башни исчезли за зубчатой стеной леса, конвоир приказал:

— Стоять.

И в считанные мгновения, без усилий, словно шнурок развязал стягивавшую всех веревку. Смотал ее и повесил на пояс.

— А дальше что? — хмуро спросил ожидавший подвоха Лейт.

— Перед Рауди снова свяжу.

— А до Рауди-то — ого-го! — радостно сообщил Муг. — Мы к тому времени все как есть убежим!

— Попробуйте, — просто сказал Орен, и Муг сразу приумолк и заскучал. О скорости, с которой стреляли «красные куртки» ходили легенды.

Тевено так и не узнал, поступил ли Орен, развязав их, по собственному почину, или правило пограничных стражей допускали это. Могло быть и так, и эдак. Похоже, долговязый правила не очень-то уважал. За что и был наказан. И в каком-то смысле оказался поставлен на одну доску со своими поднадзорными. Но сочувствия к ним он не проявлял. И, освободив их от пут, возможно, всего лишь добивался, чтоб шли веселее — а они и впрямь двинулись более споро. К тому же кашеварить связанным был никак не сподручно. Но выяснилось это лишь к вечеру. А весь день они прошагали почти без остановок. Орен позволял только короткие передышки, при том что сам видимо вовсе не нуждался в отдыхе — а оружие его весило не меньше, чем мешки Квилла, может, и больше.

Кстати, Квилл убедил остальных нести мешки по очереди, и, судя по весу, да и на ощупь, помимо пайка туда засунули еще и котелок. Это немного взбодрило Тевено. С котелком пусть и тяжелее, а все же поприятнее.

Фола попробовал поныть, что пора бы и перекусить, но Орен это пресек.

— На привале, — сказал он.

Тут Тевено сообразил, что еда у них имеется, а вот воды — ни капли. Даже у Орена не было с собой фляги.

Он напрасно беспокоился. К вечеру Орен согнал их с дороги, и вывел к роднику. То ли знал, что здесь есть вода, то ли услышал. А может, учуял — сказывают, некоторые люди чувствуют воду даже под землей. Распорядился:

— Костер разводите. Грибы, корни, орехи собирать можно, но не удаляясь.

Квилл снова принялся нудеть — мол, что они соберут, топчась на поляне, хотя вовсе не рвался углубляться в заросли. И снова напрасно. Орен в самом деле знал, где устраивать привал и ночлег. Орехи, правда, были еще зеленые, и брать их не стали, а вот грибов насобирали вдосталь. Муг оказался изрядным кухарем — вот уж о чем сроду не догадаешься, из пятерых он был самый худой. Он сварил кашу с грибами, добавил туда каких-то травок — так сытно и вкусно Тевено не ел с того дня, как покинул родительский дом. Остальные тоже. Фола потянулся было за сухарями, но Орен не велел их трогать.

— Не всегда костер можно разводить, — сказал он.

Сам конвоир участия в приготовлениях к ужину не принимал. Ходил, осматривался, принюхивался. Потом уселся в стороне от костра, из общего котла не ел. Голодным тоже не остался — достал откуда-то ломоть черного хлеба, посыпал солью — у него с собой была, завязанная в тряпочку, и съел. Сидел, прислонясь к дереву, молчал. Голову свесил, не поймешь, то ли спит, то ли надзирает. Лучше, конечно, не проверять.

Остальные, повечеряв, затеяли говорить. Намолчались по пути в цитадель и в самой цитадели. А здесь — притерлись уже друг к другу, и конвоир всего один, и вдобавок в стороне.

— Жаль, родничок маленький, — сказал Муг, — рыбы наловили бы, ушицы сварили…

— Нажарить тоже неплохо бы, — добавил молчавший доселе Лейт.

— Слышь, братцы, — встрепенулся Фола, — а почему этот…наш… говорит, что огня не можно будет жечь? Как без огня-то? И зверей отпугивает.

— Одних отпугивает, других приманивает, — усмехнулся Лейт. — Да и не зверей тут бояться нужно.

— Ты о чем? — спросил Тевено. Он думал о приятеле своем Рене, о вольной ватаге, с которой тот водил компанию, и где мог бы сейчас оказаться сам Тевено.

— О чем, о чем… — Лейт сплюнул, не впервые за день, но не от отвращения, а от сглаза. — Они разные бывают.

— Так они, я слышал, тоже огня боятся, — возбужденно сообщил Фола. — И брани… это… непристойной.

Квилл ухмыльнулся, однако промолчал.

— Которые самые слабые, может, и боятся, — мрачно сказал Лейт. — Таких-то, конечно, отпугнуть, если знать как, труда не станет. А самые сильные — они самые злые и есть, и твой костер и ругань твоя им нипочем, словно камню укус комариный. А слаще мяса человечьего для них ничего нет. Хуже волков они, хуже рысей голодных.

— У нас в деревне, — зашептал Муг, — был один… охотник… белок бил и перекупщикам продавал. Вот пошел он как-то в лес, и не везло ему очень. Ни белки не встретит, ни лисы, никого. А навстречу ему — некоторый малый. Тоже с виду как бы охотник, только бледный шибко, синюшный, как с похмелья. Пошли, говорит, дальше вместе. Я тебя выведу туда, где гулоны водятся. Тот, дурак, обрадовался, и говорит — раз такое дело, за тобой куда угодно пойду. И белки, главное, как пошли они, кругом так скачут. А чужой говорит — не стреляй, поценнее добычу спугнешь. А лес все глуше, все темнее… И впрямь вдруг гулон из-за дерева выскакивает, хвостом пушистым след заметает… Охотник уж и прицелился, да что-то кольнуло его. Обернулся он на своего спутника, а тот уже ростом выше самых высоких деревьев. И ручищи к нему тянет, и каждый палец длиной в целый ствол, и когти на них железные! Охотник — бежать, да так, как никогда в жизни не бегал! Сам не помнил, как до деревни добрался. А после этого стал болеть и чахнуть, а однажды в лес ушел и там запропал насовсем.

— Это точно, — подтвердил Лейт. Если дал нелюдю обещание — а он же обещал куда угодно с ним пойти — придется держать. Иначе убьет. Или скрадет душу и в клетку заточит.

— Какую душу, если он его сожрать хотел? — удивился Фола.

— Сожрать! — бросил Квилл. — Это сам твой охотник обожрался грибов дурных, вот и примерещилось невесть что. От них же и помер.

Тут некоторое время, несмотря на это замечание, продлился спор, что для нежити нужнее — человечья душа, или мясо, или кровь, и ни к чему этот спор не привел.

— А вот еще я слышал, — возбужденно продолжал Фола, — женщин у них нет совсем. Потому они женщин и воруют. А какая родит от нежитя, тотчас же и умрет.

— Тоже мне! — возразил Фола. — Они из дерева родятся.

— И не из дерева, а из земли!

— И от людей их всегда отличить можно! Если только знать как…

— У них ноздря одна.

— И глаз на груди!

— Одежду не на ту сторону запахивают!

— А колчан носят на животе!

— А на ногах — копыта!

— Да нет, птичьи когти…

Тевено этот разговор был почему-то неприятен. Он встал и отошел от костра, оказавшись между ним и деревом, рядом с которым сидел конвоир и, казалось, спал. У костра оставался еще один человек, которого разговор не просто раздражал — злил.

— Чушь это все и глупость! — сказал Квилл. — Сами себя запугиваете. А умные-то люди говорят — в лесу не нежити бояться надо, в лесу разбойников бояться надо. Нам же и разбойников опасаться нечего.

— Почему? — морща лоб, подозрительно спросил Лейт.

— Да повстречайся нам лихие люди, они на него нападут! — Квилл махнул рукой в сторону конвоира. — А нас не тронут.

Нет, Орен не спал. Тевено не заметит, когда тот поднял голову и стал прислушиваться к разговору. А может, он с самого начала прислушивался?

— Не тронут вас, говоришь, — медленно произнес он.

— А чего нас трогать? — продолжал хорохориться Квилл. — Ни нам до них, ни им до нас дела нет. Мы народ бедный, ни денег, ни товару при нас никакого…

— Дураки! Вы сами — товар. Потому вас и охраняют.

До Квилла не сразу, но все-таки дошло, что имел в виду конвоир. Поняв, он взбеленился.

— Тогда какая разница между разбойниками и крепостью твоей?

— А такая. Крепость гоняет людей на работы. Это на время. А рабство — это навсегда.

Блики костра играли на его лице, и неясно было, усмехается он при этих словах, или нет. Приглядевшись к нему, Тевено заметил то, чего не видел прежде — у Орена были разные глаза, один карий, другой серый. И это уж точно не было игрой огня.

Пальцы его правой руки безостановочно двигались. Он словно бы разминал какую-то щепочку… или трубочку. Скорее трубочку — она была закругленная и гладкая.

— Что это? — спросил Тевено.

— Амулет, — ответил конвоир. После паузы добавил: — И еще, чтобы пальцы упражнять… для стрельбы.

Тевено стрелять не учили, даже из лука. Но в деревне были охотники, и он ни разу не видел, чтоб они упражняли пальцы таким образом. Однако у пограничников, наверное, свои приемы… тем более, для самострела.

Орен молчал, не выказывая намерений продолжать беседы, и Тевено отошел от него.

— Спать хочется, — сказал он остальным.

— И в самом деле, — Муг зевнул. — Заболтались мы, а завтра опять целый день двигать. Давайте спать.

Костер они заливать не стали, оставили догорать. Засыпая, Тевено видел фигуру конвоира, сидевшего прислонясь к дереву, точно и впрямь слившегося с ним, и слышал, как Фола бормотал, неизвестно к кому обращаясь:

— А вот оборотни… они могут в любого зверя… или человек… и никак… никак не отличить…

Орен поднял их на рассвете. Кострище велел засыпать. Потом они вернулись на дорогу. На сей раз топали пободрее — попривыкли немного, да и не случилось с ними ничего страшного, и это, как бы ни пугали они себя с вечера, вселяло некоторую уверенность в будущем.

Постепенно лес становился все мрачнее. Здесь росли по преимуществу ели, старые, черные, мощные, обросшие лишайником. Между иными стволами тянулась завеса паутины в несколько слоев — такую и ветер не колебал. Впрочем, ветра не было. Свет пробивался сквозь деревья только над самой дорогой, а отступи с нее на шаг, и окажешься во тьме.

Если вчера они сохраняли видимость строя, то сегодня сбились в кучу и шагали, как хотели. Орен по-прежнему шел последним. Хотя, с его ростом он мог видеть дорогу и поверх голов остальных. После того, как они снялись со стоянки, он не проронил ни слова, но в целом вел себя не более нелюдимо, чем вчера.

Однако к середине дня он стал выказывать некие признаки беспокойства. Велел всем ускорить шаг, и стоило кому-то замешкаться, сразу же подгонял. Тевено прислушивался и присматривался, пытаясь понять причины таких действий. Каков бы тяжел ни был нрав конвоира, вряд ли он заторопил их из одной лишь вредности (как, похоже, считали Квилл и прочие). Но Тевено ничего не замечал, а может, спешка мешала ему заметить.

— Быстрее, — сквозь зубы приговаривал Орен. — Быстрее.

— Да что ж это такое! — взорвался Квилл. — Что ж нам — до Рауди бегом бежать? Или ты уморить нас хочешь, чтоб мы задохнулись?

Если он будет столько болтать, то задохнется еще быстрее, подумал Тевено, но додумать не успел. Фола ойкнул. А вслед за ним услышали и другие.

Позади них в лесу что-то ломилось сквозь деревья. И вряд ли это мог быть человек.

Шум раздавался по правую руку от дороги. В нем были уже различимы топот и треск.

Орен мотнул головой влево.

— Прочь с дороги и на деревья!

Они подчинились, двигаясь вприпрыжку через трухлявые лежачие стволы, поваленные не бурями и не людьми, а только временем. Полезли вверх, хватаясь за мохнатые, пружинящие под ногами ветки. Неуклюжий Муг умудрился сверзиться на землю, и Тевено пришлось его подсаживать. При этом он обернулся, и сердце у него заныло.

Верхушки вековых елей отчаянно затряслись, и на дорогу что-то выдвинулось… высунулось…выбежало.

Это оказалась не нежить, какой они стращали друг друга у костра, а всего лишь зверь. Но пожалуй, лучше бы это была нежить.

Тевено никогда не видел кутху воочию, но слышать — слышал, и сразу узнал. По очертаниями тела кутха более всего напоминал кабана, а вот ростом был примерно с быка. И морда у него была такая, какой ни у быка, ни у кабана нет и быть не может. Ни рогов, ни клыков, зато непомерно вытянутые вперед челюсти, больше всей остальной головы, украшенные острыми мощными зубами. Кутха питался в основном зверьем поменьше, но, говорят, не брезговал и человечиной.

Орен не последовал за своими подопечными. Он внимательно следил за хищником, который, выбежав на дорогу, внезапно остановился.

— Стреляй! — просипел Муг прямо над головой у Тевено.

Но Орен даже не расчехлил самострела.

— Да стреляй же! — душераздирающе завопил Квилл.

Кутха развернулся и понесся в их сторону.

Тевено поднял ставшую вялой руку и уронил ее. Он вдруг представил, как кутха бьется башкой о дерево, как раскачивается ствол, как падают на землю те, кто не смогли удержаться…

Орен завизжал. Нет, визгом звук, что вырвался из его груди назвать было нельзя, но уши от него закладывало. Кутха снова развернулся. И ринулся на конвоира. В ужасе Тевено надеялся, что хотя бы сейчас Орен выстрелит. Но вместо того Орен, легко оттолкнувшись от земли, перекувырнулся и прошелся колесом, исчезнув из поля зрения кутхи. Тот дернулся как ужаленный и понесся в другом направлении. Это длилось несколько мгновений — мелькали в воздухе руки и ноги, красная куртка описывала невероятные круги, дорожная пыль фонтанами выбивалась из-под копыт кутхи. Тевено не удалось следить, как Орен сумел подобраться к хищнику, не будучи сбитым с ног. Но с внезапной ясностью увидел, что Орен стоит перед кутхой и — Тевено не верил собственным глазам — ухватил хищника за нижнюю челюсть. Левой рукой.

Пусть Орен не производил впечатления сильного человека, подконвойные успели убедиться, что слабым его не назовешь. Но чтоб он мог сдержать такую тушу? И не только сдержать — Орен развернул голову кутхи от себя, и в этот миг Тевено готов был предположить, будто пограничник просто свернет чудищу шею. Он ошибся. В правой руке Орна взмыл топор, который конвоир успел высвободить из петли, и пал на загривок кутхи. Тевено решил, что Орен свихнулся — свиней никогда не бьют таким ударом, а у кутхи загривок куда более мощный, чем у любого секача. Но лезвие вошло почти по рукоять. Орен, выпустивший топорище, отскочил назад. Кутха постоял, неестественно свесив полуотрубленную голову, потом передние ноги его подкосились, и он рухнул на дрогу.

Прошло некоторое время, прежде чем сотоварищи Тевено, убедившись, что кутха не собирается вскакивать на ноги, а из лесу не показывается его родня, рискнули слезть с деревьев и медленно побрели к дороге.

Орен не двигался с места. И приблизившись, они поняли, почему. Кутха, может, и подыхал, но тело его еще сотрясали конвульсии, и не соблюдая осторожности, можно было получить удар копытом, способный раздробить кость. Молча, словно зачарованные, они смотрели, как кутха замирает.

Затем Фола произнес:

— А его разделать, наверное, можно…

Никому в голову этого не пришло. Но у Фолы голод, видимо, пересилил недавний страх.

— Попробуй, — откликнулся Орен.

Фола мялся, поглядывая то на конвоира, то на остальных. Он не понимал, шутит Орен или нет. Тевено тоже этого не понимал.

— Попробуй, — повторил Орен.

Фола сделал нерешительный шажок к туше. Покосился на рукоятку топора.

— Чтой-то мне не хочется, — сообщил он.

Орен шагнул вперед, с видимым усилием вырвал топор из загривка кутхи. При этом Тевено обратил внимание, что хотя под тушей натекла целая лужа темной крови, на лицо и одежду пограничника не попало ни капли. А может, на красной куртке не было видно.

— Тогда нечего стоять, — сказал конвоир. — Идите.

Место для ночлега на сей раз он определил возле небольшой речки. Берег с их стороны был пологий, к воде выходил широкой песчаной полосой, с обеих сторон окруженной негустым ивняком. На противоположном крутом берегу был тот же ельник, но начинался он не у кромки обрыва, а несколько дальше.

После того, как они умылись и напились воды, Орен не разрешил оставаться на берегу. Не разрешил он и разводить костра.

— Есть же хочется! — возмутился Муг. — Что нам, пустые сухари грызть?

— Кто хочет, пусть ловит рыбу.

— Какую рыбу, если огонь нельзя развести?

— Съешьте сырой.

И опять нельзя понять, шутит он или нет. Или издевается. После этого он, как и в прошлый вечер, ушел осмотреться. Никто его совету насчет рыбы не последовал. Где это видано — рыбу сырой есть! Поужинали сухарями, запивая водой. Вчерашний ужин вспоминали, как пиршество. Настроение, в общем, было унылое, а кое у кого и похуже.

— Этот гад нарочно не стрелял, — сквозь зубы пробормотал Квилл. — Нас на растерзание кутхе отдать хотел.

— Если б ты не заорал, кутха, может, мимо бы пробежал, — сказал Тевено.

— Если б он выстрелил, я бы не кричал, — упорствовал Квилл. — Все ведь видели, что он не хотел нас провожать. Вот и злобствует…

Внезапно Квилл умолк — Орен вернулся. Опустился на землю в стороне от остальных и принялся обстоятельно чистить топор. Тевено встал и подошел к нему. Конвоир не повернулся.

Надо было решаться. Тевено понимал, что если он чуть промедлит, у него не хватит смелости задать вопрос.

— Орен, почему ты не стрелял?

— У кутхи шкура очень толстая, — спокойно ответит пограничник. — Его стрелой не убьешь, только ранишь. А на загривке у него слабое место, как у человека. А там, откуда я родом, учат убивать с одного удара. Если уж обязательно нужно убить.

— Почему?

— Чтобы не причинять мучений.

— И зверям?

— Особенно зверям. Кто радуется боли, сам испытает боль.

Все разъяснилось. Но нечто в словах конвоира смущало Тевено. Не было ничего сходного в том, что сказал Орен, с речами захожих жрецов или деревенских заклинателей. И в то же время было. Тевено вздохнул и уселся рядом с конвоиром.

— Орен, за что ты избил того парня?

— Дарлоха? А вот за это самое. Он подстрелил оленя, но не добил, а стал вырезать мясо из живого. Я избил его и сказал, что в следующий раз отрежу такой же кусок от него.

— И ты бы это сделал?

— Нет. Просто убил бы.

Этого Тевено понять не мог. Конечно, нехорошо резать по-живому, так Тевено и дома учили, но предпочесть дикую тварь человеку? Может, прав Квилл, и пограничнику наплевать на жизни тех, кто ему доверен?

Орен отложил топор и стал из-под куртки свой оберег. Покатал между пальцами.

— А у кутхи мясо съедобное?

Вопрос был дурацкий, но все лучше тех, что лезли в голову.

— Кое-какие части в пищу годятся. Но чтоб до них добраться, нужно полдня потратить.

В очередной раз отчаявшись убедиться, серьезно ли говорит конвоир, Тевено оставил Орена в покое.

Несмотря на то, что желудок пел заунывные голодные песни (не зря вспомнилось про мясо), Тевено заснул быстрее, чем в предыдущий вечер. Сказались усталость и переживания. И спал крепко. Когда поднялся на заре, решил сходить к реке, принести воды в котелке — другим тоже пить захочется. Остальные, еще сонно ворочавшиеся и смачно зевавшие, этого подвига не оспаривали.

Речка в этот час четко делилась на две половины — ближнюю, светлую, где над чистым песчаным дном неуловимо мелькала рыбья мелочь (такую хоть горстями лови — сыт не будешь) и темную, в тени противоположного берега. Возможно, там был омут, в котором могло таиться что угодно — однако Тевено проверять не собирался.

Он напился из горсти, поплескал себе в лицо и зачерпнул воды в котелок. Повернулся и замер. Наверное, спросонья что-то запорошило ему глаза, и он не заметил очевидного. На сыром песке, у кромки воды отпечатались, совсем рядом со следами Тевено, и другие следы. Нечеловеческих очертаний, хотя и знакомых. Они напоминали птичьи, а может, ящеричьи. Только величиной следам Тевено они не уступали.

Дальше на сухом песке следы исчезали. Если они там были, вероятно, их засыпало ветром.

Прежде, чем Тевено успел открыть рот, на песок пала тень. Он поднял голову. Перед ним стоял Орен. Пограничник сосредоточенно посмотрел на следы и кивнул — то ли Тевено, то ли своим мыслям. Никакой встревоженности он не выказывал, выглядел как обычно, и Тевено почему-то расхотелось кричать, как он намеревался. Наоборот, когда он заговорил, то приглушил голос.

— Ты знаешь, что это?

— Да.

— Это… плохо?

— Если не нарываться, то ничего не будет. — После короткой паузы он добавил: — Ты иди к своим. И никому не говори. Я сейчас приду.

Тевено подчинился. Когда он вернулся на стояку, остальные собрались в кучку и совещались.

— Нас пятеро, а он один, — бубнил Квилл. — Выждать, когда он заснет…

— Охолони, — перебил его Лейт. — В соседней от нас деревне мужики на одного из «красных курток» за что-то обиделись, не помню уж, за что. И ночью собрались его порешить. Он на улице спал, в дому-то не спалишь его… И было их поболе десятка.

— И что?

— А то. Нет, кто-то из них жив остался…

— Воду пейте, — сколь умел, грубо сказал Тевено и сунул Фоле в лицо котелок.

Пусть они не любят Орена, но нельзя же так! Только вчера он всех их спас, а сегодня Квилл подстрекает прочих его убить! А Лейт, который казался Тевено самым здравомыслящим, отказывается лишь потому, что опасается за свою жизнь.

Тевено ненавидел неблагодарность. И от того, что творилось, стало так тошно, что на время он позабыл о том, что видел на песке у реки.

Но когда они снова тронулись в путь, его начали одолевать сомнения. Орен знал, что в этих местах есть что-то нехорошее, еще с вечера знал, недаром же отогнал их на ночь от реки, и не разрешил разводить огонь. И тем не менее ночевку устроил здесь. И почему он запретил Тевено говорить остальным о том, что увидел? Только лишь для того, чтобы их не пугать?

Тевено был, без сомнения, единственным из пятерых, кто испытывал к конвоиру нечто похожее на дружеские чувства. Но не настолько, чтоб его понять. А есть ли у Орена друзья в гарнизоне? Тевено вспомнил судилище, и что там было сказано.

Орен по-прежнему замыкал шествие, но не гнал их, как вчера. От того ли, что им, как уверял он Тевено, не угрожала настоящая опасность, или ему впрямь, как настаивал Квилл, было наплевать на жизни подконвойных?

Тевено промедлил, выждав, пока пограничник с ним поравняется.

— Орен, я еще вот что хотел вчера спросить. Почему ваш капитан говорил, что Дарлох — дурак?

— Потому что он пожаловался, — проворчал конвоир.

— А у вас это запрещено?

— Нет. Но этого не любят.

Тевено обмозговал то, что услышал. Орен совершил проступок, может, преступление даже, и капитан его наказал. Вроде бы серьезно наказал, судя по тому, как рассержен был Орен. А на самом деле? Подумаешь, меч капитан у него отобрал! Топор-то ведь оставил и, судя по вчерашнему, кутху топором убивать было сподручнее. То есть все наказание в том, что он дал Орену задание, которое тому не шибко нравилось. Но служба — она и есть служба.

Орен избил своего товарища за то, что он поступил противно его, Орена, вере. Однако у Дарлоха может быть своя вера. И пожаловаться он имел полное право. Однако получается, что «красные куртки» сочувствуют не побитому Дарлоху, а Орену. Включая капитана, наказавшего преступника.

Выходит, к этому все и сводится — «чего стоит стражник, который позволяет себя избить»?

— Не понимаю я вас, — с тихим отчаянием сказал Тевено. — Ну, людей из крепостей, из городов. Злые вы. Безжалостные.

— Это верно, — отозвался Орен. — У людей, что пришли из-за леса, свои порядки, и жестокие это порядки. Мало кому они по нраву, даже самим этим людям. Есть такие, что этому противятся. И оружием, и кое-чем иным. Но вряд ли они чего-нибудь добьются. Города все равно будут построены, дороги — проложены, земля — распахана. И если все это уничтожить, жизнь на этом берегу не станет такой, как была раньше. Там, где вырублен лес, никогда не вырастут прежние деревья. Привыкай.

— А если я не могу? Что делать?

— Уходи на другой берег. Там лес не тронут, нет ни городов, ни крепостей. Там даже деревень почти нет.

Наверное, он говорил правду. Тевено за всю жизнь не то, что не был за рекой, но даже не встречал человека оттуда. За рекой — это было все равно, что иной свет.

— Но там ведь кто-то живет?

— Живет. Но если ты думаешь, что, уйдя от власти дукса, короля… охранников и надсмотрщиков, ты найдешь свободу, то ошибаешься. Там тоже есть власть. Другая власть. И другие порядки, и другая жестокость. Но есть.

Жутко было от этих слов, и, чтобы избавиться от наваждения, Тевено спросил:

— А ты откуда знаешь? Сам-то был за рекой?

— Был, — сухо ответил Орен и замолчал. Через некоторое время Тевено стало ясно, что замолчал он надолго. Возможно, ему стало неловко, что он так разболтался, а может, он просто уже сказал, что хотел.

Остальная четверка заметно отдалилась от них. Они тоже о чем-то оживленно беседовали вполголоса — о чем, Тевено не было слышно, размахивали руками. Присоединяться к ним не хотелось, а Орен продолжал молчать, и Тевено ничего не оставалось, как плестись впереди конвоира.

Что его утешало — кругом было не так сумрачно, как вчера. Ельники сменил смешанный лес, в который проникало не в пример больше света. Давящая тишина ушла, вспугнутая пронзительными голосами птиц в кронах деревьев. Иногда по кустам слышался быстрый треск, не имевший ничего общего с тем страшным треском, что предшествовал появлению кутхи — какие-то мелкие зверюшки переправлялись по своим звериным делам.

Дорога заметно пошла вверх и запетляла. Если по правую руку образовался сравнительно ровный склон, где высились вязы и сосны, серели ольховые стволы, изредка перемежаемые темными тисами, по левую же вдруг начались овраги, то обнажавшие светлую песчаную почву, то по кромку заполненные кустарниками — орешником, калиной, боярышником, вдобавок густо оплетенными повиликой. Далеко внизу кустарники сливались с лесом, и за деревьями виден был кусок дороги — та ли это была самая, что они уже миновали, или какая-то другая, Тевено не знал.

Они прошли по этому пути достаточно долго, когда Квилл, пронзительно гикнув и подпрыгнув, исчез с дороги. В первый миг Тевено померещилось, будто на него набросился и утащил кто-то невидимый, но когда вслед на Квиллом с кромки обрыва покатились и другие, он понял — это побег. Съезжая по песчаному склону, беглецы не рисковали переломать себе руки и ноги, а, нырнув в заросший кустарником овраг, они пропадали с глаз конвоира. Они могли скрываться в зарослях или спуститься оврагами к лесу, и Орен сбился бы с ног, прежде чем их нашел. Правда, он вполне способен был подстрелить кого-нибудь до того, как он успеет спрятаться, и единственное, на что они могли надеяться, памятуя о вчерашнем — Орен стрелять не будет.

Если беглецы и впрямь на это рассчитывали, они не ошиблись. Орен достал самострел, но в ход его не пускал. И Тевено был этому рад. Пусть остальные проявили черную неблагодарность, и заодно предали его самого, бросив на дороге, он бы не хотел увидеть, как Орен их пристрелит. Хотя почему, в самом деле? Насчет кутхи он вчера все понятно разъяснил, но почему он воздержался от выстрела на этот раз?

Последний из беглецов — это был вечно отстающий Муг — успел броситься в кусты, а Орен все медлил.

— Ты не будешь за ними гнаться? — спросил Тевено.

— Нет. — Орен даже не взглянул в его сторону. Как будто ждал чего-то. Или взаправду ждал?

Тевено уставился в овраг, силясь разглядеть то, что, возможно, видели разноцветные глаза конвоира, но тщетно.

Потом раздался вопль. Тевено вздрогнул. Кто это? Фола? Лейт? Он не разбирал. Ясно было лишь, что кричит человек.

Тевено вглядывался до рези в глазах, но различал лишь движение под зарослями, из-за чего ветки кустарника колыхались и перекатывались. Сравнение с волнами в бурю не пришло ему в голову, поскольку таковых ему никогда видеть не приходилось.

— Они… в беде? — севшим голосом произнес Тевено.

— Да, — безразлично молвил конвоир.

Те следы на песке! Кто-то все время шел за конвоем… и Орен об этом знал. Но он вовсе не был обеспокоен, совсем не так, как вчера.

В ответ на умоляющий взгляд Тевено конвоир сказал:

— Со мной бы вас не тронули.

— И ты не поможешь им?

— Они не хотели моей защиты.

Вот, значит, как. Убегаете — пеняйте на себя, слышалось в его голосе. Капитан против воли навязал Орену это задание, и, возможно, он был рад избавиться от обузы. Но Тевено не мог позволить себе упрекнуть пограничника, потому что только он в силах выручить несчастных дураков… если не поздно.

— Тебе сказали, что ты головой отвечаешь за всех нас!

— Сказали.

Было видно, что довод для Орен веса не имеет.

Тевено не выдержал.

— Спаси их… спаси, прошу тебя!

— А ты тем временем тоже сбежишь.

— Клянусь, что никуда от тебя не денусь!

Одно мгновение Орен пристально смотрел на Тевено, потом сбежал по склону — не скатился, как Квилл, Лейт и прочие, — в несколько длинных прыжков. И его красная куртка так же исчезла из виду, как рубахи беглецов.

Тевено так никогда и не узнал, что именно произошло на дне оврага. Когда четверка неудачников выползла наверх, телом они были невредимы, но тряслись от ужаса, и не в силах были вымолвить ни слова. Только Фола тихонько поскуливал и размазывал сопли по лицу. От кого-то из них определенно пованивало, Тевено не стал принюхиваться, от кого.

Орен появился значительно позже. Колчан он держал в руках, и, уже выбравшись на дорогу, затянул его и забросил за спину. Из чего желающий мог сделать вывод, что стрелять пограничнику все же пришлось. Правда, как и вчера, он ухитрился не замараться кровью.

В последующие дни с путниками не случилось никаких происшествий. Прекословить конвоиру более никто не осмеливался. Пару раз он разрешил им развести костер. Припасы к этому времени заканчивались, но сначала Орен подстрелил зайца, а потом — какую-то птицу.

Хотя Квилл, Лейт, Фола и Муг стали гораздо меньше разговаривать между собой, и не услаждались на привалах страшными побасенками, Тевено они в компанию вовсе не приглашали, явно считая прихвостнем конвоира. Он мог бы догадаться об этом и раньше, когда они не взяли его с собой в бега, а то, что Тевено не бросился за ними по собственному почину, лишь усугубило положение. Тевено не стал говорить, что это он умолил Орена помочь им. Он чувствовал, что не надо напоминать о случившемся. Никому. Беда в том, что чем больше Тевено размышлял о произошедшем, тем меньше он доверял Орену. И Орен не делал ничего, чтобы доверие это восстановить.

А потом они достигли излучины великой реки Дэль, на левом берегу творилось такое, чего никто из пятерых и в страшных снах представить не мог, хотя слышали все об этом неоднократно. Там вырубали лес.

По прибытии в поселок Рауди, за которым начиналась вырубка, Орен сдал подконвойных и прилагавшуюся к ним бирку тамошнему управителю — темноволосому, встрепанному, тощему человеку. Звали его Хаялик. На подчиненных и окружающих он все время кричал и призывал на их головы всяческие проклятия, но получалось у него почему-то менее убедительно, чем у капитана. Правда, на Орена он кричать не стал, а поздоровался как со старым знакомым. После чего стал уговаривать Орена на несколько дней задержаться в Рауди. За это время должен был собраться конвой до крепости, и Хаялик хотел, чтоб пограничник к нему присоединился.

— Сам знаешь, — разглагольствовал он, — какие здесь охранники. Только кашу казенную жрать горазды, а в деле неповоротливее стельных коров. Ежели с ними будет хоть один из «красных курток», у меня на душе станет спокойнее.

— Я что, жрец, о твоей душе заботиться? — спросил Орен.

Тут Хаялик все же позволил себе малость полаяться, потом снова принялся подольщаться к пограничнику, обещая ему и жратву, и питье, каких сам дукс не имеет.

— Дом-то, знаешь, где ваша братия останавливается, сейчас пустой стоит — весь в твоем распоряжении. Хочешь — один живи, хочешь — гулянки закатывай, чтобы небу жарко стало, ни слова против не скажу!

Орен ответил, что подумает.

Новоприбывших разделили. Лейта, Квилла и Муга определили к лесорубам, Тевено — к тем, кто таскал бревна к реке, Фолу отправили корчевать пни.

Первое время Тевено ходил как оглушенный. Порой ему казалось, что преисподняя, если и не выглядит точь в точь как Рауди, то очень похожа. При том он с удивлением замечал, что кое-кому из тех, с кем ему приходилось работать, здесь нравится. Суета, новые лица, и кормят каждый день. В последние месяцы в Рауди стали приходить, помимо кабальных, и вольнонаемные рабочие, получавшие плату, правда, не деньгами, а товарами, которые хозяин и его подручные специально для это цели закупали у заезжих торговцев. Товары были бросовые, но деревенским и они были в диковинку.

Вообще же Рауди было место на редкость безобразное. Не потому, что для этого нарочно старались, а просто так получилось. Настоящих домов здесь было по пальцам счесть. Хаялик со своим семейством жил в доме, заезжий двор для купцов имелся. Работники, пока погода позволяла, ночевали под временным навесом, а в холода, когда жизнь в Рауди почти замирала, переселялись в бараки охраны, поскольку большую часть охранников об это время отпускали по домам. Разумеется, охранники здесь были не из «красных курток». Как правило, это были все те же кабальные, по разным причинам не ушедшие по деревням, когда срок их работ закончился. Сейчас-то охрана была на своих местах и надзирала.

Говорили, что вскорости расчищенные земли отдадут под вспашку, и тогда здесь начнут по-настоящему строиться. Но пока до этого не дошло. Лес валили и сплавляли вниз по реке, в заселенные земли. Среди плотогонов, перегоняющих лес, кабальных не было. Они задирали носы не только перед деревенскими, но и перед охранниками, которые кроме Рауди, да, по крайности, поселка при крепости, не бывали нигде. А плотогоны повидали настоящие города, верфи, корабли. Кое-кто врал, что добирался до самого моря.

Тевено этих рассказов, особливо про море, не слушал. С него достаточно было и реки. Он и представить не мог, что бывает столько воды и сразу. Конечно, он с младенчества слышал, что Дэль — большая река, но чтоб такая! Противоположный берег был так далеко, что, если вглядываться внимательно, начинало мерещиться, что его затягивает туманная дымка. На реке Дэль не было ни одного моста, не было и паромов. Ни к чему. Не ходили здесь и речные корабли, как в низовьях. Все же какое-то сообщение между берегами существовало, и люди там бывали. Но говорить об этом избегали. Кроме Орена, который высказался о том, что происходит на том берегу с неожиданной откровенностью. Но и он не сказал, зачем его носило за Дэль, и что он там делал.

Впрочем, об Орене в эти дни Тевено не вспоминал. Слишком много было всего другого, даже если не брать в расчет работу. В первую очередь — река. Близость ее угнетала. Правда, люди, работавшие здесь, кажется, совсем не боялись ни прагинов, ни прочих злых водяных нежитей. И то — вряд ли те обитали в грязной взбаламученной воде, под берегом, по которому беспрерывно волокут бревна, где гремят топоры, слышится брань и стелется крепкий едкий дым от смолокурни. И все же река была слишком чужой. Как ни страшен был лес, Тевено чувствовал, что предпочел бы оказаться там, в самой чаше, лишь бы подальше от реки.

Но подальше не получалось. Работа не позволяла. И сама по себе была тяжела, хотя среди рабочих неженок не водилось. Просто большинство новичков, таких, как Тевено, привыкли к другой. И они крепко уставали. Конечно, опытный человек подтвердил бы разницу между кабальными работами в Рауди и рабством, и помимо того, что работы эти были временными. Кормили рабочих невкусно, но сытно, преимущественно кашей и рыбой, отнюдь не сырой, а вареной (начальству рыбу жарили, так на то оно и начальство). Работали с утра до вечера, и за пределы Рауди стража не выпускала, но в свободное время — а сколько-то его все же оставалось — можно было делать, что угодно. Или почти. Те же, кто уже попривык, объединялись с вольнонаемными, или даже с плотогонами, или обслугой купцов, пили брагу и пиво, если было что-то на обмен — менялись, пели, орали, дрались — развлекались, одним словом. Что до драк — тут стража следила, чтоб не доходило до калечества, а синяки ставить друг другу не мешала. У плотогонов, говорили, схватывались жестоко, доходило и до смертоубийств. Но они были сами по себе, и тут стража не вмешивалась. Своих же драчунов, если излишне зарывались, могли и высечь. Но такое случалось редко.

Тевено пока было не до развлечений. После ужина он валился с ног и спал как убитый до самой побудки. А на рассвете — вместе с прочими, похлебав чего-то неопределенного, топать под хмурыми и полусонными взглядами стражников по просеке, цеплять бревно веревочной петлей и по той же просеке тащить к берегу, и снова, и снова, и снова…

Он бы привык. И забыл бы про Орена, если б не увидел его снова.

Возможно, пограничник все эти дни находился где-то поблизости, но Тевено его не замечал, как ни бросалась в глаза среди толпы красная куртка. Не очень-то приходилось глазеть по сторонам — непременно ноги отдавят, под ребра чем-нибудь тяжелым въедут или чего похуже. А может, Орен на досуге отдыхал и отсыпался — ведь для пограничников, по каким-то причинам прибывшим на Рауди, был отведен особый дом — не барак, как для местных охранников.

В тот день — они были в самой глубине просеки, только что развернулись, — им велено было посторониться. И Тевено получил возможность разогнуться и встать. Он увидел Хаялика с двумя подручными, еще трех человек, явно не принадлежащих, судя по одежде, ни к рабочим, ни к охранникам. Немного позади и в стороне, так же, как на лесной дороге, брел Орен.

Хаялик разговаривал с одним из чужих. Точнее, не разговаривал, а, как обычно, кричал, но из-за стука топоров голоса его все равно не было слышно. Собеседник его кивал, полуприкрыв глаза тяжелыми веками. Одежда, расшитый пояс, мягкие удобные сапоги, и, главное, манера держаться, выдавали в нем состоятельного негоцианта. Однако Тевено никогда прежде таковых не видел, да и не было ему дела до того, зачем этот вальяжный господин вместе с Хаяликом сюда пришел. И просто пользовался передышкой, потирая ноющую поясницу.

Затем Хаялик и купец двинулись дальше. За ними — все их спутники, кроме Орена, который почему-то замешкался. Или что-то заметил и хотел получше рассмотреть. Ему не препятствовали, не толкали не кричали: «Посторонись!» Никто бы ни рискнул, хотя в Рауди «красные куртки» не были хозяевами, и всем здесь вроде бы распоряжался управитель.

Так или иначе, Орен оказался от тех, кого сопровождал — если он вообще их сопровождал, а не шатался сам по себе — еще дальше, чем был прежде.

Старший среди грузчиков велел пошевеливаться, они накинули петли на плечи и рванули с места свое бревно, когда хор отчаянных воплей снова заставил из замереть.

По пути в Рауди Тевено приходилось быть свидетелем странных и страшных случаев, но те как-то протягивались во времени, а тут все произошло мгновенно.

Дерево, падающее поперек просеки. Вопль, вылетающий, по меньшей мере из десятка глоток. Метнувшиеся во все стороны рабочие. И человек в красной куртке, протянувший руки навстречу летящему на него стволу.

Вот что увидели все, кто мог видеть в тот краткий миг. И еще миг Орен удерживал дерево. Потом отпустил — нет, бросил на землю, удостоверившись, что никого не заденет, и упруго отскочил в сторону.

Собравшиеся разделились. Одни бросились назад, к поваленному дереву, ругаясь и крича, требуя найти того слепого дурака, из-за которого чуть не погибло столько народу. Другие все еще ошеломленно стояли, таращась и открыв рты. К месту происшествия, перебирая голенастыми ногами, уже бежал Хаялик, позабывший про собеседника.

— Уснули?! — услышал Тевено над самым ухом. Вместе с остальными он подхватил петлю. Но, прежде чем отвернуться, мельком заметил в толпе бледное лицо Квилла. Или ему так показалось.

Только ли ошибка неумелого лесоруба вызвала несчастье, или это было сделано нарочно?

Однако, пока Тевено тянул к реке свою ношу, он обнаружил, что в действительности эта мысль его вовсе не тревожит. Другое пугало его.

Он знал, что Орен необычайно силен. Должен был знать, после того, как конвоир убил кутху. Более того, тогда Тевено не усомнился, что Орен в состоянии заломать кутху голыми руками. Но в какой-то мере, кутха, несмотря на внушаемый им страх, так и остался для Тевено ненастоящим. Был чем-то вроде чудовища из сна, да и походил на него. Другое дело — корабельная сосна. Нечто простое, понятное, и весомое, ох, какое весомое. Тевено за эти дни вместе с другими кабальными перетаскал волоком множество подобных стволов, и по собственному опыту знал, какие они тяжелые. Вчетвером еле тащили, да еще по земле. А Орен держал его на весу, вдобавок неочищенным от веток, это значит еще тяжелее…

Прежние страхи и сомнения, от которых Тевено, казалось бы, успел избавиться в Рауди, нахлынули на него с новой силой. Работал он как во сне, за что и удостоился от сотоварищей ругани и тычков. Когда они вернулись на просеку, там уже все было, как обычно, и похоже, никто в случившемся злого умысла не усмотрел. Впрочем, говорили, что виновного будут сечь. Был ли виновным Квилл, или кто-то иной из его прежних знакомцев, Тевено не услышал. Орена на просеке не было, и о нем — по крайней мере сейчас — все забыли.

Но Тевено знал, что уже не сможет забыть.

Прежде, чем работа закончилась, его ожидала еще одна встреча — на берегу.

Когда они, разгрузившись, снова собирались повернуть к лесу, его огрели по плечу. Поначалу ему померещилось, будто эта оплеуха вызвана тем, что он опять совершил какую-то оплошность, но, приподняв голову, уперся осовелым взглядом в жизнерадостную физиономию Рена, своего деревенского приятеля.

— Привет! Ты что смурной какой? Я тебе кричу-кричу, а ты не отзываешься.

— Рен… Так тебя все же забрали?

— Не. Я сам пришел. С плотогонами.

— Ты в плотогоны подался?

Это было потрясение лишь самую малость послабее того, что Тевено только что пережил. Рену приходилось плавать по рекам не больше, чем Тевено, и представить, что он может избрать для себя такое ремесло, было совершенно невозможно.

Рен несколько смутился.

— Ну… не то, чтобы в плотогоны… Приятель у меня, ты не знаешь, у него там друзья… ну, меня и взяли…

Тевено велено было поторапливаться, и Рен крикнул ему вслед:

— Я тебя вечером разыщу!

Так он и сделал. Тевено сидел под навесом один. Остальные собрались у большого костра, где шло какое-то мутное веселье. Рен протянул приятелю флягу, в которой плескалась сладковатая бражка, заметил:

— А ты и в самом деле смурной. Устал, что ли, крепко?

— Устал.

— Надо было меня слушать. Сбежал бы тогда, не горбатился бы здесь.

Следовало спросить, каким образом Рен сам оказался в Рауди, и какие такие подозрительные друзья привели его к плотогонам, а плотогоны на то согласились, но, во-первых, в тот миг это не сильно занимало Тевено, а во-вторых Рен опередил его, спросив:

— Слушай, от вас, от Рауди, то есть, вроде бы конвой в крепость собирается?

— Вроде бы да.

— А правду говорят, что с охранниками кто-то из «красных курток» идет?

Тевено стало не по себе. Весь остаток дня он думал о конвоире, а теперь вдруг и Рен о нем заводит речь!

— Правда, — тихо ответил он.

— А ты точно знаешь? А то, может, начальство здешнее зазря пугает.

— Нет. Он нас сюда и привел. Его зовут почти как тебя — Орен.

— Смешно… А вообще плохо.

Это замечание и решило дело. Тевено не с кем было поделиться своими опасениями, кроме давнего друга. Хотя Рен под определением «плохо» разумел, несомненно, нечто совсем иное.

— Рен… ты спрашивал, что со мной делается… Это из-за Орена… того конвоира… Его сегодня на просеке чуть деревом не задавило. И сдается мне, что это наши… с кем я пришел, его убить хотели. А он нас всех по пути дважды от смерти спас…

— Что ж они так на него взъелись?

— Не любят его. Они верят, что он человек злой и плохой.

— Это они. А ты?

— А я-то как раз думаю, что он добрый и хороший… но он нелюдь.

Рен откинулся назад, но не от страха — от смеха. Глаза его и зубы блестели в полумраке.

— Ну, парень, ты и сказал! Нелюдь в «красных куртках»! Лучшей шутки я в жизни не слыхал. Вроде и выпили немного…

— Я не шучу, Рен. И не брага мне в голову ударила.

Рен отсмеялся. Но он ничуть не был напуган услышанным. Скорее заинтересован.

— У него что, глаз на груди, или лапы птичьи?

— Не знаю, — серьезно ответил Тевено. — И насчет птичьих лап шутить не надо, я кое-что повидал в дороге, еще расскажу…

— Погоди. Если не брага, то что тебе в голову ударило? С чего ты взял, что этот… Орен… не человек?

— У него глаза разного цвета.

— Ха! Такое случается. У моей бабки кот был — один глаз голубой, другой зеленый.

— То кот, а то человек. — Однако Тевено и сам понял, что говорит глупости. И уцепился за более весомый довод. — Главное — сильный он невероятно. Хотя по виду ни за что не скажешь, наоборот… — Он рассказал Рену о происшествиях с кутхой и упавшим деревом. Рен выслушал внимательно, но в ответ покачал головой.

— Это ничто… «Красных курток», говорят, так упражняться заставляют, что они становятся много сильней против прочих людей. И в драке чуть не десятка стоят.

— Да. Я сам видел.

— Так что ж тебя грызет?

— Если б я мог сказать… Ни в чем я не уверен, понимаешь? И при том… Когда эти твари, ну, на птичьих лапах, по лесу шли за нами, он нисколько не боялся. Не потому, что такой храбрый — хотя и храбрый тоже, а как будто знал, что, покуда мы от него не отойдем, никто на нас не нападет. И ведь прав был!

— Может, он повадки нежитей знает.

— Знает, знает, ох, как знает, А вот откуда? И он бывал за рекой, он сам говорил. А может… — Тевено пресекся, ошеломленный догадкой. — Он как-то обмолвился: «Там, откуда я родом…» А откуда он родом, не сказал.

— Из-за реки? — на сей раз Рен не сделал попытки высмеять друга. — Это, конечно, редко бывает в наших краях, — чтоб человек из-за реки переселился жить сюда. Наоборот, отсюда, бывает, уходят — если уж изгои или совсем пропащие, ни с кем ужиться не могут. Но ведь живут люди за рекой. Немного, но живут. И если они оттуда возвращаются… что ж, понять можно. Каково людям, пусть и самым пропащим, в меньшинстве? Но даже если этот твой пограничник не оттуда, а просто побывал за рекой… — Рен промедлил, словно бы раздумывая, говорить ли дальше, и что именно. — Есть и в наших краях люди, которые в нежити смыслят. Если б ты не сидел в деревне сиднем, ты бы их встретил. Правда, они не пограничники… ладно, не о них речь. Что еще за этим парнем числится, чтоб его в нелюди определить?

Тевено пребывал в полной растерянности.

— Да как бы все уже… Колчан он носит, как все люди, неперевернутым. И застежки на куртке на правильную сторону. Еще говорят, нежить соли не переносит. Так он хлеб с солью ел… в первый день… Слушай, — Тевено оживился, — а он же больше ничего не ел! За все время! То есть я не видел… — он снова сник.

— Значит, и в этом ты не уверен… Он, вообще, какой из себя?

— Молодой… красивый даже…Только тощий очень. Наверное, он и впрямь ест мало.

— Или он ест что-то другое, кроме хлеба с солью.

Слова эти были отголоском тайных страхов Тевено. Но он был уверен, что Рен не шутит.

— Он не хромает?

— Нет. Он на ногу очень легкий, ходит быстро… — Тевено хотел пересказать, что вытворял Орен, когда заманивал кутху, и, не найдя слов, развел руками.

— Может, он шестипалый, или брови срослись, или…

— Да нет же! Человек как человек. Глаза, правда… но это я уже говорил.

— И все-таки ты его подозреваешь… Плохо, друг, плохо. Только не с ним, а с тобой. Ладно. Последний заход, и ты забываешь об этом Орене раз и навсегда. У него есть какая-нибудь заветная вещь? Знаешь, люди иногда на себе носят — запястье, или кольцо, или ладанка на груди?

— Есть… кажется. Только это не то, что ты назвал. И такую вещь прячут, верно? Он черного глаза, злого. А он свой оберег и не прятал вовсе. Он говорит — это больше для того, чтобы пальцы разминать.

— Как это?

— Так… железка какая-то… а может, бронза. Темная отливка, маленькая совсем — я же сказал, он ей пальцы разминал.

— Даже так. — Теперь Рен не смотрел на Тевено. — И хороший он стрелок? Хотя что ж я спрашиваю, в «красных куртках» плохих не держат.

Некоторое время они молчали, потом Рен внезапно вскочил на ноги, словно его иглой укололи.

— Вот что. Хватит нам головы ломать, пойдем, посмотрим на него. Ты знаешь, где он ночует?

Тевено кивнул. Ему действительно показали дом, предназначенный для постоя «красных курток», но за все время, включая сегодняшний вечер, Тевено ни разу не подумал, чтоб разыскать там Орена. И решимость друга пугала его. И все же он понимал — лучше избавиться от подозрений раз и навсегда.

Дом «красных курток» располагался на отшибе, и поблизости от него не приметно было ни одного костра. Меж тем уже настала настоящая ночь, и дом окружал мрак.

Рен первым поднялся на крыльцо, остановился у дверей. Выжидательно повернулся к Тевено. Тот неуверенно прошел по ступенькам. Дверь была прикрыта, но не заперта и Тевено показалось, что из-под нее пробивается слабый свет. Тевено поднял руку, отяжелевшую, точно налитую свинцом, и ударил кулаком. Не дожидаясь ответа, выкрикнул:

— Орен! Это я, Тевено…

— Входи, — услышал он.

Тевено рванул на себя дверь. Прихожей в доме не имелось, дверь от порога вела в просторную горницу. Посреди нее стоял длинный мощный стол, на котором мерцал светец. У стола на лавке сидел Орен, босой, в рубахе и штанах, и латал красную куртку.

Тевено впервые видел конвоира без форменной куртки и сапог. И убедился — правда, в глубине души он никогда в это не верил — что ни птичьих лап, ни глаза на груди, который мигал бы сквозь распахнутую рубаху, у Орена не имелось. Впервые он видел Орена и без оружия, которое, казалось, словно приросло к нему. Правда, пояс с ножами и самострел лежали тут же, на столе, и Орену стоило лишь протянуть руку за ними. А вот топор он куда-то прибрал.

То, что в дом вошло два человека, а не один, по-видимому, ничуть не обеспокоило его, и даже не удивило. Тем не менее Тевено счел нужным как можно быстрей, дабы предупредить осложнения, сказать:

— Это Рен, мой друг. Мы из одной деревни.

— Угу, — подтвердил Рен. — Мы с тобой почти что тезки.

Орен окинул его взглядом, точно ища какого ни на есть сходства с собой. Не нашел. В противоположность долговязому и худому конвоиру, Рен был среднего роста, широк в груди, с крепкой короткой шеей. Особенно несхожи были их лица — круглая, голубоглазая, мнимо-простецкая физиономия Рена, с блуждающей улыбкой, и тонкое, треугольное, с высокими скулами, лицо Орена, на котором, казалось, жили только разноцветные глаза.

Пока длилось это взаимное оглядывание, Тевено косил в сторону — не только из деликатности, сколь из любопытства — в цитадели он так и не увидел, как живут «красные куртки». Никаких роскошеств его взору не предстало. Прочные бревенчатые стены и простор — вот все преимущества, которые пограничники получали перед другими обитателями Рауди. Здесь могло поместиться, не тесня друг друга, до сотни человек — и умещалось, наверное, когда была нужда. Только спать им, скорее всего, приходилось на полу, потому что ничего подходящего для ночлега, кроме скамей у стен, Тевено не увидел. Но, возможно, постели были наверху. Дом был не то, чтобы двухэтажный, а двухъярусный. На высоте примерно в два человеческих роста вдоль стен шли балки, на которых располагался дощатый настил с дощатыми же бортами. Что за этими бортами — не разглядеть. Да и вообще, в полутьме, рассеиваемой лишь лучиной на столе, видно было плохо. Угадывалась лестница, ведущая наверх. Если в доме были окна, то их прорубили слишком высоко. Правда, сейчас от окон не было никакой пользы. И представить себе, что Орен живет здесь один? Любого бы тоска загрызла. Тевено припомнил, что кто-то из попутчиков рассказывал, будто «красные куртки» не любят ночевать под крышей. Но здесь крыша была так высоко, что Орену это было не в тягость.

— Так что тебе надобно, почти тезка? — спросил Орен. — Если насчет работы — это не ко мне.

— Нет, — беспечно откликнулся Рен. — Я работать тут не буду. Я с тобой познакомиться хотел.

— Вот он я. И что же?

— Тевено все уши мне про тебя прожужжал. Он, видишь ли, тебя боится.

— Не он один такой.

— А не по той причине, что другие. Он, представь, думает, что ты нелюдь.

Тевено чуть не задохнулся. Он всего ожидал, но чтоб Рен выложил это так, в лоб!

Орен не рассмеялся, как можно было предполагать. И не выругался. Он вообще не ругался, припомнил Тевено, а говорят, что нежить не любит черных слов. Конвоир посмотрел на собеседника с неким проблеском любопытства.

— Да? И кто же я?

— А кто тебя знает, — Рен говорил все так же лихо и беспечно. — Я в этих делах не шибко разбираюсь. Может, прагин. Хотя они, говорят, от воды далеко не отходят. А может, велеис… да мало ли! Заметь себе, это Тевено думает, а не я.

— Так чего вы от меня хотите?

— Да докажи ты ему, что он ошибается! Сделай что-нибудь такое, чего нежить делать не может!

— А чего нежить делать не может? — поинтересовался Орен.

Он развлекается, дошло до Тевено. Хуже того — они оба развлекаются!

Но даже то, что Орен и Рен смеялись над его сокровенными страхами, этих страхов не прогнало.

— Ну… не знаю. А, вспомнил! Произнести имена богов не может. Наш священник так уверял.

— Если тебе только это нужно… — медленно и размеренно, глядя Рену в лицо, Орен перечислил имена всех Семи — от Творца миров и людей, до Привратника, покровителя лжецов. Не довольствуясь этим, он начертил священный знак колеса.

— Довольно с тебя? — спросил Рен, обращаясь к Тевено.

Тот медлил с ответом — язык присох к гортани.

— А у тебя здорово получается! — на сей раз слова Рена были адресованы конвоиру. — Я бы так бойко не сумел.

— Пожил бы в цитадели — научился. Там хоть не часто, но молебны устраивают… Еще что? Очищение бычьей кровью вроде бы надо проходить, то ли пить ее, то кропить. Беги, малый, режь быка, попробуем…

— Придумал! Я во всем вашем Рауди коровы живой не видел, не то что быка.

— Тогда придумывай что другое. Или вовсе отвяжись от меня.

— Погоди… сейчас соображу… Вспомнил! Перед нежитем надо рассыпать зерно, или там бусы, короче, мелочь всякую. У тебя есть?

— Я не птица, чтоб зерно клевать, и не девка, чтоб бусы носить.

— Не придирайся к словам! Так нет у тебя?

— Кто из нас кого испытывает?

Рен почесал в затылке. Потом решительно оторвал от рукава рубахи шнурок с нанизанными сухими ягодами шиповника. Деревенские старухи считали такой шнурок средством от дурного глаза и нашивали на одежду внукам. Тевено удивился, что бабкина памятка сохранилась у Рена, да и рубаха на нем вроде чужая… Тем временем Рен стянул ягоды со шнурка и рассыпал их по столу. Не удовлетворившись увиденным, раскатал их ладонью как можно дальше друг от друга. Орен, нахмурившись, следил за его действиями.

— И что дальше?

— Дальше — если ты тот, за кого Тевено тебя держит — ты должен непременно начать считать то, что перед тобой рассыпано. И не остановишься, пока все не сосчитаешь. Просто не сможешь.

— Это шутка?

— Нет, — с исключительной серьезностью ответил Рен, — самый верный способ. Множество народу таким манером от нежитей спаслось. Нелюдь, значит, считает, а человек ноги уносит. Лучше всего при себе маковые зерна иметь, но, прости, не предусмотрел.

Орен покачал головой.

— Вот уж верно, глупости нет предела… Это все?

— Да все, пожалуй.

Тевено облегченно вздохнул. Кем бы на самом не деле ни был Орен, зрелище «испытания» почему-то тяготило Тевено, и он был рад, что оно закончилось. Он дернул Орена за рукав.

— Пошли, а?

— Нас вроде еще не выгоняют. Или выгоняют все-таки?

— Сидите, если хотите, — Орен положил куртку на край стола. — Там, наверху, помнится, пиво еще осталось.

— Милостивец!

— Ладно, — Орен встал, направился к лестнице. Поднимаясь, он все больше погружался во тьму, пока полностью не исчез из вида.

Рен непринужденно плюхнулся на край стола. Тевено тоже собрался было сесть. Но на стол взгромождаться, как Рен, неловко… Он подтянул к столу скамейку, и, упершись взглядом в друга юности, внезапно с дрожью осознал, что веселость и развязность Рена были мнимы. Тот был весь напряжен, взгляд его устремился в темноту, словно различая там нечто. Прислушавшись, Тевено уловил легкий скрип досок — Орен поднялся на второй ярус. В этот миг Рен что-то схватил со стола, что-то, прежде прикрытое красной курткой, и устремился к выходу, шепнув: «За мной!»

Тевено успел лишь подняться со скамьи, но, не в силах совладать с собой, обернулся.

Конвоир все же услышал, что произошло внизу. Или как-то угадал? Как бы ни было темно, Тевено различил во мраке его фигуру над лестницей.

— Беги! — крикнул Рен, распахивая дверь. — Беги, он не успеет…

Он не успеет. Дом большой, лестница высокая, а прыгнуть он не мо…

Орен прыгнул. И в воздухе очертания его тела стали меняться. Никто не уловил бы, как руки становятся лапами, как исчезает одежда и появляется шерсть, как заостряются уши, а усмешка превращается в оскал.

На пол, спружинив всеми четырьмя лапами, упал черный пард — огромный хищный лесной кот, равно опасный для людей и зверей.

Вот кем был Орен. Не прагин, не подменыш, не кровопивец.

Оборотень.

Этого зрелища не мог равнодушно вынести даже Рен, как бы не крепился. Чтобы не свалиться, он уцепился за дверной косяк. Тевено также оцепенел. Но пард не смотрел на него. Он смотрел на Рена. Расстояние до дверей он мог преодолеть в два прыжка. И он снова прыгнул.

Не сознавая, что делает, Тевено схватил со стола самострел Орена и шагнул, преграждая зверю путь. Пард был прямо перед ним. Он припал на передние лапы и зашипел.

— Стреляй! — услышал Тевено.

Самострел был заряжен. Тевено поднял его…

Оскаленная пасть была меньше, чем пасть кутхи, но зубы парда, сомкнувшись на горле Тевено, легко отделили бы голову от тела. И удар лапы мог запросто смести с дороги жалкую помеху. Но страшно было другое. С хищной звериной морды на Тевено смотрели знакомые глаза — серый и карий.

— Стреляй же, дурак! — надрывался Рен.

Тевено, всхлипнув, выронил самострел и кинулся бежать. Это, казалось, вернуло силы и Рену. Оба вылетели из дома и бежали, бежали, как ни приходилось им бежать никогда раньше, чрез спящий поселок, мимо ленивых застав, мимо вырубки, и лишь когда легкие были сожжены, сердца подпирали к глоткам, а над головами сомкнулись кроны деревьев, они повалились на землю.

— Ты почему не стрелял, дубина?

— Я не мог… — сипло выдохнул Тевено. — Не мог. — После паузы добавил: — Он ведь тоже … ничего…

Рен приподнялся, сел. С трудом усмехнулся.

— А я, пожалуй, понял, почему. И гнаться за нами он не будет. Убил бы он нас — вот мороки-то ему было! И ежели попался — тоже бы суматоха поднялась. А тут мы сами сбежали, и головной боли ему от нас никакой.

Тевено тоже сел. Ужас понемногу стал отпускать его.

— Как ты догадался, что он…

— Оборотень? — произнеся слово, Рен машинально сделал охранительный знак. — Когда ты обмолвился про это. — Рен разжал кулак, сжимавший металлический цилиндрик, который Рен каким-то образом умудрился не потерять. — Это, брат, знаешь что такое? Тейглир. Оберег оборотней. Оборотень в любого зверя может превратиться, и в любого человека, но обличье долго сохранять ему трудно, если только тейглира при себе нет. А он шутник — пальцы, понимаешь, упражняет, у всех на виду…

— А ты откуда про это знаешь?

— Я же тебе говорил — есть в наших краях сведущие люди. Многое им про нежитей открыто. К одному такому тебя и поведу, как только чуть развиднеется. А сейчас ночлег надо искать…

Он вскочил, и, поскольку Тевено не следовал его примеру, схватил товарища за руку. Та дрожала.

— Ты что?

— Рен… — только что осенившее Тевено воспоминание лишил его всяческих сил. — Я дал ему слово, что никуда от него не сбегу… Понимаешь — дал слово!

— Ну и что? Кому ты обещался? Человеку. А человека того и нет. Есть нелюдь.

— То-то и оно… Нелюдю нельзя ничего обещать, потому что, если не сдержать слово, он придет за твоей душой.

— Враки! — сердито сказал Рен. — Люди сами себя до смерти запугивают, а на нежить валят. Душа, душа… Ну, зачем оборотню твоя душа? — Чувствуя, что не убедил Тевено, да и сам будучи не слишком убежден, храбро произнес: — А если он по чью душу и явится, так по мою. Ведь это я его обидел.

Неизвестно, верил ли он в то, что говорил, но Тевено удалось как-то справиться с собой. Когда они поплелись дальше, Рен, который, сделав свое отважное заявление, надолго замолк, внезапно сказал:

— А жаль, что он у «красных курток», а не у нас. Цены бы ему в ватаге не было!

Таким образом, Тевено все же не ушел от судьбы, которая, видно, была ему предназначена, и оказался там, куда приятель тянул его с самого начала — у разбойников. Над ватагой стоял Фланнан Одноглазый — тот самый «знающий человек». Что бы не открыл предводителю Рен, Тевено он посоветовал обо всем, что видел, молчать, Бежал и бежал. Как бы Рен ни храбрился, истина была неизменна — чем реже поминалось зло, тем лучше — не услышит. Так Тевено и поступил.

На обоз из Рауди до крепости, с которым должен был идти Орен, разбойники нападать не стали. Но вслед за ним были другие обозы, и другие путники, не охраняемые «красными куртками». И Тевено ходил вместе со всеми ошаривать повозки, и по праздникам и ярмаркам — высматривать, где что хранится, и кто приехал-выехал, и леса он боялся все меньше, и были у него теперь нож и дубинка, и все было хорошо.

А по осени, когда они с Реном пошли по приказу Фланнана разведывать, как да что, пронесся по деревням слух — обнаружился в крепости, среди самых «красных курток» оборотень. И в день большой осенней ярмарки его будут жечь.

К тому дню, когда друзья добрались до поселка, они уже знали, как было дело. Вот как все произошло, если отбросить подробности, которыми деревенские болтуны расцвечивали рассказ.

«Красные куртки» сошлись в бою с пришлыми, северными ватажниками, набежавшими на деревню Кунгей, что в лощине того же имени. Там, во время жестокой схватки, как говорили, один из пограничников и утратитил человеческое обличье и превратился в страшного черного парда. Разбойники в ужасе бежали, а пограничники тоже ужаснулись, но, едва их мнимый сотоварищ по видимости стал человеком, бросились на него и связали, и увезли в крепость, а там заточили в башню. Но — вот ведь какова хитрость нелюдя! — в башне он опять обернулся пардом и вырвался на свободу, и даже сумел спуститься в кошачьем образе по крепостной стене, той, что ведет к лесу, и почти было удалось ему скрыться, однако люди в цитадели не растерялись, и сбросили на него со стены прочную сеть. И заключили его в клетку, и не сводили с него глаз, и больше оборотень в человека уже не превращался. И дукс приговорил — проклятого нелюдя казнить смертью, какой и надлежит его казнить.

Не все в деревнях верили в этот рассказ, и клялись, что не поверят, покуда собственными глазами не увидят, как оборотня сжигают. Но Тевено и Рена не надо было убеждать в том, что случившееся — правда.

Когда Рен предложил отправиться в поселок, и самим убедиться в этом (у него язык не повернулся сказать «сходить посмотреть», хотя ничего иного в виду он не имел), он не был уверен, что Тевено согласится. Но тот лишь молча кивнул в ответ.

Они пришли утром, но, можно сказать, опоздали. Рен, конечно, догадывался, что поглазеть на казнь явится много народу, но не предвидел, что так много. Толпа на площади начала собираться до рассвета, и Тевено с Реном не удалось протолкнуться хоть сколько-то близко к середине. Рен про себя решил — оно, пожалуй, и к лучшему, задавят еще в такой толкотне. И пусть они не увидят всего, что-то да увидят — костер, заготовленный для казни, — аккуратная поленница дров, обложенная вязанками хвороста — был достаточно высок. Пусть место им нашлось только в задних рядах, уже на пустыре между поселком и лесом, но отсюда и уходить удобнее, а это немаловажно.

Люди стояли, ждали, тихо переговаривались между собой. Хвалили дукса, который мог бы устроить казнь в стенах цитадели, не допустив к лицезрению простой люд, дабы не было позора и поношения всему гарнизону. Но ведь оборотень не может считаться настоящим пограничником? И так уж позора нахлебались — «красные куртки», помимо прочего, призваны бороться с нежитью — и вдруг, в их собственных рядах… Нет, публичная казнь должна очистить пограничную стражу и от позорного пятна, и от дальнейших подозрений.

Подобные умозаключения, впрочем, осеняли мало кого из собравшихся. Люди просто чувствовали, что приговор дукса был правилен и верен. И они готовы были ждать, несмотря на давку и удивительную при нежаркой погоде духоту.

Наконец, ворота крепости распахнулись, но, к общему разочарованию, ничего особенного поначалу зрители не увидели. Подразделение «красных курток», появившееся из цитадели, должно было расчистить дорогу для последующей процессии — что они молча и сноровисто принялись делать, рассекая толпу рукоятками топоров, — а также усилить оцепление вокруг костра. Вместе с ними ли появился жрец из местного храма, или он уже был на площади, из задних рядов не было видно. Просто внезапно (наверное, его подсадили снизу), на вершине костра возник человек в длинном, несколько обтрепанном одеянии, с раскрашенным в священные цвета лицом, с пучком из семи прутьев в руке. Каждый пучок был от особого дерева, посвященному одному из божеств. Прутья заблаговременно обмакнули в наговоренную воду, и подпалили. Теперь они дымились, и этим дымящимся пучком священнослужитель принялся обмахивать костер на все четыре стороны, отгоняя возможные злые силы, готовые помешать торжеству справедливости. Видно было, как открывался его рот, но слова молитвы, сопровождавшие церемонию изгнания, до дальних концов площади не доносились.

Тевено и этого не видел. Он не поднимал головы до тех самых пор, пока по толпе не прокатился ропот — ужаса и удовольствия одновременно. Из ворот выкатилась повозка, на которой была установлена железная клетка, а в клетке метался черный пард.

Из горла Тевено вырвался какой-то звук. Рен не смог определить, окликнул его приятель, или назвал имя бывшего конвоира. Повозка катилась медленно, ибо справедливости незачем спешить: когда бы она ни была явлена, всегда поспевает вовремя. Поэтому зрелищем насладиться можно было вдосталь. Угольно-черный зверь не способен был как следует повернуться в тесной клетке, и все же упорно пытался бросаться на железные прутья в бессмысленной надежде переломить их. Шерсть его потускнела, утратила шелковистый блеск, и сам пард, вероятно, вследствие голода и дурного обращения, казалось, как-то съежился. Или такой эффект производила клетка. Но дух его — неукротимый дух дикого лесного зверя — остался прежним, и мирные жители поселка совокупно с пришельцами из дальних деревень вздрагивали от ужаса при виде оскаленной пасти и смертоносных клыков, пусть даже их отделяла от зверя спасительная решетка. Рядом с клеткой, за спиной возницы стоял высокий крепкий мужчина в красной куртке, с копной немытых светлых волос. В руках у него была пика, и когда зверь зверь кидался на прутья с особой яростью, бил его сквозь решетку. Тевено никогда не видел Дарлоха, но почему-то решил, что это он. Дарлох, которого Орен избил и грозился убить, потому что зверям нельзя причинять боль…

По черной шкуре уже текли ручейки крови, И, получив очередной укол, пард отшатывался, потом снова кидался, пытаясь ухватить зубами древко, а если повезет, то и руку своего мучителя. Ему не везло.

— А ведь это мы, — проговорил Тевено, — мы его погубили. Если б мы не забрали у него оберег, ничего бы не случилось…

— Тише ты! — шикнул Рен, оглядываясь — не услышали ли соседи. Потом сквозь зубы процедил: — Он сам виноват… зачем ему «красные куртки» сдались…

Но Тевено не отвечал, расширенными глазами следя за клеткой — только ее сейчас и было видно — повозка приближалась к костру по проходу, охраняемому «красными куртками», ближние зрители теснились, их отгоняли, но волнение, прошедшее по толпе, затихало по мере удаления от центра, и до Рена с Тевено не коснулось.

Рену еще не приходилось видеть, как казнят огнем — человека ли, нелюдя или зверя, но он предполагал, что при этом жертву должны как-то связывать. И удивлялся тому, что на парде не имелось никаких пут. Как бы ни был тот измучен и изранен, вряд ли бы на костре повел себя смирно. А в силу защитных заклинаний, произнесенных жрецом, Рен не очень-то верил. Однако напрасно он беспокоился. Никто не собирался выпускать оборотня из клетки. Прутья зацепили железными крючьями и на прочных канатах по настилу из досок поволокли клетку наверх. Продвижение заняло порядочно времени, и когда клетка была прочно водружена на вершине костра, истомившееся собрание встретило это приветственным воплем. Зверь, напротив, перестал метаться и затих, словно понимая, что сейчас произойдет.

Но вязанки подожгли не сразу. Наверное, жрец благословлял огонь, судя по отдельным возгласам, долетавшим сквозь общий ропот. Рен покосился на Тевено. Тот все так же смотрел в сторону костра неподвижными, распахнутыми глазами, но по щеками его ползли слезы.

— Чего уж там… — пробормотал Рен.

И услышал:

— Я же обещал ему… теперь он заберет мою душу… туда…

Рену стало не по себе. Он вовсе не боялся, что оборотень властен над душой Тевено. Но если окружающие хотя бы заподозрят, что они с Тевено как-то связаны с тем, на костре, скорее всего, возможные пособники нелюдя отправятся вслед за ним, не дожидаясь суда. На них уже и так поглядывали. Стоявший рядом с Тевено невысокий корявый мужичок неопределенного возраста бросил на соседа косой взгляд, и ухмыльнулся, показав дурные зубы. И от этой ухмылки Рену стало не по себе. Тевено ничего не замечал. Он смотрел.

Воздух над передними рядами зрителей словно бы заколебался, и кто хотел верить, поверил бы, что злые силы и впрямь вмешались, и духи вьются над костром, тщась защитить оборотня. На самом деле это занялся хворост, и воздух дрожал от жара. Пард, притихший было и замерший, бешено забился в клетке, но решетка выдержала его натиск. Пламя, пожиравшее сухой хворост, взметнулось ввысь, и пард закричал пронзительно, душераздирающе, как и должен кричать опаленный оборотень — или кот, только очень большой и сильный кот. Толпу сотрясла дрожь, не страха, а скорее, наслаждения, что, впрочем, бывают порой неразличимы друг от друга. Тевено слепо рванулся вперед, пробиваясь к костру. Рен ухватил его за плечо.

— Стой! Куда!

— Пусти! Я должен…

— Спятил? — прошипел Рен. — Ты ничем не поможешь…

Теперь он по-настоящему испугался. На какой-то миг он готов был уверовать в то, что умирающий оборотень увлекает Тевено за собой. Но так или иначе Рен не мог этого позволить — ради собственного спасения.

Тевено, обычную силу которого удвоила несвойственная ему яростная целеустремленность, вывернулся из цепких рук Рена. Но более ничего сделать не успел. Сосед, тот самый корявый мужичонка, с редкостной быстротой и ловкостью огрел его кулаком по уху, а затем подхватил, поскольку удар лишил Тевено сознания. Корявый кивнул Рену.

— Потащили его прочь, пока он не очухался и стража не набежала…

Рен не имел ничего возразить. Спасение собственной жизни, равно как и жизни Тевено, было для него гораздо интереснее, чем казнь.

Вдвоем они поволокли обмякшего Тевено прочь, провожаемые жутким воем погибающего парда. И Рен ни разу не оглянулся.

Особого внимания (чего Рен втайне опасался) к себе они не привлекли. Из-за давки в толпе сомлело несколько человек, и чудо еще, что никого не затоптали.

Рен и корявый дотащили Тевено до кромки леса, скрывшись за деревьями от посторонних взоров, сложили ношу на траву, а сами, отдуваясь, уселись отдохнуть. Рен исподтишка разглядывал нежданного спасителя, щурившегося на солнце. Собой он был крепко нехорош — приплюснутый нос, щербатый рот, кожа в каких-то рытвинах… Одет по-крестьянски; войлочная шапка, надвинутая на лоб, скрывала нос и уши. Обычно по меховым нашивкам, кистям на поясе или вышивке на одежде можно было определить, откуда человек родом. У этого ничего не было. Наверное, недавний кабальный… Заметив взгляд Рена, корявый снова усмехнулся.

— Что, малый, перетрухнул?

— Что было, то было, — не стал отпираться Рен. — Уж и не знаю, как тебя отблагодарить…

Корявый придвинулся к Рену.

— Тогда отдай, что взял, — медленно произнес он.

Рен вздрогнул. Глаза у корявого были разного цвета — один серый, другой карий.

Оклемавшись, Тевено долго отказывался уверовать, что корявый — это и есть Орен, непонятным образом оставшийся в живых. Он дергался, плевался, и, что совсем было ему несвойственно, ругался всеми словами, которые подцепил в ватаге Фланнана. Рен еле успевал вклиниться, а бывший конвоир и вовсе молчал. Внезапно Тевено, увлеченно частивший тех, кто решил так злобно над ним посмеяться, умолк, и Рен, проследивший за его взглядом, понял, в чем дело. Корявый с отсутствующим видом катал в пальцах тусклый металлический цилиндрик.

— Так кого же они сожгли? — пробормотал Рен.

— Парда, кого же еще? — откликнулся Орен без тени враждебности.

— И все эти разговоры про побег, превращение — сплошь вранье?

— Не сплошь. Они же, когда меня в башню посадили, то заковали по рукам и ногам. Пришлось обличье-то и сменить. — Орен посмотрел на свои руки. — На лапах оковы не удержались. Там еще окно слуховое было… котом вылезти легче. А потом по стене… вы слышали, наверное. Только они меня не поймали. Совсем про побег скрыть было нельзя, в поселке видели… а вот дальше пошло вранье.

— А пард откуда взялся?

— Дукс пожертвовал. Ты не знаешь — у него в клетке зверюга жила. Охотничий трофей. Думаешь, зачем они двойное оцепление устроили? Чтоб не разглядел никто, что это — кошка.

— Выходит, дукс знал, что все это обман?

— Да все в крепости знали. От дукса до последнего стражника.

— Зачем же они это затеяли?

— Надо же им было как-то выкручиваться. «Красные куртки» никогда не проигрывают. Никогда, это все знают.

В нынешнем голосе Орена — на сей раз сипловатом, ломком — по-прежнему не слышалось враждебности. И — странное дело — Рен, пожалуй, понимал, почему. Хотя не мог бы описать словами.

— Бедная кошка, — сказал он.

Тевено в последний раз хлюпнул носом, вытер лицо рукавом.

— Пошли отсюда, — сказал Рен. — Народ сейчас из поселка повалит, лучше убраться подальше. Ты нас через лес проведешь или как?

Орен нашел им место для ночлега. И даже разрешил развести костер. Тевено, испереживавшийся за день, заснул очень скоро, а вот Рену не спалось. Ему хотелось поговорить со странным спутником, тем более, что тот держался вполне дружелюбно.

— А правда, что оборотень в любого зверя может превратиться?

— Нет. Только в зверя рода. В человека — да, в любого.

— Так. А из-за реки почему ты ушел?

— Я — изгой. У вас ведь тоже есть изгои. Но у нас это худшее наказание. Того, кто изгнан из рода, не примет ни один другой род. Нужно умирать или уходить на эту сторону реки.

— А что ты сделал?

— Там свои законы. Если я их нарушил, не жди, что я стану о них рассказывать.

Усвоив, что откровенность оборотня имеет свои границы, Рен не стал настаивать.

— Зачем же тебя к «красным курткам» понесло? Ведь на этом берегу есть оборотни, и никто подобного не вытворял… насколько я знаю.

— Здешние одичали. Оборотни дичают вне рода. Это плохо. Поэтому я пошел к «красным курткам». Они чем-то похожи на нас. И я долго там жил…

— А как только они узнали, кто ты есть, сразу поволокли на костер! Ошибся ты, парень. Не в пограничную стражу тебе было надо идти, а к нам! Я сразу это понял.

— А ты поручишься, что, когда я приду к вам, разбойники не попытаются меня прикончить?

Рен предпочел промолчать, ибо не был уверен в ответе.

— Люди есть люди, — сказал Орен. — Те крестьяне, которых я спас по дороге в Рауди, тоже хотели меня убить. Хотя не знали, что я оборотень.

Рен хотел было обидеться за людей, но передумал. Поскольку то, что произнес Орен, было как-то связано с неизъяснимым отсутствием враждебности к окружающим. Безразличие? Или чужая, древняя мудрость, растворенная в крови, и не велящая требовать слишком многого от младших и неразумных?

Неразумных по младости…

— А я украл твой оберег. И Тевено помог мне, пусть и не желал. И ты не хочешь нам отомстить?

— Это не тот поступок, за который мстят.

— Ясно. Что, мол, на дураков обижаться…

На сей раз не ответил Орен.

У Рена было в запасе еще достаточно вопросов. Например, что такое «зверь рода»? И что происходит с оборотнем, одичавшим или утратившим тейглир? Ведь, как понял Рен, оборотню необходимо общество себе подобных, или в крайнем случае людей. Если же он один, не уподобляется ли он окончательно зверю? Или человеку…

Но Рен подозревал, что и в этом случае оборотень ему не ответит.

Об одном он догадался сам: о причине настойчивых утверждений, что среди нелюдей совсем нет женщин. Вряд ли женщин отправляют в изгнание. Стало быть, нелюди сходятся с обычными, человеческими женщинами. Это понятно. Но есть ли у них дети? И что происходит — или может произойти — с такими детьми?

Подобные размышления слишком уж страшили, и, чтобы отделаться, Рен сказал:

— Все-таки, воля твоя, а я считаю, тебе нужно пойти с нами.

— Да, разбойничкам от такого, как я, выгода большая.

— Ну и что? Будто это тебя смущает. Да и самому же будет веселее. А вот насчет того, все ли тебя такого, как есть, примут… — Рен погрустнел.

— Не примут. Можешь голову не ломать.

— А! — Рен махнул рукой. — Может, никому не говорить? Тевено так точно не скажет… Хотя, Фланнану сказать бы стоило. Он умный, он поймет, что к чему. Все равно, по пути что-нибудь придумаем.

Орен смотрел на огонь. На маленький уютный костерок, ничем не напоминавший тот большой костер, на котором нынче утром его должны были сжечь. И в нынешней его физиономии, кроме цвета глаз, ничто не напоминало о прежнем, тонком и чистом лице. Но почему-то новый облик бывшего конвоира устраивал Рена гораздо больше. Может, потому, что в будущем сулил гораздо меньше неприятностей.

© Н. Резанова, 2004.

ЧУДЕСА

ПЛУТОВСТВА

ДАЛИЯ ТРУСКИНОВСКАЯ

Молчок

— На сходку пойду, — сказал домовой дедушка Мартын Фомич. — Слышь, Тришка? Тришка! Куда ты подевался?

И в очередной раз помянул Мартын Фомич внука Трифона ядреным, крепкого засола словцом, от какого иному мужику бы и не поздоровилось, однако домовые выносливы, их мало чем проймешь.

Тришка обитал на книжных полках.

Дом был старый, население в нем — почтенное и постоянное. Домовой дедушка Мартын Фомич сперва радовался, глядя, как в хозяйстве прибавляется книг. Ему нравилось, когда глава семейства не шастал вне дома, а сидел чинненько в кабинете, книжки читал, записи делал. Однако настал день, когда, глядя на эти сокровища, Мартын Фомич крепко поскреб в затылке. Они громоздились уже и на полу — не то что на шкафах и подоконниках. Сам он был немолод, за хозяйством досматривать привык, но эти залежи освоить и содержать в порядке уже не мог. Пришлось искать помощника.

Младшая из дочек была отдана замуж в хороший дом, но далеко, так что раз в год, может, и присылала весточку. Мартын Фомич получил от нее словесный привет — живы-де, здоровы, только старшего сынка пристраивать пора, он же уродился неудачный, за порядком смотреть не хочет, а все в хозяйских книжках пасется. Мартын Фомич сдуру и обрадовался.

Когда внук Тришка перебрался на новое местожительство, когда увидел кабинет с библиотекой, восторгу не было предела. И действительно — первое время он книжки холил, пыль с них сдувал, норовил деду угодить. Потом же обнаружилось, что неудачное отродье взялось учить английский язык.

— Эмигрировать хочу, — объяснил он. — Чего я тут забыл? Тут мне перспективы нетути!

За непонятные слова Тришка схлопотал крепкий подзатыльник, но не поумнел, а продолжал долбить заморскую речь. До того деда довел — тот полез на самую верхнюю полку смотреть по старому глобусу, где эта самая Америка завалялась. Америка деду не понравилась — была похожа на горбатую бабу-кикимору, туго подпоясанную. А поскольку Мартын Фомич уже непонятно который год вдовел, то все, связанное с бабами, его огорчало безмерно.

Стало быть, и теперь несуразный внучонок сидел, весь в пыли, над заморской грамматикой.

— Тришка, убью! — заорал Мартын Фомич. — Со двора сгоню!

Это уже было серьезной угрозой. Убивать родного внука домовой дедушка не станет — не так уж много их, домовых, и осталось. А со двора согнать — может. Бездомный же и бесхозный домовой хуже подвальной крысы. Но крыса — та хоть всякую дрянь сгрызет и сыта будет, домовому же подавай на стол вкусненько да чистенько. Иди, значит, нанимайся подручным, в ванные иди, в холодильные! А смотреть за порядком в холодильнике — это как? А так — каждый день шарься там, треща зубами от холода! Спецодежды же не полагается — есть своя шерстка, у которого бурая, у которого рыжеватая, той и довольствуйся.

— Ща, деда, ща! — отозвался из неведомых книжных закоулков Тришка.

Вскоре он стоял перед Мартыном Фомичем, а изумленный дед слова не мог сказать — только шипел от возмущения.

— Ты чего это, ирод, убоище, понаделал?!

— А чего? Все так делают.

— Так то — люди!

— Ну и что? Им от этого вреда нет.

— Как же тебя эта зараза проняла-то?..

— Откуда я знаю?

Тришка всего-навсего попробовал на своей шкуре красящий шампунь хозяйской дочки. Стал в итоге каким-то тускло-красноватым, но не слишком огорчался — инструкция на флаконе обещала, что оттенок после неоднократного мытья непременно сойдет.

— Да-а… — протянул дед. — Ну, все, лопнуло мое терпение. Пойдешь со мной на сходку. Лучше пусть я в одиночку буду книги обихаживать! А тебя сдам в подручные кому построже! Лучше от пыли чихать, чем тебя, дурака, нянчить! Все! Собирайся! Пошли!

* * *

Сходку назначили на чердаке. От нее многого ожидали — нужно было принять решение по ночному клубу «Марокко».

Клуб не давал спать всему кварталу.

То есть, четыре ночи в неделю были еще так себе — мирные. А в остальные три грохотало, как на войне. Война длилась с одиннадцати вечера до пяти утра. Чтобы такое выносить, совсем нужно было оглохнуть. Люди жаловались, звонили в газеты и на телевидение, но хозяева клуба имели где-то в городской думе, а то и повыше, мохнатую лапу, и прекрасно знали, сколько следует этой лапе отстегнуть, чтобы жить безмятежно. Клуб продолжал греметь и приносить доходы — дискотека в «Марокко» считалась в городе самой крутой.

Домовым же писать и звонить было некуда, они и такого утешения не имели. Но, в отличие от людей, они не были скованы цепями уголовного кодекса. И что бы они против клуба ни предприняли — никакое разбирательство им не угрожало.

Они в тихое время, утром, неоднократно лазили в клуб, но не могли понять — что и как нужно повредить, чтобы вся эта техника раз и навсегда заткнулась. Брали с собой и Тришку — его водили вдоль высоких железных коробок, велели читать надписи на железных же табличках, поскольку его страсть к Америке уже сделалась общеизвестной. Но по названиям трудно было догадаться, в чем суть. Бабы-домовихи пробовали было читать на эти названия наговоры, но ничего не получилось.

Особенно они старались над высокой, выше человеческого роста, алюминиевой пирамидой с обрубленным верхом. Удалось выяснить, что она-то и была той утробой, где рождался неимоверный шум. Но пирамиду даже ржа — и то не взяла.

Когда Мартын Фомич с Тришкой, перекинувшись котами, перебежали наискосок через квартал и забрались на чердак, там уже вовсю галдело общество. Председательствовал домовой дедушка Анисим Клавдиевич, но толку было мало — каждый норовил перекричать прочих.

Если кто не знает, почему домовые ведут уединенный образ жизни, не всякий обзаводится семейством, так все очень просто — друг с дружкой они не ладят. То есть, коли безместный домовой прибился к зажиточному хозяйству и пошел в подручные, то домовой дедушка, считая его уже своим, с ним из-за чепухи ссориться не станет. Опять же, когда кому приспичит жениться, то при переговорах тоже стараются обходиться без склоки. Но домовые дедушки даже в двух соседних квартирах всегда сыщут, в чем друг дружку упрекнуть. А тут такое дело — сходка! Про «Марокко» и забыли — каждый вываливал свои обиды, мало беспокоясь, слышат ли его соседи.

Чердак был невелик, захламлен чрезвычайно, но именно поэтому очень даже подходил для сходки. Во-первых, тут не имелось своего хозяина, а во-вторых, каждый домовой дедушка мог выбрать закоулок по вкусу и сидеть там, оставаясь для соседей незримым и лишь подавая голос.

Анисим Клавдиевич постоял на старом чемодане, послушал визг и вопли, да и плюнул.

— Ну вас! — сказал. — Хуже людишек.

И полез с чемодана.

— Стой, куды?! — возмутилось общество. И тогда только стало потише.

Анисим Клавдиевич поставил вопрос жестко: ежели кто помнит дедовское средство для наведения тишины, пусть выскажется, потому как впору уже мхом уши конопатить.

— Заговор читать надо! — выкрикнул Евкарпий Трофимович, самый буйный из соседей, умудрившийся своими проказами выжить из квартиры три подряд семейства. Первое завело собаку не в масть — он хотел вороную с подпалинами, ему же привели белую болонку. Второе не понимало намеков — домовому, чай, угощение ставить полагается, а хозяйка жмотничала. Третье затеяло затяжной ремонт, а у Евкарпия Трофимовича обнаружился канонадный чих на все эти краски с растворителями.

— А ты его знаешь, заговор? — осведомился целый хор.

— Узнать-то можно! Только он должен быть кладбищенский!

— Тьфу на тебя! — махнул лапой Анисим Клавдиевич, а самый молодой и малограмотный из домовых дедушек, недавно женившийся Никифор Авдеевич завопил:

— Это как?!?

— А так — как-де покойник молчит, так и вы-де молчали бы, ну, и прочие слова с действиями, — объяснил Евкарпий Трофимович. — Кладбищенской землицей с семи гробов порог посыпать, ну, еще чего натворить!

— Порог и обмести нетрудно, — вставил свое слово Мартын Фомич. — А коли мастера найдут и обратку сделают? Тому, кто землицу сыпал, мало не покажется. Тут железки ихние повредить нужно раз и навсегда!

— А ты в железках разбираешься? Знаешь, чего вредить, чтобы раз и навсегда? Мы повредим — а они починят! — возразило общество.

И таким макаром препирались довольно долго. Наконец устали вопить, и вдруг наступила тишина.

В этой тишине из большой винной бутыли, пыльный бок которой треснул и выпал большим треугольным куском, раздался голос совсем уж древнего домового дедушки Феодула Мардарьевича.

— Молчок нужен.

— Кто нужен? — спросил Анисим Клавдиевич.

— Молчок.

— Это кто еще?

— Кабы я ведал! Может, вовсе не «кто», а «что»… — старичок развел крепко тронутыми сединой лапками.

— И я про то слыхал! — подал голос Мартын Фомич. — Молчка подсаживают, чтобы тихо было. Роток на замок — и молчок!

— Подсаживают — значит, живой, что ли? — шепотом осведомился внук.

— Или подкладывают, я почем знаю! Раньше вон умели, теперь уже не умеют.

Общество заспорило. Выяснилось, что это явление многим известно, способ доподлинно дедовский, но приглашают ли Молчка на новое местожительство, как принято приглашать домовых, приносят ли в лукошке, или молчок вообще — вроде камня с дыркой, который принято вешать в курятнике, никто рассказать не смог.

— От корней оторвались и засыхаем! — подытожил Анисим Клавдиевич. — Как в город перебрались, так и засыхать стали. Знания-то не нужны были — вот и выдохлись. А как потребовались — так в башке и пусто!

— Так чего же думать-то? Нужно снарядить гонца к деревенским домовым! — предложил Мартын Фомич. — Пусть подскажут, как быть!

— Ты, что ли, на деревню побежишь? — встрял склочник Евкарпий Трофимович. — Ты, поди, и не знаешь, в какой она стороне, деревня!

— Ти-ха! — пресек ссору в самом зародыше Анисим Клавдиевич. — Деревня — она со всех сторон. Если по любой улице идти все прямо да прямо — рано или поздно выберешься из города. А там уж и она!

Общество загалдело. Вот как раз тут председатель оказался неправ. Потому что в одну сторону идти — будет долгий лес, а в другую — свекольные поля величиной с какую-нибудь Голландию или Бельгию.

Мартын Фомич толкнул Тришку, чтобы спросить, что это за края такие, ближе или дальше Америки. Но внук понял вопрос без слов.

— Это еще Европа, — шепнул он. — Я тебе потом на глобусе покажу.

Дед несколько обиделся — он хотел, чтобы растолковали на словах и немедленно. Хотя вряд ли нашелся бы такой знаток географии, чтобы растолковать на словах мало что разумеющему за пределами своего жилья домовому дедушке, что еще за Бельгия такая.

— Никифор Авдеевич, тебе жену на окраине сосватали, ты сам ее перевозил, — сказал Анисим Клавдиевич. — Далеко ли оттуда до деревни?

— Там уже огороды начинаются, а есть ли за ними деревня — того не знаю, — честно отвечал молодожен. — А слыхал, хозяева говорили, что когда по грибы в лес ездили, то за лесом на шоссейке, у заправки, бабы с лукошками сидели, торговали, которая картошкой, которая яблоками, иные — грибами. Значит, где-то и деревня неподалеку.

— За долгим лесом? — переспросил председатель. — Ну, братцы, припоминайте, не осталось ли у кого там родни.

— Какая уж родня… — вздохнул чей-то хрипловатый басок.

И общество призадумалось.

— Стало быть, наугад пошлем гонца? — полюбопытствовал склочник Евкарпий Трофимович. Ему, видать, до смерти хотелось побаловаться с кладбищенской землицей.

— Наугад! — рявкнул председатель. — Выберем кого помоложе — и снарядим!

— У меня жена! — завопил Никифор Авдеевич. — Семейных гонцами не шлют!

— И помоложе тебя имеются… — Анисим Клавдиевич, смешно шевеля широкими ноздрями, повернулся прямехонько туда, где меж увязанными стопками старых журналов примостились Мартын Фомич и Тришка. — Мартын Фомич, давай-ка, яви обществу подручного!

— Нет у меня подручного, нет более! Со двора согнал! — заталкивая Тришку поглубже в щель, возразил дед.

— Да вон же он, я чую! Чего ты врешь?!

Делать нечего — Тришку вывели на всеобщее обозрение.

— Крепок, — одобрило общество. — Дойдет!

— Молчок нам всем нужен, без него хоть узлы увязывай да из дому беги, — сказал председатель. — Доставишь — наградим. В хорошую квартиру домовым дедушкой внедрим. Будешь с нами на равных.

Тришка только голову повесил — вот те и Америка…

— Припасов в дорогу соберем, слышите, братцы? Чтоб скряжничать не могли! — прикрикнул Анисим Клавдиевич. Чего греха таить — домовые дедушки скуповаты и прижимисты, это у них от избыточного усердия идет.

— Анисим Клавдиевич, он бы ежа моего прихватил, что ли? — проскрипел Феодул Мардарьевич. — Сил моих не стало!..

— Какого еще ежа?!

Старенький домовой дедушка являлся в обществе редко, все больше дремал и отмалчивался, соседи даже полагали, что совсем хозяйство запустил. И надо же — еж у него завелся!

Оказалось — хозяева дурака валяют. Притащили скотинку из лесу, решили — пусть будет заместо кошки. А ежу в спячку укладываться пора. Дома тепло, он никак не поймет, чего делать, то под ванной в тряпках заляжет, то опять вылезет. Так надо бы отогнать бедолагу в лес, чтобы устроил себе логово по всем законам природы. Тем более, что идти гонцу — как раз лесной дорогой, вот бы и доброе дело заодно сотворил…

— Вот не было печали! — воскликнул Мартын Фомич. — Мы так не договаривались! Гонцом на деревню — это одно дело, а ежей гонять — совсем другое!

Евкарпий Трофимович обрадовался скандалу — и понеслось!

Тришка только уши поджал и головой вертел — надо же, сколько из-за него шуму, куда там ночному клубу до сходки домовых!

Деду не удалось отстоять внука. Общество приговорило: идти Тришке гонцом, прихватив с собой ежа, и без Молчка не возвращаться.

В ту же ночь он и отправился.

Провизии ему собрали — недели на три, Тришка даже крякнул, как мешок на спину взгромоздили. Часть ее предназначалась на представительские цели — чтобы тем, кому вопросы придется задавать, были городские гостинцы. Вручили лоскуток бумаги с адресом — чтоб на обратном пути не заблудился. Выдали также хворостинку — ежа подгонять. Вывели на улицу, туда же Феодул Мардарьевич с помощью соседей доставил заспанного и совсем бестолкового ежа. Еж щетинился и все норовил свернуться клубком.

— Ступай, чадо! — торжественно послал Мартын Фомич, указывая направление. — Ступай, ступай, авось в дороге поумнеешь! Американец!

Тришка подхлестнул ежа и зашагал вдоль кирпичной стены магазина.

И ни разу не обернулся.

* * *

Город был по человеческим понятиям невелик, но Тришка не сразу выбрался на окраину, а должен был устроить дневку в каком-то подвале. Возник у него соблазн оставить там ежа — не все ли равно, где скотинке зимовать? Сбыли с рук — и ладно. Однако не удалось. Не успел Тришка на цыпочках отойти от сонной зверюги на сотню шагов, как был ухвачен за шиворот.

— Мне подкидышей не надобно! Своей скотины хватает!

Тришка сплюнул. В ином квартале вообще ни домового, ни дворового, ни какого иного жителя, а тут в первую дыру сунулся и на подвального напоролся! Хорошо еще, не сразу его подвальный заметил, а только на выходе.

— Да ладно тебе, ладно! — заверещал Тришка. — Заберу, только пусти!

Подвальный, судя по железной хватке лап — из бывших овинников, привычных ворочать мешки с зерном, встряхнул Тришку и отбросил в сторону.

Надо полагать, он шел на запах и на звук, а глазами незваного гостя увидел, только когда тот гость, выронив мешок, приложился к стене и сполз на пол.

— Ого! — сказал подвальный. — Кто ж ты таков? Я и не разберу!

— Из домовых мы, — тряся башкой, чтобы выгнать из нее гул, отвечал Тришка.

— А мастью в кого уродился?!

— Да смою я эту масть, она у меня временная!

— Скрываешься от кого, что ли? — тут подвальный поскреб лапой в затылке, осознавая ситуацию. — Ежа угнал, что ли?

— Да на кой он мне?.. — Тришка вздохнул. — Хочешь — забирай его насовсем. Или подари кому. Ежи мастера мышей ловить, когда не спят.

— Нет, ежа не надобно. Куда же ты, домовой, собрался?

— В лес его, дурака, отогнать велели.

— Кто велел?

— Да старшие.

— А потом?

— Потом — еще дельце есть.

— А потом?

— А потом — домой. Коли жив останусь.

— С ежом я тебе пособлю. У нас тут автомобильный служит, я с ним уговорюсь. А ты оставайся. Подкормим тебя, а то, гляжу, совсем хилый.

Тришка хотел было возразить, что общество назвало его крепким и для трудного пути пригодным, но посмотрел на подвального и понял, что возражать тому следует как можно реже.

— А что за автомобильный? — спросил он, чтобы поддержать беседу.

В доме, где служил Мартын Фомич, жило немало владельцев личного транспорта. Это были мужчины серьезные, и свои машины так лелеяли, что куда там домовому! Поэтому и не приходило никому в голову нанимать особую обслугу для транспорта. Однако в богатом хозяйстве могли держать автомобильного просто чтобы выделиться и заставить о себе говорить.

— На третьем этаже у нас Панкратий Дорофеевич служит. Там богато живут, и домовиха есть, и подручных четверо, хозяин рес-то-ран держит. А рес-то-рану постоянно провизия требуется. Вот у них хозяйская машина есть, хозяйкина, сыну купили, а еще колымага — картошку с капустой возить. Там задние сиденья сняли, много чего загрузить можно. И она, колымага, оттого грязная, да еще вечно какую картофелину забудут, или луковицу, или еще чего, вонь потом стоит. Панкратий Дорофеевич подумал и взял безместного Никишку в автомобильные. Так вот — хозяин на деревне с кем-то уговорился и туда за провизией раза два-три в неделю непременно сам съездит, отберет самое лучшее, никому более не доверяет. Можно твоего ежа в багажник загнать, а потом Никишка его втихомолку выгонит. А на деревне еж сам сообразит, куда деваться.

— И то верно, — согласился Тришка. — Не знаю, как тебя и благодарить, дяденька, прости — имени-отчества не ведаю.

Он радости, что удалось без лишних хлопот избавиться от ежа, он пустился в стародавние любезности, до сих пор принятые у пожилого поколения домовых.

— Я батька Досифей.

— А по отчеству?

— И так сойдет.

Тришка побоялся даже плечиками пожать. Батька Досифей, при всем при том, что заговорил ласково, вид имел грозный. Одна густая и жесткая волосня чего стоила.

— Стало быть, спешить тебе некуда, — решил подвальный. — Я до Панкратия Дорофеевича дойду, потолкуем. Может, даже прямо завтра ежа твоего отправим. А ты жди меня тут. Вернусь — ужином тебя покормлю, на ночлег устрою.

И пошлепал прочь.

* * *

Молчок может и подождать немного — так решил Тришка, когда батька Досифей привел его в свои хоромы.

Подвал был поделен на клетушки, где жильцы раньше хранили дрова, а теперь — всякую дребедень. В одной подвальный нашел ящик с детскими игрушками, совсем древними, и там оказалась мебель — кровать, шкаф, стол со стульями, да все — не на тощих теперешних кукол, а на старинных, основательных. Все было покрыто чистыми лоскутками, на столе стояли плошечки с едой, Тришка еще мешок развязал — прямо хоть пир устраивай!

Пока разложили припасы — заявился и Панкратий Дорофеевич с домовой бабушкой.

— А что? — сказал он, охлопывая Тришку по спине и по плечам. — Малый справный. Такому не помочь — грех. Никишка завтра в дорогу спозаранку отправляется, я ему велел ежа в багажник загнать.

— Я помогу! — вызвался Тришка. — Багажник высоко открывается, ежу придется досточку положить, иначе не залезет, да как бы еще с нее не свалился.

— Сам справится, — отрубил Панкратий Дорофеевич.

Тришка понял — завидовать бедному Никишке не приходится.

Матерый домовой меж тем продолжал его изучать.

— Ты из которых будешь? — спросил наконец.

Тришка растерялся. Конечно же, батя учил его отвечать на этот вопрос, да только задали его впервые в жизни. До сих пор Тришка встречался только с теми, кто и без вопросов знал всю его родню.

— Я из Новых Рудков, — сказал он, имея в виду городской район, где родился.

— Выходит, и Старые есть? — удивился Панкратий Дорофеевич. — Нет, ты мне про род. Кто батя, кто дед, кто прадед. Когда пришли, чем занимаются.

— Батя, Орентий Фирсович, в Новых Рудках домовым в девятиэтажке, мамка при нем. Дед — Мартын Фомич…

— Дед — Фирс, а по отчеству? — перебила его супруга, Акулина Христофоровна, весьма почтенная домовая бабушка.

Тришка смутился — дед Фирс, женив сына, перебрался куда-то на покой, так что внук его почитай что и не знал.

— Да ладно тебе, — вмешался батька Досифей. — Видно же — из домовых.

— Не встревай! Нам род хороший надобен! Чтобы старших много! — прикрикнул на него Панкратий Дорофеевич. — А Мартын Фомич — кто?

— Мамкин батя. Я при нем подручным.

— Где служит? — не унималась домовиха.

Тришка, как умел, описал квартал в центре города.

— Место приличное, — согласился Панкратий Дорофеевич. — Теперь про соседей давай.

Тришка умаялся языком молотить. Когда добрался до старенького Феодула Мардарьевича, собеседник обрадовался:

— Этого я знаю! Этот — наш! Почтенный! А ты, стало быть, Трифон Орентьевич?

— Так я ж еще не женатый! — удивился Тришка. И точно — молод он был, чтобы зваться по имени с отчеством, не заматерел. Хотя многие безместные молодые домовые сами себя с отчеством величают, и ничего.

— Ешь давай, Трифон Орентьевич, — велел дядька Досифей.

Тришка, обрадовавшись, что можно помолчать, и занялся делом.

Поужинали, проводили гостей, и тогда батька Досифей указал Тришке место для ночлега.

После дневки сон не шел. Тришка ворочался, улаживался то так, то сяк, и все ему было плохо. Вдруг он услышал осторожный голосок.

— Эй! Как там тебя! Спишь, что ли?

— Не-е, не сплю, — шепотом отвечал Тришка, потому как в двух шагах похрапывал на постели грозный дядька Досифей.

— Иди сюда живо…

— Ты кто?

— Никита я, автомобильный… Давай живее!..

Первое, что пришло на ум, — автомобильный не может управиться с ежом. И то — поди заставь такую здоровую скотину подняться наверх по тонкой и узкой досточке.

Тришка на цыпочках покинул уютное жилье подвального.

Никита ждал за углом.

— За мной! — приказал он. И повел вон из подвала, на двор, где стояла вверенная его попечению колымага.

Еж действительно торчал у приоткрытого багажника, вот только ни досточки, ни чего иного Тришка не заметил — а ведь зрение у домовых острое, они впотьмах видят не хуже, чем днем.

— Ты, дурень, гляжу, никак не поймешь, во что вляпался, — хмуро сказал автомобильный. — Бежать тебе нужно отседова! Бежать без оглядки. Пока не оженили!

* * *

Домовой не сам придумывает, что жениться пора, а за него это старшие решают.

Коли видят, что не ленив, хозяйством занимается в охотку, в меру строг, в меру ласков, дурью башки ни себе, ни соседям не забивает — то и начинают невесту присматривать.

Невест мало. За хорошей через весь город сватов посылают. Так вот отец Тришкин женился — потом ночей пять приданое перетаскивали. И вот Никифор Авдеевич аж на окраину жениться ездил. Тришку как раз к деду переселили, и он свадьбу видел, потом помогал приданое таскать. Позавидовал, но в меру. Он уже тогда решил, что всеми правдами и неправдами доберется до Америки. А там уж невеста найдется!

Про свой умысел он только одному холодильному Ермилу и рассказал. Ермил в целом одобрил — он и сам, притерпевшись к холоду, хотел уйти в рефрижераторные, чтобы уехать отсюда подальше. Но внес поправку.

— Жену лучше везти с собой. Там еще неизвестно, сыщешь или нет, а так — она завсегда под боком. И семейного везде лучше примут. Видят — домовой основательный, на хорошее место определят.

Проповедовать о пользе жены Ермил мог долго — а толку что? Все равно дед Мартын Фомич о внуковой семейной жизни и слышать бы не пожелал…

Поэтому Тришка, услыхав странное Никишкино сообщение, первым делом обрадовался.

— Вот и ладно! — воскликнул он. — Я-то не против, была бы невеста согласна.

— Да ты ее хоть раз видел?

— А что, нужно?

Тришкина мать суженого только за свадебным столом увидала — и ничего, живут дружно. Ей перед свадьбой нарочно посланные родственники донесли, каково у него хозяйство, как содержит, сколько добра и припасов. Она еще покапризничала — кровать хотела с мягкой перинкой, да еще дома к черносливу пристрастилась — так чтобы на новом месте запас чернослива ее ожидал. Сделали по ее слову — она и пошла замуж довольная.

Тришкиному отцу тоже хватило того, что про невесту рассказали. Хозяйственная, не крикливая, и роспись приданого длинная, пока сваха наизусть выпалила — взмокла. Он только желал, чтобы супруга была в масть, чуть с рыжинкой. Ну так на то есть порошок из травы, хной называется. Была ему к свадьбе эта самая рыжинка! Ну а потом как-то обтерпелся и с естественной супругиной мастью.

— Ох, ну ты и дурень…

Тришка застыл с разинутым ртом.

— А чего на нее смотреть? — неуверенно сказал, когда очухался. — Домовиха — она домовиха и есть… Мой батя женился не глядя — так что же, и он — дурень?

— Он на твоей мамке женился, а ты на ком собрался?

Никишкина логика заставила Тришку вдругорядь разинуть рот. Автомобильный вроде и был прав — но на ум не брело, как же ему, поганцу, возразить?

— Так домовиха же… — другого довода у Тришки не нашлось.

— Домовиха! Как же! Во-первых, не домовиха, а подвальная. Батьки Досифея дочка. Во-вторых, девка она порченая.

— Это как?

— А так. Гуляет. Вот ты у батьки Досифея ночевать укладывался — она дома была?

— Не было, — согласился Тришка.

— Только к утру заявится, — авторитетно заявил автомобильный. — И, думаешь, трезвая?

— Кто, домовиха — нетрезвая? — это в Тришкиной башке никак не совмещалось.

— Подвальная! И курит к тому же. Ее тут все уже знают, ей жениха не найти. Свахи этот подвал за три версты обходят. Даже если какая дурочка придет принюхаться — соседи ее просветят. А тут ты заявился! Вот он я — берите меня голыми руками! Конечно, батька Досифей и не чает, как за тебя свое сокровище сбыть. И Панкратий Дорофеевич ему помогать собрался. Они сообразили, что ты хорошего рода, только простоват, вот и взялись за работу!

— Так что же теперь? — спросил потрясенный таком предательством Тришка.

— А что пожелаешь! Хочешь — возвращайся к Досифею, жди, пока суженая с гулянок прибредет. Но я бы на твоем месте…

Тут автомобильный прислушался.

— Замок лязгнул! — сообщил он. — А у нас еж еще не усажен! Живо!

Они вдвоем подтащили дощечку, установили ее краем на входе в багажник и погнали ежа вверх. Он идти не захотел, а свернулся клубком — хоть кати его, подлеца!

— Хозяин по лестнице спускается… — тыча в ежа палкой, шептал Никишка. — Ну, пропали мы! Заболтались!

Тришка взбежал по досточке и изучил внутренность соединенного с салоном багажника. Кроме пустых ящиков, увидел он еще несколько прочных мешков, в том числе один небольшой. Схватив его и выбросив, сам выпрыгнул следом.

— Ты чего? — удивился Никишка.

— Я мешок придержу, а ты его туда закатывай!

Пользуясь длинной щепкой как рычагом, Никишка закатил колючий шар в развестое чрево мешка, и тут же Тришка захлестнул его веревкой. Потом они подтащили мешок к досточке, забрались повыше и поволокли его вверх. Еж сопел, пыхтел и фыркал, но воспротивиться не мог.

— Ахти, а у меня и не подметено! — тихонько восклицал Никишка. — И луковой шелухи гора! Ахти мне, зазевался!

Когда хозяин, зевая, подошел к машине и отворил дверцу, все было готово — и даже мешок развязан, чтобы еж, покочевряжившись, вылез и ехал с удобствами.

— Он всегда спозаранку выезжает, а к обеду уже обратно с грузом, — шепотом объяснял автомобильный Тришке. — Там и теплица есть, он помидоры берет. Знаешь, какие помидоры? Ни в магазине, ни на рынке таких нет! Всякие заморские сорта, они уже и на помидоры не похожи. Их в ресторане за большие деньги подают. И картошка разных сортов. «Адрета» — она для картофельного пюре хороша, а на драники эту, как ее, нужно… Тьфу, забыл. И морковка желтая! Красная — она в салаты, а желтая — в плов, вот. А как выбирает! Пятнышко — с мушиный глаз, а он его видит и тотчас морковину бракует!

Машина двинулась.

— Ох ты! А как же я?! — Тришка метнулся к дверце.

— Прыгай, прыгай! — посоветовал Никишка. — Как раз и суженая, того гляди, заявится! Опохмелять свою гулену будешь!

— Да не женят же меня против воли! — возопил Тришка.

— Тихо ты! Не женят, думаешь? Еще как женят! В тычки жениться поведут! Батька Досифей — он такой.

Хозяин слышал возню в багажнике, но о том, что Панкратий Дорофеевич нанял автомобильного, не знал, а полагал, что там поселилась мышь. И очень даже просто — когда берут картошку из буртов, вместе с ней можно и целое мышиное семейство прихватить.

Машина выехала со двора, завернула за угол и по пустой утренней улице резво понеслась к окраине — туда, где улица перерастала в междугородное шоссе.

Прыгать было поздно…

* * *

Полтора часа спустя Никишка сообщил, что уже немного осталось. И точно — машина, сойдя с шоссе, протряслась по большаку, еще куда-то свернула и остановилась посреди большого двора, где порядок, возможно, был, но для городского взгляда какой-то непонятный.

Хозяин вылез и пошел в дом. По дороге он успел позвонить по сотовому, сказал, что подъезжает, и его уже ждали с горячим чаем.

— Первым делом ежа выгоняем, — распорядился автомобильный. — Еще диво, что не обгадился.

Еж от дороги совсем обалдел, опять свернулся и признаков жизни не подавал.

— Ну, сверху вниз-то полегче будет, чем снизу вверх, — заметил Тришка. — Отворяй багажник.

Но тут-то он и дал маху.

Вредный еж забрался в щель между ящиками, и никакими щепками невозможно было его оттуда выковырять.

— Ну, не скотина ли? — пожаловался автомобильный.

— Скотина, — согласился Тришка. — Знаешь, что он у Феодула Мардарьевича учудил? Хозяйские носки воровать повадился. Люди разуваются на ночь, носки же никто не прячет. А он на шубу их наколет — и под ванну, гнездо вить.

— Умный, — неожиданно одобрил шкодника Никишка.

— Умный — а Феодулу Мардарьевичу каково? Ему и так за порядком уследить трудно, а тут еще этот вредитель!

— Шел бы на пенсию, — заметил автомобильный.

— На пенсии теперь долго не протянешь. Раньше всем миром за стариками смотрели, теперь каждый в одиночку выкарабкивается. Хорошо, если у кого дети. А если нет? Вот в Америке — другое дело…

Никишка посмотрел на Тришку с большим подозрением.

— Ты там был, что ли?

— Не был, а по телевизору видел. Там богато живут! У каждого свой дом, в доме по восемь комнат, по десять! Значит, команда домовых нужна! Значит, домовые в почете и тоже живут богато! Вот ты тут — автомобильный, на гнилой картошке спишь, а там будешь домовым дедушкой. Поехали вместе, а? Я уж английский язык учить начал!

Ответить автомобильный не успел — из кустов раздался тихий свист, который подействовал на ежа как будильник. Зверь вскочил на ноги, которые тому, кто с ежами незнаком, могут выпрямленные показаться непропорционально длинными, и поспешил из багажника прочь. На самом краю остановился — но свист раздался снова, да такой требовательный! И еж, соскочив вниз, понесся к кустам. Там и пропал.

— Ахти мне! — воскликнул Никишка. — Это же хозяин здешний! Ну, доигрались!

И полез за ящики.

— Ты куда? — изумился Тришка.

— Лезь за мной, дурак! Может, отсидимся! А то так отбиваться будем! У-у, деревня сиволапая!

Действительно, в кустах показался некто сивый и тут же сгинул.

— Америка, Америка! — передразнил Тришку автомобильный. — Тут тебе сейчас такое кино будет — хуже всякой Америки!

— Да чего ты с ними не поделил? — совсем растерялся Тришка, послушно втискиваясь в какие-то занозистые щели.

— А ничего я с ними не делил! Просто мы — городские, они — деревенские! Вот они нас и не любят. В ящик лезь… вот сюда… и бумагой накройся…

— Они что же — на приступ пойдут?

— Чш-ш-ш!

— Так ты мне хоть палку, что ли, дай…

— Палку ему!.. Их и дрыном не проймешь!..

Но не деревенские жители пошли штурмовать багажник — из дому вышел хозяин автомобильного с другим хозяином — тем, что продавал ему овощи.

Как выяснилось, это дело было у них отработано. Товар уже ждал покупателя в ящиках — оставалось только убедиться в качестве. Мужчины повыставили на жухлую осеннюю траву пустые ящики из машины, загрузили ее полными, попрощались, и хозяин автомобильного уехал.

Тришка же, сжавшись в комочек, трепетал и прислушивался. Ящики колыхались и гремели. Когда же шум и движение прекратились, он выглянул в щель и ахнул.

Овощевод отнес пустые ящики под навес и составил их многоэтажной стенкой. И таково было Тришкино везенье, что он оказался на самом верхнем этаже.

— Никиша! Автомобильный! — позвал Тришка.

Никто не откликнулся. И даже когда стало понятно, что автомобильный ухитрился остаться в машине, Тришка звал еще некоторое время. А потом замолчал и крепко затосковал…

Все его имущество осталось в подвале. Ни крошки продовольствия он не имел. Правда, судьба избавила его от ежа. Но ничего хорошего взамен не дала. Тришка даже не представлял, куда его завезли и в какой стороне город.

Одно он знал твердо — уж английский-то язык тут точно не понадобится…

* * *

Голод, страх и одиночество — горести, плохо переносимые домовыми. Настоящего голода они, кстати, и не знают — всегда сыщут, чего бы пожевать. Бояться же не привыкли — наоборот, это их всегда побаиваются. С одиночеством вообще забавно — домовой считает себя выше неразумного хозяина, однако хозяин с семейством его, домового, забавляют, и, живя в доме, принимая участие в деятельности человеческого семейства, он даже не задумывается о нехватке собеседников своего роду-племени.

Тришка целый день просидел голодный и одинокий. Страха в конце концов не стало — скорее всего. местные домовые даже и не знали, что вместе с автомобильным приезжал еще кто-то. А если и слушали шум, поднятый вокруг ежа, то решили, что горожане как приехали вдвоем, так и уехали. Правда, до таких умных вещей Тришка досоображался не сразу.

В конце концов он осторожно слез с ящиков и пошел вдоль стенки, натыкаясь на неизвестные и совсем ему непонятные вещи. Он был городским домовым уже в четвертом, чтоб не соврать, поколении, и отродясь не видывал простых граблей.

Хозяйство у овощевода было просторное, за навесом была теплица, за теплицей стоял длинный сарай с огромными воротами, туда Тришка и шмыгнул на всякий случай.

Он увидел каких-то железных уродов, вовсе не похожих на известные ему автомобили. Обходя один, на высоченных колесах, он обнаружил у стенки кое-что знакомое. Хозяева называли это «иномарка». Нарядная желтенькая иномарка была словно со зла запихана между грязнобокими чудищами. Тришка подошел поближе — и тут в него угодил камушек, пущенный чьей-то меткой лапой. Ойкнув, Тришка шлепнулся на задницу и потрогал бедро. Тут же пролетел другой камушек, но на сей раз незримый враг промахнулся. Поняв, что подлец спрятался за колесом иномарки, Тришка кинулся прочь. За порогом сарая он споткнулся, шлепнулся и тут же услышал человечьи шаги. Перекинувшись на всякий случай котом, он сел ждать — не прозвучат ли какие-нибудь умные слова.

Слова прозвучали.

— Ну и долго Сашка собирается держать тут эту дрянь? — спросил женский голос. — Из-за нее не повернуться! Значит, его драндулет под крышей, а ты свой под открытым небом ставь? Что, и зимой тоже так будет?

— Не под небом, а под навесом, — отвечал мужской голос. — Дурак я был, что тебя послушался. Гараж нужно было весной ставить, нормальный, с ямой, а ты — семена, семена, органика, торф! И много дала твоя теплица?

— Моя теплица нас всю зиму кормить будет, — возразила женщина. — И органика у нас не купленная. А Сашке я сама позвоню. Смотреть же надо, что покупаешь! За цвет он, что ли, этого кабысдоха взял? Сколько он на этой тачке наездил? Два километра? Полтора?

— Перестань, не надо звонить. Он мне обещал, что продаст машину на детали. Уже почти нашел покупателя. Приедет и заберет.

— Вечно ты его выгораживаешь!

Мужчина и женщина пересекла двор и вошла в хлев, голоса тут же как отрубило.

Тришка не то чтобы разбирался в машинах — скорее, он разбирался в Америке. Он знал, что там можно всю жизнь прожить без паспорта — были бы автоводительские права. Кроме того, хозяин имел то, что вся семья называла тачкой. Тришка видел тачку из окна, но слова «зажигание», «сцепление» и «карбюратор» оставались для него пустыми, он только знал, что они имеют склонность барахлить, капризничать и даже издыхать, отчего предположил как-то, что в автомобиле, как и в доме, есть свое население. Но Ермил, который готовил себя в рефрижераторные, его разубедил.

И вот теперь возникло подозрение, что Ермил — не такой всезнайка, каким хотел казаться перед Тришкой. Но кто там швырялся камнями, карбюратор или иной деятель, Тришка догадаться не мог.

На всякий случай он выскочил из сарая.

Если хозяева ходят по двору, возможно, в доме никого нет — так он подумал, потому что очень хотелось есть. Конечно, тут городских не любят — но удалось бы хоть сухую корочку стянуть, и то ладно! А потом выйти на дорогу и попытаться понять, в какой стороне город.

Тришка крадучись добрался до порога, где и был подхвачен за шиворот чьей-то не в меру сильной лапой.

— Куда?! — прогремел бас.

Вспомнив, как автомобильный боялся нападения, Тришка забился и тихонько завизжал.

— Кто таков?! Чего по чужим дворам слоняешься?

— Й-и!.. Й-и-й-а-а… — собрался было отвечать Тришка, но тут порог перед глазами поехал.

Тришку несли, не дозволяя ему коснуться подошвами земли, и донесли до черной дырки, и сунули в эту дырку, так что он наконец ощутил твердое и невольно пробежал несколько шагов по довольно широкому лазу. Тут же наступил полный мрак — тот, кто Тришку сюда закинул, загородил собой дыру.

— Ну?! Будешь ты говорить, вражина?!

— Ай! — вскрикнул Тришка, споткнувшись о большой железный болт.

— Ай, а дальше?

— Ай, — ощутив некое озарение повторил Тришка. — Ай эм. Эм ай. Гуд монинг, сэр.

— А ни хрена ж себе! — изумился косматый громила, что растопырился в дырке. — Это по-каковски?

— Хэллоу, — ответил ему Тришка. — Хау ду ю ду?

И на всякий случай добавил «сэр».

Мудрая мысль заполнила собой всю голову: пока говоришь по-английски, бить не будут.

* * *

Городские домовые произошли от деревенских, это всем известно. А вот причин, по которым они плохо ладят с родней, может быть несколько. Допустим, нос задрали. Или своим налаженным бытом зависть вызвали. Или еще что-то этакое произошло, о чем все уже давно позабыли.

Если бы они встречались более регулярно, что ли, то вражда бы обозначилась не только как тягостное чувство, но и словесно, прозвучали обвинения, тогда и разбираться было бы легче. Но беда в том, что они почти не встречаются — кто где поселился, тот там и обитает, иной домовой из своего дома за сто лет шагу не ступит. И деревенский кузен для него столь же реален, сколь пришельцы из космоса, которых он, затаясь в углу, смотрит по хозяйскому телевизору.

Таким вот образом Тришка знал изначально, что деревенские его заранее недолюбливают. И то, что старшие послали за Молчком наугад, на том основании, что молод и сложением крепок, ему сразу не понравилось. Но общество приговорило — изволь подчиняться.

Доподчинялся! Полетят сейчас клочки по закоулочкам…

Будь при нем мешок с продовольствием — мог бы поклониться городскими лакомствами, ублажить, расположить к себе. Но мешок-то — в подвале у батьки Досифея, а Тришка-то — здесь!

А где — здесь, и понять невозможно. Нора какая-то, ведет под дом, если все отступать да отступать — неизвестно, куда провалишься. Но как посмотришь на громилу, который, стоя вполоборота, отдает распоряжения незримым подчиненным, так ноги сами перебирать принимаются, унося от злодея подальше.

А злодей меж тем собирал против Тришки многочисленное войско. Были там Пров Иакинфович, Ефимий Тихонович, Игнашка, Никодимка, Маркушка, Тимошка и еще баба Анисья Гордеевна. Громила, надо думать, был здешний домовой дедушка, а прочие — кто дворовым, кто сарайным, кто — овинником (об овинах Тришка имел темное понятие, но слыхивал, что овинники мощны и мускулисты), кто — хлевником, кто — запечником.

Совсем бы погиб Тришка в этой норе, но за спиной услышал фырканье и тихое сопение. Его обнюхивали!

Повернувшись, Тришка увидел огромную кошачью рожу.

Нора, куда его запихнули, была всего-навсего кошачьим лазом в погреб, вещь очень удобная, потому что кошка в деревне отнюдь не диванное украшение, а труженица, и разлеживаться в тепле ей не позволят: попила молочка, да и ступай-ка, матушка, мышей ловить.

Нельзя сказать, что Тришка так уж боялся кошек. Он сам при нужде перекидывался крепеньким дымчатым котиком, как дед выучил, но близкого знакомства с этими животными не имел. Хозяева четвероногих тварей не жаловали, так что Тришка их лишь издали видел. Но знал, с домовым дедушкой своего дома кошка ладит, если, конечно, ее выбирали дедушке под масть, а чужого может и когтями зацепить.

С отчаянным воплем Тришка помчался, пригибаясь, по норе, боднул громилу башкой в живот и вылетел во двор. Далее понесся, не разбирая дороги, а громила, ругаясь на чем свет стоит, — за ним.

— Сюда! — услышал Тришка. — Ну?! Живо! Свои!

И увидел, как из щели в стене кто-то качнулся ему навстречу.

Разбираться было некогда. Тришка с разгону чуть ли не в объятия угодил и был впихнут в темное и сырое пространство.

— Только сунься, Елпидифорка! Только сунься! Рад не будешь! — пригрозил громиле неожиданный спаситель.

— А вот я тя дрыном! — пообещал громила.

— Елпидифор Паисьич! Назад! Зашибет! — загомонили незримые соратники громилы, и все голоса перекрыл один, пронзительный, бабий:

— Елпидифорушка, не пущу!!!

— Ну вас! — сказал спаситель. — Горазды вы всемером на комара ходить. Тьфу и еще раз тьфу.

С тем и забрался обратно в щель.

Тришка за свою недолгую жизнь видел довольно мало народу из своего роду-племени. Но все, с кем встречался, за внешностью следили. Даже кто порос густой и непрошибаемой волосней — тоже как-то умудрялся приглаживать. Домовихи — так те вечно прихорашивались, вроде балованных домашних кошечек. Обитатель щели же если когда и расчесывал шерстку — так разве что в раннем детстве, чтобы от мамки не влетело. Чего только не висело и не болталось на нем! Соломинки, сенная труха, даже истлевший березовый листочек Тришка приметил.

— Я — Корней Третьякович, — сурово представился нечесаный спаситель. — При теплице служу. Из полевых. Оформлен тепличным. Документы в порядке. Так что, гражданин инспектор, я в своем праве. А они бесчинствуют и меня гнобят.

Тришка открыл рот — да и закрыть позабыл.

— Не думал, что моя жалоба докуда следует дойдет. Я с полевым Викентием Ерофеевичем посылал, он обещался с заправки с кем-нито из автомобильных отправить. Добро пожаловать, вот, глядите, как живу, чем питаюсь. Гнилые зернышки, гражданин инспектор! Хозяйских помидоров не трогаю — уговор был не трогать. Корочки заплесневелой два года не видел! Хорошо, с кошкой Фроськой сговорился, я летом за котятами смотрел, она мне с хозяйского стола то сосиски кусок, то колбаски кружок принесет. Хлеба-то ей не давали! Что дадут — тем со мной и поделится. Теперь котят раздали, и опять я на гнилом пайке.

Тришка молча подивился тому, что тепличный сговорился с кошкой. Городские домовые с котами еще кое-как могли столковаться, а кошка — непонятлива, да и беспамятна, кстати говоря. Коли есть котята — так они одни на уме, на иное ума уже недостает. Нет котят — думает, как бы новых завести, других мыслей не держит, вот и все.

— Хозяйство показать? — спросил Корней Третьякович.

— Покажи, — дозволил Тришка.

— Да! Главное! Как тебя, гражданин инспектор, звать-величать?

— А Трифоном Орентьевичем.

— Будь так. И что, всех вас, инспекторов, так наряжают?

— Как наряжают? — удивился Тришка.

— Масть меняют, — уточнил тепличный.

Тут только Тришка вспомнил, что недавно пользовался хозяйским шампунем и сделал себе шерстку ненатурального красноватого цвета.

— Не всех, — туманно ответил он.

— Главных, что ли? — тепличный посмотрел на него с некоторым недоверием к его молодости, вздохнул и крякнул — время пришло безумное, к старости почтения, видать, вовсе не осталось, и домовой-молокосос уже может оказаться значительной шишкой.

— Не совсем.

— Ну-ну… Так вот, живу я убого. А они там, на усадьбе, барствуют! С хозяйского стола и сам Елпидифорка питается, и его баба, и весь штат — Провка, Ефимка, Игнашка, Никодимка, Маркушка, Тимошка!

— Куда столько? — удивился Тришка.

— Вот и я спрашиваю — куда? Провка, скажем, у них запечный. А Маркушка? Сарайным был, а в сарае жить не желает, ему дом подавай! Никодимку опять же, когда подрос, чтобы безместным не остался, в хозяйские автомобильные определили. Ну и что, занимается он техникой? Тоже все за печку норовит! Срамные картинки смотреть!

— Срамные картинки-то откуда? — строго спросил Тришка, предчувствуя и любопытную историю, и что тепличный сгорает от желания ее рассказать.

— А к хозяину из города за овощами приезжают, и автомобильный, Никишка, их привозит. Продовольствием не берет, только деньгами, так Елпидифорка наладился у хозяина деньги воровать! Где рубль, а где и десять! А тот автомобильный и берет ворованное! Тьфу! Глаза б не глядели!

— Ишь, шустрый…

— А ты его знаешь? — догадался Корней Третьякович.

— Он меня сюда завез…

— Что завез — правильно сделал! И вообще Никишка далеко пойдет, потому что на верном пути! — тут же, без заминки, перешел от ругани к похвале тепличный. — Он деньги копит, чтобы жениться. Совсем еще недавно безместным был, теперь в автомобильные взяли, так он на этом не остановится! Он у подвального дочку сватать хочет! А как войдет через женитьбу в хорошую семью — так и выше поднимется! Он еще, увидишь, в хорошем доме домовым дедушкой станет!

— Дочку, у подвального? Так она же гуляет и выпивает!

— Кто тебе наплел? Девка смирная. Подвальный для нее хорошего жениха ищет, а она с Никишкой поладила. Я знаю, Никишка при мне с Тимошкой разговаривал, пока ящики грузили.

— Надо же… — пробормотал огорошенный Тришка.

Теперь его паническое бегство в багажнике явилось в совершенно ином свете…

* * *

Много чего любопытного нарассказал тепличный Тришке про своих недругов. Как нанимали тепличным — так сулили златые горы. Как приступил к работе — так кукиш под нос! А уходить обратно в полевые некуда… И безместным быть в такие годы — стыд и срам…

— Живут не хуже городских! — возмущался Корней Третьякович. — В тепле, сыты, при всех удобствах! Мне дважды в год чарка вина полагается — где та чарка? Сами выпивают! А я за место тепличного двадцать рублей дал! Сколько лет копил!.. По копеечке деньги у автозаправки подбирал!

Когда же он всерьез потребовал от Тришки решительных мер, вплоть до выселения Елпидифорки со двора, Тришка уже знал, как быть.

— Я ведь не по жалобе, — склонившись к мохнатому, с кисточкой, уху прошептал он. — Я по государственному делу.

— Ого?!?

Они сидели в теплице, в щели между деревянным столом для ящиков с зеленью и стеной, на щепках, под перевернутым ведром, сверху которого стояла картонная коробка с белым порошком. И тепличный взгромоздил щепки для гостя повыше, являя таким образом почтительность. Угощение же выставил нарочно жалкое — пусть гражданин инспектор попробует, потом не отплюется. Рядом с угощением лежала очередная жалоба — мелким почерком, на криво оторванном от края газеты квадрате.

— Мне нужен Молчок.

— Молчок? А кто таков?

— Чш-ш-ш…

История с женитьбой Никишки настолько Тришку обидела, что в нем проснулась совершенно неожиданная для выросшего на книжных полках домового хитрость.

— Вражина? — без голоса спросил тепличный.

— Вражина, — подтвердил Тришка.

— Так что же, Трифон Орентьевич, ты сюда только за тем Молчком и забрался?

— Мы его по всем закоулкам ищем, — как бы нехотя признался Тришка. — Коли чего знаешь — говори.

Он хотел было добавить, что старые сельские жители наверняка помнят, как Молчка подсаживать, и хорошо, что не успел.

— Беглый? Из острога?

Такого домысла Тришка не ожидал. Но кто его, Молчка, разберет! Может, и впрямь Молчки ныне только в острогах водятся?

— Он самый, — согласился Тришка.

— Стало быть, ловите, чтобы обратно возвернуть?

— Он много дел понаделать может, — туманно намекнул Тришка.

— А если кто покажет того Молчка — тому что?

Вопрос был разумный — жаль только, что ответа на него Тришка не имел.

— Награда будет? — допытывался тепличный.

— Ну… Это в зависимости…

— А какая?

— Соответственная! — неожиданно для себя заорал Тришка. И испугался — тепличный с ним бы одной левой управился.

Однако красноватая масть, недоступная сельскому жителю, внушила Корнею Третьяковичу несокрушимое и при необходимости перерастающее в страх почтение.

— Ну все, все, все, больше не спрашиваю! Я же понимаю! — зачастил он. — Мне бы, конечно, больше продовольствием получить хотелось, но я и на повышение тоже согласен!

— А что? Ты знаешь, где найти Молчка?

— Знаю… — даже не прошептал, а прошелестел тепличный. — Он у нас в сарае живет…

— В сарае? — тут Тришка вспомнил, как в него незримый враг камнями швырялся.

— Ну да, потому сарайный и перебрался в дом! А домовиха его, Молчка, жалеет, еду ему таскает!

— Погоди, погоди! С чего ты взял, будто это — Молчок?

— Так молчит же!

— Молчит, а что еще?

— А ничего боле! Сидит там, как сыч в дупле и носу не кажет! Вот такие дела, гражданин следователь. Молчка они тут, оказывается, прикормили!

Неожиданно пожалованный в следователи Тришка не возражал. Он уже начал понимать, какого нрава здешний тепличный.

Тришкина задумчивость длилась столько, что Корней Третьякович пришел на помощь.

— Мы вот что, Трифон Орентьевич, мы его оттуда выведем и тут спрячем, а когда за тобой Никишка приедет, свяжем и в багажник сунем. Так ты его до города и довезешь.

— Здорово придумано, — одобрил Тришка. Ему страх как хотелось надавать Никишке по шее. И вдруг он вспомнил про ежа.

— Послушай, Корней Третьякович, я в багажнике не один был, там Никишка еще ежа вез. Ему велели вывезти за город и выпустить в лесу. А он до леса не довез — кто-то из здешних ежу посвистел, еж у нас и сбежал. Прямо из багажника.

Вранье получилось чудо какое складное.

— Свистел ему, поди, Тимошка, он умеет. Его тоже из полевых взяли, только давно. Он теплицы и не нюхал! Тимошка, должно, для лешего старался. Еж — это лешего скотинка. Коты, псы — сам понимаешь, наша. Куры еще, вся хлевная живность, кони. А ежи, ужи, жабы, хори — они хоть к дому и прибиваются, а ведает ими леший.

— Так что он ежа к лешему отогнал?

— А кто его знает… Должен был бы, если по правилам. Ну так что? Идем Молчка брать?

Тришка насупился, всем видом являя решимость. Ему не очень-то хотелось шастать по чужому двору в сопровождении тепличного, которому врагами были все, кроме кошки Фроськи. Но и показывать слабость он не мог. Вон Никишка уловил, что повстречал лопоухого — и что вышло?

— Идем! — сказал Тришка. — Веревка-то у тебя найдется?

* * *

Сарай был изнутри страшен — столько всяких железных лап, рогов и закорючек тут имелось.

— Ты не бойся, это культиватор, — сказал тепличный, проводя Тришку под многими железными зубьями. — Сейчас оттуда подкрадемся, откуда он нас и не ждет.

И точно — они зашли в тыл желтой иномарке. А там тепличный погремел кулаком о крашеный бок и отскочил.

Изнутри послышались дребезг и ворчание. Кто-то пробирался по машинным потрохам, лязгнуло, скрипучий голос разразился неразборчивой, но явно гневной речью.

— Гляди ты! Заговорил! — удивился Корней Третьякович.

— Может, и не Молчок вовсе? — предположил Тришка.

— Проверить надобно, — сказал не желавший упускать награду тепличный. — Давай так — я его выманивать стану, ты схоронись. А как он на меня кинется — так и ты на него кидайся! Вдвоем повяжем!

Тришка оценил отвагу тепличного — не совсем бескорыстную, ну да ладно, какая есть.

— Давай, — согласился он и снял с плеча смотанную в кольцо веревку.

Тепличный же снова брязнул кулаком по машине.

— Эх, хорош бы день, да некого бить! — заголосил он. — Вылезай, я те язык ниже пяток пришью! Я из тебя блох повыбью, ядрена копалка!

Тришка подивился странной деревенской ругани. Но еще более изумился, услышав ответ.

Отвечено было по-английски, обещано с той же степенью лаконичности, с какой совершить известное действие грозятся по-русски.

— Погоди, Корней Третьякович, — удержал Тришка тепличного от дальнейшего охальства, а сам завопил во всю глотку:

— Хау ду ю ду-у-у!!!

И воцарилось в сарае полнейшее и безупречное молчание.

— Кам аут! — крикнул Тришка. — Не бойся — бить не будем! Ви а фрэндс!

Прежняя угроза прозвучала, но уже не свирепо, а скорее сварливо — засевший в иномарке незнакомец пообещал кое-что сотворить и с «фрэндс».

Тришка некоторое время конструировал в голове ответную фразу. Английских слов до боли не хватало. То есть, он их учил, но они все куда-то подевались.

— Ви кам ту хелп ю! Ту хелп! — заорал он.

Оказалось, что и с «хелп» незнакомец хочет поступить все тем же испытанным способом.

— Чего это ты ему? — спросил тепличный.

— Я ему — друзья мы, мол, не бойся. Он меня — по матери. Я ему — пришли, мол, помочь. Он опять по матери.

— Погоди! А на каком это ты с ним наречии?..

— На английском.

— Так твой Молчок — кто? Шпион?!

Тришка вздохнул — теперь он уже вообще ничего не понимал.

— Трифон Орентьевич! — воззвал к нему тепличный. — Так ты — кто? Кому служишь?!

— Известно кому служу, — буркнул Тришка. — Инспекторы мы…

— Инспекторы! Кому же ты, лягушка тебя забодай, продался? — проникновенно заговорил Корней Третьякович. — Я думал — ты и впрямь инспектор по жалобам от населения! А ты? Потом думал — следователь по особо опасным! А ты? И что же выясняется? Ну нет! Долго я молчал, а теперь все выскажу!

— Опомнись, Корней Третьякович, — попросил Тришка. — И так башка от мыслей трещит, а тут ты еще со своими дуростями.

— Не отдам Молчка! — вдруг заявил тепличный. — Пошел прочь отсюда! Не отдам — и точка.

— Да тебе-то он на кой сдался? — удивился Тришка.

— Пошел! Кыш!

Подхватив с утоптанной земли железку, Корней Третьякович погнал Тришку по сараю. Но Тришка оказался проворнее тепличного — шмыгнул так и сяк, запутал след, а потом возьми да и подкрадись обратно к желтой иномарке.

И услышал он там такую речь.

— Мистер! Сэр! Как вас там! Выйдите, покажитесь! Дело у меня к вам! Тут демократию гнобят и уже вконец загнобили! Могу жалобу в письменном виде передать! Там все подробно про Елпидифорку, Ефимку, Игнашку, Никодимку, Маркушку, Тимошку и еще домовиху Анисью Гордеевну будет изложено! По-английски я не умею, ну да у вас переведут! И пусть ваши демократы нашим демократам по шее-то надают!

Для пущей доходчивости Корней Третьякович еще стучал по дверце иномарки жестким от черной работы кулаком.

— Опомнись, дядя! — воскликнул, выходя из укрытия, Тришка. — Кому там в Америке твоя жалоба нужна? У них своих забот хватает.

И на всякий случай обратился еще и к незримому ругателю:

— Донт лисн ту хим, хи из э фул!

В ответ из машинных недр раздался громкий хохот.

— Ну наконец-то! — обрадовался Тришка. — Эй! Сэр! Кам хиэ!

В ответ была длинная и очень быстрая фраза, в которой Тришка ни черта не разобрал. Но признаваться в этом тепличному не пожелал.

Вдруг дверца приоткрылась. Оттуда протянулась рука. Тришка, не будь дурак, за эту руку ухватился и был втянут внутрь, успев крепко лягнуть дурака Корнея Третьяковича, вздумавшего было его за ноги обратно вытаскивать.

Дверца захлопнулась.

Тришка утвердился на ногах и наконец-то увидел своего Молчка.

* * *

Когда живешь на книжных полках и постигаешь мир по разнообразным черненьким значкам на белой бумаге, этот мир получается, как правило, лишенным цвета, запаха, а также многих важных деталей. Следует также учесть, что в библиотеке, присматривать за которой определили Тришку, были книги в основном научные. И он какие-то вещи знал неплохо, на иные набрел случайно, а прочих и вовсе не ведал.

Так, он вычитал в словаре, что английских и, видимо, американских домовых называют брауни и сделал разумный вывод — мастью они все коричневатые. Но прочие подробности их жизни оставались покрыты мраком.

А между тем, прибыв в Америку, он тут же и обнаружил бы, что не только между городскими и сельскими брауни имеется противостояние, но и внутри каждого клана — свои давние склоки, и есть такие ответвления у старинных почтенных родов, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И влип бы в местные разборки куда хуже, чем сейчас — тут он все-таки был пока среди своих, и даже врун Никишка воспринимался как свой, и даже кляузник Корней Третьякович.

Тот, кто стоял сейчас перед Тришкой, был откровенно чужой, хотя и держал улыбку от уха до уха. Его нездешнее происхождение чудилось Тришке решительно во всем. Во-первых — оно явственно проступало в зеленых штанах. Уважающий себя домовой яркого не носит — он должен быть неприметен, и даже домовихи наряжаются только в домашней обстановке, за ванной или на антресолях. Во-вторых, ступни оказались подозрительно похожими на утиные, под хилой шерсткой — перепончатыми. В-третьих, рожа. Рот на ней был знатный, зато носа — почти никакого.

— Хай! — сказал этот чужак и потряс в воздухе мохнатым кулаком.

— Хай! — ответил Тришка. — Ай эм Трифон Орентьевич. Вотс йор нэйм?

— Олд Расти!

И начался довольно странный разговор. Незнакомец частил и трещал, Тришка понимал даже не с пятого на десятое, а с десятого на двадцатое. Как воспитанный домовой, он хотел прежде всего определиться насчет рода-племени, но Олд Расти долбил лишь одно «бизнес-бизнес-бизнес». И до того допек Тришку, что тот решил убираться подобру-поздорову. В Молчки этот тип не годился — молчанием тут и не пахло.

— Гуд бай, дарлинг! — выбрав подходящий, как ему показалось, момент, выкрикнул Тришка и кинулся наутек. Олд Расти что-то завопил вслед, но Тришка уже выметнулся из желтой иномарки.

— Ну? Как? Будем брать? — зашипел из-за тракторного колеса Корней Третьякович. Он, видать, уже забыл, что сгоряча и Тришку посчитал шпионом.

— Не сейчас, — ответил Тришка и крепко задумался.

Он пытался понять, какой у этого брауни может быть бизнес в деревенском сарае.

Это слово в его понятии означало прежде всего торговлю. У хозяина бизнеса не было, у хозяйки был, у хозяйских детей недавно завелся свой. С бизнесом владельцев «Марокко» дело было темное — домовые не пришли к единому мнению. Одни считали, что там продается втихомолку дурь, и с того много народу кормится — кстати говоря, это было чистой правдой. Другие полагали, что основной упор делается на алкоголь. Третьи даже до такой теории возвысились, что «Марокко» торгует производимым в нем шумом. Тришка сделал вывод, что бизнес возможен только там, где много народу. Что мог продавать или же покупать Олд Расти — было пока уму непостижимо.

— Так он шпион или не шпион? — допытывался тепличный.

— Шпион, но жалоб не принимает.

— Это почему же?

— Не велено.

— А-а… А будет?

— Когда велят.

Тепличный еще чего-то хотел узнать, но замер с открытым ртом.

— Аниська… — прошептал он. — Во, гляди… А мешать не моги…

Домовиха Анисья Гордеевна, озираясь, спешила с узелком к желтой иномарке.

Вообще домовые к женам и дочкам строги, требуют порядка. Но есть одна область, куда они носу не суют. Эта область именуется «жалость». Если домовихе взбрело на ум кого-то пожалеть и оказать ему покровительство, мужья и сыновья даже не ворчат — молча терпят. Такое ее право.

Судя по всему, Анисья Гордеевна пожалела брауни.

Она постучала в дверцу иномарки, дверца приоткрылась, и Олд Расти соскочил вниз, заговорил с большим достоинством, только вот домовиха, судя по личику, ровно ничего не понимала.

— Ешь, горе мое, — только и сказала, развязывая узелок. — Ешь, непутевый…

Олд Расти набросился на еду так, словно его три года не кормили.

— Ехал бы ты домой, что ли, — сказала Анисья Гордеевна. — Пропадешь тут с нами.

— Бизнес, — набитым ртом отвечал Олд Расти.

— Нет тебе тут никакого бизнеса. Ну, что ты умеешь? Есть да девок портить, поди? Невелика наука. Ешь, ешь… колбаски вон возьми, да с хлебушком, так сытнее выйдет…

Тришка и тепличный следили из-за колеса, как расстеленная тряпица все пустеет и пустеет.

— Пойду я. А ты подумай хорошенько. Надумаешься — на дорогу выведу.

Домовиха говорила так, как если бы Олд Расти был способен ее понять. Но он только ел и ел. Когда ни крошки не осталось, утер рот ладонью и произнес по-английски нечто благодарственное.

— Ну, полезай обратно, — дозволила домовиха и, свернув тряпицу, пошла прочь.

Стоило ей завернуть за культиватор — тут и заступил дорогу Тришка.

— Здравствуй, матушка Анисья Гордеевна! — с тем он поклонился. — Я Трифон Орентьевич, из городских. Пожалей меня, Анисья Гордеевна!

— Пожалела, — несколько подумав, сообщила домовиха. — Какое у тебя ко мне дело?

— Молчок мне нужен. Меня наши за Молчком снарядили — чтобы узнал, как его подсаживать. В городе уже разучились, а на деревне, наверно, еще умеют.

— Молчка подсаживать? — Анисья Гордеевна хмыкнула. — А что? Это мы можем. Я тебя к бабке сведу, она еще и не то умеет. Молчок — это ей запросто!

— Пойдем, пойдем скорее! — заторопил домовиху Тришка.

Ему совершено не хотелось объясняться по поводу молчка с тепличным. И хотя он был уверен, что окажется включен в очередную жалобу, но решительно последовал за Анисьей Гордеевной туда, куда ей угодно было повести.

* * *

По дороге выяснилось много любопытного.

Никишка, понятно, ни с кем не ссорился — а ему хотелось вконец заморочить голову простофиле Тришке, чтобы навеки избавиться от соперника. На мешке с провизией, оставленном у подвального, Анисья Гордеевна советовала поставить крест — нет более мешка, и точка. А насчет бабки Ждановны понарассказала чудес. У бабки-де полка есть, длинная, в два роста, и на ней пузырьков несметно. В ином червяк, который по ветру пускается, когда нужно хворь наслать, в ином любовное зелье, а в тех, что с левого края — Молчки, один другого краше. Можно хозяину подсадить — будет тих и кроток. Можно — хозяйке, или детям, или даже в скрипучую калитку, чтобы более не смазывать.

Бабка Ждановна жила далековато — по человеческим понятиям не так чтобы слишком, а домовому — топать и топать. Добирались долго. Но Тришка заранее радовался — возвращение с победой всегда приятно.

По дороге толковали о разном. И очень Тришке было любопытно — как Анисья Гордеевна с обитателем желтой иномарки договаривается. Но она и сама этого не знала. Так как-то получалось — и ладно. Не обязательно понимать слова, чтобы покормить голодного.

— А чем он занимается — поняла? — допытывался Тришка.

— Да ничем. Ничего он не умеет.

— А ты откуда знаешь? — удивился Тришка. — Ты же по-английски не понимаешь!

— Аль я не баба? — ответно удивилась домовиха. — Я и без английского тебе скажу, который мужик дельный, а который — одно звание. Этот работы не любит и не понимает. Сюда же приперся бездельничать, да не вышло.

— Еще как вышло, — возразил Тришка. — Вон, сидит в иномарке, бездельничает, а ты его из жалости кормишь — чем ему плохо?

— А и верно! — воскликнула домовиха. — А я-то думаю, чего он бубнит «бизнес, бизнес»! Вон у него, оказывается, что за бизнес! Ну, все, кончилась моя жалость!

Тришка ахнул. Сам того не желая, он обрек Олд Расти на голодную смерть.

Когда дошли до поселка, где проживала бабка Ждановна, Анисья Гордеевна сказала дворовому псу «цыц, свои», велела подождать снаружи, а сама пошла к бабке кошачьим лазом. Пробыла недолго, вскоре выглянула и поманила Тришку.

Бабка Ждановна вдовела. Но супруг под старость лет сильно болел, и она уж так наловчилась исполнять его обязанности, что смерти одряхлевшего домового никто из хозяев и не заметил, все продолжало идти своим чередом. Вот только молодой кот Барсик затосковал и ушел из дому, но во двор наведывался, и домовиха не теряла надежды его вернуть.

Анисья Гордеевна привела Тришку в ладное подполье, где всякого добра хватало, и солений, и мочений. Там имелся закуток, куда в незапамятные времена сложили инструмент хозяйского прадеда, потому что пожалели выбрасывать, да и не заглядывали больше ни разу. В этом закутке расположилась бабка Ждановна со своим знахарским хозяйством.

— Молчок, стало быть, надобен? — уточнила она. — Имею такого и научу, как подсадить. Вот он, в жестяночке заперт.

Это был древний металлический патрончик от валокордина, с навинчивающейся крышкой. Бабка Ждановна взяла его с полки и тряхнула.

— Слышишь? Молчит!

И точно — в патрончике было совсем тихо.

— А подсаживать как? — спросил Тришка.

— А плати — научу.

— Сколько платить-то?

— Молчок у меня хороший, нашего производства, не чета заграничным, — повела торг бабка Ждановна, а Анисья Гордеевна стояла рядом и кивала. — Он пьяного шума — и то не допускает. Дерутся, скажем, при нем пьяные, кулаками машут, друг дружке морды кровенят, а — беззвучно! Такой Молчок много стоить может, но, раз уж тебя кума Гордеевна привела, чересчур не запрошу. А дай мне за него сто рублей! Дашь — научу, как подсаживать.

Ста рублей у Тришки, понятное дело, не было. У него даже рубля — и то не было. И он прямо-таки изумился — как расценкам, так и тому, что деревенские домовые стали падки на деньги.

Как ни странно, в городе расчеты все еще велись натурой. Возможно, потому, что все жили за своими хозяевами неплохо, если кто и оказывался безместным — место скоренько находилось, и в монетах с бумажками просто не было нужды. На деревне же, оказывается, все складывалось иначе.

Потом уже Тришка узнал, что было время — люди уезжали в города, и из безместных домовых примерно четверть подалась следом, а прочие выжили с большим трудом, тогда и стали все мерить деньгами.

— Помилуй, бабушка! — воскликнул Тришка. — Откуда у меня сто рублей?!

— А то нет?

— Точно — нет!

— Чтобы у городского — да ста рублей не нашлось? Я знаю, вы там богато живете!

— Ни один Молчок ста рублей не стоит! — убежденно сказал Тришка и вдруг вспомнил цифры. — Вот у Анисьи Гордеевны тепличный за место двадцать рублей дал, так то же — место! На всю жизнь!

— И Молчок — на всю жизнь!

Долго они препирались, старая домовиха уже сбавила цену до восьмидесяти, но проку было мало.

— Ну, вот иной Молчок, подешевле, за семьдесят отдам! — она указала на пузырек с пробкой. — Этот попроще будет, постарше, не такой ядреный!

Тришка хмыкнул.

— Нам простой Молчок нужен, без всяких там прибамбасов, — объяснил он.

— Ну, вот еще подешевле, за полсотни отдам.

Анисья Гордеевна была права — на полка имелась целая коллекция Молчков, один другого краше.

Наконец сошлись на самом простеньком и невзрачном, всего за тридцатку. И Тришка объяснил, что вообще-то его послали разведать, что да как. Значит, теперь нужно возвращаться в город за деньгами. никто же не знал, что за Молчка платить нужно.

— Экие вы! — буркнула бабка Ждановна.

Тришка только вздохнул — даже если он благополучно вернется, где домовым деньги взять? Воровать у хозяев всегда считалось недопустимым, даже ради такого доброго дела, как избавление от ночного клуба «Марокко». А вот сельские домовые, похоже, воровать уже привыкли — что там Никишка рассказывал про срамные картинки?..

Решили так — Анисья Гордеевна и Тришка переночуют у бабки Ждановны, а потом Тришку выведут на дорогу, туда, где бабы продают шоферне пирожки, соленые огурцы и картошку. Там окликнут знакомого автомобильного, и Тришка будет доставлен в город. По дороге же он сговорится с автомобильным, и тот научит, как из города опять к бабке Ждановне попасть. Вот таким сложным делом оказалось приобретение Молчка.

Договариваясь, Тришка словно бы раздвоился: один Тришка торговался, как умел, а другой слушал его вранье и ужасался. Тридцать рублей — за хорошего Молчка деньги небольшие, так сказала Анисья Гордеевна, вскладчину городские домовые это потянут, однако сходка может встать на дыбы. Всегда в обществе найдется бешеный домовой, готовый костьми лечь за нравственность.

А потом Тришку уложили спать в противоположном углу подполья, на стопках старых журналов. Выдали драную брезентовую рукавицу — хоть ею накрывайся, хоть в нее заползай. А вот покормить забыли…

* * *

На голодный желудок не сразу засыпаешь. Даже если убегаешься, уходишься и умотаешься до того, что конечности гудят. В этом домовые совершенно не отличаются от людей.

Лежа в рукавице, Тришка ворочался и барахтался. Возможно, ему и удалось бы заснуть, но сквозь дырку он увидел буквы.

Это было его горе и сладкое проклятье — не мог спокойно смотреть на черные значки. Знакомые домовые, видя, как он решительно хватается за каждый газетный клочок, уже наладились дразниться: «Буквы! Буквы!» И если бы значки перед его носом сложились во что-то непонятное, в какой-нибудь ультрасингулярный креациоморфизм, — еще куды ни шло. Однако они образовали слово «брауни»!

Тришка тут же выполз из рукавицы и стал развязывать бечевку. Тут он несколько погорячился — стопка журналов, прихваченная этой бечевкой, накренилась, и, стоило узлу разойтись, все поехало, Тришка полетел на пол. Уже на полу он, почесываясь, стал разбираться. Любопытное слово было напечатано на журнальной обложке, и не просто так, а обещало целое расследование: «Английские брауни — легенды, факты, гипотезы». Тришка тут же вспомнил обитателя желтой иномарки, которого ему пытались выдать за Молчка.

Но недолго наслаждался он историей английских домовых. Послышались голоса и невесомые, похожие на прикосновения кошачьих лап, шаги.

— Спит? — еле слышно спросила бабка Ждановна.

— Спит, поди… — отвечала Анисья Гордеевна. — Ну, не может же быть, чтоб совсем безденежный…

— А коли в рукавице?

— Тогда хуже…

Тришка в этот миг добрался до самого захватывающего места, и странное появление домових вытряхнуло его из блаженного состояния чтения, как из мешка в ледяную воду. Он замер.

— Гляди ты, нашкодил…

— Что ж это у тебя бечевки сами развязываются?

— Недоглядела…

— Спит вроде… Давай-ка мне, а то сослепу порежешься…

Тришка так никогда и не узнал, хотели домовихи вытащить у него несуществующие деньги, и только, или же замыслили кое-что пострашнее. Книжные премудрости в его лохматой башке не были еще разложены по ровненьким полочкам, валялись внатруску, но иногда вспоминались очень вовремя. Вот и сейчас нарисовалась красными буковками неведомо чья мысль: лучший способ защиты — это нападение.

Взвизгнув, Тришка вскочил на ноги и, оттолкнув домових, понесся через весь погреб наугад. Он помнил, что неподалеку от закутка бабки Ждановны должен быть кошачий лаз.

Где-то вдали вопили и ругались домовихи. Тришка вертелся, принюхиваясь, пытаясь уловить движение воздуха, и вдруг обнаружил, что стоит у самой полки с пузырьками. В азарте он схватил самый главный, валокординовый, со сторублевым Молчком, и тут же догадался, где лаз.

Опомнился он даже не на дворе, а на дороге, совершенно не понимая, как удалось проскочить сквозь забор. Вслед лаял дворовый пес.

Тришка ударился бежать…

За поворотом шоссейки он перешел на шаг. Даже если домовихи и погнались за ним, то наверняка безнадежно отстали — куда старым дурам гоняться за молодым! Обозвав их совершенно незаслуженно старыми дурами, Тришка сел и поставил промеж колен железный патрончик.

Он знал, что Молчка следует выпускать в нужное время и с определенным наговором. Но стало страшно любопытно — каков этот, сторублевый? Тришка чуть отвернул крышечку, понюхал — тоненько пахло лекарством и ничем более. Он потряс патрончик — никакого шума. Тогда он отвернул крышку до конца, так что образовалась щель, и подул туда. Молчок должен был хоть как-то обнаружить свое присутствие, но не обнаружил. С нехорошим предчувствием Тришка перевернул патрончик вверх дном. Ничего не вывалилось, ни телесное, ни эфемерное.

Патрончик был совершенно пуст.

Тришка в ужасе еще постучал по металлическим бокам — и звонкий стук стал единственной его добычей.

Мир был исполнен вранья, наглого вранья, бесстыжего вранья!

Сидя в пожухлой траве, на обочине ночной неведомой дороги, Тришка ревел в три ручья, как маленький, хуже маленького, как девка-домовиха, которую свахи обходят, и вот она жалуется на горькую свою долю, забравшись в печную трубу и отказываясь вылезать ныне, и присно, и во веки веков. И от ее тихих тоскливых стонов и причитаний люди крестятся, всуе поминая нечистую силу.

Отстрадав и отжаловавшись незримой во мраке ночной живности, Тришка встал и утер сопли.

Да, мир за пределами квартиры оказался гнусен и скверен, мерзок и гадок. Но иного мира у Тришки попросту не было.

Следовало как-то устраиваться в этом…

* * *

Нюх у домовых не такой острый, как у собак, но все же внушает уважение. Тришка несколько попортил свой книжной пылью, однако вернуться назад по собственному следу вполне мог — что он и сделал.

Он даже до такой степени успокоился, что не зашвырнул со зла железный патрончик в канаву, а по-хозяйски прихватил с собой.

Шел Тришка долго, хотя и быстрее, чем с упитанной Анисьей Гордеевной. А по дороге думал, вспоминал, сопоставлял и увязывал новые сведения об английских брауни с теми, которые уже имелись в голове.

Все-таки кое-что любопытное он в том журнале вычитал…

Добравшись до сарая с сельскохозяйственной техникой, Тришка спокойно туда вошел, отыскал желтую иномарку и треснул кулаком в порожек.

— Хай! — приветствовал он незримого обитателя. — Кам аут, сэр гремлин!

Олд Расти ни черта не ответил. Слышал зов — но затаился.

Это Тришку не смутило. Теперь он знал, почему Олд Расти оказался на чужбине, и знал также, какую пользу из него извлечь.

Английские брауни, эмигрировав в Америку, сохранили прежние привычки. Поскольку принадлежали они к той же расе, что и наши домовые, то и за океаном пристроились в хозяйства к фермерам и стали следить за порядком, такое у них в жизни было назначение.

Но там, где сто брауни что-то создают, непременно найдется один, который вздумает все разрушить.

У домовых наметилось было появление таких уродов, но земля, где они жили, стала терпеть одно бедствие за другим, то войну, то голод, а то опять войну. Это не позволило заразе распространиться вширь, и она заглохла. Ведь и человек, и домовой дурью начинают маяться, когда чересчур хорошо живется, а коли не до жиру — быть бы живу, то и всякие умствования сами собой отпадают.

Английским и американским брауни, видать, очень уж хорошо у фермеров жилось (Тришка даже позавидовал, читая статью, что им каждый вечер ставили блюдце сливок), и очень много лет назад объявились первые разрушители. Сперва их действия подпадали под обычное баловство — брауни любят почудить. Потом старики забеспокоились, и уродов отовсюду погнали прочь.

Само собой получилось, что повышение благосостояния людей, породившее в итоге такое извращение среди брауни, объяснялось еще и техническим прогрессом. Пароходы были уже давно, а потом появились велосипеды, автомобили и разнообразные летательные аппараты. Вот их-то и оккупировали изгнанники.

Они уже из принципа не желали ничего делать, а только портить и коверкать. Летчики, столкнувшись с этой бедой, сообразили, что проще откупиться, и стали их подкармливать, только бы не безобразничали. Бывшие брауни, которых кто-то додумался звать гремлинами, плодились и размножались на аэродромах, думали, что так будет всегда, но нашлась и на них управа.

После нескольких крупных аварий, когда вместе с самолетами кануло на дно морское немало гремлинов, кто-то умный сообразил обратиться за помощью к магам. Эпоха материализма была на излете, возвращалось время суеверий — вот и нашелся мастер, в одночасье изгнавший с аэродрома гремлинов, как тараканов.

Дальняя родня отказалась помогать потомственным бездельникам, они кинулись осваивать иную технику, кто-то нашел себе уютное местечко, а кто-то оказался безместным. Хуже того — гремлины не сообразили, что летчик будет всеми силами спасать свой самолет, а хозяин автомашины, в которой поселился вредитель, не станет ставить в углу гаража выпивку с закуской, а просто машину продаст и купит новую.

Настали тяжкие времена.

Дармоеды пытались выжить как только могли, и многие эмигрировали обратно в Европу. Но там их с распростертыми объятиями не ждали.

Просочились слухи, что есть-де на востоке земли, где живет простой народ, не шибко ученый, готовый оказать приют и покровительство всякому жулику, объявившему, что у него-де бизнес. Запахло удачей!

Домовые еще не сообразили, какой десант приземлился, но нашлись умные люди и принялись писать об этом статьи в газетах и журналах. Таких ненормальных любителей букв, да еще изучающих английский язык, как Тришка, среди городских домовых, пожалуй, больше и не нашлось бы, вот они и блаженствовали в неведении.

Тришка же, сложив два и два, наконец догадался в чем суть, кто такой Олд Расти и почему он оказался в желтой иномарке. Иномарку эту ему стоило бы хоть чуточку поберечь — пока хозяин не сообразит, что к чему, и не начнет откупаться сливками. Но гремлин на радостях испортил все, что подвернулось под шаловливую лапу, и иномарка стала на вечный прикол у хозяйского родственника в деревенском сарае. До лучших времен, понятно, пока найдется олух, согласный взять ее хоть на детали.

Надо сказать, что, пролив слезы на обочине и нажалев себя на сорок лет вперед, Тришка решил действовать сурово. Он уже и тепличному явил всю строгость официального лица — но это случилось скорее с перепугу. Теперь же он был готов двигаться напролом — и даже не верить встречному-поперечному, развесив уши, тоже был готов. А это для любителя букв очень трудная обязанность.

— Кам аут, олд феллоу! — еще раз позвал он. — Итс ми, Трифон Орентьевич!

Гремлин отмалчивался. И Тришка прекрасно понимал, в чем дело: разрушитель крепко не поладил со здешними домовыми, увидевшими в нем врага. Только тепличный, состоящий в оппозиции к домовому дедушке и его свите, не выступал против блудного гремлина, да еще Анисья Гордеевна не вовремя принялась его жалеть. И ведь раскусила баба заморского гостя, не способного ни к какому труду! А все равно жалела — впрочем, понимание бабьей души Тришка отложил на потом.

— Кам аут! — рявкнул он. — Айл гив ю ту газл!

Обещание дать пожрать вызвало у гремлина интерес, и он приоткрыл дверцу — хотел увидеть, чего ему это вдруг принесли. Тришка же был наготове — подпрыгнув, вцепился в гремлина, повис на нем, и оба грохнулись наземь. После чего друг от дружки отпрыгнули, и Олд Расти встал в боксерскую стойку. Но Тришка решил соблюсти давние правила вежества.

— Я к тебе с поклоном, — он размашисто поклонился гремлину. — У вас товар, у нас купец! Ай хэв эни бизнес фо ю! Бизнес, слышишь? Бизнес энд ту газл!

* * *

Врун Никишка для того и был нанят автомобильным, чтобы держать обе хозяйские машины в порядке и сопровождать хозяина в поездках, а отнюдь не для того, чтобы совращать дочку подвального.

Выполняя свои обязанности, он два дня спустя отправился за товаром — картофелем, морковкой, помидорами заковыристых сортов из теплицы, свеженькой зеленью.

Но ждали его в деревне сплошные неприятности.

Он подозревал, что обманутый Тришка бродит где-то поблизости, и лишний раз из багажника не высовывался, но ждала его крепкая разборка не с Тришкой, а с Елпидифором Паисьевичем.

А когда пришли к соглашению, когда до отъезда оставалось несколько минут, а хозяин зашел еще за чем-то в дом, машина сама собой тронулась.

— Эй! Эй! — завопил Никишка, карабкаясь из багажника в салон, где ради ящиков были убраны задние сиденья. — Эй!

Он знал, что такое ручник, и хотел, повиснув на нем, остановить машину. Однако был схвачен невесть откуда взявшимся Тришкой.

— Я те дам останавливать! — Тришка облапил врага и заорал: — Форвардс, Олд Расти, форвардс!

— О-кей! — откликнулся откуда-то из мотора гремлин.

Едва не снеся ворота, машина вылетела на шоссе. Тришка бросился на руль, повис, карабкаясь по баранке, как обезьяна, и заставляя ее поворачиваться. Машина сделала размашистый разворот и понеслась прямиком к городу.

— Форвардс, Олд Расти! — вопил Тришка, лягая Никишку изо всех сил.

— Да что ты, умом тронулся?! — взвыл Никишка, наконец схлопотав пяткой по зубам. — Слыханное ли дело — хозяйскую машину угонять?!

— Слыханное, слыханное… — Тришка соскочил на переднее сиденье. — Ну, теперь только прямо да прямо, это я помню. И попробуй пикни! Я ведь тут не один. У меня в моторе знаешь сколько народу сидит?

— В моторе?!

— Ага. Олд Расти, хау а ю?

— Сплендид! — отозвался гремлин.

— Слышал?

— Ага… — потерянно произнес Никишка. — Ну, будет мне…

— Сам виноват, — резонно заметил Тришка. — А теперь давай корми меня. Я из-за тебя мешок с провизией утратил? Утратил! Пошли, я знаю, где ты свои припасы прячешь.

Он столкнул Никишку на пол и сам прыгнул следом. На в щели между стенкой и ящиком оказался не только спичечный коробок с дневным пайком. Там еще лежал сильно недовольный путешествием еж…

— Это что еще такое? — грозно спросил Тришка.

— Что-что! Обратно везти велели! — плаксиво отвечал Никишка. — Его здешнему лешему показали, леший говорит: не мой, да и порченый, везите, откуда взяли! А лешего ослушаться — раскаешься! Елпидифор Паисьич с ребятами его обратно сюда загнал… А я что?.. Разве это мой еж?.. А они не слушают!..

— Ну и куда повезешь?

— В лес велели!

— Ну, вези! — дозволил Тришка. — Как мы до места доедем — так и вези.

— Да как же я?! — взвыл Никишка.

— А как знаешь. Не моя печаль.

И точно — это лишь домовихам положено святую жалость проявлять, а домовой при нужде может быть очень даже безжалостным. Поэтому Тришка пригрозил врагу, что в случае нытья не ежа, а его самого выкинет на обочине — и иди потом братайся с лешим!

Конечно, можно было остановить машину и наконец избавиться от ежа — но Тришка не хотел сбивать гремлина с настроения. В кои-то веки бездельник пустил в ход знания — а в технике он разбирался лучше всякого шофера и наловчился так ее портить, что никакой автосервис концов сыскать не мог.

Поэтому он хмуро молчал, держа на физиономии очень нехорошее выражение, чтобы Никишка с глупостями не лез.

А потом на помощь пришел гремлин — попросил сесть на руль, потому что скоро, похоже, начнутся повороты. Уж как он догадался — Тришка не понял, да и понимать не желал. Однако Олд Расти оказался прав — машина въехала в город. Тут уж обстановка была такова, что домовой за рулем просто бы не управился.

— Стоп, Олд Расти, стоп, стоп! — закричал Тришка. — Летс гоу он фут! Пока в какой-нибудь мэрс не впилились!

До Тришкиного дома было, может, еще очень даже далеко. Но машина уже шла по городской улице, вокруг стояли дома, в них жили домовые — значит, было у кого спросить дорогу.

Машина встала, Тришка выкатился из багажника и понесся к капоту, откуда должен был выскочить Олд Расти.

— Трифон Орентьевич! Не погуби! — раздалось вслед.

— Ничего с тобой не сделается! — бросил через плечо Тришка. И добавил глумливо: — Вопишь, как баба, а еще жениться собрался! Тоже мне жених!

— Хай! — крикнул, выпрыгивая на асфальт, гремлин.

— Хай! — весело отвечал Тришка. — Фоллоу ми! Форвардс!

* * *

Проблукав сколько положено, потыкав бумажку с адресом в нос пяти домовым, двум чердачным, четверым подвальным и незнамо скольки автомобильным, Тришка довел-таки гремлина до своего дома. Тут и призадумался.

Показывать Олд Расти старикам было опасно. Его иностранный вид и неумение говорить внятно могли сослужить дурную службу — старики поперли бы находку прочь со двора. Поэтому Тришка вразумил гремлина посидеть до темноты в дыре кирпичной стенки, что огораживала мусорные контейнеры. Сам же пошел докладывать о возвращении.

Прямо у контейнеров он же и снарядился — открыл железный патрончик, запустил туда маленького, но очень шустрого таракана, все это увязал в тряпицу, закинул узелок за спину, приобретя вид странника, несущего ценную добычу.

Он осознавал, что умение врать — не лучшее из всех возможных приобретений, но иного выхода не было — не возвращаться же гремлину обратно в деревню, где запас жалости Анисьи Гордеевны был исчерпан навсегда, и не помирать же ему голодной смертью.

Дедушка Мартын Фомич молча кинулся обнимать и целовать внука.

— Ну, как? — наконец дрожащим голоском спросил он.

— Ну, принес. Вот он. Гляди, не открывай. Мне старые домовые с наговором дали — пока не заглядываешь, Молчок там сидит, заглянешь — а его уже и нет.

— Ишь ты! — восхитился дед. — А каков он из себя?

— Мне не показали.

Видя дедово огорчение, Тришка добавил:

— Но я уж исхитрился, краем глаза глянул.

— Ну и как?

— Да показалось, вроде таракана.

Все-таки хоть какую-то правду он в это дело вплел…

Дел усадил внука обедать, сам поспешил с радостной новостью к соседям. И в квартиру потянулись гости. Всем Тришка давал послушать, как шебуршит в патрончике мнимый Молчок. А потом объявил, что велено ему-де подсаживать Молчка в полном одиночестве, чтобы никто наговора не подслушал, А то Молчок не сработает.

Ни у кого, впрочем, и не было особого желания лазить в «Марокко».

Дождавшись рассвета, когда последний пьяный гость убрался и обслуга тоже разбрелась, Тришка и Олд Расти пошли на дело.

— Фоллоу ми, — велел Тришка. — Кип сайленс!

— Йез, сэр! — отвечал Молчок.

Они через вентиляционную трубу выбрались в туалет ночного клуба, оттуда проникли в коридор, из коридора — в опустевший зал, причем Тришка всю дорогу повторял как заклинание «фоллоу ми», а гремлин шепотом соглашался.

— Хиэ ю а! — Тришка показал на большую алюминиевую пирамиду, главный источник воплей и грохота. — Гуд машина! Вот — как и было обещано!

И добавил по русски:

— Будет тебе чего портить! Надолго станет!

— Оу! Й-е-е-е-ез-з-з-з!!! — вскрикнул Олд Расти, кинулся к пирамиде, нашел какую-то незримую для Тришкиного взгляда щель и — фьюить! — только его и видели.

Тришка усмехнулся да и пошел прочь.

* * *

Тем и кончился кратковременный триумф ночного клуба «Марокко». Никакие специалисты не могли управиться со взбунтовавшейся техникой. Хитрый гремлин приноровился прятаться по закоулкам. Онемевшую аппаратуру увозили, новую привозили — тут он и внедрялся.

Тришка бегал к нему в гости, кормил, совершенствовал свой английский. Кроме того, он уговорился с домовой бабушкой Неонилой Терентьевной, и она раззвонила по окрестным дворам, что есть-де знающий домовой Трифон Орентьевич, коли где от техники шумно, может Молчка подсадить. Поэтому, когда клуб закрыли, гремлина ожидало другое рабочее место. Безместным не остался!

А к Тришке повадились свахи. И спасу от них нет! Женись да женись! Оно и понятно — всякому хочется заполучить зятя, который умеет Молчка подсаживать. Зять при бизнесе — это основательно.

Через свах Тришка осторожно пытался выяснить судьбу вруна Никишки. Узнал странные вещи: призрак-де в городе завелся. По ночам-де является на улицах, гоня перед собой ежа, и у всех спрашивает, как бы к лесу выйти. Коли молча пробежишь мимо — то и спасся. А коли вздумаешь отвечать — еж разинет пышущую жаром пасть, и тебя более не станет.

Так-то…

© Д. Трускиновская, 2004.

ИГОРЬ ПРОНИН

Дым над Ульшаном

1

Прекрасна ты, пора перед закатом,

Поля и нивы засыпают вдруг,

Спит виселица на холме покатом,

И в стороне деревьев пара штук.

Это замечательное четверостишие сложил высокий и тощий человек по имени Кей Римти, выйдя из березовой рощи. Стихи рождались у него в голове часто, слишком часто, чтобы все их упомнить, а записать, как всегда, оказалось не на чем. Вздохнув, Кей еще раз прошептал вдохновенные строки, а потом выкинул их из памяти навсегда и продолжил путь.

Два дня назад Кей Римти покинул грязные пригороды города Сатиса-у-Намерона, где провел последние полтора года жизни — всего их в ней, кстати сказать, было уже тридцать три. Обитать в Сатисе-у-Намерона ему стало неуютно по целому ряду причин, однако решающей была, пожалуй, одна: подозрение в убийстве. Конечно же, Кей никого не убивал — по крайней мере в Сатисе-у-Намерена, но каждое серьезное преступление в этом городе обязательно раскрывалось, а виновник потом три дня висел аккурат напротив магистрата. Отчего-то Римти показалось, что подошла его очередь, и поскольку слух о грядущем аресте немного обогнал приставов, то Сатис-у-Намерона потерял не только душу, но и тело поэта.

— Сатис-у-Намерона… — Римти не спеша поднимался на холм. Он с удовольствием вдыхал запах трав и цветов, что помогало забыть о пустом желудке. Погода стояла изумительно тихая, даже повешенный висел неподвижно. — Злой город Сатис-у-Намерона, зачем тебе моя корона? Точнее, просто голова… Ее получишь черта с два! А я иду уже дня два… И мне бежать еще всю ночь, к Ульшану ноги б доволочь.

По всему выходило, что если идти ночью по дороге, на которую Кей вот-вот должен был выйти, то к утру он окажется у городских ворот. По крайней мере так описывал путь Рваный Лом, которого Кей встретил, удрав от приставов. Рваный Лом зачем-то ходил в Ульшан и намекал, что тоже вот-вот туда переберется. Город ему понравился — едва ли не в два раза меньше Сатиса, зато довольно чистенький и зажиточный.

— Ты там устроишься! — уверил Рваный Лом. — Даже и не раздумывай, дуй туда.

— Далеко… — вздохнул непривычный к долгим прогулкам Кей. — Если там так здорово, то зачем ты вернулся?

— Так я не чета тебе, у меня в Сатисе дела.

Выбирать было не из чего, и Кей решился отправиться в Ульшан. Какая, в конце концов, разница, куда идти? Города, в котором бесплатно кормили и поили бы плохих поэтов, отчего-то до сих пор не построили. А жаль — кусок хлеба, прихваченный в дорогу с чужого стола, давно перекочевал в желудок. По прибытии в Ульшан придется как можно быстрее что-нибудь украсть, а это на новом месте не такая уж легкая задача. Если уж с крестьянских огородов ничего стянуть не удалось… Не говоря уже о том, чтобы выпросить.

Кто больше, чем чужой живот,

Капусту ценит и морковь,

Тому пусть эльф проткнет живот

Стрелой, и хлынет кровь!

Но стихами сыт не будешь. Кей даже немного позавидовал тому парню, что болтался на виселице. Вот уж кто не хочет есть и никуда к тому же не спешит. Ему не нужно ночевать в поле, трясясь от холода и сырости, у него есть свое законное место. Кто бы он ни был, конокрад или такой же, как Кей, несчастный, от голода пустившийся на воровство и пойманный жестокими крестьянами… Нет, скорее все-таки конокрад. Не могут же они вешать за капусту и морковку?

Тебе ничто уже не страшно,

Ты счастье честно заслужил.

А я страдаю ежечасно.

Да лучше б я совсем не жил!

— Стой, господин Римти! — сам себе приказал поэт, оказавшись в двадцати шагах перед виселицей. — Ведь это действительно повешенный. А не ты ли видел много раз на прилавках всяческие части людей этого сорта? Зубы и волосы, веревка, даже земля из-под повешенного… Говорят, она обретает магические свойства, когда на нее падает тень несчастного. Следовательно, перед тобой товар!

Кей подошел еще ближе и остановился, разглядывая мертвеца. Запах от него исходил мерзкий: надо голодать несколько дней, чтобы не обделаться, когда петля затянется. Однако повесили парня не так уж давно…

— Ты ведь не обидишься, правда?.. — Римти вытащил нож и примерился к столбу. — Похоже, крестьяне специально поставили эту виселицу для таких случаев, она уже старая… Тебе нравится, или лучше было бы висеть на дереве?

Повешенный ничего не ответил, но вдруг немного качнулся, словно задетый легким ветерком. Инстинктивный страх перед мертвецами мешал Кею решиться. Волосы еще можно отрезать, это легко, но вот ногти и особенно зубы…

— Знаешь, я тебя лучше не буду трогать, — примирительно сообщил Кей. — Совсем. Вот был бы на моем месте эльф, так он не погнушался бы и кишки из тебя вытащить, у этих ребят совсем нет брезгливости. А я не такой. И землю не возьму — ну чем она отличается от обычной? Накопаю в любом другом месте. Однако и просто так уйти тоже не в силах. Вот что я решил: возьму веревку. Веревка повешенного — самое главное, я думаю, что хороший колдун распознает ее на ощупь и поймет, что товар стоящий. Мне очень нужны деньги, а тебе — нет, и веревка тоже не нужна.

Солнце уже коснулось краешком далекого леса, и Кей заспешил. Все же одно дело разговаривать с повешенным днем, и совсем другое — ночью. Края глухие, куда бежать в случае опасности, непонятно… Он довольно ловко забрался на столб, прополз, держа нож в зубах, по перекладине и аккуратно перепилил веревку. Мертвец кулем повалился в траву. Некоторое время поэт, по непонятной для себя причине, оставался наверху, рассматривая лицо повешенного. Молодой человек примерно его лет, с открытым, можно даже сказать, красивым лицом, только немного почерневшим. Очень светлые мягкие волосы и глаза довольно редкого, какого-то рыжего цвета. Или так казалось в последних лучах заката?

— Встречай вечернюю зарю, а я тебя благодарю за то немногое, что ты мне подарил из доброты, — сообщил мертвецу Римти и спрыгнул вниз.

Резать веревку нельзя, если уж продавать — то с петлей. Морща нос от запаха, Кей долго цеплял кончиком ножа узел и наконец сумел его немного ослабить. Дальше дело пошло быстрее, солнце еще не успело зайти окончательно, когда он сдернул петлю с головы мертвеца.

— Стоило бы тебя похоронить, конечно, но я очень спешу, совершенно обессилел от голода и не имею лопаты, — вздохнул Кей. — Скоро совсем стемнеет, так что я вынужден откланяться. Еще раз прошу прощения и благодарю.

Довольный тем, что и дело провернул быстро, и не спасовал перед мертвецом, Римти зашагал прочь, на ходу обматывая веревку вокруг пояса. Перед деревьями, той самой «парой штук», росли невысокие кусты. Именно они помешали насвистывающему поэту вовремя заметить двух парней самого что ни на есть крестьянского вида, мирно дремавших, привалившись к стволу. На коленях у обоих лежали длинные луки.

«Сторожа!» — понял Кей и перестал насвистывать, но было уже поздно.

Один из лучников открыл глаза и уставился на Римти, потом посмотрел через его плечо на виселицу, потом снова на Римти, на веревку у него в руках.

— Простите, что побеспокоил! — Поэт сделал широкий шаг назад. — Просто шел мимо, видите ли. Простите.

— Эгей! — заявил крестьянин, толкнул товарища в бок и схватил лук. — Э-ге-гей!

Больше разговаривать было не о чем. Кей развернулся и что есть духу кинулся бежать. Только бы успеть скатиться с холма, а там уж он нырнет в березовую рощу, и никто его не догонит, даром что голодный! Пробегая под виселицей, Римти заметил какой-то непорядок, но сообразить, в чем дело, времени не нашлось. Под уклон поэт развил просто фантастическую скорость, а крестьяне, судя по долетавшим звукам, вместо преследования решили поорать друг на друга. Что ж, тем лучше… И все же, петляя между деревьями, Кей услышал, как за его спиной ткнулось в березу что-то пернатое, длинное и с острым наконечником.

— Какие все-таки злыдни эти крестьяне! — возмутился Римти, переходя на шаг и поправляя на поясе сбившуюся веревку. — Шляпа на месте, плащ на месте, нож на месте… Вот только крюк теперь придется делать.

Прощайте, злые негодяи,

Я удрал.

Меня убить хотели, я и

Убежал.

Но что-то еще беспокоило поэта… Он заново все припомнил: виселица, сторожа, луки, бегство, снова виселица…

— Эй, а куда делся тот блондинчик?!

Кей резко оглянулся, словно ожидал увидеть мертвеца за своей спиной. Однако в роще было уже совсем темно, и если бы тот пожелал, то легко сумел бы остаться незамеченным.

— Ну и дела. Я ведь отсутствовал не больше минуты, куда же ты успел спрятаться?.. Надеюсь, ты не держишь на меня зла. Лучше разберись с теми мерзавцами, что стреляют в незнакомых людей из лука — наверное, как раз они тебя и повесили! Откуси им головы, вырви сердца… Ну, как вы обычно это проделываете с живыми! Только не обижай меня, пожалуйста.

Никто не ответил. Римти тяжело вздохнул и побрел дальше, руками нащупывая стволы. Как ни страшно, а идти все равно надо. Часто останавливаясь и прислушиваясь — вдруг крестьяне все же устроили погоню? — Кей долго обходил злосчастный холм и наконец снова зашагал на северо-запад. Ему пришлось пересечь какое-то поле, на котором ничего не росло, кроме грязи, а потом под ногами оказалась хорошо утоптанная поверхность. Кей пощупал руками и обнаружил дорогу с накатанной телегами колеей.

— Скоро выйдет луна, и будет веселее, — подбодрил он сам себя. — В самом деле, что особенного случилось? Покойники оживают в каждой третьей сказке, дело обычное. А я между тем уже на дороге и к утру буду в Ульшане. Там много людей, которые не хотят меня убить. Им наплевать на меня, и это ужасно приятно.

Как рад бываю я, друзья,

Когда я никому не нужен.

Ни на обед не нужен я,

И ни на завтрак, и ни на ужин.

— Что-то стихи у меня пошли хуже даже, чем обычно, — вздохнул Кей, но, собрав остатки мужества, вполне уверенно зашагал по дороге.

И с каждым шагом ему становилось легче, а уж когда взошла луна, поэт почти успокоился. Ну разве что оглядывался каждые двадцать шагов и еще вздрагивал, когда ветер шелестел листвой. Однако если уж ночь не сложилась с самого начала, то и ждать от нее хорошего не приходится. Вскоре Кей услышал топот впереди и едва успел добежать до кустов, чтобы спрятаться от кавалькады из целой дюжины всадников. Не торчать же рядом с дорогой, сняв шляпу?

Скакавший первым всадник что-то негромко приказал, отряд остановился. Кей, растянувшийся на земле всего в тридцати шагах, перестал дышать. Эльфы! Он видел в свете луны их длинные волосы, острые уши. Эльфы смотрели в его сторону, они заметили одинокого странника. Вот только зачем он им понадобился?.. Предводитель опять сказал что-то на своем мелодичном языке, всадники достали луки и растянулись цепью. Римти повернул голову и прикинул расстояние до деревьев. Шагов сто… Никаких шансов, даже ночью, эти стрелки не чета заспанным крестьянским детям.

И в тот самый миг, когда Римти, стуча зубами, пытался сложить сам себе эпитафию, какая-то на редкость крупная ночная птица пронеслась над дорогой, едва не коснувшись голов эльфов крыльями. Заржали, заплясали под всадниками встревожившиеся кони, помешав им выстрелить точно, а птица, хрипло крикнув что-то, полетела, снижаясь над полем, и вдруг упала. Кей не понял, попала ли в нее одна из выпущенных эльфами стрел, не поняли этого и сами эльфы, однако отряд тут же сорвался с места и поскакал через поле.

— Чтоб вы там увязли, чтоб ваши кони ноги переломали, а вы — шеи! — хриплым шепотом пожелал остроухим лучникам Кей и помчался, не разбирая дороги, в другую сторону, к чернеющей стене деревьев.

Он ушел в лес подальше, отыскал там полянку и просидел всю ночь в самой ее середине, вздрагивая от каждого шороха.

Какими б ни были пути,

Как ни верти, как ни крути,

А все же ночью лучше спать,

Забравшись в теплую кровать.

И еще очень много отвратительных стихов успел сочинить Кей Римти до рассвета.

2

— И что же теперь делать? — горестно спросил декан. Его бледные руки беспокойно сновали по столешнице, словно заблудившиеся в пустыне крабы. Декану хотелось выпить.

— Мы должны доказать, что не зря едим свой хлеб! — провозгласил профессор Спенсо.

— И как же мы это сделаем?.. Спенсо, не тяните кота за хвост, я вас умоляю. Или отдайте стакан.

— Я хочу, чтобы вы приняли решение, находясь в здравом уме, господин декан.

— Я?.. — «Крабы» от ужаса обнялись, сжали друг друга до хруста. — Принять решение?.. Спенсо, я совершенно не знаю, что делать. Герцог прикажет меня повесить, и правильно сделает! Отдайте стакан, профессор, или я…

— Есть выход!

Помедлив немного, Спенсо все-таки поставил перед деканом Урмисом вырванный силой напиток. Декан, не веря своему счастью, улыбнулся, как проснувшееся дитя, потом сделал большой глоток солтвейна, громко причмокнул и откинулся на спинку стула.

— Так вы сказали, что видите выход из сложившейся ситуации, профессор? Хитрец! А ворвались ко мне с таким видом, словно мир рушится на наши головы! Ну же, Спенсо, расскажите скорей, что вы придумали.

Профессора всегда изумляла способность декана вот так преображаться. Только что он был в панике, кинулся к буфету, словно собираясь принять яд, потом сидел и трясся, как последнее ничтожество, — и вот, заполучив стакан, опять скорчил благородного господина. Сам Спенсо к спиртному прикасался лишь по необходимости и испытывал легкую зависть к людям, исхитрявшимся порой даже получать временную помощь от бутылочного демона. Впрочем, рано или поздно демон пожрет всех пьяниц…

— Господин декан, насколько я понял, ситуация во дворце действительно сложилась чрезвычайно тревожная. Я думаю, что о многом нам не сообщили, да и ни к чему нам это знать. Но само присутствие Ираклиаза наводит на довольно грустные мысли…

— Какие же? — Декан еще раз отхлебнул и закинул ногу на ногу. — Кстати, как вы относитесь к этому мерзавцу?

— Я полагаю господина Ираклиаза одним из величайших мастеров своего дела, что, впрочем, не мешает мне…

— Я тоже его очень уважаю! Но продолжайте, Спенсо.

— Да, так вот… Обращение герцога к преподавателям университета в истинно тяжелую минуту делает нам честь. В то же время надо признать, что сейчас, в данный момент, у нас, к сожалению, нет хороших практиков по части магии…

— Я и спрашиваю: что же теперь делать? — поторопил профессора декан. — А вы сказали, что имеете план. Ну, излагайте.

— Не то чтобы план, а способ сохранить престиж университета.

— Скажите лучше: сам университет! — буркнул Урмис.

— Возможно. Итак, у нас в штате имеются три преподавателя магии: профессор Альжента, профессор Коржак и вы.

— И я… — печально подтвердил декан, его уверенность исчезла так же быстро, как и появилась. — Спенсо, он меня повесит.

— Как старший и, нет сомнений, лучший, отправиться в Викенну должны были бы именно вы. Но в письме герцог не назвал никакого имени… К тому же вы могли захворать.

— Послать Коржака? — пробулькал в солтвейн Урмис. — Спенсо, я ведь несу ответственность за профессуру. Коржака повесят во дворце, а меня на следующий день во дворе университета. Какой из Коржака маг?! Он не отличит белого мела от черного ни на вид, ни на запах, ни на вкус.

— Верно, — кивнул Спенсо. — Вы знаете мое отношение к кафедре магии. Я никогда не стеснялся его высказывать, и…

— Я, только я ответствен за этих жуликов… — печально сообщил декан, тяжело поднялся и подошел к буфету. — Хорошо, что у меня есть еще и вы, Спенсо. Я прошу вас о помощи… Подскажите же, что делать?

— Узнав о послании герцога и осмелившись ознакомиться с ним прежде вас, господин Урмис, я немедленно отправился в секретариат и бегло проглядел контракты некоторых наших профессоров, — развернулся к декану, наполнявшему еще один стакан, Спенсо. Следовало поторопиться, пока Урмис еще трезв. — И мне повезло! Я почти сразу наткнулся на контракт профессора Хлумиза. Он преподает у нас, как известно, на кафедре географии, но, предлагая университету услуги, господин Хлумиз упомянул также свои познания в магических областях.

— Да что вы говорите! — покачал головой декан, возвращаясь за стол. — Старый мошенник.

— Вам известно мое отношение к нему… — Спенсо чуть наклонил голову, продемонстрировав Урмису покрытую коричневыми пятнышками лысину. — Тем не менее это так. Вы вполне можете послать в Викенну именно господина Хлумиза, ведь профессор Альжента читает лекции, а профессор Коржак весьма стар и слаб здоровьем. Вы же, господин декан, должны остаться в университете, чтобы исполнять руководящие обязанности. Остается лишь профессор Хлумиз.

— Чем же лучше послать его, а не Коржака? — Крючкотворство декана не интересовало. — Вы прекрасно знаете, что Хлумиз сведущ в магии не больше, чем… Чем Коржак.

— Да, но наш уважаемый географ имеет некоторые свойства характера, которые позволят выиграть достаточно времени. Вы и сами знаете, какое он производит впечатление на мало знакомых с ним господ. Пока еще во дворце разберутся, что стоит за внешней значительностью, — с делами, глядишь, успеет разобраться Ираклиаз. Он опытный маг.

Декан всосал еще некоторое количество напитка и задумчиво пошевелил бровями. Славный ульшанский университет, который он возглавлял уже двадцать два года, не мог существовать без покровительства герцога. Здесь читали лекции по более чем трем десяткам предметов всем готовым за это платить. Нехватки в желающих приобщиться к знаниям не было, однако Урмис отдавал себе отчет в том, что вовсе не учеба прельщает сотни молодых людей. Несколько лет в большом городе, вдали от суровых отцов и благочестивых матерей, несколько лет веселой, беззаботной жизни — вот что им было нужно. И университет не мешал студентам жить, благо предметы были все больше удаленные от практического применения: астрономия, история, хиромантия, география, стихосложение… Зачем они нужны тем, кто вернется однажды в отцовское поместье пить вино и покрикивать на пастухов? Если же кто-то прибывал в Ульшан именно за знаниями, то и им университету было что предложить: юриспруденция, геометрия, кораблестроение, кое-что еще. За этими кафедрами декан наблюдал со всем возможным усердием, что же касается остальных… Ну кому мешает, что профессор Хлумиз, читая лекции по географии, несет откровенную чушь, причем каждый раз другую? Если кто-нибудь и отправится проверить, в самом ли деле Великие реки берут свой исток в пасти застрявшего на мели кита, то, скорее всего, никогда не вернется. Что же до тех сомнительных путешественников на север, что рассказывают о Кипящем Озере или Небесной Дыре, то их истории ничем не убедительнее заявлений Хлумиза.

Хлумиз… Декан нередко приглашал бородатого мошенника разделить пристрастие к некоторым напиткам, ему чем-то нравился этот толстый старый жулик. Нравился куда больше проныры Спенсо, который только и думает, как бы занять место декана и реформировать университет. К счастью, герцог, который когда-то отдал университету старые казармы и вынудил магистрат Ульшана подписать «Положение о заведении для учебы сынов, знания ищущих», сохранял свое благорасположение к Урмису. Но вот у герцога стряслась какая-то беда, пахнет эта беда очень нечисто, герцог зовет в Викенну преподавателей магии — явно не для болтовни. Урмис с удовольствием помог бы своему могущественному патрону, но как? Магия среди преподаваемых предметов стояла особняком. С одной стороны, науки практичнее не придумаешь, любой юрист-крючкотвор с радостью закроет контору, если научится хотя бы вызывать дождь. Но люди к волшебству мало способны, настоящими магами становятся единицы, да и то раз в сотню лет. Все это понимают, но раз студенты хотят слушать лекции, изучать купленные в подозрительных лавочках манускрипты, раз хотят платить за это деньги, отчего же эти деньги не взять? Урмис и сам когда-то обучал магии — история брала свое начало в бурной и бедной молодости, когда пришлось поработать балаганным фокусником.

— Хлумиз сам виноват, — наконец изрек декан. — У него в контракте действительно такое написано?

— Да, — злорадно подтвердил Спенсо. — География, философия бытия и магия.

— Что еще за философия бытия? У нас разве есть такая кафедра?

— Нет, конечно же, но так он написал в контракте.

— Ладно. Написал — сам виноват. Значит, он приедет к герцогу и будет тянуть время, чтобы все проблемы успел решить этот мерзавец Ираклиаз… Терпеть не могу полукровок! Лучше бы, конечно, нам самим помочь его светлости, доказать, что… Как вы это сказали, Спенсо? Доказать, что не зря едим свой хлеб, но вряд ли мы это сумеем.

— Я имел в виду нас с вами в качестве радетелей университета, а вовсе не кафедру магии, — несколько смущенно уточнил Спенсо. — Вы знаете мое отношение к…

— Да, конечно, случись у герцога неприятности с геометрией, вы легко бы смогли ему помочь. Но все обернулось иначе… Идите, профессор, спасибо вам за совет и поддержку.

Декан снова направился к буфету, поигрывая пустым стаканом. Это не входило в планы Спенсо, и он осмелился встать у Урмиса на пути.

— Его светлость недвусмысленно торопит нас! — Профессор даже помахал перед деканом распечатанным письмом. — Здесь сказано: «Возможно скорее прислать сведущего…»! Мы должны действовать теперь же, не рискуя навлечь на себя гнев его светлости.

— Вы же сами только что сказали, что именно медлительность Хлумиза поможет нам! — нахмурился Урмис. — В любом случае он сможет выехать только завтра, если, конечно, не привязать его к лошади силой.

— Хоть бы завтра! — закатил глаза Спенсо. — Но сообщить-то ему нужно сегодня! Лучше всего немедленно, и, конечно же, это должны сделать вы, никого другого старый индюк… простите, профессор Хлумиз просто не послушает! А еще нужно ответить герцогу.

— Герцогу я отвечу вечером, — отрезал Урмис и вырвал у Спенсо письмо. — Сейчас я… не в настроении — свалившаяся на нас беда сильно подорвала мои силы. Что же касается Хлумиза… Да, придется зайти к нему сейчас. В чем, в чем, а в поспешности старика не упрекнуть. Где он теперь?

— Как раз заканчивает лекцию!

Спенсо первым выскочил в коридор и замер, широко распахнув дверь. Декан угрюмо прошествовал мимо буфета, с силой опустив на него стакан. Ему не нравился этот геометр, худой и вечно озабоченный. Носит пурпурную мантию, словно без нее кто-то усомнится в его чине! Да никто из профессоров давно не носит мантий, их знают в лицо, на то они и профессора.

— Где у него лекция? В Зеленом павильоне?

— Да, как всегда. Она, наверное, уже закончилась. Надо идти скорей, пока Хлумиз не ушел домой — он никогда не задерживается на кафедре.

— С его-то медлительностью? Да мы пять раз успеем туда и обратно… — проворчал Урмис.

Он все еще немного совестился перед Хлумизом. Что, если герцог успеет разобраться в профессоре? К тому же там будет этот мерзкий и опасный Ираклиаз. Тогда придется склонить голову, покаяться в недостаточной бдительности, признать, что с годами ряд преподавателей теряет необходимые практические навыки, упомянуть их вредные привычки… Однако в огне брода нет, главное, что Хлумиз действительно может формально считаться магом, исходя из подписанного с университетом контракта, и что способности свои он перед деканом никогда не демонстрировал. Декан окажется среди одураченных, а это куда лучше, чем послать каждый день читающего лекции Альженту и, когда тот сядет в лужу, выставить жуликом себя самого.

Кряхтя, Урмис последовал за семенящим Спенсо. Пройдя по мощенным камнем дорожкам, оба вскоре достигли Зеленого павильона. Лекция действительно закончилась, одетые в сиреневые мантии студенты группками разбредались в разные стороны. Многие смеялись, передразнивали профессора — так бывало каждый раз после особенно удачных выступлений Хлумиза. Завидев декана, студенты коротко кланялись, даже приподнимали шляпы, но старательно игнорировали идущего рядом геометра. Спенсо не любили, и Урмис сделал печальный для себя вывод: профессор действительно знает свое дело.

— Вот он! — Профессор указал декану на появившегося из павильона Хлумиза. — Прошу вас, господин Урмис, будьте с ним построже! Он способен всех нас подвести.

— Не сомневаюсь, — признал декан. — Доброго утра, господин Хлумиз! О чем сегодня читали?

— Здравствуйте, Урмис, — пробасил Хлумиз и шумно вздохнул. — Читал я сегодня… О географии, кажется.

Чуть в стороне громко захохотали студенты, тут же, впрочем, решившие убраться подальше. Декан не любил излишних вольностей и запросто мог пожаловаться родителям. Профессор Хлумиз, тяжело опершись на толстенную трость, задумчиво расчесывал пятерней черную с проседью бороду, закрывавшую всю его грудь. Он явно не намеревался сделать ни шагу навстречу коллегам.

— Господин Хлумиз, у меня есть для вас новости! — сообщил декан, приближаясь.

— Я готов, о Вселенная, — смиренно пробурчал профессор географии.

— Видите ли, дражайший Хлумиз, его светлость герцог Аргендо в письме университету просит прислать к нему — срочно прислать! — опытного специалиста по магии. Полагаю, у герцога возник какой-либо вопрос, по которому ему необходимо посоветоваться, получить рекомендации… К сожалению, я, — декан покашлял, — не могу выехать во дворец прямо сейчас, дела и здоровье удерживают меня в Ульшане. В то же время ряд обстоятельств… Короче говоря, учитывая ваш опыт в данной области, упомянутый вами при заключении контракта с университетом, я решил послать вас. Непрочтенные лекции, конечно же, будут оплачены, расходы ни поездку мы вам также возместим. Вот, собственно, и все. Да, Спенсо?

— Вы забыли еще раз упомянуть о срочности! — подскочил геометр. — Господин Хлумиз, вы должны выехать в Викенну сегодня же вечером, в крайнем случае — завтра утром!

— Что ж, если у меня есть время, чтобы поразмыслить, то я могу лишь поблагодарить Вселенную, — изрек Хлумиз, с высоты своего порядочного роста рассматривая капельку птичьего помета на шляпе Спенсо. — Простите, господа, я, пожалуй, удалюсь.

— Но вы меня поняли, Хлумиз? — нахмурился декан. — Не о чем размышлять, идите собираться!

— Я вас понял, — подтвердил географ и зашагал прочь, медленно переставляя трость и толстые ноги. — Я готов, о Вселенная!

Урмис и Спенсо помолчали, разглядывая медленно удалявшуюся фигуру профессора. Наконец геометр не выдержал:

— Вы слышали? Я опасаюсь, что его светлость не захочет даже разговаривать с Хлумизом, он производит впечатление умалишенного!

— Лишь изредка, — уточнил декан. — Кроме того, как-то так все время выходит, что… В общем, вы молодец, Спенсо, что вспомнили о нем. Хлумиз произведет на его светлость впечатление.

— Хорошо бы не такое, как на меня… — проворчал геометр.

Спенсо имел несколько другие виды на ближайшее будущее. Герцог должен был увидеть перед собой выжившего из ума старика, понять, что напрасно тратит деньги на поддержку университета, и навести здесь порядок. Все так и должно было произойти: Хлумиз, такой неприятный, медлительный, вечно беседующий с какой-то Вселенной, не сможет одурачить герцога, по крайней мере если рядом окажется такой маг, как Ираклиаз. Не будет ли слишком смело написать могущественному волшебнику письмо?..

— Отправляйтесь в секретариат и пришлите мне писца, — распорядился Урмис. — А я пойду к себе и поразмыслю над ответом его светлости. Мне нужен покой.

— Этот индюк сейчас засядет в ближайшем кабаке, я уверен… — Спенсо все еще смотрел вслед географу. Декан покашлял, и профессор опомнился: — Конечно, господин Урмис, я уже иду!

— Идите…

Между тем «индюк», профессор Хлумиз, не имел на ближайшее будущее ровным счетом никаких планов. Он вообще никогда их не имел. Профессор практиковал именно то, что время от времени без предупреждения начинал проповедовать студентам: нет ничего, кроме Личности и Вселенной, которая зачем-то общается с Личностью, посылая ей образы и звуки. Следует стараться найти верный ответ интуитивно, ибо никаких других способов нет. Рассматривать некоторые образы в качестве других Личностей несерьезно, ибо ничто не указывает на их существование. На этом месте проповеди и заканчивались, потому что если других Личностей нет, а Вселенная и без того все знает, то о чем с ней и говорить? Студенты, сам факт существования которых профессор отвергал, не обижались: им все это казалось необычайно смешным и, уж во всяком случае, более интересным, чем лекции по юриспруденции.

Мир, в котором жил профессор Хлумиз, изобиловал неожиданностями. Вселенная то и дело меняла окружающую личность профессора иллюзию. Иногда ему удавалось сразу покинуть территорию университета, порой же она будто растягивалась, на пути возникали многочисленные препятствия вроде декана, студентов, сотрудников секретариата. Сущность времени оставалась для Хлумиза неясной, однако интуиция подсказывала, что эта иллюзия имеет много общего с иллюзией пространства. Какая в самом деле разница: прошагал ты милю, то и дело останавливаясь, или три, никем не задерживаемый. Время-то потрачено одинаковое. Впрочем, само время профессора мало интересовало — настоящим мерилом существования он почитал утомление. Время от времени Вселенная позволяла ему уснуть, и именно сон Хлумиз считал главным благом. Однако сон следовало заслужить, а прерывался он всегда одинаково: образом посыльного из секретариата, барабанящего в окно.

Сегодня Вселенная не стала долго мучить профессора, позволив достаточно быстро выйти за забор университетского городка. Улица выглядела так же, как и в прошлый раз, — ее иллюзия была удивительно постоянной. Почти ровные ряды кирпичных домов, лоточники, торгующие булочками — основной пищей пропивших вспомоществование из отчего дома, сами студенты в грязных мантиях, девицы вульгарного вида и поведения… Не без удовлетворения Хлумиз отметил, что одна из иллюзий домов чрезвычайно похожа на ту, в которой он обычно ночевал. Есть все основания полагать, что Вселенная позволит ему попасть туда и сегодня вечером. Хотя бывало и иначе…

Он перешел дорогу и оказался перед иллюзией кабачка «Для солидных господ». И эта иллюзия выглядела почти как обычно. Однако острый глаз привыкшего к проказам Вселенной профессора заметил, что иллюзия одного из двух окошек, выходящих на улицу, лишена стекла. Что бы это значило?.. Хлумиз задумался, поигрывая тростью. Может быть, это знак, что входить не стоит?

— Добрый день, господин профессор! — Дверь открылась, и появился Эльшен, здоровенный полуорк. Лицо покрыто шрамами, рука продета в ременную петлю увесистой дубинки.

«Вроде все как обычно…» — отметил Хлумиз и, следуя интуиции, ответил на приветствие.

— Я могу войти?

— Конечно! — ухмыльнулся Эльшен. — Хозяин вам что-то хочет сказать!

Хлумиз любил иллюзию «Для солидных господ», здесь ему обычно давали иллюзии еды и выпивки. И то и другое он почитал за подарки от Вселенной, почти такие же ценные, как и сон. На всякий случай профессор перечитал вывеску поменьше: «Нищим, женщинам, студентам, собакам и эльфам вход запрещен!» Все как раньше… Он решился и осторожно спустился по иллюзии лестницы. Навстречу шагнул образ хозяина — гнома Ннуни.

— Вы себе не представляете, как я рад вас видеть, уважаемый профессор Хлумиз! — хрипло заявил Ннуни.

— Вот как? — неопределенно отозвался профессор. Дверь сзади хлопнула, на затылке Хлумиз почувствовал горячее дыхание вышибалы.

— Да, вот так, и никак иначе! Вы не платили уже дня три, а вчера Эльшен к тому же доставил вас домой! Знаете, профессор, я вас очень уважаю, но у меня неприятности, все дорожает, и вообще…

Гном прервался, потому что профессор полез в карман сюртука. Обычно именно в этих карманах находились деньги. Хлумиз не видел прямой связи между тем, сколько монет и какого достоинства оказывалось в кармане, и тем, сколько их Вселенная вдруг решала ему передать через маленького жадного человечка в секретариате университета, но какая-то связь все же, наверное, была. По крайней мере профессор помнил, что недавно встречался с жадным человечком, а теперь выудил из сюртука целую горсть золота и серебра. Точнее, иллюзий золота и серебра.

— Очень приятно всегда иметь с вами дело, господин профессор! — сообщил Ннуни, словно голубь склевывая с ладони Хлумиза одну монету за другой. — Вот я сейчас взял то, что вы задолжали, верно?

— Верно, — интуитивно ответил Хлумиз, хмуро глядя в глаза гнома.

— Верно, — вздохнул Ннуни. Он действительно взял ровно столько, сколько полагалось, ну, может быть, чуть-чуть округлил сумму. Что-то мешало ему даже попытаться обмануть этого профессора, уж очень он себе на уме. Да и клиент выгодный, один из самых постоянных. — А теперь я еще возьму два с половиной хава за вчерашнее. Один отдам Эльшену за то, что он вас донес до дома — между прочим, нелегкое дело. Другой оставлю себе за то, что в это время охранял заведение. Половинка — сбор за стекло. Не знаю, кто его разбил, но оно цветное, и я разделил сумму на всех, кто вчера вечером был здесь за полночь. Ведь это справедливо?

— Справедливо? — задумчиво повторил профессор, прислушиваясь к своей интуиции.

— Если виновник найдется, то я всем верну! — горячо пообещал гном. — И еще три хава золотишком я беру за ужин и кружку пива, вторая вам бесплатно за мой счет как почетному гостю!

— Благодарю тебя, Вселенная! — успокоенно кивнул Хлумиз, которого уже начинала смущать эта задержка. — Еще бы хорошо стаканчик рома.

— Будет сделано! — Ннуни сковырнул с ладони еще одну монетку. — Эльшен, там какой-то тип сел за стол господина профессора — или пусть пересядет, или выкинь его отсюда ко всем эльфийским матерям!

Медленно переставляя трость, Хлумиз прошел по иллюзии короткого коридора и оказался в зале. Все как всегда — полы, тяжелые стулья, образы пьющих и едящих людей. Эльшен проволок мимо какого-то вяло сопротивляющегося субъекта. Профессор поискал, увидел свою любимую иллюзию стола — в иллюзии угла, возле иллюзии окна, с иллюзией глубокой царапины через всю столешницу.

— Благодарю тебя, Вселенная! — Он прошел через зал и уселся.

Благорасположение Вселенной на этом не закончилось: тут же перед ним возникли кружка пива, стаканчик с ромом, блюдо с булочками и тарелка колбасок с цветной капустой. Хлумиз улыбнулся: сегодня он явно действовал правильно, интуиция не подвела.

Профессор окончательно утвердился в своем мировоззрении незадолго до прибытия в Ульшан. К этому его подвигли долгие размышления, к которым Хлумиз был склонен с самого детства, отчего и прослыл ленивым ребенком. Рано осиротев, он перепробовал множество разных занятий и убедился, что ему не нравится ни одно из них. К счастью, последний способ заработка — переписка книг — дал Хлумизу довольно свободного времени, которое он именно размышлениям и посвятил. Дело в том, что переписчиков нанимала городская библиотека, дабы не потерять чрезвычайно ценные знания, хранившиеся в совершенно изветшавших от возраста томах. Хлумиз же здраво рассудил, что если за тысячу лет никто не удосужился эти книги переписать и размножить, то, следовательно, они никому не нужны. Поэтому, добросовестно скопировав несколько первых страниц, остальной текст будущий профессор заменял черновиками распоряжений магистрата, которые воровал из мусорных корзин. Будущее показало, что Хлумиз был совершенно прав — подмена так и не была никем замечена.

Подремывая над раскрытыми пыльными пергаментами, переписчик думал о себе и об окружающей его Вселенной. Сперва он убедился в ее непознаваемости, потом в непознаваемости себя, потом усомнился в существовании свободы воли у «разумных» существ и так, шаг за шагом, пришел к нынешнему своему взгляду на жизнь. Поскольку дальше идти было некуда, на нем Хлумиз и остановился. Возможно, он бы и пересмотрел с течением времени некоторые взгляды, но события ближайших месяцев убедили его в верности подхода к бытию. Во-первых, городская библиотека сгорела вместе с доброй половиной переписчиков. Хлумиз тоже мог погибнуть в огне, но в тот день встретил разбогатевшего приятеля, который пригласил его в кабак. В соответствии со своими взглядами философ благодарно принял подарок Вселенной и на работу не пошел. Во-вторых, на другой день Вселенная прислала к нему образ какого-то судейского чина, который сообщил о смерти тети Хлумиза в далеком Ульшане. Прежде он весьма удивился бы — ведь смерть предполагает пусть и оконченную, но жизнь, а ни о какой тетке философ никогда слыхом не слыхивал. Теперь же Хлумиз сдержанно поблагодарил Вселенную, отправился в Ульшан и поселился в иллюзии маленького, но удобного дома. Тетка оставила еще довольно много денег, но их, конечно же, забрали юристы.

Через пару дней, прогуливаясь, Хлумиз забрел в университетский городок, где повстречал декана Урмиса. Потрясенный величественной внешностью и благородным спокойствием Хлумиза, декан пригласил бородача на стаканчик солтвейна, а уже к вечеру зачислил в штат преподавателей. Новоиспеченный профессор принял новую шутку Вселенной, как всегда, смиренно и стал почти каждое утро по стуку в окно гонца из секретариата являться в университет. Здесь он излагал те свои предположения о строении мировой иллюзии, какие ему в настоящий момент казались наиболее забавными. Вселенная слушала его в образе толпы гогочущих студентов и, похоже, оставалась довольна.

— О чем-то я хотел поразмыслить! — вспомнил профессор, закончив трапезу. — Вселенная, нельзя ли еще кружечку пива?

— Сей момент, господин Хлумиз! — прохрипел Ннуни-са, младший брат хозяина, трудившийся в «Для солидных господ» официантом. — Да я бы и так принес, знаю уж…

— Что-то про герцога… — припомнил Хлумиз. — То, что казалось мне деканом, хочет, чтобы я поехал в какой-то дворец. Ах, да! Магия! Что ж, если в этой Вселенной и существуют маги, то я, конечно же, маг, просто потому, что, кроме меня, никого нет.

Вкушающий пирог с мясом мужчина за соседним столом тихонько постучал вилкой по ножу — так он привык выражать одобрение долетавшим до него шуткам профессора. Хлумиз вежливо кивнул этому образу. Если Вселенной нравится ход его мыслей, то многое становится понятным. Осталось призвать на помощь интуицию, и…

Хлумиз то ли задумался, то ли задремал, а скорее всего — и то и другое сразу.

3

Совсем недалеко от «Для солидных господ», прямо напротив доставшегося в наследство от незнакомой тети дома Хлумиза, находилась кондитерская. Безымянное местечко не имело даже вывески «Мужчинам вход запрещен», однако они все равно туда почему-то не заходили, разве что какой-нибудь заблудившийся студент. Зато за пятью столиками всегда сидело не менее десятка дам разного возраста, коротавших время за различными чаями и пирожными. Все они друг друга знали и весьма обрадовались появлению нового персонажа — весьма милой, но скромно одетой девушки. Вела она себя совершенно очаровательно, скромно, однако ничуточки не замкнуто, к тому же оказалась приезжей и с живым интересом выслушивала рассказы о городе и его ужасных нравах.

— И их с каждым годом все больше, госпожа Агнеша, представьте себе, — говорила ей старушка, вдова колбасника. — На рынке шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на какую-нибудь образину, а уж в южных кварталах они просто кишмя кишат!

— Что вы говорите! — покачала головой девушка и откусила крохотный кусочек от крохотного пирожного, которое лежало перед ней на блюдце уже битый час. — Ужас какой!

— Кишмя кишат! — подтвердила вдова. — Ведь правда же? Остальные дамы решительно согласились: прежде в Ульшане если и заводились нелюди, то ненадолго, и, уж конечно, у них никто ничего не покупал. Теперь же непонятно, куда и смотрит магистрат, а бургомистр, говорят, и вовсе на четверть эльф.

— Гном! — заспорила адвокатша. — Я точно знаю, что с его бабушкой был в свое время целый скандал. Хотели даже отказаться от ребенка, но…

— Как же гном, если эльф?! — возмутилась другая адвокатша. — Я тоже точно знаю!

Прочие дамы с удовольствием вмешались в их спор, но Агнеша предпочла продолжить негромкий разговор со вдовой:

— Но у вас-то здесь, я вижу, довольно тихо? Эти студенты, они такие милые в своих мантиях!

— Того и гляди что-нибудь сопрут, а то и шляпку сорвут с головы, будьте с ними осторожны! — не разделила ее умиления старушка. — К счастью, студенты больше ходят вниз, к рынку, там и безобразничают. Хотя вы правы, по нынешним временам наша Ровная улица — довольно приличное место. Но говорят, что декан университета, господин Урмис, хочет уговорить магистрат допустить к обучению нелюдей. Ох, это будет ужас какой-то!

— Не думаю, что кто-то, кроме людей, захочет здесь терять время, — фыркнула Агнеша, но тут же опомнилась и сменила тон на прежний: — Здесь такие красивые дома! Наверное, живут исключительно приличные господа?

— Почти. Есть парочка недотеп, вот хотя бы этот дом напротив. Впрочем, что удивляться? Там устроился господин Хлумиз, профессор из этого же университета. Не удивляюсь, что студенты так себя ведут — есть кому их научить безобразиям! Этого, с позволения сказать, профессора только вчера ночью притащил вышибала из кабака ниже по улице. Между прочим, сам нелюдь! И хозяин кабака — гном. Да как туда вообще могут заходить уважающие себя люди?!

— Профессор! — Агнеша мягко, но как-то очень цепко прихватила вдову за плечо. — Вы не слишком строги к нему? Я знала очень достойных профессоров. Он, наверное, уже пожилой… Может быть, одинокий?

— Кто же с таким пьяницей бестолковым будет жить? — даже удивилась старуха. — Конечно, одинокий. И помрет одиноким. И никакой он не достойный, раз служит в этом ужасном университете. Раньше, правда, студенты вели себя иначе, и профессора не позволяли себе…

— Даже прислуги нет? — не позволила Агнеша уклониться от интересующей ее темы. — А родственники где-нибудь в городе? За городом?

— Никогда не слышала о родственниках, он вообще не местный. Прежде в этом доме какая-то дама проживала, была у нее и прислуга. Потом она умерла, и вот выискался наследничек! Где-то, говорят, чуть ли не в тюрьме сидел. Или с эльфами якшался в лесах, я уже сейчас не помню.

Их соседки, как раз закончившие спор о бабушке бургомистра, немедленно стали обсуждать прошлое профессора Хлумиза. Девушка, выяснив все, что требовалось, немного заскучала, глядя в окно, и вдруг увидела высокого, весьма полного человека в черном сюртуке и синей шляпе.

— Это он? — Агнеша довольно грубо пихнула в бок вдову колбасника.

— Он! — Старуха даже подпрыгнула от неожиданности.

Агнеша еще немного полюбовалась на старого профессора. Неплохая физиономистка, она сразу оценила характер господина Хлумиза и пришла от него в восторг. Рваный Лом ничуть не обманул ее, рассказывая о профессоре, скорее даже преуменьшил его достоинства. Девушка запихнула в рот остатки пирожного и пошла к выходу, жуя на ходу.

— Должна вас покинуть, — сообщила она уже от дверей. — Очень было приятно пообщаться. Уверена, что еще увидимся!

В кондитерской повисла мертвая тишина. Через окно дамы, не смея даже мигнуть, наблюдали за странной особой. Она между тем почти бегом пересекла улицу и нахально схватила профессора за рукав.

— Что же это делается?.. — только и прошептала вдова колбасника. — Такая милая с виду, и вот…

Профессор Хлумиз отреагировал на поведение Вселенной куда сдержаннее: повернул голову и уставился на весьма симпатичный образ девушки.

— Простите, что вынуждена вас побеспокоить, господин Хлумиз… — Агнеша ни минуты не сомневалась: с этим типом надо действовать быстро и нагло. — Но мне крайне необходимо поговорить с вами об одном очень личном и очень важном для нас обоих деле.

Хлумиз тяжко вздохнул и нахмурился: вообще-то он надеялся, что сейчас придет в иллюзию дома и спокойно уснет. Вселенная сегодня уж слишком многого от него хочет. Да еще выражается как-то странно…

— Продолжайте, — попросил профессор.

— В доме! — Агнеша потянула его за рукав к входной двери.

Вздохнув еще раз, профессор принялся шарить в карманах штанов: ключ обычно находился там. И в самом деле, очень скоро он вставил иллюзию ключа в иллюзию замочной скважины. Дверь открылась, и хозяин с гостьей проникли в темную замусоренную прихожую.

— Разве вы не пригласите меня в гостиную? Не предложите чашку чая? — Агнеша позволила себе немного покапризничать, потому что чувствовала себя полной хозяйкой положения.

Вместо ответа профессор прошел на кухню, замусоренную куда меньше по причине крайне редкого использования, и похлопал дверцами шкафчиков. Он помнил, что когда-то нашел чай именно здесь, и честно попытался повторить фокус. Однако мешочка с измельченными листьями там не оказалось.

— Здесь чая нет, — громко сказал он, рассудив, что если Вселенной все же хочется чаю, то пусть она сама подскажет, где эту иллюзию раздобыть.

— Ладно, поговорим так! Поднимайтесь же, милый господин Хлумиз! — донесся голос сверху.

Агнеша успела побывать во всех комнатах, пока профессор поднимался по иллюзии лестницы. Похоже было, что Хлумиз безобразно беден. Обстановку только с натяжкой можно было назвать таковой, гардероб, и прежде скудный, износился до неприличия, и даже постельное белье оказалось несвежим.

— Позволите мне присесть? — Поднявшийся профессор обнаружил девушку скромно стоящей посреди комнаты. — У вас здесь так… Неуютно.

— Вот как? — Хлумиз указал гостье на пыльное нелюбимое кресло, попрочнее утвердил трость и переступил толстыми ногами. Иногда Вселенная начинала вести себя грубовато, и тогда профессор умел постоять за себя. — Вам что здесь нужно, юная госпожа?

— Мне, право, так неудобно к вам вторгаться, тем более что мы даже не представлены… — Агнеша зарделась, но стекла в окнах были такими грязными, что это осталось незамеченным. — Однако у меня были уважительные причины забыть о приличиях, я скажу о них чуть позже. Может быть, вы все-таки сядете? Я так волнуюсь…

— Вам что здесь нужно, юная госпожа? — Профессор опять переступил ногами, теперь довольно угрожающе, словно готовящийся к атаке бык.

— Сейчас, сейчас я вам все объясню… Может быть, хотя бы стакан воды? Впрочем, нет, не нужно. — быстро поправилась Агнеша, поняв, что воды все равно не получит. — Дело в том, что я приехала в Ульшан из Перемостков. Помните такое маленькое местечко? Возле Дасии, вы проезжали там восем… Двадцать лет назад.

— Вот как? — Хлумиз опять переступил ногами, но миролюбивее. Когда Вселенная говорит, всегда стоит ее выслушать, а уж потом интуитивно искать ответ. — Так-так.

— Так вы помните?! — обрадовалась Агнеша — во всей ее истории это место было самым тонким. — Река у нас неширокая, такая тихая в вечерний час… Местные жители любят рассказывать о водяных, хотя их никто не видел с тех пор, как в Тримагорские войны они были объявлены вне закона всеми сторонами сразу. Девушки в наших краях такие застенчивые, но любопытные, обожают слушать приезжих.

Агнеша точно знала, что и в крепости Дасия профессор был, и одноименную реку пересекал именно в Перемостках — больше роте ополченцев переправиться было просто негде. Знала даже имя одной тамошней крестьянки и могла описать ее дом. Рваный Лом, барыга из Сатиса-у-Намерона, даром что орк, а дело свое знает, и проданной им информации можно верить. Отправляясь в Ульшан, девушка имела сведения и о неплохом доме профессора, и об отсутствии у него родственников и близких друзей. Первая же проверка все подтвердила, дальше можно было действовать смело.

— Вы помните? — Агнеша подошла к окну, повернулась в профиль. — Говорят, я очень похожа на мать.

— Вот как? — Хлумиз покашлял. Он пока ничего не понимал. — Так-так.

— Крестьянки застенчивы, но и страстны одновременно… — Она начала терять терпение: как-то не складывался разговор. — Короче говоря, я ваша дочь.

— Вот как?

Это было уже кое-что. Профессор принялся размышлять. Вселенной угодно подарить ему дочь? Что ж, почему бы и нет. Например, когда возникла из ничего та мертвая тетя, это оказалось весьма кстати. Зачем же отказываться от подарка? Тем более что как раз двадцать лет назад Хлумиза угораздило попасть под призыв, и вместе с отрядом копейщиков он прошагал едва ли не половину страны — пока не удалось через приятеля устроиться в какую-то канцелярию. Немного смущало, что выглядела особа никак не на двадцать, а скорее на двадцать пять — двадцать восемь лет. И к тому же совсем не похожа на крестьянку… Даже интересно, что задумала Вселенная, подкидывая Хлумизу такие задачки? Но взрослая дочь — это, кажется, и правда неплохо…

— Вы не хотите меня обнять… отец? — Больше всего Агнеша не любила долгих пауз. Или пан, или пропал — зачем время-то тянуть? — Я так долго думала об этом мгновении…

— Вас как зовут, юная госпожа?

— Агнеша. Так вы не хотите меня обнять? — Она подпустила в голос слезу.

— Агнеша Хлумиз… — задумчиво произнес профессор и развел руки. — Так-так.

Прошло несколько мгновений, прежде чем девушка поняла, что означает жест старика. Она бросилась в его объятия и попыталась дотянуться губами до бородатой щеки, но Хлумиз оказался слишком высок и пузат, а нагнуться даже не подумал. Пришлось ограничиться тыканьем мокрого носа в рубашку.

— Я сейчас собираюсь лечь спать, Агнеша. Профессор отодвинул дочь в сторону и направился в спальню.

— Как это — спать? Еще светло… Ах, вы хотите, наверное, полежать перед ужином? Отец, вы так устаете в своем университете…

Хлумиз довольно улыбнулся — ему очень нравилось, когда Вселенная выдавала себя. Ну откуда эта девушка, существуй она как независимая Личность, могла знать, что он профессор? Да и вообще, разве смогла бы крестьянка отыскать его после стольких лет? Он вошел в спальню, снял сюртук и шляпу.

— Тогда я… — Агнеша стояла в дверях, кусая губы. — Тогда я позабочусь об ужине, хорошо? Давайте устроим праздничный ужин в честь нашей встречи! Купим хорошего вина, зажжем свечи, поговорим обо всем… Мне так много нужно сказать вам, отец!

— Хорошо, — устало кивнул Хлумиз. Конечно, он бы предпочел просто поспать, но если Вселенной угодно ему что-то сказать, то придется послушать.

— А… — Агнеша заметила, что профессор принялся за ботинки. — Отец, я потратила в дороге все свои небогатые сбережения… Нет ли у вас немного денег, чтобы купить свечи и это… вино?

Пожав плечами, профессор снова взялся за сюртук. И там опять оказались деньги — примерно то количество монет, которое оставил в его ладони Ннуни. Он высыпал их на стол и вернулся к войне со шнурками. Шнурки — одно из самых мерзких изобретений Вселенной наравне с большим животом.

— Тогда не буду вам мешать. — Вид золота немного примирил Агнешу со странными итогами переговоров. Она собрала монеты и направилась к выходу. — Покойного сна, папочка!

Девушка никак не могла понять, пьян этот толстяк или совсем сумасшедший? Может быть, лучше всего прихватить денежки и навсегда исчезнуть из этого дома? Но Агнеша по натуре была бойцом и отступать не любила. Она еще раз обошла все здание и нашла, что построено оно на совесть и простоит еще сотню лет без ремонта. Есть за что воевать! Тем более что тонкий и очень острый стилет, двумя стежками прикрепленный к чулкам, поможет справиться с любым полоумным — но это на самый крайний случай.

— Что ж, значит, главный разговор еще впереди! Но денег он отвалил немало, и это не может не радовать, — пробормотала она вполголоса, спускаясь вниз.

Ключ, как Агнеша успела заметить, профессор имел обыкновение вешать на гвоздик возле двери. Она вышла, заперла дом и не удержалась, забежала в кондитерскую, чтобы купить себе в дорогу кулек печенья. Сдобные дамы смотрели на девушку почти с ужасом.

— Забыла вам представиться: моя фамилия Хлумиз! Я дочь профессора! До встречи.

И, очень довольная собой, Агнеша зашагала в сторону рынка.

4

Ульшан в ту пору постепенно разрастался — в мирное время всяким тварям свойственно множиться и строить жилища. В немалой степени расширению города способствовали и нелюди всех мастей, искавшие среди странной человеческой расы способа заработать на кусок хлеба или в крайнем случае способа его отнять. Агнеша, впервые посетившая этот муравейник, для начала ознакомилась с рынком и пришла к выводу, что цены на нем неоправданно высоки. Скорее всего, рассудила девушка, в этом виновата полиция — уж больно много их, меченосцев в серых плащах и шляпах с кокардами, толкалось на каждом углу.

Тогда Агнеша, призвав на помощь свой немалый жизненный опыт, предположила, что есть и другие места для торговли. Не то чтобы денег профессора не хватало — их хватало с избытком, — но переплачивать она считала делом низким, недостойным благородных людей. И в самом деле, пройдя несколько кварталов на юг, Агнеша нашла множество грязных лавочек, в которых цены оказались куда ниже. Правда, толпившиеся здесь люди и нелюди, тоже весьма грязные, поглядывали на девушку довольно косо.

«Чем дальше от центра города, тем ниже цены, — поняла Агнеша. — Довольно глупо. Однако не стоит увлекаться, меня ведь здесь никто не знает».

Не успела она принять благоразумное решение не забираться глубже в лабиринт кривых улочек, куда меченосцы в серых плащах, видимо, просто боялись заходить, как перед Агнешей выросли две широкоплечие фигуры. Одна принадлежала человеку без глаза, зато с кастетом в руке. Его товарищ был бы вылитым орком, если бы не рост — значит, полукровка, они часто вымахивают под потолок.

— Пойдем-ка потолкуем, — сказал человек, а полуорк сильно толкнул Агнешу в плечо.

Не успев даже вскрикнуть, девушка отлетела в подворотню. Ей удалось устоять на ногах, а в следующий миг девушка отпрыгнула еще дальше, прижалась к стене и совсем уже было собралась задрать юбку, чтобы добраться до стилета. Но за спиной хлопнула дверь, Агнеша, снова прыжком изменив позицию, оглянулась и увидела очень бледного молодого человека с рукой на перевязи.

— Что здесь происходит?

— Иди своей дорогой, — посоветовал ему одноглазый.

— Это ты зря. — Незнакомец левой, здоровой рукой вытянул из скрытых под длинным черным плащом ножен меч. — Я по случаю прикупил недурной клинок, как раз хотел проверить. Они вас чем-нибудь обидели, юная госпожа?

— Не успели. — Агнеша с удивлением почувствовала, как губы растягиваются в улыбку. — Но теперь все хорошо, благодарю вас. Не стоит связываться с этой падалью.

— Но я хотя бы могу предложить вам руку? — Молодой человек взмахнул мечом, вытесняя из подворотни незадачливых налетчиков. — Знаете, я недавно в этом городе, но мне кажется, что южные кварталы очень опасны для такой милой девушки, как вы.

— Надо же, какое совпадение! — защебетала Агнеша, осторожно цепляясь за локоть подвязанной руки. — Я тоже совсем недавно в Ульшане! Вы откуда приехали?

И полуорк, и его одноглазый товарищ предпочли признать поражение и мгновенно растворились в толпе. Спутник Агнеши ловко спрятал меч, но вместо ответа на вопрос лишь улыбнулся. Девушка обратила внимание на странный цвет его глаз: светло-карий, почти желтый.

— Хотите, я провожу вас в более приличную часть города? Эти двое могут вернуться.

— Буду очень признательна!

Он двигался легко и уверенно, а вспомнив, как быстро и в то же время плавно молодой человек извлек оружие, Агнеша предположила, что в его родословной не обошлось без эльфов. Это ее расстроило: эльфы — бездушные существа. Гномы тоже, но именно сочетание бездушия и красоты ранит сильнее всего.

«Мне такой не нужен», — твердо решила она.

Незнакомец молча провел ее темным, заставленным ларьками переулком к широкой улице, по которой медленным потоком ползли в обе стороны телеги. Тут полицейских хватало, они переходили от экипажа к экипажу, проверяли груз, набивали рты и карманы, то есть со всем рвением исполняли прямые обязанности.

— Идите в ту сторону, и скоро окажетесь на рынке, — улыбнулся молодой человек и, чуть приподняв шляпу, тряхнул копной светлых волос в коротком поклоне. — Рад был помочь вам, юная госпожа!

— Благодарю! — присела Агнеша. — Кстати, меня зовут… — Продолжать, обращаясь к удаляющейся спине, не имело смысла. Девушка вздохнула, потом сплюнула на мостовую. Чего еще ждать от полуэльфа?

Больше не вспоминая о неприятном типе, Агнеша вместе с торговцами добралась до рынка, еще по дороге совершив наконец несколько покупок. Спустя пару часов она вернулась на Ровную улицу, возглавляя процессию из четырех носильщиков. Деньги, выданные профессором, были потрачены до последнего грошика — откуда девушка могла знать, что это все, что у него было в карманах?

По-приятельски помахав прильнувшим к окну кондитерской лицам, Агнеша отперла дверь и не отпускала носильщиков до тех пор, пока они под ее руководством не привели дом хотя бы в подобие места, где она согласилась бы ночевать. Надо сказать, что многого девушка не требовала, поэтому мыть окна и даже стирать шторы озадаченным юношам не пришлось. Затем Агнеша вытолкала их вон, пообещав обязательно дать на вино в другой раз, и поднялась в спальню профессора.

— Папочка! Поднимайтесь, пора ужинать! Утка еще в духовке, но вы, как я заметила, не слишком-то любите торопиться.

— Вот как? — не открывая глаз, вопросил профессор и сделал движение, словно собирался перевернуться на другой бок. Однако обладателю такого объемистого живота для этого пришлось бы проснуться, и по этой причине действие не состоялось. — Так-так…

— Вставайте, вставайте! — Агнеша проявила настойчивость: раздвинула шторы. — Вы, наверное, даже забыли уже, кто я такая!

— Вот как?

Хлумиз очнулся и с тяжелым вздохом приступил к размышлениям. По его спальне громко топал образ девушки, Вселенная явно хотела его разбудить. Но за что? Разве интуитивно найденные вчера ответы оказались неверными? Ведь на улице еще темно… То есть, конечно же, темнота всего лишь одна из иллюзий, но…

— Вы ведь не ждете, что я сама вас одену? — сурово поинтересовалась Агнеша, нависнув над профессором.

— Нет, Вселенная, — печально согласился он. — Что ж, я готов страдать дальше.

Когда профессор спускался в столовую, соседствующую с кухней, с каждой преодоленной ступенькой настроение его улучшалось. Иллюзия утки испускала весьма приятный иллюзорный запах, и Хлумиз, решивший было, что дочь, в отличие от мертвой тетки, послана ему в наказание, заколебался. Еще больше он заколебался, войдя в столовую — еще одну комнату, которой никогда не пользовался, — и увидел, что Вселенная решила кардинально изменить одну из своих иллюзий. Накрытый стол в целом выглядел куда приятнее, чем в «Для солидных господ», однако профессору ли доверять видимости?

— Ох, ох… — Хлумиз издавал такие звуки лишь в минуты крайней растерянности, когда так долго не мог дать оценку действиям Вселенной, что невольно впадал в уныние.

— Косточки ломит? Садитесь, папа, я сейчас принесу утку. Не забудьте откупорить бутылку!

Профессор машинально исполнил требуемое — когда-то давно он так наловчился это делать, что участие мозга совершенно не требовалось. Подчиняясь той же старой привычке, Хлумиз отхлебнул из горлышка, прежде чем наполнять бокалы, и пришел к выводу, что вкус у иллюзии вина довольно тонкий.

— Ну наливайте же! — Агнешу раздражала медлительность толстяка.

Первый разговор не удался. «Отец», обнаружив перед собой взрослое чадо, просто не имеет права сдаваться так быстро. Он должен задавать каверзные вопросы, присматриваться к лицу дочери, угрожать вызвать полицию и вообще хоть немного страдать. Именно страдание Агнеша считала символом победы: если новоиспеченный папаша пьет всю ночь, хмуро глядя в камин, значит, утром в слезах полезет лобызать, значит, смирился. А тот, кто быстро согласится, быстро и откажется…

— Отец! — стоило Агнеше на минуту отвлечься, как Хлумиз словно задремал над тарелкой. — Отец, скажите мне откровенно: вы хоть немного рады? Или я мешаю вам? Одно ваше слово — и я навсегда покину этот дом!

— Вот как? — Профессор опять захрустел уткой, которую перемалывал вместе с большинством косточек.

— Да, так! — мрачно повторила девушка и сама налила обоим вина. — И мне хотелось бы, чтобы вы ответили!

— Вот как?

Только фантастическое самообладание удержало Агнешу от уголовно наказуемого деяния. Повертев бутылку в руках, она все-таки поставила ее на место.

— Так, значит, я ваша дочь и могу жить здесь сколько захочу?

— Ох, ох… — Хлумиз подпер толстую щеку ладошкой и задумался всерьез.

Агнеша не шевелилась, глядя профессору в глаза. Так прошло несколько минут. Наконец Хлумиз сдался:

— Да, Вселенная.

— Меня зовут Агнеша, Вселенная — это какая-то другая ваша дочка. Значит, могу жить, принимать гостей, хозяйничать? Да?

— Да, Агнеша.

— И мы с вами скоро пойдем в магистрат, где вы впишете меня в городскую книгу как свою единственную наследницу?! — Давненько Агнеша не была так близка к истерике.

— Да, Агнеша. — Профессор помнил, что после приезда в Ульшан бывал в иллюзии какого-то здания, очень похожего изнутри и снаружи на магистраты в других городах. Хотя, возможно, он был вообще один, то есть одна иллюзия магистрата на все…

— Вы уснули опять?! Значит, завтра же и пойдем! — Агнеша наполнила только один бокал и залпом опрокинула его. — И я стану наследницей этого недурного домика в хорошем районе. Кто над кем издевается, а, профессор?

— Вот как?

Хлумиз действительно не знал, что ответить. Он дотянулся до бутылки, но лить вино в стакан поленился и допил остатки прямо из горлышка.

— Хороши манеры, нечего сказать… Вот что, папа, я очень устала, а еще надо посуду мыть. Так что идите-ка прогуляйтесь перед сном!

— Да, Агнеша. — Профессору очень понравилось, что Вселенная позволяет ему попробовать еще раз попасть в «Для солидных господ». — Спасибо за еду.

— Какой мы вежливый! — всплеснула руками отвернувшаяся к окну девушка. — Ну просто профессор.

Хлумиз не спеша — как обычно — дошагал до прихожей, снял с гвоздика ключ, вышел и запер дверь снаружи. Было темно. Это немного смутило профессора, потому что в темноте он всегда двигался в обратном направлении — от «Для солидных господ» домой, да и то не каждый день. В освещенном окне напротив несколько образов дам разного возраста оживленно шевелили губами и показывали на Хлумиза пальцами. Профессор на всякий случай приподнял шляпу.

Какие-то люди в мантиях, очень похожие на образы, присылаемые Вселенной в иллюзию университета, громко орали песни скабрезного содержания. Профессор с радостью бы обошел их стороной, но путь к «Для солидных господ» лежал как раз мимо компании… Нащупывая тростью дорогу в этом царстве иллюзий, Хлумиз отважно двинулся вперед. И Вселенная оценила его храбрость: студенты, увидев одного из самых забавных профессоров, шумно поздоровались и даже распахнули перед ним двери кабачка. Двое или трое попытались заодно проникнуть внутрь, но Эльшен был на страже, и его дубинка быстро выпроводила их обратно.

За входом профессора Хлумиза в кабачок наблюдал от угла высокий тощий человек по имени Кей Римти. Несмотря на довольно теплую ночь, Кей по глаза укутался в плащ — так ему было уютнее. Он прибыл в город утром и первое время просто наслаждался, чувствуя себя частью толпы. Однако голод это ничуть не притупило, и Кей, добравшись до рынка, попытался сбыть единственное свое достояние — веревку повешенного.

Магическими амулетами и всем, что хоть примерно могло иметь к ним отношение, торговали в специально отведенном закутке. Кея приятно поразило отсутствие гномов и эльфов, по крайней мере чистокровных — как выяснилось, продавать им места на рынке запретил магистрат. Воодушевленный отсутствием главных специалистов по магии, Римти частично смотал с пояса веревку и начал во все горло, да еще и в стихах, расхваливать свой товар:

Вам не угодно ль посмотреть,

Что у меня на пузе?

Она стянула жизнь и смерть

В единый крепкий узел!

Она на сотню даст ответ

Вопросов мудреца,

А стоит только пять монет,

Веревка мертвеца!

Неизвестно, плохие ли стихи были тому причиной или Кей не совсем верно оценил свой товар, однако покупатели не набросились на него голодной стаей. Хуже того, на него набросились продавцы.

— Парень, а где твое место, за которое ты платишь из своего кармана, как, например, я? — поинтересовался покрытый татуировками мужчина, временно оставляя на помощника набитый магической мелочёвкой лоток.

— А я не буду стоять на месте, я буду ходить туда-сюда, — пообещал Кей и решил перебраться к торговцам фруктами. — Прощайте.

— Э, нет! — Его грудью встретил смуглый верзила. — Ты же опозоришь наш цех! Приволок какую-то дрянь, говоришь, что она настоящая… А где доказательства?

— Какие доказательства? — Кея взяли в кольцо, и он принялся наматывать веревку обратно. — Вот у тебя свечи с кровью троллей — где доказательства?

— Вот! — Верзила ткнул Римти в лицо какую-то бумагу с печатью. — Тут, между прочим, подпись господина начальника рынка. Понял?

— Понял, ухожу… — Поэт снова попытался вырваться, но круг смыкался все теснее.

Римти оглянулся в поисках полиции, которой здесь было просто неприличное количество, и вдруг заметил спины в серых плащах. Стражи закона отчего-то решили на время удалиться с этой части рынка.

— Кого повесили на этой веревке? — снова спросил татуированный, извлекая из-за голенища нож. — Где твое разрешение на нее? Разве ты — наследник? Тогда покажи бумаги. А если ты ее украл, то это еще хуже, чем если бы она была поддельной! Я даже припоминаю, что вот такая же веревка несколько дней назад пропала у меня.

— А ну отдай ему веревку! — Верзила выпростал из рукава небольшой, но увесистый кистень. — Мы могли бы тебя в полицию сдать, но уж ладно, на первый раз простим.

— Только пометим, чтобы в другой раз знать, с кем имеем дело! — уточнил татуированный, поднимая нож на уровень лица Кея.

— Как вы жестоки! — укорил их поэт и, повалившись на землю, покатился под один из лотков. Заодно сбив с ног пару торговцев. Римти исхитрился ужом проползти под лотком и вскочил на ноги уже в соседнем ряду. Верзила тут же прыгнул следом, сшибая на землю товар, но уж что-что, а бегать в толпе Кей умел. Худой и верткий, он проскальзывал между людьми, словно птичка олири между дождевыми каплями.

И еще одно обстоятельство сыграло на руку поэту: на мясные ряды, не убоявшись даже огромных и острых ножей представителей этой профессии, вдруг накатила волна сиреневого цвета. Не меньше сотни студентов в одинаковых мантиях ломили сплоченной толпой, плечами опрокидывая все на своем пути и при этом еще исхитряясь многое из опрокинутого тут же подбирать. Сторонние покупатели, оправдывая свое название, кинулись во все стороны, и Кей Римти вместе с ними, успев даже сунуть под плащ пару колбасок.

Остановившись у самого выхода с рынка, поэт наблюдал за развитием событий, одновременно обедая. Он и раньше обратил внимание на странный наряд студентов знаменитого на всю страну ульшанского университета, а теперь понял, зачем эти мантии нужны. Полицейские, сбежавшиеся на крики мясников, пустили вход дубинки, ориентируясь именно на сиреневый цвет. Таким образом, даже окажись Кей в самой гуще схватки, — а некоторые студенты вяло пытались сопротивляться при помощи ножей и даже мечей, — и тогда поэт не получил бы по ребрам от стражей закона.

— Как это мудро! — восхитился Кей, обращаясь к толстушке, грудью накрывшей лоток с пряжей. — Нарядить всех этих обезьян одинаково, чтобы потом легче было разбирать, кого дубасить! Вот только отчего студенты не снимут мантий?

— Потому что, уважаемый, все они, как ты верно заметил, просто обезьяны и мозгов не имеют ни капли! — отозвалась торговка, выказав в своей речи признаки редкого для женщин своей профессии аналитического склада ума. — А ты, сразу видать, какой-то заезжий прощелыга! Не стой у моего товара, а то мужу пожалуюсь, он у меня сержант!

— Что ж, очень жаль, что у вас сложилось обо мне столь прискорбное мнение, госпожа, — вздохнул Римти и отправился продавать уворованную по случаю шерсть.

Колбаски помогли продержаться до темноты, и за это время Кей обошел весь город. Южные кварталы шумом и грязью напомнили ему Сатис-у-Намерона, северные поразили количеством полиции и особняков, восток и запад — чистыми немноголюдными улицами, аккуратными домиками и удивительно неприветливыми жителями. Шерсть Римти продал быстро, а вот веревку так и не смог. Потенциальные покупатели, как правило, предлагали повеситься на ней самому продавцу, и только один крестьянин, который долго ощупывал товар, наконец предложил за магический предмет какую-то смешную сумму. Кей с негодованием отказался — страх, который он претерпел, стоил куда дороже. С наступлением темноты поэт вернулся к рынку — он полагал, что легко найдет себе там местечко для ночевки под каким-нибудь лотком, да и на ужин что-нибудь перепадет.

К разочарованию Кея, ночью рынок просто не существовал. Торговцы уходили вместе с лотками, затем дворники подметали площадь, и оставалось лишь пустое пространство, со всех сторон просматриваемое полицейскими. Усталый поэт привалился к углу дома.

Как все же ночь враждебна людям,

А почему так — не пойму.

Не самому ли сдаться судьям,

Чтоб отвели меня в тюрьму?

Группа студентов, пьяных и шумных, горланила песни. Римти внимательно прислушивался: он умел, если нужно, быть компанейским парнем и вознамерился как-нибудь примкнуть к компании. Ведь эти ребята живут в университетском городке, за забором, и если одолжить у одного из них мантию, хотя бы на время, то, наверное, можно переночевать не хуже, чем в тюрьме.

Однако коварные планы Кея нарушило появление профессора. Из обращенных к нему слов студентов поэт понял, что Хлумиз преподает им географию, причем врет при этом совершенно беззастенчиво. Сердце поэта заколотилось о ребра: ну почему жизнь устроена так, что одни могут зарабатывать ложью и считаться приличными господами, а другие, хоть и врут напропалую, остаются прощелыгами? Между тем Кей не без основания причислял себя к образованным людям — все же умел читать и писать, не говоря о природной склонности к стихосложению. Его потянуло к этому чудаковатому профессору. Не так давно, в Сатисе-у-Намерона, Кей пил ворованный солтвейн с матросами и наслушался от них разных историй о заморских странах. Географа это обязательно должно заинтересовать!

Поэт повинуется велениям сердца, иначе он не был бы поэтом. Отринув вполне стройный план проникновения в университетский городок, Римти оторвался от стены дома и подошел ко входу в кабачок. Эльшен, через открытую дверь издевательски поглядывавший на студентов, смерил ночного гостя подозрительным взглядом.

— Вы, господин, прочли это объявление? — Сам неграмотный, полуорк наизусть знал, что написано на дверях.

— Я — поэт! — гордо сообщил Кей. — Поэты в список не включены.

— И верно… — вздохнул вышибала. — Как-то Ннуни о них не подумал. Но хоть я стихов и не люблю, а знаю, что поэты бывают двух видов: с деньгами и без денег. Вы к которым принадлежите, господин в рваном плаще?

Вместо ответа Римти вытащил из кармана горстку монет, вырученных за шерсть, и постарался звякнуть ею погромче. Эльшен и на слух мог определить примерную сумму и все же счел, что на несколько минут впустить этого парня можно, да и не похоже было, что его трудно выкинуть. Вышибала чуть подался в сторону — ровно настолько, чтобы тощий Кей смог протиснуться.

Войдя в зал, Римти сразу же отыскал глазами профессора. Хлумиз сидел за столом не один: все завсегдатаи знали, что уж если этот толстяк явился в «Для солидных господ» вечером, то обязательно выпьет несколько сверх меры и тогда вдруг станет весел и остроумен. Один свободный стул за столиком оставался, и поэт вспрыгнул на него.

— Прошу прощения за вторжение! — объявил Кей. — Но увидев столь приятные лица, я не мог удержаться и решил присоединиться к вашему обществу. Моя фамилия Римти, а по профессии я путешествующий поэт.

— Вот как? — пробасил профессор, и от этого привычного звука его собеседники сбросили оцепенение, улыбнулись. — Путешественник! Небось путешествуете по Вселенной?

Хлумиз хитро прищурился. Вслед за вином, выпитым дома, он успел уже отправить два стаканчика рома и кружку пива и теперь желал немного поиграть со Вселенной. Пусть все вокруг лишь иллюзия — он, профессор, готов сделать вид, что в нее поверил. Это даже забавно!

— Видели много удивительного, а, господин Римти?

— Не скрою, порой сам не могу поверить собственным рассказам! — постарался ответить в тон Кей. — Любезный, не принесешь ли мне кружечку пива?

Ннуни-са, которому поэт не понравился с первого взгляда, пришел предложить профессору выставить нахала вон, но теперь, видя, как они беседуют, со вздохом отправился за пивом.

— Нам профессор Хлумиз только что рассказывал о Загорье Белоэльфийском. Говорит, что там также живут люди, — засмеялся один из собутыльников Хлумиза. — Но самое любопытное, что земля в тех краях мужского рода и чрезвычайно желает небо! Если облака рассеиваются, то вырастает высоченная гора, но стоит тучам заслонить собой синеву, как гора съеживается в неприметный валун!..

Вот за такие истории профессора и любили в «Для солидных господ». Всех чрезвычайно потешало это вранье, настолько беззастенчивое, что переходило грани не только приличий, но и неприличий тоже. Профессор смеялся громче всех: он играл со Вселенной, словно ребенок с мячиком.

— Я не бывал в Загорье Белоэльфийском, — осторожно признался Кей. — Однако бывал зато за Туманным морем, иногда также называемым морем Прецелез, которое…

— Чушь! — засмеялся Хлумиз. — Туманного моря вовсе нет, оно высохло тысячи лет назад, и теперь на его месте осталось лишь… — Профессор задумался, пытаясь вообразить что-нибудь совсем несуразное, но Ннуни-са принес всем по кружке, и Хлумиз сбился. — Мокрое место осталось, вот и все! — махнул рукой профессор. — Нет моря!

— Как же… — начал было возражать Кей, который в Сатисе-у-Намерона жил на берегу того самого моря. Однако заметил, что все смеются, наслаждаясь и хитрым видом профессор, и обескураженностью новичка. — Ах, да! Значит, я прост позабыл. Все случилось так недавно, тысячи лет назад!

— Верно! — Хлумиз одобрительно стукнул кулаком по спине Римти в тот самый миг, когда поэт делал первый глоток пива. — Недавно!

Откашлявшись, Кей решил вести себя потише, чтобы оценить Хлумиза со стороны и понять, какую все-таки можно извлечь выгоду из знакомства с этим презабавным толстяком. Профессор между тем с каждым новым глотком забирался во все более дальние, никому не известные страны и примерно через пару часов говорил уже о каких-то десятиголовых народах без тела и души. Время было позднее, большинство слушателей постепенно разошлись.

— Хорошо еще, что вы не преподаете магию, профессор! — сказал один из последних.

— Отчего же, Вселенная? — хмыкнул Хлумиз, ухмыляясь одному из пустых стульев. — Я вообще, если мне память не изменяет, скоро поеду в Викенну, помогать нашему герцогу по одному секретному вопросу…

Упоминание герцогских секретов вызвало новый, теперь уже окончательный отток публики из «Для солидных господ». Ннуни за своей стойкой укоризненно покачал большой головой. Все это не укрылось от внимания Кея, по понятным причинам все еще трезвого.

— В таком случае вам, наверное, нужны всяческие магические предметы? — осторожно поинтересовался он.

— А как же! — хмыкнул профессор. — Очень даже нужны.

— Вам обоим, наверное, пора домой. — Ннуни-са собрал кружки, выхватив из руки поэта и его, в которой оставалась пара капель на донышке. — Знаете, я не против, когда люди пьют и веселятся. И к герцогу я, гном, отношусь не так, как вы. Однако разговоры на некоторые темы — большая глупость.

— Да ну?! — еще громче хмыкнул Хлумиз. — А зачем же тогда… Впрочем… Да, мне, наверное, понадобятся магические предметы. Принеси мне кружку магического пива, уважаемый! И магического рома стаканчик! Только чтобы и стакан был магический, это очень важно!

— Эльшен! — позвал гном. — Помоги господам выйти! Да проводи профессора до двери, а то он сам не попадет ключом в скважину.

Поэт предпочел выйти сам, не надеясь на любезность полуорка. Стоя на ночной улице, он решил, что судьба ему все-таки улыбнулась. Когда профессор, поддерживаемый вышибалой, выбрался из кабачка, Кей сразу заговорил о деле:

— Господин Хлумиз, если у вас сейчас предвидятся столь важные дела, то, вероятно, не помешает и надежный помощник?

— Конечно! — согласился профессор.

— А ну пошел вон! — не согласился Эльшен.

— Помощник, который умеет читать и писать, обладает широким кругозором не только в географических науках, но и в изящной словесности! То есть — личный секретарь! — забежал с другого бока Хлумиза поэт, ловко увернувшись от тычка дубинкой. — К счастью, я в настоящее время ничем не занят и готов способствовать вам в любом деле!

— Конечно! — Профессор обнял Римти, потому что одна трость уже не обеспечивала ему устойчивости.

— О жалованье мы можем поговорить потом! — Кей говорил довольно громко, потому что Эльшен, воспользовавшись неподвижностью поэта, несколько раз огрел его по хребту. — Я буду счастлив сотрудничать с таким человеком, как вы, даже бесплатно! А в знак своего особого расположения готов кое-что вам показать!

Дорога до двери профессора не заняла много времени, потому что Хлумиз держался за Римти, а того, в свою очередь, подгонял Эльшен. Увидев знакомую иллюзию, усталый Хлумиз ухватился за косяк, шаря в кармане. Из окна ударил луч света — это Агнеша раздвинула шторы. Эльшен уставился на девушку с благоговейным изумлением, и Кей временно оказался избавлен от ударов.

— Смотрите! — Поэт распахнул плащ и смотал веревку. — Совсем недавно в этой петле побывала шея человека. Я не лгу и уверен, что такой человек, как вы, сразу поймет, что веревка настоящая.

— Что?! — Эльшен очнулся, повернул уродливую голову. — Дай-ка!

Кей попытался уцепиться за петлю, но получил дубинкой по пальцам. Пока Хлумиз воевал с замком, полуорк внимательно ощупал веревку.

— Действительно настоящая, — вынужденно признал он. — Но здесь осталось немного крови, петлю плохо смазали… Знаешь, парень, хоть ты и мошенник, но вот тебе добрый совет: сожги ее.

— А что? — опешил Кей. — А почему? Что там за кровь?

— Неприятная тут кровь… Во всяком случае, не человеческая. Знаешь, я когда-то недурно разбирался в крови. Держи, и… И все, я пошел. — Эльшен круто развернулся и зашагал обратно к кабачку. — Не хочу рядом с тобой даже стоять.

Римти проводил его печальным взглядом. Неужели у него в руках оказался не товар, а какая-то опасная штука? Неужели ее даже продать с выгодой нельзя?

— Папочка, вы специально меня заперли? — Профессор наконец открыл дверь и увидел Агнешу, упершую руки в бока. — Между прочим, это непорядочно! Я могла подумать все, что угодно!

— А вы кто, юная госпожа? — в свою очередь, поинтересовался Хлумиз.

— Ваша дочь, — угрюмо ответила девушка.

— Ах, да! — Профессор животом втолкнул Агнешу в прихожую. — Вокруг столько интересного, веселого… О, Вселенная, ты неистощима! Вот это — моя дочь, а это…

— Секретарь! — Римти скользнул в дом, прикрыл дверь и задвинул засов. — Позвольте представиться, госпожа: Кей Римти, путешественник, поэт, географ.

— А я думала, палач… — Агнеша покосилась на веревку в руках Кея. — Очень приятно с вами познакомиться, меня зовут Агнеша. А теперь идите спать, отец очень устал.

— Обстоятельства сложились так, что… — Римти задумался на миг и решил не усложнять: — Что профессор пригласил меня переночевать у вас!

Если бы Агнеша проявила больше энергии, то поэт, конечно же, отправился бы ночевать на улицу. Но девушка немного переволновалась, оказавшись взаперти, хотела спать, к тому же загадочное поведение Хлумиза выбило ее из колеи.

— Прихожая к вашим услугам, — только и сказала она. — Но если сунетесь наверх, то отправитесь в полицию. Я не шучу.

— Я так и думал, — как можно смиреннее произнес Кей.

— Кстати! — Расшалившийся профессор вырвал у него из рук веревку. — Магический предмет! Он мне очень нужен!

После этого Хлумиз со всей возможной быстротой начал подъем по лестнице. Агнеша и Кей молча наблюдали за этим величественным зрелищем. Когда профессор достиг середины пути, Кей снял плащ и постелил его в углу почище.

— Благодарю вас за гостеприимство… Кстати, юная госпожа, за этот предмет я пока не получил ни хава.

— И не получите, я надеюсь. — Агнеша пошла вслед за Хлумизом, обогнала его и даже помогла одолеть последние ступени.

— Но это очень ценная вещь! Вы бы слышали, что сказал тот парень, вышибала из кабака!

— Веревка-то? — Девушка попробовала вырвать ее у профессора, но он держался за добычу крепко. — Получите утром. С самыми добрыми пожеланиями. Спокойной ночи, господин секретарь.

5

Агнеша проводила профессора в спальню. Появление самозваного секретаря пробудило в девушке нечто вроде ревности, она даже была готова помочь старику раздеться, но Хлумиз кулем повалился на кровать. Тогда Агнеша попробовала хотя бы отобрать у него мерзкую веревку, но профессор прижал ее к себе, словно любимую игрушку, мычал нечто оскорбительное и даже пробовал брыкаться.

— Ну и целуйся с ней, — вынесла свой вердикт Агнеша.

Прежде чем закрыться в маленькой комнатке, облюбованной ею для себя, девушка тихонько выглянула на лестницу. Поэт внизу нашептывал сам себе какие-то стихи и вообще вел себя, кажется, прилично. На всякий случай Агнеша закрыла на засов выходящую на лестницу дверь. Кей показался ей обычным мошенником, что, впрочем, подействовало на девушку успокаивающе. Гораздо хуже было бы, окажись он настоящим секретарем из университета, такой мог и на чистую воду вывести.

Не спеша раздевшись и умывшись, Агнеша пожелала самой себе спокойной ночи и с чистой совестью положила чистую голову на чистую подушку. Как это всегда бывало в ее жизни, тут же настало утро. Девушка зарылась носом поглубже под одеяло, но утро не отступило, еще сильнее забарабанило в окно.

— Господин профессор! Господин профессор! Подымайтесь!

Грохот за стеной известил Вселенную о пробуждении Хлумиза, рухнувшего с кровати. Безобразно ругаясь — оказывается, он не всегда такой молчаливый! — профессор прошел через комнату и врезался в запертую дверь. Справившись с засовом, начал спускаться по лестнице, а когда достиг прихожей, наверху появилась одетая и причесанная Агнеша.

— Папочка, кто это?

— Вот как? — невпопад ответил Хлумиз, который как раз в данный момент сосредоточенно изучал иллюзию крепко спящего человека. Вселенная опять выдала себя: разве смог бы он так спать под грохот, создаваемый человеком из университета, если бы и в самом деле был Личностью? — Так-так. Так-так.

— Этот человек назвался вашим секретарем, отец. Так кто это старается выбить нам окно?

— Это из секретариата, пришли звать меня на лекции, — неожиданно связно сообщил Хлумиз.

— Много же у вас секретарей…

Перешагнув через спящего Кея, профессор открыл дверь.

— Вы сегодня крепче обычного спали! — сообщил привыкший к этим утренним визитам гость. — Мне еще к господину декану бежать, как бы не опоздать… Чуть не забыл! Господин Урмис с вечера распорядились передать вам, чтобы вы в обед были готовы ехать.

— Куда?.. — прохрипел профессор.

— В Викенну, — шепотом пояснил гонец. — Ну, к герцогу. Вас вызвали срочно. А лекций сегодня читать не нужно. Только зайдите в секретариат, вам выдадут средства на время командировки.

— Так-так.

Человек из университета убежал, профессор затворил дверь. Потом задумчиво пошевелил ногой спящего поэта.

— И что же дальше, Вселенная?

— Идемте завтракать, — подсказала ему Агнеша, спускаясь вниз. — А с этим как: за стол или за дверь?

— Так-так.

Немного восстановив в памяти свои вчерашние игры со Вселенной, профессор вспомнил этот образ высокого тощего человека. Он еще принес иллюзию веревки… Это неспроста. Об этом надо поразмыслить. Профессор еще раз приподнял ботинком голову Кея, потом уронил ее на пол и побрел в кухню. Впрочем, не успели отец и дочь приступить к яйцам всмятку, как в дверях появился почесывающийся поэт.

— Доброго вам утра! — провозгласил он и довольно изящно поклонился. — Не хочу быть назойливым, но… Не могу ли и быть чем-то полезен? Может быть, принести угля из погреба или подмести перед входом? Я, путешественник и поэт, не привык чураться грязной работы. Мне кажется, что она лишь составляет честь образованному человеку.

Тот, кто боится спину натрудить

И бережет ее, в постели оставаясь,

Скорее себе может навредить.

Он жиром обрастет, не напрягаясь!

— Сильно сомневаюсь в этом, — проворчала Агнеша, которую эти стихи просто-таки ранили. — Даже уверена: жиром такой поэт не обрастет, даже если век будет валяться у нас в прихожей. Ладно, садитесь.

— Но я вовсе не собирался напрашиваться на завтрак, — смущенно признался Кей. — Впрочем, раз уж так вышло…

— Вышло, — отрезала Агнеша. — Помолчите немного, окажите такую любезность. Папа, а от вас я, напротив, хотела бы кое-что узнать. Вы разве собираетесь сегодня ехать в Викенну, к самому герцогу Истиенскому?

Профессор понял, что настало время дать Вселенной окончательный ответ. Возбужденный сытным завтраком, Хлумиз решил ответить на вызов:

— Да!

— А зачем?

Этот вопрос был куда сложнее. Профессор задумался.

— В Викенну? — встрял Кей. — Говорят, этот замок когда-то выстроили эльфы, и он единственный из старых замков совсем не пострадал в Тримагорских войнах. Я, как секретарь, обязан сопровождать патрона! А еще…

— Нет, — как-то очень внушительно произнесла Агнеша.

— Что — нет? — озадачился Кей. — Я никогда не был в Викенне, но уверен…

— Езжайте куда хотите, — объяснила девушка. — Но вы хотели сказать: «А еще я могу пойти в секретариат университета и получить деньги на поездку». Я вам ответила: нет. Мы с отцом сами туда сходим. Да, папа?

— Нет. — Профессор решил, что настала пора немного покапризничать. Ему не хотелось сейчас путешествовать по иллюзиям, Хлумиз предпочел бы вернуться в спальню. — Пусть идет секретарь или дочь.

— То есть я? — уточнила Агнеша. — Тогда тебе надо написать записку, чтобы меня пропустили в университет и выдали деньги. Сейчас я принесу бумагу.

Девушка уже вполне освоилась в доме. Пока Агнеша отсутствовала, поэт прикончил свою порцию и вспомнил о деле:

— Профессор, вам понравился мой амулет?

— Вот как? — озадачился Хлумиз, принимаясь за чай.

— Я имею в виду ту веревку, веревку повешенного. Она настоящая! А тот парень, что на орка смахивает, сказал, что ей вообще цены нет! Вы помните?

— М-м-м… — Профессор не помнил ни о какой веревке.

— Пишите! — вернулась Агнеша. — «Доверяю сим…» и так далее. Только, поскольку меня еще не знают в университете, пишите лучше не «моей дочери Агнеше Хлумиз», а «предъявителю сего, девушке в клетчатой юбке». Я заметила, что в Ульшане не в моде клетчатое, — пояснила Агнеша для скептически поджавшего губы Кея.

Профессор, чувствующий легкую усталость, припомнил, как писал когда-то подобные же иллюзии строк на иллюзии бумаги и изобразил несколько слов. Чтобы Вселенная поняла, что ему хочется побыть одному, он указал не «предъявителя», а «предъявителей», «в клетчатой юбке и рваном плаще». Потом решительно допил чай, нашарил верную иллюзию трости и заковылял к лестнице.

— Ну что это, отец?.. — сморщилась Агнеша, прочитав текст.

— Я хочу еще немного поспать, я заслужил! — проворчал профессор. — О, Вселенная, будь милосердна…

— Идем! — приказала девушка секретарю, и тот, поняв, что в дом еще удастся вернуться, послушно поплелся за ней.

В университет охранники из числа невыспавшихся похмельных студентов их пускать сперва не хотели. Они понятия не имели, каков почерк у любимого профессора Хлумиза, а вот «Положение» магистрата даровало университету полную автономность от нелюдей, женщин, детей и «всяких прочих». Однако Агнеше, несмотря на немодную юбку, удалось все же произвести на молодых людей приятное впечатление, которое не смогли испортить даже поэтические импровизации Римти.

Добравшись до маленького домика, в котором размещался секретариат, посланцы профессора едва не столкнулись с двумя выходящими оттуда господами. Один из них был тщедушен и лыс, что сразу бросалось в глаза, потому что шляпу он нес в руках. Второй, которому этот знак почтения и был адресован, выглядел бы чистым эльфом, не будь его уши вполне человеческой формы. Статный, остроглазый, с длинными светлыми волосами, спадающими на плечи из-под шляпы, он кинул на встречных быстрый подозрительный взгляд.

— Что это значит, Спенсо?

— Я сейчас разберусь… — склонился лысый профессор в поклоне и коршуном кинулся на гостей: — Госпожа! Кто вас пропустил в городок? А вы, сударь, кто?!

Пока Агнеша показывала геометру записку Хлумиза и отвечала на его дотошные вопросы — Спенсо никогда не слыхал о дочери профессора, — Кей Римти с интересом разглядывал полуэльфа. Тому этот интерес не понравился, незнакомец отвернулся. Тогда поэт посмотрел через его плечо и увидел еще один выход из городка, а сразу за воротами, охраняемыми притихшими студентами, оказалось около трех десятков эльфов. Самых настоящих, с острыми ушами и луками на плече.

Воспоминание о ночном кошмаре будто провело холодными коготками по сердцу Кея. Эльфы — не гномы и не орки, связываться с людьми не просто не любят, а считают это недостойным. И все же вокруг Ульшана бродят целые отряды бессмертных лучников, а эти, похоже, ждут начальника. Кто же может себе позволить иметь телохранителей-эльфов? Разве что герцог Истиенский…

Когда Спенсо наконец отвязался от Агнеши, поэт в возбуждении поделился с ней своим открытием.

— Станет герцог расхаживать по университету, оставив охрану за оградой! — не поверила ему Агнеша. — Хотя вы правы, господин секретарь, птицы тут летают важные.

Впрочем, очень скоро они узнали все наверняка. Маленький человечек со злым лицом, отсыпавший монет для профессора Хлумиза, оттаял под взглядом Агнеши.

— Это сам Ираклиаз! — восторженным шепотом сообщил он. — Заехал ненадолго передать денежные средства от его светлости и ознакомиться со списком студентов.

— Ираклиаз! — расширила глаза Агнеша.

— Ираклиаз! — понимающе закивал Кей и тоже расширил глаза. — А это кто?

— Маг, — уточнила девушка. — Личный маг герцога.

Вот теперь Римти выпучил глаза от души. Эльфийская магия — это то, с чем поэт меньше всего хотел бы связываться. Полуэльф, ставший магом, — редкость, и вовсе не сулящая ничего хорошего. Вдобавок этот полукровка имеет охрану из эльфов настоящих, что говорит о его удивительном авторитете, иначе остроухие просто не стали бы подчиняться, заставить их невозможно. Значит, Ираклиаз не просто маг…

— Могущественный маг, — пробормотала погрустневшая Агнеша. — Я слышала о нем… В Тримагорских войнах он был не на нашей стороне; и это стоило жизни тысячам.

— Про то время не принято вспоминать в нашем городе, — заметил человек из секретариата и демонстративно уткнулся в бумаги. — Его светлость оказывает высокое покровительство не только университету, но и всему Ульшану…

Переглянувшись, Кей и Агнеша отправились домой. В молчании они проделали этот недолгий путь, и уже на улице Ровной, неподалеку от «Для приличных господ» вдруг увидели целый десяток хмурых полицейских.

— Кто такие? — довольно грубо поинтересовался сержант.

— Я дочь профессора Хлумиза, — улыбнулась Агнеша. — Совсем недавно приехала к отцу жить, мы даже еще не были в магистрате. А этот господин… его секретарь, — задумчиво добавила она. — Видимо.

— Кей Римти! — весело сообщил плут, очень обрадованный таким отношением девушки. — А что случилось?

— Покажите мне ваши лица! — Сержант бесцеремонно ощупал уши и рты обоих.

Вели себя полицейские как-то странно, вроде бы даже испуганно. Именно поэтому Агнеша почла за лучшее не возмущаться, ну а Кею это вообще не пришло в голову.

— Кого-то ищете? — опять спросил он.

— Вроде бы не вас… Но я все запишу. Кто может подтвердить ваши слова?

Агнеша замешкалась, но Кей ткнул пальцем на выглядывающего из дверей Эльшена:

— Вот та образина!

— Ладно. — Сержант не стал расспрашивать полуорка, только сделал какие-то записи в своей книжечке. — Еще увидимся.

— Видали? — Эльшен вышел на улицу, когда полицейские отправились дальше. — Не знают, с какого конца и взяться! Бродят, как барашки.

— Да что случилось-то? — Римти едва не подпрыгивал от возбуждения. — Кого убили, что украли?

— Убили троих серых этой ночью, — пояснил Эльшен. — Прямо на улицах, во время дежурств. И убили очень странно: высосали кровь. То есть это не так уж странно было в старые лихие времена, но сейчас такое редко случается. И, уж конечно, никто не посмеет тронуть полицию: на их стороне магистрат, а за магистратом — сам герцог!

— А за герцогом — сам Ираклиаз, — добавила Агнеша.

— Ну да… — Полуорк хоть и усмехнулся презрительно, но не забыл суеверно сплюнуть. — Такой маг любой твари ее место укажет. Тем более что ночью он был в Ульшане… Слушай, парень, а ты избавился от той штуки? Я, конечно, никому не расскажу, но времена сейчас такие… Совсем секреты не держатся, понимаешь?

— Я ее уже сжег, — нагло заявил Кей, глядя прямо в глаза вышибале.

— Молодец, — пожал плечами Эльшен и удалился. Агнеша дошла до двери, уверенно открыла ее ключом, а поэт все еще стоял и смотрел вслед вышибале. Ему хотелось поболтать с ним, и в то же время было как-то страшновато.

— Ты идешь? Или решил не ехать в Викенну?

— Я… — Кей задумался. — Я, пожалуй, поеду.

Отчего-то ему не хотелось вновь оказаться на улице ночью. Кто будет следующей жертвой упыря? Вряд ли он кушает исключительно полицейских. Да еще исчезнувший из-под виселицы труп никак не шел из головы.

— И веревку надо сжечь… — пробормотал Кей, входя в дом.

— Что? — не расслышала Агнеша.

Когда б мы знали, что за силы

Пробудим, сделав следующий шаг.

То замерли бы мускулы и жилы

И не шагали б вовсе мы никак.

— Умоляю, господин секретарь, избавьте меня от вашего словотворчества, — попросила Агнеша. — Лучше вовсе не входите пока на кухню, а идите-ка наверх.

— Хотите, отнесу профессору деньги? — предложил Кей, для которого такое отношение к его стихам не было новостью.

— Нет, не хочу. — Девушка захлопнула дверь. Вздохнув, поэт отправился к профессору — разыскивать веревку. Что с ней делать, он пока не решил.

6

— Это дочь и секретарь профессора Хлумиза, — пояснил Спенсо, догнав Ираклиаза. — Так что же, мы не зайдем к декану?

— У вашего профессора целая свита! — фыркнул маг. — Дочь и секретарь, подумать только… Может, еще и лакей имеется? Он готов ехать?

— Они пришли за выделенными старому жулику средствами, что само собой предполагает его согласие, не так ли? — Геометр осмелился улыбнуться. — Как вам понравились списки?

— Университет вошел в моду… — задумчиво пробормотал Ираклиаз. — Раньше бы это затеять… Но тогда были другие планы. Я настоятельно рекомендовал Урмису снизить цену за обучение еще на треть. Если будут с ним какие-то проблемы, немедленно сообщите мне, Спенсо. Этот пьянчуга мне не нравится. Он ворует уже сверх всякой меры!

— Непременно сообщу! — Профессор Спенсо прищурился, чтобы скрыть блеск глаз. — Да, он пьет все больше, делами часто приходится заниматься мне, целыми неделями. И этот Хлумиз, между прочим, ничуть не лучше! Стоит ему только дорваться до бутылки, как…

— Хлумиз должен приехать в Викенну, и как можно скорее, — строго сказал маг. — Хватит об этом… Карета подъедет к его дому в обед? Вот что… я задержусь и сопровожу его во дворец сам.

Они вышли за ограду, эльфы мгновенно образовали вокруг Ираклиаза каре. Профессор смутился.

— Мне следовать за вами, господин маг?

— Нет, идите. Я еще собираюсь заглянуть в магистрат. Кстати, у вас нет надежных людей? Чем больше, тем лучше, главное — поприличнее и старожилов, чтобы имели право выбираться в городской совет..

— Найду с десяток, — пообещал профессор.

— Найдите. Мне надоели эти ограничения для нечеловеческих рас: отменив одно, депутаты утверждают три новых. Это же несправедливо! Если у гномов есть деньги и желание жить в Ульшане, пусть покупают дома, пусть открывают лавки. Они там в магистрате что, не желают процветания родного города?

— Безобразие… — смущенно кивнул Спенсо.

Он всегда стеснялся, когда речь заходила о расовых проблемах, все же сам маг наполовину человек, а наполовину эльф. Одно неосторожное слово — и можно нажить врага до самой смерти, очень, кстати сказать, скорой. Именно этот страх мешал и депутатам — кто бы мог подумать, что Ираклиаз станет отстаивать права гномов! Ведь у эльфов с ними очень напряженные отношения.

— Но понемногу мы исправляемся, — осмелился заметить профессор. — Некоторым гномам за особые заслуги перед Ульшаном…

— Не надо за заслуги, надо, чтобы было справедливо, — повторил Ираклиаз. — И не только для гномов, и не только для полукровок. Справедливость должна быть одна для всех: для орков, для эльфов, для людей, справедливость — это свобода. Эта земля дана нам всем в общее пользование, и… Ну что я вам-то говорю, Спенсо? Вы все понимаете, да?

— Да, — кивнул профессор, хотя ничего не понял. Полуэльф хочет свободы не только для гномов, но уже и для орков? — Я понимаю. Свобода и справедливость.

— Свобода — высшая справедливость. Я же вам прислал профессора Крайве шесть лет назад. Вы что, не были на его лекциях? А студенты их очень активно посещают.

— Я исправлюсь… — пробормотал Спенсо.

— Поспешите. — Маг ласково потрепал его по плечу. — Поспешите исправиться, Спенсо, время торопит. Что ж, я навещу магистрат, пообещаю им еще несколько мешков золота… Говорят, что гномы жадны — значит, у вас в магистрате сидят сплошь переодетые гномы. А Хлумиза я отвезу в Викенну сам, с почестями, можете об этом больше не думать. Прощайте.

Ираклиаз быстро зашагал прочь, к оставленным неподалеку лошадям, и каре, сохраняя стройность рядов, мгновенно отреагировало на его движение. Рослые эльфы прошли мимо худосочного профессора, и Спенсо почувствовал себя голым. Беззащитным, одиноким, слабым… И ничего не понимающим. Спенсо до сих пор не мог взять в толк даже то, зачем понадобилось его светлости и Ираклиазу основывать в Ульшане университет. Деньги на него тратились порядочные, обучали здесь в основном всякой чуши, да и то кое-как. Зачем же вытаскивать в город на несколько лет сыновей фермеров? Ладно бы еще зажиточных, так нет — постоянное снижение платы за обучение насыщает университет всяческой шантрапой.

Оказавшись за оградой, Спенсо вместе с угрюмыми студентами постоял немного, наблюдая, как эльфы садятся на коней, как отряд направляется к магистрату. Его присутствия никто будто бы и не заметил.

— Вот же молодцы! — с завистью протянул один из студентов. — Красавцы, бессмертные, а стреляют как!

— Да уж… — согласился его товарищ. — Вот с кем надо было в Тримагорских войнах союз заключать, а не с орками. Все могло быть совсем иначе.

— Не болтайте чушь! — неожиданно для самого себя выкрикнул Спенсо и зашагал прочь.

Тримагорские войны умыли кровью огромное пространство. Каждый хотел бы иметь эльфов в союзниках, но они поначалу не нуждались ни в ком. Не говоря уже о том, что началась большая война, включившая в себя десятки малых, именно с нападения эльфов на людей. Спенсо, по природной тяге к знаниям, в юности прочел немало книг, которые сейчас достать довольно сложно. Теперь, почти двадцать лет спустя, о причинах войны почти не говорили. По сложившемуся мнению, некоторые князья просто-напросто не умели разговаривать с эльфами, по неосторожности оскорбили их… И вообще сотни тысяч голов слетели с плеч всех рас всего за несколько лет по какому-то недоразумению.

Но нынешний профессор геометрии помнил о «Малахитовом пакте», который эльфы пытались навязать всем другим сторонам. Один из пунктов этого пакта устанавливал предельную численность каждой расы, ограничивая также ее распространение. Княжества плато Тримагора, уяснив, что им предложено сократить число своих жителей в два раза, ответили не слишком вежливо, а спустя месяц почти все перестали существовать. В глазах эльфов другие жители плато увидели свое будущее, и войны запылали… Формально эльфийские владыки потерпели тяжелое поражение, однако Спенсо знал, что Тримагорские войны вовсе не окончены. Эльфы не заканчивают войн, пока не победят.

Студенты с удивлением воззрились на вспылившего профессора — за хладнокровным геометром такого прежде не водилось. Кроме того, всем было известно, что именно эльфы в своем общественном устройстве добились настоящей гармонии. Собственно, во всех дисциплинах, которые преподавались в университете и хоть чего-то стоили, обучение строилось в основном на знаниях, переданных людям эльфами после Тримагорских войн. Несмотря на все еще сохраняющуюся у стариков-ветеранов неприязнь к бывшим врагам, остроухие с каждым годом все чаще появлялись в землях людей, да и других рас тоже.

— Я хотел сказать, что в Тримагорских войнах мудрости не хватило не только людям, но и эльфам, — поправился Спенсо, чтобы хоть как-то объясниться. — У всех есть свои слабости. У эльфов это чрезвычайная щепетильность в некоторых вопросах, доходящая порой до…

— Но разве щепетильность в вопросах чести может быть излишней, господин профессор? — приосанился один из студентов. — Мне кажется, что эльфы достойны подражания.

— Это верно… — закашлялся Спенсо. — Конечно же! Просто не следует мечтать о невозможном, ведь люди, например, смертны.

— Эльфы в этом не виноваты! И даже странно, что бессмертные эльфы не боятся погибнуть в бою, а люди, которые, напротив, обречены на гибель с самого рождения, испытывают всевозможные страхи! — Ярый приверженец идей нового времени не собирался отпускать нелюбимого профессора так легко. — Мы первые должны довериться опыту более взрослого, более мудрого народа, которым сами мы не станем никогда. Ведь надо признаться: лучшее, что может быть у человека в жизни, — любовь эльфы, ребенок от нее. Тогда хотя бы в потомстве человеку удастся перешагнуть наложенные на него самой природой ограничения. Но этот путь дарован немногим, остальным же пристало смиреннее относиться к своей судьбе.

— Конечно… — Профессор медленно отступал к зданию секретариата.

— Каждый народ имеет свои черты! — Студент, видимо, наизусть знал все лекции профессора Крайве. — Вместе мы можем построить мир, в котором всем будет уютно! Пусть орки занимаются тяжелым физическим трудом, это их успокаивает и снимает врожденную агрессивность. Пусть гномы занимаются ювелирными работами и торговлей, руководят орками в шахтах. Люди, тяготеющие к городскому образу жизни, должны оставить тем же оркам и полуразумным расам вроде троллей сельское хозяйство. Никого не надо принуждать, достаточно убрать животный страх рас, позволить им жить бок о бок и свободно трудиться.

— Вы совершенно правы! — выкрикнул Спенсо, повернулся и позорно бежал с поля боя под смех студентов.

Прикрыв за собой дверь секретариата, профессор прижался к ней и утер с лица выступивший пот. Все верно говорит этот студент. Вот только очень неприятно чувствовать себя предателем по отношению к тем, кто двадцать лет назад сокрушил эльфийские полки и утвердил новые границы. Отдышавшись, Спенсо заставил себя думать о деле. Ираклиаз недвусмысленно намекнул, что декан университета может поменяться в самое ближайшее время… Надо действовать.

7

Когда Агнеша поднялась наверх, чтобы позвать мужчин обедать, Кей сидел на профессоре верхом. Немало удивленная этим зрелищем, девушка замерла в дверях спальни.

— Он лежит на ней, — сконфуженно признался Римти. — На веревке. Я не могу его поднять и разбудить не могу.

Профессор, словно подтверждая сказанное, громко всхрапнул.

— Зачем она тебе нужна, эта веревка? — вздохнула Агнеша. — Я хотел ее сжечь. Видите ли… — На этих словах Кей осознал, что с ним перешли на «ты», и осторожно сполз с Хлумиза. — Видишь ли, это не простая веревка. Ты не веришь, наверное, а она в самом деле с виселицы!

— Что я, виселиц не видела? Или веревок? Пойдем-ка поговорим и заодно перекусим, а профессор… Мистер Хлумиз! Папочка!

Туша, местами покрытая одеялом, даже не дрогнула.

— А профессор пусть спит. Наверное, он очень устал от нас.

Кей, с тоской взглянув на Хлумиза, поплелся к дверям. Профессор исхитрился лечь на веревку таким образом, что поэт мог разглядеть под животом ее кончик, но так и не сумел дотянуться до него даже кончиками пальцев.

Усадив секретаря за стол, Агнеша постучала коготками по тарелке, привлекая его внимание.

— Я сказала «пойдем поговорим и заодно перекусим», а никак не наоборот.

— Ладно. — Кей перестал хлебать суп и даже отложил ложку в сторону, демонстрируя покорность.

— Что ты обо мне думаешь? Только честно!

— Ты очень красивая, хорошо воспитанная женщина! — выпалил Римти. — Даже так:

Среди достоинств этой девы

Не упустить бы ни одно…

Но разум, память: где вы, где вы? Л

ишь сердце бьется. Все равно.

— Что значит «сердце бьется все равно»? — не поняла Агнеша.

— Оно все равно бьется, а достоинств я перечислить не сумею, — как мог, пояснил поэт. — Я в восхищении. Профессор Хлумиз должен быть счастлив, найдя на старости лет такую дочь!

Девушка задумчиво посмотрела в серые глаза поэта и не нашла в них ни единой скрытой мысли. Похоже, что он был не так умен, как Агнеша сначала решила… Но это означало также, что он вовсе не такая уж продувная бестия. Что ж, тем лучше.

— Я подумала, что личный секретарь — это почти член семьи, вот и решила перейти на короткую ногу, Кей. Ты кажешься мне способным молодым человеком… В самом деле умеешь читать и писать?

— Еще бы! Как-то раз я даже продал книгу стихов собственного сочинения.

— Хорошо. Можешь, кстати, доесть суп. — Агнеша решила, что говорить больше, собственно, не о чем. — Я рада, что отец поедет в Викенну, к этому Ираклиазу, в компании с секретарем. Я не слишком сведуща в этих делах.

— Ты можешь вообще остаться здесь, присмотреть за хозяйством, — предложил Кей. — Мы прекрасно справимся вдвоем. Правда, я не знаю, зачем мы туда едем… Наверное, герцог заинтересовался географией.

— Возможно, — согласилась Агнеша, хотя и без особой уверенности. — Но поскольку в магистрате я еще не зарегистрирована в качестве законной дочери профессора, то лучше уж поеду с вами. Кроме того, здесь и хозяйства никакого нет. Что там, на улице?

Она отодвинула занавеску. Шум, который услышала девушка, производил целый отряд конных эльфов. Воины держали луки в руках и внимательно смотрели на окна и крыши. Редкие прохожие жались к стенам, а впереди отряда бежал Эльшен, часто оборачиваясь к одному из всадников и указывая на дом Хлумиза. Завершала процессию большая красивая карета, влекомая целой шестерней.

— Это за нами! — сообщил Кей, сглотнув от волнения.

— Именно так. — Агнеша схватила кувшин с водой. — Я пойду будить профессора, а ты открой и пригласи Ираклиаза в дом.

— Ираклиаза? — Поэт узнал мага, только когда он спрыгнул с лошади. — Горные тролли и их бабушки, о чем же мне с ним говорить?!

— О том, что господин Хлумиз вот-вот спустится! — крикнула Агнеша уже сверху.

Раздался требовательный стук, и Кей кинулся открывать дверь. Маг, увидев секретаря, сморщился, а Римти, в свою очередь, был неприятно поражен нацеленными ему в грудь стрелами. На ум поэту тут же пришли замечательные строки о поражении неприятном, но не смертельном, что большая редкость, когда имеешь дело с эльфами, но даже сложить первую строфу он не успел.

— Где твой хозяин?

— Господин Хлумиз вот-вот спустится! — доложил Кей. — Он собирается.

— Профессор должен был собраться еще вчера! — Маг шагнул вперед, прежде чем Римти успел пригласить его войти. — Он проживает здесь постоянно?

— Да. То есть, мне так кажется… — Смущенный Кей сделал приглашающий жест и телохранителям, но они вошли сами по себе, без приглашения. Оттесненный в угол прихожей, секретарь пропищал оттуда, уже не видя Ираклиаза: — Устраивайтесь как дома, господин маг!

Лучники стремительно разошлись по комнатам, заняли позиции у окон и на лестницах. Все еще остающийся в прихожей Кей вдруг понял, что они наверняка участвовали в войнах, все до одного. Люди успели состариться, спустя двадцать лет большинство ветеранов уже старики. Но с эльфами все не так…

— Господин профессор! — зычно крикнул Ираклиаз, ждать не привыкший. — Не могли бы вы чуточку поторопиться!

— Он уже идет! — На лестницу выглянула Агнеша и застыла, глядя на целящегося в нее эльфа. — Сейчас спустится.

— Может быть, ему помочь? Я пошлю воинов, — предложил маг.

— Нет, он уже… Вот он уже! — Дверь открылась, и появился профессор, с его головы стекали последние капли воды.

— Добрый день, господин Хлумиз! Я рад познакомиться с вами. — Ираклиаз вышел вперед, чтобы получше рассмотреть профессора. — Карета ждет.

— Вот как? — Хлумиза не смутил этот образ полуэльфа, Вселенная в прежние времена показывала ему картинки и пострашнее. — Так-так.

Он спустился по лестнице, и магу стоило немалого труда смолчать, не крикнуть этому нелепому толстяку, чтобы пошевеливался. Однако Ираклиаз не мог допустить, чтобы человек проявил большее самообладание, чем он сам. Наконец трость Хлумиза достучала до последней ступени.

— Идемте же. — Маг быстро вышел из дома. — Кучер! Помоги профессору с вещами!

Грохоча сапогами, забежал кучер. Уши у него были совершенно эльфийские, но вот повадки… Смешение рас не всегда приводит к благим результатам. Ни у Хлумиза, ни тем более у Кея никаких вещей не оказалось, поэтому Агнеша вручила полуэльфу свой саквояж, вчера же и купленный.

— Положите прямо в карету!

Кучер постоял еще в некотором недоумении, потом послушно помчался обратно. За ним наконец-то вышел и сам профессор, с тоской покосился на иллюзию «Для солидных господ».

— Сюда, господин! — Кучер придерживал дверь экипажа, в котором уже расположился Ираклиаз. — Извольте залезать!

— Вот как?

Кей помог Хлумизу втиснуться в карету, затем подал руку Агнеше. Внутри оказалось чрезвычайно просторно для четверых.

— Его светлость полагал, что столь прославленный профессор прихватит с собой парочку слуг и камердинера, — со скрытой издевкой сказал Ираклиаз. — Что ж, это даже хорошо, что вы почти один, господин Хлумиз, проще будет разговаривать. Насколько я знаю, это ваша дочь, а это личный секретарь, то есть секретничать незачем. Так?

— Вот как? — хмыкнул Хлумиз, все еще очень недовольный, что Вселенная окатила его холодной водой.

Кучер хлопнул бичом, и карета тронулась. Маг посмотрел в окно, увидел группу полицейских — беднягам тоже пришлось прижаться к домам, потеряв всю солидность.

— Вы слышали, что случилось в Ульшане прошлой ночью? Магистрат едва ли не в панике…

— Не слышал, — злобно буркнул профессор. Он не любил, когда Вселенная задавала дурацкие вопросы, да и принятый ею образ ему не нравился.

— В городе завелся упырь, причем не простой, а демон. Он, представьте, способен обращаться в крупную черную птицу, по крайней мере так говорят полицейские. А поскольку отчего-то считается, что Ульшан находится под моим покровительством, то чиновники в магистрате смотрят на меня чуть ли не с осуждением!

— Вот как?

Ираклиаз вздохнул и даже будто бы осуждающе покачал головой, рассматривая профессора. Агнеше стало неудобно за «отца», уж больно нелепо он выглядел, особенно в сравнении с этим необычайно удачным образчиком полуэльфа.

— Мне кажется, вы не успели пообедать, — угадал маг. — Не стесняйтесь, кушайте: на этот счет здесь имеется специальное отделение, как раз над головой вашего секретаря.

Кей посмотрел наверх и увидел торчащую металлическую ручку. Он немедленно за нее потянул и едва успел подхватить вывалившийся тяжелый ящик, набитый снедью и стоящими в специальных углублениях бутылками.

— Благодарю тебя, Вселенная! — Хлумиз необычайно ловко отнял у Кея ящик и утвердил его на своих коленях.

— Отец, съешьте что-нибудь… — Агнеша даже покраснела, когда Хлумиз, повертев в руках бутылку солтвейна, вернул ее в ящик и схватился за ром.

— Вот как? — Хлумиз метнул на девушку сердитый взгляд. — Дочь…

Презрительно скривив губы, Ираклиаз с каким-то удовлетворением наблюдал, как профессор, наполнив стакан до краев и исхитрившись при этом не пролить ни капли, залпом выпил его содержимое, сохраняя на лице зверское выражение.

— Съешьте что-нибудь… — уже тише повторила Агнеша.

— Я заслужил! — непонятно ответил Хлумиз, однако тут же набил рот ветчиной — и опять наполнил стакан.

— Вас, наверное, очень интересует, для чего его светлость вызвал вас в Викенну? — почти издевательским тоном спросил маг.

— М-м-м… — неопределенно отозвался Хлумиз и выпил. — Его светлость, м-да…

— Так вот, герцог полагает, что его жизни угрожает опасность. — Ираклиаз сделал паузу, но, поскольку профессор продолжал невозмутимо жевать, пояснил: — Есть силы, которым он мешает. Силы, которым не нравится наступившая после многочисленных войн эра стабильности и всеобщего процветания. Эльфы, люди, орки — все мы наконец-то можем жить в мире, не пытаясь делить эту землю, сообща наслаждаясь плодами общего же труда. Вам известно, что существуют такие силы?

— На севере есть озеро, в котором вода насыщена спиртом, — решил почему-то сообщить Хлумиз. — Это я вам как географ говорю. Есть проверенные сведения от путешественников, да! В озере живет ужасный демон женского рода, который сумел бы уничтожить все живое. Его мощь не сравнима ни с чем! Но, к нашему общему счастью, эта демоница постоянно в стельку пьяна и оттого не представляет угрозы.

— Демон женского рода… — задумчиво повторил внимательно слушавший Ираклиаз. — Вообще-то силы, которые я имел в виду, находятся не на севере… Хотя… Возможно, вы правы. А что еще говорят путешественники?

— Говорят, что спиртовые источники однажды иссякнут, и тогда демоница протрезвеет! — Заметно повеселевший Хлумиз выпил еще. — И тогда уж никто не скроется от ее гнева! Тогда все умрут. Это случится очень скоро.

Профессор не совсем понимал, почему Вселенная не смеется, как обычно, когда он тешил ее подобными историями. На всякий случай он решил пока остановиться.

— Вы что-то говорили, господин…

— Ираклиаз, — с улыбкой напомнил маг. — Значит, демоница женского пола протрезвеет… Итак, его светлость оказывает мне честь, доверяя охрану своей персоны от направленной против него злобы. И я горжусь, что уже много лет никто не в силах причинить ему вреда. Однако теперь герцог Истиенский подвергается действительно серьезной угрозе. Поэтому он решил обратиться за дополнительной помощью в университет, а декан Урмис порекомендовал вас как лучшего знатока магии. Я ничуть не обижен и, более того, рад. Что же до демониц женского пола, то мы едем в Викенну для того, чтобы их остановить, не так ли?

— Вот как? — Профессор покашлял, пока не решив, хочет ли Вселенная еще одной истории о далеких краях.

— Что ж, отдыхайте, наслаждайтесь пейзажами, а я вас оставлю. В моем возрасте весьма полезна верховая езда!

Ираклиаз высунулся в окно, сказал что-то по-эльфийски. Вскоре дверца открылась, и маг на ходу ловко вскочил в седло.

— Тут творится что-то непонятное, — заговорил Кей, как только они остались втроем. — Если герцогу что-то угрожает, то уж лучше этого Ираклиаза никого не сыскать. Так, Агнеша?

— Похоже на то, — вздохнула девушка. — Что вы думаете, отец?

— Вселенная, я ничего не понимаю, — откровенно ответил профессор и собрался было еще выпить, но Агнеша отобрала у него стакан и отдала Кею.

— Герцогу Азгендо угрожает какая-то опасность волшебного свойства. А вы — преподаватель географии! Разве не так? Зачем же вы нужны во дворце? И еще… что это вы наплели Ираклиазу про демоницу, что он даже призадумался?

— Если я могу что-либо вообразить, то отчего этого не может быть? — Хлумиз с тоской смотрел на Кея, который в задумчивости прихлебывал ром. — Герцогу угрожает опасность. Я могу вообразить много опасностей! Возможно, на него готовятся напасть огромные волшебные пчелы, что обитают на острове капитана Оррано. Эти пчелы необычайно свирепы, имеют каждая по шесть жал и умеют перемещаться на любые расстояния с помощью зеркал, даже отражения в жидкости или на полированном железе! К счастью, над островом вечно бушуют грозы, море неспокойно, и пчелы не могут увидеть свое отражение, иначе…

— А я думаю, это тот самый упырь, — сказал Кей.

Он прилетает черной птицей,

Когда весь город крепко спит,

Над жертвой не спеша кружится,

А после ее кровью сыт.

— Я же просила обходиться как-нибудь без дурацких виршей на каждый случай! — взмолилась Агнеша. — Я все-таки девушка, у меня есть чувства.

— Но я действительно думаю, что это упырь. Неспроста же он появился в Ульшане. И маг неспроста про него рассказал. Профессор, что вы знаете про упырей?

— Они пьют кровь. — Хлумиз смирился с потерей стакана и отхлебнул рому прямо из горлышка. — А иногда превращаются в летучих мышей, или черных птиц, или черных кошек. Но далеко за Южным океаном есть земля, на которой побывали потерпевшие кораблекрушение…

— Отец, зачем нам Южный океан, когда мы едем в Викенну?! — прервала его Агнеша. — Еще точнее, нас туда везут. А еще точнее — вас.

— Тебе виднее, Вселенная… — Профессор легко запихал в рот целую сосиску и впервые после пробуждения улыбнулся окружающим без скептицизма. — Нас еще долго будет трясти?

— Я слышала, что до Викенны всего несколько часов пути, — рассеянно отозвалась девушка. — Надеюсь, вы знаете, что делаете, отец. А что это у вас торчит из-под сюртука?

— Веревка! — Хлумиз откинулся на спинку сиденья и полностью вытащил магический предмет. — Знаете, откуда она? На вершине горы Беллиз, что стоит в краю, населенном трехногими воинами с волчьими головами…

— Это невыносимо! — Агнеша схватилась за голову, и профессор испуганно замолчал.

Кей отодвинул шторку и выглянул из кареты. Тут же с ним поравнялся хмурый всадник, но секретарь успел увидеть сплошную стену густого леса.

— Похоже, мы уже далеко от города, никакого жилья. Знаете, профессор, мне тоже кажется, что вам следует хорошенько все обдумать. Упырь не идет у меня из головы… А еще эта веревка! Надо было ее сжечь. Знаете, где я ее раздобыл? Срезал с виселицы, а труп куда-то делся. Профессор!

Но Хлумиз продолжал похрапывать. Кей и Агнеша переглянулись, вид у обоих был затравленный.

— Что делать?

— Ничего не делать, — фыркнула девушка. — Если сможешь уснуть — спи, мне будет спокойнее. Только задвинь, пожалуйста, на место этот ужасный ящик!

Сунув в рот последний кусок ветчины, Кей исполнил ее просьбу. Про то, что в ящике не хватает двух бутылок, перекочевавших за пазуху Хлумиза, он Агнеше говорить не стал — зачем ее попусту расстраивать?

8

Агнеша часто выглядывала из кареты и поэтому издалека заметила высокие стройные башни Викенны, но мужчин будить не стала. Замок производил впечатление какой-то застывшей, мертвой красоты, как и все построенное эльфами. И в то же время Викенна была самим совершенством, человек не мог ни добавить, ни убавить ничего в этой постройке даже мысленно.

Въехав в широкие ворота, карета, уже не сопровождаемая отрядом лучников, долго катилась по обширному парку. Ираклиаз умчался вперед, безжалостно стегая лошадь. Агнеша почувствовала себя одиноко и растолкала Кея.

— Ух ты! — сказал поэт, увидев замок, которому герцог Истиенский присвоил титул своего дворца. И, конечно же, не удержался:

Взлетают в небо башни всех цветов,

И в их расположенье нет порядка.

В постройках вечно молодых отцов

Видна бессмертных вечная повадка!

— Я же просила! — сморщилась Агнеша. — Ты, наверное, пользуешься успехом у прачек со своими творениями.

— Ничуть! — обиделся Кей. — Им тоже не нравится! Но когда мне удается выразиться пояснее, то и стихи вроде бы получаются лучше. Вот только какая же в мыслях может быть ясность при виде такого чуда? Каша в голове! Профессор! Посмотрите, а то мы подъедем ближе, и вы сможете увидеть дворец целиком только на обратном пути!

— Если он будет, этот обратный путь… — чуть слышно прошептала Агнеша, но помогла трясти Хлумиза.

Спустя некоторое время совместные усилия принесли первые плоды: профессор открыл сперва левый глаз, потом правый, закрыв при этом левый, потом захлопал обеими.

— Где мы, Вселенная?

— Прибыли в Викенну!

Хлумиз высунул голову в окно и застыл в таком положении. Изнутри кареты казалось, что он не в силах оторваться от величественного зрелища, на самом же деле профессор дремал, подставив щеку свежему ветерку. Вселенная продолжала играть в свои игры… Смена иллюзорных декораций, новые действующие лица в спектакле, какие-то бессмертные эльфы. В глубине души Хлумиз и себя считал бессмертным: а что будет делать Вселенная без него? Да и как можно умереть, если жизнь — всего лишь иллюзия?

А вот Кей вовсе не считал жизнь иллюзией и, соответственно, не считал таковой и смерть, особенно свою. Больше всего секретаря профессора расстраивала веревка — ему казалось, что от нее проистекают все беды. Может быть, и таинственный упырь охотится вовсе не за герцогом, а за посмевшим обокрасть его бродягой. В связи между демоном и повешенным Кей не сомневался ни на миг.

— Агнеша, а ты когда-нибудь видела герцога? — спросил он, чтобы хоть как-то отвлечься.

— Нет, я же не из этих мест.

— Я имел в виду, вообще герцога. Или короля? Вот этому герцогу служат эльфы, пусть и за золото, — неужели он обычный человек? Да еще у него имеется свой маг. Зачем Ираклиазу служить его светлости? Уж деньги-то ему, наверное, не нужны!

— Не забивай мне голову, — попросила девушка. — Мы почти приехали, и, кажется, нас встречают. Сейчас увидим герцога, сбудется твоя мечта.

Римти только вздохнул.

Мечта? Она у поэта одна:

Чтоб были стихи как волна, как стрела

И чтобы сказала поэту Она,

Что чувством глубоким, как море, полна.

Благоразумно не произнеся этих строк вслух, а лишь пошевелив губами, Кей по обыкновению вышвырнул их из памяти и с приветливой улыбкой на лице первым выскочил из остановившейся кареты.

На ступенях, широкими зигзагами ведущих к замку, стояло около десятка встречающих. Эльфы-охранники Кея уже не интересовали, равно как и маг, а вот человек в белом костюме, о чем-то беседовавший с Ираклиазом, наверняка был герцогом Азгендо. Секретарь немного замешкался, глазея, и Агнеша требовательно постучала пальцами по его плечу.

— Помоги выйти профессору, болван!

Римти исполнил свои обязанности, и Хлумиз, щурясь от яркого солнца, предстал перед герцогом. Тот немедленно приблизился, протянул руку:

— Вы — профессор географии?

— Вот как? — Хлумиз осторожно пожал белую перчатку. — Так-так.

— Я очень рад, что вы приехали. Ираклиаз тоже рад! Он говорит, что вы умеете интересно рассказывать!

— Да, — согласился профессор и полез было за пазуху, намереваясь отхлебнуть припасенного рома, но решил пока не заигрывать со Вселенной на этой незнакомой сцене. — Никто не может точно сказать, где находится страна Виллирия, потому что все попавшие туда были принесены ураганами, но…

— Я думаю, что его светлость послушает вас позже. — Маг взял герцога под руку. — В свое время он наверняка посетит университет и насладится вашими лекциями. А сейчас давайте пройдем в покои.

— Вот как? — немного расстроился Хлумиз.

Герцог ему понравился: образ молодого улыбчивого человека довольно слабых умственных способностей. Зато Агнеше он не понравился совсем: как-то мрачновато сверкали глубоко посаженные маленькие глазки Азгендо, и чересчур хищно выдавалась вперед нижняя челюсть. А Кей улыбался.

Теперь ему все стало ясно: не маг служит герцогу, а совсем наоборот.

Кучер-полуэльф выхватил у девушки саквояж, после чего все отправились в замок. Широкие ворота — язык не поворачивался назвать их дверями — были распахнуты, в огромном зале горели сотни факелов. Высоко над головой Кей заметил множество обращенных прямо к небу окон, но свет через них отчего-то едва проникал. Грязные стекла?.. Вряд ли, у такого-то хозяина, как Ираклиаз.

Прогулявшись через половину зала, герцог уселся на стоявший там трон. Рядом находился еще один, чуть поменьше, но маг, к удивлению поэта, остался стоять.

— Итак, профессор, мы очень рады, что вы прибыли, — повторил герцог. — Поэтому я и вышел вас встретить, верно, Ираклиаз? А позвал я вас сюда, чтобы попросить о помощи, ведь меня хотят убить! И мою сестру Лурию тоже! Вы уж защитите нас, пожалуйста, профессор Хлумиз. Вот и мой друг Ираклиаз тоже вас об этом просит.

Все посмотрели на мага, который несколько смущенно улыбнулся.

— Вот и все, — закончил свою речь Азгендо и слез с трона. — Теперь я пойду проведаю сестру, а вы отдыхайте!

Герцог не спеша зашагал через зал куда-то в один из темных переходов. Пока его шаги звучали, отражаясь от стен, все стояли, склонив головы. Наконец маг нарушил тишину:

— Как вы могли заметить, профессор, герцог любит производить впечатление простака. Но я бы на вашем месте не принимал всерьез игру его светлости.

— Конечно, — улыбнулся Хлумиз. Знал бы Ираклиаз, как профессор умеет не принимать всерьез! — Я так и сделаю.

— Ну что ж, тогда я провожу вас в отведенные покои. Вы здесь для того, чтобы предотвратить покушение, я тоже. Страже дан приказ беспрепятственно пропускать вас в любую часть замка, но не наружу. К сожалению, мы вынуждены принять повышенные меры безопасности, все входы будут отныне закрыты.

— Вот как? — добродушно кивнул профессор.

— А как надолго они будут закрыты? — не удержалась Агнеша. — Простите, я только хотела узнать, как скоро мы с отцом сможем вернуться домой… Дело в том, что у него довольно слабое здоровье.

— Это зависит от наших врагов, — пожал плечами Ираклиаз. — Что же до здоровья господина профессора, то я к его услугам в любое время. Когда-то у меня была неплохая практика врача. Лет двадцать тому назад.

Маг повел их куда-то длинными полуосвещенными коридорами, в которых Агнеша сразу потеряла ориентацию. Лучники исчезали по одному, поэтому, когда процессия оказалась в зале, ярко освещенном солнечными лучами через большие стрельчатые окна, в ней осталось всего четверо. Ираклиаз повернулся к гостям.

— Три двери — три комнаты. Если вам будет необходимо найти меня — просто крикните: «Позовите мага!», и вас услышат. Я немедля приду… Если только какие-либо дела не задержат меня ненадолго. Зал для трапез — дальше по коридору, к обеду и ужину вас будут звать слуги. В спальнях, как я надеюсь, приготовлено все необходимое. А теперь, если профессор меня не задерживает, я вас покину.

— Вот как? — по привычке поинтересовался Хлумиз. Впрочем, этот образ ему не нравился. — Нет, не задерживаю.

— Удачной охоты!

Маг удалился, люди остались втроем.

— Ничего не понимаю, — громко зашептал Кей. — Разве, чтобы охранять герцога, не нужно постоянно находиться при нем?

— Здесь могут подслушивать, — напомнила ему Агнеша. — Отец, что вы собираетесь предпринять?

Профессор не ответил, зато кое-что предпринял: как следует приложился к украденной в карете бутылке. Потом широко улыбнулся.

— Вы оба мне нравитесь. И герцог. А этот Ираклиаз — нет. Спасибо тебе, Вселенная, что он ушел. Рассказать вам о далеких странах?

— Расскажите лучше о магии, — попросил Кей.

— Магия! — Хлумиз шлепнул себя по лбу. — Как же я не сообразил с самого начала? Нужно про магию! Ну что ж, магия — это…

— Это демоны, — напомнил секретарь. — Демоны, которые хотят убить герцога Истиенского. А вы здесь для того, чтобы герцога защитить. Я думаю, нужно подумать, как демоны могут проникнуть в замок и как этому воспрепятствовать.

Хлумиз задумался, и Агнеша решила полюбопытствовать, как устроены их спальни.

— Если вы не против, отец, то я хотела бы немного тут побродить.

— Не против. — Профессор и секретаря бы с удовольствием отпустил, но Кей не собирался уходить, и Хлумиз начал рассуждать: — Демоны бывают самые различные. Есть те, что обладают телом постоянно, ибо являются его узниками, а есть те, что никогда не имеют тела. Последние безопасны, первые же не смогут проникнуть в охраняемый замок. Викенна, насколько я понимаю, тщательно охраняется.

Римти восхищенно покачал головой — у него создалось впечатление, что от спиртного в мозгах старика наступает какое-то подобие просветления. Профессор же, ободренный вниманием секретаря, усугубил свое игривое настроение, вытер губы и продолжил:

— Однако имеются и другие демоны: те, что порой имеют тело, а порой покидают его. И они не страшны, ибо они или безопасны, или не могут войти в замок в зависимости от состояния. Наконец, существуют демоны, способные изменять свое тело в зависимости от собственного желания, или же от желания своего господина, или же от наложенного на них заклятия.

— Вот-вот! — кивнул Кей. — Они-то нам и нужны! Вы слышали, профессор, о таких тварях: то человек, пусть и мертвый, а то вдруг большая черная птица, пьющая кровь?

— Конечно! — подыграл Вселенной Хлумиз. — Ничего нет удивительного. Скорее всего, таково наложенное на демона заклятие. Однако он не опасен герцогу, ибо мертвый человек не сможет войти в Викенну.

— А живой?

Профессор глотнул рома и немного подумал.

— Лишь с помощью волшебства. Например, став невидимым.

— Но в замке Ираклиаз, он, может быть, лучший маг этих мест! Наверняка он сумеет разрушить чужие чары. Ведь речь идет не о другом маге, а всего лишь о демоне!

— Тогда демону никак сюда не проникнуть, и, значит, герцог спасен!

В честь этого события Хлумиз отхлебнул еще раз, да так аппетитно, что у секретаря руки сами потянулись к бутылке. Профессор нахмурился было, но, вспомнив, что за пазухой дожидается своей очереди еще одна емкость, позволил глотнуть и Кею.

— Вы так добры, профессор, и так мудры… Я счастлив служить вам! — искренне воскликнул поэт.

Беседа с мудрецом подобна

Глотку чудесного вина.

И жизнь становится удобна

И совершенно не страшна.

— Какие мерзкие стихи! — сморщился Хлумиз.

— Пусть их, — великодушно согласился Кей. — Но вот о чем мы забыли: а что, если упырь проберется в замок в образе черной птицы?

— Эльфы застрелят ее из луков. Ведь они видят в темноте? Вот и все. Кроме того, черная птица — не настоящее тело демона, а лишь его магическое состояние, следовательно, маг Ираклиаз сможет ее остановить. Для этого нужно всего лишь опутать всю Викенну заклинаниями — это очень просто.

— И вы смогли бы? — затаив дыхание, спросил Римти.

— Не знаю, не пробовал, — беспечно отозвался Хлумиз. — Но мне послышалось или Ираклиаз что-то говорил о спальнях?

Кей отворил одну из дверей, за которой обнаружилась просторная комната, посередине которой стояла кровать с балдахином. В углу помешался шкафчик с необходимыми людям для комфортного времяпровождения предметами, а рядом с ним — еще одна дверь. Римти пересек спальню и отворил ее, там оказался зал, в точности похожий на тот, что они оставили.

— Вы не хотите прогуляться по замку, профессор? — спросил секретарь, но ответа не получил.

Профессор, как был, в сюртуке и ботинках, повалился на кровать и немедленно уснул. Верная трость и шляпа лежали на полу.

— Опять спать? — изумился Кей. — Или вы хотите отдохнуть перед ночью? Ночь, наверное, самое опасное время… Но я хотел попросить вас достать и все-таки сжечь ту веревку, не нравится она мне.

Хлумиз по понятным причинам не ответил, а пытаться его разбудить Кей не решился. После состоявшегося разговора он проникся к профессору куда большим уважением, чем прежде. Кто бы мог подумать, что он и в самом деле преотлично разбирается в демонах! Скучая, Римти постучался в ту спальню, в которую зашла девушка. Не получив ответа, он осторожно просунул внутрь голову. Агнеши там не оказалось, а дверь в противоположной стене осталась неприкрытой.

Ах, одиночество, дружище,

Как рады встрече мы с тобой!

Кому вино, кому деньжищи,

Поэту ж разговор с собой.

Римти отправился в третью спальню, пошарил в шкафчике и нашел бумагу, перо и чернила. Царский подарок!

9

Агнеша решила немного побродить по дворцу — все-таки не каждый день оказываешься в гостях у герцога. Пройдя по длинному коридору, она очутилась в еще одном зале, таком же пустом. Пустота немного смущала девушку: по ее мнению, герцог должен был и жить как-то веселее, и охраняться надежнее. Впрочем, всем здесь заправлял этот полуэльф Ираклиаз, поэтому удивляться было нечему.

Постучав для приличия в первую попавшуюся дверь, Агнеша заглянула в нее и сразу же увидела драгоценности. Самые настоящие, сверкающие алмазами, да еще эльфийской работы. Пройти мимо было просто невозможно, девушка вошла в комнату и огляделась. Это тоже была спальня, только, кроме кровати и шкафчика, здесь еще было несколько больших дорогих зеркал. Агнеша посмотрелась в одно, самое большое, а потом снова повернулась к драгоценностям.

Они лежали на комоде, словно специально выставленные напоказ. Первым делом девушка подумала, что хорошо было бы переложить их в карман, но эту мысль пришлось выкинуть из головы. С эльфами шутки плохи. Зато комната, полная зеркал, словно специально создана, чтобы их примерить. Еще раз осмотревшись и не заметив никаких примет отошедшей на минуту хозяйки, Агнеша шагнула к комоду.

— Не нужно их трогать!

Девушка даже подпрыгнула от неожиданности. Перед тем самым большим зеркалом стоял молодой светловолосый человек и внимательно себя разглядывал. Агнеша готова была поклясться, что мгновение назад его здесь не было.

— Я и не хотела их брать.

— Вот и отлично. — Молодой человек обернулся, блеснули знакомые желтые глаза. — Добрый день, юная госпожа.

— Доброго дня и вам, господин, — присела Агнеша. — Счастлива вас видеть. Рука уже зажила?

— Что?.. Ах да, конечно. — Незнакомец небрежно взмахнул правой рукой. — Это была пустяковая рана. Но я хочу сказать вам, что этот замок, Викенна, буквально напичкан заклинаниями. Даже просто ходить по нему — и то небезопасно, а уж трогать я вам ничего не рекомендую. Вы можете просто погибнуть, хотя эти ловушки выставлены отнюдь не на вас.

— Я не успела в прошлый раз договорить: меня зовут Агнеша, — сказала девушка, хотя вроде бы не собиралась этого делать. — А вы кто такой?

— Простите, что не представился, — смутился молодой человек, и вышло это у него настолько очаровательно, что Агнеша едва не растаяла от восторга. — Но вот в чем дело — лгать вам я не хочу, а назваться могу лишь при условии, что мы никому не скажете моего имени. Вообще не стоит упоминать о нашей встрече.

«Как все-таки жаль, что он из этих неприятных полукровок», — мысленно вздохнула Агнеша.

— Я никому не скажу о вас, если это секрет. Могу поклясться.

— Не нужно, я вам верю, конечно же. Меня зовут Элоиз.

— Вы служите здесь, у герцога?

Молодой человек помолчал, разглядывая почему-то потолок.

— Тут очень скверно, в этом замке, очень опасно, — скачал наконец он. — Уезжайте отсюда, Агнеша, прямо сейчас. Так будет лучше всего, поверьте мне. Вообще, что вы здесь делаете?

— Я дочь профессора Хлумиза, которого призвал к себе герцог. Поэтому уехать, как вы понимаете, не могу, — улыбнулась Агнеша. — А…

Элоиз быстро прошел мимо нее и выглянул в коридор.

— Идите сюда, юная госпожа. Выйдем из комнаты. Агнеша послушалась, надеясь на совместную прогулку, но Элоиз, сделав лишь два шага, тут же вернулся в комнату.

— Еще раз вас прошу: не трогайте здесь ничего! Это очень опасно!

Прежде чем девушка успела ответить, Элоиз закрыл дверь. Тут же она услышала быстрые легкие шаги, и через мгновение в коридоре появились два эльфа. Они несли луки, снаряженные стрелами, и на Агнешу покосились не слишком дружелюбно. Девушка посторонилась, и лучники проскользнули в комнату. Почти сразу оба вышли обратно и так же быстро удалились.

— Элоиз? — заглянула Агнеша в комнату. Как она и ожидала, там никого не оказалось.

— Милый молодой человек, — прошептала она. — Вот только уходит все время, не прощаясь.

10

Вернувшись к отведенным для гостей спальням, Агнеша обнаружила профессора спящим, а его секретаря — усердно строчащим стихи. По мнению девушки, обоим стоило бы заняться своими прямыми обязанностями, но по понятным причинам ни от того, ни от другого невозможно было чего-либо добиться. Скучая, Агнеша еще немного походила по коридорам, но в комнаты, помня о предупреждении своего странного знакомого, заглядывать побоялась. Наконец со стороны трапезной донесся громкий топот, и перед гостьей появился уже знакомый ей кучер-полуэльф.

— Ужин готов! — довольно фамильярно сообщил он и даже слегка пошевелил ушами. — Вкусный!

— Передайте, что мы сейчас придем, — попросила его Агнеша и отправилась отрывать от важных дел своих спутников.

Кей на слово «ужин» отреагировал бурно: скомкал исчерканные листы и запихнул их за пазуху, всем своим видом показывая, что готов немедленно сожрать хоть тролля.

— Не знала, что за стихосложением можно так проголодаться, — покачала головой Агнеша.

Она все еще раздумывала, не рассказать ли об Элоизе друзьям? Но, во-первых, Элоиз все-таки был удивительно мил и загадочен, а охота мерзкого Ираклиаза, скорее всего, ведется именно на него. И, во-вторых, Агнеша дала слово никому не рассказывать… Само по себе это слово ее мало тревожило, но в сочетании с первым пунктом также приобретало некоторый вес.

— Ты что-то еще хочешь мне сказать? — спросил Кей.

— Да. Идем стаскивать с кровати папочку.

С этой задачей справиться оказалось куда сложнее, впрочем, девушка уже была готова к этим трудностям. В шкафчике оказался кувшин с водой, но Кей по доброте душевной предложил не выливать его сразу весь на Хлумиза, а сперва побрызгать в лицо. Профессор, как ни странно, немедленно очнулся, зато категорически отказался вставать.

— Я не хочу есть! Оставь меня в покое, Вселенная!

— Вас ждет герцог, отец! — нахмурилась Агнеша. — Ведите себя прилично хотя бы в гостях!

— Зря я согласился на дочку, — пробормотал профессор. — Секретарь! Защити меня!

— Мы можем сказать, что господину Хлумизу нездоровится, — предложил Кей.

— Тогда Ираклиаз явится его лечить, разве ты забыл? Вставайте, профессор! Вам нужно охранять герцога!

— Нет, мне это совершенно не нужно, — признался Хлумиз. — Кроме того, я ведь уже доказал совсем недавно, что ему ничто не угрожает! Демон просто не сможет проникнуть в замок, охраняемый лучниками и сильным магом.

— И это верно, — подтвердил Кей. — Герцогу ничто не угрожает, и нам тут делать совершенно нечего.

— Почему же Ираклиаз считает иначе? Неужели он глупее нас? — не без иронии поинтересовалась Агнеша у профессора. — Вставайте, иначе он явится сюда.

Еще немного покряхтев, Хлумиз все-таки позволил себя поднять. Вселенная если уж привяжется, то не отстанет… Пока Кей поправлял на старике сюртук, стараясь его хоть немного разгладить, а заодно незаметно вытащить проклятую веревку, Агнеша причесала профессора, и таким образом он был приведен в относительно приличный вид. Вот только поэта ждала неудача: магического предмета за пазухой у Хлумиза не оказалось. Расстроенный этим фактом, Кей все же промолчал: вдруг веревка просто исчезла? С магическими штуками такое бывает. Ну и бабушка тролля с ней в таком случае.

Пройдя по указанному Ираклиазом коридору, все гости Викенны действительно оказались в трапезной. Несмотря на ранний час, горело множество свечей, а за длинным, с шиком сервированным столом сидели всего трое: герцог, чрезвычайно похожая на него девушка и маг. Кей, вошедший первым, немного замешкался, но профессор уверенно доковылял до стола, плюхнулся напротив симпатичного ему Азгендо и молча принялся наполнять тарелку. Подбежал все тот же кучер, попытался помочь, но Хлумиз зыркнул на него так злобно, что полуэльф отступился.

«Три полукровки, — подумалось Агнеше, когда она, церемонно присев, устраивалась рядом с профессором. — Три полуэльфа: этот дурак кучер, Ираклиаз и Элоиз. Все такие разные… Плохая это идея: смешивать кровь».

— Как ваши успехи, господин Хлумиз? — спросил Ираклиаз через стол. — Нашли какие-нибудь слабые места в моей обороне?

— Даже и не искал, — буркнул профессор, придирчиво наблюдая за слугой, наполнявшим его бокал. — Пусть Вселенная сама решает свои задачки.

— Вы мне так доверяете? — усмехнулся маг. — Что ж, польщен. Кстати, я ведь еще не представил вам Лурию, сестру его светлости. Как вы можете заметить, они близнецы.

Брат и сестра были так поглощены каким-то тихим разговором между собой, что не обращали ни на кого внимания. Потом Азгендо вдруг поцеловал Лурию, и Агнеше показалось, что сделал он это необычно страстно. Девушка ей не понравилась — тот же отпечаток глупости и какой-то веселой злобы на лице, что и у герцога.

— Не хотите еще поговорить о демонице женского рода, которая протрезвела? — не отставал от профессора маг. — Это была занятная история.

— Лучше про упырей. — Хлумиз опустошил бокал и протянул его собравшемуся было уйти кучеру. — Упыри пьют кровь, но не все.

— Да что вы? — приподнял бровь Ираклиаз.

— Да! Иные пьют желчь, а иные, представьте, слюну! Есть и такие, что пьют разжиженный мозг — как известно, такое бывает при некоторых болезнях.

— За столом не говорят о таких вещах, папочка! — осмелилась вмешаться Агнеша. — Ты увлекся.

— Отчего же, очень интересно! — Ираклиаз трясся от неслышного хохота, а близнецы смотрели на Хлумиза, раскрыв рот. — Так, и что же еще пьют иные упыри?

Кей осторожно тронул Агнешу за руку, она обернулась и, на свое счастье, не слышала продолжения рассказа профессора.

— Все как-то странно, ты не находишь? — прошептал поэт. — Почему у них тут только один слуга? Он и кучер, и лакей… Как в деревне!

— Ты только что заметил, что здесь странно? Думаю, что Ираклиазу прислуживают эльфы, если такому магу вообще нужна прислуга. А может быть… Может быть, и эта парочка дураков ему служит. Да не смотри так на них! — фыркнула Агнеша. — Нам же эльфы прислуживать отказались, вот и все. Но в замке много других странностей, и если у тебя в голове осталось свободное от стихов местечко, придумай, как нам выбраться отсюда.

— Ты думаешь, все так плохо? Так опасно? — загрустил Кей и неожиданно добавил: — Я вообще-то тоже так думаю.

Девушка лишь закатила глаза. Профессор, исхитряясь и есть, и пить с прежней скоростью, рассказывал близнецам о драконах, способных уменьшаться и вырастать по собственному желанию.

— Такая тварь сумеет пролезть даже в щель под дверью, ему достаточно уменьшиться, вот и все! Однако именно по этой причине волшебные драконы совершенно не опасны.

— Почему же? — напоказ изумился Ираклиаз, который, похоже, искренне потешался. — Мне кажется, совсем наоборот, от них невозможно спастись!

— Потому что, уменьшившись, они могут насытиться и мухой, и муравьем, и хлебной крошкой! — торжествующе сообщил профессор и громко постучал вилкой по бокалу, прибывая слугу. — Зачем же им гоняться за людьми или эльфами? Этих драконов необычайное множество, мириады, но мы их не замечаем, потому что они увеличиваются, чтобы проглотить муравья, а затем уменьшаются до невидимых размеров, чтобы переварить пищу спокойно. Но захоти эти драконы пожрать нас — ничто бы их не остановило!

— Вот это да! — Герцог положил перед собой крошку и уперся в нее взглядом, явно собираясь выследить дракона. В то же время Азгендо привлек к себе сестру и, ничуть не стесняясь, принялся ее тискать. Выглядело это совершенно недвусмысленно. Профессор, ничего не замечая, продолжал нести чушь, Кей в задумчивости набивал брюхо про запас, и только Агнеша не знала, куда девать глаза. Так и вышло, что она встретилась взглядом с Ираклиазом, который посмотрел на нее с явной усмешкой. Этот полуэльф, преспокойно позволяющий герцогу-человеку, своему сюзерену, так обращаться с единокровной сестрой, да еще при посторонних… Скорее отвращение, чем стыд, вогнало Агнешу в краску.

А Ираклиаз продолжал веселиться. Теперь девушка видела, что на профессора он смотрит не просто как на забавного старика, а как на позорище рода человеческого и явно наслаждается этим. Хлумиз, поминутно то прихлебывающий вина, то руками хватающий что-то с блюда, тоже веселился, и Агнеше стало совершенно невыносимо. Она поднялась и извинилась.

— Я очень устала сегодня, Викенна произвела на меня незабываемое впечатление… С позволения его светлости я пойду к себе и, скорее всего, лягу спать.

Это прозвучало в сложившейся ситуации донельзя дерзко, но Азгендо не взволновало ничуть. Герцог кивнул, не отрывая взгляда от крошки, а руки от сестры. Лурия, в свою очередь, вообще не обратила на уход девушки никакого внимания. Шипя про себя от возмущения, Агнеша почти пробежала по коридору и заперлась в спальне, откуда действительно вечером уже не вышла.

Ужин закончился, кучер, он же слуга, по знаку Ираклиаза начал собирать посуду. Выходило это у него на редкость неуклюже, и Кей предположил, что Агнеша права: обычные лакеи — эльфы — просто отказались прислуживать людям. Профессор говорил не умолкая, выдумывал небылицы одну глупее другой и, наверное, просидел бы за столом до вечера, если бы маг не поднялся.

— Мне пора. Благодарю за приятнейшее общество, профессор!

— Вот как? — помахал ему рукой изрядно набравшийся Хлумиз.

— И его светлости необходимо отдохнуть. Не угодно ли пройти в опочивальню, друг мой?

— Что? — Герцог оторвался наконец от крошки, так и не дождавшись малюсенького дракона. — В опочивальню? Да! Лурия, идем скорее!

Его сестра, за все время так и не проронившая ни слова, покорно отправилась вслед за братом. Ушел маг, забрал со стола последнюю бутылку слуга.

— Профессор, а мы чем теперь займемся? — спросил Кей.

— Я собираюсь прилечь. Сегодня я заслужил эту награду! — Хлумиз отдувался, будто только что как следует поработал. — Помоги мне найти иллюзию кровати, образ моего секретаря!

— Ну, а я тогда буду стихи писать, — решил Римти. — Все равно уже поздно что-либо предпринимать.

На том вечер и закончился: секретарь довел профессора до его спальни, где уговорил старика снять сюртук и ботинки, а потом ушел к себе и измарал всю бумагу, какую нашел.

Похожи на супругов брат с сестрой.

Упырь летает ночью в темноте,

Но вечером приходят вдруг покой

К поэту и стихи о красоте.

11

Ночью перевозбужденному обильной писаниной Кею не спалось. Все листки со стихами он в конце концов изорвал в клочья, сочтя их самым отвратительным из всего, что когда-либо сочинил. Не успела прийти спасительная дремота, как привиделась веревка — она подползала в темноте к кровати Кея, норовя задушить ни в чем не повинного бедолагу. Раздраженный Римти перевернулся на другой бок и услышал чей-то крик, очень издалека. Учитывая размеры Викенны, это могло происходить как на улице, так и в какой-нибудь из башен.

Кей насторожился, сел и на всякий случай оделся. Некоторое время все было тихо, потом несколько раз громко хлопнули двери. Наконец кто-то пробежал по залу легкой эльфийской походкой. Потом опять наступила тишина, и Римти лег было, собираясь наконец уснуть, но опять задумался о веревке. Куда профессор мог ее деть? Битый час пытаясь разгадать таинственное исчезновение зловещего предмета, Кей пришел в отчаяние и решился нагрянуть к профессору с обыском.

— Старик спит так крепко, что его это совершенно не побеспокоит, — утешил себя Кей. — Когда бы я умел так спать, то вовсе бы не стал вставать, что господин Хлумиз и пытается делать.

Он зажег свечу и, стараясь не шуметь, проник в спальню профессора. Там Кей быстро обшарил шкафчик, еще раз запустил ловкие пальцы в карманы сюртука, потом осмотрел постель — и увидел ее! Хлумиз, стараясь то ли спрятать, то ли избавиться от веревки мертвеца, пихнул ее под перину. Ухватившись за кончик, Римти быстро вытянул ее на свет и едва не прижал к груди от счастья.

— Теперь держись, проклятая! — прошептал он, сделал шаг, и веревка выскользнула у него из рук, словно змея.

Испуганный Кей прижал беглянку ногой и немного понаблюдал за ней. Лежа на полу, веревка вела себя как тысячи самых обычных веревок, но поэт не доверял ей. Он достал нож и несколько раз ткнул проклятую. Ничего не произошло. Только тогда Римти нагнулся, чтобы поднять добычу, и увидел спрятавшуюся под кроватью профессора девушку. Ее лицо закрывала прядь черных волос, но отчего-то Кей сразу понял, что это именно девушка.

— Ты кто? — Прежде чем задать этот вопрос, секретарю пришлось быстро облизать пересохшие губы.

— Я тут служу, в замке, — прошептала девушка. — Пожалуйста, тише!

— Вылезай, — приказал Кей.

Она быстро выползла из-под кровати, поднялась. Довольно высокая, ладненькая, что сразу бросалось в глаза благодаря мужскому костюму. Лица Кей по-прежнему не видел, потому что служанка герцога не отрываясь смотрела на веревку, оставшуюся лежать на полу.

— Как ты сюда попала? — продолжил он допрос.

— Я провинилась… Пошла ночью куда нельзя, долго рассказывать. За мной погнались, я и спряталась.

Как ни был Кей напуган, у него хватило самообладания сразу заметить ложь. От эльфов не убежать и, уж во всяком случае, не спрятаться под кроватью. Однако обличать незнакомку он решил не спешить.

— Посмотри на меня!

Девушка медленно подняла голову, и поэт вздрогнул всем телом, увидев рыжевато-желтые глаза. Даже при изменчивом свете свечи он готов был поклясться чем угодно, что именно эти глаза смотрели на Кея, когда он срезал повешенного. Профессор мирно похрапывал на кровати, и Римти с ужасом понял, что Хлумиз не проснется, даже когда поэт издаст предсмертный вопль.

— Не бойся! — быстро заговорила демоница, заметив состояние Кея. — Я не причиню тебе зла, ведь ты очень помог мне тогда, у виселицы! Если бы веревка оставалась на моей шее до заката солнца, все было бы кончено. Ираклиаз разослал по деревням сотню заговоренных петель и обещал награду за каждого повешенного бродягу.

— Я тебе не верю, — признался Кей.

— А ты поверь! Не такая уж я страшная, по крайней мере для тебя. Меня зовут Элоиз. И еще… Чтобы ты совсем перестал меня бояться… — Демоница быстро нагнулась, схватила веревку и надела себе на шею петлю. — Вот, если я так встречу рассвет, то умру. А сама снять не смею, веревка заклята, как и я сама. Теперь моя жизнь в твоих руках.

— В моих руках? — Поэт прокашлялся.

Перед глазами мелькнула картина: Кей приводит демоницу к Ираклиазу, получает огромную награду и спокойно сочиняет стихи всю оставшуюся жизнь. Такой маг может достать любое количество золота, ему это даже не трудно. Но о чем писать стихи? О том, как помог полуэльфу, презирающему людей? В глазах демоницы было такое страдание, что на место отступившего страха пришла жалость. Однако сначала Римти решил убедиться в искренности Элоиз.

— Я могу затянуть петлю? — спросил он и взялся за веревку.

— Пожалуйста, не делай этого! — срывающимся голосом попросила демоница. — Я ведь хотела доказать тебе свою дружбу…

— А я просто хочу ее проверить еще разок, — пообещал Кей и затянул узел на тонкой смуглой шейке. — Встань на мое место: многие ли стали бы с тобой даже разговаривать?

Когда Элоиз захрипела, но так и не подняла рук, не попыталась вырваться, Кей поверил. Он еще немного придушил ее, для верности, но потом ослабил петлю и даже заботливо усадил демоницу на широкую кровать профессора.

— Вот теперь можно и дружить! — улыбнулся поэт.

— Тише!

— Не бойся, профессор не проснется. Лучше всего на свете он умеет спать. Но постой… А что же теперь нам делать?

— Я твоя раба. Но если ты не снимешь с меня веревку до рассвета, я умру.

— Это я понял… А если сниму?

— Тогда я уйду, — твердо сказала Элоиз. — Никто не узнает, что я была здесь, клянусь. Ты случайно спас меня один раз, но и я отплатила ночью на дороге, когда эльфы должны были убить тебя. Между прочим, мне проткнули стрелой руку.

— Крыло, — поправил ее Кей, с содроганием вспомнив дорогу к Ульшану.

— Стреляли в крыло, а попали в руку. У них были не простые наконечники, мне стоило большого труда добраться до Ульшана. Только там я и получила помощь… Как видишь, не так уж я опасна.

— Не опасна? — фыркнул Кей. — Ты пришла в Викенну, чтобы убить герцога, и говоришь, что не опасна! А еще ты убила в Ульшане нескольких полицейских.

— Я была вынуждена это сделать…

Профессор громко всхрапнул, заворочался. Кей немного подумал и покрепче намотал на руку веревку.

— Идем ко мне в спальню, а то вдруг профессор все-таки проснется. Думаю, он с тобой и разговаривать не станет, у него задание от герцога тебя изловить… А еще по соседству живет его дочка, девка хорошая, но уж очень себе на уме. Как бы не подслушала.

Оказавшись в своих покоях, Кей первым делом задвинул оба засова, а уж потом уселся на кровать и задумался. Ничего, кроме стихов, в голову не приходило.

Я демоницу ухватил,

Хоть не желал того.

Держу, пока хватает сил,

И больше — ничего.

— Тебе не нужно опасаться меня, — снова заговорила Элоиз. — Поверь, я не виновата в том, что со мной происходит.

В спальне Кея горело четыре свечи — спать в полной темноте он опасался. Теперь секретарь мог хорошенько рассмотреть свою пленницу. Его поразили мягкая красота ее лица, чудесная смуглая кожа и очень черные, как крылья зловещей ночной птицы, волосы. В желтые, нечеловеческие глаза он старался не смотреть.

— Это неправда, что я пришла убить герцога.

— Как это — неправда? — опешил Кей. — А зачем же?

— Ираклиаз — вот кто мой враг, а вовсе не герцог. Иначе зачем же, по-твоему, я отправилась в Ульшан, а не сразу сюда? Он был там, а Викенна оставалась почти без охраны.

— Ничего не понимаю… — Поэт обхватил голову руками. — Если герцогу никто не угрожает, то зачем он призвал сюда профессора? Да и если бы угроза была, все равно не понимаю…

— Я тоже, — вздохнула Элоиз и вдруг быстро провела рукой по волосам Кея. — Я не знаю, зачем сюда привезли этого старика. И мне очень жаль, что ты, мой друг и спаситель, оказался в таком опасном месте. А вот веревку ты зря сохранил: если Ираклиаз о ней узнает, то все поймет и отыграется на тебе.

— Что же будет дальше? — Кей замер, втайне надеясь, что демоница повторит свой жест. — Что будет с тобой? Ведь ты не можешь подобраться к Ираклиазу, он могучий маг.

— Это правда. Но и другой цели у меня нет, ведь во всех моих несчастьях виноват именно Ираклиаз. Поверь, я не родилась демоном. Все произошло вскоре после окончания Тримагорских войн. У герцога Истиенского должен был родиться ребенок, но его жена как-то раз вышла прогуляться и не вернулась. Ее нашли недалеко отсюда, в саду, со стрелой в груди. С эльфийской стрелой! — Демоница опять коснулась головы Кея, на этот раз не так быстро. — Она умирала, и вместе с ней таяла надежда старого герцога. Ребенок должен был умереть вместе с матерью. Эльфийская стрела… Тогда герцог через доверенных лиц обратился за помощью к врагу, к Ираклиазу. Маг прибыл в Викенну, но сказал, что мать спасти уже не удастся. Однако он обещал с помощью волшебства поддерживать нечто вроде жизни в ее уже мертвом теле, обещал дать ребенку созреть, а потом извлечь его из чрева.

Элоиз замолчала, ероша волосы совсем размякшего Кея. Не слишком удачно складывалась жизнь поэта и бродяги, никогда его не любили женщины, которых любил он. Элоиз была красива, так красива, как может быть красива только демоница. Кей понимал это, но не хотел отодвинуться. От нее исходил теплый, нежный запах: это пахла кожа Элоиз, смуглая и гладкая.

— Так все и случилось, но детей оказалось двое: мальчик и девочка. Близнецы. Старый герцог не знал одного: используя свое волшебство, Ираклиаз высосал еще из тела мертвой матери души детей и поместил их в другое, заранее приготовленное, демоническое тело.

Приоткрыв на миг глаза, Кей не без удивления увидел свои руки на шее демоницы. Но это было приятное удивление. Элоиз подалась назад, увлекая за собой Римти.

— Душу демона Ираклиаз, наоборот, вдохнул в чрево мертвой матери. Маг продумал все, хорошо подготовился, но он был слишком эльф. Слишком эльф, хотя настоящие эльфы никогда не простят ему примеси человеческой крови. Ираклиаз думал, как эльф, и поступал, как эльф. Но у эльфов не рождаются двойни. Вот был сюрприз для мага! Он просчитался… Ошибся, не предусмотрев всего одного пустяка…

Прекрасное лицо Элоиз, полузакрывшей глаза, раскачивалось перед Кеем, а может быть, раскачивался он сам. Никогда с ним не было ничего подобного, он чувствовал себя слившимся с девушкой воедино. А ее теплый, нежный голос продолжал печальную повесть:

— Все вышло не так, как хотел Ираклиаз. Душа демона распалась на две части, разделилась, демон потерял способность действовать самостоятельно, стал бесполезен. Старый герцог вскоре умер, оставив завещание, в котором назначал Ираклиаза опекуном. Никто не проверял его подлинность… Нынешний герцог Истиенский — вовсе не герцог и даже не человек, хотя доказать это невозможно. То же касается его сестры… Они стремятся соединиться всеми доступными способами, но все тщетно. Ираклиаз не получил грозного оружия — вождя, который повел бы за собой людей, повел к пропасти. Все, чем ему пришлось удовольствоваться, — полный контроль над Истиеном, включая Ульшан.

Истома полностью поглотила Кея, теперь он мог надеяться только на одно: что эта ночь, эта история никогда не кончатся. И он не спешил отнимать губы, когда Элоиз замолкала под его поцелуями. И все же она понемногу продолжала рассказ:

— Человеческие души, которых оказалось две, были перенесены в демоническое тело. Оно стало странным, это тело, удивились даже эльфы, хотя они очень, очень редко удивляются.

— Оно не странное, это тело, оно красивое и теплое, — почему-то перебил ее Кей. Ему не хотелось, чтобы Элоиз продолжала, но он не должен был ее перебивать. — Все будет хорошо, утром мы выберемся из Викенны. Обязательно.

— Ты не выйдешь из Викенны, если я не довершу начатое. — Ее губы изогнулись в горькой улыбке, Кей не увидел это, а почувствовал. — Никто из вас не уйдет из Викенны. Я не знаю, зачем вы Ираклиазу, но знаю, что он вас не отпустит. Пока жив… Да, я убила в Ульшане троих человек. Мне нужно было много сил, а восполнять их иначе я не умею. Я не тронула нищих и беспризорных детей, не напала на уличных женщин, я решила, что честнее атаковать тех, кто мог защититься. Они не смогли, а мне нужно было много сил. Нам… Знаешь, я не люблю кровь. Но не могу жить иначе… Когда там, в другом замке, куда больше и мрачнее, я отказывалась есть, они заставляли меня. Потом я не смогла отказываться. Ты спишь?

— Нет! — Кею показалось, что он крикнул это на всю Викенну, но на самом деле это был слабый, едва слышный шепот.

— Спи… Тебе пора спать. Ты снял с меня петлю, не знаю, заметил ли ты это. Но все равно спасибо. А теперь спи.

И Кей окончательно провалился в самый счастливый сон своей жизни.

12

Утром, сразу после рассвета, кто-то тихо поскребся в дверь Агнеши. Девушка уже не спала, просто лежала в постели, стараясь представить, чем же кончится их поездка. Она сразу поняла, почувствовала, кто это, но все же спросила:

— Кей?

— Нет, Агнеша, это я, Элоиз.

— Зачем ты пришел? — Агнеша уже открывала дверь. — Прости, я не одета.

— Это ты меня должна простить. — Демон скользнул в приоткрытую дверь, замер, осматриваясь. — Что говорит вам Ираклиаз? Когда он вас отпустит?

— Ничего не говорит, — пожала плечами Агнеша и прикрыла вырез ночной рубашки рукой, хотя он и без этого ничего не открывал. — Зачем ты приходишь в этот замок, Элоиз? Что тебе сделал герцог? Лучше уходи навсегда, тогда и тебе не будет грозить опасность, и нас маг отпустит.

— Не верю ему… — Молодой человек потер виски. — У тебя есть зеркало?

— Конечно, — Агнеша указала на стену. — А в шкафу лежит еще одно.

— Нет, мне нужно зеркало, которое ты сама принесла в замок. Эти зеркала полны ловушек, в них можно заблудиться и никогда больше не выйти в привычный мир.

Девушка поняла, что имеет в виду демон, и ее прошиб холодный пот. Как бы она ни относилась к нему, он — враг… И вовсе не эльф-полукровка! Существо, способное ходить сквозь зеркала, — это страшно. А ведь профессор упоминал о чем-то подобном. Неужели неспроста? Наверное, он вовсе не так глуп, как кажется.

— Ты не хочешь мне помочь? — по-своему истолковал ее молчание демон. — Что ж, я не имею права тебя уговаривать. Хочу только, чтобы ты знала: я не желаю зла ни тебе, ни твоим друзьям, ни герцогу Истиенскому. Настоящему герцогу, а не демону в его теле.

— Значит, тот дурачок, что лапает свою сестру, — не настоящий?

— Это демон, Агнеша, куда более сильный и опасный, чем я. Он — слуга эльфийских магов. Но не бойся его, Ираклиаз много лет назад промахнулся… Эльфы редко промахиваются, но он — всего лишь полукровка.

Агнеша достала из шкафа свой саквояж, отыскала среди белья и нужной девушке мелочи зеркало, купленное на ульшанском рынке.

— Вот, возьми.

— Спасибо, — церемонно поклонился Элоиз. — Клянусь всем, что у меня есть дорогого, я не причиню вреда ни тебе, ни твоим друзьям, ни другим людям. Мой враг — Ираклиаз. И еще, прежде чем мы навсегда расстанемся…

— Навсегда? — вырвалось у Агнеши. Она даже всплеснула руками, будто хотела поймать слетевшие с губ слова.

— Я не хотел с тобой встречаться, не пришел бы и сегодня, если бы не крайние обстоятельства. Я демон, Агнеша, хоть в этом и нет моей вины. Если сейчас ты ударишь меня тем стилетом, что прячется в рукаве твоей рубашки, я умру. Но на закате это тело снова встанет, хотя и окажется другим. Оно не только мое, Агнеша.

— Чье же еще?

— Сестры, которую я никогда не видел. У нее есть своя, отдельная от моей душа, и я помню лишь ту часть ночи, которую она соглашается мне доверить. Иногда я не помню ничего… — Элоиз отвел глаза от девушки, покрепче сжал в руке зеркало. — Я никогда не причинял вреда людям. Но моя сестра совсем другая. Каждое утро я чувствую, что… сыт. Хотя сам почти ничего не ем. Я многого не знаю о ней, но если я — день, то моя сестра — ночь. А теперь прощай.

— Постой, я хочу знать…

Но Элоиз уже взглянул на свое отражение и спустя мгновение растаял в воздухе. Зеркальце упало на ковер, треснуло. Агнеша хотела подойти, взять его, но вместо этого присела рядом и расплакалась.

Но долго пробыть одной ей не дали — в дверь снова раздался тихий стук. Девушка встала и, не пытаясь утереть слез, открыла. Кей немного смутился, но вошел.

— Агнеша, ты не видела девушку? Она не заходила к тебе?

— Какая девушка, Кей? О чем ты?

— Такая… Смуглая, черноволосая. У нее желтые глаза. Девушка секунду молчала, подбирая ответ, но сказать правду так и не решилась.

— Нет, я никого не видела.

— Тогда прости за вторжение! — Кей выскочил, раздраженно прихлопнув за собой дверь.

Агнеша хотела было побежать за ним, уберечь от глупостей, но не нашла сил. Она заперла дверь и опять села на ковер рядом с треснувшим зеркалом.

13

Пока Агнеша плакала, а профессор Хлумиз мирно спал, Кей Римти успел обегать едва ли не весь дворец. Несколько раз он заблудился, трижды натыкался на герцога и его сестру, гуляющих по галереям, оказывался в самых далеких башнях и даже на огромной, но безлюдной кухне. Часто секретарь встречал эльфов, но остроухие лучники не трогали его и не задавали вопросов. Натыкаясь на запертую дверь, Кей каждый раз подолгу стучал в нее, звал Элоиз. Тщетно.

Устало волоча ноги, поэт побрел обратно и впервые в жизни не смог выдавить из себя ни строчки, хотя очень хотел. Пересекая длинную галерею, связывающую две башни, он заметил вдалеке фигуру Ираклиаза. Первым побуждением было кинуться на мага с ножом, но это было смешно… Кей только посмотрел на врага, в бессилии свесив руки. И тогда маг рассмеялся сам. А потом ушел, приподняв на прощание шляпу.

— Может быть, в спину? — сам себе не веря, произнес Кей и даже достал нож.

Конечно же, он понимал, что поразить мага не сможет ни при каких условиях. Однако на душе было неспокойно, и Кей все-таки пошел за Ираклиазом. Он наверняка потерял бы его в лабиринте переходов, но случай вывел его именно к той двери, за которой минутой раньше скрылся маг. Кей хотел войти и уже взялся за дверную рукоять, но услышал голоса и замер.

— Алатриэль, ты должна понять меня! — Маг, похоже, немного сердился. — Я столько лет возводил эту стену, а теперь…

— А теперь ты отпустишь отряд и сам выступишь за ним сразу, как закончишь свои личные дела, — ответил ему женский голос с твердым эльфийским акцентом.

Кей вздрогнул: в замке есть и эльфа? Почему в таком случае она говорит с Ираклиазом не на своем языке?

— Мы потеряем не только Истиен, но и Ульшан, что гораздо тяжелее, — продолжал убеждать собеседницу Ираклиаз. — Много лет университет делает из головорезов людей с широкими взглядами, способных воспринять идеи свободы. Значит, все это было зря?

— Ничуть, — ответила эльфа. — Каждый такой человек сыграет свою роль. Но именно теперь Викенне угрожает опасность. Отстоять ее не удастся. Это значит, что воины должны уйти. Ты же не хочешь остаться один? Или решил поближе пообщаться с родственниками?

— Хватит уже тыкать мне в нос моим происхождением! — взревел маг. — Алатриэль, ты не имеешь права так со мной обращаться!

— Ты потерял спокойствие, а вместе с ним и лицо. — В голосе Алатриэль еще явственнее послышалась насмешка. — Между тем бессмертные так себя не ведут. Тем более в присутствии чужих… Ты не в обиде, Спенсо?

— Нет, — ответил дрожащий голос, принадлежащий человеку. — Я ни в коем случае не позволю себе обижаться на вас, госпожа Алатриэль.

— Ты правильно поступил, что прискакал в Викенну, узнав плохие новости, — похвалила его эльфа. — Мы не забудем тебя, когда наступит эра свободы. Ждать не так уж долго… Но теперь придется отступить.

— Я хочу только сказать… Я не спорю, но я хочу сказать, что эти разбойники преступили все законы, что они не имеют никакого права вмешиваться в работу магистрата! — хрипло и быстро заговорил Спенсо. — Я думаю, что если отряд ваших лучников сейчас прибудет в Ульшан, то погромы немедленно прекратятся. Все можно очень быстро вернуть обратно!

— Ты не знаешь того, что знаю я, Спенсо. — Алатриэль осталась непреклонной. — Законы не имеют той силы, которую им склонны приписывать неверно образованные люди. Есть сила, а закон лишь ее провозвестник. Пока сила в Истиене была на нашей стороне, на нашей стороне были и законы. Завтра эти разбойники, как ты их называешь, примут другие законы. Если они рискнули выступить открыто, заявить свое право на Ульшан — значит, им есть чем ответить на наш ход. Поэтому отряд уходит, Ираклиаз. Немедленно передай мой приказ сотнику. Если ты беспокоишься за свою личную безопасность, если демон еще угрожает тебе, то оставь несколько бойцов.

— Обойдусь, — угрюмо ответил Ираклиаз. — Дело не в моей безопасности, а в наших завоеваниях.

— В каждой войне приходится отступать. Главное — избавься от пророчества, что висит над тобой словно меч. Тогда мы будем рады видеть тебя в Скальном Уделе. До тех пор…

— Я все понял! Спенсо, ты убедился в нашей силе?

— Я никогда и не сомневался в ней, господин высокий маг! Я предан свободе! Но когда я увидел этот шар, я испытал счастье от того, что мне оказано такое доверие, и…

— Хватит, — попросила эльфа. — Меня ждут дела, Ираклиаз.

Тут же она перешла на эльфийский, и ни Кей, ни Спенсо, стоявший в комнате рядом с волшебным шаром, ни слова не поняли. Ираклиаз отвечал эльфе резко, отрывисто. Кей понял, что разговор с далеким Скальным Уделом вот-вот закончится, и отошел от двери. Вскоре она распахнулась, пропуская мага и Спенсо. Они о чем-то беседовали, но у Римти не было времени вслушиваться. Оба шли в его сторону и увлеклись беседой! Это шанс отомстить, шанс уберечь Элоиз от бессмысленного нападения на мага.

Кей, стараясь ступать неслышно, добежал до галереи, спрятался за углом, сжимая нож. Сердце билось так громко, что он даже не слышал шагов идущих. Поэт никогда не был храбрецом, да и убийцей тоже. Наконец слева что-то мелькнуло, и Кей, чувствуя, что опаздывает, ударил. Клинок неожиданно легко вошел в грудь человека — это был Спенсо. Он пришел на галерею один, маг успел свернуть куда-то раньше.

Умирал Спенсо бесшумно, только часто и мелко дышал, глядя то на Кея, то на свою рану. Он не жаловался и не проклинал, просто ждал смерти. Когда она пришла, поэт оттащил мертвеца за ноги в темный угол и изнанкой плаща как смог вытер кровь с каменных плит. Кей не сожалел об убийстве — этот тщедушный человечек, которого он видел рядом с Ираклиазом в университетском городке, тоже был не безгрешен.

И все же месть, которая казалась такой близкой, не свершилась. Кей особенно остро почувствовал собственное бессилие. Пусть уйдет отряд лучников, все равно и он сам, и профессор, и Агнеша, и, конечно же, Элоиз остаются пленниками Ираклиаза. Без его позволения нельзя выйти из Викенны, дворец опутан сетью заклинаний. А еще мага нельзя убить, его может победить только более сильный маг.

Кей добрел до своей спальни и повалился на кровать. Вскоре постучался тот полуэльф, что прислуживал за столом, и сообщил, что обед подан весь, кроме десерта, которого не будет, потому что повар уже ушел и он, кучер, тоже уходит. Поэт не поднял головы, его мало интересовал и обед, и уход остроухих лучников.

14

Агнеша на приглашение пообедать тоже сначала ничего не ответила. Но потом решила, что просидеть у треснувшего зеркальца половину дня, плача над своей несчастной судьбой, — это и так большая роскошь. Она заставила себя умыться и одеться, заглянула к профессору, убедилась, что он продолжает храпеть, и постучала к Кею. Поэт не ответил, и Агнеша зашла.

— Чем-то у тебя пахнет, — тут же почувствовала девушка неладное. — Кровь?.. Кей!

Она рывком перевернула его на спину, но хотя плащ поэта действительно был перемазан в крови, сам Римти чувствовал себя довольно сносно.

— «Что ты кричишь? — хмуро поинтересовался он. — Все плохое уже случилось.

— Возможно, — не стала спорить Агнеша. — Я слышала, что часть эльфов ушла…

— Все ушли, кроме Ираклиаза, — уверенно ответил Кей. — Но нам это не поможет, дворец — ловушка. Я сегодня обежал все, что смог, но вот чего не видел — так это выхода. Маг нас не отпустит.

— Может, ты и прав, — не стала спорить девушка. — Но, как бы плохи ни были дела, глупо дать обеду остынуть. Идем, разбудим и накормим папочку, кто-то же должен позаботиться о нем. А то так и умрет во сне от истощения.

Кей сначала отказался, но, представив, что опять останется один, передумал. Состоялась уже знакомая сцена пробуждения Хлумиза, и поэт подумал какой-то маленькой, не охваченной тоской частью сознания, что сможет когда-нибудь зарабатывать оживлением мертвецов — это не должно быть намного труднее.

Ираклиаза за столом не оказалось, как, впрочем, и четы демонов в человеческих телах — судя по грязным тарелкам, они уже успели перекусить. Люди расселись в тишине. Замок и прежде изнутри производил мрачное впечатление, а теперь, когда он почти опустел, становилось жутко. Только профессора это совершенно не волновало. Он, едва подняв бутылку и зевая, наполнил стакан первый раз, уже гораздо живее — второй, а после четвертого захотел поговорить.

— Вселенная, благодарю тебя! — начал Хлумиз патетически, обращаясь почему-то к Кею. — А слыхали ли вы, друзья мои, о стране, в которой небо от земли отделяет крошечное расстояние, всего в локоть? Люди там живут лежа, птицы не летают, а бегают по траве. Деревья, если позволить им вырасти, проткнут небо, и тогда начнется Последний Потоп, поэтому их все время подпиливают.

— Нет, не слыхали, папочка, — прервала его Агнеша. — Не поговорить ли нам о более интересных вещах?

— Более интересных? — обиженно протянул Хлумиз. — Так-так.

— Отец, отряд эльфов покинул Викенну. Что-то случилось. Демоны, которых ты должен был остановить, проникли в замок, но охотятся не на герцога, который вовсе не герцог, а на Ираклиаза. Я все верно говорю, Кей?

— Наверное, — хмыкнул поэт. — Хотел бы я еще знать, откуда тебе известно про герцога, что он не герцог…

— Я понял! — перебил его профессор. — Вот что… герцог — это на самом деле я. Ты мне не дочь, а жена, а Кей — наш сын, гном!

По вытянувшимся лицам собеседников Хлумиз понял, что сказал что-то неправильное. Но ему-то показалось, что эта небылица лучше той, что рассказала Агнеша! То есть Вселенная, воспользовавшись образом девушки. Смущенный профессор притих.

— Хватит вам пить, папа, — строго сказала Агнеша. — Впрочем, по вас не поймешь, много вы знаете или мало… Кей, тебе известно что-нибудь еще, полезное для нас?

Поэт задумался. Про Спенсо, лежащего где-то в темном углу, он решил не упоминать — кому это поможет? Разговор Ираклиаза с Алатриэль тоже не касался узников Викенны. Вот разве что…

— Ираклиаз остался здесь, чтобы решить какие-то личные проблемы, — сообщил он. — До тех пор, пока над ним висит какое-то пророчество, он не может покинуть замок. Только я не знаю, в чем тут дело.

— Хорошо. — Агнеша отчего-то не поинтересовалась, где добыл эти новости Кей. — Пророчество… А еще мы никак не могли понять, зачем здесь профессор, если есть Ираклиаз. Но теперь известно, что демон, упырь, пришел убить не герцога, а самого мага. Значит, вы, господин Хлумиз… то есть папа, должны как-то защитить именно его.

Профессор поднял голову от тарелки и даже испугался, увидев холодную враждебность в глазах сотрапезников. Он не прислушивался к их разговору и теперь понимал только, что чем-то прогневил Вселенную.

— Что мне делать? — решил наконец Хлумиз спросить прямо. — Вселенная, я не люблю загадок!

— Для начала — поменьше пить! — не удержалась Агнеша.

— А мне нравится, когда наш профессор во хмелю! — не согласился с ней Ираклиаз, появляясь в трапезной. Если полуэльф и выглядел не таким уверенным в себе, как прежде, то совсем чуть-чуть. — Вот и теперь: по голосу могу предположить, что господин Хлумиз проглотил уже немало спиртного, но содержание его вопроса мне нравится. Что ему следует делать? Я готов посоветовать.

— Вот как? — нахмурился Хлумиз, которому очень не нравился этот образ Вселенной. Чем же он, профессор, так ее рассердил? — Так-так.

— Так-так, — повторил, улыбаясь, маг. — Профессор, вы с самого начала пытались меня запутать, и вам это удалось, сознаюсь. Вчера я совсем было сбросил вас со счетов… Однако новости из Ульшана заставили меня по-новому взглянуть на наши разговоры. Драконы, которые могут становиться то очень маленькими, то очень большими и готовы насытиться крошкой… Вы мне угрожали, а я не понял. Приношу свои извинения. Что ж, ночью я едва не поплатился за слепоту: протрезвевшая демоница, сорвавшаяся с привязи, едва не дотянулась до меня своими зубками.

Ираклиаз замолчал, видимо, ожидая, что профессор продолжит разговор, но тот выдавил лишь обычное:

— Вот как?

— Да, вот так! — уже суровее подтвердил маг. — И не забывайте, между прочим, что здесь ваша дочь!

— Так-так, — только и ответил Хлумиз, посмотрев на Агнешу, про которую и не думал забывать.

Если когда-нибудь и хотелось Агнеше на весь мир закричать, что она не имеет к профессору никакого отношения, то это был как раз такой момент. Однако из чувства собственного достоинства девушка сдержалась.

— Что вы имеете в виду, господин маг? Это угроза?

— А вы сообразительны, юная госпожа, — сверкнул белыми зубами Ираклиаз. — Впрочем, вас это не касается, я разговариваю с профессором.

— Как его секретарь… — Кей прокашлялся. — Как личный секретарь господина профессора Хлумиза, я должен заявить, что вы не имеете никакого права…

— А вот вы не слишком умны, таким мне с самого начала и показались, — осадил его маг. — Лучше вам помолчать, молодой че-ло-век, чтобы не молчать потом всю оставшуюся жизнь, а она может оказаться длинной, но мучительной.

Кей сглотнул. Про эльфийских магов много нехорошего болтали ребята из Сатиса-у-Намерона. От полукровки приходилось ждать того же, только хуже.

— Значит, господин по-лу-эльф, вы пытаетесь спасти свою жизнь, угрожая профессору моей смертью?! — отчеканила Агнеша. — Позабыли спросить меня!

— Ну, хватит. — Ираклиаз взмахнул руками в стороны, и оба неприятных для него собеседника неожиданно для себя оказались не способны произнести ни слова. — Хватит. У меня не так уж много времени. Господин Хлумиз, вернемся к нашим драконам, которые могут быть то большими, а то маленькими и незаметными, сытыми одной крошкой… Какую именно крошку вы просите за свою помощь?

Хлумиз недоуменно взирал на беззвучно разевающих рот Кея и Агнешу. Пожалуй, впервые за все последние годы он позабыл про Вселенную и задался вопросом: что случилось с этими людьми?

— Профессор! — Полуэльф одним длинным, но молниеносным взмахом выхватил меч и поднес его к горлу Агнеши. — Это ваша дочь! Извольте отвечать на мои вопросы!

— У меня тоже есть вопросы, — тут же заговорил профессор. Однако, прежде чем продолжить, наполнил свой бокал. — Что я должен сделать? Чего вы от меня хотите?

— Исполнения пророчества, — вздохнул Ираклиаз, опустил меч и присел напротив Хлумиза. — Некоторое время назад у меня случилась неприятность… Женщина зачала вместо одного ребенка сразу двух, а я этого не предусмотрел. Когда я попросил своих друзей заглянуть в будущее и узнать, чем эта ошибка может грозить мне в будущем, появилось пророчество. Мое личное пророчество, — раздраженно подчеркнул он. — Возможно, вы не знаете наших обычаев… А я эльф на пять шестых! Маг не маг, если его будущее не свободно от предопределения. Но я допустил ошибку. Я получил личное пророчество.

— Вот как? — Профессор, будто торопясь, опять наполнил стакан. — Продолжайте!

— Продолжать? — Ираклиаз посмотрел на Хлумиза с нескрываемым презрением. — Вам нравится унижать эльфа? Как и всем людям… Я уверен, что пророчество вам известно — к сожалению, мои друзья не сохранили его в тайне. «Если демон дойдет до Викенны, то и остановится только в Викенне. В этом поможет только большой человек из Ульшана по имени Хлумиз» — это, конечно, перевод. Демон, как вы хорошо знаете, до Викенны дошел. Теперь я называю цену своей смерти: ваша смерть и смерть вашей дочери. А вы назовите цену моей жизни. Ну как? Я достаточно унизился перед вами?

«Осторожно, профессор! — хотелось кричать Агнеше. — Он напуган, эльф может говорить так, только если напуган до предела! Бессмертные ценят свою жизнь во много раз дороже, чем люди! Обманите его, обведите вокруг пальца, пока он в панике! Не убивайте Элоиз!»

Эльфийские пророчества имеют скверное обыкновение сбываться. Это чуждая людям магия, видения эльфов-провидцев математически точны. Именно поэтому Ираклиаз так встревожен: он не надеется на случай, как мог бы надеяться на его месте человек, но просто знает, что без помощи профессора обречен. Демон достиг Викенны… И только здесь может быть остановлен. Теперь, если маг убежит, он будет считаться эльфами за мертвеца — и не зря.

— Пусть они снова говорят, — попросил Хлумиз, не понимавший жестикуляции друзей. — Вселенная, пусть все будет как раньше!

— Какая еще Вселенная? — скривился Ираклиаз. — Хватит шутить. Я не хочу, чтобы нам мешали.

— Они не будут мешать, — молитвенно сложил руки профессор. — Просто пусть говорят.

Маг оглянулся. Агнеша сидела смирно, разглядывая потолок, Кей сложил руки на груди.

— Хорошо, — кивнул Ираклиаз. — Но только если они не будут мешать.

Взмах руками — и способность говорить вернулась к обоим. Агнеша едва успела прикусить язык, чтобы не закричать.

— А теперь ваша цена, профессор, — опять потребовал маг. — Время идет! Ваша дочь может умирать долго и таким причудливым способом, что ни в каких дальних странах о нем и не слыхивали. Чего вы хотите?

— Я хочу, чтобы все было как раньше, — попросил Хлумиз, привставая, чтобы дотянуться до очередной бутылки. Его толстые щеки обвисли, в неравной борьбе со Вселенной профессор как-то сразу постарел.

— В Ульшане? — уточнил маг.

— В Ульшане, — подтвердил Хлумиз. — Там, где улица Ровная, университет, «Для солидных господ», Ннуни…

— Это я вам обещаю, даже готов поклясться, что все будет как раньше, — ухмыльнулся Ираклиаз. — Если вы думаете, профессор, что отряд моих лучников ушел туда воевать с вашими друзьями, то вы ошибаетесь. Эльфы ушли далеко на восток… Скоро в Ульшане все будет как раньше, оттуда, наверное, уже вышибли всех, кто не похож на человека. Как видите, я с вами откровенен. Что-нибудь еще?

Ираклиаз ждал настоящего желания: с такого мага, как он, есть что взять знающему человеку. Он даже хотел, чтобы цена оказалась высока: эльфы любят платить больше, чем просят.

— Хочу вернуться с Агнешей и Кеем обратно домой, — высказал следующее пожелание Хлумиз.

Кей даже застонал. Что за игру ведет профессор? Чего добивается? Неужели он согласится убить Элоиз, защищая этого мерзавца?

— После того, как пророчество исполнится, вы свободны. Слово эльфа.

— Ну… — Хлумиз почесал затылок. — Пусть тогда исполняется.

— Ладно, — сдался маг. Именно сдался, потому что не заплатить настоящей цены — недостойно. — Я не знаю, в чем ваш интерес. Но подозреваю, что он не меньше моего. Что ж, у нас даже осталось немного времени до заката.

— Отчего до заката? — быстро спросил Римти.

— Белый брат не умеет сражаться, — усмехнулся ему миг. — Он лишь ходит вокруг, он лишь ищет подступы. Но нападать будет черная сестра. А она приходит ночью, человек… Черная сестра жестока. Хотя ты ее знаешь с другой стороны, я не сумел вам помешать. Тем приятнее тебе будет видеть ее смерть!

Ираклиаз поднялся и быстро вышел из трапезной. Кей и Агнеша тоже встали со своих мест, с двух сторон подошли к нервно прихлебывающему вино профессору.

— Не смей его трогать! — потребовала девушка. — Папа, отойдите от своего секретаря!

— Он хочет ее убить! — Рука Кея сжималась и разжималась, никак не решаясь выхватить нож. — Он обещал ему ее убить!

— Профессор еще может передумать! — заступалась Агнеша. — Он мог обмануть полукровку!

— А если нет?! Эльфийское пророчество!

— Все равно ты не имеешь права трогать безобидного старика! Я тоже не хочу, чтобы с Элоизом что-нибудь случилось!

Кей сник. Он действительно не мог поступить с профессором, как с мерзавцем Спенсо. В поисках выхода поэт окинул взором столовую и вдруг с воплем кинулся вдоль стола, собирая в охапку бутылки.

— Что с тобой? — нахмурилась Агнеша.

— Ты сказала, что папа должен меньше пить? — вопил Кей. — Нет, твой папа сейчас должен выпить побольше!

Профессор не возражал, хотя и поглядывал на беснующеюся Кея с подозрением. Дочь, как ни странно, возражать не стала. Правда, Агнеша и не повеселела, думая о чем-то своем. Наконец, едва ли не силой влив в совершенно пьяного Хлумиза последние капли, Кей остался доволен.

— Вот и отлично. Теперь — все! Пусть маг попробует чего-то добиться от нашего старика! — Римти торжествующе похлопал храпящего на столе профессора по макушке.

— Здесь ты его не оставишь, — предупредила Агнеша. — До заката еще далеко, так что хоть надорвись, но отнеси его в спальню.

— И отнесу! — храбрился Кей. — При чем здесь закат?

Далеко от них шагал по освещенным факелами коридорам Ираклиаз и посмеивался. Голоса Кея и Агнеши здесь звучали громко, четко.

— Только людишки могут предположить, что вино сильнее пророчества! — буркнул он по-эльфийски.

Ираклиаз храбрился, но так и не мог решить: верить ли старому профессору? Если он не поможет, то не поможет уже никто, прославленный маг погибнет от руки собственного неудачного творения. Почему-то демон, скроенный из одного тела и двух душ, взбунтовался. Ошибка, произошедшая в самом начале, испортила все. Но была у мага и козырная карта: дочь Хлумиза. На закате она должна быть рядом, на расстоянии удара мечом.

15

Протащив профессора по длинному коридору и уложив на кровать, Кей почувствовал нешуточную усталость. Пользуясь шириной кровати, он примостился рядом и почти сразу уснул. Во сне к нему снова ползла, словно змея, забытая под кроватью веревка, но это видение поэт сразу же забыл, когда его растолкала Агнеша.

— Что случилось? — недовольно потянулся Кей.

— Смотри!

Римти повернул голову и застыл от удивления. Самостоятельно поднявшийся с кровати профессор умывался из кувшина и шумно фыркал. Выглядело это странным еще и потому, что Хлумиз проделывал это в сюртуке и шляпе.

— Профессор, вам нехорошо?

— Я прекрасно себя чувствую! — пробасил Хлумиз. — Благодарю тебя, Вселенная!

— Он его отрезвил, — улыбнулась Агнеша, хотя улыбка вышла довольно кислой. — Неужели ты думал, что для такого мага, как Ираклиаз, это представляет какие-то трудности?

— Что же теперь делать?

— Не знаю. Скоро закат.

Дверь широко распахнулась. На пороге появился маг с обнаженным мечом в руке, за его спиной переминались, также вооруженные, герцог и его сестра. Ираклиаз собрал для последнего боя все имеющиеся силы, не побрезговав даже раздвоенным, неполноценным демоном.

— Да, юная госпожа, скоро закат. Идите ко мне — надеюсь, применять к вам заклинания не придется?

Сопротивляться было бесполезно, и Агнеша послушно пошла к Ираклиазу. Вслед за ней потопал, едва успевая переставлять трость, профессор.

— Правильно, господин Хлумиз, — одобрил его поведение маг. — Будьте рядом, чтобы я мог вас защитить. Не знаю, что у вас имеется в арсенале… Наверное, вы очень умный человек. Но не маг, это я вижу точно. Значит, у вас должен быть какой-то план. Хочу вам еще раз напомнить: ваша дочь пляшет на лезвии моего меча.

Ираклиаз огляделся. Все вроде бы на месте… В огромном замке осталось только восемь тел и восемь душ. Маг не испытывал страха, выходя на битву, которая с равным успехом могла закончиться победой или поражением. Страх — унижающее чувство… Но умереть — значит, унизиться в глазах колдунов Скального Удела еще больше.

— Солнце заходит, — бросил маг взгляд через стрельчатое окно. — Я думаю, что демон нападет вскоре после заката, будьте готовы. Кей, в войне все средства хороши. Если нам пригодится ваш нож, то можете рассчитывать на мою дружбу.

— Никогда… — процедил сквозь зубы Римти. — Можете рассчитывать, что я всажу вам нож в спину, как только смогу это сделать. Профессор, не выступайте на стороне полуэльфа, лучше умереть всем!

Ираклиаз взмахнул рукой, и секретарь профессора замолчал. Возможно, маг собирался еще и обездвижить потенциального врага или просто убить, но вдруг ахнул и выругался по-эльфийски. Никто еще ничего не понял, но все уловили легкий ветерок, подувший от окна.

В самых последних лучах заходящего солнца, глядя в едва заметное отражение в стекле, появился Элоиз. Ему было очень трудно, демон кричал от боли, протаскивая свой образ через грязное стекло. Мгновение, и он уже полностью переместился в зал. Прежде чем даже Ираклиаз успел выхватить меч, Элоиз обернулся, и тут же солнце зашло. Вместе с ним исчез и мужчина, на его месте возникла черноволосая смуглая женщина, которая сразу же превратилась в черную птицу.

Используя свойства обоих своих состояний, демон с двойной душой сумел появиться перед врагом неожиданно. Но нужно было еще успеть напасть, а в руке мага уже блеснул меч. Черная птица отчего-то полетела не прямо на Ираклиаза, а несколько в сторону, к ничего не предпринимавшим близнецам. Из клинка мага вырвался мощный зеленый луч, направленный на врага. Но прежде чем встретиться с птицей, этот луч перекрестился с другим, красным — продолжением стилета Агнеши.

Громкий хлопок сопроводил эту встречу двух лучей, и мгновенно возникшее облако из красных искр накрыло собой близнецов и коснулось Ираклиаза. Тут же в скопище горящих искр с пронзительным тонким воем влетела птица. За этот кратчайший промежуток времени все, что успел сделать Кей, — это перевести взгляд на девушку. Агнеша, по-прежнему держа стилет двумя руками, замахивалась. Удар пришелся в загривок высокого Ираклиаза. Маг почему-то даже не вздрогнул, продолжая смотреть на мерцающее облачко. После второго удара он покачнулся и медленно повалился лицом вперед.

Красные искорки быстро сгорали в воздухе, запахло чем-то сладким. Маг без движения лежал на полу, головой оставаясь в этом странном облаке. Агнеша присела и в третий раз вонзила стилет, все еще светящийся багровым, теперь в поясницу. Раздался отвратительный хруст, но Ираклиаз даже не пошевелился.

— Мертв! — выкрикнул в какой-то странной эйфории Кей. — Мертв!

Он не услышал своего голоса — заклинание немоты, наложенное Ираклиазом, все еще действовало.

— Осторожно! — Агнеша покатилась по каменным плитам, едва увернувшись от встречи с черной птицей.

Демон с отвратительным клекотом бился на полу, потеряв всякую ориентацию. Сильные крылья пытались поднять его в воздух, но двигались несогласованно, когти лап скребли по камню, мерзкая голова болталась из стороны в сторону. Теперь, когда демона можно было рассмотреть, он вовсе не походил на птицу. Скорее уж на гигантскую летучую мышь, но выглядел куда гаже любой из них.

Стилет Агнеши снова выпустил красный луч, которым она попыталась достать демона, но лишь немного зацепила. Визг стал еще тоньше, существо вдруг с необычайной скоростью полетело вверх, к потолку, врезалось в него и кувырком упало почти на голову Кею. Он лишь чудом успел отпрыгнуть, споткнувшись при этом о лежащих возле мага близнецов.

— Осторожно! — опять закричала Агнеша. — Он набирает силу, бегите!

Демон опять взлетел, теперь ровнее, и понесся над самым полом прямо к профессору. Хлумиз с удивительной для себя резвостью запустил в него тростью, а сам кинулся бежать. Не снижая скорости, не изменив даже направления, лишь мгновенно повернувшись вокруг оси, демон избежал встречи с тяжелой тростью.

— Падайте, отец! — взвизгнула Агнеша, но было слишком поздно.

Девушка вскинула стилет, но он уже израсходовал всю накопленную энергию и не смог бы помочь даже хозяйке. Профессор успел сделать еще несколько шагов, и черное, непрерывно кричащее существо настигло толстяка, оба покатились на пол. На счастье Хлумиза, они тут же врезались в приоткрытую дверь спальни Кея, и дубовые доски затрещали в когтях демона.

Сбрасывая окровавленные лохмотья, оставшиеся от сюртука, профессор на четвереньках вполз в спальню. При этом он тоже закричал хриплым басом. Агнеша побежала на помощь, шагнул вслед за ней и Римти, но никто из них не успевал. Да и помощь оказалась бы невелика — за считанные мгновения измочалив дубовую дверь, демон с нечеловеческой скоростью, вполне вернув себе координацию, опять кинулся за жертвой.

Обезумевший Хлумиз собрался, видимо, спрятаться под кроватью, но позабыл о своей комплекции. Живот не дал старику распластаться на полу, и он головой таранил широкое ложе. Удар оказался так силен, что кровать отодвинулась в сторону, открыв часть темного прямоугольника на полу, покрытого пылью и мелким мусором. Демон настиг профессора, раскинул во всю ширь перепончатые крылья, чтобы погасить скорость, и вонзил когти в жирную спину.

Веревка попалась под руку Хлумизу совершенно случайно. Оброненная Кеем в проведенную с Элоиз ночь, она пролежала бы под кроватью еще сотню лет, не замеченная нерадивыми уборщиками, если бы профессор не сдвинул ложе в сторону. Судорожно стиснув веревку, Хлумиз этим единственным оружием хлестнул, не глядя назад, хлестнул, не думая, ни на что не надеясь. Но странным образом петля оказалась на голове демона, и хватка черного существа мгновенно ослабла. Оно закричало еще тоньше, еще пронзительней, попыталось взлететь, протащив запутавшегося в спасительной веревке Хлумиза несколько шагов, и наконец, полузадушенное, рухнуло на пол.

— Души его, души! — Агнеше казалось, что она никогда не сможет пробежать через комнату, пространство будто вытянулось, время стало бесконечным. Девушка видела, как демон зацепил волшебную веревку когтем, еще немного, и он выскользнет из петли… — Души!

Нет, из петли невозможно выскользнуть, ее заговорил великий маг Ираклиаз. Да и нет больше крылатого демона, на полу корчилась Элоиз, черноволосая смуглая девушка. Профессор тянул за веревку, продолжая подвывать, петля затягивалась.

— Оставь ее! — Голос, отнятый магом, вернулся к Кею. Поэт вытащил нож, пошел на Хлумиза. — Оставь ее!

— Нет! — На пути Римти встала растрепанная Агнеша. — Это не она!

— Это не она… — эхом повторили сзади.

Кей обернулся и увидел сестру герцога. Она смотрела на Кея и улыбалась.

— Это не она! Я — Элоиз.

Поэт опять посмотрел на профессора. Хлумиз замолчал, но, пыхтя, продолжал тянуть. Тело рывками двигалось к нему, безжизненное, но все еще прекрасное.

— Так сбываются пророчества, — сказала Агнеша. — Надо ее повесить. Помоги мне, Кей.

16

Агнеша еще не успела закончить перевязывать профессору израненную спину, а тот уже крепко спал. Девушка прикрыла его одеялом, встала с кровати и увидела Кея, прислонившегося к разбитому косяку.

— С тобой все в порядке? — Агнеша дотронулась до плеча Римти.

— Да, все в порядке… — Поэт не отрываясь смотрел на повешенную.

Всегда довольно высокая, теперь Элоиз вытянулась еще больше. Подвешенная к факельному канделябру, она почти доставала ногами до пола. Голова вывернулась набок, лицо накрыли пряди черных волос.

— На рассвете она умрет.

— Не она, — поправила Агнеша. — Умрет демон. А Элоиз будет жить. И Элоиз тоже.

Сквозь приоткрытую дверь в бывшую спальню Агнеши оба могли видеть близнецов. Они стояли, взявшись за руки, и разговаривали о чем-то шепотом. Это продолжалось уже почти час и, наверное, будет продолжаться еще долго.

— Им есть о чем поговорить, — вздохнула Агнеша. — Впервые встретились.

— Да, — сухо согласился Кей.

— Не расстраивайся! Ты привыкнешь к ее новому лицу. Но поэт знал, что не привыкнет. Конечно, теперь сестра герцога выглядела иначе: в глазах засветился ум, на губах то и дело вспыхивала приятная улыбка… Но Кея эта женщина совершенно не привлекала.

— Она совсем другая. И он?

— И он, — кивнула Агнеша. — Но не торопись решать! Времени теперь достаточно.

— Достаточно… — повторил Кей. — А из замка мы сумеем выйти?

— Да, большинство заклинаний было связано с Ираклиазом, теперь они теряют силу. Я выведу тебя… Ты ведь не откажешься сходить в город?

— Конечно, нет, в Викенне мне больше делать нечего.

— Не торопись решать. Может быть, она еще вспомнит о тебе, — неуверенно предположила Агнеша. — Ладно, оставим это. Вот, я написала записку. В Ульшане сейчас должны быть пришлые люди, ты легко их найдешь. Одному из трех надо отдать письмо и сказать, что оно от Агнеши. Или в крайнем случае передай его кондитеру из лавочки прямо напротив дома профессора, он сам найдет адресатов.

— Хорошо, я все сделаю. Выпустишь меня сейчас?

— Нет, чарам нужно время, чтобы рассеяться. Придется подождать рассвета… Все кончилось, Кей.

— Я понимаю.

Близнецы в комнате тихо рассмеялись. Для них ничего не кончилось, все только начиналось. Герцог Истиенский и его сестра, владетели замка Викенна…

— Заберу-ка я с собой профессора. Правда, идти будем медленнее, но что ему здесь делать?

— Я тоже хотела тебя об этом попросить! — обрадовалась Агнеша. — Все-таки замок — опасное местечко, а у меня не будет времени присматривать за стариком.

— И вот еще что хотел спросить… — замялся Кей. — Почему Ираклиаз не узнал в тебе мага?

— Это отдельное искусство, меня долго ему учили. Но, по сути, он сам виноват: слишком мало уделил мне внимания. Иначе ничего бы не помогло, он был очень силен, этот полукровка… Не то что я.

— Не прибедняйся, ты все сделала отлично!

— Что ты! Я ведь лишь ученица тех… Тех, кто заботится о всех нас, — усмехнулась Агнеша. — У меня, кстати, седых волос не появилось? Я и не надеялась, что задуманное получится. Везение… И пророчество, конечно. Пока вы с профессором спали, я нашептала в зеркало послание Элоизу. Но не была уверена, что он слышал хоть слово! А он не мог ответить, Ираклиаз бы услышал. Но когда демон не атаковал мага, а полетел к близнецам, все стало ясно.

— Что ты сделала своим лучом? Поменяла их местами?

— Так не бывает! Нет, просто создала «облако духов», используя силу меча Ираклиаза. Будет знать, как поворачиваться ко мне спиной! Хотя нет, теперь уже не будет. — Агнеша фыркнула, покосилась на лежащее в зале тело мага. — Надо бы его убрать, что ли…

— А не оживет?

— Нет. Так вот, «облако духов» ослабляет до предела те нити, что привязывают душу к телу. Я надеялась, что раздвоенная душа демона захочет объединиться и натянет их еще сильнее, может быть, даже разорвет. А души близнецов из тела демона, наоборот, будут стремиться разделиться. Но могло случиться все, что угодно… Нам очень повезло. Повезло также, что Ираклиаз тоже попал в область действия заклинания, замедлился. Вот так.

— Случай, — покивал Кей. — Я всегда знал, что жизнь только из них и состоит. Не только человеческая, вообще всякая жизнь.

— Возможно.

Агнеша подошла к окну, уперлась лбом в стекло и замерла, будто собираясь так дожидаться рассвета.

— Что теперь в Ульшане? Я слышал какой-то разговор, но ничего толком не понял.

— В город должны были прийти наши отряды. Я ведь случайно оказалась в Викенне, на самом деле меня послали приглядеться к университету. Но все изменилось… Сейчас в Ульшане, скорее всего, уже тихо. Нелюдей выставили из города, магистрат принял новые законы под давлением протестующих жителей.

— А зачем выгонять нелюдей? — не понял Кей. — Эльфов я в Ульшане почти не видел.

— Видишь ли… Иначе просто нельзя. После Тримагорских войн союзники провозгласили всеобщее равенство. Все радовались, что наконец-то побеждены эльфы, что они больше не смогут кичиться своим превосходством, унижать других. Казалось, что начинается новая, счастливая эпоха. Но что получилось? Расы стали жить вместе, на огромных территориях они перемешиваются, города становятся общими и ничьими.

— Это плохо? — Римти вырос именно в таких условиях. — По-моему, так веселее. Все равно мы сильнее орков, да и гномов.

— Вот именно! Люди умнее орков, но бессмертные эльфы, обладающие опытом тысячелетий, всегда будут умнее людей. Смешение рас, свобода для всех — это свобода эльфов управлять. При равных условиях для всех они окажутся наверху просто потому, что лучшие. А разве лучшие не должны оказываться наверху? Это правильно, тогда всем становится хорошо. Орки занимаются тяжелой работой, гномы торгуют, а люди… тоже чем-то занимаются, и все служат эльфам, которые ими управляют. Тебе нравится этот мир?

— Не знаю, — пожал плечами поэт. — Что-то я не замечал эльфов, управляющих людьми.

— Все идет к тому, это же ясно! — У Агнеши разгорелись щеки. — По-другому и не получится, поэтому эльфы поддерживают новый порядок. Им не нужно лгать, они действительно за свободу для всех, за равенство и справедливость для каждой расы. Но расы не равны! Значит, само собой получится так, как выгодно эльфам.

— И что потом?

— Потом будет так, как они захотят. Но мы… Я и мои учителя, мы не допустим этого. Нас много, мы пока еще пользуемся поддержкой на человеческих землях. Многие недовольны наплывом орков, ведь у них каждый третий — вор. Гномы подминают под себя торговлю, причем действуют сообща, разоряют соперников из людей… У нас много союзников. Мы будем возвращать прежние порядки, народы должны жить раздельно.

Кей опять посмотрел на воркующих близнецов, потом перевел взгляд на тело демона. Ветер, качающий ветви деревьев за окном, не проникал между плотно пригнанных стекол, Элоиз висела неподвижно. Называть этим именем какую-то совершенно обыкновенную смешливую девчонку Кею не хотелось. Пусть уж лучше Элоиз умрет на рассвете.

— Конечно, это выглядит несправедливым, — снова заговорила Агнеша. — Тем более что, выгоняя сейчас орков из Ульшана, мы обрекаем на погромы и изгнание людей в городах орков. Скорее всего, это приведет к войне. Ну и пусть, так будет лучше для всех! Тримагорские войны не окончены, и ты сам это видел. Герцогством Истиен, которое всегда было нашим, преспокойно управляли эльфийские маги из Скального Удела! И сколько еще таких мест? Надо бороться, пока не поздно. В университете молодым ребятам туманят головы идеями общей свободы, они становятся не способны к борьбе. А приведет это к тому, что мы просто вымрем. Люди как раса проигрывают от смешения народов больше всех, потому что…

— Пойдем на кухню? — предложил Кей. — Найдем что-нибудь, съедим и выпьем. Отпразднуем твою победу.

— Нашу победу, — поправила его Агнеша. — Близнецов будем звать?

— Сами придут, если захотят.

Герцог и его сестра все шептались и шептались, держась за руки. Им сейчас никто не был нужен. Так же, как и висящей в петле Элоиз, как мертвому магу… Да и Кею, пожалуй, тоже.

17

К полудню путники одолели не больше трети расстояния до Ульшана — уж очень медленно передвигался профессор. Но Кея это ничуть не смущало, он никуда не торопился. Дорога была совершенно пуста, никто не спешил в Викенну с новостями о произошедшем в городе, ничто не отвлекало от со созерцания природы. Приближалась осень, первые ее краски уже нарушили торжество зелени…

— А еще где-то есть страна, в которой стоит вечная зима. Жителям приходится выращивать пшеницу прямо в домах, иначе она замерзнет. Для этого они вывели специальный сорт, растущий сверху вниз, и засевают ее на потолках. Эту пшеницу не надо даже жать: вызревая, зерно само вываливается из колосьев, его сметают в кучи и отвозят на мельницы. — Профессор понемногу иссякал, истории становились все короче. — Вселенная, долго нам еще идти?

— Долго, профессор, и привала мы делать не станем. Лучше доберемся до дома и уж там будем спать хоть трое суток.

— Когда я сплю, ничто не существует, кроме моих снов, — пробурчал Хлумиз. — Я знаю…

Профессор кутался в одеяло, восстановить разорванный демоном сюртук не удалось. Агнеша отдала Кею все деньги, при разумном использовании их хватит на месяц. Впрочем, зачем же использовать их разумно? Ведь за месяц все может измениться. Все может измениться даже за день или за час.

— Профессор, а что вы будете делать, если университет закроют?

— Вселенная, придумай что-нибудь сама! — запыхтел старик, размахивая тростью. — Я так много страдал! Я заслужил.

Дорога медленно ползет внизу, толкаемая ногами путников. Или это они идут по дороге, толкая себя? Кей представил так и эдак и пришел к выводу, что ему все равно. Впереди стены деревьев обрывались, там путь через Истиенский лес заканчивался, дальше поля. К вечеру они дойдут, если профессора не сморит усталость.

Хлумиз уже несколько раз пробовал уговорить Вселенную дать ему иллюзию чего-нибудь приятного, лучше всего — «Для солидных господ». Но образ долговязого парня, секретаря, только хмыкал, и сколько Хлумиз ни зажмуривал глаза, открывая, опять оказывался на дороге. Трость стала тяжелой, спина побаливала.

— Есть еще страна, где, напротив, вечное лето, причем такое жаркое, что вся растительность сгорает. Чтобы спастись от зноя, жители строят дома в реках. На их счастье, эти существа умеют дышать под водой и есть сырую рыбу. На поверхности они никогда не показываются, и оттого те земли считаются необитаемыми. Однако, плавая по рекам, следует быть осторожным, чтобы не запутаться в сетях, потому что это разгневает жителей и тогда…

— Профессор, а есть страна, где все хорошо? — прервал его поэт.

Хлумиз помолчал, морща лоб.

— Вселенная, но ведь никаких стран нет, а хорошо везде и всегда… — изрек он наконец.

— Везде и всегда, — повторил Кей.

Везде и всегда,

Куда ни пойдешь,

Есть хлеб и вода,

Есть правда и ложь…

— Нет никакой правды и никакой лжи! — возмутился Хлумиз. — И хлеба нет, и воды. И тебя нет.

— А вы — есть?

— Не знаю… Вселенная, я не хочу загадок! Я хочу иллюзии того напитка, что успокаивает нервы и веселит разум! Я заслужил, я столько страдал…

Кей рассмеялся, скользнул взглядом по обочине дороги и вдруг увидел бутылку. Она стояла на виду, ни от кого не скрываясь, и явно не имела хозяина. Поэт осторожно приблизился, огляделся. Никого. Поднял бутылку: солтвейн.

— Профессор, смотрите!

— Это не совсем то, что я хотел! — надул губы Хлумиз, однако шустро доковылял до Кея, отнял сосуд и мгновенно открыл.

Римти опять огляделся, стараясь быть внимательнее. Кто оставил бутылку? Зачем? Никаких следов, да и откуда им взяться — кроме проехавшего вчера отряда эльфов, здесь просто некому было ходить. Дорога вела только в Викенну, крестьянам в герцогский лес вход запрещен.

— Благодарю тебя, Вселенная! — отдувался Хлумиз, вливший в себя уже половину содержимого бутылки. — Но я так страдал… Скоро ли я окажусь дома?

— Предстоит пройти еще столько же, профессор.

Кей тоже не отказался бы промочить горло, но отнять бутылку у старика — все равно что конфету у ребенка. В лесу затрещали ветки. Поэт оглянулся, ожидая увидеть отошедшего по нужде хозяина солтвейна, но это оказался олень. Без всякого выражения посмотрев на людей, животное прыгнуло и сторону и сразу исчезло за деревьями.

Природа успокаивает душу

И поселяет в сердце мне покой.

Его, пожалуй, больше не нарушу

И в страсти страны не ступлю ногой.

Способность слагать отвратительные стихи полностью вернулась к поэту. Это было приятно: без своего единственною таланта Кей немного скучал.

— Идемте, профессор! Нам надо добраться хотя бы до предместий, прежде чем стемнеет! А пешком передвигаться — не то что в карете, еще шагать и шагать.

— Шагать и шагать… — вздохнул Хлумиз. — Вселенная, но зачем?

Хоть и не понимая смысла этого занятия, профессор все же тронулся с места. Путники дошли до последних деревьев, впереди раскинулись грязные поля, натянутые на холмы. Дорога вилась между ними, упорно приближаясь к Ульшану. Самого города еще не было видно, но направление можно было угадать безошибочно. Из-за холмов поднималось к небу множество черных столбов — погода стояла безветренная.

— Ульшан горит, — сообщил Кей, хотя Хлумиз и сам мог все видеть. — Я немного опасаюсь за ваш дом, профессор, но, скорее всего, это пожары в южных кварталах. Наверное, там было очень весело минувшей ночью.

Хлумиз, без особого интереса разглядывавший открывшийся вид, опять приложился к бутылке и влил в себя остатки солтвейна. Потом вытер губы и вручил пустую посудину Кею.

— Вы слышите, что я говорю? Возможно, ваш дом сгорел.

— Вот как? — Профессор пошел по дороге, равномерно постукивая тяжелой тростью. — Нет, не сгорел. Иллюзии не горят.

© И. Пронин, 2004.

СЕРГЕЙ ЛУКЬЯНЕНКО

Не спешу

Сжимая в одной руке надкушенный бутерброд, а в другой — бутылку кефира, черт озирался по сторонам. Выглядел он вполне заурядно: мятый старомодный костюм, шелковая рубашка, тупоносые туфли, галстук лопатой. Все черное, только на галстуке — алые языки пламени. Если бы не рожки, проглядывающие сквозь аккуратную прическу, и свешивающийся сзади хвост, черт походил бы на человека.

Толик отрешенно подумал, что в зале истории средних веков городского музея черт в костюме и при галстуке выглядит даже излишне модерново. Ему больше пошел бы сюртук или фрак.

— Что за напасть… — выплевывая непрожеванный бутерброд, изрек черт. Аккуратно поставил бутылку с кефиром на пол, покосился на Анатолия и попробовал длинным желтым ногтем меловую линию пентаграммы. В ноготь ударила искра. Черт пискнул и засунул палец в рот.

— Я думал, хвост будет длиннее, — сказал Толик.

Черт вздохнул, достал из кармана безупречно чистый носовой платок, постелил на пол. Положил на платок бутерброд. Легко подпрыгнул и коснулся свободной рукой потолка — высокого музейного потолка, до которого было метра четыре.

На этот раз искра была побольше. Черт захныкал, засунул в рот второй палец.

— В подвале тоже пентаграмма, — предупредил Толик.

— Обычно про пол и потолок забывают, — горько сказал черт. — Вы, люди, склонны к плоскостному мышлению…

Толик торжествующе усмехнулся. Покосился на шпаргалку и произнес:

— Итак, именем сил, подвластных мне, и именем сил неподвластных, равно как именем сил известных и неизвестных, заклинаю тебя оставаться на этом месте, огражденном линиями пентаграммы, повиноваться и служить мне до тех пор, пока я сам, явно и без принуждения, не отпущу тебя на свободу.

Черт слушал внимательно, но от колкости не удержался:

— Заучить не мог? По бумажке читаешь?

— Не хотелось бы ошибиться в единой букве, — серьезно ответил Толик. — Итак, приступим?

Вздохнув, черт уселся на пол и сказал:

— Расставим точки над «i»?

— Конечно.

— Ты вызвал не демона. Ты вызвал черта. Это гораздо серьезнее, молодой человек. Демон рано или поздно растерзал бы тебя. А я тебя обману — и заберу душу. Так что… зря, зря.

— У меня не было заклинания для вызова демона.

— Хочешь? — Черт засунул руку в карман. — Ты меня отпустишь, а я дам тебе заклинание по вызову демона. Все то же самое, только последствия менее неприятные.

— А что случится с моей душой за вызов демона?

Черт захихикал.

— Соображаешь… Мне она достанется.

— Тогда я отклоняю твое предложение.

— Хорошо, продолжим, — черт с тоской посмотрел на бутылку кефира. Внезапно вспылил: — Ну почему я? Почему именно я? Сто восемь лет никто не призывал чертей. Наигрались, успокоились, поняли, что нечистую силу не обмануть. И вот те раз — дежурство к концу подходит, решил подкрепиться, а тут ты со своей пентаграммой!

— Дежурство долгое?

— Не… — Черт скривился. — Год через два. Месяц оставался…

— Сочувствую. Но помочь ничем не могу.

— Итак, вы вызвали нечистую силу, — сухо и официально произнес черт. — Поздравляю. Вы должны принять или отклонить лицензионное соглашение.

— Зачитывай.

Черт сверкнул глазами и отчеканил:

— Принимая условия настоящего лицензионного соглашения, стороны берут на себя следующие обязательства. Первое. Нечистая сила, в дальнейшем — черт, обязуется исполнять любые желания клиента, касающиеся мирских дел. Все желания выполняются буквально. Желание должно быть высказано вслух и принимается к исполнению после произнесения слов «желание высказано, приступить к исполнению». Если формулировка желания допускает двоякое и более толкование, то черт вправе выполнять желание так, как ему угодно. Второе. Человек, в дальнейшем — клиент, обязуется предоставить свою бессмертную душу в вечное пользование черту, если выполнение желаний приведет к смерти клиента. Данное соглашение заключается на свой страх и риск и может быть дополнено взаимно согласованными условиями.

Анатолий кивнул. Текст лицензионного соглашения был ему знаком.

— Дополнения к лицензионному договору, — сказал он. — Первое. Язык, на котором формулируется желание — русский.

— Русский язык нелицензирован, — буркнул черт.

— Это еще с какого перепугу? Язык формулировки желаний — русский!

— Хорошо, — кивнул черт. — Хотя по умолчанию у нас принят суахили.

— Второе. Желания клиента включают в себя влияние на людей…

— Нет, нет и нет! — Черт вскочил. — Не могу. Запрещено! Это уже вмешательство в чужие души, не могу!

В общем-то, Анатолий и не надеялся, что этот пункт пройдет. Но проверить стоило.

— Ладно. Второе дополнение. Клиент получает бессмертие, которое включает в себя как полное биологическое здоровье и прекращение процесса старения, так и полную защиту от несчастных случаев, стихийных бедствий, эпидемий, агрессивных действий третьих лиц, а также всех подобных не перечисленных выше происшествий, прямо или косвенно ведущих к прекращению существования клиента или нарушению его здоровья.

— Ты не юрист? — спросил черт.

— Нет. Студент-историк.

— Понятно. Манускрипт раскопал где-нибудь в архиве… — Черт кивнул. — Случается. А как в музей проник? Зачем этот унылый средневековый колорит?

— Я здесь подрабатываю. Ночным сторожем. Итак, второе дополнение?

Черт понимающе кивнул и сварливо ответил:

— Что вам всем сдалось это бессмертие? Хорошо, второй пункт принимается с дополнением: «За исключением случаев, когда вред существованию и здоровью клиента причинен исполнением желаний клиента». Иначе, сам понимаешь, мне нет никакого интереса.

— Ты, конечно, будешь очень стараться, чтобы такой вред случился?

Черт усмехнулся.

— Третье дополнение, — сказал Анатолий. — Штрафные санкции. Если черт не сумеет выполнить какое-либо желание клиента, то договор считается односторонне расторгнутым со стороны клиента. Черт обязан и в дальнейшем выполнять все желания клиента, однако никаких прав на бессмертную душу клиента у него в дальнейшем уже не возникает. Договор также считается расторгнутым, если черт не сумеет поймать клиента на неточной формулировке до скончания времен.

Черт помотал головой.

— А придется, — сказал Анатолий. — Иначе для меня теряется весь смысл. Ты ведь рано или поздно меня подловишь на некорректно сформулированном желании…

Черт кивнул.

— И я буду обречен на вечные муки. Зачем мне такая радость? Нет, у меня должен быть шанс выиграть. Иначе неспортивно.

— Многого просишь… — пробормотал черт.

— Неужели сомневаешься в своей способности исполнить мои желания?

— Не сомневаюсь. Контракт составляли лучшие специалисты.

— Ну?

— Хорошо, третье дополнение принято. Что еще?

— Четвертое дополнение. Черт обязан не предпринимать никаких действий, ограничивающих свободу клиента или процесс его свободного волеизъявления. Черт также не должен компрометировать клиента, в том числе и путем разглашения факта существования договора.

— Это уже лишнее. — Черт пожал плечами. — Насчет разглашения — у нас у самих с этим строго. С меня шкуру сдерут, если вдруг… А насчет свободы… Допустим, устрою я землетрясение, завалю это здание камнями, что из того? Ты все равно будешь жив, согласно дополнению два, и потребуешь вытащить себя на поверхность, согласно основному тексту договора.

— А вдруг у меня рот окажется песком забит?

— Перестраховщик, — презрительно сказал черт. — Хорошо, принято твое четвертое дополнение.

— Пятое. Черт осуществляет техническую поддержку все время действие договора. Черт обязан явиться по желанию клиента в видимом только клиенту облике и объяснить последствия возможных действий клиента, ничего не утаивая и не вводя клиента в заблуждение. По первому же требованию клиента черт обязан исчезнуть и не докучать своим присутствием.

— Сурово. — Черт покачал головой. — Подготовился, да? Хорошо, принято.

— Подписываем, — решил Анатолий.

Черт порылся во внутреннем кармане пиджака и вытащил несколько сложенных листков. Быстро проглядел их, выбрал два листа и щелчком отправил по полу Анатолию.

— Внеси дополнения, — сказал Анатолий.

— Зачем? Стандартная форма номер восемь. Неужели ты думаешь, что твои дополнения столь оригинальны?

Толик поднял один лист, развернул. Отпечатанный типографским способом бланк был озаглавлен «Договор Человека с Нечистой Силой. Вариант восемь».

Дополнения и в самом деле совпадали.

— Кровью или можно шариковой ручкой?

— Лучше бы кровью… — замялся черт. — У нас такие ретрограды сидят… Нет, в крайнем случае…

Анатолий молча достал из склянки со спиртом иглу, уколол палец и, окуная гусиное перышко в кровь, подписал бланки. Вернул их черту вместе с чистой иглой и еще одним пером. Черт, высунув кончик языка, подписал договор и перебросил через пентаграмму один экземпляр.

— Дело сделано, — задумчиво сказал Анатолий, пряча бланк в карман. — Может, спрыснем подписание?

— Не пью. — Черт осклабился. — И тебе не советую. По пьяной лавочке всегда и залетают. Такие желания высказывают, что ой-ей-ей… Могу идти?

— А пентаграмму стирать не обязательно?

— Теперь — нет. Договор же подписан. Слушай, где ты такой качественный мел взял? Палец до сих пор болит!

— В духовной семинарии.

— Хитрец… — Черт погрозил ему пальцем. — Мой тебе совет. Можно сказать — устное дополнение. Если пообещаешь не пытаться меня обмануть, то я тоже… отнесусь к тебе с пониманием. Весь срок, что тебе изначально был отпущен, не трону. Даже если пожелаешь чего-нибудь необдуманно — ловить на слове не стану. И тебе хорошо — будешь словно сыр в масле кататься. И мне спокойнее.

— Спасибо, но я постараюсь выкрутиться.

— Это желание? — хихикнул черт.

— Фиг тебе! Это фигура речи. Лучше скажи, почему у тебя такой короткий хвост?

— Ты что, много чертей повидал? Нормальный хвост.

— Я ведь могу и пожелать, чтобы ты ответил…

— Купировали в детстве. Длинные хвосты давно не в моде.

На прощание черт смерил Анатолия обиженным взглядом, погрозил пальцем — и исчез. Через мгновение в воздухе возникла кисть руки, пошарила, сгребла бутерброд, бутылку кефира и исчезла.

А Толик пошел за заранее приготовленной тряпкой и ведром воды — стереть с пола пентаграмму. Для бедного студента работа ночным сторожем в музее очень важна.

Первый раз черт появился через месяц. Анатолий стоял на балконе общежития и смотрел вниз, когда за левым, как положено, плечом послышалось деликатное покашливание.

— Чего тебе? — спросил Толик.

— Тебя гложут сомнения? Ты раскаиваешься в совершенном и хочешь покончить самоубийством? — с надеждой спросил черт.

Толик засмеялся.

— А, понимаю… — Черт по-свойски обнял Толика за плечи и посмотрел вниз. — Красивая девчонка, ты прав! Хочешь ее?

— Ты ведь не можешь влиять на души людей.

— Ну и что? Большой букет белых роз — она любит белые… тьфу, что за пошлость! Потом подкатываешь на новеньком «Бентли»…

— У меня и велосипеда-то нет.

— Будет! Ты чего, клиент?

— Будет, — согласился Толик, не отрывая взгляда от девушки. — Я не спешу.

— Ну? Давай формулируй. Обещаю, в этот раз не стану ловить тебя на деталях! Итак, тебе нужен букет из девяносто девяти белых неколючих роз, оформленный на тебя и не числящийся в розыске исправный автомобиль…

— Изыди, — приказал Толик, и черт, возмущенно крякнув, исчез.

В последующие годы черт появлялся регулярно.

Профессор, доктор исторических наук, автор многочисленных монографий по истории средних веков, сидел в своем кабинете перед зеркалом и гримировался. Для пятидесяти лет он выглядел неприлично молодо. Честно говоря, без грима он выглядел на тридцать с небольшим. А если бы не проведенная когда-то пластическая операция, то он выглядел бы на двадцать.

— Все равно твой вид внушает подозрения, — злобно сказал черт, материализовавшись в кожаном кресле.

— Здоровое питание, йога, хорошая наследственность, — отпарировал Толик. — К тому же всем известно, что я слежу за внешностью и не пренебрегаю косметикой.

— Что ты скажешь лет через пятьдесят?

— А я исчезну при загадочных обстоятельствах, — накладывая последний мазок, сказал Толик. — Зато появится новый молодой ученый.

— Тоже историк?

— Зачем? У меня явная склонность к юриспруденции…

Черт сгорбился. Пробормотал:

— Все выглядело таким банальным… А ты не хочешь стать владыкой Земли? Как это нынче называется… президентом Соединенных Штатов?

— Захочу — стану, — пообещал Толик. — Я, как тебе известно…

— …не спешу… — закончил черт. — Слушай, ну хоть одно желание! Самое маленькое! Обещаю, что выполню без подвохов!

— Э, нет, — пробормотал Толик, изучая свое отражение. — В это дело лучше не втягиваться… Ну что ж, меня ждут гости, пора прощаться.

— Ты меня обманул, — горько сказал черт. — Ты выглядел обыкновенным искателем легкой жизни!

— Я всего лишь не делал упор на слове «легкая», — ответил Толик. — Все, что мне требовалось, — это неограниченное время.

В дверях он обернулся, чтобы сказать «изыди». Но это было излишним — черт исчез сам.

© С. Лукьяненко, 2004.

МИХАИЛ БАБКИН

Удивить дракона

Дыра в низких осенних облаках еще не успела затянуться — полет на вертокрыле к месту происшествия занял не более минуты. Благо лететь от мэрии было недалеко, а само происшествие ожидалось.

Туша мертвого дракона напрочь перегораживала широкую улицу: обрубок шеи упирался в стену продуктового магазина, залитую черной вязкой кровью, а тяжелый хвост, неприлично задранный, лежал на промятой крыше сапожной будки, что располагалась напротив магазина. Вывернутое ударом крыло возвышалось яхтенным парусом и лениво покачивалось на сыром ветерке — казалось, что дракон делает всем ручкой, прощаясь с жестоким миром навсегда.

Пара дорожных полицейских, установив в нескольких шагах перед драконьей тушей предупреждающий знак, деловито растягивала желтую оградительную ленту; еще двое, громко свистя в уставные свистки и размахивая уставными дубинками, пытались справиться с транспортной пробкой. Получалось у них неважно: самоходные кареты стояли плотно, чуть ли не впритирку, и свисти — не свисти, а пока не уберутся задние, то и передним ходу не будет. Поняв это, полицейские трусцой направились в конец затора, грубо расталкивая зевак на тротуаре и зло стуча дубинками по кабинам ближних самоходок. Зеваки обиженно улюлюкали и свистели вослед полицейским; водители самоходок, запертые в кабинах, возмущенно надавили на клаксоны — от пронзительных сигналов у Ройда неприятно заныло в левом, когда-то покалеченном ухе. По другую сторону дракона, судя по крикам и гудкам, полицейские тоже решили проявить разумную инициативу.

— А почему они, собственно, поставили знак «Идут дорожные работы»? — на секунду оторвав взгляд от золотых часов-луковицы, удивился мэр. — Какие здесь, к черту, дорожные работы! Оно на старом кладбище уместнее, мы через него трассу прокладываем. А тут-то зачем?

— Думаю, потому, что у полицейских не был припасен нужный. — Ройд прикурил от спички, щелчком отправил ее в нарисованного человечка-землекопа. — Что-то типа: «Идет драконоуборка» или что другое, похожее… Не каждый день, поди, драконы к вам на улицы падают! Вот и не подсуетились вовремя нарисовать.

— Это да, — рассеянно согласился мэр. — Не каждый. Всего лишь второй за эту неделю, шестой за месяц… Нет, ну как тебе это нравится? — Мэр с досадой защелкнул крышку часов, сунул их в карман пальто. — На учениях мигом приезжают: и полиция в полном составе, и пожарные, и медики, и служба уборки, а нынче… Четверть часа прошло, и никаких шевелений! За что я им только деньги из городской казны выделяю, за что?

— Затор, вот и опаздывают. — Ройд посмотрел в ту сторону, куда убежали полицейские: там, далеко-далеко, красным бугром высилась махина пожарной самоходки — лестница была поднята и выдвинута, на ней, блестя касками, расположились любопытствующие пожарные. Мол, все одно ничего не горит, да и проехать невозможно — отчего ж не поглазеть с высоты на происходящее?

— Урежу им всем зарплату, — пообещал мэр. — Тогда и попляшут. У тебя сигареты остались?

— Да, конечно. — Ройд протянул ему пачку вместе с коробком спичек.

— Полгода не курил, держался, — сообщил мэр, с жадностью затягиваясь, — целых полгода! А теперь все, теперь пиши пропало… нервы ни к черту с эдаким кавардаком. Безголовые драконы, мать их! Ну где это видано, чтобы с неба убитые драконы то и дело падали… Ладно, пускай, раз такое началось, но почему на город? Не в лес, не в озеро, не на мусорную свалку, а конкретно на город? И даже не на окраинные кварталы, а в центр… Здесь что, на крышах написано: «Склад

безголовых драконов», а? Ума не приложу, в чем дело. И что происходит. — Мэр раздраженно швырнул окурок на брусчатку мостовой, растер его лакированной туфлей. — А вдруг провокация какая? Выборы ж скоро… Собственно, я тебя по этому поводу и пригласил. Мои сыскари ничего объяснить не могут, бестолочи, уровень не тот… им я тоже жалованье урежу.

— Кстати, о жалованье: мой гонорар, надеюсь, не урежется заодно, ненароком? А то разное бывает, — на всякий случай уточнил Ройд, хотя и был уверен в ответе.

— Разумеется, — вспомнив сумму, поморщился мэр. — Только ты, главное, найди причину, отчего и почему драконье безобразие происходит, а уж мы сами управимся как-нибудь… Честно говоря, плевать мне на ту причину! И на драконов плевать — мне главное, чтобы они больше на мой город не падали, а там хоть поиздыхают все, пропади они пропадом. Чтоб гарантированно не падали!

— Может, синдром Ланцелота? — задумчиво предположил Ройд. — Это я так, в рабочем порядке. Как у вас тут с сумасшедшими?

— Хватает, — махнул рукой мэр. — В «Тихой радости» как раз трое чокнутых драконоборцев содержатся, мы их первым делом и проверили: не сбежал ли кто? Куда там! Отдельная палата, жратвы от пуза, спи сколько хочешь… опять же лечебное вино круглосуточно, на троих и соображают. Кто ж от такой жизни сбежит-то? Да и какие они, к черту, Ланцелоты… Именно что синдром, не более.

— Понятно. — Ройд сдвинул шляпу на затылок, почесал лоб. — Ну ладно. Займусь-ка я делом, а то уборщики скоро приедут, а мне кое-что проверить надо.

— Валяй, — кивнул мэр, — жду скорых результатов, — и, не попрощавшись, направился к служебному вертокрылу, на котором они сюда прилетели: механической бабочке, разумеется, дорожные заторы были нипочем. Ройд поправил шляпу, сунул озябшие руки в карманы куртки, подождал, пока взлетит вертокрыл, и, насвистывая под нос что-то немузыкальное, пошел к мертвому дракону.

Ройд Барди, известный столичный детектив (тридцать шесть лет, холост, масса вредных привычек), был специалистом по всяческим неординарным, таинственным происшествиям. Обычными расследованиями он давно уже не занимался, прошли те времена, а вот если случалось нечто из ряда вон выходящее, такое, что ставило в тупик его коллег по цеху, тогда — всегда и непременно — обращались к Ройду. Цену он себе знал, немалой была та цена, но и работу свою Ройд выполнял на совесть: практически ни одного нераскрытого дела за последние четыре года.

Внешность у Ройда была неприметная, удачно подходила для его профессии: среднего роста, не толстый и не худой, с короткой стрижкой, всегда в черной шляпе — зимой ли, летом, — и с обязательной сигаретой в углу рта. Одежда и обувь зависели от сезона и погоды, но шляпа оставалась неизменно одной и той же; друзья иногда подшучивали над Ройдом, говоря, что он, верно, родился с ней на голове, — Ройд в ответ лишь загадочно похмыкивал, но не возражал. Может, и родился, вам-то какое дело?

Сегодня Ройд был одет по-походному: черная теплая куртка, черные джинсовые брюки и черные же военные ботинки с высокой шнуровкой, жесткие, но практичные — удобные как для похода, так и для драки в случае чего. И, разумеется, шляпа, как же без нее-то!

Возле дракона Ройда остановил усатый полицейский, один из тех, кто растягивал оградительную ленту. Вид у полицейского был неважный — слезящиеся глаза, красный мокрый нос… то ли с похмелья, то ли гриппом приболел — самое время.

— Гр-ражданин! — приказным тоном рыкнул полицейский, направляясь к Ройду. — Посторонним здесь находиться запрещено! Попрошу немедленно удалиться! — И демонстративно похлопал себя по ноге дубинкой; перегар от блюстителя порядка чувствовался за метр, и Ройд с облегчением понял, что заразиться гриппом ему пока не суждено.

— У меня разрешение. — Ройд достал из нагрудного кармана закатанное в пластик временное удостоверение с алым оттиском «Доступ везде» и размашистой подписью мэра.

— Ага, — с неприязнью сказал полицейский, внимательно изучив удостоверение и для чего-то поковыряв пластик ногтем, — столичный сыскарь! Ну-ну… Своих, что ли, не хватает? — И, потеряв к Ройду интерес, отправился помогать расчищать улицу от самоходок, то есть стучать дубинкой по крышам и матерно орать на водителей. Развлекаться, короче говоря, пошел — оно все ж куда веселее, чем дохлого ящера охранять!

Ройд, стараясь не ступить ненароком в черную лужу, подошел к обрубку драконьей шеи и, уперев руки в бока, принялся его внимательно осматривать.

Срез на шее дракона оказался удивительно ровным, словно голову снесли остро отточенным клинком, причем одним махом… Хотел бы Ройд увидеть тот клинок! Перерубить разом всю броневую чешую и позвоночник матерому дракону — это, знаете ли… С подобными вещами Ройд никогда раньше не сталкивался. И об оружии, способном на такое, слыхом не слыхивал. Впрочем, если здесь замешано военное ведомство с их секретными разработками, то всяко может статься: у военных в загашниках много чего припрятано, и технического, и магического. Может, какой меч-сокрушитель испытывают? Но тогда почему не на полигоне, почему над городом?

Ройд огляделся. Неподалеку от него стоял и с интересом разглядывал заезжего сыщика второй полицейский с мотком желтой ленты в руке, молодой, совсем еще мальчишка. Юный полицейский то и дело несолидно шмыгал носом и украдкой вытирал его рукавом — вот уж у кого точно можно было подцепить грипп! Но работа есть работа. Ройд улыбнулся парню и подошел к нему, стараясь, однако, слишком не приближаться — не хватало еще слечь в самом начале расследования.

— Здравствуйте, уважаемый, — Ройд слегка приподнял шляпу, не очень-то стремясь здороваться с гриппозником за руку, — вы, случаем, не подскажете, видел ли кто из полицейских, как упал дракон?

— Я и видел, — откашлявшись, насморочным голосом сообщил полицейский, — он чуть нас не пришиб. Здоровущий, ужас! Как грохнулся, так аж мостовая под ногами вздрогнула… Мы тут по вызову на аварию приехали, и он, представляете, рухнул прямо на нашу самоходку! Хорошо в кабине никого не было… Теперь объяснительными рапортами замучают. — Юный полицейский, глянув на дракона, вдруг закручинился: — Казенная самоходка, новенькая, старший ее только сегодня утром получил. У нас там два ящика пива в багажнике лежало, обмыть вечером думали… С-скотина безголовая!

— М-да, не повезло вам, — согласился Ройд. — Ничего, новую выдадут, куда денутся!

— Пиво жалко, — вздохнул парень. — Хорошее пиво было, дорогое. Скидывались ведь, тратились… Так что вы хотели узнать?

— Всего лишь одно: не наблюдалось ли чего необычного в небе, когда упал дракон? — любезно пояснил Ройд. — Что-нибудь эдакое… — Он неопределенно повел рукой. — Странное.

— Вроде бы нет, — малость подумав, сказал полицейский, — ничего особенного, всё как всегда: я в наряды часто хожу, при мне почти все те драконы и шмякнулись. Ну, дыра в облаках, ну, глаз демона, как я его называю…

— Не понял, — насторожился Ройд. — В каком смысле — глаз демона?

— В прямом, — полицейский ткнул пальцем в хмурое небо, — аккурат над мэрией иногда появляется, вон там. Только сейчас не видно, тучи…

— И давно появляется? — Ройд, придерживая шляпу, задрал голову, но сквозь тучи действительно ничего видно не было, да и дыра затянулась.

— С месяц, наверное, — прикинув в уме и что-то посчитав на пальцах, доложил полицейский. — Хитрый такой глаз, почти незаметный. Один знакомый астроном сказал мне, что это, скорее всего, редкое природное явление, воздушная линза по имени флуктуация, но меня-то не обманешь: глаз демона, и все тут. Драконы падают? Падают. Чего ж еще… Я в рапорте указывал, да только на том дело и закончилось.

— Очень интересно. — Ройд в замешательстве достал сигарету, закурил. — Действительно, интересно. — Ни о какой флуктуации ни с мэром, ни с начальником городского управления безопасности разговора и в помине не было. Впрочем, мэр вряд ли интересовался малозаметными воздушными линзами, не до них ему сейчас, а вот начальник управления безопасности, возможно, был в курсе, но разговаривал с Ройдом крайне неохотно, скупо. Понять его, конечно, было можно: не справились, не сумели… вон столичного специалиста пришлось вызывать… Какой удар по престижу!

— А ваш меч кто делал? — поедая взглядом Ройда, неожиданно спросил юный полицейский. — Гномы ковали или орки? И вообще, он у вас колдовской или просто заговоренный?

— Меч? — очнулся от размышлений Ройд. — Какой меч?

— Которым вы демона убивать будете, — обрадовался парень. — Вы же из столицы приехали специально с демоном сразиться, да? Вы уж, пожалуйста, дождитесь погожего денька, а то страсть как посмотреть хочется! Вам-то все равно, когда воевать, а нам интересно.

— Всенепременно дождусь, — без тени улыбки заверил полицейского Ройд. — Спасибо за помощь. — Приподнял шляпу и пошел прочь: смотреть далее на убитого дракона смысла не имело, а с «глазом демона» надо разбираться отдельно. Явно взаимосвязанные вещи…

В маленькой случайной кафешке, куда Ройд зашел погреться и выпить чашечку горячего кофе — только кофе! ничего более серьезного, десять утра всего лишь, — было тепло, малолюдно и оттого весьма уютно.

— Чего изволите? — зевнув, флегматично поинтересовался у Ройда толстый хозяин кафешки, откровенно скучавший за стойкой. — Коньяк? Ром? Вино?

— Кофе, — категорично заявил Ройд, поглядывая на ряды разнокалиберных бутылок за спиной хозяина. — Крепкий, горячий. Несладкий.

— С коньяком или ромом? — спросил толстяк. — Очень приличный коньяк на днях завезли, рекомендую!

Ройд колебался недолго:

— Можно и с коньяком, чего уж там.

Действительно, чуток спиртного здоровью никогда не повредит, тем более для профилактики гриппа. А то вон со всякими сопливыми общаться приходится, того и гляди сам заболеешь…

— Нет, давайте так, — окончательно решил Ройд, — сто грамм коньяку и лимон с сахаром. Да, сто грамм — оно в самый раз… Дрянь погода!

— А кофе? — напомнил толстяк, наливая коньяк в мерный стаканчик.

— Ладно, и кофе тоже, — не стал возражать Ройд. — Уговорили.

Толстяк насмешливо хмыкнул и пододвинул Ройду заказанное.

Ройд устроился за столиком рядом со стойкой: с удовольствием, не торопясь, выпил коньяк, закусил его лимончиком и, прихлебывая горячий кофе из чашки, призадумался над нынешней розыскной ситуацией.

— Сдается мне, надо кое-что проверить, — пробормотал Ройд. Оттянув левый рукав куртки, он быстро заскользил пальцем по нумерованным секторам тату-инфо на запястье. Ждать пришлось недолго: маленькое изображение Принца в полный рост мотыльком затрепетало над татуировкой. Связь была неустойчивая, с помехами и частым пропаданием цвета — возможно, на линии шалила магнитная буря или же где-то неподалеку от кафешки работало мощное колдовское устройство, некачественное и плохо отлаженное.

Принц был привидением-секретарем, призраком, которого Ройд года четыре тому назад случайно вызволил из заточения во время очередного заказного расследования: дело о банде охотников за душами вкладчиков, не успевших обналичить свои счета в банке перед смертью, получилось настолько громким, что охотники не смогли откупиться от праведного суда и надолго сели в тюрьму.

Собственно, Принц не был призраком в полном смысле этого слова: где-то глубоко под землей — по словам Принца — в лабиринте карстовых пещер, в хрустальном гробу лежало его заколдованное тело, охраняемое цепными гоблинами. Лежало, дожидаясь предсказанного момента, когда Принца найдет боевая принцесса-красавица и разбудит его страстным поцелуем. Где находится тот гроб, Принц не ведал… или притворялся, что не ведает: как понял Ройд, особого стремления оживать и жениться на спасительнице у Принца не было — участь бессмертного, нестареющего духа его вполне устраивала.

Кто и как заколдовал Принца, Ройд за эти годы узнать так и не смог, хотя неоднократно пытался выяснить это у самого Принца. Однако истории каждый раз были разные, в них появлялись то зачарованное веретено, то снотворный яд в ухо, то злодей-гипнотизер, то ревнивая фея… Принц или не помнил ничего, или же врал напропалую.

Впрочем, работником Принц был толковым, единственно что бестелесным, но и это вполне решалось магией голосового управления; на то имелся лицензионный комплект «Магоофис-про», легкий в установке и нехитрый в применении. Тем более что платить Принцу было не нужно: он поклялся отслужить Ройду верой и правдой тридцать три года, три месяца и три дня — у призрака, несомненно, был пунктик на цифре «три»; Ройд, понятное дело, не отказался.

— Привет ударникам офисного труда. — Ройд подмигнул фигурке над тату-инфо. — Что новенького?

— Шеф, за время вашего отсутствия по линии связи пришло два письма, — приветственно помахав рукой, отрапортовал Принц. — Одно от королевской налоговой инспекции, другое от вашей любовницы… м-м-м, не знаю, от которой, нет подписи.

— Что, денег требуют и ругаются? — усмехнулся Ройд.

— Да, и там, и там, — весело подтвердил Принц. — Причем крепко ругаются. Но во втором письме куда как сильнее!

— Им, ей-ей, никому не угодишь, — философски заметил Ройд. — Ладно, приеду — разберусь. А сейчас вот какое дело, — он понизил голос, — поищи-ка, будь любезен, в линиях связи все, что говорится о Тильте: это небольшой городок, где я сейчас нахожусь. Искать надо в первую очередь легенды, предания и всякие исторические казусы.

— Ясно, — кивнул Принц. — Сейчас займусь. Но, возможно, вам стоит попросту сходить в местный музей или городскую библиотеку? Там вы куда быстрее узнаете нужное.

— Да? — Ройд повернулся к хозяину кафешки. — Уважаемый, подскажите, есть ли в вашем замечательном городе музей и библиотека? Хочу, знаете ли, культурно поразвлечься.

— Музеев у нас нету, — равнодушно ответил толстяк, протирая бокалы салфеткой, — зачем нам музеи? Хотя нет, был один когда-то, но все те древние штучки-дрючки, что в нем хранились, наш мэр в прошлом году продал за границу и новую мэрию на вырученные деньги построил. А заодно громадный особняк себе за городом отгрохал — эх, живут же люди… Теперь в музее шикарный бордель с роялем и шампанским, очень культурное заведение, между прочим. Рекомендую!

— А библиотека? — озадачился Ройд. — Там что, тоже шампанское с девочками и музыкой?

— Не. — Толстяк посмотрел бокал на просвет и принялся тереть его дальше. — Сгорела библиотека давным-давно, да и шут с ней, ничего в ней интересного не было, одни лишь заумные книжки для ученых дураков. И мужских журналов с живыми картинками там не выписывали… Никчемное заведение, вот и весь сказ!

— Разумеется, — еле сдерживая улыбку, с пониманием согласился Ройд. — Мужские журналы — это да, без них библиотекам никак. — Он перевел взгляд на фигурку Принца. — Обстановка тебе, в общем, понятна? Тогда действуй. — Ройд коснулся сектора «Выход» на тату-инфо: фигурка замерцала и погасла.

— А вы что, турист? — полюбопытствовал толстяк, берясь за очередной бокал. — У нас туристы нынче не часто бывают, не на что им здесь смотреть. Вот раньше, при старом мэре, валом валили… Стояла у нас тогда посреди города, на месте новой мэрии, башня колдуна Орсуна, высоченная — спасу нет! Полвека стояла, покосилась вся… а новый мэр в целях безопасности налогоплательщиков приказал ее разобрать; чего не разобрали, то взорвали. Вещички из башни, знамо дело, в музей перенесли, а что с ними дальше случилось, я уже говорил. — Хозяин кафешки умолк, с подозрением разглядывая потемневшую салфетку.

— Спасибо за интересный рассказ. — Ройд встал, расплатился и вышел на улицу. После кафешного тепла осенний ветер казался особенно сырым и пронизывающим, но Ройда грели коньяк и ощущение того, что, похоже, он нашел-таки зацепку: башня колдуна на месте нынешней мэрии и «глаз демона» опять же над мэрией. Ох, неспроста оно все в одном месте находится, ох неспроста…

Ожидая, пока Принц разыщет необходимые сведения, Ройд отправился неспешно гулять по городу: ничего лучше не успокаивает и не приводит в порядок мысли, как прогулка на свежем воздухе по провинциальному скучному городку. В котором, правда, есть шикарный музей с борделем и роялем.

Купив по пути в ближайшем магазине упаковку дежурных бутербродов с колбасой, Ройд на ходу поел — после коньяка с лимоном аппетит разыгрался нешуточный; что осталось, скормил увязавшемуся за ним возле магазина тощему псу. Судя по излишне умному и наглому взгляду, пес вполне мог быть оборотнем, и Ройд ничуть не удивился бы, если бы тот оказался соглядатаем от городского управления безопасности, направленным следить за ним, — Ройд на месте начальника управления поступил бы именно так.

К полудню ветер утих, да и тучи как-то незаметно исчезли, рассеялись, небо стало насыщенно-синим, глубоким, предвещающим скорые заморозки. Ройд в сопровождении пса сходил на городскую площадь, к мэрии, посмотреть на «глаз демона», но ничего в небе не увидел: лишь одна синь, а в ней далекие, летящие от зимы на юг теплолюбивые драконы.

Пес, доев последний бутерброд, по-хамски облаял Ройда и, беззаботно отлив на стену мэрии, с рычанием умчался за пробегавшей мимо кошкой. Ройд вздохнул с облегчением: значит, не оборотень, не соглядатай, и то дело. После чего ушел от мэрии прочь — не хватало еще налететь с коньячным запахом на мэра, ожидающего от него «скорых результатов».

Сигнал вызова тату-инфо уколол Ройда в запястье, когда он выходил из платного туалета в городском парке — ладно что не раньше уколол, а то хорош бы он был, беседующий невесть с кем в запертой кабинке: зачем привлекать к себе ненужное внимание?

Сев на скамейку под вековым дубом, еще почти зеленым, но с заметно поредевшей листвой, Ройд коснулся пальцем сектора «Прием».

— Шеф, к сожалению, о самой Тильте я мало чего нашел. — Принц выглядел несколько виноватым. — Перелопатил кучу линий и случайно обнаружил в каком-то архиве историю о колдовской башне, которая стоит посреди города…

— Стояла когда-то, — уточнил Ройд. — Снесли башню, раритеты из нее продали, а деньги разворовали — обычная история!

— А… э… — запнулся на миг Принц. — Не знал. В архиве о том не сообщалось, видно, мне устаревшие сведения попались.

— Ладно, давай о башне, — отмахнулся Ройд. — Сейчас она меня более всего интересует. Есть, понимаешь, кой-какие идеи.

— Ага. — согласился Принц, — давайте, — и приступил к длительному, до занудства подробному отчету: память у Принца была великолепная, можно сказать, фотографическая, но выбирать главное из общего призрак не умел. Поэтому Ройду всегда приходилось выслушивать сообщения Принца полностью и разбираться самому, что в них важно, а на что можно не обращать внимания.

Маг Орсун, известнейший в свое время чародей, был личностью неоднозначной: служил при королевском дворе, занимая высокий пост «наставника драконов», то есть работая укротителем-воспитателем с драконьим молодняком — армейские драконы в ту пору составляли основную ударную силу в войсках. А заодно Орсун тайно занимался перепродажей земельных участков под новостройки и разнообразными дворцовыми интригами, нажив тем самым приличное состояние и массу высокопоставленных врагов. В конце концов интриги для Орсуна закончились плачевно: в один далеко не прекрасный день он был официально разжалован королем из элитных магов в сельские колдуны — на главной площади столицы, под бой барабанов, с обязательным ломанием волшебной палочки над головой — и сослан в глухую провинцию без права появления в столице и выезда за границу. Где ему, Орсуну, и надлежало отныне прозябать в безвестности.

Но творческая натура колдуна не могла смириться с таким положением дел: для начала Орсун построил в центре городка высокую каменную башню, вбухав в ту постройку немало средств, потом закупил множество разнообразных магических книг и артефактов, которые везли к башне из столицы на шести подводах с охраной. А после разжалованный чародей объявил себя бароном, владельцем всех окружающих земель и навсегда удалился в башню — более Орсун в городке не появлялся.

Местным жителям, ленивым и неспешным, деловой колдун был настолько чужд и непонятен, что о его самозваном баронстве никто и не подумал доложить куда следует: провинциальная общественность решила, что опальный маг окончательно тронулся умом от горя, а какой прок заявлять на сумасшедшего? Ни награды, ни уважения, одни лишь пустые хлопоты.

И все же интерес к Орсуну у жителей городка имелся: нанятая колдуном прислуга охотно рассказывала о том, что творилось в башне. А творилось там всякое разное, удивительное и странное — одно слово, разгулялся безумный чародей без надзору! Ставит непонятные эксперименты в своей лаборатории день и ночь, отчего по всей башне то страшная вонь, то сквозняки с незнакомыми запахами. А то и привидение какое в темном зале углядишь… но это, скорее всего, прислуга врала, цену себе набивала.

Впрочем, никакого вреда от тех странностей здешнему народу не случалось, и потому на деятельность изгнанного мага смотрели сквозь пальцы: в конце концов, он у себя дома и имеет право хоть вино до одури пить, хоть колдовать до потери сознания — его проблемы.

…Еще громадный интерес у сплетников вызвало дивное окно, устроенное колдуном на крыше башни в подвижной кабине; кабина та могла поворачиваться в любую сторону, позволяя смотреть через окно куда угодно. Но самое невероятное заключалось в том, что окно показывало не то, что есть, а то, что произойдет лишь через полгода! Особо поражало воображение стекло: оно было сделано из неощутимого, опасного «ничего», легко отрывающего конечности, если, разумеется, те конечности в него сунуть — в чем слуги однажды и убедились: один из них с дурного ума решил подышать воздухом будущего… Голову, к сожалению, ни друзья, ни родственники найти не смогли, хотя старательно искали вокруг башни; тело пришлось хоронить в закрытом гробу. Но в конце концов голова нашлась — аккурат через полгода, под башней: свежая, только что оторванная.

Неприятный случай колдун замял крупной денежной суммой, выплаченной родственникам погибшего, после чего немедленно рассчитал слуг и выписал себе из дальних краев чернокожих людей, которые по-местному говорить не умели и потому ничего интересного рассказать не могли.

Вот тогда-то и возникло у наиболее именитых жителей городка подозрение, что колдун Орсун замышляет нечто вредное и крайне непотребное: возможно, свержение короля с престола, а может, и того ужаснее — насылание града на их посевы, мора на их скот и реальный захват местной власти… иначе с чего бы это гнусному магу потребовалось подглядывательное окно в будущее? Не иначе как за развитием своих коварных планов наблюдать в дальноскоп… С тем и полетели скорые депешы-доносы в столицу, прямиком в королевскую службу надзора за неблагонадежными элементами. Реакция службы оказалась быстрой: через неделю башню окружило войско, по пути вытоптав посевы и конфисковав всю скотину на провиант; заодно были разрушены дома, мешающие осаде… собственно, все дома осаде и мешали. К сожалению, башня оказалась добротно зачарованной и ни тараном, ни баллистами, ни огнеплюйными драконами не разрушаема: подлый маг так и не сдался на милость победителя. Мало того наглый колдун выслал к командиру войска чернокожего слугу с запиской, где сообщал, что знал об осаде за полгода до ее начала и успел запастись всем необходимым. И что, мол, ничего у осадников не выйдет, это он тоже в свое окно видел. Поняв, что бороться с уже определенным будущим глупо, командир увел войско обратно в столицу, где был прилюдно бит батогами за суеверие и отправлен в штрафной полк рядовым. Однако случившееся пошло впрок, и более король своих войск к башне не посылал.

Колдун Орсун прожил еще тридцать с небольшим лет, никем не тревожимый. За это время город полностью восстановился и даже основательно разросся — наслышанные о неудачной осаде, многие и многие стремились поселиться возле знаменитой башни, наивно полагая, что столь могучий чародей в случае чего не даст их в обиду. Разумеется, люди ошибались: Орсуну были совершенно неинтересны как они сами, так и их глупые надежды.

Когда чародей умер от старости и защитные чары башни исчезли, королевская следственная комиссия обнаружила в его рабочем кабинете завещание, обстоятельное и подробное. Во-первых, колдун благодарил городские власти за его пышные похороны на следующей неделе, которые ему очень понравились, за удачно выбранное место для могилы и за мраморный, радующий глаз памятник. Далее была указана сумма, заранее переведенная в городской филиал королевского банка на имя мэра — очень внушительная сумма! — исключительно на похороны, последующие за ними всегородские поминки и, разумеется, на памятник. Особо указывалось, что мэру дозволено присвоить не более десяти процентов от перечисленного в банк, иначе он будет посмертно проклят (кстати, мэр оказался добропорядочным человеком и действительно более десяти процентов не взял, хотя и мог).

Во-вторых, колдун в завещании предупредил о том, что он любил уединение при жизни и желает того же после смерти: ежели прах его когда-либо будет потревожен — нарочно ли, случайно, — то, пока останки не вернутся в могилу, на город с небес снизойдет беда. Какая беда и насколько серьезная, пояснить колдун не соизволил, не захотел.

Все книги и раритеты, находившиеся в башне, были комиссией учтены, описаны и инвентаризированы; так как в завещании ничего не говорилось о тех книгах и раритетах, то опись увезли в столицу, а саму башню опечатали и зачаровали от воров. Но главного — того самого окна в будущее, из-за которого когда-то развернулись осадные действия, — комиссия не обнаружила, одна лишь дыра в стенке кабины. Куда подевалось стекло, изготовленное из «ничего», не знал никто…

— Понятно, — со значением сказал Ройд, выслушав отчет Принца. — Настолько понятно, что для меня становится загадкой, как здешние сыскари не справились со столь элементарным делом. Хотя тут могут быть серьезные варианты. — Какие именно, объяснять Принцу он не стал. — Съезжу-ка я на старое кладбище, через которое они трассу тянут. — Ройд встал со скамейки, с хрустом потянулся, зевнул и, потирая отсиженный зад, направился к выходу из парка.

…Старого кладбища как такового не существовало: вместо него вдаль тянулась широкая бетонированная полоса с редкими, пока еще закрытыми ларьками-киосками и станциями заправки самоходок сжиженным болотным газом. По трассе, фыркая вонючим паром, сновали туда-сюда грузовые самоходки, увозя к вечернему горизонту щебень, бетон и прочий строительный материал — прокладка трассы шла полным ходом. Там, впереди, солнце наполовину утонуло в степи, и казалось, что трасса упирается прямиком в оранжевый полукруг. Эдакая дорога в светлое завтра…

— А где же кладбище? — прикрывая от солнца глаза ладонью, поинтересовался Роил у водителя такси. — Неужто бетоном залили?

— Почему же, — удивился водитель. — Перенесли кладбище, само собой. Вы ж просили отвезти вас к старому, вот я и…

— Поехали к новому, — приказал Ройд. — Это далеко?

— Не очень. — Водитель, трогая с места, с любопытством посмотрел на пассажира в обзорное зеркальце — А вы, сдается мне, приезжий? Наши все знают, где новое кладбище находится… У вас там кто из родственников захоронен?

— М-м-м… Нет. Меня вообще-то интересует могила колдуна Орсуна… э-э-э… вернее, его памятник. — Особо распространяться о цели своей поездки Ройд не хотел. — Художественное, так сказать, воплощение скульптором идеи мятущейся души и неуспокоенного таланта.

— А-а, — с уважением протянул водитель. — Звучит непонятно, но круто. Вы из Академии искусств?

— Именно, — недовольно буркнул Ройд. — Из нее, родимой.

— Могилка с памятником аккурат на въезде, — помолчав, сказал водитель. — Исторического значения могилка! У нас к ней те, кто свое будущее узнать желает, ходят. Просят, молятся. У некоторых получается: говорят, снисходит на них прозрение…

— Вот и славно. — Ройд полез было за деньгами, но передумал. — Вы меня там подождете? Я ненадолго, минут на десять, не более. Осмотрю памятник и назад.

— Конечно, — согласился водитель.

…Скульптура из белого мрамора была выполнена в полный рост, и, судя по ней, колдун Орсун на атлета никак не походил. К тому же у статуи не хватало одного уха и двух пальцев на вытянутой вперед, благословляющей все и вся руке — видимо, туристы постарались. Или мальчишки, с них станется… Черный постамент резко контрастировал со скульптурой; на наклонном срезе плиты было выгравировано: «Человеку, видевшему будущее». Кто-то, не поленившись, нацарапал гвоздем «не» перед «видевшим» — да, скорее всего, мальчишки поработали, кто ж еще…

— Могила на месте, покойный, значит, тоже. Формально вроде бы комплект. — Ройд потер лоб, соображая. — Но, однако ж, в гробу недостача, однозначно…

— Господин академик, — нетерпеливо крикнул от самоходки водитель, — время! Мне в гараж скоро. — Он нервно огляделся. — Да и темнеет уже… Не стоит, поверьте, тут по темноте без серебряного оружия шастать, очень не советую.

— Да, конечно. — Ройд вернулся к самоходке, забрался на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

— Куда? — Водитель несколько раз крепко стукнул кулаком по приборной доске — самоходка замурлыкала, просыпаясь.

— В мэрию, — ответил Ройд, сдвигая шляпу на глаза и откидываясь на спинку сиденья. — Разбудите, когда приедем, — и задремал.

В мэрии, несмотря на вечернее время, вовсю кипела жизнь: в фойе сновали некие люди казенного вида с озабоченными лицами и непременными папками под мышками, а с верхних этажей доносилась частая дробь пишущих машинок; даже охранник на входе выглядел бодрым, хотя он же и дежурил сегодня утром, когда мэр с Ройдом вылетали по полицейскому вызову. Поздоровавшись с охранником и узнав, что мэр сейчас находится в своем кабинете на третьем этаже, Ройд, не торопясь, выкурил сигарету, угостив табачком охранника и потрепавшись с ним о том о сем, а уж после отправился на нужный этаж.

В кабинете мэра Ройд прежде не был, не пришлось — деловой разговор у них проходил в соседней, защищенной от подслушивания и подглядывания комнате с отдельным входом. Секретная комната оказалась похожа на карцер, ничего лишнего: без окон, с яркой лампой-светляком на потолке и железными стенами, два стула и стол, даже батарей отопления не имелось. И холодно там было, словно на улице, — Ройд поежился, вспомнив тот долгий разговор.

Ройд постучал по латунной табличке на двери и, не услышав ответа, вошел в приемную, где рядом с секретарским столом находился вход в кабинет мэра. Секретаря на месте не оказалось — то ли отпустили его за вечерней ненадобностью, то ли вышел куда на минутку, кто знает! Ройд подождал немного, но секретарь не появился; решив плюнуть на канцелярский этикет, Ройд постучал кулаком в обитую кожей дверь и потянул ее на себя за витую ручку.

Выглядело рабочее помещение мэра по-провинциальному богато и солидно, соответственно занимаемой хозяином должности: высокий лепной потолок, стандартная полированная мебель, хрустальная люстра на полпотолка, тяжелые бархатные шторы до пола… Несомненно, о понятии «дизайн» мэр и слыхом не слыхивал.

Сам хозяин кабинета сидел за громоздким столом и, дымя сигаретой, с явным неудовольствием смотрел на неурочного посетителя; на столе, застланном бумажной скатертью, стояла початая бутылка дорогого коньяку, тарелка с нарезанной копченой колбасой и пустая рюмка.

— Добрый вечер, — Ройд вежливо приподнял шляпу, — не помешал?

— Ни в коем разе, — оживился мэр. — Я думал, это… А, ну их к черту! — Он махнул рукой. — Возьми рюмку в баре и садись, потолкуем. Колбасу будешь?

— Не откажусь. — Ройд подошел к шкафу со стеклянными дверцами, потянулся было открыть их и замер, оторопев: на полке среди рюмок-бутылок скалил зубы череп в серебряном обруче-короне со вставленными в глазницы алыми самосветными линзами. Мэр за спиной Ройда коротко хохотнул.

— Пробирает, а? — сочувственно сказал мэр. — Черный юмор, нда-а… Чтоб гости поменьше за выпивкой лазили.

Ройд осторожно, стараясь не задеть череп рукой, взял рюмку, еще раз глянул на коронованные кем-то останки, тихо закрыл дверцы и вернулся к столу.

— Ну, гражданин сыщик, как дела с расследованием? — Мэр щедро плеснул коньяку себе и Ройду. — Продвигается?

— Можно сказать, расследование почти завершено. — Ройд снял шляпу, поискал взглядом вешалку, но, не найдя, положил шляпу на стол, неподалеку, понюхал коньяк, взял кружочек колбасы и сглотнул набежавшую слюну. — Знатный у вас коньячок! И закуску одобряю, самое то после трудового дня…

— Не понял. — Мэр раздраженно стукнул бутылкой по столу. — Завершено дело или нет? Ты же обещал скорое расследование… Давай прямо, у меня проблем по горло, и пустой болтовни не нужно, я и сам говорить могу убедительно, работа у меня такая. Выборы на носу, черт…

— Все очень просто. — Ройд поднял рюмку. — До крайности просто. Будем здоровы?

— Будем, — недовольно проворчал мэр и выпил следом за Ройдом.

— Итак, — Ройд взял кружок колбасы, — ответьте мне сначала на несколько вопросов, а после я сообщу вам свои выводы по драконьей проблеме.

— Допрос, что ли? — усмехнулся мэр. — Ну-ну.

— Не допрос, а уточнение. — Ройд повернулся и ткнул рукой в сторону бара: — Чей это череп и откуда он у вас взялся?

— Череп? — удивился мэр. — А при чем здесь череп? Дурацкая, конечно, шутка, но… Ладно, отвечу. Мне его подарил мой заместитель, когда кладбище переносили — фактически он переносом и руководил, — сказал, выдающаяся колдовская личность была. Мол, станет талисманом удачи к нынешним перевыборам. Хотя какая, к чертям, удача с этими безголовыми драконами… Эх, прокатят меня на выборах, точно прокатят!

— Понятно. — Ройд посмотрел на рюмку, мэр намек понял: усмехнулся, налил и себе, и сыщику.

— А ваш зам, он свою кандидатуру на выборы выставлял? — Ройд поблагодарил кивком, но пить не стал, лишь пригубил коньяку. — Или, возможно, собирается выставить? И еще… Кто он? Я с ним знаком?

— Нет, не выставлял, — отрицательно покачал головой мэр, — хотя, теоретически, вполне может, есть на то еще время… А с ним ты, разумеется, знаком, он у нас начальником городского управления безопасности по совместительству работает. Шпионов ловит, хе-хе!

— Ах вон оно как. — Ройд допил коньяк. — Тогда все становится на свои места: и то, что его сыскари не смогли найти причины случившегося… и что говорить он мне ничего не захотел, одни общие слова, не более.

— Неужто против меня интриги? — озабоченно приподнял бровь мэр. — Тэк-с, давай вываливай.

Ройд, откашлявшись, приступил к рассказу. Повествование оказалось долгим, Ройд старался не упустить ни одной детали… ну, почти ни одной — не хотелось заранее расстраивать мэра; отчет о расследовании, тем более хорошо оплачиваемом, обязательно должен быть долгим, чтобы заказчик не усомнился в проделанной титанической работе… Даже если она, работа, и не была титанической. Мэр, рассеянно кивая, попивал коньяк и мрачнел на глазах.

— …И, стало быть, когда череп колдуна Орсуна вернется в могилу, колдовское стекло наверняка исчезнет, отправится туда, где хранилось все эти века. — Ройд умолк, переводя дух: очень он не любил длинных монологов, от которых начинало першить в горле, да куда ж деваться.

— Точно исчезнет? — Мэр с неприязнью глянул в сторону бара.

— Абсолютно точно, — убежденно сказал Ройд. — В конце концов, если я ошибаюсь, то верну гонорар. — Заявление было рискованным, но Ройд не сомневался в своей правоте.

— Мда-а, дела. — Мэр потянулся было за бутылкой, но передумал. — Не ожидал я подобного от собственного зама, не ожидал… Плохо, однако, мы историю своего края знаем, ой плохо! Отчего и случаются всяческие недоразумения. Все недосуг, все работа заедает… Ага! А ведь это идея, — мэр энергично щелкнул пальцами, — построить предвыборную кампанию на поддержке этого, как его… образования, да! Под лозунгом: «Люби свой край» или что другое — потом решу. Свежо, оригинально… опять же патриотично! Электорат клюнет, куда ж денется. — Мэр довольно потер ладони. — Право, что ни делается, все к лучшему! А с черепом поступлю вот как; вызову сейчас нужных людей и съезжу с ними на кладбище, на место его положим. И круглосуточную охрану возле могилы поставлю, чтоб, значит, наверняка.

— Причем обязательно вооруженную. — Ройд вспомнил слова таксиста. — Лучше всего пистолями, с серебряными пулями. Говорят, неспокойно на кладбище!

— Опять? Еще одна проблема, тьфу ты, — в сердцах сплюнул мэр. — Вампиры снова озоруют… Мы ж их прошлым летом «серебряным туманом» потравили, ан нет, по новой поналезли! Хуже тараканов, честное слово. Придется отложить поездку на кладбище до утра, ничего не поделаешь.

— Тогда я пошел? — Ройд взял шляпу. — Отправлюсь на драконодром и полуночным экспрессом в столицу: дело вроде бы сделано, чего задерживаться.

— Не забудь охраннику временное удостоверение сдать… Слушай, а ты не боишься, что пассажирский дракон в твой «глаз демона» заглянет? — усмехнулся мэр. — Подождал бы до утра для верности.

— Нет. — Ройд надел шляпу, встал. — Они, пассажирские, дрессированные и самостоятельных вольностей себе не позволяют. Это только свободные драконы любопытны сверх меры: как увидят чего необычное, удивительное, непременно его на зуб попробовать хотят… На то колдун и рассчитывал, не зря ж он сколько лет с драконьим молодняком работал.

— Не понимаю, чего особенного в том неощутимом стекле можно углядеть? — с досадой поморщился мэр. — Тот же город, те же поля. Тоска, одно слово. Рутина.

— Весенний город и весенние поля, — предположил Ройд. — Зеленые. Разве не удивительно, особенно для перелетного дракона, обнаружить весну среди холодной осени?

— Слова, слова, — мэр снисходительно улыбнулся, — романтический вздор, сыскарь, не более!

Ройд до этого сомневался, следует ли сказать мэру то, что он от него утаил; после услышанного он не колебался.

— Между прочим, вы знаете, куда подевались головы погибших драконов?

— Нет, — мэр насторожился, — и куда?

— Через полгода узнаете, — мрачно пообещал Ройд. — Потому не советую распускать вашу уборочную команду, — и вышел из кабинета.

Улыбка сползла с лица мэра. Чего Ройд, собственно, и хотел.

© М. Бабкин, 2004.

АНАСТАСИЯ ПАРФЕНОВА,

АЛЕКСЕЙ ПЕХОВ

Под флагом Милорда Кугеля

Гулли ван Шайрх метался по палубе, словно разъяренный тигр.

Мысленно.

В реальном мире он стоял, заложив руки за спину, дымил трубкой и с ленивой небрежностью наблюдал за суетой, охватившей его корабль. Команда спешно готовилась к отплытию, Чуга надрывался за троих, гоняя матросов, и лишь капитан являл собой воплощение спокойствия, равнодушия и непробиваемой уверенности. Шкипер наемников не может себе позволить нервозности перед лицом цейтнота. И уж тем более никто из команды не должен видеть, как он прыгает по кораблю в истеричном нетерпении, всуе поминая всех океанских демонов.

Даже если очень хочется.

«Хапуга» — быстроходная трехмачтовая шхуна, спешно снимающаяся с якоря посреди ночи и отправляющаяся в открытое море, — зрелище не для слабонервных. Команда, в рекордные сроки извлеченная суровым боцманом из портовых кабаков и публичных домов, выражала свое отношение к происходящему громогласной руганью. Из-за совершенно неожиданно подвернувшегося дельца пришлось оставить и славный ром, и не менее славных женщин, всегда готовых подарить храбрым пиратам любовь за пару-тройку звонких пиастров.

Мастер-канонир, руководивший погрузкой боеприпасов на борт, еще и успевал отдавать распоряжения двум своим ребятам, деловито набивавшим отсыревшим порохом вспоротый живот торговца. Покойник не далее как час назад пытался надуть Тома и подсунуть ему некачественный товар.

Вонючий корабельный талисман, основательно угнездившись на верхней рее грот-мачты, оглашал воздух пронзительными, полными энтузиазма воплями и гадил на палубу, явно пытаясь довести и без того злого боцмана до бешенства.

Со стороны причала послышались крики, топот и собачий лай. Капитан ругнулся себе под нос и внушительной походкой направился к борту.

Запыхавшийся первый помощник вбежал на корабль по сходням. Абордажная команда «Хапуги», в поисках которой ван Дога и был послан на берег, пренебрегла подобными излишествами и лихо перемахнула на палубу прямо через борт корабля, нисколько не смущаясь тем фактом, что этот самый борт находился гораздо выше причала. Капитан коротко скользнул взглядом по ссыпавшимся на палубу фруанам и повернулся к приближавшемуся офицеру.

— Все здесь?

— О да, мой капитан! — Бельфлер, чьи всегда безупречно завитые темные кудри рассыпались по плечам, а дорогой камзол явно был надет в спешке, как ни в чем не бывало достал из рукава надушенный платочек и принялся стирать со щеки женскую помаду. Командир абордажной команды пребывал в отличном расположении духа, и даже столь спешный вызов на борт его нисколько не расстроил.

Куда более недовольный первый помощник проворчал что-то подтверждающее слова фруана. Капитан мрачно уставился во тьму летней ночи. Из темноты доносились крики и истеричный собачий лай. Ван Шайрх по опыту хорошо знал, кто мог вызвать этот переполох. Вне всякого сомнения, Бельфлер нарочно провел своих людей мимо вольеров, дабы позлить портовых псов. Иногда шкипер совершенно не понимал юмора своего офицера.

Если всю остальную команду можно было отыскать, просто заглянув в припортовые бордели, то для того, чтобы посреди ночи найти дюжину фруан, требовалось прочесать будуары самых благородных и недоступных дам города. Бордели — это слишком низко для изысканных ребят Бельфлера. Именно для поиска утонченных модников и был отряжен многоопытный и прослывший специалистом в нелегком деле «вытащи бравого матроса из постели благородной дамы» первый помощник «Хапуги». Миссия его, как всегда, завершилась успехом. Однако, судя по концентрации приближавшихся к порту разъяренных мужей, уйти тихо проклятые ловеласы опять не пожелали. Но по крайней мере теперь все находились на борту, и драк на улицах прибрежного города не будет, а проклятый губернатор не станет брызгать слюной и строить ван Шайрху козни.

Сейчас на борту не хватало только юнги. И корабельного мага.

Старый Моритан, служивший на «Хапуге» колдуном все те годы, пока ван Шайрх был капитаном охотников за удачей, выбрал именно сегодняшний вечер, чтобы тихо и мирно околеть от старости. Об этой досадной неприятности и сообщил шкиперу посланный за колдуном Уй. Капитан, ругавшийся одновременно с тремя портовыми чиновниками по поводу доставки на судно продовольствия, воды и боеприпасов, рявкнул что-то насчет нанять другого, но более живучего шарлатана, о чем сейчас уже начинал сожалеть. Великовозрастный юнга был верен до умопомрачения, зверски силен и столь же туп. Похоже, увидеть озадаченного сложным приказом Уя капитану «Хапуги» было уже не суждено. Придется уходить без него. Время поджимало.

Выходить в море без мага на борту? Мысль не вызывала особого энтузиазма, даже несмотря на то, что заказ, полученный шкипером нынешним вечером, казался смехотворно легким и безопасным.

— Заканчивай, Том! — хмуро бросил подошедший боцман. — Время.

Мастер-канонир бросил на высоченного орка обиженный взгляд, но своих ребят отозвал.

— Фсегда ты испортишь забафу, Чуга, — недовольно пропищал лысый карлик, наблюдая за тем, как двое пиратов выбрасывают тело несчастного торговца за борт.

— Если твои парни так любят фаршировать тушки, отправь их коку. Сковородка найдет им занятие, — пророкотал боцман.

Том радостно осклабился, явно представив, сколько ласковых слов скажет корабельный кок, увидев столь исполнительных помощников, но все же произнес:

— Этот гад получил по заслугам. Будет жнать, как подсофыфать мне плохие боеприпасы! Фосемь бочонкоф сырого пороха! И он мне еще доказыфал, что эта штука будет гореть!

Законы берегового братства были суровы. Пираты крайне не любили, когда их надували особенно нагло, и обычно отправляли лгунов на корм рыбам.

— Все твои люди на борту? — спросил капитан.

— А то! — гордо пискнул карлик и топнул маленькой ножкой. — Хоть сейчас к пушкам!

— Надеюсь, до этого не дойдет… Что-то они сильно орут, мосье Бельфлер. Если не секрет, кто вам подарил любовь на этот раз?

Фруан загадочно хмыкнул, жеманно зевнул, прикрывая рот ладонью, а затем скучающе произнес:

— По-моему, это была дочка командующего гарнизоном, мой капитан. Очень приятная дама во всех отношениях. Собственно говоря, она не очень-то и сопротивлялась, пока не нагрянул ее папенька.

Чуга весело заржал. Впрочем, его смех тут же перешел в недовольное ворчание, ибо Милорд Кугель соизволил слезть с грот-мачты и теперь пронзительно орал, требуя, чтобы на него обратили внимание.

Крики на берегу звучали все ближе и ближе. Скрипнув зубами, капитан скупо бросил:

— Отплываем.

— Юнги нет, — на всякий случай напомнил ему офицер абордажной команды.

— Если этот тупица не может справиться со столь простым заданием, то пусть сидит здесь, пока мы не вернемся. Мы и так опаздываем. Отплываем, Чуга!

— Убрать сходни! Отдать кормовые и носовые! Пошевеливайтесь, рыбьи дети! Поднять якорь! Топселя… — посыпались многочисленные команды. Засвистел свисток. Суета на палубе удвоилась, хотя еще минуту назад казалось, что это просто невозможно.

Загремела якорная цепь, захлопали поднятые паруса. Корпус корабля величественно дрогнул, заскрипел.

В последний момент перед тем, как «Хапуга» отошел от причала, послышался торжествующий вопль горного тролля. Юнга перемахнул через борт и приземлился на деревянные доски, застонавшие под весом огромного тела. Через плечо Уя было перекинуто щуплое тело, судорожно сжимавшее объемистый мешок, выдававший профессиональную принадлежность. Гулли ван Шайрх облегченно перевел дух и, разом забыв о тролле-полукровке и маге, бросился отдавать приказания. По дороге он едва не наступил на Милорда Кугеля, который не преминул устроить по этому поводу грандиозный скандал.

Изящный и хищный, «Хапуга» уходил в ночь с полностью укомплектованным экипажем…

Корабль мог запросто поспорить с заброшенным кладбищем. Мертвая тишина. Ошеломленное молчание. Никто не произносил ни звука. Даже Милорд Кугель в кои-то веки заткнулся и с любопытством выглядывал из-под трапа, ведущего на мостик, стараясь как можно лучше изучить свалившегося на них новичка. Сейчас «Хапуга» больше всего походил на корабль-призрак. Слышен был лишь шум волн, бьющихся о борта шхуны, да скрип корабельной снасти. Пока корабль покидал гавань, все были слишком заняты, чтобы обращать внимание на трофей Уя. Теперь же, когда маяк острова Агильо остался за кормой, все увидели это.

— Забери меня Бездна! — Первым в себя пришел боцман. — Баба!

Милорд Кугель, невесть как уже умудрившийся взобраться на плечо хмурого шкипера, тихонько чирикнул и дернул одной из своих лапок, явно подтверждая слова орка. Талисман «Хапуги» появлению женщины был удивлен не меньше людей, а потому старательно таращил пучеглазые красные глазенки на нового корабельного мага. Точнее, магичку.

Женщина тоже молчала и, скрестив руки на груди, с вызовом смотрела на притихшую команду. Невысокая, хрупкая, тонкокостная, смуглая. С хищными и несколько резковатыми чертами лица. Явно откуда-то с южных островов. Серые живые глаза, густые брови, нос с горбинкой и крепко сжатые упрямые губы. Множество морщинок в уголках глаз и черные, сплетенные в восемь косичек волосы, подернутые сединой, говорили шкиперу о том, что волшебница отнюдь не молода. Хотя, если не присматриваться к деталям, женщине можно было дать лет тридцать. Магичка была облачена в длинное, до пят, простое темное платье. На шее женщины висели костяные бусы и разнообразные медальоны явно магического толка — черный с белыми крапинками камушек, желтая гладкая косточка, неровная медная звездочка. На тонких руках — тяжелые костяные браслеты с вязью рун, на указательном пальце левой руки — серебряное колечко. Видавший виды походный мешок лежал у ее ног.

Капитан с тихим остервенением досчитал до пяти. Сегодня был явно не его день. Посмотрел волшебнице в глаза. Все тот же вызов, любопытство и… капелька страха. Кажется, до нового члена команды стало доходить, на какой корабль ей допелось попасть.

— Том, захлопни пасть, — бросил шкипер, и мастер-канонир закрыл рот, громко щелкнув зубами.

Этот звук заставил заговорить всех разом. Смысл поднявшегося галдежа сводился к тому, что женщина на корабле — это не к добру. Молчали только фруаны. Бельфлер, как всегда, лишь иронично улыбался да изредка подносил к носу надушенный шелковый платочек. Офицеру абордажной команды не было никакого дела до глупых людских предрассудков. Шкипер набрал в грудь воздуха и громогласно рявкнул, разом прекратив птичий базар:

— Хватит разговоров! У вас что, дел нету?! По местам!

Команда разом занялась своими прямыми обязанностями. Еще не хватало, чтобы суеверные моряки нагнали на себя страху из-за бабы. Неуверенность в открытом море — прямой путь на дно… или на рею.

— Госпожа…

— Льнани.

— Госпожа Льнани, позвольте поприветствовать вас на борту «Хапуги». — Несмотря на свое недовольство, шкипер старался держаться с волшебницей вежливо. — Я Гулли ван Шайрх. Гулли Ветер. Капитан этого корабля.

Последовал едва заметный наклон головы.

— Думаю, вам следует немного отдохнуть. Через час приглашаю вас в свою каюту на поздний ужин. Там и заключим контракт.

— Где я могу остановиться?

— Я уступлю вам свою каюту, пока ребята не вычистят логово Моритана, — галантно предложил Бельфлер. — Следуйте за мной, госпожа.

Капитан, боцман, мастер-канонир и первый помощник наблюдали за новым корабельным магом, пока она шла по палубе. Один из фруан нес ее мешок и сыпал комплиментами. Этих ребят ромом не пои, только дай приударить за женщиной.

— Быть может, стукнуть ее по голове чем-нибудь тяжелым — и за борт? — с тоской в голосе произнес Том.

— Последних мозгов лишился, идиот?! — Кряжистый капитан наконец-то нашел выход своей ярости и обрушился на карлика, словно тропический шторм на легкую рыбацкую лодку. — Связываться с морским магом? Я на такую глупость не пойду!

— А я что? Я ничего! — сразу же затараторил мастер-канонир. — Скажи, Чуга, я федь только для пользы дела предложил! Женщина на корабле — это плохая примета.

— Кого надо выбросить за борт, так это дебила, посланного нам небом. — Первый помощник сплюнул за борт и покосился на ухмыляющегося тролля.

— Уй, иди сюда, — поманил юнгу шкипер.

Горный тролль радостно осклабился. Похоже, парень не понимал, что им крайне недовольны.

— Уй, — вкрадчиво продолжил Гулли, — ты помнишь наши правила?

— Да, капитан!

— Ты помнишь, что женщинам не место на моем корабле?

— Да, капитан! — так же браво рявкнул валуноподобный юнга.

— Так какого же морского демона ты притащил ее на «Хапугу»?! — взбеленился шкипер.

— Вы велели найти мага. Я и нашел, — вытаращился Уй, не понимая, почему на него орут.

— Ты нашел женщину!

— Вы сказали про мага. А что нельзя выбирать женщин, мне никто не сказал, — пробормотал юнга.

— Мага! Не женщину! Любого другого мага! Но не магичку! Улавливаешь разницу?! — грохотал шкипер, при каждом слове тыкая гиганта пальцем в грудь.

Зрелище выходило презабавным. Огромный косматый тролль лишь глупо хлопал глазами, а капитан, едва достающий Ую до груди, орал и брызгал слюной.

— Вы сказали мага, я и привел мага. Мне выбросить женщину за борт и сходить за другим магом?

Гулли в сердцах плюнул и, досчитав до десяти, попытался взять себя в руки. Он уже проклял тот день, когда взял в команду такого тупицу.

— Сколько ты ей пообещал за контракт?

— Стандартная ставка.

— Уже лучше, — пробормотал шкипер, явно ожидавший, что юнга посулил новоприбывшей золотые горы и сокровища Девяти морей.

— Так, значит, мне ее не надо выбрасывать за борт? — радостно осклабился Уй. — Она хорошая, только бегает быстро. Те люди ее так и не догнали.

— Какие люди?

— Не знаю. — Юнга задумчиво ковырялся пальцем в ухе. — Те, которые за ней бежали. Я, правда, их испугал, зато нашел нам мага. Я молодец, правда, кэп?

Том издевательски заржал.

— Правда, Уй, — вздохнул капитан. Разум тролля был как у ребенка. На такого нельзя долго сердиться. Проще уж сразу прибить. Или хотя бы попытаться это сделать. — Чуга, найди нашему юнге занятие. Чтобы впредь помнил, что женщин на корабль брать не следует.

— Слушаюсь, капитан! Думаю, для начала следует четырежды вымыть палубу, а потом вычистить котлы на камбузе.

— Кстати, о камбузе. Скажи Сковородке, чтобы постарался с ужином. И пусть рулевой держит на звезду Русалки.

Орк кивнул и, взяв с собой Уя, занялся насущными проблемами.

Вернулся Бельфлер. Он уже успел переодеться в новый, не менее роскошный камзол и нацепить дорогущий белый парик.

— Что думаете, мой капитан? — Офицер абордажников казался хрупким и совершенно не приспособленным для своей работы человеком. Во всяком случае, такое впечатление складывалось у тех, кто видел Бельфлера впервые. Очень часто это ошибочное мнение стоило им жизни. Несмотря на кажущуюся хрупкость, фруан был опасным противником.

— Неприятности.

— Пока еще нет. — Бельфлер задумчиво теребил одну из золотых пуговиц своего камзола. — Но будут. Сегодня странный день. Вначале ваш приказ, потом эта женщина. Команда в недоумении. Вы приняли заказ без предварительного обсуждения с экипажем и…

— Мосье Бельфлер, — Гулли устало прикрыл глаза, — я уже пятнадцать лет командую ребятами. Разве когда-нибудь я что-нибудь делал во вред своим людям?

— Нет, мой капитан. Вы всегда чтили законы берегового братства, и, насколько я знаю, недовольных на шхуне нет. Просто у всех такая спешка вызвала явное недоумение. Заказ стоит того?

— Вполне, — кратко бросил Гулли. — Потерпите до ужина, я все вам расскажу.

Бельфлер внимательно посмотрел на шкипера и отвесил вежливый поклон.

— Вы капитан.

Ужин был замечательным. На этот раз Сковородка превзошел самого себя. Гулли ценил кока именно за то, что тот мог в самые кратчайшие сроки приготовить из самых простых продуктов произведение кулинарного искусства. А хорошая и разнообразная еда во время долгого плавания — это то, что прекрасно поддерживало моральный дух разношерстной команды «Хапуги».

Если не считать чавканья Тома, ужин проходил в полном молчании. Все офицеры были заняты едой, и им было не до разговоров. Точнее, они опасались разговаривать, сидя за столом с незнакомым человеком. Присутствие волшебницы явно укоротило языки говорливых наемников.

Гулли откинулся на спинку стула и из-под полуприкрытых век лениво оглядел свое воинство. Едва заметно усмехнулся. Забавное зрелище. Каждый из офицеров явился на вечерний ужин при параде, явно решив пустить пыль в глаза как своим товарищам, так и гостье. И каждый из них старательно делал вид, что столь яркую и богатую одежду они носят ежедневно. Даже Том, вечно щеголявший в драной, пропахшей потом и порохом рубахе, добыл из своего сундучка шелка и повязал на голову ярко-красный платок.

Впрочем, волшебница на весь этот маскарад не обращала никакого внимания. Она уткнулась в тарелку и за весь ужин почти ни разу не подняла взгляда. Платье на Льнани осталось прежним — то ли она решила его не менять, то ли другого у нее попросту не было.

Гулли прочистил горло.

— Ну что же, теперь давайте займемся формальностями. Госпожа Льнани…

— Просто Льнани. Пожалуйста.

— Льнани, — смутился шкипер. — Хорошо. Теперь, когда вы попробовали еду с нашего стола, по обычаю берегового братства позвольте представить вам моих офицеров. Мое имя вы уже знаете. Это Сальвар ван Дога, мой первый помощник и корабельный плотник.

Ван Дога, смуглый усач, хмуро буркнул что-то себе под нос.

— Мосье Бельфлер, командир абордажной команды. Фруан, единственный из присутствующих, кто ел ножом и вилкой, отложил в сторону столовые приборы и отвесил даме изящный поклон, витиевато сообщив о том, как он рад видеть на борту столь прекрасную женщину. На волшебницу этот словесный поток не произвел никакого впечатления. Она удостоила Бельфлера лишь вежливым, но прохладным кивком.

— Том, мастер-канонир.

Карлик оторвался от кружки с ромом и скорчил кислую физиономию, отчего сразу же стал похож на капризную вредную обезьянку. Из всех офицеров суеверный Том больше всего был недоволен тем, что на корабле появилась женщина.

— Чуга. Боцман нашей шхуны.

Зеленокожий орк неожиданно красивым, богатым обертонами голосом, совсем непохожим на его обычный рев, пророкотал «очень приятно».

— С формальностями покончено, давайте заключим контракт.

Раздался возмущенный визг, и с потолка прямо на жареную утку упал Милорд Кугель. К…ник явно был взбешен тем, что его забыли представить, и теперь намеревался устроить скандал.

— Это Кугель. Можно просто — Вонючка.

Услышав эти слова, маленькое восьмилапое создание зло зашипело и щелкнуло зубками.

— Хорошо! Хорошо! — примирительно буркнул капитан. — Это его светлость Милорд Кугель.

В серых глазах волшебницы проснулись искорки интереса. В тропических широтах редко можно увидеть столь странное создание, как к…ник. Существо было размером с ладонь. Маленькое круглое тельце, покрытое редкой ярко-рыжей шерсткой, восемь тоненьких паучьих лапок, огромные красные глазищи и не менее огромная пасть с многочисленными иглами зубов. Нелепее и комичнее просто не придумаешь.

— Очень рада знакомству, — совершенно серьезно произнесла Льнани. — У вас забавная зверушка, капитан.

Том тихонько прыснул в ладонь, Сальвар едва не подавился ромом, а ван Шайрх принялся ожесточенно набивать табаком трубку.

Сказать, что Вонючка был его зверушкой, да еще и забавной, мог только человек, впервые в жизни ступивший на палубу «Хапуги». Взаимная и страстная нелюбовь капитана и корабельного талисмана давно уже стала легендой. Ван Шайрх считал к…ника самым изощренным из проклятий, обрушенных на его голову завистливыми конкурентами и оскорбленными морскими духами. С того самого момента, как восьминогое недоразумение при первой встрече чуть было не откусило ему палец, удирая из клетки, шкипер «Хапуги» не переставал лелеять планы избавления от ненавистной твари.

Разумеется, капитан на корабле — хозяин и властелин, стоящий даже превыше богов и морских духов. И, разумеется, ему ничего не стоило приказать выкинуть вонючий и крикливый комок меха за борт.

В своих мечтах.

В реальном мире любые покушения на Милорда Кугеля натыкались на железное препятствие: стойкое убеждение всей команды, начиная от начитанных и утонченных фруанов и заканчивая гороподобным корабельным юнгой, в том, что удача «Хапуги» неразрывно связана со здоровьем и счастьем одного конкретного к…ника. И что случись тому случайно подавиться косточкой и околеть, везенье тут же отвернется от пиратской шхуны — и что тогда делать честным морским бродягам?

За своим шкипером наемники шли в самые жаркие схватки и ввязывались в самые сомнительные авантюры. Ради капитана команда даже была готова некоторое время обходиться без рома и жалованья. Но любые попытки того же самого капитана сварить корабельный талисман в супе, отравить его, нечаянно уронить на рыжего скандалиста абордажную саблю или хотя бы просто забыть в очередном порту немедленно встречались глухим ворчанием и угрозой неизбежного бунта.

Такой веский аргумент, как перспектива оказаться повещенным на рее собственной шхуны, не мог не примирить шкипера с присутствием вонючего существа. Он и мирил. До тех пор, пока Кугель в очередной раз не гадил на любимый камзол ван Шайрха или прямо на разложенные на столе навигационные карты. И, вновь обнаружив, что от его личного сундука несет так, что вещи проще выбросить, нежели отчистить, Гулли сжимал зубы и вступал в очередной раунд войны с ненавистным «талисманом».

Он пытался забыть к…ника на взятом на абордаж и пущенном ко дну корабле. Не вышло. Он случайно подсыпал в кормушку такое количество отравы, от которой должен был умереть кит. Милорд Кугель сожрал и не поморщился. Однажды кэп даже притащил на борт корзину с особенно злобными крысами, которые, по уверению продавшего их колдуна, гарантированно должны были сожрать любого корабельною кота. Увы. Результатом усилий было лишь то, что месяц после этого растолстевшая «его светлость» осоловело шатался по палубам, счастливо срыгивая длинные крысиные хвостики.

А теперь Гулли вынужден был наблюдать, как магичка протянула к Вонючке тонкую руку с длинными изящными пальцами.

— Осторожнее, он кусается!

Но Милорд Кугель, точно позабыв о своем мерзком нраве, блаженствовал под ладонью госпожи Льнани, щуря красные глазищи и чуть шевеля лапками. От его громогласного мурлыканья стекла в шкафу начали тонко вибрировать.

Вонючка мурлыкал. Волшебница улыбалась.

Капитан поймал себя на остром желании схватить одну за глупые косички, а другого за лапки и по очереди отправить за борт. Пусть наслаждаются обществом друг друга в воде.

Гулли ван Шайрх крутанул в пальцах трубку, достал заранее приготовленный договор и положил его на стол перед Льнани. Ван Дога поставил чернильницу и перо.

Волшебница не притронулась к перу, а принялась изучать контракт. Молчание затягивалось.

— Что-то не так? — нахмурился Гулли. — Ставка обычная для мага. Пятнадцать процентов от доли, причитающейся команде, исключая офицеров.

— Нет, я просто задумалась. Простите.

Она взяла перо, обмакнула в чернильницу и размашисто подписалась в углу контракта.

Теперь, когда с формальностями было покончено, можно было переходить к основному разговору. Гулли отложил трубку.

— Теперь о нашем новом заказе…

Капитан тут же стал центром внимания всех сидевших за столом. Даже Бельфлер, хотя и продолжал расточать улыбки и потягивать изысканное вино, как-то неуловимо подобрался. Дама была забыта.

— Два дня назад из порта Малой Каньи вышел курьер, направляющийся к западному архипелагу. Через четыре дня до полудня мы должны встретиться с ними в точке рандеву у Лошадиных Зубьев и передать документы от губернатора Агильо.

Он сделал намеренную паузу, наблюдая за реакцией своих людей. Ван Дога и Бельфлер обменялись острыми взглядами, но промолчали, зная, что он еще не закончил. В желтых глазах Чуги, как всегда, нельзя было прочитать ничего определенного. В атаку ринулся только Том:

— Капитан! С каких это пор «Хапуга» стал работать курьером?

Гулли оскалился.

— С тех самых, как за работу курьера стали платить такие деньги!

Он назвал сумму. Над столом повисла уважительная тишина.

— Может, мне и прафда стать курьером? — задумчиво протянул Том.

— Он даже выплатил аванс.

Осторожный ван Дога нахмурился.

— Почему этот скупердяй Юций решил заплатить такие деньги за доставку каких-то бумаг?

— За доставку в срок, — уточнил Гулли. — Если мы не успеем к точке рандеву, канейцы уйдут, а вместе с ними и надежда на заработок. Так получилось, что «Хапуга» был единственным быстроходным кораблем в порту Агильо, способным немедленно сняться с якоря и дойти до Зубьев к назначенному часу.

— Да уж вряд ли на такое способны калоши, которые в Агильо называют военным флотом, — презрительно пробормотал ван Дога.

— Мы были единственным шансом Юция, и это позволило мне торговаться в свое удовольствие.

И все равно агильская гадюка согласился слишком легко. Ван Шайрх нахмурился, вспоминая…

Поздний вечер, душный и жаркий в этих широтах. Губернаторская вилла, роскошь обстановки которой граничила с безвкусицей. Человек, сидевший за столом напротив капитана, давно уже перешел эти границы. Завитые редкие волосы, напомаженная бородка, дорогая одежда, напускные манеры. Губернатор Агильо напоминал Гулли неудачную карикатуру на Бельфлера. Те же притязания, но лишенные даже намека на присущий фруану стиль и изысканность истинного вельможи.

— Как вы находите мою коллекцию Айских шкатулок, капитан? — Юций встал из-за стола, подошел к полкам, на которых стояли темные резные ящички различных форм и размеров.

Гулли, которому надо было уже бежать и готовить к отплытию корабль, сжал зубы. Опыт подсказывал, что проще дать этому идиоту выговориться, чем начинать очередной пустой спор.

— Очень впечатляюще, — сдержанно ответил он.

— Моя маленькая страсть. — Губернатор с мечтательной улыбкой провел пальцами по резной крышке. — Знаете ли вы, что за каждой такой шкатулкой стоит своя история? Своя смерть. Во времена расцвета Айской империи провинившиеся вассалы получали в них ритуальные желтые шнуры, на которых они должны были повеситься в знак признания власти своего господина. Меня всегда завораживал этот обычай. Маленькие ящички, несущие в себе смерть.

На мгновение в лице Юция мелькнуло что-то, напомнившее о ядовитых гадюках, от которых он получил свое прозвище. Но уже в следующий миг это вновь был жадный, мелкий и неисправимо глупый человек, к которому после почти годового знакомства Гулли не испытывал ничего, кроме презрения.

— А теперь в подобных шкатулках перевозят важную государственную переписку, полную вежливых оборотов и пожеланий всякого благополучия. Иронично, не так ли, капитан ван Шайрх? — Губернатор наконец поставил злосчастную шкатулку перед флибустьером. — Вот ваш груз, капитан. Вы уверены, что успеете к назначенному часу?

— Это не Айская шкатулка, губернатор.

— Вы правы, — легко согласился заказчик. — Айские шкатулки слишком редки, чтобы ими разбрасываться. Это копия.

— Моя шхуна самая быстроходная на Агильо, — сухо заверил его Гулли.

— За те деньги, которые я вам плачу, лучше бы так оно и было. — На лице Юция появилось обычное для него обиженное выражение, как будто весь мир был ему что-то должен и просрочил уже все кредиты. Когда губернатор Агильо не рассуждал о собственном величин и не жаловался на несправедливости судьбы, он обычно вымещал гнев на тех, кого считал беззащитным. С первой же встречи Гулли дал понять, что ни он сам, ни экипаж «Хапуги» под эту категорию не подходят, но все равно терпение его было на исходе.

— Можете идти, капитан, — барским жестом отпустил его Юций. — Не стоит задерживаться, когда каждая минута на счету. Помните о сроках.

Капитан взял шкатулку, и на мгновение ему показалось, что она едва теплая. Даже странно. Уже у дверей он обернулся. Было что-то очень нехорошее в этой прощальной улыбке Юция. Агильская Гадюка казался слишком довольным заключенной сделкой…

— Вам что-то не нравится в заключенной сделке, мой капитан? — тихо спросил Бельфлер.

Порой проницательность фруана здорово действовала Гулли на нервы.

— Мне не нравится заказчик, — честно ответил капитан. — Не было еще ни одного случая, чтобы Гадюка не попытался так или иначе отвертеться от соблюдения договора. Основная причина, по которой я решился на этот рейд, как раз и заключается в том, что по его завершении мы сможем расторгнуть контракт и убраться куда-нибудь, где никто никогда не слышал об острове Агильо.

Эта перспектива была встречена взрывом энтузиазма. Даже волшебница вдруг расслабилась, как будто ее оставило давнее, ставшее уже привычным напряжение.

Чуть меньше года назад остров Агильо вступил в войну с островом Утуга, и, поскольку военные силы обеих сторон оставляли желать лучшего, и те и другие широко пользовались услугами наемников. Поначалу перспектива поучаствовать в провинциальной, но щедро оплачиваемой войне показалась очень привлекательной. Но довольно скоро выяснилось, что у подобного способа заработать имеются существенные недостатки. И главный из них звался Юций оф Агильо. Губернатор умудрялся уклоняться от выплаты причитающихся наемникам денег такими причудливыми способами, о которых не слышал даже опытный в подобных делах ван Дога. Более того, Юций был столь жаден и глуп, что перспектива захватить под его чутким руководством существенную добычу практически равнялась нулю. До сих пор Гулли ни разу не позволил этому слизняку себя надуть, но экипаж «Хапуги» был по горло сыт и островом Агильо, и его губернатором. Их держал только контракт.

— И все равно, — мрачно нахмурился ван Дога, — столько денег за задание, где даже не придется рисковать собственными шкурами? Да еще от Гадюки? Что-то тут нечисто.

Капитан мрачно выпустил изо рта кольцо дыма.

— Ничто не мешает нам быть быть более бдительными.

— Что за бумаги?

— Не знаю. Они в шкатулке, а на ней печать. Я не собираюсь терять деньги из-за своего любопытства.

— Простите, капитан, — неожиданно подала голос Льнани. — Могу я задать вопрос?

— Я внимательно слушаю.

— Какова моя роль в этой истории?

— Магическая поддержка корабля.

— Да? И что вы подразумеваете под магической поддержкой?

— То, что умеет делать любой морской маг, — чеканя каждое слово, произнес ван Шайрх и осекся, подозрительно сузил глаза. — Или вы хотите сказать, что не являетесь магом?

— О нет, капитан. Я маг.

Чуга облегченно вздохнул.

— Вся беда в том, что я не являюсь морским магом и совершенно не имею понятия, как работать со стихиями и что должен делать этот самый морской маг.

В капитанской каюте повисло ошеломленное молчание. Даже Бельфлер не донес вилку до рта.

— Нам был нужен морской маг, а не какой-то другой, — стараясь сохранять спокойствие, процедил шкипер.

— Я впервые об этом слышу, — призналась Льнани.

— Разве Уй…

Дальше первый помощник продолжать не стал. И так все было понятно.

— Тролль сказал, что вам нужен маг. Он не говорил какой. — Похоже, волшебница тоже чувствовала себя неловко из-за возникшего недоразумения.

Орк, сидевший напротив волшебницы, заскрежетал зубами, явно намереваясь при первой же возможности прибить нерасторопного юнгу.

— И вы даже не поинтересовались, какой маг нам нужен?..

— Понимаете, мосье Бельфлер… — Она помялась, не решаясь продолжить. — В то время мне было не до этого. Губернатор Агильо возжелал моей головы, а ваше судно давало прекрасную возможность выпутаться из возникшей ситуации. Я и думать не думала, что вам важна специализация волшебника.

— Почему же губернатор возжелал вашей головы? — спросил ван Дог.

— О, — она едва заметно улыбнулась. — Понимаете, он не очень жалует магов моей профессии.

— Какой фы маг? — внезапно спросил Том. — Какая школа?

Волшебница смерила карлика сомневающимся взглядом, но после недолгого колебания ответила:

— Школа Ниссэ.

— Темная! — ахнул мастер-канонир, едва не рухнув со стула. — Я же говорил, не к добру все это!

Все смотрели на женщину так, будто видели ее в первый раз. Ван Дога, сидевший по правую руку от Льнани, отодвинулся.

Об ученицах школы Ниссэ, расположенной на далеких южных островах Саараяны, ходило множество жутких историй. Большинство, конечно же, небылицы, но все рассказчики сходились в одном — тех, кто якшается с демонами, духами, покойниками и темным волшебством, следует сторониться.

— Госпожа Льнани… — Капитан с трудом пришел в себя. — Вы позволите мне поговорить с офицерами?

— Конечно, капитан, — легко согласилась волшебница и, отодвинув стул, встала. — Спасибо за прекрасный ужин. Доброй ночи.

После того как закрылась дверь, они молчали еще несколько минут. Были слышны лишь скрип корабля и чавканье Милорда Кугеля, дорвавшегося до всеми забытой утки.

— Мы можем расторгнуть контракт? — Бельфлер взял быка за рога.

— Нет! — бросил капитан. — У нас нет никакого повода к этому. В контракте говорится, что мы нанимаем мага. Просто мага. О том, что это морской маг, ничего не сказано.

— Но это подразумевается, — хмыкнул Чуга, теребя золотую сережку в левом ухе.

— Юридически мы не имеем никакого права расторгнуть контракт. — В прошлой жизни ван Дога имел совсем другую профессию. — Так что можем поздравить Уя с приобретением темного мага.

— А теперь-то мы можем фыбросить ее за борт? — вякнул Том и тут же выругался — Милорд Кугель опрокинул на его рубаху чернильницу.

— Никто ее и пальцем не тронет, Том! — рявкнул Гулли. — Ты понял?!

— Да, капитан. Никто ее пальцем не тронет, — послушно промямлил карлик, оттирая чернила. — Я просто так предложил. Я же не дурак ффязыфаться ф бой с темной!

— И никто из команды не должен знать, кто она такая.

— Но, кэп…

— Никто!

— Хорошо. Но рано или поздно они узнают.

— Мне больше нравится «поздно». Мосье Бельфлер, присматривайте за нашим новым магом.

«За нашим новым бесполезным магом», — закончил капитан про себя.

Благодаря попутному ветру шхуна шла быстро. Во всяком случае, так считала Льнани. Порой волшебнице казалось, что еще миг, и корабль превратится в дельфина и на несколько секунд взлетит над волнами. Удивительно, но такую впечатляющую скорость «Хапуга» развил без всякого вмешательства магии. На осторожное предложение Льнани попытаться создать попутный ветер или попросить кого-нибудь из морских демонов подтолкнуть судно в нужном направлении, капитан, к изрядному облегчению волшебницы, ответил твердым отказом. «Хапуга» шел своим ходом, послушный четким действиям команды. Льнани оставалось лишь удивляться столь слаженной работе разношерстного экипажа наемников.

Волшебница хмыкнула и скривила губы. Эти морские волки больше походили не на наемников, а на пиратов. Впрочем, если ее новые «друзья» желают называться наемниками — это их право. Льнани будет называть их так, как они захотят. Люди здесь собрались серьезные, и после вчерашнего недоразумения волшебница старалась быть как можно незаметнее.

Пальцы магички медленно перебирали бусины на прицепленном к поясу ожерелье черного жемчуга. И с каждой бусиной она повторяла про себя, точно в детской считалочке:

— Они убьют меня… они меня не убьют… они выкинут меня за борт… они не решатся выкинуть меня за борт…

Животный, едва скрытый под покровом самообладания страх был бы забавен, если бы не был так реален.

Она вполне трезво расценивала свои силы и понимала, что если начнутся неприятности, то даже дипломированному магу школы Ниссэ не выстоять против такой оравы. Ну, пятерых, быть может, семерых она еще скрутит, а потом в атаку пойдут фруане и вряд ли дадут ей время подготовить заклинание, способное справиться с этой абордажной командой.

Сейчас Льнани оставалось лишь одно — превратиться в маленькую серую мышку, не крутиться у экипажа под ногами и надеяться на слово шкипера. Сегодня утром ей было торжественно обещано, что после выполнения задания наемники доставят ее в ближайший порт, а не бросят на каком-нибудь необитаемом острове или, того хуже, не отправят искать сушу вплавь. Ловцы удачи, быть может, люди и суровые, но не жестокие. Они не будут издеваться и желать ее крови без веской причины. Не тогда, когда платой за это может оказаться предсмертное проклятие адепта Ниссэ. Да и вечно угрюмый капитан, кажется, отличался изрядной долей осторожности и не собирался без нужды связываться с магом. Если не причинять пиратам… простите, наемникам неприятностей, то и они не причинят ей вреда.

Волшебница успокаивала себя этими логичными доводами, но спокойствие не приходило. Наверное, потому, что ранее она на кораблях вольного берегового братства не бывала, но зато достаточно наслушалась кровавых историй, где каждый экипаж, ходивший под черным флагом, отличался изрядной жестокостью и больше походил на зверей, чем на разумных существ. Но истории — это одно, а действительность — совсем другое. Экипаж «Хапуги» не производил впечатления изуверов и садистов. Да и черного флага у них не было. У них вообще не было флага.

Вопросительное чириканье отвлекло Льнани от тревожных мыслей. Милорд Кугель, нахохлившись, расположился у ее ног. Волшебница присела и осторожно погладила к…ника по рыжей всклокоченной шерстке. Милорд Кугель закатил глаза в экстазе и довольно забулькал. Похоже, это нелепое сварливое создание не слишком часто одаривали лаской.

— А он вас полюбил. — Бельфлер, как всегда облаченный в лучшие одежды, подошел к ней совершенно бесшумно. — Обычно чужаков этот парень кусает.

— Значит, мне повезло, — хмыкнула Льнани и, чтобы загладить некоторую сухость своих слов, спросила: — Как он попал к вам на корабль?

Фруан безразлично пожал плечами:

— Откровенно говоря, не знаю. Вам лучше спросить у капитана. Милорд Кугель и шкипер неразлейвода уже не первое десятилетие.

— А мне показалось, что они не очень-то друг друга жалуют.

— Совсем не жалуют. Капитан не избавляется от своего многолапого дружка лишь потому, что команда «Хапуги» считает Милорда Кугеля талисманом. Якобы он приносит нам удачу. Но только между нами… Откровенно признаюсь, многие с радостью бы избавились от к…ника. Слишком уж он горластый и злопамятный.

— Вот как?

— Да-да. Хотели пару раз выпроводить его вон, но ребята просто не могут отказать себе в удовольствии наблюдать, как Гулли мучается с этой бестией. Поэтому и делают вид, что без Милорда Вонючки они не пойдут ни в один поход.

Милорд Кугель надулся и зло зашипел. Льнани звонко рассмеялась. Бедняга капитан!

— Я рад, что смог вас развеселить.

— Вам ведь поручено следить за мной, не так ли, мосье Бельфлер? — неожиданно спросила волшебница у своего собеседника.

Фруан нисколько не смутился вопросом.

— Мне больше нравится слово «приглядывать».

— Передайте капитану, что он может не волноваться из-за меня. Я не собираюсь делать глупости.

— О! Я в этом нисколько не сомневаюсь, Льнани! — Его тонкие губы растянулись в вежливой полуулыбке. — Мое присутствие скорее для вашей же безопасности. Если вдруг будут… — Бельфлер замолчал, подбирая нужные слова. — Если вдруг возникнут непредвиденные обстоятельства.

— Можно задать вам вопрос, мосье Бельфлер?

— Я в вашем распоряжении.

— Скажите, ваше имя на языке фру действительно означает «прекрасный цветок»?

В глазах фруана плескался откровенный смех. Он изысканно поклонился, задев палубу пером своей шляпы.

— Совершенно верно, госпожа Льнани. Разве это имя мне не подходит? — И улыбнулся, прекрасный и благоухающий цветами.

Льнани закусила губу.

— И вы, и ваши… люди… чистокровные фруане?

— Да, — так же легко согласился Бельфлер.

— Забавно… я ни разу в жизни не видела настоящих представителей вашего народа. Лишь полукровок. Даже четвертькровок.

— Полукровки — это уже не фруане. Это люди. У них отсутствует Дар.

— Да, я слышала об этом. Но, к сожалению, ни разу не видела его проявления.

— Мой народ не очень любит путешествовать.

— Тогда что же заставило вас и ваших людей оставить остров Фру?

Он посмотрел ей прямо в глаза и ровным голосом сказал:

— Фру для нас больше не существует. Мы изгои, и нам некуда возвращаться. Зато в абордажную команду нас приняли с распростертыми объятиями. Теперь эта шхуна — наша родина.

— Простите… Я не хотела…

— Не за что извиняться. — В серых глазах Бельфлера не было ни тени эмоций, но Льнани, отнюдь не отличавшейся робостью, захотелось провалиться сквозь палубу. Этот человек, несмотря на безупречные манеры и изящную обходительность, заставлял ее чувствовать себя непривычно уязвимой.

Нет, не человек. Фруан.

Бельфлер протянул волшебнице руку. Единственный, кто, кажется, не боялся к ней прикасаться.

— Льнани, вы позволите устроить для вас экскурсию по нашему кораблю?

Она не позволила себе даже секундного колебания, которое могло бы выдать внутреннюю неуверенность. Положила руку ему на локоть.

— С удовольствием, мосье Бельфлер, — промурлыкала волшебница.

Прошло еще несколько дней безумной гонки по морю, прежде чем впередсмотрящий увидел землю. Все эти дни Льнани не оставалось ничего другого, как проводить время в компании Милорда Кугеля, который не отходил от волшебницы ни на шаг. Чуга как-то пошутил, что Вонючка, кажется, нашел себе даму сердца. Команда «Хапуги» постепенно привыкла к тому, что на корабле женщина, и лишь Том ворчал себе под нос, что баба на шхуне — это не к добру. Но после того, как Милорд Кугель нагадил мастеру-канониру во время очередного ужина в капитанской каюте прямо в тарелку, карлик старался с к…ником не связываться и держал свое мнение о присутствии дамы на «Хапуге» при себе. Из всей команды за эти дни Льнани общалась лишь с приглядывавшим за ней Бельфлером, недалеким Уем да Милордом Кугелем. Капитан ее избегал, и был день, когда волшебница не обмолвилась с ван Шайрхом даже словечком.

Шхуна медленно шла в четверти мили от обрывистого берега. Волны с глухим рокотом разбивались о черные скалы. Лошадиные Зубья во всей своей красе. «Хапуга» полз вдоль берега уже полтора часа. Команда работала, Льнани скучала. Волшебнице не оставалось ничего другого, как гладить приставучего Милорда Кугеля, обосновавшегося у нее на коленях, да смотреть на ползущий за бортом берег. Никакой растительности не было, судя по всему, когда-то здесь свирепствовал вулкан. Или магия. Достаточно неприятное место. Оно навевало на волшебницу тоску. Нет, скорее тревогу. Хотя… Льнани нахмурилась, анализируя ситуацию. Унылый ли пейзаж был причиной ее необъяснимой тревоги? Нет, что-то другое. И гораздо раньше. Еще в первый вечер. Да, так и есть. Просто после ее появления на корабле все пошло кувырком, и ей было не до смутных тревог. А утром вроде отпустило, и только теперь вновь появилась едва ощутимая боль в висках. Льнани вполне доверяла своим предчувствиям, а главное — своему опыту. А сейчас и опыт, и предчувствия в один голос говорили об опасности, находящейся на шхуне.

Волшебница закрыла глаза, позволяя своему сознанию свободно плыть по ветру. Позволяя ощущениям приходить, когда им того хочется.

Теплое тельце Милорда Кугеля на коленях. Соленый бриз в лицо. Чуть отдающий гнильцой запах тропического дождя.

Она резко выпрямилась, заставив к…ника с возмущенным воплем скатиться вниз. Снова расслабилась, нервно теребя один из амулетов. Глупость какая! Похоже, прошедшие дни утомили ее больше, чем казалось. Дождевого демона можно встретить только в свите высокородного колдуна с Охоры, это знают все. А в том, что среди команды нет ни одного колдуна, тем более охорского, Льнани была абсолютно уверена. Что за ерунда здесь творится?!

Конечно, можно поговорить с капитаном, но поверит ли он ей? Не посчитает ли бредом истеричной бабы? Если и был кто-то, кого осторожный капитан ван Шайрх хотел видеть на борту своего корабля меньше, чем мага-женщину, так это сумасшедшего мага-женщину.

Льнани начала внимательно изучать палубу и матросов. Ничего. Все заняты своими делами. Никто и в ус не дует. Разве что Милорд Кугель, уже успевший взобраться на рею бизань-мачты, визжит, словно его режут. Что бы ни находилось на корабле, пока оно спит. Точнее, дремлет, и бить тревогу рано. Но надолго ли этот сон и не поздно ли будет тушить дом, уже охваченный пламенем? С демонами шутки плохи. Льнани тряхнула головой. Хватит! Страх перед угрозой оказаться акульим завтраком превращал ее в нервную, неуверенную в себе и своих силах девчонку. Так продолжаться не может! Она поговорит с капитаном ван Шайрхом. Спросит, знают ли наемники, что делают. Пускай уж лучше считают ее ненормальной…

Она поискала взглядом шкипера, но на мостике того не было. Лишь первый помощник. Поговорить с ним? Нет, лучше сразу с ван Шайрхом. Иначе придется дважды ощущать себя дурой. Остается ждать, пока вернется капитан.

Минуты проходили в ожидании. Льнани наблюдала, как Том с двумя другими матросами играет в кости, и бросала обеспокоенные взгляды туда, где стояли рулевой и первый помощник. Капитана не было.

По баку разнеслась грустная мелодия. Один из фруан играл на скрипке. Насколько могла заметить волшебница, фруане не принимали никакого участия в повседневной работе команды. Большая часть абордажников совсем не поднималась наверх, предпочитая скрываться в недрах корабля. Те же, кто находился на палубе, занимались чем угодно, но только не работой. Как всегда, разряженные в шелка и бархат, эти изящные ребята, манерам которых могли бы позавидовать придворные из любого приличного островного королевства, били баклуши, пили вино, играли на скрипке или декламировали стихи. Двое абордажников точили страшного вида изогнутые тесаки. Льнани вообще не понимала, как эти люди могут владеть столь неподходящим для них оружием. Утонченным красавцам гораздо больше подходили шпаги или рапиры, а не эти громадины. А если учесть, что у каждого из абордажников было припасено по паре подобных клинков… Волшебница могла только догадываться, какой вид у ребят Бельфлера, когда они идут в бой. Сам же Бельфлер сейчас устроился на пустом бочонке из-под пороха и, ни на что не обращая внимания, занимался своим маникюром, ловко орудуя маленькой женской пилочкой для ногтей.

Самым же интересным в этой ситуации было то, что остальные члены команды «Хапуги» воспринимали отдых фруан как нечто само собой разумеющееся. Никто из наемников не роптал, что он, мол, работает, а эти разряженные павлины отдыхают и не то чтобы паруса поднять, даже палубу вымыть не хотят.

А между тем ломота в висках нарастала. Если так пойдет и дальше, то часа через два она рискует потерять сознание от боли. Хватит! Пора действовать. А там будь что будет!

Словно отвечая на ее мысленный призыв, появился капитан. Льнани решительными шагами направилась к нему.

— Мы опережаем время прибытия на целых два часа, — услышала Льнани слова ван Дога.

— Подождем. Нам торопиться некуда.

— Капитан, нам нужно пого… — начала Льнани, но ее перебили.

— Корабль! — раздался вопль впередсмотрящего.

«Хапуга» как раз вышел из-за скалистого мыса. Лошадиные Зубья остались позади, и перед взорами всей команды появился пузатый трехмачтовый бриг. Корабль стоял в бухте, на спокойной воде. Паруса у него были спущены. Сейчас он казался размером не больше игрушечного.

— … на…! — с чувством произнес Том.

— Это и есть ваш каньийский курьер, мой капитан? — очень спокойно поинтересовался Бельфлер.

Гулли ничего не сказал, а достал подзорную трубу. Достал лишь для того, чтобы потянуть время. Он и так прекрасно видел, под каким флагом этот бриг. Это был флаг Утуги — государства, с которым команда шхуны сражалась без малого целый год.

— Похоже, нас надули, кэп. Не было никакого курьера.

— Похоже, — угрюмо бросил ван Шайрх, отчаянно соображая, как выбраться из возникшей ситуации.

Боль ударила в виски Льнани, заставив ее покачнуться.

— Капитан! — Голос женщины зазвенел. — Я должна с нами поговорить!

Гулли ван Шайрх не обратил на волшебницу никакого внимания.

— Мосье Бельфлер, готовьте своих ребят. Чуга! Свистать всех наверх!

Раздался свисток боцмана. Команда забегала.

— Том! Орудия к бою!

— Наши шестнадцать пушек против его двадцати. А еще маг. Плохой расклад, — покачал головой ван Дога.

— Посмотри на его осадку! Он же едва воду пушечными портами не черпает! Никакого маневра. Прорвемся!

— Капитан! Я должна…

— Не сейчас! — рявкнул Гулли. — Поднять Милорда Кугеля!

Кто-то из наемников стал поспешно поднимать флаг. Белым пятном на черном полотнище выделялся силуэт к…пика и две скрещенные берцовые кости.

— Что вы делаете? — спросила волшебница.

— Щиплем цыпленка, Льнани! Это военный бриг Утуги. Враг. К тому же груженый. Не знаю, как они здесь оказались и кого ждут, но если мы оставим их на плаву, то корабельный маг передаст послание утугской эскадре, которая, узнав о нашем визите, устроит за шхуной такую охоту, что из Зубьев выберется разве что Милорд Вонючка. Да и то только если неожиданно отрастит крылья.

К…ник, услышавший это заявление, возмущенно завопил.

— Капитан, дело серьезное…

— Очень. Вы можете нам помочь?

— Нет, я не… Я не о том хотела пого…

— Раз не можете, не крутитесь под ногами! Идите в каюту, здесь может быть небезопасно.

Льнани упрямо затрясла головой. Виски сдавило стальным обручем тупой боли.

Милорд Кугель, дабы удобнее было наблюдать за предстоящим боем, взгромоздился прямо на треуголку капитана и теперь гордо обозревал окрестности, как видно, собираясь «командовать» битвой.

Бельфлер, необычайно серьезный и собранный, стоял на палубе вместе со своими людьми. Вокруг двух дюжин фруан крутились несколько матросов с вешалками. Абордажная команда фруан поспешно снимала с себя дорогие одежды и передавала матросам. Те, в свою очередь, уносили их камзолы, парики, сапоги и перевязи с палубы. Кто-то тащил для Бельфлера страшные абордажные тесаки.

— Вам не стоит на это смотреть, Льнани, — сказал ей капитан, засыпая в пистолет порох.

— Уверяю вас, я видела голых мужчин и раньше.

— Я не о том…

— Я знаю.

Сейчас Льнани ни за какие сокровища Девяти морей не ушла бы с палубы. Магичка была достаточно умна, чтобы всей душой желать оказаться как можно дальше от предстоящей битвы. Но глухая боль, сдавившая голову, означала опасность куда более серьезную, чем вражеские ядра, и, похоже, никто, кроме нее, этого не понимал. А значит, если схватку с утугцами можно было смело оставить на наемников, то со всем остальным придется иметь дело ей самой. И попытка спрятаться в каюте вряд ли окажется хорошим решением.

На вражеском корабле наконец заметили пиратов, и началась суета. Горн трубил тревогу, кто-то поднимал якорь, кто-то открывал пушечные порты, кто-то поспешно лез на мачты и спускал паруса.

— Чуга! Снимай всех канониров с левого борта! Поведешь свою группу за фруанами!

— Понял, кэп!

Наемники суетились вдоль правого борта, заряжая мушкеты. Рулевой держал курс прямо на вражеский бриг. Льнани двумя руками вцепилась в поручень мостика и расширенными глазами смотрела, как корабль Утуги увеличивается в размерах.

Неся на каждом плече по огромному двуручному тесаку, к ним подошел Бельфлер — абсолютно голый и не испытывающий по этому поводу ни малейшего смущения.

— Атакуем на сближении, мой капитан?

— Да, мосье Бельфлер.

— Команда?

— На ваше усмотрение. Но не бесчинствуйте понапрасну. Фруан кивнул и ушел к своим соратникам. Льнани задумчиво проводила взглядом его фигуру, размышляя про себя обо всех подтекстах, которые крылись в последней фразе ван Шайрха.

— Проклятье!

Вокруг вражеского корабля замерцало едва видимое защитное поле. Морской маг противника не зря ел свой хлеб.

— Все! Теперь пушками с ними не справишься! Мы не можем по ним стрелять!

— А они по нам?

— А они могут, — ответил за капитана первый помощник. В подтверждение его слов громыхнуло, и на носу брига взвилось дымовое облачко. Спустя секунду выпущенное ядро упало в воду, не долетев до «Хапуги» каких-то двадцати ярдов.

Милорд Кугель от переизбытка чувств навалил на треуголку шкипера. Тот с проклятьем отбросил к…ника вместе с изгаженной шляпой в сторону.

— Пристрелочный! — сплюнул ван Дога. — Через минуту они будут дырявить нам корпус. Вы сможете создать нам такой же щит?

— Нет, — с сожалением покачала головой волшебница. Она уже достаточно рассмотрела защищающее корабль противника поле, чтобы понять, что не сможет его воспроизвести. Это была монолитная энергетическая полусфера, питавшаяся силой плещущихся у борта брига волн и опиравшаяся на какой-то артефакт, скорее всего, специально созданный именно для этой цели. Структура заклинания была проста и элегантна: форма задана одним-единственным уравнением, напряжение равномерно распределено по всей поверхности. Ни слабых мест, ни уязвимых точек, с помощью которых так удобно ломать заклинания на кристаллической основе. Среди морских магов считалось, что взломать подобный щит после того, как он уже установлен, просто невозможно.

С другой стороны… Льнани ведь и не была морским магом. Что окажется для привыкшего к традиционным, ставшим уже почти ритуальным схваткам противника неприятным сюрпризом.

Начать хотя бы с того, что она не видела особой необходимости ломать чужое заклинание. Достаточно просто найти снаряды, которые пройдут сквозь него, не задев основной структуры. А если потом изнутри рикошетом ударит импульс энергии… Живую материю, те же абордажные команды, этот щит пропускает без труда. А если взять неживую материю?

— Я могу попытаться разрушить их защиту, — рассеянно сообщила магичка.

— Что?! — Капитан и ван Дога разом уставились на нее.

— Могу! — уже решительно сказала Льнани. — Мне нужны куриные яйца!

— ?!

— Яйца! — рявкнула она, выводя их из ступора.

— Сковородка! Сковородка! — Ван Дога уже бежал к коку.

— Есть чем рисовать?

Каждый вопрос волшебницы ставил капитана в тупик.

— Мел, краска, смола, чернила! Хоть что-нибудь?! Забери меня Темные пески, не стойте столбом! А! — Она схватила валявшуюся треуголку шкипера, без всякой брезгливости зачерпнула с нее помета Милорда Кугеля и на глазах изумленной команды начала рисовать на досках палубы пентаграмму.

Прибежал запыхавшийся ван Дога с десятком куриных яиц.

— Скажите мастеру-канониру, чтобы не стрелял, пока я не закончу, — распорядилась волшебница.

У нее не было времени вычислять стороны света и ориентировать рисунок строго по канону. Небрежно очерченный круг должен был уравновесить энергии и свести ущерб от этой небрежности к минимуму. Два пересекающихся треугольника. И знак-открывающий-врата-Нис — основополагающий знак всей школы Ниссэ.

— Сколько пушек по правому борту корабля?

— Девять.

Льнани осторожно положила девять яиц в фокус пентаграммы и начала речитатив. От знака Нис потянуло могильным ветром, привычная волна ледяного холода ударила в позвоночник, пробежала по телу, по пальцам — врата в пространство не-жизни были открыты. Не прекращая литанию, Льнани подняла руку и резко, с выдохом опустила раскрытую ладонь на ближайшее яйцо. Крик духа нерожденного цыпленка, теперь накрепко связанный с покоящимся в пушке ядром, слышала лишь она одна. Из-под пальцев волшебницы потек густой яичный желток, в глазах на мгновение потемнело из-за потери силы, ушедшей, чтобы привязать к духу кудахтающей птицы нечто извлеченное из пространства Нис. Не давая себе передышки, Льнани подняла руку и ударила по следующему яйцу. Тихо скрипнула раздавленная скорлупа.

После пятого яйца она вынуждена была остановиться, чтобы судорожно втянуть воздух в разрываемые болью, точно после изнуряющего бега, легкие. После седьмого из ее носа начала капать кровь. Для того чтобы удержать перед глазами образ желаемого, требовались почти болезненные усилия. Восьмое. Сплюнуть кровь.

Девятое.

Льнани дрожащей, измазанной в помете, белке и чем-то еще рукой завершила знак Нис, замыкая заклинание. Выдохнула: «Готово!» — в изнеможении падая на палубу. Из обеих ноздрей у нее хлестала кровь. Она запрокинула голову вверх. Кто-то расторопный сунул ей в руку мокрую тряпку. Виски были готовы взорваться от боли.

Бриг и «Хапуга» поравнялись, и обе команды канониров дали залп одновременно. Обзор заволокло клубами вонючего порохового дыма. Шхуна содрогнулась по крайней мере от шести прямых попаданий. Ядра разбивали правый борт и рвали паруса. Заряд картечи ударил по баку, где сейчас находились первый помощник, Милорд Кугель и несколько моряков. Послышались крики боли и стоны.

Но, какие бы повреждения ни нанесли шхуне пушки утугцев, они не могли сравниться с залпом, который сделали капониры Тома. Вместо ядер из девяти орудий, находящихся по правому борту «Хапуги», вылетели призраки. Девять серых полупрозрачных черепов, не то птичьих, не то драконьих, издающих что-то среднее между замогильным воем и надрывным кудахтаньем. Они ударили в щит, выставленный морским магом, прошли сквозь него, будто и не заметив, и спустя еще секунду обрушились на несчастный бриг. Волшебница закрыла глаза, концентрируясь, направляя полет девятого, последнего ядра на сияющий перед ее мысленным взором

бирюзово-синим огонек силы морского мага. Море содрогнулось от предсмертного крика так и не понявшего, что с ним случилось, волшебника. Щит, прикрывавший утугский корабль, лопнул с беззвучным хлопком. Теперь схватка будет идти без всякой магии.

Льнани подняла голову, чтобы посмотреть на причиненные ядрами разрушения. Четыре сквозных дыры (одна из которых приходилась ниже ватерлинии) и вырванная и отброшенная далеко в море грот-мачта.

Она шевельнула губами, опуская духов обратно в Нис.

Экипажи обоих кораблей начали стрелять друг в друга из мушкетов.

— Крючья! — проорал Гулли, перекрывая своим громоподобным голосом шум перестрелки. — Убирай паруса!

Внимание Льнани отвлек низкий раскатистый рык. Абордажники Чуги метнули кошки на длинных веревках, но фруане не стали ждать, когда суда коснутся друг друга бортами, и, нисколько не смущаясь тем, что расстояние между двумя кораблями все еще превышало семь ярдов, прыгнули, уже в полете взывая к Дару своего народа.

Однажды Льнани присутствовала при трансформации оборотня. Обычного оборотня. Человек превращался в волка в течение пятнадцати бесконечно долгих, наполненных агонией, воем и ужасом минут. Темному магу много чего приходится видеть за свою жизнь, но то была сцена, прочно поселившаяся в ее кошмарах.

Здесь же метаморфоза произошла практически мгновенно. Волшебнице оставалось только догадываться о том, каких затрат энергии это потребовало и из каких источников ее черпают фруане. Но в Темные пески теорию! Сейчас Льнани было не до высоконаучных объяснений процесса трансформации фруан. Она во все глаза смотрела на стремительно мелькнувшие тела тех, что только что были людьми. Каждый ростом не уступал троллю, под черной тусклой шерстью перекатывались жгуты мышц. Фруане в своем истинном облике были зверски сильны, убийственно стремительны и отталкивающе некрасивы. Больше всего оборотни походили на обезьян: клыкастые приплюснутые морды, мощные ноги и очень длинные руки. Дюжина черных чудовищ на мгновение взмыла в воздух, а затем рухнула среди ошеломленной и явно испуганной команды вражеского брига. Началась рубка.

Теперь Льнани понимала, почему абордажники пользуются такими тяжелыми саблями. Оружие в их руках представляюсь изящным, почти игрушечным. А те, кто оказывался на пути этого оружия, становились безнадежно мертвыми. Форменное избиение.

Абордажные тесаки мелькали с устрашающей скоростью, сея среди противников панику и смерть. Остальные пираты поддерживали своих товарищей огнем из мушкетов, но это казалось почти излишним.

Корабли столкнулись бортами, наемники зафиксировали веревки кошек и с ревом бросились на подмогу фруанам. Том уже покинул орудийную палубу и, восседая на плечах Уя, палил по засевшим на мачтах вражеским стрелкам из пистолетов. Несколько врагов то ли по глупости, то ли со страху перед фруанами решили перебраться на шхуну пиратов. Шестеро оказались в непосредственной близости от лежащей и пытающейся остановить текущую из носа кровь Льнани. Первого противника Гулли ван Шайрх убил из пистолета, выстрелив ему прямо в лицо. Второго зарубил абордажной саблей. Третий, подбиравшийся к шкиперу со спины, на свою беду, попался на глаза Льнани. Темная щелкнула пальцами, и враг, извергая из себя остатки завтрака, рухнул на палубу. Очень простое заклинание. И очень действенное. Уничтожает у человека внутреннее ухо со всеми вытекающими из этого последствиями. Противник мгновенно становится безобиднее полевой ромашки.

Еще одного храбреца застрелил Том, а двух последних Уй с утробным боевым кличем горного тролля швырнул за борт — через всю палубу отнюдь не маленького корабля. Льнани несколько отстранение подумала, что тролли, если не поручать им поиск морских магов, могут быть весьма ценным дополнением к команде. Особенно в бою.

Схватка постепенно затихала. Фруане сделали свое дело, всякое сопротивление было подавлено, и подавлено жестоко. Те, кому повезло уцелеть, поспешно побросали оружие и сдались на милость победителей. По бухте разнеслись торжествующие крики наемников.

— Как вы, Льнани?

— В порядке. — Она встала, опираясь на руку капитана. Кровь вроде остановилась, хотя во рту до сих пор ощущался противный привкус. — Мы победили?

— Да, тысяча морских демонов! И не без вашей помощи! Чуга!

— Да? — На щеке у боцмана появилась свежая царапина.

— Потери?

— Считаем. По крайней мере семеро. И Милорд Кугель пропал. Среди ребят Бельфлера никого.

Послышались топот, тихая злая ругань. Четверо матросов несли плащ, в котором лежало что-то тяжелое, окровавленное и неподвижное.

— Капитан…

Сверток положили на палубу. Ван Шайрх опустился на одно колено, вглядываясь в бледное, искаженное болью лицо своего первого помощника.

— Сальвар…

Ван Дога был еще жив, но вряд ли надолго. Вряд ли даже на час. Гулли сжал кулак, глядя на своего старого друга и наставника. Застыл на мгновение. Повернулся к магичке, хотя и знал, что даже лучшие целители не способны лечить такие раны. Льнани молча покачала головой.

Капитан резко встал, хрипло каркнул:

— Отнесите ко мне в каюту. Если придет в себя, немедленно позвать меня. — И, прочистив почему-то сухое горло, рявкнул уже своим обычным громовым голосом: — Мистер Грин, Одноглазый, Сантьяго! В трюм! Проверьте груз этого корыта! Джоки, Красавчик! В пороховой погреб! Мосье Бельфлер! Пусть ваши ребята перероют судно снизу доверху! Скоро бриг затонет.

Капитан был прав. Из-за пробоины в борту корабль набирал воду. Уже был заметен легкий крен.

Одно из чудовищ проворно подбежало туда, где стояли капитан и Льнани. В ноздри ударил резкий, почти приторный запах мускуса и шерсти.

Волшебница узнала Бельфлера по глазам. Это то единственное, что не подверглось метаморфозе. Огромный рост, длинные руки, изогнутые клыки… Грудь чудовища была окровавлена, в клочьях шерсти смутно угадывалась уже начавшая затягиваться рана. Создавалось впечатление, что командир абордажной команды почти в упор получил залп из мушкета, но, если так оно и было, он никак не показывал свою боль или неудобство. Льнани мысленно кивнула. О регенерационных способностях фруан ходили легенды.

Что делать с пленными? — Во фразе не было ни одного рычащего звука, но фруан все равно смог ее прорычать.

Сажайте их на баркас, и пусть убираются к морскому демону! — резко бросил Гулли. — Хватит на сегодня крови!

Золото, шкипер! Мы нашли золото! — радостно завопи тот, кого вам Шайрх назвал Сантьяго.

Эту благую весть экипаж «Хапуги» воспринял дружным ревом.

Сколько?

Четыре ящика! Похоже, здесь жалованье для всей эскадры утугцев!

Уй! Тащи все на шхуну! Да поживее!

Гулли ван Шайрх перебрался на бриг и подошел к немногочисленной кучке уцелевших пленников. Кто капитан?

Убит, — хмуро ответил один из матросов.

— Кто старший по званию?

Молчание.

Один из фруан шевельнулся и как бы невзначай поднял тесак.

Я, — неохотно признался лысеющий мужчина в рваной форме.

— Для кого золото?

— Плата охорцам.

Гулли, конечно, слышал, что Утуга ведет с царями-колдунами Охоры переговоры о заключении договора, но он понятия не имел, что все зашло так далеко. Если Утуга получит такою союзника, Агильо останется лишь сразу сдаться на милость победителя.

С другой стороны, теперь, после того как золото перекочевало на «Хапугу», заключение этого союза представлялось весьма сомнительным. Что, скорее всего, и являлось целью Юция. Абордажные крючья ему в брюхо!

— Как вы здесь оказались?

— Ждали охорцев.

— Одни?

— Колдуны настаивали на том, чтобы корабли сопровождения не подходили к точке рандеву ближе чем на три мили. На борту какая-то важная шишка, и они опасались предательства.

Милые, доверчивые охорцы. Всегда в своем стиле.

— Мосье Бельфлер! — Гулли следил, как пыхтящий Уй тащит на своем горбу тяжеленный ящик с золотом. — Баркас готов?

— Да.

— Ссаживайте эту падаль. Не забудьте дать им воды.

— Все готово, шкип! Огонек кидать? — спросил вернувшийся из крюйт-камеры тип с отталкивающим лицом, отзывавшийся на кличку Красавчик.

— Погоди. Пусть юнга перетащит наш выигрыш. Чуга, как только добыча окажется на борту — убираемся отсюда!

Наемники сновали по бригу, ища, чем бы еще поживиться. Все найденное сваливали в одну кучу на палубе «Хапуги», дабы потом разделить по законам берегового братства. Мимо Гулли прошел ухмыляющийся Том. Он едва нес в своих маленьких ручонках вещи из капитанской каюты. Золотая шпага, подзорная труба и Айская шкатулка. Настоящая, а не та подделка, что всучил ему проклятый Юций. Кстати, теперь, когда и тупому Ую ясно, что их обманули, неплохо было бы знать, что за бумаги спрятаны в проклятом сундучке.

Шкипер зашел в свою каюту. Постоял над телом ван Доги, все еще находящегося без сознания. Вокруг первого помощника крутился Гнойник — судовой врач.

— Полчаса. Не больше. — Маленький человек развел руками. — С такими ранами…

Кэп, витиевато выругавшись, достал из тайника черный ящичек. Точнее, попытался достать. Шкатулка оказалась зверски горячей. Гулли выругался и озадаченно нахмурился. Достал кинжал, думая вскрыть замок и все-таки заглянуть внутрь, но в последний момент остановился. «Маленькие ящички, несущие в себе смерть». Пожалуй, не стоит торопиться с исследованиями.

Гулли снял с себя камзол, обмотал шкатулку и взял груз «Хапуги» в руки.

На палубе царило оживление. У всего экипажа было приподнятое настроение. Да, погибли несколько товарищей, в том числе и опытный ван Дога, да пропал Милорд Кугель (троекратное «ура!»), но зато за каких-то полчаса экипаж шхуны обогатился сверх всякой меры. С таким количеством золота можно было смело кутить целый год. Причем кутить по-черному. Или же можно было купить новый корабль.

Пока капитан отсутствовал, боцман взял командование на себя. Веревки, скреплявшие два корабля, были перерублены, и «Хапуга» уже успел отойти от порядком накренившегося брига на приличное расстояние. На борту утугского корабля остался только Красавчик. Джоки поджидал его в шлюпке. Красавчик кубарем скатился в шлюпку, и два пирата что есть сил налегли на весла, стремясь к поджидающей их шхуне. Спустя минуту раздался оглушительный взрыв, и расколовшийся на две половинки бриг пошел на дно.

Льнани, порядком ослабевшая после колдовства, повернулась к капитану, чтобы задать наконец мучающий ее все нарастающей мигренью вопрос. И увидела в руках у него шкатулку.

Глаза волшебницы широко раскрылись. В ноздри, сбивая с ног, ударил ощутимый лишь для нее одной запах гнилого тропического дождя, в ушах зазвенело от звука падающей с неба воды. На мгновение волшебница застыла, отказываясь верить себе. А затем метнулась вперед.

— Идиот! — Льнани отвесила ошеломленному капитану звонкую пощечину. — Вы хоть знаете, что там такое?!

Ван Шайрх автоматически поймал запястье напавшей на него фурии и теперь, удерживая шипящую точно змея волшебницу на расстоянии вытянутой руки, мог только ошеломленно открывать и закрывать рот. Льнани, как-то вывернувшись из его хватки, цапнула шкатулку. Не обращая внимания на то, что раскаленный металл обжигает ее ладони, сжала проклятую вещицу, положила ее на палубу и навалилась сверху коленом, изо всех сил прижимая крышку. Свободной рукой нашарила прицепленное к поясу длинное ожерелье, обмотала шкатулку несколько раз, стягивая концы. Почти тут же темные жемчужины начали светиться мрачным черным светом.

— Вы имеете хоть малейшее представление, что вы принесли к себе на корабль, капитан?!

Волшебница смотрела на него снизу вверх, всем своим весом навалившись на шкатулку и тряся в воздухе обожженными пальцами. Команда ошеломленно молчала. Ван Шайрх ответил лишь коротким:

— Нет.

— Оаш! Дикий дождевой демон! И сдерживающее его заклинание с минуты на минуту прекратит действовать!

Дружный вздох. Гулли качнулся на каблуках, непроизвольно отшатываясь назад. Его руки помимо воли отшвырнули камзол, в который была завернута шкатулка.

— Но дождевики могут быть только там, где есть колдуны с Охоры!

— Потому что высшие иерархи Охоры — единственные, кто способен управлять этими тварями! А поскольку на «Хапуге» такого колдуна нет, то, как только демон выберется на свободу, он тут же набросится на тех, кто окажется поблизости. То есть на нас!

Гулли отступил еще на шаг. Потом качнулся вперед, в бешенстве сжав зубы.

— Юций…

Так просто, что даже смешно. Корабль с охорским демоном на борту атакует утугский бриг, перевозящий золото. Разумеется, утугцы тут же решают, что союзники их предали, и в праведном гневе обрушиваются на мерзких колдунов. Оскорбленные в лучших чувствах охорцы, в свою очередь, вряд ли стерпят подобное оскорбление. И неизбежная после этого свара будет на руку только губернатору Агильо. Который, в добавление ко всему, еще и сохранит положенную по годовому контракту плату наемникам.

— Блестящий план, Юций. А я все это время считал тебя полным идиотом. — Капитан хищно оскалился. — Вы сможете сдержать эту тварь, Льнани?

— Какое-то время, — сквозь зубы ответила прочно угнездившаяся на крышке шкатулки волшебница, — но лучше найдите какую-нибудь бездонную пропасть, куда ее можно сбросить, и побыстрее!

Ван Шайрх отвернулся, выкрикивая приказы. Широкими шагами пересек палубу.

— Чуга, поднимай все паруса! Если маг успел послать предупреждение на корабли конвоя, у нас может появиться нежелательная компания. Хватит дрожать, ребята, и не таких демонов видели! За работу, иначе эскадра утугцев превратит нашу малышку в дырявый сыр!

Это подействовало и несколько привело испуганную команду в чувство.

«Хапуга» грациозно развернулся, устремляясь прочь от места гибели утугского брига, обогнул окруженные белой пеной набегающих волн скалы… и вылетел прямо навстречу спешащим на всех парусах трем утугским кораблям.

«Маг успел», — сделал вывод капитан, одним прыжком взлетая на мостик.

— Право руля! Право руля, канальи! Уходим!

Рулевой отчаянно заработал штурвалом. Паруса резко хлопнули.

Нос первого из атакующих кораблей окутался дымом, и над мачтами «Хапуги» со свистом пронеслись два ядра. Пиратская шхуна развернулась под обстрелом и устремилась в сторону открытого моря.

Еще одно ядро пролетело над палубой «Хапуги», снеся одну из рей.

«А вот мы не успеем, — с отстраненным спокойствием подумал ван Шайрх. — Юций, ты мелкий предатель, слишком ядовитый, чтобы на тебя польстились даже пьяные акулы!»

Значит, провинившиеся вассалы получали ритуальные желтые шнуры, на которых они должны были повеситься в знак признания власти своего господина?! Гадюка наверняка наслаждался иронией своего плана, этой барской небрежностью, с которой он посылал экипаж «Хапуги» на верную смерть. Маленькие ящички, несущие в себе смерть. Хм…

Ядро продырявило один из парусов на фок-мачте. Еще одно ушло в сторону и взволновало море.

— Пли! — послышался голос Тома, и две кормовые пушки «Хапуги» ответили преследователям. Этот залп морские маги утугцев прозевали, но вряд ли их растерянность продлится долго.

«Если у вас одна проблема, ее придется решать. Если у вас две проблемы, почему бы не позволить им решить друг друга?»

Как ему сейчас не хватало ван Доги!

— Мастер Чуга, уводите корабль!

Гулли кубарем скатился с мостика, метнулся к отчаянно чертящей что-то вокруг себя и шкатулки волшебнице.

— Льнани, вы сможете взять под контроль демона?

— Я не из охорской школы, капитан. — Она огорченно покачала головой. — Мне не справиться с этой тварью, пока она голодна.

— А что, если мы отправим ее подкормиться? — он ткнул пальцем в сторону преследующих их утугцев.

Волшебница остолбенела. Посмотрела на капитана. На корабли противника. Вновь на капитана. Попыталась что-то произнести, но только беспомощно пошевелила губами. Ее глаза остекленели, как будто темная была не здесь и не сейчас.

Ядро ударило в корму, и шхуна вздрогнула.

Наконец Льнани подняла голову, и во взгляде ее черных глаз было что-то страшное.

— Мне нужна человеческая жертва. Прямо сейчас. — Голос волшебницы звучал обыденно и сухо.

Ван Шайрху показалось, что он ослышался. Затем он проследил направление взгляда темной, смотревшей прямо на дверь его каюты.

— Нет! — Он пролаял это короткое слово, будто пытаясь ударить им глупую бабу, вздумавшую предложить такое. — Даже не смейте…

— Я могу заставить демона избавить нас от преследователей! Или же преследователи полюбуются, как демон будет избавляться от нас. А то и просто отправят нас на дно вместе с демоном. Думаете, мне самой приятно делать это? Выбор за вами, капитан.

В этот момент шкатулка рванулась, подпрыгнула, точно ретивая лошадь, едва не сбросив вцепившуюся в нее волшебницу. На мгновение ван Шайрх уловил резкий запах сырости и гнили.

— Выбирайте скорее!

Гулли сжал кулаки. Он плавал с Сальваром ван Догой долгих десять лет. Он доверял ему, как, наверное, никому из своей команды. Он считал его другом.

Но Сальвара уже не спасти. А на «Хапуге» оставалось еще несколько десятков душ, каждая из которых находилась под его, Гулли ван Шайрха, ответственностью.

— Мне нужна только жизнь, — тихо, понимающе произнесла Льнани. — Не душа, не… что-то еще. Только жизнь.

Ван Шайрх резко кивнул в сторону своей каюты и, развернувшись на каблуках, тяжелыми, злыми шагами пошел обратно на мостик.

Льнани коленом уперлась в шкатулку, не рискуя ослабить давление, постаралась затянуть охватывающее ящик пылающее черным ожерелье. Неожиданно сильная рука легла поверх ее ладони.

Бельфлер уже успел принять привычный ей человеческий облик, переодеться и, кажется, даже надушиться. Фруан молча помог волшебнице подняться на ноги, поддерживая за локоть, проводил ее до капитанской каюты.

— Не вовремя мы отпустили пленников. Гнойник, выйди. Лекарь без всяких вопросов оставил умирающего и вышел. Фруан закрыл за ним дверь.

— Что мне делать, госпожа Льнани? — Бельфлер протянул ей сверток, в котором волшебница без всякого удивления узнала свой собственный мешок.

— Очистите место на полу. Мне понадобится открытое пламя — свеча, лампа, что-нибудь. И сажа или пепел.

— Подойдет? — Фруан взял со стола погасшую трубку капитана и выбил из нее табачный пепел.

— Вполне. Вы знаете медитационные литании?

— Да.

— Тогда начинайте речитатив защиты. И не мешайте мне! Она дунула на пепел, заставив тонкое черное облачко взвиться в воздух, осесть на мебели, на их одежде и лицах. Извлекла из своего мешка тонкий белый стержень, уверенными, быстрыми движениями набросала на полу треугольник. На этот раз никаких сложных знаков, ничего причудливого. Линии на темных досках тут же начали светиться зеленоватым, нездоровым цветом.

Повинуясь жесту темной, Бельфлер осторожно поднял с койки бессильное тело ван Доги и положил его на пол так, чтобы плечи первого помощника накрыли треугольник. Льнани сняла с запястья один из браслетов и надела его на руку жертвы. Затем извлекла откуда-то черный грифель и нарисовала на лбу у бесчувственного моряка знак Нис. Раненый застонал, и она коснулась на мгновение пальцами его шеи, отправляя ван Догу в глубокое, похожее на сон беспамятство.

Бельфлер отломал от одного из стульев тонкую деревянную щепку, зажег с одного конца и протянул волшебнице. Льнани приняла импровизированную лучину, отодвинулась от шкатулки, которую до этого коленом прижимала к полу. Открытым пламенем описала круг над подпрыгивающим в раскаленном нетерпении ящиком. Затем резкими, быстрыми жестами начертила в воздухе еще какой-то знак, заставивший демона на мгновение замолкнуть, а затем взвыть так, что этот крик услышали все находящиеся на корабле.

Лоб женщины покрылся капельками пота, руки дрожали. Слишком много волшебства, слишком много силы — и слишком мало времени у нее было на отдых. Глубоко вздохнув, Льнани протянула руку с оставшимся браслетом над телом ван Доги.

И кивнула Бельфлеру, сжимавшему в руке кривой нож.

Фруан перерезал горло жертвы быстрым умелым движением. Кровь хлынула на пол, на одежду, на их совесть. Браслет, надетый на руку моряка, вспыхнул обжигающим холодом. Точно также, как и парный ему, украшавший запястье Льнани. Волшебница рухнула на тело принесенного в жертву человека, почти потеряв сознание от истощения.

Шкатулка наконец перестала подпрыгивать и пытаться сбросить хрупкие оковы ожерелья. Бельфлер вложил все еще горячий ящичек в руки магички и почти вынес утомленную женщину на палубу.

«Хапуга», несмотря на свои великолепные скоростные качества, проигрывал гонку. И проигрывал пушечную дуэль. Паруса были уже порядком повреждены.

Льнани что есть сил вцепилась в руку фруана, выпрямилась, пытаясь устоять на ногах. Ее мутило. Хотелось спать. Хотелось послать все в Черные пески, свернуться в клубок — и будь что будет. Бельфлер неожиданно грубым жестом сжал ей мочку уха. Повернул. Резкая боль привела Льнани в чувство и прогнала подступающее забытье. Неловким, чуть судорожным движением женщина сорвала ожерелье, заставив пылавшие темнотой черные жемчужины рассыпаться по палубе. Рукой, на которой сиял испускавший волны запредельного холода браслет, указала на преследовавшие их корабли.

И, сломав печать, открыла шкатулку.

Капитан, боцман и рулевой отшатнулись. Кто-то из пиратов неожиданно громко стал молиться духам моря. Рядом с распахнутым ящичком остались стоять лишь шатающаяся от усталости Льнани да невозмутимый и несколько цинично улыбающийся Бельфлер. Фруана не мог смутить даже дождевой демон.

Не было ни громов, ни молний. Не было ничего, кроме ужасающе резкого, бьющего в ноздри запаха гнили тропического дождя.

Льнани видела то, чего не могли увидеть обычные люди. Из шкатулки лениво и небрежно выползал дождевой демон — жгуты фиолетовых дождевых вихрей, сплетенные в причудливую безголовую фигуру, чьи очертания постоянно дрожали и расплывались. Демон взвился в воздух и полетел к указанной волшебницей цели.

Шедший первым и самозабвенно паливший из носовых пушек фрегат утугцев неожиданно накренился и рухнул в воду левым бортом. Кто-то из наемников изумленно ахнул.

— Рано ахаете. — Льнани оскалила зубы в зловещей улыбке. — Все только начинается.

Дальнейшее навсегда осталось в памяти ван Шайрха.

Чья-то невидимая сильная рука, словно пушинку, подбросила тридцатипушечный фрегат высоко в воздух. В наивысшей точке полета пузатый корабельный корпус внезапно лопнул, и в море стали падать обломки. Только обломки. Ни один из вопящих и летящих вниз людей из команды фрегата до воды не долетел. Казалось, что кто-то попросту открыл пасть и проглотил несчастных. Впрочем, так оно и было. Дождевой демон оказался зверски голодным.

Небо налилось сиреневой темнотой — мгновенно, без предупреждения, без всякого перехода. Море вздыбилось, выбрасывая вверх тонкие веретена тайфунов. Тугие плети гнилого дождя ударили по второму кораблю, расчленяя его на ровные, будто разрубленные гигантскими мечами части.

Третий утугец попытался уйти. Корабельный маг даже выбросил что-то напоминающее щит в попытке защитить судно от надвигающегося ужаса. Но море вздыбилось под палубой, взбухло гигантским пузырем, и огромный фрегат в какие-то секунды оказался втянут в распахнувшуюся под ним голодную бездну.

Команда «Хапуги» застыла, не в силах осмыслить стремительность и абсолютную жестокость произошедшего. Не в силах не думать о том, что их очередь может оказаться следующей.

Волшебница развернула руку, охваченную костяным браслетом, ладонью вниз и сжала кулак. Содрогнулась, всем телом ощутив гневный, но сытый и оттого ленивый рык дождевого демона. Да, теперь эту тварь действительно можно было взять под контроль, как-то связать…

Льнани взяла у Бельфлера окровавленный нож, опустилась на колени и что было сил всадила клинок в палубные доски. Пока нож находится в них, демон связан. До поры до времени. Она облегченно вздохнула. Похоже, получилось. Слабость была ужасная. В горле противно першило.

Еще минуту на палубе царила гробовая тишина. А потом паруса содрогнулись от клича пиратов, не столько знаменующего их победу, сколько выплескивающего истеричное напряжение последних минут. Волшебница закрыла глаза.

— Мосье Бельфлер, не будете ли вы так любезны принести мне выпить?

— Воды? — галантно предложил фруан.

— Лучше рома. Пожалуйста.

Офицер понимающе хмыкнул и взял у кого-то из пиратов поспешно протянутую бутыль. Выдернул зубами пробку (даже это у фруана вышло изящно) и передал напиток волшебнице. Та благодарно кивнула и надолго приложилась к бутылке. Ром был ей противен, но сейчас волшебнице было на это плевать.

— Госпожа Льнани, — Гулли ван Шайрх неловко переминался с ноги на ногу возле нее, — понимаю, что сейчас неподходящее время…

— Продолжайте, капитан.

— Не хотели бы вы заключить постоянный контракт?..

Она застыла. Посмотрела в глаза шкипера. И увидела в них призрак ван Доги, который, похоже, будет теперь вечным и молчаливым спутником для них обоих. Выдохнула, начиная понимать.

Много нелицеприятного можно было сказать о Гулли ван Шайрхе. Но когда капитан «Хапуги» принимал решение, не в его правилах было врать самому себе и прятаться за спинами других. Первый помощник был принесен в жертву по его, ван Шайрха, молчаливому приказу. И шкипер не позволял себе винить в этом ни исполнившую ритуал магичку, ни даже ее проклятую силу. И это было настолько необычно, что несколько мгновений Льнани боролась с изумлением. После всего происшедшего любой нормальный человек попытался бы избавиться от темной и ее угрожающего искусства. По привычке она попыталась уклониться:

— Я не морской маг.

— Думаю, вы нам вполне подойдете, — хмыкнул Бельфлер.

— Ага! — жизнерадостно кивнул Том. — Я же говорил, что баба на корабле — это к удаче!

Не только ненормальный капитан. Еще и ненормальная команда. Определенно.

— Я подумаю над вашим предложением, капитан, — несколько неуверенно улыбнулась волшебница. — Но сейчас следует заняться более важными делами. Демон насытился, но долго заклятие его сдерживать не сможет. Следует вновь упрятать эту тварь в какое-то вместилище. У вас найдется сундук?

— Думаю, у меня найдется кое-что получше. — Гулли ван Шайрх неожиданно мстительно улыбнулся. — Мосье Бельфлер, у вас вроде был желтый шелковый платок? Не пожертвуете на благое дело?

— Конечно, мой капитан, — ухмыльнулся фруан, явно оценив идею шкипера. — Я всегда жертвую на благие дела.

Месть — это блюдо, требующее эстетического оформления. В этот момент, глядя на хищную, холодную улыбку абордажного офицера. Гулли ван Шайрх ощутил редкий для него момент счастья.

Разумеется, недолгого.

— Капитан! — Радостный вопль Уя разнесся по палубе. — Капитан! Я нашел Милорда Кугеля! Он, оказывается, за борт не свалился! Он вон, на бушприте спрятался!

Команда «Хапуги» ответила дружным ревом и улюлюканьем, приветствуя пропавший было во время абордажа талисман. А Гулли ван Шайрх выругался с изобретательностью и чувством, которое в нем не смогла бы разбудить и дюжина дождевых демонов.

— Корабельный тигр, — услышала Льнани его сосредоточенное бормотание. — Этой лоханке определенно требуется корабельный тигр. Срочно!

Стук в ворота виллы губернатора Юция раздался поздним вечером. Недовольный дворецкий открыл дверь, недоумевая, кто мог прийти в столь поздний час. На пороге стоял богато одетый, опиравшийся на дорогую трость господин, будто сошедший с картины придворного живописца. Темные кудри, изящные кисти рук, элегантный камзол, который, несмотря на сравнительную строгость, выглядел так, будто стоил дороже всего губернаторского гардероба. И тонкая, покровительственно-высокомерная улыбка, кривящая губы. Дворецкий почувствовал, как его спина сама собой сгибается в подобострастном поклоне.

— Вы к губернатору, милорд?

— Да, — неизвестный едва заметно кивнул.

— Губернатор уехал на бал. Быть может, вам стоит зайти завтра, господин… э-э-э…

— Вряд ли у меня это получится, — произнес незнакомец, игнорируя вопрос дворецкого. — Впрочем, неважно. Передайте ему, что это подарок от старого друга и поклонника политического таланта губернатора.

Человек протянул дворецкому Айскую шкатулку, перевязанную желтым шелковым платком, и, небрежно кивнув, растворился в душной тропической ночи. Дворецкий, примерно представлявший цену такого подарка, поспешил отнести резной ящичек в кабинет губернатора. Поставив древнее сокровище на стол хозяина, он недоуменно посмотрел на свои руки.

Крышка шкатулки была чуть теплой.

© А. Парфенова, 2004.

© А. Пехов, 2004.

МЕЧ ВЛАДЫКИ

ВЕРА КАМША

Пламя Этерны

Роману Папсуеву

И зыбью рук отсеченных,

Венков и спутанных прядей

Бог знает где отозвалось

Глухое море проклятий.

И в двери ворвалось небо

Лесным рокотаньем дали.

А в ночь с галерей высоких

Четыре луча взывали.

Федерико Гарсиа Лорка

1. Мастер

Мой эпиарх [1], вытяни руку с кистью и заметь, как соотносятся части лица друг с другом, а потом отметь такое же соотношение на рисунке, — Диамни Коро, крепко сбитый молодой человек, ободряюще улыбнулся худенькому юноше, почти подростку, — это совсем несложно.

— Несложно, но у меня никогда не получится, — юноша аккуратно отложил кисть, — у меня вообще ничего не получается. Ни в чем и ни с кем. Я даже не могу тебя заставить называть меня по имени.

— Извини, Эрнани, — художник покаянно вздохнул и вдруг засмеялся, отчего его на первый взгляд заурядное лицо стало необычайно привлекательным, — но я — простолюдин, а ты — эпиарх из дома Раканов. Через такое, знаешь ли, переступить трудно.

— Я понимаю, — кивнул Эрнани, — мне следовало родиться в другой семье, там моя беспомощность не так бы бросалась в глаза. Хорошо, что я младший, я был бы отвратительным анаксом.

Диамни промолчал. Конечно, Эрнани Ракан никогда не стал бы воином, с его болезнью это было просто невозможно, но хороший анакс и не обязан лично махать мечом. При хорошем анаксе не бывает ни войн, ни восстаний и в цене не оружие, а статуи и картины.

Анакс Анэсти, недавно погибший во время охоты, приказал учить Эрнани живописи потому, что великий Лэнтиро Сольега с детства страдал той же болезнью ног, что и эпиарх. Сольега победил свою беду, но быть калекой мало, чтобы стать великим мастером, — нужно, чтобы весь свет сошелся на кончике твоей кисти, а Эрнани тянет в большой мир, который от него отворачивается. Он мечтает о военных подвигах, охоте, танцах, красивых девушках. Конечно, юноше не грозит одиночество, но он достаточно умен, чтобы понять, что в нем ценят брата анакса, а не его самого.

— Мой эпиарх… Эрнани, вернись с небес на землю, скоро стемнеет, а при светильниках тени ложатся совсем иначе!

— Да как бы они ни ложились, толку-то!

В больших серых глазах мелькнула бешеная искра, отчего юноша стал похож на своего братца Ринальди, не к ночи будь помянут. Увы, Эрнани молился на эпиарха-наследника. Именно таким — бесшабашным, веселым и вспыльчивым, по его мнению, и должен был быть настоящий мужчина.

К несчастью, Ринальди был хорошим братом, хорошим в том смысле, что навещал калеку чаще занятого делами государства Эридани. Другое дело, что после болтовни о поединках, охот и любовных победах юноша становился еще несчастней. Диамни несколько раз порывался поговорить с Ринальди начистоту, но не решался. Средний из братьев Раканов был не из тех, кто станет слушать безродного мазилу, а нарываться на грубость художнику не хотелось.

— Эрнани, если ты хочешь научиться рисовать…

— А я не хочу! — с неожиданной яростью перебил ученик. — Мне приказал Анэсти, но у меня ничего не выходит! И не выйдет, потому что я не хочу.

— Скажи об этом братьям.

— Зачем? — Ученик упрямо сжал губы. — Тогда мне пришлют монаха-утешителя, или чтеца, или геометра. Или еще кого-нибудь, чтобы меня занять, и будет только хуже. С тобой я хотя бы могу не врать. Давай лучше рисовать будешь ты, а я просто смотреть.

— Эрнани, мне платят не за то, чтобы я рисовал.

— Тебе платят за то, чтобы я не лез на стену от скуки, — Эрнани откинул со лба золотисто-каштановую прядь, — и у тебя это получается. С тобой мне легче, чем без тебя, и у меня есть глаза. Ты рожден художником, но тебе не нравится жить во дворце.

— Ты так думаешь?

— Да, иначе на твоих рисунках люди были бы добрее, а так… Когда я на них смотрю, я начинаю бояться Эридани. А Беатриса — она же мухи не обидит, а ты из нее сделал какую-то гиену, а из Ринальди леопарда.

— Твой брат и в самом деле похож на леопарда, — улыбнулся художник.

— Похож, — вздохнул эпиарх. — С Ринальди ты прав, и со старым Борраской — тоже, но остальные…

— Остальных исправлю. Сам не знаю, почему у меня так получается. Наверное, мне и впрямь тяжело среди знати.

— Просто ты очень гордый, — покачал головой эпиарх, — вот тебе и кажется, что на тебя смотрят не так. А Ринальди все равно, кто чей родич, он или любит, или не любит.

— Меня он не любит.

— А ты его еще больше не любишь. И зря.

Диамни пожал плечами. Он и впрямь не любил Ринальди с его красотой, наглостью и пренебрежением ко всему, что не касалось его персоны. Художник про себя попросил Абвениев [2], чтобы анакс наконец женился и обзавелся потомством, потому что оставлять государство на Ринальди опасно, а судьба Анэсти доказывает, что рок караулит анаксов точно так же, как и простых смертных. Если, конечно, это был рок…

— Когда Эридани женится?

— В следующем году, — заверил эпиарх, — осенью. Раканы всегда женятся осенью, но кто она, пока неизвестно.

Следующей осенью… А наследник появится в лучшем случае еще через год! Если б Диамни Коро спросили, он посоветовал бы анаксу на это время запереть красавца Ринальди в какой-нибудь отдаленной крепости и приставить к нему сотню стражников, но Эридани Ракан не имел обыкновения советоваться с художниками.

2. Эпиарх

Диамни собрал свои кисти и ушел. Эрнани Ракан вздохнул и постарался сосредоточиться на гипсовом слепке. Совершенное в своей правильности лицо с пустыми белыми глазами вызывало тревожное чувство. Для Диамни Астрап был всего лишь копией старой скульптуры, для Эрнани Ракана — напоминанием о том древнем и чудовищном, что спало в его крови.

Эпиарх призвал на помощь всю свою волю и принялся за рисунок. На чистом листе начала проступать безглазая голова, окруженная похожими на змей локонами. Слепые глаза раздражали, и Эрнани неожиданно для себя самого пририсовал сначала зрачки, а потом и ресницы. Лицо на рисунке стало не таким отталкивающим, и ученик мастера Диамни, закусив губу, принялся переделывать бога в человека.

— И с какой это радости ты взялся за мою особу?

От неожиданности Эрнани вздрогнул, выронив грифель. За его плечом стоял Ринальди.

— Я не заметил, как ты вошел.

Странно, на рисунке и впрямь был Ринальди. Несомненно, скульптор, создавая Астрапа, взял за образец кого-то из Раканов — кому, как не им, походить на своих бессмертных прародителей, принявших человеческий облик.

— О чем задумался? — Ринальди дернул брата за ухо.

— Об Ушедших, — признался юноша. — Понимаешь, мы рисовали гипсовую голову, потом я зачем-то переделал ее в живую, и получился ты.

— Ты хочешь сказать, что я похож на это чудовище? — Ринальди кивнул на установленную на помосте скульптуру. — Будь это так, со мной ни одна женщина даже разговаривать бы не стала. И вообще, не верится мне в наше божественное происхождение.

— Почему?

— Да потому, что тогда наши предки обошлись бы без армий и полководцев. Не спорю, Раканы были великими завоевателями, но людьми, а остальное — сказки, хоть и полезные.

— Кольца Гальтар, Цитадель, Лабиринт — не сказки!

— Тот, кто все это построил, и впрямь управлял силами, которые нам и не снились. — Ринальди был непривычно серьезен. — Анаксы пыжатся и корчат из себя преемников Ушедших. Пока Кэртиана сильна, это нетрудно, но стоит хотя бы раз сесть в лужу, и все полетит к закатным кошкам. Если простонародье поймет, что ими две тысячи лет повелевали лжецы, которые могут сжечь дом, но не город, нас сметут, как крошки со стола. И правильно сделают. Ты не покидаешь Цитадель, а я часто бываю в городе. — Брат залихватски подмигнул, и Эрнани почувствовал, что краснеет. Ринальди менял женщин, как рубашки, и не брезговал выходить на поиски приключений в одежде простолюдина.

— Эрно, — Ринальди снова смеялся, — прекрати думать о женщинах, они того не стоят! Так вот, я, как ты знаешь, частенько таскаюсь по тавернам и площадям. В последнее время Гальтары прямо-таки наводнили эсператистские проповедники.

— Эсператисты? — Юноша непонимающе уставился на брата. — Кто это?

— Они считают, что наш мир слепил кто-то, кого они называют Создателем. Создал и ушел куда-то, но когда-нибудь вернется. Хороших наградит, плохих накажет. Хорошие — это, разумеется, те, кто слушает проповедников.

— А как же Ушедшие?

— А они не боги, а демоны, которые захватили власть, когда Создатель отвернулся, а потом прослышали, что тот возвращается, и удрали.

— Бред какой-то…

— Бред, — согласился Ринальди, — но народу нравится. Если Эридани не покажет, кто в доме хозяин, лет через десять эсператисты попробуют нашу божественность на зуб.

— Пусть пробуют. Они узнают, что такое Сила Раканов.

— Ты и впрямь так думаешь? Тогда ответь мне, зачем потребовалось стаскивать старика Борраску с молодой жены и посылать за тридевять земель, если можно было вызвать Зверя? Зачем кормить прознатчиков и стражников, если достаточно посмотреть в зеркало или сжечь на подносе пучок травы?

— Раканы вправе использовать Силу, только если речь идет о жизни и смерти Кэртианы.

— Ушедшие в Закат! Да будь у анаксов в самом деле великая власть, они бы пускали Силу в ход где надо и где не надо, а монахи и книжники объясняли бы, что без этого Кэртиана сгорит лиловым пламенем! — Рино, — младший брат смотрел на среднего с ужасом и восторгом, — ты же не станешь отрицать существование изначальных тварей, капканов судьбы, анаксианских регалий, знаков домов?

— Нет, конечно, но если у тебя есть кот, не стоит выдавать его за леопарда. Что-то магия, безусловно, может, но войны выигрываются мечом, а мир — золотом.

— Ты это Эридани скажи, — засмеялся Эрнани.

— Зачем? Он скормит нас обоих Изначальным Тварям, или кто там на самом деле сидит в катакомбах, но не признает, что его распрекрасные реликвии всего лишь вещи, пусть и магические, и никакой божественности ему не дают. Наш анакс слишком серьезно относится к доставшимся ему игрушкам.

— Ты все еще злишься?

— Злюсь, — кивнул Ринальди. — Болтаться в Гальтарах, когда другие воюют! Да за это Борраску с Эридани убить мало. Они, видите ли, решили, что наследника нужно держать в сундуке. Можно подумать, Эридани — евнух, а я — последний в роду.

— Ну, пока Эрио не женится, тебе лучше не рисковать.

— Спасибо, брат. Ты — настоящий Ракан. Когда появятся наследнички, я, стало быть, могу позволить себя убить, но не раньше. А если мне что-то на голову упадет или меня чей-нибудь муж отравит, тогда что?

— Ты же не веришь в судьбу.

— Не верю. Что за подлая привычка всех загодя хоронить?

3. Мастер

Когда Диамни Коро переступил порог мозаичного домика, было еще не поздно. Великий Лэнтиро Сольега задумчиво рассматривал эскиз, изображавший четырех величественных мужей в сияющих доспехах.

— Что думаешь? — Лэнтиро протянул ученику набросок.

— Добротная работа.

— Именно что добротная — из Вагники выйдет хороший ремесленник, но мастером он не станет. Тебя что-то беспокоит?

— Да, мастер. Я — плохой учитель, я всегда это знал. Мне хочется рисовать, а не сидеть в Цитадели с эпиархом, которому нет дела до живописи. Ты во мне ошибся…

— Вряд ли. — Лэнтиро Сольега плутовато улыбнулся. — Мальчику не хочется рисовать — его право. И кто сказал, что я послал тебя учить Эрнани Ракана живописи? Я послал тебя учиться жизни, Диамни. Вот его, — знаменитый художник помахал перед носом ученика злополучным эскизом, — я пошлю только на рынок за лепешками. Итак, ты хочешь отказаться от уроков?

— Да, но Эрнани… Он просит, чтобы я остался, но не хочет рисовать.

— Тогда останься и рисуй сам. Тебе нравятся Раканы?

— Эридани я видел близко всего несколько раз. Он выглядит властным, сильным и очень усталым. Мне кажется, анакс — справедливый человек, очень серьезно относящийся к своим обязанностям. Ринальди груб, сластолюбив, легкомыслен и жесток. Эрнани — очень милый юноша, к сожалению, влюбленный в своего беспутного братца.

— И эти люди оказались щитом Кэртианы на переломе эпох, — Сольега задумчиво потер переносицу, — законник, вертопрах и калека. Ты должен рисовать их, рисовать до одури. Тебе посчастливилось оказаться в центре истинных страстей. В Цитадели должно смешаться все — предательство, верность, похоть, целомудрие, добро, зло, красота, уродство… Да, Диамни, тебе повезло! Если роспись нового храма доверят мне, понадобятся все твои эскизы. Даже те, которые ты считаешь неудачными.

— Мастер… Откуда ты знаешь, что мне не нравится? Правду говорят, Лэнтиро Сольега — ясновидящий!

— Нет, всего лишь сидящий взаперти. Задерни занавеси и открой холст. Я хочу знать твое мнение.

— Это… Это оно?!

— Возможно. Я еще ни в чем не уверен. Ты первый, кому я это показываю.

Он первый! Первый! Диамни с бьющимся сердцем раздвинул серые холщовые занавеси. Эту картину мастер начал полтора года назад, и она стала его жизнью. О чем бы и с кем бы ни говорил Лэнтиро, что бы ни делал, он думал о своем детище и вот сегодня решился показать его ученику.

Молодой художник мысленно сосчитал до сорока, поднял глаза и столкнулся со взглядами Ушедших Богов, вернее, уходящих. И как же они отличались от тысячекратно повторенных групп, украшавших храмы и богатые дома, какой нелепой выглядела попытка Вагники передать величие и силу через напыщенность поз и бьющее в глаза сияние!

Четверо еще нестарых мужчин стояли на вершине горы, глядя вниз. Они прощались, уходили навсегда, оставляя то, что им дорого. Так было нужно, таков был их долг и их судьба, но как же мучительно было рвать с тем, что составляло сам смысл их существования.

Лэнтиро не погрешил против канона, наделив Ушедших всеми традиционными атрибутами и внешностью кэртианских эориев [3] из соответствующих домов. Астрап был высок, строен, золотоволос и кареглаз, у его ног лежал леопард, за спиной струился алый плащ с золотыми молниями. На плече Анэма сидела ласточка, белизна птичьих перьев казалась особенно ослепительной на фоне черной растрепанной гривы Хозяина Ветров. Рядом застыл Владыка Скал Лит. В светло-серых глазах Уходящего были мука и обреченность, сильная рука бездумно сжимала ошейник огромной собаки, русые волосы путал дувший в лицо ветер. Последний из братьев, Повелитель Волн Унд, оторвался от остальных, подойдя к самому краю скалы. Бледное лицо, обрамленное каштановыми локонами, огромные зеленые глаза, загадочные и глубокие, как само море. Унд казался совершенно спокойным и даже улыбался, но мастеру Лэнтиро удалось передать нестерпимую боль, рвущую сердце бога. Нестерпимую даже в сравнении с тем, что испытывали его братья.

— Он все же оставил ее, — тихо произнес Диамни, — оставил, хоть и любил всей душой. Монахи не простят вам этой картины, мастер.

— Пусть их, — махнул рукой Сольега, — но с чего это ты записал меня в еретики? Я все изобразил, как должно истому абвениату.

— Мастер лукавит, — к Коро вернулась способность улыбаться, — он прекрасно знает, что делает. Трое прощаются с Кэртианой, четвертый со своей любовью, которую уносит с собой в вечность. Трое надеются вернуться, четвертый знает, что, если уйдет, возвращаться будет некуда. Трое исполняют свой долг, четвертый предает. Он предает, уходя, и предаст, если останется. И он все-таки уходит…

— Да, — кивнул Сольега, — ты все понял правильно. Он ушел, она осталась, и никто не знает, смогла ли она умереть или любовь бога подарила ей вечную боль. Ее следы затерялись, а ее слезы высохли. Известно, что она не могла родить Унду ребенка, и ему по настоянию братьев пришлось взять другую женщину, от которой и пошел дом Волны. Я нарисовал Уходящих, и, если смогу нарисовать Оставленную, мой долг в этом мире будет исполнен.

— Не говори так!

— Отчего же? Каждый из нас приходит на землю во имя чего-то, просто многие об этом не задумываются и всю жизнь плывут по течению. — Глаза Сольеги стали хитрыми. — Значит, тебе понравилось?

— Мастер! Ты еще спрашиваешь?

— Разумеется, спрашиваю. Я тщеславен, как все художники, просто некоторые считают нужным это скрывать. Я думаю, мы заслужили по кувшину хорошего вина, но вся беда в том, что я по милости этого гнусного лекаря не держу его в доме. Бегу от искушений, знаешь ли, но сегодня можно все. Ученик, ты пойдешь в лучшую таверну и раздобудешь нам лучшего вина, мы зажжем свечи и устроим себе праздник.

Диамни расплылся в невольной улыбке — радость учителя всегда его захватывала. Но какая картина! Ушедшие боги, какая картина!

4. Мастер

Лучшее вино в Гальтарах подавали в «Белой Ласточке». Диамни едва не рассказал хозяину таверны о картине, но сдержался. Во-первых, «Уходящие» еще не завершены — небо не прорисовано, и в нем не парила серая чайка Унда, а во-вторых, молодой художник отнюдь не был уверен, что монахи будут счастливы увидеть Абвениев такими. Лучше всего, если первыми зрителями станут братья Раканы. Если понравится анаксу, никто не посмеет сказать слово поперек.

От мыслей о Лэнтиро и его творении художника отвлек звук свирелей и барабанный бой. Диамни и не заметил, как дошел до храма Ветра, где пришлось задержаться, пропуская процессию. Художник знал от Эрнани, что Беатриса Борраска, супруга стратега Лорио, каждый вечер молится о здравии ушедшего на войну полководца и победе его меча. Художник поудобнее перехватил оплетенный веревками бочонок и от нечего делать принялся рассматривать процессию, которой предстояло трижды обогнуть здание.

Первыми шли Беатриса и сопровождавший ее Ринальди Ракан. Личико эории светилось восторгом и надеждой, эпиарх откровенно скучал. Диамни слышал, что Ринальди терпеть не может монахов и свои обязанности наследника, а тут бедняге приходится с серьезным видом гулять вокруг храма. Художник отступил в тень — попадаться на глаза эпиарху, когда тот злился, было небезопасно: и без того вспыльчивый и резкий, он превращался в сущего демона. Знал ли об этом выскочивший перед самым носом Беатрисы эсператистский проповедник, осталось тайной.

Юная женщина отшатнулась и замерла, испуганно распахнув и без того большие глаза. Эсператист вытянул худую, покрытую язвами руку, целясь куда-то между эпиархом и эорией, и возопил:

— Я вижу тебя насквозь, отродье Беды! Ты носишь в себе Зло. Покайся! Создатель все про всех знает! От него ничего не скроется! Что б ни свершил и ни замыслил смертный, если он не открыт Творцу и слугам Его, не ждать ему милости за гробом. Все зло на свете от лжи пред лицом Его!

Исступленные вопли завораживали. Смысла в выкрикиваемых оскорблениях и угрозах не было никакого, но люди медленно пятились от беснующегося проповедника и замерших у входа в храм мужчины и женщины.

— Для Него твоя ложь — шелуха! — надрывался проповедник, тыча пальцем куда-то вперед. — Твое сердце чернее ночи. Ты — зло и вместилище Зла! Ты — проклятье Кэртианы, ты…

Ринальди метнулся вперед, подхватил тщедушное извивающееся тельце, поднял над головой и с силой отшвырнул. Кликуша, отчаянно вопя, пролетел над перевернутой тележкой, врезался в угол дома и замолк. Какой же силой надо обладать, чтобы сотворить такое! Или дело не только в силе? Художник торопливо перевел взгляд на эпиарха. Тот стоял неподвижно, лишь поднявшийся ветер трепал светлые волосы Ринальди, напоминая о том, что это человек из плоти и крови. Площадь потрясенно молчала. Наследник трона медленно обвел глазами замерших гальтарцев, зло улыбнулся и повернулся к дрожащей Беатрисе.

Художник не мог слышать, что они говорят друг другу, да, говоря по чести, и не хотел. Проповедник был отвратителен, Ринальди Ракан страшен. Безумный эсператист был прав в одном: эпиарх — это зло. Страшно даже подумать, что станет с Золотыми Землями, со всей Кэртианой, если Эридани погибнет бездетным, а венец и Сила достанутся Ринальди.

5. Эпиарх

Об исчезновении Беатрисы Борраски Эрнани узнал от брата. Эридани, в своем четырехцветном плаще похожий на огромный боевой корабль, вошел в комнату как раз тогда, когда они с Ринальди смеялись над виршами Номиритана, расписавшего войну котов и собак так, словно это были люди.

Хмуро поздоровавшись, анакс прикрыл за собой дверь и обернулся к Ринальди:

— Мне сказали, что ты тут.

— И в порядке исключения не соврали. Ты только послушай: «Я презираю хвостами крутящее племя, псы рождены пресмыкаться, и в этом их глупое счастье» — это кот говорит. А собака ему отвечает: «Твари негодные, вы для себя лишь живете, вам никогда не понять, что такое служенье и долг».

— Прекрати! — Темные брови Эридани сошлись к переносице. — О Номиритане потом, хотя не думаю, что ты оказываешь Эрно услугу, снабжая его подобными виршами.

— Ну что ты, — Эрнани виновато улыбнулся, — это так занятно.

— Потом. Ринальди, где Беатриса Борраска?

— Беатриса? — удивился тот. — Откуда мне знать? Видимо, на своей вилле.

— Ее там нет. Она с двумя служанками уехала прошлым утром. Сестра Лорио полагает, что в храм. К вечеру эория не вернулась, на вилле решили, что она осталась в Цитадели или в городском доме, но она не появлялась ни там, ни там.

— Значит, старик рогат, — покачал головой Ринальди. — Что ж, этого следовало ожидать. Жениться в пятьдесят с лишним на семнадцатилетней и уйти на войну более чем глупо.

— Рино, — Эридани сдерживался из последних сил, — если ты знаешь хоть что-то, скажи. Лорио был уверен, что оставляет жену в надежных руках, что мы ему скажем? Беатриса не из тех, кто сбегает с любовниками, кому это знать, как не тебе!

— Да, я не в ее вкусе, — зевнул Ринальди, — и это взаимно.

— Прекрати корчить из себя шута! — На скулах анакса заходили желваки. — Я знаю, что ты в маске забрался к Беатрисе в спальню и она тебя выставила. За какими кошками тебя туда понесло?!

— Ни за какими, — пожал плечами эпиарх. — Беатриса в ночной рубашке еще хуже, чем в платье. Созерцать ее обнаженной меня, скажем так, не тянуло. Это тебе нравится спать на терках.

— Ринальди!

— Ты спросил, я ответил.

— Я не просил тебя обсуждать внешность эории Борраска. Что ты делал в ее спальне?

— Собирался ее спасать. Мне передали письмо от ее имени и с ее печатью. Дескать, за ней охотятся эсператисты, она не знает, что делать, подозревает кого-то из родичей Лорио, не может писать все, что знает, и просит меня после полуночи пробраться к ней в спальню. Окно обещала оставить открытым. Так, кстати, и было.

— Письмо сохранилось?

— Нет, я его порвал.

— Ты всегда так делаешь?

— Почти…

Это было правдой. Ринальди не хранил писем, возможно, потому, что слишком часто менял любовниц. Не врал он, и когда говорил о женщинах. Брат предпочитал чернокудрых бойких красоток, полногрудых и широкобедрых. Хрупкая, болезненная Беатриса с ее льняными волосами и лучистыми голубыми глазами была ему не нужна. Видимо, Эридани подумал о том же, потому что лицо его прояснилось.

— Какое счастье, что Лорио не женился на корове, иначе тебе бы никто не поверил. — Улыбка анакса погасла так же быстро, как и появилась. — Что ж, придется перерыть все эсператистские притоны и допросить слуг, — сказал анакс. — Если письмо писала не Беатриса, то кто-то из ее окружения…

— Пускай заодно поищут и Гиндо, бездельник куда-то удрал. Наверняка увязался за какой-то сукой.

— Твой пес старается не отстать от хозяина, только и всего.

— Верно. — Наследник прищурил глаза. — Эсператисты эсператистами, но Борраска второй раз не женится. Нельзя забывать возможных наследников, дом Ветра — штука вкусная. — Ринальди, раз уж ты заговорил о женах… Тебе следует жениться одновременно со мной.

— Следует — значит, женюсь, но, — эпиарх предупреждающе поднял палец, — во-первых, не на уродине, какой бы знатной она ни была, а во-вторых, моя будущая благородная супруга должна сразу уяснить, что, кроме супружеского долга, ей особо рассчитывать не на что.

— Кот гулящий, — анакс беззлобно стукнул брата по плечу, — и когда ты только уймешься?

— Коты не унимаются никогда, — с гордостью сообщил Ринальди, листая творение Номиритана. Вот: «Те, кто считает, что мы любимся только весною, мало что знают о племени нашем великом. Осенью, летом, зимой, всегда мы к посеву готовы…» М-м-м, то, что идет дальше, и впрямь при анаксах и добродетельных юношах вслух лучше не произносить.

6. Мастер

Первым порывом Диамни Коро было увести Эрнани с примыкающей к Ветровой башне площади, где художник и его ученик зарисовывали старые кипарисы. Вернее, Диамни рисовал, а Эрнани сидел рядом и о чем-то думал.

Странно, но увлеченный работой художник первый почувствовал странное напряжение. Именно в этот миг следовало встать и уйти вместе с эпиархом, но он промедлил, а потом стало поздно — из-за Ветровой башни вышла обнаженная женщина, явно беременная, за которой двигались несколько десятков человек. Диамни от неожиданности вскочил, уронив дощечку для растирания красок, а женщина стремительным шагом прошла мимо остолбеневших людей, оказавшихся на площади, встала на темно-серую плиту, на которой был выбит знак Анэма, и тут художник ее узнал. Пропавшая в начале прошлой осени Беатриса Борраска, но, дети Заката, что же с нею сталось!

Беатриса была бледна и худа, словно после длительной болезни. И без того маленькое личико стало совсем крохотным, и в нем не было ни кровинки, а обведенные черными кругами глаза горели каким-то исступленным огнем.

Мастер Коро ошалело смотрел на замершую на сером камне фигурку с огромным животом, ничего не понимая и опасаясь худшего. Несмотря на охватившее его предчувствие беды, Диамни оставался художником — он бы и рад был ничего не видеть, но глаз непроизвольно отмечал синяки на щеке, руках и бедрах, какие-то отметины, похожие на плохо зажившие собачьи укусы, следы от веревок на руках и шее.

Ветровая площадь стремительно заполнялась слугами, свободными от стражи воинами, оказавшимися поблизости эориями и абвениатами. Надо полагать, если Беатриса в таком виде шла через нижний город, за ней валила целая толпа, хорошо, что в Цитадель могут входить лишь эории, воины и слуги. И все равно народу собралось до безобразия много. Диамни с наслаждением разогнал бы любопытных бичом для скота, но он был всего лишь безродным художником, приставленным развлекать калеку-эпиарха, и мог лишь дивиться чужой черствости.

А вот Беатрису чужие взгляды, похоже, не задевали. Глядя на замершую на украшенной символом Анэма плите женщину Диамни все больше убеждался, что она повредилась рассудком. Ее нужно увести, кто бы ни был отцом ее ребенка, сейчас это неважно. Кажется, он сказал это вслух, потому что Эрнани сжал руку художника и прошептал:

— Она здесь по Праву Ветра.

— Обычай? — Диамни совершенно не к месту подумал, что юноша, вероятно, впервые видит обнаженную женщину.

— Если принадлежащий дому Ветра приходит на Ветровую площадь и встает на плиту с символом Анэма, это значит, что он требует защиты Абвениарха и суда анакса.

Конечно! В Цитадели четыре башни и четыре площади, посредине каждой — плита с символом. Почему он никогда не задумывался, зачем все это? Древние ничего не делали просто так.

Звуки свирели возвестили о появлении Абвениарха, чей дворец находился по другую сторону Ветровой башни. Богопомнящий медленно и с достоинством пересек площадь и остановился перед замершей женщиной, опираясь о посох.

— Именем Ушедших, дочерь Анэма! Ты просишь милосердия или справедливости?

— Справедливости! — выкрикнула Беатриса. — И вместе со мной ее ждут жители Гальтар, стоящие у верхнего Кольца! Богопомнящий, я не думала, что под небом может существовать подобное зло, но оно существует, оно ходит, смеется, топчет самое святое, что есть в наших душах…

— Успокойся, дочерь Анэма. — Абвениарх говорил очень медленно и очень ласково. Он был умным и опытным человеком, а Беатриса была не первой безумицей, которую ему приходилось успокаивать.

— Нет и не будет мне покоя, пока этот человек… Нет, Богопомнящий, это не человек! Люди и даже звери не могут быть такими! Его должны покарать… — Голос женщины задрожал. — Во имя Оставленной и всех слез ее, он не должен уйти!

— Анакс справедлив, — мягко произнес Богопомнящий, — а слуги Ушедших милосердны. Кто твой обидчик и что он сотворил?

— Мой обидчик? — Огромные глаза стали еще больше, казалось, женщину безмерно поразило это слово. — Мой обидчик?.. Прошлым летом я отправилась в храм Анэма, но я не добралась ни до храма, ни до города. Меня похитил Ринальди Ракан! Моих спутников, кроме кучера, бывшего сообщником эпиарха, убили, а эпиарх… Я умоляла его отпустить меня, говорила о чести эориев, о том, как его любит мой супруг, но Ринальди думал лишь о мести. Я отказала ему в любви, и он решил взять меня силой. И взял… Он приходил каждый день, пока не убедился, что я понесла. Тогда он отдал меня своим слугам и своей собаке, а сам смотрел… Вместе со своей новой женщиной. Смотрел и смеялся. Потом ему наскучило и это, и он приказал меня убить, но двое из слуг и… И Василика… Они оказались добрыми людьми. Они боялись Ринальди, но не смогли согласиться с убийством… Они отравили пса и помогли мне бежать. Они готовы подтвердить, что я не лгу, если их защитят от… от…

—Я слышал твои обвинения, дочь Анэма. — Голос Богопомнящего был по-прежнему мягок, голос, но не глаза.

— Я тоже слышал. — Диамни не понял, откуда вышел Эридани. Загорелое лицо анакса казалось маской. Он сбросил плащ и передал одному из воинов. — Я стану говорить с тобой, эория Борраска, но лишь когда ты прикроешься.

Беатриса вздрогнула, когда на ее плечи лег четырехцветный плащ. Прикрыв наготу, она утратила всю свою решительность и ярость. Испятнанные многочисленными синяками руки вцепились в толстую материю, неправдоподобно огромные глаза моляще и потерянно глядели на Эридани.

— Итак, — раздельно произнес тот, — ты обвиняешь моего брата Ринальди в похищении и насилии?

Беатриса опустила голову, спутанные льняные пряди почти полностью скрыли ее лицо.

— Да или нет? — Голос был бесстрастен, но Диамни почти не сомневался, что, будь на то воля анакса, женщина до Цитадели не добралась бы.

— Да, — пролепетала она, — это правда…

— Приведите наследника, — распорядился Эридани и замолчал. Молчали все — слуги, стражники, эории. Художник видел, что Беатриса держится из последних сил, худенькое личико казалось алебастровой маской, губы посинели, а багровые пятна на бескровной щеке выглядели нелепо, словно пятна краски.

Ожидание было недолгим — эпиарх был из тех, кого трудно найти в постели ночью и проще простого поздним утром. Видимо, воин, ходивший за Ринальди, рассказал ему, зачем его призывает анакс, потому что красивое лицо эпиарха не выражало ни удивления, ни сострадания, ни страха. Только брезгливость.

— Мой анакс хотел меня видеть.

— Да. Эория Борраска обвиняет Ринальди Ракана в насилии. Что ответит обвиненный?

— Ложь! — Эпиарх усмехнулся, и это показалось Диамни особенно отвратительным. — Красотка провела зиму с пользой и удовольствием, потом вспомнила, что у нее есть супруг, и испугалась.

— Ринальди! — Отчаянный крик Беатрисы заставил художника вздрогнуть. — В тебе осталось хоть что-то человеческое?!

— Кто знает, но моя душа не имеет никакого отношения к твоему животу, эория. — Наследник повернулся к Эридани: — Я клянусь, что она или безумна, или заметает следы, а ее так называемые свидетели подкуплены или запуганы.

— В том числе и некая Василика?

— Василика? — Ринальди приподнял бровь. — Ах да, Василика… Родимое пятно в виде полумесяца под левой грудью и черные волосы до колен. Тогда это не страх, а золото. Если моя любовница решила меня продать, то запросила дорого.

— Эория утверждает, что Ринальди Ракан отдал ее сначала своим слугам, затем своему псу.

Анакс говорил о брате так, словно его здесь нет. Видимо, это что-то означало, но Диамни не знал, что именно.

— И что говорит пес?

Воистину у этого человека нет ни души, ни сердца!

— Пес убит. Чтобы эория могла бежать, один из сочувствовавших ей слуг подсыпал псу яд.

— Значит, Гиндо сначала украли, а потом отравили для пущей достоверности. Бедняга… Если это, разумеется, был Гиндо, который пропал у меня осенью.

— Ринальди Ракан отрицает свою вину?

— Да!

— Беатриса Борраска настаивает на своем обвинении?

— Мой анакс! Это сделал он… Он…

— Прошу назвать имя.

— Ринальди Ракан, брат и наследник моего анакса!

— Что скажет Абвениарх?

Богопомнящий говорить не спешил, с многозначительным видом глядя в небо. Его не торопили — как же, непредвзятый и милосердный судия! Наконец он что-то надумал, и Диамни показалось, что он очень доволен собой. Красивая холеная рука поднялась в ритуальном жесте.

— Пусть Беатриса Борраска поднимется на холм Абвениев. Если ее ребенок от семени Раканов, Ушедшие его признают, если нет, не о чем и говорить.

Ай да Богопомнящий! Ай да молодец! Все правильно! Жены анаксов, ожидая ребенка, проходят испытание, ведь Ракан может завещать Силу, которой владеет, лишь мужчине своей крови. Если Ринальди невиновен, Абвении оттолкнут Беатрису и ее дитя.

— Эория готова подняться на холм? — Голубые глаза Эридани не сулили ничего хорошего.

— Да!

— Что ж, — Эридани холодно взглянул на закутанную в четырехцветный плащ женщину и еще холоднее на брата, — быть по сему. Завтра утром эория Беатриса поднимется на холм Абвениев и докажет свою правоту. Если обвинение подтвердится, эпиарх-наследник предстанет перед судом высших эориев. Если нет и если после этого обвинительница не докажет, что ее вынудили оклеветать брата анакса, судить будут ее. До того, как я данной мне властью разбужу силы Ушедших, обвинительница может отказаться от своего слова, а обвиненный признать свою вину, обретя право самому оборвать свою жизнь. И да вразумят Абвении того, кто лжет.

Ринальди пожал плечами и направился в сторону дворца. Перед ним расступались, как перед прокаженным, но эпиарх, кажется, этого не замечал. Четверо воинов, повинуясь взгляду анакса, подошли к Беатрисе. Неистовый, словно бы сжигавший ее изнутри огонь погас, остались страх и безнадежность. Бедная девочка, страшно подумать, что ей довелось вынести, если она решилась открыть свой позор и потребовать суда. Диамни Коро никогда не любил наследника и не верил ему, а после случая у храма Анэма стал бояться Ринальди. Теперь жизнь подтвердила его правоту, но художник дорого бы дал за то, чтобы ошибиться.

— Диамни, — ученик художника попытался улыбнуться, — завтра все прояснится.

— Безусловно, Эрнани.

Прояснится уже этой ночью. Анакс — хороший брат, и он все понял сразу, потому и отложил испытание до утра. Ночью Ринальди исчезнет из Гальтар, и остается молить Абвениев, чтобы негодяй сломал себе шею или убрался за Эврийский пролив.

— Диамни, я… Я должен поговорить с Ринальди. Если он не придет ко мне вечером, я сам схожу к нему, когда все уснут.

— Разумеется, Эрнани. Твое сердце делает тебе честь.

Ты придешь к запертой двери, мальчик, и там наконец поймешь, кого ты обожал столько лет.

7. Эпиарх

В комнатах Ринальди было темно и тихо, и Эрнани подумал, что, если брат виновен, его уже нет ни в Цитадели, ни в Гальтарах. Младший эпиарх все-таки прошелся молчаливой анфиладой. Ринальди всегда любил зеркала, но в темноте глядящие друг на друга глубокие стекла производили жуткое впечатление. Эрнани казалось, что он стоит на перекрестье ведущих в бесконечность коридоров, по которым в никуда бредут темные фигуры со свечками.

Это было страшно, юноша чувствовал на себе чьи-то взгляды, за его плечом стоял некто молчаливый, чужой и недобрый, и становилось все труднее убеждать себя, что все дело в обычном страхе человека перед ночью и пустотой. Слишком сильным было ощущение чужого присутствия в молчаливых, словно бы вымерших комнатах. Ринальди бежал, осталась пустота и что-то, чему нет названия.

Эрнани как мог быстро двинулся назад, туда, где были свет и живые люди, а не полные призраков зеркала. В своих комнатах ему стало стыдно пережитого ужаса — мало того, что он уродился калекой, он еще и трус! Испугаться тишины и повешенных друг против друга освинцованных стекол, мимо которых он проходил десятки раз! В безлюдности покоев эпиарха не было ничего загадочного, просто Эридани снял стражу, давая Ринальди шанс на спасение. Эрнани подошел к заваленному свитками и рисунками столу и столкнулся взглядом с Повелителем Ветра — взглядом Ринальди.

Младший из эпиархов Раканов так и просидел до утра, то вновь и вновь поглядывая на веселое и дерзкое лицо, то пытаясь читать о войне собак и кошек, но принесенная братом книга жгла руки и больше не смешила. Неужели Рино так нравилась поэма Номиритана, потому что кошачий повелитель Леофор Змеехвостый говорил то, о чем Рино думал? Кот издевался над собачьей верностью и честью, думал только о кошках и войне и устраивал подлые каверзы всем, кто его задевал. Леофор заманил в охотничий капкан отказавшую ему в любви лисицу и навел на ее лиса охотников! Эрнани стало стыдно, когда он вспомнил, как они с Ринальди смеялись над этой сценой. Разве брат поступил с Беатрисой иначе?

Юноша оттолкнул ставшую вдруг отвратительной книгу. Эридани прав, ее нужно запретить. И все-таки хорошо, что Ринальди спасся, может быть, в дальних краях он изменится к лучшему… Эпиарх взглянул в окно, потом на песочные часы. Пора собираться! Главное — не подать виду, что он знает об исчезновении брата. Чем позже будет послана погоня, тем больше шансов у Ринальди уйти. Эрнани быстро переоделся и послал за мастером Коро, чья помощь не унижала. Художник появился очень быстро — наверное, тоже не спал.

— Только не говори, что тебе очень жаль, — эпиарх постарался улыбнуться, — просто помоги добраться до места.

— Охотно, мой эпи… — мастер прервал себя на полуслове, — разумеется, Эрнани, я помогу. Я давно мечтал рассмотреть обелиски вблизи, а потом зарисовать. Это очень древнее место…

— Да, считается, что сначала появились они, потом — Цитадель и Кольца и уже последними Башни…

Они шли и разговаривали о древних Гальтарах и их неприступных стенах-Кольцах, не сложенных из камней, а словно бы выросших из земли. Мастер и эпиарх гадали, кому могли понадобиться башни без входа и выхода и что означают символы, выбитые на возведенных в незапамятные времена на вершине холма обелисках. Они говорили о чем угодно, но не о том неприятном и тяжелом, что необратимо приближалось. Ринальди исчез, и его позор ляжет на плечи его братьев. Дом Ветра не простит анаксу бегства насильника.

— Ну ты же знаешь, — главное, не молчать, он должен говорить о брате, который, как всегда, проспал, но вот-вот появится, — Раканы пошли во всех Ушедших вместе и ни в кого в отдельности. И друг на друга мы тоже не походим. Ринальди говорил…

— Я много чего говорил. — Ринальди Ракан в придворной одежде стоял за спиной Эрнани и улыбался. Светлые волосы наследника украшала церемониальная диадема, но в руках эпиарх держал кожаный дождевой колпак, доверху заполненный спелыми черешнями.

— Рино!.. — Эрнани не находил слов. — Ты… Ты тут?!

— А где ж мне еще быть? — Братец отправил в рот пару черешен и протянул колпак Диамни: — Угощайся, мастер.

— Я заходил к тебе ночью… — пробормотал Эрнани. — Тебя не было. Никого не было.

— Я выходил в город, захотелось после вчерашнего развеяться. А ты никак вообразил, что я удрал?

— Что ты… — Эрнани смутился. — Я… я так и думал. Эридани убрал стражников, перенес испытание на утро… и потом эти свидетели и собака…

— Сколько раз можно говорить, что это не Гиндо! Похож, страшно похож, но не он. И потом Гиндо пропал полгода назад, мало ли в чьих руках он мог побывать… Как бы то ни было, мне жаль Лорио, хорошенький подарочек его ожидает!

«Хорошенький подарочек»… Борраска не переживет измены жены. Неужели все ложь и Ринальди невиновен? Похоже на то, виновные так себя не ведут.

— Извини…

— Это признак благородного происхождения, братец, — пожал плечами Ринальди. — Эории склонны верить любой гадости, сказанной о другом, но ужасно обижаются, когда в гадостях обвиняют их. О, а вот и обвинительница! Сегодня она выглядит получше. Все-таки некоторым женщинам лучше не раздеваться…

Беатриса Борраска в сопровождении родичей Лорио поднялась на террасу. Обведенные темными кругами глаза эории смотрели куда-то вверх — то ли на обелиск Анэма, то ли в небо. Не верилось, что эта измученная девочка могла обнаженной, с растрепанными волосами пройти через весь город и потребовать суда над насильником, и еще меньше верилось, что она способна солгать.

Звуки флейты и барабана возвестили о появлении анакса и Абвениарха, за которым шли три беременные женщины — одна эория и две простолюдинки. На поясе Эридани висел церемониальный меч Раканов. Обычно брат носил при себе другое оружие, выкованное лучшими оружейниками Гальтар, а этот, широкий и короткий, висел в тронном зале. Там же хранились и венец и увенчанный мерцающим лиловым камнем жезл, который брат сжимал в руке. Реликвии повелителей Золотых Земель мирно спали веками, тая в себе древние силы, но сегодня они увидели солнечный свет.

Анакс хмуро оглядел глав Высоких Домов, обвинительницу и братьев. При виде Ринальди его тяжелые веки едва заметно дрогнули.

— Эория Беатриса, подтверждаешь ли ты свое обвинение? Если тебя силой или обманом вынудили взойти на чужое ложе и обвинить невиновного, мы прощаем твой грех вольный и невольный в обмен на имя истинных виновников.

— Мой анакс, — Беатриса начала едва слышно, но потом возвысила голос, — я подтверждаю обвинение. Я подтверждаю, что эпиарх Ринальди из рода Раканов похитил меня и полгода продержал в своем убежище. Я подтверждаю, что он силой овладел мною и брал меня еще и еще, пока не убедился, что я забеременела. Я подтверждаю, что отец ребенка, которого я ношу, — эпиарх Ринальди… Я… Я понимаю, какую боль это принесет моему супругу и тебе, мой анакс. Я бы отреклась от своих слов, если бы Ринальди Ракан не был наследником престола, но… Но человек, поступивший… сделавший это со мной, способен на все. Он не должен носить титул наследника… И поэтому я обвиняю его! Я готова пройти испытание, и я говорю правду, клянусь Ундом и Анэмом!

— Брат наш Ринальди, — Эридани говорил чуть медленнее, чем обычно, и Эрнани понял, что каждое слово дается брату с трудом, — продолжаешь ли ты настаивать на испытании или признаешь обвинение?

— Мне жаль Лорио Борраску, — в голосе Ринальди не было обычной насмешки, — но я не желаю приносить свою честь в жертву его покою. Я не трогал эту женщину ни по ее доброму согласию, ни против ее воли.

— Я слышал. Что ж, боги ушли, но их сила и их кровь с нами и в нас. Они дадут ответ, истинный и единственный. Братья мои, идите за мной.

Анакс начал медленно подниматься по пологой лестнице, его братья двинулись за ним. Лестница кончилась, и наследники Ушедших вступили на вершину холма Абвениев. Плоская, словно срезанная ножом, она была замощена четырехугольными каменными плитами, менявшими цвет в зависимости от освещения. По углам площадки возвышались четыре стелы, похожие на воткнутые острием вверх каменные мечи, на лезвиях которых были выбиты символы Ушедших богов. Считалось, что именно с вершины мечей Ушедшие в последний раз смотрели на оставляемые ими Гальтары, а внизу, у подножия холма, находилась знаменитая Дорога в один конец — вход в бесконечные подземные лабиринты. Лишь с дозволения анакса и в его присутствии эории могли подняться на вершину мечей, и лишь анакс мог открыть дверь в загадочное подземелье.

Эридани размеренным шагом подошел к центру площадки, жестом указав братьям на место позади себя. Это было неписаным законом — когда глава дома Раканов призывает Силу, мужчины его крови находятся рядом. Эридани поднял глаза к небу и словно бы окаменел. Он не делал ничего, что обычно проделывают маги — не чертил сложных фигур, не размахивал посохом, не выкрикивал непонятных слов, не разбрызгивал эликсиров, а просто стоял и ждал ответа, и ответ пришел. Знаки на лезвиях мечей начали светиться, сначала слабо, потом все сильнее. Они словно бы отделились от камня, превратившись в сотканные из лучей узоры.

Изменились и сами мечи, теперь они казались отлитыми из золота, но по мере приближения к острию к золотому свечению примешивалось багровое, вызывая в памяти то ли кровь, то ли отблески немеркнущего Заката, в который ушли защитники Кэртианы. Эридани поднял жезл и с силой вогнал в плиту у своих ног. Металлический стержень вошел в камень, словно в масло, полыхнул вделанный в рукоять кристалл, к нему устремились сорвавшиеся с клинков багровые лучи. Эрнани моргнул и не заметил, как из пяти лучей возникла кровавая дорожка, протянувшаяся от ног анакса к лестнице.

— Женщины, — Эрнани видел лишь спину брата, голос анакса был бесстрастен, — поднимитесь и пройдите дорогой Заката.

Первой на тропу шагнула рыжеволосая красавица. Эрнани знал ее — жена одного из вассалов дома Молнии. Луч, стекший с клинка Астрапа, и зеленое сияние Унда окутали будущую мать нежным ореолом. Женщина, несмотря на беременность, двигалась грациозно и мягко, словно кошка, она принадлежала к дому Волны и, несмотря на веселый нрав, была верна своему мужу. Вторая и третья женщины не смогли пройти невидимый барьер — они были служанками и ожидали детей от таких же простолюдинов, вход на холм Абвениев был им заказан. Беатриса поднялась последней, трое ее предшественниц лишь доказали, что Ушедшие ответили на призыв анакса. Настоящее испытание начиналось лишь теперь.

Эрнани с колотящимся сердцем следил за синей фигуркой, которой огромный живот придавал странную нелепую трогательность. Эория Борраска ступила на дрожащую пламенную дорожку, и ничего не произошло. Ничего удивительного в этом не было — Борраска женился на девушке, в которой не было крови Абвениев, но она забеременела от эория и потому смогла войти на террасу Мечей. От эория, но от кого?!

Женщина сделала шаг, второй, третий. Четыре световых лезвия рванулись навстречу друг другу и столкнулись над головой обвиняющей, сплетясь в некое подобие огненного венца. С синим цветом Анэма сплеталось серебро Лита, а червонное золото Астрапа сменялось изумрудами Унда. Беатриса Борраска носила под сердцем ребенка Ракана.

Эридани стремительным жестом вырвал жезл из камня, и все погасло. Женщина доказала свою правоту и свою невиновность. Анакс, не говоря ни слова, подхватил Эрнани под руку и повел с собой, даже не глядя на Ринальди. Младший эпиарх был ему за это благодарен — опираться на руку насильника и клятвопреступника он не мог.

Анакс заговорил, лишь достигнув нижней террасы.

— Ринальди, — никогда еще старший брат не казался таким усталым, — у тебя была целая ночь, почему ты не… Теперь я вынужден передать тебя суду эориев. — Эридани вздохнул и, все еще не выпуская плеча Эрнани, совсем другим голосом, уверенным и властным, произнес: — Стража, взять его. В цепи!

8. Мастер

Ринальди, как никогда, походил на леопарда, обложенного охотниками, — смертельно опасный и невероятно красивый. Диамни понимал, что обуявшее его вдохновение и восторг по меньшей мере неуместны, но ничего не мог с собой поделать. Завтра ему будет жаль Эрнани, Беатрису, ее седого мужа, завтра он припомнит подробности услышанного и содрогнется от низости и злобы, до которой может опуститься человеческое существо, но это потом, а сейчас он будет рисовать, рисовать и рисовать.

Художник не отрывал взгляда от подсудимого, схватывая каждый жест, каждое выражение, каждый поворот головы. Для нового храма Лэнтиро понадобится вождь солнечных демонов, и лучшей модели не найти. Более того, в глубине души Диамни уже решился на собственную картину. На ней будет пленный демон, стоящий перед Абвениями. Мастер Коро, как истый ученик великого Сольеги, отойдет от привычной абвениатской композиции и не станет рисовать победителей — их присутствие должно ощущаться, не более того. Единственной фигурой, выписанной в мельчайших подробностях, вплоть до выпавшей ресницы на щеке, будет Враг. Он будет злым, гордым, упрямым, ненавидящим и побежденным. Именно побежденным! Те, кто увидит картину, должны понять, что с подобным существом, оскорбившим свое совершенство, все кончено раз и навсегда и что оно заслуживает своей участи, несмотря на красоту и силу. О нем можно сожалеть, но его нельзя прощать и им нельзя восхищаться. Художник рисовал, а суд шел своим чередом. Анакс о чем-то расспрашивал хрупкую женщину в синем, что-то говорили какие-то люди, вероятно свидетели, очень долго вещал высокопоставленный абвениат, которому Диамни был искренне благодарен, так как его увещевания вызвали у Ринальди смех. Как он смеялся! Художник жалел лишь о том, что не в его власти останавливать мгновение — смеющийся Враг стал бы истинным шедевром! А может, написать несколько картин, повествующих о суде Абвениев над гордыней, жестокостью, подлостью и завистью, показав, что есть вещи, которые нельзя прощать и о которых нельзя забывать?

Три дня пролетели незаметно, Диамни почти не спал, ел только то, что ему подставляли под нос, но был преисполнен сил. Выйдя из Палат Справедливости, художник мчался к себе, благословляя судьбу, что ему дозволено жить в Цитадели и можно не тратить время на дорогу в город Ветра. Наскоро переодевшись, Диамни бросался к своим эскизам, восполняя по памяти то, что не успел зарисовать сразу. Кипа рисунков росла, но художнику было мало, его расспрашивали о том, что происходит за массивными, украшенными знаками четырех стихий дверями, он односложно отвечал, что улики неопровержимы, но Ринальди Ракан отрицает свою вину. Подробностей мастер Коро почти не помнил, то есть не помнил, кто и что говорил, зато мог дать полный отчет о каждом жесте или взгляде обвиняемого.

Художник очнулся только к вечеру третьего дня, когда все было кончено. Суд эориев признал Ринальди Ракана виновным в насилии над супругой главы дома Ветра, лжи перед лицом Высоких Домов, анакса и Ушедших. Именем Скал, Волн, Ветра и Молний насильник был приговорен к смерти. Это означало бой осужденного с эориями, пока кто-нибудь из потомков Ушедших не положит конец земной жизни преступника. Право начать смертельный поединок выпадало Лорио Борраске.

— Борраске конец, — прошипел сидевший рядом с Диамни толстяк-абвениат, — годы не те, да и противник хуже не придумаешь.

Монах был прав. Достаточно было взглянуть на Ринальди, светившегося вызовом и жаждой боя, чтобы понять — оскорбленный умрет раньше оскорбителя. Художник вспомнил сцену у храма, когда Ринальди швырнул в стену эсператистского проповедника. С такой силой и гордостью эпиарх уложит десяток ни в чем не повинных людей, прежде чем устанет и совершит ошибку. Дурацкий закон, он обрекает на смерть не только виновного, но и невинных. Можно подумать, Борраске и его жене и так мало горя!

Палату Справедливости затопила тишина. Мастер Коро навеки запомнил солнечные лучи, бьющие в стекла витражей, неправдоподобно высокий зал, обшитый темным резным дубом, ощущение неотвратимости беды. Беатриса казалась бледным полуночным призраком, вызванным безжалостным заклинателем средь бела дня, Борраска выглядел немногим лучше, хотя лицо его и было исполнено решимости. Его будущий убийца был спокоен, только бешено горели изумрудные глаза. Диамни невольно вспомнил «Уходящих» мастера Сольеги: на картине у повелителя Волн глаза были такие же, как у Ринальди Ракана, — огромные, широко расставленные, цветом напоминающие лучшие кэналлийские изумруды. Но разве взгляд Ушедшего бога, исполненный любви и горечи, можно было назвать взглядом загнанного леопарда?! Нет! Наши тела, совершенные или уродливые, всего лишь сосуды для наших душ.

Гулко прозвенел гонг, и снова все стихло. Поднялся анакс. По закону, оглашая смертный приговор, повелитель Ракан должен снять венец, но Эридани этого не сделал.

— Эории, — сильный и ровный голос Эридани, отражаясь от высоких сводов, и впрямь казался голосом высшей воли, — ваше решение справедливо. Приведенные доказательства неоспоримы, Ринальди из дома Раканов заслуживает страшной кары, но он не просто эорий. Он — наследник трона, прямой потомок всех Ушедших богов. Отказываясь признать свою вину перед лицом смертных судей, он отдает себя высшему суду. И да решат его судьбу владыки Скал и Ветра, Волн и Молний. Завтра Ринальди Ракан, скованный и обнаженный, спустится в лабиринты. Я, анакс Золотых Земель, Эридани из рода Раканов, замкну Капкан Судьбы, и пусть свершится воля Ушедших.

Беатриса Борраска вскрикнула и обхватила шею своего мужа, в первый раз за эти страшные дни дав волю чувствам. Эрнани вскочил и сразу же упал на место, словно его толкнули, Энио Марикьяре сотворил знак, отвращающий зло, кто-то позади Диамни истерически захохотал.

— Да будет так, — произнес Абвениарх, возводя к небу руки, — да будет Ринальди ввергнут в лабиринты и да решится судьба его там, а мы умываем руки и молим Ушедших о возвращении и милости.

— Но не вымолите ее!

Художник обернулся и увидел вскочившего Ринальди. Ледяное изваяние исчезло, теперь осужденный напоминал ожившую молнию. Обычно ненависть уродует, но эпиарх-наследник был прекрасен даже в ненависти.

— Ты! — В Палате Правосудия было около двух сотен человек, но эпиарх видел только анакса. — Ты мой брат по крови, так будь же ты проклят этой самой кровью и моей невиновностью до последнего своего потомка! Пусть твое последнее отродье четырежды пройдет то, что по твоей милости прохожу я! Ему будет хуже, чем мне, ведь на нем повиснут беды и подлости всех его предков, начиная с тебя. Он ответит за всех, слышишь, ты, анакс проклятых?! Невиновные будут платить за виновных и не расплатятся. А я вернусь и посмотрю, как они проклинают тех, кому обязаны своей участью. Да падут эти проклятья на твою душу, Эридани Ракан, где б она ни была, на твою душу и души всех твоих сообщников!

Лицо анакса дрогнуло, но ответить брату он не успел. Порыв ветра с шумом распахнул одно из забранных цветными витражами окон, открыв кусок черно-синего предгрозового неба. Несмотря на тяжелые низкие облака, Цитадель заливал нестерпимо яркий свет, видневшиеся в оконном проеме стены и часть Ветровой башни казались ослепительно белыми. Затем на Цитадель опустилась чудовищная давящая тишь, и в Палату Справедливости медленно и величественно вплыл багровый огненный шар размером с кошку. Немного задержавшись над судейским столом, он уверенно двинулся к Ринальди, постепенно меняя цвет с закатно-красного на оранжевый, желтый и наконец зеленый.

Когда небесный гость поравнялся с лицом Ринальди, он светился той же таинственной глубокой зеленью, что и взгляд осужденного эпиарха. Сгусток изумрудного огня какое-то время провисел на расстоянии двух ладоней от лица Ринальди, словно вглядываясь ему в глаза, затем замерцал, распался на тысячи искр и исчез. Эпиарх расхохотался, и тут же снаружи раздался оглушительный удар грома и хлынул проливной дождь.

Это было совпадением! Служители плохо закрыли окно, а порыв ветра… Порыв ветра? Не тот ли это ветер, что помог Ринальди отшвырнуть эсператистского фанатика на невозможное для человека расстояние и трепал волосы эпиарха, когда даже легкие девичьи ленты на ограде храма безжизненно висели? Диамни словно наяву увидел эту картину — замершая площадь, неподвижная вечерняя жара и развевающаяся золотистая грива. Раканы наделены Силой, исходящей от Ушедших. Говорят, она подвластна лишь анаксу, но так ли это?

Осужденного увели. Он шел спокойно и устало, как воин, сделавший свое дело. Когда Ринальди и его стражи скрылись из глаз, все вокруг зашевелилось. Палата Справедливости стремительно пустела. Люди разбегались, стараясь не глядеть друг на друга и не замечая хлещущего как из ведра ливня. Диамни был ничем не лучше остальных. Ему следовало отыскать Эрнани, но художник опрометью бросился домой. Он понимал, что поступает трусливо и бесчестно, но был слишком подавлен и напуган, чтобы стать для кого-то поддержкой.

Лабиринты! Бесконечные подземелья, начинающиеся под городом и уводящие в глубь земли, куда по преданию Ушедшие загнали Изначальных Тварей — злобных, полуразумных и ненасытных первых обитателей этого мира. Где-то в подземной паутине скрыт храм Абвениев, где до сих пор горит пламя, питающее Силу Раканов и поддерживающее стены Цитадели и Кольца Гальтар. Они будут стоять, пока горит огонь, а пока стоят они, устоит и Кэртиана.

В подземных переходах и галереях продолжается эпоха Абвениев, кабитэлские еретики утверждают, что там до сих пор бродит возлюбленная Повелителя Волн, дожидаясь его возвращения. Наверху миновали тысячелетия, а для нее он ушел вчера. В Гальтарах же поговаривают, что в лабиринтах творятся странные и страшные дела.

Очень долго входы в подземелья были открыты, люди в здравом уме и твердой памяти туда не заходили, но чем дальше уходили времена Абвениев, тем смелей и нахальнее становились смертные. Искатели сокровищ, преступники, несчастные влюбленные стали спускаться в пещеры, и больше их никто не видел. Зато всякий раз, когда в лабиринте исчезал человек, в Кэртиане объявлялось чудовище. То ли подземелья, забирая одних, отдавали верхнему миру других, то ли оказавшиеся внизу меняли свое естество, становясь подобием Изначальных Тварей.

Шестьсот лет назад маг-анакс Тайрани Ракан с огромным трудом выследил и уничтожил вырвавшегося из подземелий оборотня-убийцу. После победы Тайрани создал Капканы Судьбы — магические замки, подвластные только тому, кто их запер, и превращавшие любого коснувшегося хоть бы и через полу плаща запертых дверей в живую статую.

Анакс собственноручно закрыл все входы и выходы в лабиринты. С тех пор в подземелья по доброй воле не входил никто, но дважды Дорогой в один конец уходили Раканы, обвиненные в государственной измене и не признавшие своей вины. Теперь настал черед Ринальди. Страшная судьба, но он ее заслужил. Погибнет только преступник, а старик Борраска и другие эории уцелеют. Эридани поступил справедливо и мудро, решив судьбу брата таким образом, но как же ему, должно быть, тяжело.

Как всегда, когда на душе у молодого художника было особенно худо, он решил навестить Лэнтиро. Нужно показать мастеру наброски, посоветоваться о картине, посмотреть, как продвинулись вперед «Уходящие», и в конце концов он сегодня не в состоянии сидеть в своих комнатах и тем более не в состоянии видеть Эрнани. Да, это трусость, но художник не обязан быть смелым и милосердным, он не воин и не абвениатский утешитель.

Диамни торопливо собрал скопившиеся за последние дни рисунки, накинул плащ и покинул Цитадель.

Город казался настороженным и взъерошенным, словно одичавшая кошка. Немногочисленные прохожие торопливо шагали по своим делам, стараясь держаться поближе к стенам домов. Гальтарцы уже знали и о приговоре, и о проклятии. Знал все и мастер — видимо, постаралась домоправительница, которая выбалтывала все новости чуть ли не до их появления.

— Ты мне не нравишься, — старый художник внимательно посмотрел на своего ученика, — хотя сегодня мне не нравится никто, даже я сам. Боюсь, нам опять придется пить. На сей раз для храбрости.

— Я готов, — через силу улыбнулся Диамни и торопливо добавил: — Я принес наброски… Их много, я не успел отобрать.

— Хотелось побыстрее удрать из Цитадели? — Сольега, как всегда, попал в точку. — Давай! Чем больше рисунков, тем лучше. Ты рисуешь лучше, чем выбираешь.

Диамни молча протянул наброски учителю и тихонько сел рядом. Сердце художника отчаянно колотилось. Так было всегда, когда Лэнтиро смотрел его работы. Каков будет приговор? Коро надеялся на лучшее и отчаянно боялся худшего. Если Лэнтиро скажет «нет», картины не будет, хотя бы все остальные художники мира сказали «да».

Молодой человек с волнением наблюдал за лицом мастера, а тот внимательно и неторопливо изучал рисунок за рисунком. Смотрел, возвращался назад, снова смотрел, принимался выискивать в общей пачке какой-то из эскизов. У Диамни отлегло от сердца: если Сольега что-то отвергал, он делал это сразу, и он никогда еще не рассматривал работы своего ученика так долго. Значит, «Демон» будет!

Наконец Лэнтиро отложил наброски.

— Достойно, весьма достойно.

— Благодарю, мастер.

— Это я должен тебя благодарить. Ты не просто смотрел, ты чувствовал сердцем. Так Ринальди Ракана осудили?

— Да.

— Диамни, — что-то в голосе Лэнтиро заставило молодого человека напрячься, — ты ручаешься за точность изображенного? Ты провел эти дни в судебной палате, а не в кабаке? Ты рисовал то, что видели твои глаза, или то, что слышали твои уши?

— Клянусь Вечностью, я сидел очень близко, свет падал на обвиняемого. У него замечательное лицо! Именно таким должен быть Враг — прекрасным и вместе с тем страшным, лживым и жестоким. Счастье, что Ринальди сохранял одно и то же положение — у меня никогда не было такого натурщика…

— Мой мальчик, — старый художник накрыл руку ученика своей, — я не сомневался ни в твоей честности, ни в твоем мастерстве, но прежде чем сказать тебе то, что я скажу, я должен убедиться, что на тебя никто не влиял. Я имею в виду никто из тех, кто был на стороне Ринальди.

— Но на его стороне никого не было и не могло быть.

— Ты ошибаешься, мальчик. На его стороне был ты.

Мастер не может ошибаться, но… Ушедшие в Закат, что же такое сказал Лэнтиро? Как он, Диамни Коро, может быть на стороне насильника?! Или мастер считает, что изображенное лицо слишком совершенно? Но Ринальди и впрямь нечеловечески красив.

— Мастер, я… Я все передал точно, у Ринальди на самом деле абсолютно правильные черты, я ему не льстил.

— Верю, но я говорю не о внешней красоте, хотя этот человек наделен ею в полной мере. Он невиновен, Диамни. Для меня это столь же очевидно, как то, что он красив. Твой разум был в плену, но твои глаза и твоя рука тебя не подвели. Вглядись еще раз в лицо, которое ты нарисовал. Внимательно вглядись! Выброси из головы все, кроме того, что видишь. Я даю тебе пять минут, — мастер перевернул песочные часы, — а потом мы поговорим.

Диамни кивнул. Он знал, что от него требовалось. Сольега научил его смотреть, отринув лишние мысли, и молодой человек впился взглядом в разбросанные на столе рисунки.

Совершенное лицо, обрамленное светлыми, слегка волнистыми волосами… Анфас, профиль, пол-оборота, три четверти. Дерзкая улыбка, упрямый подбородок, чуть впалые щеки, четкая линия скул, широко расставленные глаза, глаза… удивленного ребенка! Он не верит тому, что с ним случилось, не понимает, как здесь оказался и что происходит. Почему ему никто не верит, почему ему не верят те, кто знает его с рождения?..

— Время вышло, Диамни. — Старый художник пристально смотрел на своего ученика. Если мастер Коро когда-нибудь осмелится изобразить аллегорию Совести, это будет пожилой усталый человек со взглядом учителя. — Что скажешь?

— Он не виноват. Он ничего не понимает и боится, хотя и не подает виду.

— Да, бедняга умрет с гордо поднятой головой, наговорив судьям всяких гадостей, умрет невиновным. Жаль. У него золотое сердце, у этого эпиарха. Диамни, его нельзя бросить, это безбожно!

— Мастер, что мы можем?! Завтра его запрут в катакомбах, оттуда не выберешься.

— Ринальди здоров и силен, если будет знать, куда идти, — выйдет. Или погибнет, но это лучше, чем медленно умирать, зная, что тебя все прокляли и бросили. Ты должен с ним переговорить наедине. Попроси Эрнани. Скажи… Скажи, что должен закончить картину.

9. Эпиарх

Каждая из двухсот двадцати ступенек Ветровой башни была пыткой, но Эрнани взобрался. Конечно, он мог приказать привести Ринальди к нему, но младший из эпиархов Раканов не был уверен, что стражи его послушают. Скорее всего, побегут спрашивать совета у Эридани, а тот… Тот слишком анакс, он не разрешит свидания с осужденным наедине. Ушедшие, ну почему Ринальди упорствует в своей ненависти? Содеянного не исправишь, но раскаяние и прощение освещает дорогу уходящим во тьму.

Признавшемуся и покаявшемуся разрешают покончить с собой, но Ринальди не признается. Эрнани знал упорство брата и знал, что должен сделать. Булавка с ядом! Один укол, и Ринальди свободен от суда земного. Конечно, Эридани догадается, догадаются и другие, но родство по крови обязывает, и, в конце концов, он не анакс, а всего лишь младший сын, калека, какой с него спрос.

Стража у дверей если и удивилась приходу эпиарха, то виду не показала. Все стало понятно, когда высокий светловолосый стражник вместо того, чтобы потянуться за ключами, постучал в обитую медью дверь. Тюремщики были не только снаружи, но и внутри — угрюмый воин и монах-утешитель с приторным лицом.

— Мой эпиарх!..

Ринальди спал, повернувшись к двери спиной, а может, не спал, а делал вид.

— Да, я, — сказал Эрнани. — Оставьте нас!

— Это невозможно. При осужденном днем и ночью должны находиться не менее двух человек. Я могу отослать воина, но сам останусь.

— Я желаю говорить с братом наедине, и я буду говорить. Приказ анакса. Если желаешь, пошли к моему августейшему брату воина, я подожду.

Эрнани Ракан никогда не лгал, это было известно всем. Утешитель поклонился:

— Да будет так, как желает мой анакс. Мы покидаем вас.

— Ждите за дверью, — бросил Эрнани, — наш разговор вряд ли затянется.

Охрана не должна покидать башню — существует ничтожная вероятность, что обман разоблачат, прежде чем… Рука Эрнани непроизвольно дернулась к воротнику, украшенному усыпанной алыми ройями серебряной розой.

Тяжелая дверь захлопнулась. Братья остались одни. Ринальди уже не лежал, а сидел, придерживая рукой цепи.

— Ринальди… — пробормотал Эрнани.

— Рад тебя видеть. — Настороженный, выжидающий взгляд, раньше он смотрел иначе. — Что велел передать мой венценосный брат?

— Ничего. Я соврал, чтобы они ушли. Я должен был тебя видеть. — Эрнани проковылял к узнику и опустился рядом, задев холодное железо. — Какие тяжелые… Зачем?

— Видимо, так надо. — Ринальди улыбнулся одними губами. — Чем страшнее обвинение, тем толще цепи. Ничего, перед казнью наденут другие, полегче.

— Рино, — юноша замялся, но продолжил довольно твердым голосом: — Ты знаешь, я ведь калека… Я не хотел жить таким…

— Глупости. Жизнь прекрасна, даже если она невыносима! У тебя неприятности?

— У меня? Ринальди… Неужели ты не понимаешь, что тебя ждет?

— Меня ждут катакомбы, — ровным голосом сказал эпиарх, — тьма, холод, возможно, чудовища и наверняка смерть. Я все прекрасно понимаю, но это не повод для рыданий.

— Почему ты не признаешься, ну почему?!

— Проклятье, да потому что не трогал эту шлюху! Хорош бы я был, если б взял на себя ее шашни.

— Беатриса — не шлюха! Ее мучили, пытали…

— Ну так возрыдай на ее горести, а чего ты хочешь от меня?

— Рино, я понимаю. Ты… Ты сначала не хотел ничего дурного, просто зол на старика, что он тебя не взял. И ты терпеть не можешь, когда тебе перечат. Когда Беатриса тебе отказала, она… Она, наверное, сказала что-то ужасное, оскорбительное, и тебя понесло. Как с тем проповедником, помнишь, ты рассказывал?

— Помню, — взгляд узника стал холодным, — что было, то было. Но до жены Борраски я не дотрагивался.

— Но она беременна от тебя!

— Значит, это она дотрагивалась до меня, когда я был пьян. Мало ли женщин забирались ко мне в постель.

— Зачем ты лжешь? — выкрикнул Эрнани. — Я пришел помочь тебе, а ты…

— Мы знакомы семнадцатый год, Эрнани из рода Раканов. Если ты веришь в мою вину, нам говорить не о чем.

— Ринальди, а как мне не верить? Как?! Ни одно твое слово не подтвердилось, тебя обвинили не только Беатриса, но и ее слуги, твоя подруга, даже твоя кровь!

— Как не верить? Похоже, никак. Я не настолько добр, братец, чтобы ради твоего спокойствия признаться в подлости, которую не делал.

— Ради моего спокойствия?! — подался назад Эрнани. — Спокойствия?!

— Разумеется, ты бы с чистой совестью проводил меня в пещеры, ибо это справедливо, а потом принялся меня оплакивать, ибо я твой брат. Разве не так?

— Ты сошел с ума!

— Напротив, никогда не был в столь здравом рассудке, как сейчас. Эридани раздулся от осознания собственной праведности. Еще бы, осудил родную кровь! Великий анакс! Справедливый анакс! Неподкупный анакс! А тебе ужасно хочется стать всеобщим утешителем, но мне ни от тебя, ни от Эридани не нужно ничего. Слышишь? Ничего! Ни поучений, ни прощений. Но и я вас не прощу.

— Тогда мне лучше уйти…

— И впрямь лучше, — согласился Ринальди, — меня тошнит от твоего присутствия, а каяться я не собираюсь. Не в чем, знаешь ли…

Эрнани вскочил и забарабанил в дверь. Открыли тотчас. Подслушивали? Вряд ли. Слишком толстые доски и слишком много народа.

— Мой эпиарх, — утешитель обращался к Эрнани, как к наследнику, — уже уходите?

— Да, — вздернул подбородок юноша, — я сказал то, что был должен.

А что он был должен? Вырвать у Рино признание? Кому это нужно? Ринальди виновен, в этом нет сомнения, почему же он нападает, а не защищается? Брат умрет в коридорах лабиринта, страшно умрет, но он сам виноват. Откуда в нем столько злобы, лжи, презрения ко всему святому, ну откуда?!

— Мой эпиарх, вам помочь спуститься?

— Нет. Я сам.

Эрнани и в самом деле спустился сам, хотя дважды едва не упал, настолько узкой и неудобной была лестница. Рассказать Эридани о встрече? Зачем? Хотя, если правда так или иначе всплывет, он не станет лгать, просто не скажет о булавке с розой. В конце концов, она еще может пригодиться ему самому, а Ринальди избрал свою участь сам. Его не спасти…

10. Мастер

Эрнани сидел у окна, на его коленях лежала раскрытая книга, но вряд ли юноша думал о том, что в ней написано. На скрип двери он обернулся и широко раскрыл глаза, став неимоверно похожим на Ринальди.

— Диамни… Я думал, урока сегодня не будет.

— Его и не будет. — Художник сел напротив своего ученика. — И все-таки я пришел ради живописи.

— Да?..

Дети Заката, сколько безнадежности в этом голосе! Бедняга был бы счастлив, узнав правду, но тот, кто подстроил Ринальди ловушку, знал все о том, что происходит во дворце. Нельзя рисковать. Тот, кто слушает, если он, разумеется, слушает, не должен сомневаться, что Диамни Коро думает только о картине, на которой Ринальди суждено изображать демона.

— Эрнани, надеюсь, ты меня поймешь. Возможно, сочтешь безумцем, но поймешь. Для меня главное в жизни — искусство. Мир, война, любовь — это для других. Я живу лишь тем, что переношу на свои холсты…

— Да, я знаю. Чем я могу тебе помочь?

— Я не успел закончить эскиз. Суд оказался слишком коротким…

— Я… Я не понимаю тебя…

— «Возгордившийся» был бы моей лучшей работой, если бы я успел зарисовать лицо Ринальди в три четверти. Сначала мне казалось, что лучше сделать в фас и поместить его в центре композиции, но вчера, вернувшись домой, я понял, как ошибался. Это открытие перевернуло всю мою жизнь. — Боги, оказывается, можно говорить правду и при этом чудовищно лгать! Вчерашний вечер и впрямь все изменил. Сумасшедший художник умер, и даже Абвении не знают, кто родился. — Эрнани, я должен увидеть эпиарха Ринальди и зарисовать его лицо в три четверти.

— Ты… Ты хочешь пойти в башню и… И рисовать моего брата?!

— О да, — подался вперед Диамни, — ведь завтра будет поздно.

— Завтра будет поздно, — медленно повторил Эрнани. — Да… завтра будет поздно. Я никогда не смогу научиться рисовать, потому что… Потому что не могу заменить жизнь холстом. Я — живой, пусть больной, пусть слабый, но живой, а ты — нет…

— Возможно. — Пусть Эрнани его возненавидит, но он добьется свидания. — Однако живые становятся мертвыми, а искусство вечно.

Юноша ничего не ответил, молча изучая художника так, словно видел его впервые. Послышался шум, что-то стукнуло — похоже, ударили деревом о камень, скрипнула дверь. Кто-то пришел, а он не успел добиться своего. Теперь Эрнани воспользуется случаем и прекратит мучительный разговор. Неужели придется сказать правду? Видимо, так. Он вернется позже и скажет все как есть…

— Мне надо поговорить с тобой, брат. — Эридани Ракан стоял на пороге, а стук… Стражники ударили древками копий в пол, приветствуя повелителя.

— Хорошо, — худенький светлоглазый мальчик, который вот-вот станет наследником престола, поднялся, приветствуя анакса, — я готов. Диамни просил разрешения навестить… ему нужно закончить картину…

— Какую?

— «Возгордившегося».

— Что ж, он прав, — губы Эридани сжались, — тебе придется учиться безжалостности, Эрно. Для анакса, если он анакс, так же, как и для художника, если он художник, существует только главное. Для анакса — государство, для художника — картина. Мастер, то, что нужно для рисования, при тебе?

— Да, мой анакс.

— Сколько времени тебе понадобится?

Пять минут, чтобы сказать правду, и полтора часа, чтобы ее скрыть.

— Не менее трех часов, государь.

— Они у тебя будут. Можешь идти прямо сейчас. Каннио!

На пороге появился человек, похожий на волкодава.

— Отведи мастера Диамни к эпиарху Ринальди. Он будет рисовать.

…Коро готовился спуститься вниз, а его повели вверх. Подъем казался бесконечным, узкая лестница кружила и кружила, ноги едва помещались на стертых ступеньках. Наконец они пришли. Еще одно разочарование! Стражник не стал греметь ключами, отпирая замки и отодвигая засовы, а забарабанил в окованную бронзой тяжеленную дверь, которая тотчас распахнулась, и на пороге вырос хмурый высоколобый монах, больше похожий на ученого, чем на палача.

— Вот, — заявил стражник, — художник… Прислали… Демона рисовать.

— Приветствие мастеру, — высоколобый был учтив и равнодушен, — надеюсь, света тебе хватит.

Эта башня была мечтой любого художника. Восьмигранная комната с восемью окнами, сквозь которые лился яркий летний свет. Ни сырости, ни решеток, ни жалкого свечного огарка. Оковы, правда, были. Видимо, тюремщики опасались, что узник наложит на себя руки.

Ринальди полулежал на ворохе прикрытого овчинами сена посредине помещения. Руки, ноги и горло эпиарха охватывали толстые железные обручи, к которым крепились цепи, протянувшиеся от ввинченных в пол колец. Узник мог лежать, сидеть, даже встать на колени, но ему не удалось бы ни разбить голову о пол или стену, ни броситься в окно. Но и этого было мало. Осужденного лишили даже одиночества — в комнате, кроме высоколобого утешителя, находился страж, откровенно скучавший у южного окна.

— Это мастер Диамни, — видимо, высоколобый счел уместным объяснить Ринальди появление нового лица, — он будет рисовать. По приказу анакса. Мастер Коро, ты уж сам выбери, где сесть. Он, — монах кивнул на узника, — тебе не помощник.

Если бы Диамни пришел рисовать, он сел бы у северного окна и нарисовал потрясающую картину, но художник думал о другом. Как спровадить тюремщиков, как сказать скованному золотоволосому парню, что он друг, а не чудовище, у которого вместо сердца дощечка для растирки красок.

— Мой эпиарх, я прошу твоего разрешения.

Ринальди медленно — мешал ошейник — повернулся к художнику.

— Рисуй, если это тебе нужно. Мне остаться как есть или повернуться?

— Лучше слегка повернуться… Вот так… Теперь свет падает идеально, а мне нужно подчеркнуть линию скул. У тебя совершенное лицо, мой эпиарх.

— Да, когда-то я был им доволен. — В широко расставленных светлых глазах не было ни страха, ни сожаления, ни надежды. Ринальди уже переступил ту грань, которая разделяет живых и мертвых.

Говорить больше было не о чем. Диамни слегка поклонился и пристроился на предложенном утешителем табурете. Художник рисовал, эпиарх полулежал, глядя то ли в небо, то ли в никуда. У воспитанника мастера Сольеги никогда не было такого натурщика — совершенная красота и совершенная неподвижность. Ринальди уже умер, умер вчера, когда от него отвернулись братья, эории, любовница. Диамни был свидетелем агонии, парня зря заковали, он безопасен, потому что ничего не хочет — ни жить, ни мстить.

Уголь летал по белому листу, десятому или двенадцатому по счету. Поток света слегка сместился, но так стало еще лучше. Что же делать, что?!

— Мастер Диамни, — негромко сказал высоколобый, — при узнике должно находиться не менее двух человек. Мне нужно… гхм… отлучиться на… несколько минут. Я не стану приглашать стражника, если ты пробудешь здесь еще полчаса.

— Да-да, конечно… Мне еще долго… — рассеянно пробормотал художник, не отрывая взгляда от рисунка. Второго можно ударить, он даже не поймет, что случилось. Сколько же у них времени? Вряд ли больше двадцати минут, но не меньше десяти.

Скрипнула дверь. Замечательная толстая дверь, окованная медью, не имеющая окошечка… Диамни уронил уголек и, наклонившись за ним, глянул на стражника. Тот дремал, привалившись к спине. Рот полуоткрыт, по руке гуляет муха.

— Воин… — вполголоса произнес художник. — Воин не соблаговолит…

Не соблаговолил. Спит. Хвала Ушедшим, спит! Если проснется, то… То Диамни Коро поправляет шкуры, на которых лежит натурщик.

— Мой эпиарх…

Тот даже не пошевелился.

— Мой эпиарх, стражник спит. А я… Я знаю, что ты невиновен.

— Знаешь? Откуда?! — Эпиарх резко вскинул голову. Это было так красиво, что рука художника невольно дернулась сделать несколько штрихов, но Диамни помнил, зачем пришел.

— От тебя самого. — Диамни встал на колени рядом с узником и принялся сосредоточенно расправлять шкуры. — Я, рисовал все, три дня на суде… Я, как и все, верил в твою виновность. Улики были неопровержимы, но мои руки делали свое дело. Сегодня я показал свои рисунки мастеру, и он сказал, что ты невиновен. Я подумал, что ослышался, но учитель приказал мне смотреть на твое лицо пять минут. Когда мастер перевернул часы, я понял, что он прав. Мой эпиарх, ты не насильник и не палач… Я не знаю, как вышло, что все указывает на тебя, но это ложь.

— Доведи до ума свою картину. — Эпиарх откинул рукой золотистую прядь, звякнули цепи. — Может, кто-нибудь когда-нибудь, глядя на нее, усомнится в моей виновности.

— У нас мало времени, сейчас вернется монах… Мой эпиарх, ты можешь спастись. Пенная река начинается в катакомбах. Ты — отменный пловец, я знаю… Ты выплывешь.

— С этим? — Ринальди чуть приподнял скованные руки.

— Завтра, когда замкнут замок… Отойди, чтобы тебя не заметили снаружи, и жди. Ночью я приду. Принесу кинжал и отмычки. Одежду не получится — если она коснется решетки… Да и зачем пловцу одежда? Я встречу эпиарха у водопада и принесу все, что нужно. Я буду ждать десять дней.

Он едва успел вернуться на свое место, когда явился высоколобый, которому явно больше некуда было спешить. Диамни вздрогнул, словно от неожиданности, и вновь взялся за грифель. Утешитель отчитал гвардейца за леность и замолчал. Ринальди продолжал смотреть куда-то вдаль. О чем он думал? Диамни хотел верить, что о свободе. Если эпиарх победит свое отчаяние, он выплывет.

11. Мастер

Ринальди гордо нес золотоволосую голову, глядя прямо перед собой. Казалось, между угрюмых воинов движется ожившая статуя. Диамни отдал бы все на свете, чтобы узнать, что творится на душе у эпиарха. На его собственной душе было мерзко, но художник заставлял себя рисовать и рисовал то, что видел. Эридани величественного и грозного в венце Раканов и с фамильным мечом у пояса, седого Борраску, полного праведного гнева, его печальную и гордую жену, глядящего в землю Эрнани, которому через несколько минут предстояло стать наследником престола. Мальчик, если верить лекарям, никогда не станет мужчиной в полном смысле этого слова, так что продлить род Раканов может только Эридани. Если успеет.

Осужденный был уже совсем близко. Неподъемные кандалы с него сняли, оставив только цепи на руках и ногах. Теплый ветер трепал золотистые волосы и кружил белые и сиреневые лепестки, осыпая ими людей, пришедших на замощенную четырехугольными белоснежными плитами площадку. Забывшие Кэртиану каменные боги равнодушно взирали, как их именем творится неправедный суд.

— Мастер, тебе теперь будет плохо видно. — Прислужник Эридани счел своим долгом опекать обласканного анаксом художника и дальше. Человек-пес был прав: с места, где сидел Диамни, то, что творится у входа в катакомбы, разглядеть будет сложно. Проклятье, как же он не хочет идти и смотреть, но придется.

Художник торопливо вскочил, бормоча слова благодарности. Пес услужливо и ловко подхватил треножник, и они перебежали к противоположному краю площадки. Оттуда и впрямь открывался отменный вид на черную скругленную сверху дыру и распахнутые в обе стороны створки, представлявшие собой бронзовые рамы, забранные витыми прутьями, меж которыми могла бы проскочить упитанная кошка. Сквозь эти щели пройдет не только меч, но и другие вещи. Те же сандалии и фляга. Только бы ночью у решетки не выставили охрану, хотя не должны — Капкан Судьбы и так не выпустит свою жертву.

Стражи заставили Ринальди повернуться лицом к братьям, Беатрисе, главам Высоких Домов. Художник видел окаменевшее лицо Борраски. Будь Ринальди виновен, он вряд ли выдержал бы взгляд полководца, но эпиарх глаз не опустил. Выдержал и художник, хотя больше всего на свете ему хотелось закрыть лицо руками. Увы! Его дело — пялиться на осужденного, и он пялился, а ликтор зачитывал приговор.

Беспощадные, нелепые в своей старинной витиеватости слова разносились над замершей под радостным летним небом площадью. Усилившийся ветер швырялся пригоршнями белых лепестков, обдавая обезумевших смертных ароматом цветущих акаций и поздней сирени. Цветы были исполнены любви и радости, люди — ненависти и злобы.

Мастер Сольега смог бы это нарисовать — предвкушающую чужую гибель человеческую стаю, бело-лиловое цветочное море и одинокого узника. Сольега смог бы, Коро не сможет, он вообще не уверен, что, когда все закончится, снова возьмется за кисть.

— В свой последний час, прежде чем ты останешься наедине со своими преступлениями, покайся пред оскорбленными тобой, упади пред ними на колени и моли о прощении!

Губы Ринальди Ракана тронула усмешка.

— Мне не в чем каяться. Я невиновен, но не могу этого доказать. Вы мне не верите, что ж, ваше право. Прощайте! Вы свободны от меня, а я от вас.

Четверо стражей шагнули вперед. Согласно древнему ритуалу, им следовало сорвать с осужденного плащ, подхватить его под руки и, обнаженного, швырнуть в зев пещеры. Они честно собирались исполнить свой долг и наверняка бы исполнили, если бы подошли сзади. К несчастью, обычай требовал другого. Ринальди был скован, но взгляд тоже может стать оружием. Воины невольно отступили перед аквамариновой молнией, а эпиарх, немыслимым образом извернувшись, умудрился сбросить траурный плащ, повернулся и, прежде чем стражи и зрители пришли в себя, шагнул в черный провал.

— Закрыть решетку! — Слова Эридани были тяжелыми, как камни. Очнувшиеся исполнители бросились к створкам. Когда те сомкнулись, в пасти катакомб никого не было видно. Ринальди ушел во тьму, не оглядываясь и не дожидаясь, когда за его спиной щелкнет Капкан Судьбы.

12. Мастер

Проклятую решетку окружал лиловатый ореол, едва заметный в холодных лунных лучах. Диамни прислушался — за ним никто не шел. Художник невесело усмехнулся своей осторожности — стража у холма Абвениев не стояла никогда, это место защищало само себя, а охранять запертую Капканом Судьбы решетку было и вовсе глупо. Посторонний же вряд ли бы по собственной воле оказался у входа в лабиринт, да еще в ночь после казни. Нет, опасаться некого, по крайней мере из числа смертных.

Мастер взглянул на небо: полночь давно миновала, но до рассвета далеко — самый сонный час. Самое подходящее время для свидания, но здесь ли Ринальди? Дождался или решил, что новоявленный любимец анакса забыл о своем обещании или струсил?

— Эпиарх… Мой эпиарх, ты здесь?

— Ты пришел?

Бледное, рассеченное тенями лицо, блестящие в лунном свете глаза. Как же он все-таки похож на пойманного леопарда!

— Как я мог не прийти?

— Так же, как все остальные. — В голосе эпиарха сквозила горькая ирония. — Я искал себе приятелей среди воинов и эориев, у меня было три брата, десятки любовниц и сотни друзей до гроба, а на поверку не оказалось никого. Хотя Анэсти мне бы поверил… Но Анэсти мертв, а Эридани ошалел от собственной справедливости.

Глаза Ринальди сверкнули странным зеленовато-лиловым огнем, который художник ни разу не замечал у людей. Только у кошек. И еще подобный отсвет порой появлялся на шеях сизых голубей, когда они разгуливали по освещенному солнцем двору. Видимо, дело было в лунных лучах, смешавшихся в проклятом сиянии, окружавшем решетку. Художник торопливо раскрыл свой ящичек.

— Вот воровской кинжал. В его ручку вставлена отмычка. Мой эпиарх сможет открыть замки?

— Попробую.

— Я подожду.

Ринальди возился долго, очень долго. Диамни успел проклясть все на свете и перемолиться всем богам и святителям.

— Готово. — Ринальди делано засмеялся. — Никогда не думал, что быть вором так трудно…

— Для таких, как эпиарх.

— Мастер Коро! У меня нет никого, кроме тебя и твоего учителя. Зови меня братом. Если, конечно, тебе не претит брататься с насильником.

— Я — счастливый человек, — задумчиво произнес художник, — я не знаю своих родителей, но Абвении сначала послали мне великого отца, затем благороднейшего из братьев. А мастер Лэнтиро… Он сказал, что у тебя золотое сердце и стальная воля. Ты вернешься, вы с ним еще встретитесь.

— Передай мою благодарность великому Сольеге. Если сумеешь найти слова…

— Мастер все поймет. Но учти: тебе придется позировать — долго и много. Мы тебя просто так не отпустим.

— Вот они, художники! — Ринальди с готовностью подхватил незамысловатую шутку. — Чтобы заполучить натурщика, они пойдут против воли анакса и всех Абвениев…

— Искусство превыше всего. Держи! Сначала меч. Осторожно!

— Я осторожен, как кот на кухне. Никогда не хотел превратиться в статую, а теперь и подавно.

— Ножны… Пучок лучины, вокруг я намотал веревку, мало ли что… Сандалии… Еще лучина… В кольце — яд… Надеюсь, не понадобится… Дротики… Второй кинжал… пояс, но, боюсь, он заденет решетку…

— Обойдусь без пояса, я уже приспособил цепи. Очень удобно, а яд забери назад. Мне он не понадобится.

— Ты прав… Фляга… Вторая… Масло… Если им натереться, будет не так холодно… А вот это — самое важное. Мастер Лэнтиро два дня вспоминал все, что известно о катакомбах и подземных реках. Здесь приметы, которые могут указать дорогу, учитель уверен — стоит найти ручей, и все будет хорошо.

— Значит, найду. Диамни, я, пока тебя ждал, пытался думать. Похоже, первый раз в жизни. Я был дураком и бездельником, но, по большому счету, никому не сделал зла, клянусь тебе… Даже женщинам. Я с ними спал, но я их не обманывал. Они знали, чего от меня ожидать, да и жениться без разрешения брата и эориев наследник не может. Это не было тайной… Диамни, то, что со мной сделали, не месть. Целили не в меня, а в брата. Эридани — сначала анакс, а потом уже все остальное, но он меня любит. Он сделал все, чтобы меня вытащить, я сам все испортил. Понимаешь, брат думал, что я виноват, и все равно хотел меня спасти, а я ведь знал, что не трогал эту девку! Не представляю, что случилось на холме Абвениев, но без магии тут не обошлось. Это заговор против Эридани, а не против меня. Диамни, если я не вернусь… Постарайся помочь моим братьям, особенно Эрнани, теперь наследник — он.

— Обещаю, — заверил художник, — и я все расскажу мастеру. Он решит эту загадку, но ты выберешься. И не смей думать о другом. С завтрашнего вечера я жду тебя у водопада.

— Дай руку!

— Ты с ума сошел! Решетка…

— Ничего… У тебя тонкие пальцы. И у меня тоже.

Это не было рукопожатием в прямом смысле этого слова. Просто прикосновение. Последнее тепло перед уходом в могильный холод. Пальцы Ринальди были горячими и сухими. Только бы он отыскал подземную реку… О том, что вода может заполнить весь тоннель, Диамни старался не думать, все равно другой дороги наружу нет.

— Я пошел. — Эпиарх отпустил руку Диамни и вымученно улыбнулся.

— Ринальди, будь осторожен, не торопись. Рассмотри свиток как следует.

— Конечно, рассмотрю. Ушедшие в Закат! За кого вы все меня принимаете?! Я не сумасшедший, и я хочу жить.

— Если в этом мире еще жива справедливость, ты выберешься.

— Если справедливости нет, я все равно вернусь. Всем назло!

Ринальди Ракан взмахнул рукой, повернулся и быстро пошел в глубь галереи. Он сумел не оглянуться, заворачивая за угол. Оборачиваться — дурная примета.

13. Эпиарх

Больше всего эпиарх-наследник хотел вернуться назад. Если бы можно было остановить время, чтобы утро у Ветровой башни никогда не наступило. Чтобы не было темных лохматых кипарисов, пролетевшей сквозь арку белой острокрылой ласточки, ощущения непонятной тревоги, выбежавшей из-за угла Беатрисы. Эрнани взял лист и набросал женскую фигуру с тонкими ногами и руками и уродливо выпирающим животом, так непохожую на величественные статуи, которые ему приходилось рисовать. Там нагота была прекрасной и вызывала чувство восхищения, а Беатриса вызывала жалость и отвращение… Это было уродливо, неправильно, гадко и незабываемо!

Звон, скрип двери, знакомые тяжелые шаги.

— Я увидел у тебя свет.

— Не спится.

— Мне тоже. — Анакс зажег еще два светильника и сел на край стола. — Вторая ночь оказалась еще хуже первой. Тяжело… Еще тяжелее, чем тогда…

Брат не уточнил, что имел в виду, но Эрнани понял — брат говорит об Анэсти. Когда тот погиб, им всем было больно, но смерть Анэсти была просто смертью, хоть и нелепой и неожиданной. Анакс по праву слыл отменным наездником, поспорить с ним мог разве что Ринальди, и все-таки брат не справился с взбесившейся лошадью и вместе с ней рухнул с обрыва на глазах многочисленной свиты. В пору зимних дождей вода в озере Быка стоит высоко… Эрнани никогда не покидал Цитадель, но по чужим рассказам знал, что Ринальди прямо в одежде бросился за братом. Думали, что погибли оба, но Рино умудрился выплыть и вытащить тело анакса.

— Ринальди всегда бросался на помощь, — видимо, они с Эридани вспомнили одно и то же, — я не понимаю, что с ним случилось. Наверняка между ним и Беатрисой было что-то, чего мы не знаем.

— Я тоже так думаю, но теперь ничего не исправишь. Эрно, откуда в Рино столько злобы? Как это ни страшно признать, я был бы спокойнее, если бы знал, что он мертв. — Эридани помолчал. — Ты веришь в то, что говорят про лабиринты?

— Про тварей?

— Нет, про заключенную там смерть, с которой можно договориться.

— О таком я не слышал, но ведь… Рино не первый.

— Не сравнивай тех древних эпиархов с Ринальди. Я просмотрел хроники тех лет — оба осужденных были жалкими людишками, не способными ни на настоящую ненависть, ни на упорную борьбу. Я очень боюсь, Эрно, очень. Я хотел спасти старика Борраску и еще десяток человек, которых Рино, дай я ему меч, прикончил бы не задумываясь. Мне казалось, что, отправляя его вниз, я выбираю меньшее из зол, а теперь не могу отделаться от мысли, что страшно ошибся.

Ошибся, но в чем? В том, что не добил осужденного, или в том, что вообще осудил его? Эрнани знал, что никогда не забудет хищного блеска Капкана Судьбы, мертвенного огня, охватившего решетку, слов брата-анакса. «Мы, Эридани Ракан, властитель Кэртианы, наследник Абвениев и исполнитель их воли, говорим: мой брат и наследник Ринальди покинул нас, судьба его отныне не в нашей воле. Отныне нашим наследником становится наш брат Эрнани …» Он не хочет быть наследником, и он не сможет быть анаксом, хотя у Эридани еще будут сыновья, много сыновей!

— Мой анакс! — На ворвавшемся в спальню воине лица не было. — Ты здесь! Какое счастье…

— Что случилось, Хаини?

Хаини! Хаини из дома Скал, всегда такой спокойный и выдержанный. Неужели это он? С трясущимися губами и меловым лицом?

— Изначальные Твари! Они вырвались наружу через храм Ветра. Они плачут и пожирают людей!

— Спокойно, Хаини! Спокойно! — Анакс быстро глянул на брата, и в его взгляде Эрнани прочитал: «Вот оно!» — Разыщи Лорио Борраску, где бы он ни был, и собери дружину эориев. Все четыре знака! Я сейчас буду.

Хаини кивнул, словно очнувшийся от кошмара человек, и бросился исполнять приказ.

— Эрнани, то, чего я опасался, случилось, и исправить это должен я. Другой и не сможет — это дело анакса. Гальтары я оставляю на тебя. Да, ты мало знаешь и многого не понимаешь, но ты — Ракан. Ты должен, несмотря ни на что, сохранять спокойствие и делать вид, что держишь судьбу в узде. Остальное сделают Лорио и Богопомнящий.

— А ты?

— Я спущусь в лабиринт и закрою тварям ход наружу. Я знаю, как это сделать.

— Но это… это опасно?

— Опасно все! Изначальные Твари, они… — Эридани прервал себя на полуслове и порывисто обнял брата. — Не бойся! Сила Абвениев уже загоняла их вниз, загонит снова. До свидания, Эрно, и помни — ничего не бойся! Сохраняй спокойствие, слушайся Борраску и Абвениарха, но не спрашивай их совета при посторонних. Для всех Гальтарами правишь ты. Ты, и никто иной, а я скоро вернусь.

14. Эпиарх

Цитадель соединялась с двойным Кольцом наружной крепости могучими стенами, делящими город на четыре части — Молний, Волн, Ветра и Скал. Это позволяло беспрепятственно проезжать с внешних укреплений во внутренние, что бы ни творилось в самих Гальтарах. Раньше Эрнани казалось, что Абвении, возводя столицу, перемудрили — что, кроме предательства, могло угрожать построенным небожителями стенам? Раньше горожане ворчали, что в Гальтарах нет обычных ворот и приходится пользоваться деревянными пандусами. Появление Изначальных Тварей доказало, что любая предосторожность когда-нибудь да станет спасительной.

Эпиарх-наследник старался думать о чем угодно, но не о том, что творится в городах Волн и Ветра. Юноша как никогда сильно переживал свое увечье. Он не мог увидеть все собственными глазами, а что может быть горше, чем ждать и довольствоваться докладами? Гальтарами управляли Лорио Борраска и Абвениарх, Эрнани просто им не мешал. От эпиарха-наследника было не больше пользы, чем от Беатрисы, наотрез отказавшейся покидать столицу. Эория была единственным в мире существом, перечащим человеку, без которого Гальтары бы уже погибли. Закутанная в темно-синее женщина, несмотря на беременность, казавшаяся хрупкой и юной, тихо сидела у окна, глядя бездонными глазами в небо, то синее, то черное, то кроваво-красное. Если бы не память о брате, Эрнани был бы рад ее присутствию — они оба были одиноки, потеряны, беспомощны, но не бесполезны. То, что эпиарх-наследник и жена Лорио Борраски остаются в Цитадели, помогало поддерживать порядок и внушало надежду.

Младший из братьев Раканов ничего не знал и не умел, но в отсутствие Эридани главой государства был он, и по освященному веками обычаю анакса или местоблюстителя престола оповещали о любой малости. Гонцы вбегали один за другим. Новости были плохими, хоть и не столь плачевными, как утром третьего дня, когда в спальню эпиарха-наследника ворвался Хаини из дома Скал.

Отчего-то чудовища появились лишь в двух городах из четырех, не было их и в Цитадели — видимо, не нашли дороги. Твари были сильны и прожорливы, но даже они со временем насыщались. И их можно было убивать, хотя это было более чем непросто: за каждое уничтоженное чудовище Лорио Борраска платил десятками жизней. Полководец принял решение, сначала показавшееся Эрнани невозможным, но, немного подумав, эпиарх понял, что другого выхода нет. Нужно было вывести из города людей, после чего разрушить пандусы и оставить Изначальных реветь среди созданных Абвениями стен, уповая на то, что Цитадель и города Молний и Скал останутся для них недоступными.

К счастью, Изначальные опасались приближаться к возведенным Ушедшими стенам ближе чем на две длины копья, а вот солнечного света твари, увы, не опасались, что было весьма странно для существ из подземелий. У монстров, как рассказывали гонцы, были огромные лиловые глаза, из которых катились медленные слезы. Человек, нечаянно поймав исполненный тысячелетней обиды взгляд, замирал, тварь его пожирала, после чего двигалась дальше. Некоторые, насытившись, затевали игры и драки, и это было хуже голода, потому что резвившиеся чудовища крушили и давили на своем пути всех и вся. Но хуже всего был охвативший Гальтары ужас.

Эрнани плохо представлял, что делалось его именем, но он доверял Лорио полностью и безоговорочно. Абвениарху он не доверял совсем, но Борраска утверждал, что без помощи Богопомнящего не удалось бы справиться — нет, не с монстрами, а с людьми, которые, обезумев от ужаса, стали страшнее любых монстров. Лиловоглазая тварь могла сожрать десять, двадцать, тридцать человек и на время успокоиться, рехнувшиеся толпы затаптывали сотни, если не тысячи себе подобных. Лорио отдал приказ убивать на месте всех, кто, ища спасения, шел по телам детей, женщин, стариков. Это помогало. Воинам и абвениатам вместе как-то удавалось превращать обезумевшее стадо в пусть перепуганных и растерянных, но людей.

Отряды Борраски и эорийские дружины третьи сутки отвлекали монстров на себя, а монахи и городская стража выводили гальтарцев за пределы столицы.

Эпиарх-наследник тоже мог уйти, так же как и Беатриса, но они сидели и ждали известий от Борраски и Эридани. Из города доносили о продолжающихся схватках, лабиринт безмолвствовал. Эрнани гнал от себя мысли о гибели своего последнего брата и о судьбе Диамни Коро и его учителя, но старый художник жил совсем близко от храма, через подвалы которого и вырвались чудовища.

— Мой эпиарх, — голосок Беатрисы дрогнул, — почему… Почему так долго?

— Что хочет сказать моя эория?

Скорее всего, ничего, просто не может молчать. Беатриса — женщина, она ждет ребенка, ей позволительно быть слабой, бояться, плакать, говорить глупости, а он должен быть твердым и уверенным. Эпиарх-наследник не может усомниться в победе!

— Я… Я о моем анаксе. Так долго…

— В лабиринтах по-другому течет время. — Эрнани не то чтобы врал, просто из всех известных ему сплетен выбрал самую утешительную. — Там прошло всего… Да, конечно, там прошло лишь два или три часа. Скоро Эридани сделает что нужно и вернется, монстры уберутся назад и больше никогда не выберутся, и…

— Мой эпиарх считает меня маленькой глупой дурочкой? — В голубых глазах плеснулась горечь. — Мне немного лет, но я пережила… Я пережила столько, что могу выдержать любую правду.

— Я не лгу, — быстро сказал Эрнани, — в хрониках написано, что в лабиринтах время течет иначе, и я им верю. И еще я верю в своего брата. Эрио знал, что делал, когда спустился вниз, и он обязательно вернется.

— Да, — покорно кивнула Беатриса.

— Может быть, эория выпьет сонного отвара?

— Нет! Все равно скоро утро.

Нет так нет, он не станет уговаривать. Пусть сидит и ждет, если ей так легче. Эридани не сказал, когда он вернется. При расставании Эрнани подумалось, что брат говорил о часах, но «скоро» может означать и час, и день, и неделю.

А вдруг они встретили в подземельях Ринальди? Может быть, тот наконец понял, что натворил, и братья вернутся вместе. Искупить можно любую вину, если Рино опомнился, его нужно простить. Он не мог желать гибели Гальтарам, даже если каким-то образом и разбудил монстров. Ринальди не представлял, чем это обернется, он вообще никогда не задумывался о последствиях своих поступков.

Стук и звон возвестили о появлении очередного гонца.

— Мой эпиарх, — воин качался как пьяный, — мой эпиарх… Они уходят, уходят…

— Что? Ты хочешь сказать, что люди выведены?..

— Нет! — Гонец был так взволнован, что напрочь забыл о том, что говорит с местоблюстителем трона. — Твари! Они бегут назад, в пещеры… Это чудо, мой эпиарх! Чудо!

Это и впрямь было чудо, и имя этому чуду — Эридани.

— Ну вот, — Эрнани улыбнулся Беатрисе, — а эория боялась. Эридани не мог проиграть. Скоро он вернется, а еще раньше мы увидим вашего супруга. Может быть, эория все-таки отдохнет?

— Нет, — глаза женщины казались кусочками пронизанного солнцем неба, не хватало только белых ласточек, — я подожду…

15. Мастер

Чем дольше художник смотрел на беснующийся поток, тем меньше у него оставалось надежд. Ринальди плавает, как выдра, но в верховьях Пенной не водятся даже выдры, и потом до реки еще нужно добраться.

Третьи сутки ожидания были на исходе, и эти дни и ночи стали самыми тяжелыми в жизни мастера Коро. Единственное, что он мог сделать для друга, — это ждать столько, сколько обещал, и еще три дня, и художник ждал, глуша свою боль работой, но рисовал он не реку и не радугу, а «Пленника». Это был его ответ подлости, ханжеству, лицемерию. Он не может покарать виновных мечом, но призовет их к ответу кистью! Диамни писал как безумный, отрываясь от работы лишь ночью, и тогда он видел странное лиловатое зарево там, где находились Гальтары.

Диамни ждал, когда лошади отказались от воды и травы. Ждал, когда скалы у истока Пенной начали стонать и дрожать, словно живые существа. Ждал, когда лиловые молнии раскололи усыпанный звездами черный купол, хотя на небе не было ни единой тучи. Ждал, когда на рассвете взошло четыре окровавленных солнца, из-за которых взметнулись гигантские светящиеся мечи и столкнулись, породив пятое светило — черное, окруженное алой короной. Это длилось не дольше мгновения, солнце стало обычным солнцем, кони припали к ледяной воде, скалы перестали плакать, и только небо осталось алым, но это была просто заря. День обещал быть ветреным, но пока было до чрезвычайности тихо.

Художник, движимый каким-то странным чувством, сначала пошел, а потом побежал к водопаду и замер над стремительной водой, превращенной безумным восходом в кровь. Диамни вглядывался в красно-черные глубины, пытаясь унять стук сердца. Любопытно, он уже сошел с ума или только сходит? В беснующейся воде мелькнуло и пропало что-то темное. Разумеется, ему показалось, но мастер Коро вновь сорвался с места. Теперь он мчался к подножию водопада, на ходу сбрасывая куртку. Думать было некогда, и Диамни прыгнул, ледяная вода обожгла его, но какое это имеет значение! Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой, ведь прошло три дня, целых три дня…

Тело Ринальди было неподвижным и тяжелым. Мертв или без сознания? Как бы то ни было, они оба исполнили свое обещание — один вернулся, другой дождался. Диамни вытащил свою добычу на берег и с удивлением уставился на меч, который сжимал эпиарх. Меч Раканов! Откуда? Мастер Коро попробовал разжать пальцы Рино, но это оказалось безнадежным занятием. Ладно, с мечом разберемся позже.

Художник наскоро осмотрел друга и немного успокоился. Он подоспел вовремя — Ринальди не успел захлебнуться, похоже, бедняга стукнулся головой за несколько секунд до того, как Диамни его подхватил. Абвении милосердны — кости целы, а синяки и стремительно набухающая шишка на лбу — ерунда. Чуть ниже, и удар пришелся бы в висок, но судьба, кажется, сама устала от своих подлостей. Только бы Ринальди не простыл. Вода ледяная, и никому не известно, сколько ему пришлось плыть.

Художник опрометью бросился за плащами и вином. Когда он вернулся, Ринальди сидел на траве, безумными глазами глядя на лежащий перед ним меч.

— Рино! — Диамни не сразу сообразил, как назвал эпиарха. Похоже, Ринальди Ракан и впрямь стал ему братом.

— Вот ведь… — пробормотал эпиарх. — Дождался…

— Я обещал! Выпей и ложись… Постой, я постелю плащ!

— Погоди… У меня что-то с головой… Холодно… Что случилось?

— Водопад с тобой случился. Пей, кому говорят!

— Сколько времени?

— Утро. Часов восемь. — Диамни поднес к посиневшим губам эпиарха флягу. — Ты болтался по пещерам трое суток. С лишком.

— Ну, извини. Так получилось…

— Главное, ты выбрался. А теперь ложись и попробуй уснуть, до вечера уйма времени.

— Не буду я спать, — сверкнул глазами Ринальди. — Откуда этот меч?

— Это ты у меня спрашиваешь? Когда я тебя вытащил, меч был у тебя в руках. Надо было видеть, как ты в него вцепился. Не представляю, как ты вообще умудрился с ним выплыть.

— И я не представляю. И еще меньше представляю, где я его взял. — Эпиарх потянулся к рукояти и скривился от боли. — Диамни, мне надоело изображать из себя древнего героя и совершать подвиги в чем мать родила. Твой лагерь далеко? — Не очень.

— Тогда пошли. — Ринальди, не дожидаясь помощи, попробовал подняться на ноги. Как ни странно, ему это удалось.

— Пошли, — покорно согласился Диамни, поняв, что его новообретенного братца не переспорить. — Ты упрям, как осел мастера Сольеги.

— Осел?! — Ринальди, закусив губу, извернулся и обозрел чудовищные кровоподтеки. — Клевета. Я — вылитый леопард.

— Не только, — безжалостно припечатал художник, — судя по тому, что у тебя на лбу, ты еще и единорог, но прежде всего — осел… Осторожней!

В ответ Ринальди лишь глазами сверкнул. Его спасение отнюдь не было чудом — этот человек не понимал, что значит сдаться, потому и выжил там, где это почиталось невозможным.

Они добрели до лагеря, хотя Диамни видел, чего стоит упрямцу каждый шаг.

— Где ты был все это время? — поинтересовался художник.

— Не знаю. — В кошачьих глазах эпиарха промелькнула странная растерянность. — Понимаешь, Диамни, я помню наш разговор у входа. Помню, как шел, как сдуру свернул на лестницу — она так заманчиво шла вверх. Там и вправду был выход… Кошки раздери моего предка с его замками! — Ринальди сжал кулаки и сморщился от боли. — Если что-то и нужно уничтожить, так эти Капканы!

— Выпей. И я выпью. — Вообще-то Диамни не слишком одобрял вино, но мастер Сольега сказал бы, что сейчас просто необходимо выпить. — И забудь!

— Я и так забыл почти все, — Ринальди быстро глотнул из фляги, — но их помню. Там с потолка сочится вода, и в ней что-то такое вроде мела… И эти фигуры у решетки. Сверху — белая корка, а внутри, — Ринальди залпом допил, что осталось, — внутри — они! Я не знаю, что они сделали и сколько жили, но лучше двадцать раз заживо сгореть, чем такое… Я швырнул лучину и побежал. Потом появился свет, сумерки какие-то. Я пошел светящимся коридором и нарвался на фрески. Жаль, ты их не видел.

— Фрески? И что на них было?

— Женщина. Одна и та же, повторенная тысячи раз. Казалось, она идет со мной рядом. Мне не объяснить, но это чудо!

— Ты отыскал женщину даже в лабиринте, — покачал головой художник.

— Нет, потерял. У нее были синие глаза, Диамни. Синие глаза и черные волосы, и ей было больно жить.

— Странно. Я знаю этот мотив. Идущую синеглазую женщину раньше изображали в погребальных храмах, потом абвениаты подумали и решили, что это неправильно. Видимо, в лабиринте когда-то и вправду был храм. Странно, что ты на него не наткнулся.

— Может, и наткнулся. — Теперь Ринальди говорил медленно и тихо: вино и усталость делали свое дело. — Понимаешь… Я больше ничего не помню, только запах дыма… Отвратительно сладкий… Наверное, я пошел туда, а может, наоборот… Я люблю запах дыма, но этот… Мерзость… А потом мне стало холодно, я открыл глаза и увидел небо… А в руке у меня был меч. Откуда? Диамни, откуда у меня меч Эридани?..

Мастер Коро усмехнулся, накрыл названого брата плащом и взглянул в небо. Сейчас около полудня — у них впереди прорва времени. То, что случилось, походило на чудо, на детскую сказку со счастливым концом, когда сначала все плохо, а потом все хорошо. Художник проведал лошадей, ополоснул пустую флягу, хотел что-то приготовить, но понял, что должен немного отдохнуть. Многодневная усталость наконец-то взяла свое, и Диамни Коро бросился на траву. Спустя мгновение он уже крепко спал.

16. Ринальди

Ринальди Ракан, наверное, в первый раз в жизни любовался облаками. Раньше ему не приходило в голову валяться на траве и смотреть в небо, раньше он вообще был глупцом. Странно, что он не чувствует себя счастливым, ведь он жив и свободен, вот только с памятью что-то не так. Похоже, ударился головой, когда оказался в реке. Эпиарх перевернулся на живот, это было больно, но бывало и хуже. И когда старик Борраска обучал их с Анэсти и Эридани владеть мечом, и после сражения у Весперид — тогда вообще думали, что ему конец. Ничего, отлежался и сейчас отлежится.

Боль — это ерунда, а вот память… Что же все-таки случилось с ним в пещерах? Откуда у него меч Эридани? Куда делся его собственный? Фамильный меч Раканов — это, конечно, прекрасно, но драться им то же, что гарцевать на корове.

Эпиарх собрался с силами и поднялся на ноги — очень хотелось заорать в голос, но он сдержался, чтобы не разбудить Диамни. Разбитое тело болело немилосердно, но Ринальди не был бы Ринальди, если бы лежал пластом, опасаясь лишний раз пошевелить рукой или ногой. Совершив еще одно усилие, он нагнулся и поднял меч. Хорош он, наверное, был, когда Диамни тащил его из воды. Голый, избитый, но с мечом. Ринальди с интересом разглядывал широкий клинок, украшенную лиловыми камнями рукоять, какие-то узоры и письмена. Что это все-таки такое — меч Эридани или двойник? Ладно, посмотрим! Раз он так вцепился в эту железяку — значит, в этом был какой-то смысл.

Ринальди посмотрел на спящего художника. Это нехорошо, но он его все-таки разбудит, у него нет сил самому разбираться со всем этим безумием. Эпиарх легонько тронул друга за плечо, но тот и не подумал просыпаться. Ринальди сжал плечо художника сильнее — опять ничего.

— Диамни! — Теперь он тряс мастера изо всех сил, — Диамни, проснись! Закатное пламя, да что с тобой такое?!

— Оставь его! — Негромкий женский голос был красив и равнодушен.

Ринальди вздрогнул и поднял голову. Подобных красавиц он еще не встречал — высокая, полногрудая и пышнобедрая, с тонкой талией и роскошной рыжей гривой, женщина была закутана в струящийся алый шелк. Золотой обруч на шее, массивные браслеты на белоснежных полных руках, кованый золотой пояс…

— Кто ты, госпожа? — Несмотря на невероятную красоту, а может, именно благодаря ей незнакомка вызывала не столько восхищение, сколько тревогу. — Ты знаешь, что с моим другом?

— Он спит, — янтарные глаза женщина равнодушно скользнули по лицу художника, — и видит самый прекрасный сон в своей жизни. Не нужно его будить, Ринальди Ракан, он не проснется, пока я не уйду. Не бойся, с ним ничего плохого не случилось — наоборот, для художника нет большего счастья, чем хотя бы во сне увидеть Этерну. Но ты, кажется, спрашивал, кто я.

— Спрашивал. — Ринальди не хотел знать, кто она, зачем пришла, откуда знает его имя, но отступать было некуда.

— Я — ада, — сказала красавица, словно это что-то объясняло. — Я пришла за тобой.

— Ты не похожа на смерть. — Ринальди выдавил из себя улыбку.

— У смерти тысячи лиц, — женщина улыбнулась, ее губы, крупные и чувственные, были ярко-алыми, — но я не смерть. Я убиваю, только если мне мешают. Тебе смерть от моей руки не грозит, а если ты уйдешь со мной, смерть тебя догонит не скоро.

— Ада — это имя?

— О, нет. У меня нет имени, и если ты пойдешь со мной, у тебя его тоже не будет.

— Зачем мне идти за тобой? И куда?

— В Этерну. — Красавица улыбнулась. — По крайней мере сначала. А зачем?… Есть по меньшей мере три причины, и я их назову, — она улыбнулась еще раз, — постепенно.

Опустился вечер, высокое небо отливало золотисто-алым, совсем как платье незнакомки, одуряюще пахло дикими розами и жасмином. Женщина сорвала цветок и засмеялась, но Ринальди счел за благо не замечать, как тонкая ткань ползет с белоснежного плеча. Ада была чужой и (эпиарх отчего-то в этом не сомневался) опасной. На всякий случай он встал, но неудачно. Видимо, его лицо исказила боль, потому что незнакомка тоже встала, прищурилась и сделала небрежный жест рукой. Ринальди показалось, что он смотрит на мир сквозь язычки лилового пламени, потом сияние погасло, а вместе с ним исчезла и боль.

Эпиарх невольно глянул на предплечье, которое донимало его сильней всего, и с удивлением обнаружил, что одежда, которую с такими мучениями натянул на него Диамни, исчезла, словно ее и не было. Он опять был в чем мать родила, на этот раз по милости непонятной рыжей твари.

— Тебе идет злиться, — ада изучала его с явным одобрением, чтобы не сказать больше, — ты рожден для вечности, время не должно покушаться на столь совершенную красоту.

— Что ты сделала с моей одеждой?

— А ты не хочешь спросить, что я сделала с твоей болью? Я сожгла и то и другое.

Ада подошла ближе, теперь алые губы и золотые глаза были у самого лица Ринальди. В ее красоте не было ни единого изъяна, но она не была желанна… Ну или почти не была. Золотое свечение стало сильнее, а затем исчезло, белые руки обхватили шею Ринальди жарким, горячим кольцом, он не сразу сообразил, что алые одежды ады исчезли. Тело эпиарха оказалось расторопней его разума, оно ответило на ласку немедленно и яростно.

Они отпустили друг друга, когда небо на востоке расцвело сиреневыми гроздьями. Ада лежала на спине, щуря огромные золотые глаза, прекрасная, откровенная и бесстыдная, как весенняя кошка, — гладкая белая кожа, блуждающая улыбка, разметавшиеся волосы, перепутавшиеся с созревающей шелковистой травой.

— Вот и первый довод. — Кошка взяла его руку и положила себе на грудь. Ринальди всегда нравились полногрудые и полнобедрые, за это он прощал своим подругам расплывшиеся талии и похожие на подушки животы, но рыжая тварь состояла из сплошных достоинств.

— Первый довод?

— Первый довод — я, мои сестры и Этерна. Вернее, Этерна, я и мои сестры. Это очень долгая жизнь и вечная молодость, Ринальди Ракан. Все, что тебе всегда нравилось, но сильнее и ярче. У тебя было много любовниц, эпиарх. Скажи, пережил ты хоть с одной из них ночь, подобную нашей?

— Нет. — Ринальди всегда был честен с женщинами. — Не было, и я… Я не уверен, что хочу ее повторить.

— Что ж, — ада села, обхватив колени, — тогда поговорим о другом…

Красавица посмотрела в лиловеющее небо. Ринальди невольно проследил за взглядом своей странной любовницы, а когда вновь посмотрел на нее саму, та была в шитых серебром лазоревых шелках. Ринальди было сложнее — пришлось вставать и вытаскивать из седельной сумки плащ, чувствуя на себе золотой взгляд, одновременно насмешливый и ласкающий.

— Итак, — сказала женщина, — ты готов выслушать мой второй довод?

— Говори.

— Изволь. Ты родился в одном из миров Великого Ожерелья и считаешь его единственным, а на самом деле их тысячи. Вы, дети одного-единственного мира, похожи на человека, который родился, вырос и всю жизнь прожил в запертой комнате, не зная, что за ее стенами. Но если знать, где двери и иметь от них ключи, можно ходить из комнаты в комнату, как это делаем мы…

Ада замолчала, ожидая то ли вопросов, то ли возгласов неверия, но Ринальди сразу понял, что она не лжет. Она была чужой и пришла издалека, она не принадлежала Кэртиане с ее синим небом и зеленой травой, хотя и казалась женщиной. Казалась, но была ли?

— Вы ходите по дому, это я понял, но выходите ли вы на улицу?

— Ты быстро схватываешь. — Ада задумчиво коснулась одного из своих браслетов. — Я не зря задержалась в этом мире. Ты нужен Этерне…

— Ты не ответила.

— Мне нравится твое нетерпение… И мне нравишься ты сам.

Взгляд женщины был более чем откровенным, она хотела того же, что и он, но Ринальди решил узнать все.

Ада облизнула губы и улыбнулась.

— Представь себе замок, в котором каждая комната — это мир. Кое-где живут разумные существа, кто с душой, кто — без, но разумные. Другие пусты или заселены безмозглыми тварями. За стенами замка — двор, окруженный рвом, за рвом — враги. Не скажу, что они — зло. Там, откуда они приходят, их, видимо, считают добром, но нашему замку со всеми его обитателями они несут гибель. Не смерть, а именно гибель, без посмертия и надежды на возрождение. И поэтому на стене — мы ее называем Рубеж — идет постоянный бой. Его ведут воины Этерны, они вечно молоды и почти бессмертны. Почти, потому что их все-таки можно убить, и это иногда случается. Убитым нужна замена, а живым — отдых, и мы, ады, ходим по обитаемым мирам в поисках тех, кто способен стать защитником Рубежа. Я увидела тебя и поняла, что ты создан для вечного боя, прерываемого пирами и любовью. Ты рожден в мире смертных, но твоя кровь принадлежит Этерне, и это мой второй довод. Ты получишь врагов и товарищей, о которых мечтает любой воин. Твой меч будет решать, жить или нет Ожерелью миров, среди которых и породившая тебя Кэртиана со всеми, кто тебе дорог, а потом и их потомками… Ты уйдешь со мной?

Если бы она пришла раньше, хотя бы в тот день, когда Беатриса обвинила его в насилии! Он не задумываясь ушел бы с белогрудой огненной красавицей, он бы стоял на Рубеже, пировал с товарищами, любил бессмертных, а потом возвращался в бой и не желал себе другой судьбы. Но зачем говорить о том, что сгорело! Он привязан к Кэртиане своим бесчестьем и дружбой Диамни и незнакомого еще Сольеги. Он не может бросить все и исчезнуть, не вернув своего доброго имени и не разгадав загадку своей беды. Вдруг ловушка, в которую он угодил, лишь первая в череде подобных и в каждой будет биться живое существо, невинное, но осужденное самыми близкими? Он должен остаться ради Эридани, на которого развязана охота, ради малыша Эрнани…

— Ты права, я действительно создан для жизни, которую ты описала, но я остаюсь.

— Ради него? — Женщина кивнула на все еще улыбающегося Диамни. — Или ради братьев?

— Ради себя. Если я уйду, я буду себя презирать. Этерне вряд ли нужен такой защитник.

— Итак, ты остаешься?

— Да. Возможно, потом, когда я…

— «Потом» не будет, Ринальди Ракан. — Ада больше не улыбалась. — Я уйду и никогда не вернусь. Этерна протягивает руку смертному лишь единожды, но прежде, чем ты в последний раз скажешь «нет», тебе следует кое о чем узнать. Ты невиновен в том преступлении, за которое тебя осудили, но на тебе кровь твоего брата Эридани. Конечно, ты по-своему был прав, убив его…

— Ты шутишь?!

— Отнюдь. Иначе откуда бы ты взял меч Раканов? Хочешь знать правду?

— Говори!

— Эридани Ракан был любовником Беатрисы Борраски. Когда она забеременела, они решили сохранить и ребенка, и честь эории, и меч Лорио. Теперь ты понимаешь, в чем дело?

Он не понял этого раньше лишь потому, что Эридани — его брат. Он любил его, любил и не мог подумать о нем плохо. Но это правда, правда, будь проклята эта рыжая тварь во веки веков!

— Испытание!

— Да. Для очистки совести Эридани предложил тебе побег. Ты отказался, и с этого момента все было предрешено. Абвении признали ребенка-Ракана — ребенка анакса и твоего племянника… Эридани не мог позволить тебе перебить половину своих сторонников и в первую очередь Лорио, ведь у него нет другого полководца. И он бросил тебя в пещеры, но по-своему он тебя все же любил и спустился за тобой. Ему не следовало говорить тебе правду…

— Он сказал? Сказал?!

— Да! И ты убил его и взял его меч.

— Это не так! Не может быть!

— Ты хотел правды — вот она. Ты убил Эридани, и его кровь, кровь Ракана, разбудила Изначальных Тварей, которые вырвались наверх через храм в городе Ветра. Я загнала их назад, но было поздно. Погибли несколько тысяч человек, в том числе Лэнтиро Сольега. Люди связали твою казнь с появлением тварей и исчезновением анакса. Теперь для жителей Кэртианы ты не просто насильник, ты — убийца, из ненависти ко всему живому спустивший на беззащитный город чудовищ, которых твой брат, пожертвовав собой, загнал назад. Это не совсем правда, но и не совсем ложь.

— Я не помню…

Он не помнит, но меч у него! Он не помнит, потому что ударился головой или потому что хотел забыть? Он и раньше умел забывать неприятное.

— Ты не помнишь, потому что боишься. — То ли ада умела читать мысли, то ли у него все было написано на лице. — Теперь анаксом стал твой брат, но правит страной Лорио Борраска. Ты все еще хочешь вернуться в полуразрушенный город? Хочешь, чтобы Диамни узнал, что ты стал причиной смерти его мастера и множества других людей? Хочешь доказать свою невиновность?.. Ты сможешь доказать лишь виновность Беатрисы и этим убьешь последнего человека, способного спасти Золотую Анаксию. Или, может быть, ты хочешь захватить трон? Если ты используешь Силу, это у тебя получится. Сказать тебе, как это сделать?

— Нет. — Ринальди поднялся. — Мне и впрямь не осталось места в Кэртиане. Я бы выбрал смерть, но это слишком слабое наказание за то, что я натворил. Я чуть не погубил свой мир здесь и буду вечно защищать его на твоем Рубеже.

— Он будет твоим. — Ада подошла к спящему художнику и положила ему руку на лоб. — Диамни Коро забудет все, что связано с тобой, и вернется в Гальтары. Он видел Этерну. Если он настоящий художник, он ее нарисует, и это будет его высшим счастьем и высшей наградой. Ты готов?

Ринальди заставил себя подняться. У него в этом мире осталось лишь одно дело. Последнее. Эпиарх взял меч Эридани, подошел к пещере, из которой хлестала вода, и всадил клинок в расщелину между двух камней. Пусть думают, что его вынесла река.

Меч Раканов принадлежит Кэртиане. Когда Диамни проснется, он его увидит и вернет Эрнани, последнему из братьев, оставшемуся в живых, потому что он, Ринальди, тоже умер, умер, узнав правду о себе. Эпиарх повернулся к не скрывающей торжества аде.

— Я готов. Не будем задерживаться!

17. Эпиарх

Лорио приказал подавать завтрак прямо в зал Литид, из которого они не выходили все эти безумные дни. Эпиарх-наследник что-то ел и пил — только для того, чтобы Борраска в очередной раз не принялся напоминать, что и кому он должен. После завтрака они уже вдвоем с Лорио в очередной раз попытались уговорить Беатрису уйти, та лишь покачала головой, и ее оставили в покое. Затем опять были дела. Повседневные дела, которыми анакс занимается куда чаще, чем объявлением войн и разоблачением заговоров. Деньги, дороги, вспомоществование семьям погибших, восстановление разрушенных домов, раздача вина и хлеба… Солнце достигло зенита, тени, черные и короткие, жались к отбрасывавшим их предметам, как испуганные щенки жмутся к ногам хозяина. Солнце, птицы, цветущие деревья, облака в высоком небе, как же они жестоки в своей равнодушной радости! Это была жизнь, казавшаяся такой недостижимо прекрасной, когда город Ветра и город Волн крушили Изначальные Твари и озверевшие люди.

Беда отступила. Гальтары еще не скоро залечат полученные раны, но Цитадель уже обрела свой обычный вид, и эта обыденность казалась оскорбительной. Эпиарх-наследник понимал, что нужно благодарить Абвениев, что все кончилось так, а не иначе, но повседневная суета каждой мелочью напоминала о братьях и о том, что, если Эридани не вернется, Эрнани Ракану придется стать тем, кем он стать не может.

Снова пришлось есть, и снова Эрнани не смог бы ответить, что было подано на обед. После полуденной трапезы Борраска уехал в город, и настала тишина, нарушаемая лишь воркованием мохноногих ливкадских голубей, блаженствовавших на освещенном солнцем карнизе. Эрнани сидел в кресле, принадлежавшем Эридани, а Беатриса заняла место Ринальди. Вряд ли женщина это знала, хотя, если подумать, что значит место…

В окно влетела бабочка — крупная, желто-черная, со странными острыми выростами на нижней паре крыльев. Или махаон, или падалилий, они очень похожи. Диамни сказал бы — мастер хорошо разбирается в цветах, травах, птицах. Только бы Коро был жив. Городу Ветра досталось больше всех, а когда стражи стучали в дом Лэнтиро Сольеги, там было темно, тихо и мертво…

— Который час? — еле слышно спросила Беатриса.

— Два часа пополудни. Твой супруг скоро вернется, но не лучше ли…

— Нет. — Голубые глаза блеснули, напомнив о неистовой эории, в праведном гневе прошедшей через обомлевшие Гальтары и потребовавшей суда над насильником. — Я останусь.

Эрнани не спорил — не было ни сил, ни желания. Вернулся Лорио, рассказал, что творится в Гальтарах. Город Ветра и город Волн залечивают раны, абвениаты и стражники ходят по домам — первые утешают и врачуют, вторые рубят руки и головы мародерам и убийцам. Хлеба, мяса и фруктов хватает.

Эрнани не спросил о братьях — будь известно хоть что-то, Лорио сказал бы, но Беатриса была женщиной и не удержалась.

— Твои люди стоят у всех выходов? — Голосок эории выражал озабоченность и надежду.

— Разумеется, — пробормотал Борраска и тотчас заговорил о другом: — Хорошая новость, Эрнани. Художник Лэнтиро жив и здоров. Можешь представить, мастер выгнал всех слуг, закрылся в комнате под потолком и работал. Великий Сольега даже не знал, что творится в городе! Мастера Коро в Гальтарах не было — учитель отправил его рисовать воду и скалы, так что он, без сомнения, жив.

Значит, хотя бы один из тех, кто ему дорог, уцелел. Диамни много рисовал братьев, пусть напишет портрет, на котором все живы и счастливы. Теперь размолвка с учителем казалась Эрнани пустой и детски глупой. Последние дни все они не походили сами на себя, все бежали от правды, кто куда мог. Что удивляться тому, что художник пытался уйти в свое искусство.

— Эрнани, — Лорио с тревогой наблюдал за наследником, который очень боялся стать анаксом и почти не сомневался, что уже стал им, — тебе надо отдохнуть.

— Я не стану пить сонное зелье, а без него мне не уснуть. Я уйду, только когда не останется надежды.

Лорио кивнул и отошел. Они о чем-то пошептались с Беатрисой, скорее всего, о том же самом, потому что эория покачала головой и откинулась на резную спинку. Снова приходили какие-то люди — докладывали, спрашивали, просили…

— Мой эпиарх, — высокий белокурый воин, чем-то похожий на Ринальди, наклонил голову и приложил руку к сердцу, — пришел мастер Коро. Он принес меч анакса.

— Пусть войдет!

Меч Эридани? Откуда?! Как он оказался у Диамни?

— Мой эпиарх, — Диамни преклонил колени. Щеки художника покрывала короткая щетина, глаза ввалились. — Я провел последние дни у истоков Пенной реки, рисуя эскизы для росписи храма. Этим утром я увидел у выхода из пещеры меч. Видимо, его вынесла вода…

Художник развернул плащ, неистово вспыхнул вделанный в рукоять камень, лиловый и злой, словно глаз Изначальной Твари. Пенная река берет начало в пещерах, наверняка они связаны с лабиринтом. Об этом никто не подумал, потому что этим путем невозможно ни войти, ни выйти, но Абвении сочли неуместным оставить меч себе, они забрали только жизни. Сначала — одну, затем множество.

— Что с Эри… Что с анаксом?! — Беатриса была даже не бледна… Эрнани не рискнул бы подобрать слово, описывающее лицо эории. Не ужас, не боль, не страдание, не отчаяние — все это было слишком мелко и ничтожно. — Это я… — Беатриса куда-то рванулась, но Лорио ее подхватил. — Это я во всем виновата! Я должна была умереть, тогда анакс был бы жив… Все были бы живы!

— Успокойся, родная, — седой полководец нежно, но сильно прижал бьющуюся женщину к груди, — тебя вела честь… Ничего уже не исправить!.. Подумай о ребенке.

— О ребенке?.. О ребенке?!

— Дитя невинно, — твердо произнес Лорио Борраска, — я не стану отнимать у него имя. Абвении милостивы, наш сын пойдет не в отца, а в его брата.

— Мой сын будет походить на анакса, — Беатриса шептала словно во сне, — на Эридани Ракана… Да… Я попробую… Попробую жить! Не бросай меня, нас… Пожалуйста. Только не бросай… Я так виновата…

— Тебе не в чем себя винить. — Лорио нежно поцеловал жену в лоб, словно маленькую девочку. — Мой анакс! Разреши мне увести эорию. Я сейчас вернусь.

— Эорий Борраска… Мой Лорио, ты свободен до утра. Эория Беатриса нуждается в тебе сильней, чем кто бы то ни было. А я, — Эрнани взглянул на меч, который по-прежнему держал художник, — должен поговорить с мастером Коро.

— Благодарю моего анакса. — Полководец обнял дрожащую жену и вывел, почти что вынес ее из комнаты. Стукнули копья стражей, скрипнула дверь. Теперь они остались вдвоем — художник и его ученик, анакс и простолюдин, принесший меч погибшего повелителя.

— Диамни, — Эрнани взглянул художнику в глаза, — ты сказал все, что знал?

18. Мастер

Серые глаза эпиарха глядели строго и взросло. Как же он изменился за эти несколько дней! Да разве он один, все они стали старше на годы, на века.

— Мой анакс…

— Диамни, сейчас ты решишь раз и навсегда. Или мастер Коро расскажет все, что знает о мече Раканов, анаксу Кэртианы и вернется к своим картинам, или Диамни останется с другом и поможет ему поднять то, что одному ему не под силу.

Художник молчал, глядя на лицо собеседника, из которого словно бы высосали молодость. Анакс ждал ответа, и художник сказал:

— Эрнани, я остаюсь.

— Спасибо. — Больной мальчик, ставший повелителем огромной разрываемой смутами анаксии, улыбнулся. — Помоги мне перебраться к окну и сядь рядом. А меч… Положи его так, чтобы я не видел, мне страшно на него смотреть.

Страшно? Почему? Что такого в этой грубо выкованной вещи, или это может почуять только Ракан? Диамни снова завернул клинок в плащ, положил на кресло, перевел юного анакса через комнату, помог сесть и пристроился рядом. Сказать или нет? Мертвых не вернешь, а правда порой причиняет страдание. Нужна ли эта правда Эрнани, Лорио, еще не рожденному ребенку, тысячам обитателей Гальтар?

— Я остался совсем один, — Эрнани не жаловался, просто говорил как есть, — я — анакс, но я не справлюсь. Эридани ничего мне не рассказал, он слишком спешил. Сила Раканов для нас потеряна, а без нее Кэртиану не удержать. Пока жив Лорио, пока никому не известно, что на троне — пустое место, калека, нас еще будут бояться, но потом, через десять, двадцать, тридцать лет?

— Прекрати ныть! — Художник не сразу сообразил, что прикрикнул на анакса так же, как на него самого кричал Лэнтиро Сольега. — Если с головой в порядке, обойдешься без кулаков. Раз кроме тебя некому — значит, сможешь. Потому что должен!

— Прости! — Эрнани с виноватой улыбкой посмотрел на Диамни. — Я все понял. Мы каждый вечер будем запираться от всех, я стану ныть, а ты будешь меня ругать.

— Если нужно, я готов. — Диамни внимательно посмотрел на юного правителя и решился. Мальчик имеет право на правду, и у него достанет сил ее перенести. — Эрнани, — голос художника дрогнул, несмотря на все его усилия, — я должен тебе кое-что сказать. Сначала тебе будет больно, потом станет легче. Один из твоих братьев и в самом деле был подлецом, но не Ринальди, а Эридани.

— Я знаю, — тихо сказал анакс.

— Знаешь?! Давно?..

— Я все понял, когда ты принес меч. Эридани — отец ребенка Беатрисы. Ты хотел сказать мне это?

— Да. Но это не все. Эрнани, я лгал тебе. Я добивался встречи с Ринальди не для того, чтобы его рисовать. Я был убежден в его невиновности и пытался его спасти.

— Но что ты мог?

— Мало, но я сказал ему, что мы с учителем ему верим, и я передал ему оружие, сандалии и отмычки.

— Передал?! — подался вперед Эрнани. — Ты подходил к решетке?

— Да. Ринальди освободился от оков… Не знаю, что с ним случилось, я ждал его у Пенной реки. Мастер Лэнтиро был уверен, что ее исток сообщается с лабиринтами. Мы надеялись, что Ринальди выплывет, но я нашел лишь меч Эридани. Теперь ты знаешь все. Хотя нет… Когда Ринальди уходил в лабиринты, он просил меня стать его братом. Я не могу ничем подтвердить эти слова, но я был счастлив и горд. И не потому, что я — найденыш, а Ринальди принадлежит к дому Раканов. Он… Мне трудно об этом говорить и еще труднее слушать, как проклинают его имя. Я не знаю, что случилось в лабиринтах, но я не сомневаюсь, что город спас Ринальди!

— В тебе Рино нашел лучшего брата, чем я.

Эрнани отвернулся к окну. Диамни тихо опустился на скамью у стены. Есть мгновения, которые нельзя спугнуть. Мелькнуло что-то золотистое. Бабочка… Махаон…

— Диамни, — голос юного анакса звенел, как струна, которая вот-вот оборвется, — я знаю, что делать. Позови дежурного эория!

Молодой воин в цветах Унда возник на пороге немедленно, за его спиной маячили два мечника.

— Мой анакс.

Весть о найденном мече уже разнеслась по дворцу.

— Эорий, — Эрнани не отказался от титула, — мне нужен Абвениарх.

— Повиновение анаксу.

Человек в лазоревом плаще вышел, и тут Диамни его вспомнил. Он опустил глаза во время казни — значит, в нем живы совесть и сострадание. Нужно сказать Эрнани, пусть этот воин войдет в число его приближенных. Художник закрыл дверь и повернулся к бывшему ученику.

— Что ты задумал?

— Гальтары должны знать правду.

Итак, Ринальди будет оправдан. После смерти…

— Почему ты молчишь?

— Не знаю. Если оттуда можно видеть то, что происходит здесь, если там это еще важно, Ринальди будет рад. Не крикам на улицах, а тому, что один настоящий брат у него все-таки есть.

— Ты веришь в вечную жизнь?

— Хочу верить, а вот верю ли, не знаю и сам.

Они помолчали, потом Эрнани спросил, как называется влетевшая в покой бабочка. Диамни ответил, и снова стало тихо. Они слишком хорошо понимали друг друга, чтобы разговаривать.

Абвениарх появился неожиданно, хотя анакс и художник ждали именно его. Он уже все знал — то, что знали все.

— Мой анакс, абвениаты оплакивают твою потерю и приветствуют твой восход.

Слова, обычные, ритуальные слова, но как значительно произнесены!

— Слово Абвениарха несет надежду.

Еще одна ритуальная фраза…

— Я знаю, что мой брат Ринальди невиновен, и я хочу, чтобы это узнали все. — Эрнани не стал ходить вокруг да около.

— Эти слова и эти чувства делают честь брату, — Богопомнящий вздохнул, — но не анаксу.

— Что? — Глаза Эрнани блеснули, как у Ринальди.

— Мой анакс, ты будешь удивлен, но невиновность Ринальди была для меня очевидна уже в день испытания. Так же, как и вина Эридани.

— И ты позволил… допустил…

— Да. Тогда я считал это правильным. Анаксия переживает не лучшие времена, Эрнани Ракан, а те, кто оказался на вершине власти, должны думать сначала о своем долге, а потом о своей совести. Эридани обещал стать хорошим анаксом и стал бы им, если бы больше думал об Абвениях. Не смотри на меня так, мастер Коро. Я, как и мои помощники, должен произносить красивые слова, и мы их произносим, но сейчас я говорю о законах, преступать которые опасно. Мой анакс, ты знаешь, что Эридани погубил младшего брата, но ты вряд ли догадался, что смерть Анэсти тоже на его совести. Он хотел власти и был уверен, что станет лучшим анаксом из всей семьи.

— Значит, — Диамни забыл о том, что он всего лишь простолюдин, — дело не в Беатрисе?

— Нет, прелюбодейка была орудием. Она и впрямь любила анакса превыше долга и совести, а он использовал это в своей игре, хотя тело Беатрисы и возбуждало его плоть.

— Почему ты молчал раньше? Почему говоришь об этом теперь?

— Потому что ты стал анаксом и теперь тебе выбирать между спокойной совестью и спокойствием страны. Если ты прикажешь, абвениаты объявят во всех храмах, что Ринальди Ракан погиб безвинно, сгинувший Эридани — братоубийца, клятвопреступник и блудодей, чьи преступления накликали на Гальтары гнев Абвениев, а Беатриса Борраска — его любовница и соучастница. Ты этого хочешь?

— Нет! — выкрикнул Эрнани. — Я хотел очистить имя брата.

— Это возможно, лишь сказав правду об Эридани и Беатрисе. Ты знаешь, к чему это приведет?

Эрнани не сказал ни «да», ни «нет», только смотрел на Богопомнящего.

— Это приведет к тому, что Беатрису разорвут на куски матери и жены погибших. Если ее не спасет муж, которому сначала нужно пережить это известие. Он переживет его?

Эрнани медленно покачал головой.

— Значит, ты потеряешь полководца, на чьем мече держится Золотая Анаксия. Даже если Лорио не умрет, он сломается. Ты не сумеешь призвать Силу, ты не можешь водить армии, ты не захочешь бросить воинов на взбунтовавшуюся чернь, а она взбунтуется, эсператисты же подольют масла в огонь. Вот к чему приведет справедливость по отношению к мертвому человеку.

— Почему же ты не спас его, когда еще было время?

— Я ошибся, — очень спокойно произнес Богопомнящий. — Я считал Ринальди слишком непредсказуемым и опасным. Он был единственным из братьев, который играл Силой Раканов, ничего о ней не зная и даже не догадываясь, что делает. Но анакс знал, на что способен его брат. Каждый судит по себе. Эридани подстроил смерть Анэсти и ожидал того же от Ринальди. Поверить, что кому-то не нужна власть, анакс не мог.

— И все равно ты не сказал, почему ты его не спас.

— Потому что Ринальди был прекрасным человеком, но никаким анаксом! Я полагал, Эридани может спасти державу, в том числе и своей подлостью, а честность Ринальди ее погубит наверняка. Я уже признал, что ошибался. Сейчас надо думать о том, что будет, а не искать виноватых.

— Я не ищу виновных, я хочу защитить невиновного.

— Невиновного? Что ты знаешь о Силе Раканов? — Вопрос прозвучал властно и неожиданно.

— Мало, — покачал головой Эрнани. — Эридани ничего не успел мне сказать.

— Не успел? Скорее не захотел. Он считал, что пока наследник не обрел знание, он безопасен. Это тоже было ошибкой. Изначальных Тварей разбудило проклятие Ринальди. Будь бедняга виновен, ничего бы не произошло, но он был прав перед Абвениями, и те ответили. Гибель Гальтар могла остановить лишь кровь истинного виновника. Так и вышло. Лабиринт вернул Раканам меч — значит, грех искуплен. Нужно жить дальше. Если бы Ринальди выжил, я бы первый настаивал на правде, но он погиб. Остался ты и Лорио. Ты хочешь погубить и его?

Абвениарх был прав, и как же отвратительна была его правда. Эрнани поднял измученный взгляд.

— Диамни, Рино назвал тебя братом. Что скажешь ты?

Что он может сказать?! Будь проклята власть, выбор, необходимость решать!.. Спасая жизнь Ринальди, он готов был пойти на казнь, он мог ненароком коснуться зачарованной решетки и стать живой статуей, но он не колебался, а сейчас не знает, что говорить. Справедливость по отношению к одному, к тому, кого ты любишь, и беда для многих тысяч. Вот они, «Уходящие» мастера Сольеги…

— Если бы Ринальди был жив, он отдал бы свою честь за жизнь Гальтар и анаксии. Мы должны скрыть правду, хотя бы на время…

— На время, — подался вперед Эрнани, лицо его просветлело, — вот именно! На время, пока все образуется…

— Вряд ли такое время настанет. — Абвениарх был беспощаден. — Но теперь и впрямь пора похоронить своих мертвых и идти вперед. Ты принадлежишь не себе, а анаксии.

— Что я должен делать? — Голос Эрнани звучал безжизненно и устало.

— Сейчас тебе следует отдохнуть, — твердо сказал Богопомнящий, — анакс должен заботиться о своем теле.

— Я отдохну, — все так же безжизненно и ровно пообещал Эрнани.

Абвениарх поднялся и вышел. Стук двери, голоса стражников, шелест листьев за окном…

— Ринальди снова убили. — Эрнани проковылял к окну и захлопнул створки. — Предали и убили. На этот раз мы с тобой. Его братья!

— Мой анакс… Эрнани… Не говори сейчас ничего. Завтра Лэнтиро Сольега покажет тебе «Уходящих»… Не скажу, что тебе станет легче, но ты поймешь, что иначе нельзя…

19. Ринальди

— Тверд ли ты в своем решении?

— Да.

— Ты готов отказаться от своего имени, от своей памяти, от своего естества?

— Да.

— Клянешься ли ты в верности Этерне? Готов ли к бою? Признаешь ли власть Архонта?

— Да.

— Войди.

Черное и алое… Крытая поседевшей травой степь, клубящиеся облака, тревожно кричащие птицы, уводящая в раскаленную бездну дорога. Он уходит в Закат, потому что больше идти ему некуда. Все кончено, он был, теперь его нет.

— Ты имеешь право на свою последнюю правду. Хочешь узнать о прошлом, прежде чем оно перестанет быть твоим?

— Да.

— Ты получишь ответ. Спрашивай.

— Как умерли мой брат и мастер Сольега?

— Анэсти Ракана убил Эридани Ракан. Эридани Ракана убил ты. Мастер Сольега жив.

— Значит, ада лгала?

— Да.

— Зачем?!

— Она избрала тебя. Для Этерны и для себя. Если бы ты знал правду, ты бы не ушел с ней.

— Что еще было ложью?

— Многое.

— Я хочу знать правду.

— Спрашивай.

О чем? Об Эрнани? О фресках в пещере? О том, что он забыл?

— Что случилось с Гальтарами?

— Твой брат, воспользовавшись завещанной ему Силой, выгнал наружу подземных чудовищ.

— Зачем?

— Чтобы потом изгнать. Власть Раканов слабела, Эридани решил возродить былой блеск анаксии. Для этого ему был нужен страх. Ему был нужен Зверь Раканов, чтобы сначала уничтожить тварей, а затем собрать воедино Золотые Земли и положить конец восстаниям и войнам. Но по воле Ушедших создающий Зверя платит за него своей жизнью. Эридани придумал, как обойти запрет, расплатившись жизнью брата. Он не знал, что на тебе не было цепей. Ты убил Эридани, и твари вернулись в пещеры. Что ты хочешь знать еще?

— Что с Эрнани и Диамни?

— Эрнани — анакс. Диамни Коро с ним. Не думай о них. Ты для них мертв.

— Фреска в пещере… Кто она?

— Ты и так узнал слишком много.

— Кто она?!

— Хватит. Ты принадлежишь не ей, а Этерне.

— Я должен… Мне надо вернуться!

— Поздно! Судьба Кэртианы не должна тебя больше заботить. Этерна берет твою память и дает тебе свою. Этерна берет твою жизнь и дает тебе вечность. Этерна берет твою боль и дает тебе радость. Ты принадлежишь Этерне, одной лишь Этерне! У тебя нет имени. У тебя нет прошлого. У тебя нет ничего, кроме Этерны! Ты — Страж Заката. Ты выбрал свой путь!

— Нет! Будь оно все проклято, нет!

Он рванулся с неистовой силой угодившего в силки зверя, но Этерна держала крепко. Рев пламени и звон тысяч рвущихся струн были последним, что услышал Ринальди Ракан, третий сын кэртианского анакса, добровольно последовавший за избравшей его адой. Огненные крылья сомкнулись, отрезая от прошлой жизни, от неудавшейся смерти, от него самого. Это был конец, и это было начало.

…У него не было ни имени, ни прошлого. Его ноги обнимали пахнущие горечью цветы, а над головой резво бежали похожие на корабли облака.

— Я ждала тебя, Страж Заката. — Рыжеволосая красавица призывно улыбнулась. Он знал, что это — ада, теперь он знал многое. Имена погасших звезд, старые пророчества, былые битвы, законы Этерны, песни Рубежа — все это теперь стало частью его. Он мог открывать двери между мирами, играть молниями и волнами, убивать взглядом, слышать чужих, узнавать своих. Он не был бессмертен, но убить его было немыслимо, невообразимо трудно. Время обтекало Стража Заката, не причиняя ему вреда, его ждали бои и празднества, бесконечные бои и празднества…

— О чем ты думаешь? — спросила ада и засмеялась. Налетевший ветер разметал рыжие кудри, запах цветов стал острее и горше. В Этерне царила весна, но лиловые колокольчики пахли осенью.

О чем он думает? В самом деле, о чем? Все решено раз и навсегда, все правильно. Он выбрал свою судьбу и не должен ни жалеть, ни оглядываться, тем более оглядываться некуда. Утром он уйдет на Рубеж, но эта ночь принадлежит ему. Ада хочет его, и она красива, очень красива…

Страж Заката сам удивился злобе, с которой рванул алый шелк.

ВАСИЛИЙ ГОЛОВАЧЕВ

Мечи мира

И дружила ладонь

с рукоятью меча.

В.В. Сундаков. Менгир

Азъ

В Новгород Олега Северцева привела «социальная необходимость».

Пятнадцатого августа позвонил Виталий Сундаков, учитель и друг Олега, и попросил приехать в Новгород на съезд Общества любителей древности. Общество представляло собой единственную общественную структуру, которую действительно волновало состояние памятников древнего зодчества и культуры Новгородской губернии. Съезд оно решило созвать не ради красного словца или организации красочного телешоу во имя отцов города — того требовали обстоятельства. Обстоятельства же эти были таковы, что пора было бить тревогу, чтобы защитить памятники не покоренной даже татаро-монголами твердыни земли русской.

Новгород уже потерял Рюриково городище, «откуда есть пошла» первая династия русских царей (до нее властями предержащими были выборные князья): на месте городища образовалась свалка. Превращена была в общежитие церковь Петра и Павла на Славнее. Федоровский ручей — «стержень» Торговой стороны города — засыпан щебнем. На месте кладбища Духова монастыря построен жилой дом. Языческая могила-курган времен Киевской Руси — Хутынская сопка — также была «реконструирована»: в обход закона на ней пробурили скважины, залили бетоном и поставили часовню.

Мало того, существовал план застройки исторической части старого города особняками и гостиницами. Археологи Общества не протестовали против строительства гостиниц, но требовали учитывать «дух места» и не сносить памятники старины, как был снесен дом Павловского, на территории которого нашли ценнейшие берестяные грамоты двенадцатого века, а также десятки других — более ценных с культурной точки зрения — старинных строений.

— Или чего стоит проект дирекции национального музея «Валдайский», — добавил Сундаков, — заменить Игнач-крест, дойдя до которого, по легенде, Батый развернул коней? Такое впечатление, что автор монумента — личный скульптор какого-то местного «авторитета». В эскизе памятник напоминает модные монументальные работы «великого зодчего всех времен и народов» Церетели. Приедешь, посмотришь. Или нет желания постоять за наши корни исторические?

— Поеду, — подумав, ответил Олег.

И поехал. Утром семнадцатого августа он был уже в Новгороде.

Северцеву стукнуло тридцать один год. За высокий рост его еще в школе прозвали Оглоблей, хотя атлетом он не выглядел. При том всегда мог за себя постоять. Волосы у него были чуть темнее русых, а длину их он варьировал: то отпускал до плеч, то укорачивал до сантиметра. Серые глаза Олега всегда смотрели прямо и открыто, что говорило об изначальной доброжелательной настроенности путешественника, но, если взгляд его загорался холодным огнем предупреждения, с ним лучше было не связываться. Много лет он занимался русскими единоборствами, владел барсом[4] и всегда мог окоротить обидчика, а то и двух-трех.

В Новгороде Северцев бывал не однажды, так как в начале своей карьеры путешественника участвовал в археологической экспедиции профессора Демина, изучавшей курганы Новгородской губернии. Сойдя с поезда, он собрался было поймать частника, чтобы доехать до гостиницы «Береста» на Студенческой улице, где он уже останавливался, и в этот момент напротив него у тротуара остановилась старенькая черная «Волга». Олег обратил внимание на ее номера — машина была зарегистрирована в Челябинске, но тут же забыл об этом, глядя на двух монахов в черных рясах и клобуках, вылезавших из машины.

Один был старый, седой, сгорбленный, глядел исподлобья круглыми совиными глазами. Второй выглядел спортсменом, шагал упруго и широко, пряча руки в складках рясы. У него были тонкие усики, аккуратная бородка, хищный нос и не просто прозрачные, а чуть ли не белые глаза, в которых мерцал огонь жестокой воли и неприветливости.

— Олег Васильевич Северцев? — спросил он, останавливаясь в трех шагах от Олега.

— Он самый, — кивнул путешественник, недоумевая, откуда монахам известны его имя и фамилия.

— Приятно познакомиться. Мы наслышаны о вас.

Олег поклонился, не зная, что ответить. Монахи ему не понравились, он чувствовал их странную недобрую силу, хотя служители православной веры всегда вызывали у него если не уважение, то благорасположение. С некоторыми из них он был даже дружен, в том числе с келарем новгородской церкви Успения Богородицы.

— Вы, наверное, прибыли на съезд Общества любителей старины? — продолжал монах с бородкой как ни в чем не бывало, словно молчание Северцева ничего не значило. — Можем подвезти до гостиницы.

— Собственно, вы по какому делу? — не выдержал Олег. — По-моему, мы незнакомы и раньше не встречались.

— Вас знают наши прихожане, этого достаточно. Вы поедете в гостиницу? Или остережетесь?

Северцев оглядел монахов, пожал плечами. Он уже давно никого не боялся, хотя предпочитал знакомиться с людьми по собственной инициативе.

— Поехали.

Монах помоложе распахнул дверцу «Волги», и Северцев заметил, что на правой руке у него черная кожаная перчатка. Захотелось отказаться от поездки, но он пересилил чувство неприязни, залез в кабину.

Молодой монах сел впереди, рядом с водителем в кожаной куртке, круглоголовым, коротко стриженным. Оглянулся, заметил взгляд Северцева, показал белые острые зубы. Кивнул на свою руку в перчатке:

— Протез.

Олег промолчал.

Служитель церкви постарше сел рядом. «Волга» тронулась с места.

— Хотелось бы все-таки прояснить ситуацию. Чего вы от меня хотите?

— Таким вас и описали, — с прежней холодной улыбкой оглянулся молодой. — Вы предпочитаете сразу брать быка за рога. Хорошо, и мы не будем тянуть кота за хвост. Вам знаком этот молодой человек?

Монах протянул цветное фото.

Северцев с удивлением узнал на фотографии своего давнего приятеля, соратника и ученика — в каком-то плане — Диму Храброва. С Димой, почти что своим ровесником — тот был моложе всего на один год, — он познакомился восемь лет назад. Храбров работал тогда журналистом, но увлекся экстремальными видами спорта и путешествиями, после чего бросил журналистику, хотя и писал иногда статьи и отчеты о путешествиях в журналы и газеты, развелся с женой и окунулся в увлекательнейшее занятие — странствия по свету. Какое-то время Олег и Дмитрий даже путешествовали вместе, побывали в Малайзии, в Непале, в Мексике и на севере Чукотки. Потом пути путешественников разошлись. Каждый был законченным индивидуалистом, искал свое, воспринимал мир также по-своему, хотя и очень близко по эмоциональному наполнению. Однако они не теряли связи и редко, но встречались в Москве после очередных вояжей по миру. У Олега тоже имелась квартира в столице, хотя он чаще жил в Подмосковье, недалеко от Славянского подворья, которое построил для своих друзей и гостей Виталий Сундаков, знаменитый путешественник, писатель и поэт.

— Допустим, я его знаю, — сказал Северцев, возвращая фото. — Что дальше?

— Вы в курсе, что он недавно вернулся из экспедиции?

— Нет. А вы откуда знаете?

— Мир слухом полнится, — неожиданным басом заговорил молчавший до сих пор пожилой монах.

По губам его спутника скользнула тонкая усмешка.

— Ваш друг посетил городище Костьра в Зауралье, на севере от знаменитого Аркаима. Слышали о таком?

— Краем уха.

— Городище обнаружил доктор археологии Костин, приятель вашего друга, и он же предложил Храброву поучаствовать в раскопках.

— Ну и что?

— Все дело в том, что Дмитрий Храбров нашел там нечто весьма ценное, что интересует и нас, служителей церкви.

— Что именно?

— Меч.

— Два меча, — поправил молодого старик-монах.

— Два меча. И унес оба с собой. Нам бы очень хотелось заполучить эти мечи.

— Купить, — снова прогудел старик-монах.

— Купить. Мы готовы заплатить очень большую цену.

Северцев с недоверием поднял бровь.

— Вы серьезно?

— Более чем, — заверил монах с протезом. — Эти мечи — святые реликвии времен раннего христианства. Им надлежит быть в церкви.

Северцев покачал головой:

— Что-то не слышал я, чтобы церковь нуждалась в подобных реликвиях. Какой именно церкви вы принадлежите?

Монахи переглянулись.

— Святой церкви Второго Пришествия, — сказал молодой.

— Первый раз о такой слышу. И где она располагается?

— Под Новгородом, на Волхове.

— А машина ваша, судя по номерам, челябинская.

Еще один быстрый обмен взглядами.

— Вы очень наблюдательны, Олег Васильевич. Но это не наша машина, она состоит на учете в Синоде старшин Второго Пришествия, который действительно располагается в Челябинске. Однако мы не о том говорим. Вы согласны помочь святому делу?

«Святому ли?» — хотел ответить Северцев, но передумал.

— Почему вы не обратитесь прямо к Дмитрию?

— Один раз мы уже предлагали ему… продать мечи, он отказался. Попробуйте уговорить его. Мы отблагодарим вас за участие.

— Миллион, — пробасил старец.

— Что?!

— Миллион долларов, — с бледной улыбкой подтвердил монах с протезом. — Вам. За помощь. И три миллиона за мечи. Я думаю, ни один музей или государственная структура не даст вам столько.

Северцев снова качнул головой.

«Волга» остановилась напротив гостиницы «Береста». Олег вспомнил, что не называл адреса. Встретил взгляд монаха с протезом. Тот обозначил улыбку.

— Вы хотели в другую гостиницу?

— Нет, спасибо. — Северцев взялся за ручку дверцы.

— Итак, что вы решили?

— Я подумаю.

— Только недолго, ради Христа. Мечи не должны попасть в… недобрые руки.

Северцев вылез.

«Волга» тронулась с места, развернулась, в кабине мелькнула черная рука — монах помахал Олегу.

Постояв немного, он двинулся в гостиницу.

На съезд Новгородского Общества любителей древности собрались более двухсот человек, причем не только жители города, но и заинтересованные люди из других уголков России. Северцев встретил там многих знакомых археологов, геологов, ценителей старины и общественных деятелей, радеющих за сохранение древних памятников по всей стране. Был там и Виталий Сундаков, мало изменившийся со времени последней встречи. Они перекинулись парой фраз до заседания, договорились встретиться вечером в гостинице, и настроение у Северцева слегка поднялось. Он собирался поделиться с учителем обстоятельствами встречи со странными монахами, предложившими неслыханную сумму за мечи, которые якобы увез с места раскопок Дима Храбров.

Съезд, открывшийся в помещении местной филармонии, длился весь день.

Выступали все, кто искренне желал сохранить исторический облик Новгорода и призывал властей предержащих соблюдать закон. Говорили о сносе старинных домов, о разграблении трехсотлетних кладбищ, о жалком состоянии Новгородского кремля, на территории которого обнаружили даже водопровод из деревянных труб, работавший более пятисот лет! Какой-то умник повелел трубы эти вынуть, ров засыпать, а потом стены и башни кремля начали вдруг в этом месте наклоняться, грозя когда-нибудь рухнуть. Начала расползаться и кладка основания кремля, из которой вынули бревна «грунтовой армированной подушки» — по терминологии гидрологов и градостроителей.

Говорили о судьбе Горбатого моста, соединявшего левый берег Волхова с кремлем. На этом мосту сотни лет сходились в кулачном бою лихие новгородцы.

Вспоминали памятники, на месте которых еще в советские времена были поставлены конторы и фабрики. Предостерегали от подобных шагов администрацию города, зачастую идущую на поводу у «новых русских».

Выступили мэр Новгорода, депутаты местной думы, иерархи церкви, которые больше всех сопротивлялись предложениям археологов и музейных работников и чуть ли не предали анафеме тех, кто хранил берестяные грамоты «богопротивных языческих» времен. Именно они утверждали, что у русских до христианизации не было ни истории, ни письменности, ни культуры.

Возразили им только двое: академик Валентин Яншин и Виталий Сундаков, убедительно доказавшие, что западноевропейская историография преступно умалчивает основополагающую роль русской протоимперии в создании всех мировых цивилизаций.

И все же переговоры можно было считать успешными. Власти города пообещали сделать все, что в их силах, дабы сохранить культурное наследие древности и не допустить разграбления оставшихся памятников старины.

Северцев не выступал, слушал, анализировал. Проголосовал за общее решение «беречь и пестовать».

Вечером он встретился с Виталием, но поговорить с ним по душам не удалось. Знаменитый путешественник, посвященный во многие тайны цивилизаций, участник магических ритуалов и колдовских причащений, торопился куда-то и уделил Северцеву всего несколько минут. Но обещал найти Олега в столице через пару дней и пригласил его на свое подворье. Так Олег и не рассказал ему о желании монахов выкупить у Димы Храброва некие таинственные мечи.

Поздним вечером Северцев дозвонился до Витюши Костина, приятеля Димы, с которым тот нередко участвовал в совместных походах по России.

— Я только что прилетел, — сообщил Витюша заплетающимся от усталости языком. — Еще не мылся. Кое-какие экспонаты привез. Димка был вместе со мной на раскопе городища, но вдруг исчез ночью, ничего не сказав. Не знаю даже, где его искать.

— Что вы там нашли? — поинтересовался Северцев.

— Да много чего. Если хочешь, приезжай, покажу. Могилу какого-то воина раскопали, вытащили доспехи, оружие, утварь.

— И мечи?

— Какие мечи?

— Разве вы не нашли на могиле мечи?

В трубке хмыкнули.

— Никаких мечей я не видел. Хотя, по идее, они должны были сохраниться. Легенда гласит, что мы раскопали место последней битвы рыцаря Христова воинства и защитника исконно русской православной веры. Однако мечей-то как раз и не нашлось. Будем еще копать, территория городища большая, курган тоже не полностью вскрыли.

— Интересно! Почему же вы мне не предложили поучаствовать в раскопках?

— Так вас в Москве не было, а тут Димка подвернулся. Я ему предложил, он согласился, хотя времени на сборы практически не было. Вы где, Олег Василич? Не в Москве?

— В Новгороде.

— Приезжайте, поговорим. Я еще на сутки в столице задержусь, оргвопросы экспедиции решать буду. Если захотите, возьму вас с собой.

— Хорошо, созвонимся. А Дмитрий не говорил, куда оглобли повернет?

— В том-то все и дело, исчез как привидение, ни слова не сказал, ни записочки не оставил. И Катьку с собой увел.

— Какую Катьку?

— Была у меня практикантка, студентка четвертого курса МИАИ. И она той же ночью исчезла. Понравились они друг другу.

Северцев усмехнулся.

— Дима парень видный.

— Да и она не уродина. Почти все мужики отряда на нее заглядывались. В общем, звоните, Олег Василич, и приезжайте.

Северцев повесил трубку, побродил по гостиничному номеру, размышляя обо всем, что услышал, лег спать.

Наутро он быстренько умылся, собрался и поехал на вокзал, отказавшись от намерения побродить по старому городу. Тайна мечей, о которых говорили монахи, будоражила душу и звала в дорогу.

Садясь в вагон поезда, он заметил мелькнувшие в толпе пассажиров монашеские рясы и понял, что за ним следят.

Буки

Сойдя с поезда на Белорусском вокзале, он, однако, своих соглядатаев не заметил. Но интуиция подсказывала, что в покое его не оставили. Монахи вели себя как опытные агенты наружного наблюдения, не спеша показываться на глаза ведомого объекта, либо использовали для этого дела профессионалов. Чувствуя спиной внимательный взгляд невидимого наблюдателя, Северцев спустился в метро, попытался вычислить «хвост» и оторваться от преследования, никого так и не обнаружил и поехал домой, на Карамышевскую набережную.

Переоделся, позвонил Костину, сначала по домашнему телефону, потом по мобильному. Договорились встретиться в ресторане, пообедать и пообщаться. Телефоны Храброва, известные Олегу, по-прежнему молчали. То ли путешественник был далеко от столицы, то ли не хотел отвечать.

В душе Северцева поселилась тревога. Дмитрий Храбров не принадлежал к так называемым «черным археологам», раскапывающим древние курганы и могилы с целью наживы, и уж если он унес мечи из раскопа, то имел какие-то уважительные резоны. Вряд ли он собирался их продавать, даже за большие деньги.

«Три миллиона долларов», — вспомнил Олег предложение монаха и покачал головой. Если покупатели готовы выложить за мечи такую сумму, то находка стоила того. А может быть, и вообще была бесценной.

В два часа дня Северцев подъехал к ресторану «Колумб» на улице Левитана. Зашел внутрь ресторана и сразу увидел Костина с каким-то пожилым субъектом в клетчатой рубахе. Археолог махнул рукой, Олег подошел, поздоровался.

— Садитесь, я еще не заказывал, — сказал Костин, вытирая потное лицо салфеткой. — Хорошо, что здесь не жарко. Пить будете?

— Так я пойду, Виктор Фомич? — поднялся спутник археолога. — Заберу документы, калькуляцию, сетку и приборы и поеду в аэропорт.

— Езжай.

Мужчина в клетчатой рубахе ушел.

Олег огляделся.

Ресторанчик был небольшой, мрачноватый, но тихий. За столиками в это время сидели только молодая пара и сам Костин. Можно было расположиться на втором этаже, на веранде, нависающей над основным залом, но Витюша уже занял столик у стены и переходить не захотел.

Подошел официант.

— Винца? — предложил Костин. — За встречу. Или вы за рулем?

— Лучше пивка холодненького, — сказал Олег. — Вино в такую жару — моветон. Хотя я бы выпил, если бы не сидел за рулем.

— Можно и пивка. У них тут разливной «Хайнекен» есть.

Заказали пива, с удовольствием отпили по полкружки.

— Рассказывайте, — сказал Северцев. — Вы меня заинтриговали своим городищем. Я слышал, что оно больше Аркаима и других подобных городищ, но не представлял истинных масштабов.

Костин, сняв пиджак, оживился.

— Я фотографии привез, дома лежат. Если есть время, поедем и посмотрим. А вообще открытие серьезное. Одно дело — легенда о былом сражении, другое — находка реального города, где это сражение произошло. Если бы нам не мешали, мы бы давно закончили работу. Я и Димку пригласил больше в надежде на то, что он поможет отбиться от ворья и разного чиновничьего люда, слетевшегося к городищу в надежде поживиться. Кстати, он действительно помог. В первую же ночь пуганул каких-то гробокопателей. — Костин поморщился. — А во вторую сам пропал.

Северцев допил пиво.

— А не могли его… убить?

— Ну да, — криво усмехнулся археолог, — его убьешь… Он же мастер боя, спец по выживанию. Вы же сами его учили.

— Гибнут и мастера. Странно, что он ушел, не попрощавшись, на него это не похоже.

— Вот и я говорю. Что-то произошло. Кстати, в самом куде нашли следы крови. И затоптано все. Будто там дрались.

Северцев нахмурился.

— Надо было вызвать милицию.

— Да мы вызывали. — Костин махнул рукой. — Только время потеряли. Приехали двое, посмотрели, порасспрашивали всех и уехали, даже экспертизу не стали делать. А Димка потом мне перезвонил, извинился.

Северцев вздохнул с облегчением, выругался в душе. Витюша, как всегда, забывал самые важные детали происшествий и вспоминал о них не сразу.

— Когда он звонил?

— На другой день уже. Сказал, что у него появилась проблема и что Катька с ним, помогает.

— Куда поедет, не сказал?

— Я так понял, что в Москву, куда еще? Менты тоже спрашивали, чем он занимался и куда может отправиться. Я сказал, что он поехал на Дальний Восток.

Северцев покачал головой.

— Странно… милиции-то зачем знать, чем вы занимаетесь?

— Вот и я говорю.

— Адреса этой практикантки, Кати, у вас случайно нет?

— Нет, только телефон. — Костин извлек мобильник, пощелкал кнопками, вывел номер на дисплей. — Вот, записывайте.

— Я запомню.

Официант принес заказ.

Костин жадно набросился на еду. Было видно, что он голоден.

В ресторан заглянули двое парней в камуфляже. Северцев почувствовал беспокойство. У парней были цепкие холодные глаза профессионалов спецназа, и смотрели они не вообще на зал, а прицельно, на сидящих, оценивая обстановку.

Костин посмотрел на часы, заторопился.

— Черт, ничего не успеваю! Как бы не пришлось тут куковать еще день. Так что вы решили, Олег Василич? Летите со мной?

Северцев не успел ответить. В ресторан быстрым шагом вошли давешние парни в пятнистом и с ними еще трое в таких же комбинезонах, с масками на головах. Подскочили к сидящим, навели пистолеты.

— Встать! Руки за голову!

Глаза Костина округлились, он с удивлением оглядел грозные фигуры спецназовцев.

— Вы чего, ребята?! В чем дело?!

Его ударили по лицу, один из парней рывком поднял на ноги за ворот рубахи. Двое других бросились к Северцеву, но тот уже встал сам, сцепил пальцы на затылке. Его сноровисто обыскали, ткнули пистолетом в спину.

— Шагай!

— Что происходит?! — пискнул Витюша. — Я ученый, археолог…

— Ты нам и нужен, — скривил губы парень в камуфляже, без маски, заглянувший в ресторан первым. — Скажешь, где спрятал ценные экспонаты, — отпустим.

Северцев напрягся. Спецназовцы, какой бы структуре они ни принадлежали, не могли знать о том, что Виктор Костин возглавляет археологическую экспедицию, занимающуюся раскопками на юге Урала. А если и знали, то уж никак не подробности этой работы. Командир группы захвата проговорился. Обычно такие предложения делают высокие начальники в кабинетах спецслужб, а не простые оперативники без знаков отличия на форме.

— Предъявите документы, пожалуйста, — вежливо проговорил Северцев. — С кем имею честь разговаривать?

Официанты и работники ресторана, собравшиеся у стойки бара, с удивлением смотрели на эту сцену, что играло на руку задержанным. Вряд ли в планы их обидчиков входила стрельба при свидетелях.

— А как же, — кивнул парень, не потеряв равнодушного вида, — непременно предъявим. Поручик, покажь документ.

Спецназовец в маске, огромный, мощный, сунул в лицо Олега пистолет. Если бы Северцев не убрал голову, получил бы чувствительный удар в нос.

— Видал?! Годится документ? Стой и не выеживайся, пока ребра целы!

Северцев хладнокровно повернул голову к перешептывающимся работникам ресторана.

— Звоните в милицию! Это бандиты!

— Да! — воспрял духом Витюша. — Они не имеют права…

На затылок археолога упала рукоять пистолета, он охнул, сунулся носом в пол.

— В машину обоих!

Северцева двинули по спине… и время для него остановилось. События принимали слишком непредсказуемый оборот, чтобы пустить их на самотек. Олег был абсолютно убежден, что сумеет оправдаться, если все же впоследствии окажется, что группа в пятнистых комбезах действительно принадлежит государственной конторе.

Пистолет словно сам собой вылетел из руки громилы-спецназовца и врезался ему же в скулу. Здоровяк отшатнулся к двери, упал на стол, разнеся его вдребезги. Та же участь постигла второго парня в маске, разбившего в падении еще один столик. Третий спецназовец, принявший стойку, поймался на обманном движении, лягнул ногой воздух и опрокинулся на пол, сбитый подсечкой. Четвертый, выглядывающий из-за двери, кинулся в ресторан, но сделать ничего не успел.

— Стоять! — рявкнул Северцев, возникая возле командира группы с двумя пистолетами в руках, направленными ему в голову. — Прикажи своим нукерам не баловаться с пушками! Ну?!

Все замерли.

Витюша, кряхтя, повозился на полу, сел, дотронулся до затылка, сморщился от боли.

— Вот сволочи, башку пробили!

— Бросьте пистолеты! — выдавил командир группы.

— Звоните в милицию! — тем же тоном бросил Олег ресторанной обслуге. — Я подержу их на мушке!

— Не надо звонить в милицию, — показал кривую улыбку спецназовец и достал двумя пальцами из кармашка красную книжечку. — ФСБ, капитан Коряцкий, Управление по борьбе с незаконным оборотом археологических ценностей. Опустите оружие. — Ни хрена себе! — воззрился на него Костин в полном недоумении и поднялся на ноги. — Так вы чекист?! Что же вы себе позволяете?! Вас же гнать надо из органов!

Северцев поймал взгляд капитана, в котором вспыхнул и погас нехороший огонек, покачал головой.

— Ох и не нравитесь вы мне, капитан Коряцкий! — Олег опустил один пистолет, взял удостоверение, глянул на фотографию. — У меня тоже есть знакомые в конторе, но так нагло они себя не ведут. И, кстати, о каких ценных экспонатах шла речь?

— Вы не представляете, гражданин… э-э…

— Северцев, к вашим услугам, путешественник-экстремал.

— …гражданин Северцев, насколько вы усложняете себе жизнь вмешательством не в свои дела! Верните оружие… и мы культурно поговорим.

— Вы не ответили на вопрос, капитан. О каких «ценных экспонатах» шла речь? Что именно «спрятал» мой товарищ?

— Идиотизм! — выдохнул Витюша, потрясая воздетыми к потолку руками. — Ничего я не прятал! Все найденные предметы отправлены по описи в заинтересованные инстанции, в музей. Я уже двадцать пять лет занимаюсь раскопками и ничего никогда не присваивал!

Спецназовцы зашевелились, поглядывая то на командира, то на остальных участников драмы.

— Все вон! — скомандовал Северцев, понимая, что не сможет долго удерживать ситуацию под контролем. — А вас, Штирлиц, я попросил бы остаться!

Ствол пистолета уперся в кадык капитана. Тот бледно улыбнулся, посмотрел на подчиненных:

— Ждите в машине, я скоро.

Спецназовцы, нерешительно оглядываясь, потянулись к выходу, исчезли за дверью.

— Может быть, вернете оружие? — сказал командир группы. — Вы же понимаете, что я при исполнении. За нападение на работника спецорганов вам светит лет пять, не меньше.

— Сука ты, капитан! — ласково улыбнулся Северцев, хотя глаза его стали ледяными. — Я знаком с очень хорошим адвокатом, который как раз специализируется по таким крутым мудакам, как ты. Оружие я тебе не верну, пока не выясню, что ты ищешь. Ответишь на вопросы — уйдешь цел и невредим. Не ответишь — не обессудь, ты начал первым. Кстати, к этому времени подъедут и другие органы, с которыми я дружен. Ну как, подождем?

Капитан сжал зубы, крутанул желваки. Он был жестким и решительным человеком, но проигрывать умел. Понизил голос:

— Не лез бы ты в это дело… путешественник.

— Уже влез.

— Мое подразделение занимается ценными археологическими находками, имеющими стратегическое значение.

— Первый раз слышу о таком подразделении. А уж тем более — о находках, имеющих стратегическое значение.

— Ничем не могу помочь. Такие находки существуют, особенно если это оружие. Смекаешь? Мы следим за всеми археологическими экспедициями, в том числе и за работой вашего приятеля, — он кивком показал на ругавшегося вполголоса Костина. — К сожалению, наши сотрудники прошляпили… и кое-какие находки исчезли. Мы считаем, что ваш приятель в сговоре с одним из таких же… — капитан поискал слово, — любителей старины украл некие раритеты и привез их в Москву. Этого достаточно? Надеюсь, вы понимаете, что это государственная тайна? За ее разглашение могут и «вышку» дать.

— Страшно, аж жуть! — усмехнулся Северцев. — Если бы это и в самом деле была государственная тайна, вы бы мне ее не сообщили. Сдается мне, тут другие расчеты. И все же о каких раритетах идет речь? Не о мечах ли?

Глаза командира группы сузились.

— Вы… знаете?!

— Слухи имеют свойство передаваться на большие расстояния со сверхсветовой скоростью.

— Значит, это он вам рассказал? — взглянул капитан на Костина.

— Вот он-то как раз ничего и не знает. Зато знают некие служители церкви, весьма заинтересованные в возвращении раритетов. Не встречали таких?

Капитан пожевал губами, не сводя горящих глаз с лица Северцева.

— Отдайте удостоверение. И оружие!

— Боюсь, мне придется подстраховаться…

— К черту вашу подстраховку! — Капитан оскалился. — Если понадобится, я вас из-под земли достану! Неужели вы думаете, что от нас можно скрыться?

— Я и не собираюсь скрываться. Но вот в другую контору сообщу об этом деле, да и журналистам тоже. Тогда и посмотрим, кто кого будет доставать из-под земли.

— Вы или идиот, или… — Капитан с трудом справился со вспышкой гнева, заговорил тише: — Не делайте этого! Давайте договоримся: я снимаю людей и больше к вам и вашему приятелю не цепляюсь, вы же никому ни слова…

— Все будет зависеть от вас.

— Хорошо, я даю слово…

— Этого мало.

— Да пошли вы… — Капитан снова умолк, борясь с самим собой. — У меня к вам всего один вопрос: от кого вы узнали о пропаже мечей?

— А вы?

— Я уже говорил: у нас везде свои люди, в том числе и в отряде господина Костина. К сожалению, они прокололись, хотя и успели выяснить главное. Мечи были. И исчезли. Вместе с одним товарищем, которого вы тоже должны знать, Дмитрием Храбровым. Не подскажете, где его можно найти?

Северцев покачал головой.

— Я узнал об этом деле случайно, причем от монахов, которые тоже предложили мне… помочь им найти Дмитрия.

— Как они выглядели?

— Монахи как монахи, черные рясы, кресты на цепях в форме миниатюрных мечей, на головах клобуки. У одного протез.

Глаза капитана сверкнули.

— Евхаристий…

— Кто?

— Неважно… Не зря я сюда зашел. Вы кладезь данных, господин путешественник, о которых я и не мечтал. Жаль, что мы познакомились не лучшим образом. Не хотите поработать с нами? На благо отчизны, так сказать?

— Не хочу. Мне не нравятся ваши методы. Спецслужба не должна вести себя так нагло.

— Жаль. Мы бы с вами горы свернули. Оружие!

Северцев поколебался немного, вынул из пистолетов магазины, протянул капитану. Тот крутанул желваки, но требовать вернуть патроны не стал. Пошел к двери, оглянулся.

— До встречи, господин Северцев. Я найду вас.

Стукнула дверь.

— Не, ну ты скажи, не гадство?! — возбудился Костин. — Меня уже второй раз бьют ни за что!

— Не понял!

— Первый раз ко мне домой ворвались монахи, требовали дать план городища и вернуть мечи. Я как раз Димку уговорил ехать со мной, он меня и выручил.

— Монахи?!

— Ну да.

— Значит, их тоже интересовали мечи?

— Ну да, я еще удивился — какие мечи? Мы ничего такого не находили. А теперь и вы спрашиваете про мечи. Что вы знаете, чего не знаю я?

Северцев взял его под локоть, повел к двери.

— Пойдемте, по дороге поговорим.

— Эй, уважаемые, — догнал их появившийся хозяин ресторана с двумя охранниками, — а за разбитые столы и посуду кто платить будет?

Северцев оглянулся, окинул мужчин холодным взглядом.

— Звоните в ФСБ, может быть, там вас поймут. Эти парни оттуда.

— Не умничай! — мрачно буркнул охранник постарше, хватая Олега за плечо. — Плати давай!

— Руку убери, — сказал Северцев, — не то придется и другие столы менять.

Охранник снял ладонь, нерешительно глянул на коллег.

— Говорил я вам, вызывайте милицию, глядишь, и ничего не случилось бы. А теперь вы смелые стали? Дай пройти!

Охранник отступил.

Северцев и Костин вышли на улицу.

Машины с группой спецназа возле ресторана уже не было. Но Северцев не обольщался временной победой, зная возможности конторы. За ними вполне могли устроить слежку, чтобы потом накрыть в удобный момент и устроить допрос по всей форме.

Сели в «Фольксваген» Северцева.

— Ничего не понимаю, — криво улыбнулся Витюша. — Неужели Димка действительно нашел в кургане мечи и забрал с собой? На него это не похоже. Но как об этом узнали чекисты? И те монахи?

Северцев промолчал. Его занимали другие мысли: как найти Храброва и остаться при этом на свободе?

Сзади мелькнула черная «Волга».

Северцев сманеврировал вправо и успел увидеть последние цифры номера: машина была зарегистрирована в Челябинске. Не оставалось сомнений, что монахи продолжали следить за ним, лелея мечту о покупке пропавших мечей. И при этом разумно подстраховались, надеясь, что он приведет их к объекту поиска.

— Куда вас подвезти?

— К институту, — сказал Витюша, морщась и щупая затылок. — Я еще должен попасть к начальству. Так вы поедете со мной или нет?

— Я позвоню вечером. Возможно, что и соглашусь, хотя у меня, честно говоря, и в столице полно дел.

У центрального корпуса Московского историко-археологического института они расстались. Костин побрел к зданию страдальческой походкой, у него болела голова от удара по затылку и настроение было соответствующее. Северцев же дождался появления черной «Волги» — пасут, слуги божьи, мать их! — и погнал машину к набережной. Он знал, где можно будет оторваться от преследователей и затеряться в переулках и двориках старой Москвы.

Веди

Все получилось без особых усилий. «Волга» отстала и больше не маячила сзади, заставляя ощущать себя дичью, за которой гонятся охотники.

Северцев оставил «Фольксваген» во дворе дома на Куусинена, где жил Вадик Скворцов, бывший однокашник, и позвонил от него по телефону, который дал ему Витюша Костин. Ответила женщина:

— Але? Слушаю вас.

— Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Катю к телефону.

— К сожалению, ее нет дома. Что-нибудь передать?

— Давно она вернулась?

— Два дня назад, а что? Кто ее спрашивает?

— Меня зовут Олег, я друг ее приятеля Димы. Они вместе были в экспедиции на Урале, и он мне очень нужен.

— Олег? — В голосе женщины послышались нотки сомнения. — Нам один Олег уже звонил и тоже представился приятелем Димы. Как ваша фамилия?

— Северцев.

— И он представился Северцевым. До свидания, больше не звоните, я ничего не знаю. — Трубку повесили.

— Вот это сюрприз! — произнес Северцев, вслушиваясь в гудки. — Интересно, какая зараза звонила от моего имени?

— Что случилось? — поинтересовался Вадик, прихлебывая чай; он торопился на службу, так как работал в паспортном столе Хорошево-Мневников.

— Если бы я знал сам… Долго объяснять.

— Ну и не объясняй. Чай будешь?

— Нет.

— Тогда я допью и побегу. — Вадик ушел на кухню.

— Какая же зараза звонила? — повторил вслух Северцев.

«Монахи, — послышался внутренний голос. — Или парни из ФСБ».

«Не похоже, — покачал головой Северцев, отвечая самому себе. — Парни из конторы вряд ли связали бы имена Димы и Кати с моим. Они избрали самый простой путь к мечам — через Витюшу-археолога. Значит, монахи умнее и изобретательнее, раз используют все варианты. Что же это за мечи такие, за которыми началась бурная охота? Что за реликвии ты нашел там, в кургане, Дмитрий Храбров, разбудив столь разные структуры, как церковь и Федеральная служба безопасности? Или капитан Коряцкий вовсе не капитан и не чекист вообще? Почему он изменился в лице, узнав о монахах? И почему снял группу и смотался? Государственные спецслужбы в таких случаях не отступают, доводят дело до конца».

«Правильно, — согласилось второе «я» Олега. — Ксива капитана — липа, да и нету в ФСБ такого управления — по охране ценных археологических памятников. Провели тебя как лоха, путешественник».

«Я не следователь, — огрызнулся Северцев, — и не эксперт по брехне. Однако что теперь делать-то будем? Где искать Дмитрия?»

«Устроить засаду, да и дело с концом».

«Ты сбрендил?»

«Сам такой! Мать Катерины призналась, что ее дочь приехала?»

«Ну?»

«Призналась. Значит, и Димка здесь, в Москве. Улетели-то они вместе. Значит, надо найти квартиру этой подруги и подкараулить, когда парочка будет возвращаться».

«Ты гений!»

«А то как же, — ответил Олег сам себе. — Этого у нас не отнять».

Через полчаса с помощью Вадика он выяснил адрес Кати Дерюгиной (фамилию вычислили по номеру телефона), с которой Дмитрий Храбров таинственно исчез с территории городища Костьра на Южном Урале. Еще через сорок минут Северцев сидел под акацией во дворе дома, где жила Катя, и делал вид, что пьет пиво, предварительно обследовав перед этим двор и убедившись, что никто, кроме него, не следит за подъездом девятиэтажки.

Ждать пришлось до позднего вечера. Зато терпение Северцева было вознаграждено. Когда он был готов уже сдаться, махнуть на все рукой и уехать, во дворе появился старенький джип «Хонда CRV», из которого вылезли Дмитрий Храбров — с бородкой и усами — и тоненькая девушка с копной светлых волос и милым курносым личиком. Очевидно, это и была Катя Дерюгина, добровольная помощница Храброва, отважившаяся бросить экспедицию в разгар сезона.

Дмитрий вытащил из багажного отделения джипа спортивную сумку, из которой торчал конец белого свертка, зашагал вслед за девушкой к подъезду. Северцев хотел окликнуть его и в этот момент заметил, как в окне на втором этаже дома напротив мелькнул огонек. В душе шевельнулось беспокойство. Олег напрягся, дисциплинируя зрение в инфракрасном диапазоне, и увидел силуэт мужчины за стеклом, держащего в руках некий аппарат. Кто-то разглядывал двор в бинокль!

«Гадство! — выругался Северцев беззвучно. — Не я один такой умный! Надо было подключить экстрасенсорику еще днем и вычислить наблюдателей. Димку ждет засада!»

Он взял в руку пустую бутылку из-под пива и двинулся к подъезду, раскачиваясь и напевая под нос:

— А нам все равно, а нам все равно, не боимся мы волка и совы…

В подъезде было тихо. Дмитрий и его спутница уже поднялись на четвертый этаж и вошли в квартиру.

Олег на цыпочках взлетел по ступенькам наверх, остановился на лестничной площадке, прислушиваясь к звукам, долетавшим из четырех квартир. За дверью пятнадцатой квартиры раздались стук, грохот упавших предметов, крики женщин. Не задумываясь, он рванул дверь на себя — не заперта, слава богу! — и прыгнул в прихожую.

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы оценить ситуацию.

Дмитрий лежал на полу в дверях, ведущих из прихожей в гостиную. На нем сидели два здоровенных парня в черных кожаных куртках и в масках, заламывая ему руки за спину. Третий следил за процессом, стоя в гостиной с пистолетом в руке и держа другой женщину в халате, со связанными сзади руками, скорее всего мать Кати. Сама девушка яростно вырывалась из рук четвертого верзилы, зажавшего ей рот и заталкивающего в спальню.

На полу прихожей были разбросаны одежда, обувь, какие-то коробки и банки, вывалившиеся из разбитого комода, а также стояла сумка с длинным свертком.

Тот, что был с пистолетом, отреагировал на появление Северцева первым. Оттолкнул женщину, поднял ствол «вальтера». Но Олег, ускорившись до предела, нырнул на пол, подхватил две поллитровые банки с вареньем и метнул их в парня.

Обе попали в цель. Парень в куртке, получив удар в лоб и в грудь, охнул, отшатнулся, роняя пистолет. Олег метнулся к нему, подхватил оружие, вскочил, нанося удар локтем в грудь и кулаком в шею. Парень отлетел к серванту, разбил стеклянную дверцу. Грохот, звон, треск.

Пропал сервиз, мелькнула мысль.

Ошарашенные нападением здоровяки в коже отвлеклись на новое действующее лицо, и этим воспользовался Дмитрий, успевший прийти в себя после удара по голове. Он рывком выбросил ноги вверх, сделал стойку на лопатках, выкрутил локти из захватов парней и быстро обработал каждого: одного тычком в глаз и ударом локтем в ухо, второго — коленом в пах и ребром ладони по носу.

Четвертый кожан, стряхнув с себя Катю, достал пистолет, выстрелил. Но Катя успела толкнуть его в плечо, и пуля прошла мимо головы Северцева, влипла в стену рядом с телевизором.

— Брось оружие! — оскалился Северцев, держа свой пистолет обеими руками. — Убью!

Верзила дернулся было к нему, не выпуская пистолета из руки. Олег выстрелил в ответ. Пуля вжикнула над ухом парня, состригла с виска полоску волос.

— Ну?!

Парень остановился, не сводя глаз с путешественника. Затем опустил пистолет.

Зашевелился тот, которого Северцев уложил первым. Упруго вскочил, толкнул в ноги Олегу стул. Северцев едва успел отскочить. Парень с пистолетом выстрелил. Пуля обожгла Олегу плечо. Он выстрелил в ответ, попал в руку. Вскрик, мат.

— Уходим! — бросился к выходу из квартиры первый, вожак группы.

Дмитрий попытался достать его, но вынужден был отвлечься на своих противников, которые напали на него с двух сторон, а потом дружно рванули за командиром. Последним ретировался раненный Олегом верзила, попытавшись по пути подхватить сумку со свертком. Однако Северцев выстрелил еще раз, пуля вонзилась в пол у ноги парня, и тот на карачках выбежал в распахнутую дверь.

Стало тихо.

Некоторое время все прислушивались к топоту на лестнице, вытянув шеи, потом заплакала мама Кати, девушка бросилась к ней. Дмитрий выпрямился, держась за голову. Посмотрел на окровавленную ладонь:

— Вот суки! Башку пробили!

Северцев невольно усмехнулся. Точно так же отреагировал на неожиданное нападение Витюша Костин, из-за которого, по сути, и началась вся эта катавасия.

— Они? — кивнул он на сумку.

— Что? — не понял Храбров.

— Мечи?

— Да… Откуда ты знаешь?!

— Убираемся отсюда, и побыстрей, эти ребята могут вернуться! Я видел во дворе еще одного мужика с биноклем.

— Пожалуй… хотя мне, в общем-то, некуда бежать…

— Поедем к моему приятелю. Да не стой ты как пень! У нас нет ни минуты времени!

В дверь заглянула какая-то испуганная пожилая женщина, за ней старик.

— Что случилось? У вас стреляли? Может, милицию вызвать?

Олег и Дмитрий переглянулись.

— Вы кто?

— Соседи…

— Не беспокойтесь, все в порядке, а милицию вызовите на всякий случай.

— Катя, мне пора идти, — оглянулся Храбров.

— Я с тобой! — оторвалась от матери девушка.

— Останься, маме нужна помощь. Я потом позвоню, и ты приедешь.

Девушка хотела возразить, но посмотрела на мать, на разгром в квартире, сникла.

— Хорошо, я останусь. Но ты обязательно позвони! Что мне милиции сказать?

— Так и скажи: напали бандиты в черных кожаных куртках, что хотели, неизвестно, мы с Олегом подоспели вовремя, они убежали.

— Пора! — бросил Олег, чувствуя нарастающую тревогу.

Вокруг дома сгущались некие отрицательные потенциалы, указывающие на приближение реальной угрозы. И носителями этой угрозы были уже не странные бандиты в куртках, похожие на водителя «Волги» монахов. Угроза исходила от других сил, нацеленных на получение мечей любой ценой.

Видимо, это почувствовал и Дмитрий. Он покосился на Северцева, быстро поцеловал Катю в щеку, подхватил сумку, шагнул к двери. Но остановился, склонив голову к плечу.

Снизу, с первого этажа, донесся необычный звук — скрип ножа по стеклу. Смолк. Наступившая следом тишина показалась оглушающей.

Дмитрий глянул на приятеля.

— Это они!

— Кто?

— Монахи… я чую…

— Пробьемся?

— Не знаю… их много… а тут женщины…

— Быстро звоните в милицию! — подтолкнул соседей к двери Северцев, захлопнул дверь. — Может, через балкон?

— Они не дураки… будут стеречь внизу… и я не могу бросить их одних. — Дмитрий кивнул на хозяйку квартиры и ее дочь.

— Тогда у нас остается только один вариант. — Северцев вынул из пистолета магазин, пересчитал патроны, вставил обратно. — Схлестнемся с ними вне квартиры, на лестнице.

— Давай, — улыбнулся Храбров и вытащил из сумки длинный матерчатый сверток.

Глаголь

Их встретили на лестничной площадке второго этажа.

Два монаха, постарше и помоложе, уже знакомые Северцеву, и два крутоплечих качка в кожаных — несмотря на летнюю жару — куртках и черных рубахах. На лице одного из них алела свежая царапина, и Северцев вспомнил его: это был командир группы, пытавшейся захватить Дмитрия.

Монахи прятали руки в складках ряс, коротко стриженные молодчики демонстративно держали правые руки под бортами курток.

— Вот спасибо, Олег Васильевич, — сказал черноволосый монах с протезом как ни в чем не бывало, — за хлопоты и содействие. Никак уговорили дружка вернуть не ему принадлежащее?

Дмитрий бросил на Северцева косой взгляд.

— Они мне посулили миллион «зеленых», — хладнокровно сказал Олег, оценивая противника. — За то, чтобы ты продал им мечи. Тебе они тоже пообещали кругленькую сумму — аж целых три миллиона.

— Неплохо, — усмехнулся Храбров. — До конца жизни можно прожить, ежели с умом тратить такие деньги.

— Собственно, нам нужен только один меч, — продолжал монах, в глазах которого разгорался и гас огонек жестокого фанатизма. — Но мы и оба готовы купить. Шесть миллионов вас устроит?

— Прочь с дороги!

— Значит, мало. Назовите свою цену.

— Прочь с дороги, мерзавец! — проговорил Дмитрий. — Ты же знаешь, что мечи я не отдам ни за какие деньги! Тебе мало одной руки? Хочешь потерять и вторую? Или голову?

— Ах, Дмитрий Олегович, Дмитрий Олегович, голуба моя, — покачал головой монах, ничуть не смутившись, — вы так и не поняли, с кем связались. У вас нет выхода! Мы везде вас отыщем, рано или поздно, и никто вам не поможет. Мало того, вы рискуете не только собой, но и девицей своею, и родичами. Неужто беду на них накликать хотите?

Дмитрий потемнел, сделал шаг вперед.

Молодцы в кожаных куртках дружно выдернули из-под мышек пистолеты. Северцев, в свою очередь, направил ствол «вальтера» на монахов.

— Тронешь ее хоть пальцем!.. — прошипел Храбров.

Монах поморщился, презрительно скривил губы:

— Да будет вам, Дмитрий Олегович! Не опускайтесь до стандартных угроз, которые действуют разве что на обывателей, жующих жвачку телесериалов. Вы же серьезный человек и должны понимать, что мы ни перед чем не остановимся. К тому же вы один, а нас много.

— Ошибаетесь, он не один, — сквозь зубы процедил Северцев, настраиваясь на сверхскоростное движение. — И у нас немало друзей.

— Я считал, что вы с нами, Олег Васильевич. А если мы предложим вам больше? Скажем, десять миллионов американских рублей? Вас это устроит?

— Я не Атос, — усмехнулся Северцев, — но оцениваю предложение, как и он. Для простого путешественника это очень много, а для человека духа, к каковым я себя отношу, очень мало. К тому же есть вещи, которые не продаются.

— Я таких вещей не знаю, — изогнул бровь монах.

— Еще бы. Ведь это не мечи. Достоинство, к примеру. Честь. Совесть.

— Вы идеалист, Олег Васильевич.

— О да, — согласился Северцев. — В отличие от вас. Но, несмотря на это обстоятельство, я не промахнусь. Прикажите своим холуям убрать оружие и убраться отсюда. Через минуту здесь будет милиция, которую мы вызвали в связи с разбойным нападением на квартиру нашей знакомой, так что не испытывайте терпение фортуны.

— Милиция? — презрительно скривил губы монах. — Разве она когда-нибудь кому-нибудь помогала в таких делах? К тому же мы мирные священнослужители, нас она не тронет. Итак, переговоры можно считать состоявшимися? Наши условия вам не подходят?

— Нет! — коротко ответил Храбров.

Монах внимательно посмотрел на его руку, которую Дмитрий держал под полой плаща.

— Меч с вами?

— Это не имеет значения.

В кармане одного из парней в кожане запиликал телефон. Он вытащил мобильник, поднес к уху. Посмотрел на монаха.

— Они здесь.

Монах кивнул.

— Уходим!

Парни в куртках отступили, попрятали пистолеты, побежали вниз. Монахи степенно двинулись за ними. Служитель церкви помоложе, с протезом, оглянулся:

— Жаль, что нам не удалось договориться. Но вы сами выбрали свою судьбу. До скорой встречи, господа путешественники.

Стукнула входная дверь.

Северцев посмотрел на приятеля.

— Пошли, — буркнул тот, не снимая ладони с рукояти меча; один он прятал под полой плаща, второй укрепил на спине.

Они вышли во двор, бдительно озираясь по сторонам.

Ни монахов, ни спецназовцев не было видно. Зато появились машины милиции: «Баргузин» с синей полосой, белая «шестерка» ГИБДД и джип «Мерседес-430» с мигалкой. Из «Баргузина» выпрыгнули на асфальт четверо омоновцев в пятнистых комбинезонах, с короткими автоматами в руках. Из джипа вылез мужчина в сером костюме, без галстука, за ним еще двое, огромные, накачанные, в лопающихся на груди черных костюмах.

Олег и Дмитрий уже садились в «Фольксваген» Северцева, когда их окликнули:

— Эй, граждане, одну минуту!

К машине двинулись двое в камуфляже, держа руки на прикладах автоматов. За ними повернули парни в черном.

— Это не милиция! — процедил сквозь зубы Дмитрий.

— ОМОН!

— Может быть. Попробуем договориться?

— Не драться же с ними. Авось не по нашу душу.

Парни в камуфляже остановились в двух шагах от машины Олега. Мужчина в светло-сером костюме, черноволосый, с резкими чертами лица, подошел ближе, держа руки в карманах брюк.

— Ваши документы.

— А в чем дело? — вежливо поинтересовался Северцев. — Мы как будто покой граждан не нарушали, никого не трогали.

— Обыщите машину, — кивнул мужчина парням в комбезах.

— Постойте, уважаемый, что за произвол? — нахмурился Дмитрий. — У вас на руках постановление на обыск? Кстати, представьтесь по форме, пожалуйста.

— Поднимитесь в квартиру, — бросил черноволосый двум другим омоновцам, — обыщите все. А этих — в джип!

— За что? — удивился Северцев. — Вы понимаете, что делаете?

— Шагай! — повел стволом автомата парень в камуфляже.

Из-за «Баргузина» вышел человек в рясе.

Фонарь во дворе был слабый, его света не хватало, чтобы осветить весь двор, но все же Северцев узнал монаха с протезом.

— Снова этот! — изменился в лице Дмитрий. — Сначала чуть не убил Витюшу, еще до поездки на Урал, потом дрался со мной в могиле погибших воинов…

— Я же предупреждал вас, — приблизился монах, поигрывая сучковатым деревянным посохом, который он легко держал правой рукой в черной перчатке — не верилось, что это протез. — Так или иначе ваши находки будут моими. Если бы вы согласились на предложение, у вас была бы неплохая возможность пожить в роскошных отелях Европы и Америки. А теперь не обессудьте. Придется вам объясняться с представителями власти. Но прежде отдайте артефакты!

Глаза монаха метнули молнии. Посох в его руке задымился, словно выхваченный из пламени костра сук.

Северцев почувствовал звон в голове, как от реально полученной оплеухи, глаза размыло неожиданно выступившими слезами. Понадобилось несколько мгновений, чтобы понять: монах владеет мощным гипнотическим воздействием.

— Отдайте мечи!

Еще один ментальный удар поколебал сознание Северцева, заставляя его бороться с чужой волей на уровне психосоматического оперирования.

— Возьми! — выдохнул Дмитрий, распахивая плащ и поднимая тускло сверкнувший меч.

Омоновцы в камуфляже попятились, поднимая стволы автоматов.

— Э-э… — выдавил омоновский начальник, внезапно поставленный в двусмысленное положение. — Холодное оружие… а вы говорили — церковные раритеты…

— Отнимите у него меч! — оскалился монах. — Стреляйте!

Один из парней в камуфляже подчинился, дал очередь под ноги Дмитрию.

Где-то послышались испуганные крики, начали зажигаться окна домов напротив.

— Брось ножик! — заорал черноволосый, оглянулся на своих крупногабаритных телохранителей. — Чего стоите?! Взять его!

Парни в черных костюмах двинулись на Дмитрия как танки, вынимая из плечевых кобур пистолеты.

— Дай мне второй меч! — быстро проговорил Северцев. — Иначе не отобьемся!

— Не надо, он заколдован…

— Ерунда!

Олег схватил рукоять меча, высовывающуюся из-под воротника плаща на спине Храброва, одним движением вытащил его… и почувствовал самый настоящий электрический удар! Руку свела судорога! В глазах потемнело!

— Да стреляйте же, идиоты! — прокаркал попятившийся монах. — У них не бутафорские железки — символюты боя!

Омоновец поднял ствол автомата, второй прыгнул к Дмитрию сбоку. Но Храбров уже перешел в состояние более высокого уровня реализации физических возможностей и превратился в эфемерно-текучую тень.

Шаг — тусклый блик меча — удар!

Еще шаг — тусклая молния — удар!

И оба автомата лишились стволов, снесенных лезвием меча, как сучки на стволе дерева острым топором.

Оторопевшие парни в пятнистых комбинезонах отступили, тупо глядя на свое укороченное оружие.

Зато в бой вступили качки в черном, начавшие стрелять в стремительно перемещавшуюся тень.

Северцев же в этот момент вдруг словно прозрел, ощущая ток силы, вливающийся через рукоять меча и руку в шею, грудь и голову. Темнота отступила. Раскрылась глубина двора, стали видны все участники драмы, словно их осветило невидимое солнце. А вместе с силой в сердце Олега вошло желание повелевать событиями, убить, уничтожить всех обидчиков, порубить их в капусту!

Он метнулся вперед и полоснул мечом по шее ближайшего верзилы в черном, в последний момент все же слегка изменив направление удара — интуитивно, подчиняясь остаткам разума, почти заблокированного «волей» меча.

Лезвие легко вспороло ткань пиджака, вошло в плечо парня. Он с воплем выронил пистолет, отскочил, зажимая другой рукой глубокую рану.

— Контролируй удар! — крикнул Дмитрий, выбивая из руки другого верзилы пистолет. — Не увлекайся!

К ним уже бежали другие омоновцы, начиная стрелять на бегу. Пули заскакали по асфальту и бетонным бордюрам, продырявили борт «Фольксвагена», попали в другие машины, стоящие во дворе.

Монах, отскочивший к акации, поднял свой посох, направил острие на Северцева. С острия сорвалась извилистая сиреневая молния, ударила в грудь Северцева, точнее, в лезвие меча, которое он успел подставить, двигаясь так же быстро, как и Дмитрий.

Произошло нечто вроде короткого замыкания: фонтан искр, треск, вспыхнуло и прянуло во все стороны, расширяясь, кольцо радужного света. Руку Северцева снова свела судорога. Монах закричал, отбрасывая задымившийся посох:

— Стреляйте! Уйдут!

Выстрелы затрещали с новой силой.

Бедро Северцева обожгла пуля. Он с трудом ушел от неприцельной автоматной очереди, отрубил ствол пистолета, направленный на него, вместе с пальцем на курке, удивляясь легкости и мощи меча. Вонзил острие в бок громилы в черном, нырнул на землю, спасаясь от еще одной очереди из автомата.

Страха не было. В душе бурлили злой азарт и ярость, подпитываемые — он это чувствовал — мечом.

Выпад, вскрик, падение тела…

— Назад! — крикнул Дмитрий. — В машину!

Северцев хотел опустить меч — и не смог! Ладонь словно прикипела к рукояти, закостенела, подчиняясь не хозяину, а воле оружия, диктующего свой образ жизни. Точнее — образ не жизни! Меч не слушался его, наоборот, он диктовал условия и ритм бытия, он указывал, что делать в каждое последующее мгновение!

— Отпусти меч!

Северцев услышал крик, но не остановился.

Выпад, вскрик, падение тела…

Прыжок, перекат, удар, вскрик…

Прыжок, свист ветра в ушах, чье-то тяжелое дыхание, удар, вскрик…

Еще один прыжок, удар — искры веером — лезвие нарвалось на такое же встречное движение меча! Другого меча! За которым вспыхнуло во мраке лицо Дмитрия!

— Брось меч!

Северцев отклонился в сторону, нырнул под руку Храброва, ударил вразрез — снизу вверх — и тут же обратно, движением хвоста скорпиона. Еще один фонтан искр! Меч наткнулся на лезвие второго меча, не менее быстрого и уверенного.

— Брось меч!

Северцев сделал шаг в сторону, змеиным движением выбрасывая меч по волнообразной кривой вперед и вниз, ударил!

Боль в плече, в голове, в сердце, судорога, искры из глаз…

Не-е-ет!

Последним усилием сознания он все-таки выпустил меч из руки!

И погас! Как выключенный фонарь! Темнота обрушилась на голову девятым валом…

Кто-то дернул его за руку.

— В машину!

Он слепо повиновался, ничего не видя. Споткнулся, еле удержался на ногах, врезался головой в ребро дверцы. В глазах запрыгали искры и цветные пятна, зато душу отпустила ненависть, восстановилось зрение, ожил слух. Стали слышны крики, выстрелы, команды, вой приближающейся милицейской сирены.

На плитах двора возле машин лежало несколько тел.

У Северцева перехватило дыхание. Только теперь он осознал цену, заплаченную противником за его манипуляции с мечом.

— Я их!..

— Выживут!

Дмитрий прыгнул на сиденье машины, включил двигатель.

Монах с посохом вывернулся откуда-то из-за детской горки, ткнул посохом в «Фольксваген». Но машина прыгнула вперед, и разряд необычного оружия пролетел мимо.

Во двор въехали два джипа с мигалками, из них начали выскакивать бойцы ОМОНа в пятнистых комбинезонах и касках. К ним подскочил командир первой группы и принялся яростно жестикулировать, тыкая пальцем в сторону маневрировавшего «Фольксвагена».

Северцев, все еще заторможенный и вялый, все же нашел силы выпрямиться и достать из бардачка нож. Но его инстинктивный порыв защититься опоздал. «Фольксваген» с визгом шин сшиб омоновца, вырулил в арку. По корме машины сыпанули пули, разлетелось на брызги заднее стекло.

— Пригнись! — бросил Дмитрий, поворачивая на улицу. Резко затормозил, так что Северцев ударился лицом о переднюю панель. Дорогу перегородил микроавтобус, из которого посыпались горохом все те же пятнистые фигуры с оружием в руках.

— Десантируемся! — выскочил из машины Дмитрий, держа в обеих руках по мечу.

Северцев выпал с другой стороны, побежал, ковыляя, вслед за другом. Они свернули за угол, пересекли тротуар, газон, перепрыгнули через ограждение тротуара и бетонную тумбу. Омоновцы топали сзади, гремя ботинками, не решаясь открывать огонь, чтобы не задеть случайных прохожих, шарахающихся от бегущих.

Рядом притормозил фургончик «Скорой помощи», опустилось боковое стекло водителя.

— Садитесь, быстрей!

Дмитрий покосился на фургон, продолжая бежать. Водитель был ему незнаком — пожилой дядя в белом халате. Из-за прозрачно-матовой перегородки за его спиной выглядывал еще один мужчина в халате, помоложе, — то ли врач, то ли санитар. Отодвинулась боковая дверца фургона.

— Прыгай! — мотнул головой Дмитрий на «Скорую помощь».

Северцев приноровился, все еще чувствуя себя разбитым, прыгнул. За ним вскочил в машину Дмитрий с мечами. Дверца встала на место. «Скорая помощь» понеслась с нарастающей быстротой, кренясь на поворотах.

Северцев кое-как устроился на переднем сиденье рядом с Дмитрием, лицом к медработникам, увидел еще одного их коллегу в халате и узнал капитана Коряцкого, командира группы захвата ФСБ, с которым он познакомился днем в ресторане «Колумб».

Добро

— Не дергайтесь, господин Северцев, друг мой, — сказал капитан, демонстративно оттопырив карман белого халата: у него был пистолет. — Даже вам с вашей выучкой не удастся увернуться от пули в столь тесном помещении.

— Кто это? — осведомился Дмитрий, держа мечи так, чтобы в любой момент можно было нанести удар.

— Капитан Коряцкий, — сказал Северцев. — Управление ФСБ по охране ценных археологических кладов.

— Сильно сомневаюсь, — качнул головой Храбров, — что эти ряженые из конторы.

— Напрасно, — остался спокойным капитан. — Я действительно сотрудник конторы, как вы изволили выразиться. Хотя представляю еще одну службу, не менее крутую.

— Какую же?

— Службу контроля ведической истории.

— Впервые о такой слышу.

— Немудрено. И вот что, господа путешественники-экстремалы, давайте обойдемся без демонстрации друг другу своих возможностей. Я заметил ваш перегляд, и оружие у вас серьезное, слов нет, но лучше убрать мечи подальше и не прикасаться к ним. Каждый из них обладает собственным псиэнергетическим зарядом и вполне способен изменить психику владельца. Особенно второй, меч крестителя.

Северцев вспомнил свои ощущения во время боя, покосился на Дмитрия. Тот криво улыбнулся.

— Откуда вы знаете столь удивительные подробности, капитан?

— Служба такая.

— Бред!

— Мне нравится ваша оценка нашей работы. Значит, утечек информации не было.

— Остановите машину! Мы выйдем.

— Не стоит этого делать.

— Если вы все знаете, то должны понимать, что меня ничто и никто не остановит! Я перебью вас всех, несмотря на ваши пушки в карманах!

— Наверное, так оно и есть. Однако наш общий знакомый просил передать вам, чтобы вы не спешили с выводами… витязь.

Дмитрий поднял бровь, с недоверием ощупал лицо капитана запавшими глазами, в которых мерцал ледяной огонь.

— Кого вы имеете в виду?

— Хранителя Родового Искона, разумеется. Вы встречались с ним у городища Костьра в ночь перед выходом наследника крестителя.

— Кого?

— Монах Евхаристий, служитель распятого, адепт прихода, не имеющего никакого отношения к Русской Православной церкви, с которым вы сражались и которому отрубили руку, является прямым потомком Чернаги-крестителя. Он очень опасный человек. Да и человек ли — это вопрос.

Дмитрий откинулся на спинку сиденья, подумал, опустил мечи.

— Интересный вы разговор ведете, — хмыкнул Северцев, щупая бок; ссадина от пули уже не кровоточила, но рубашка прилипла к боку и неприятно бередила рану при каждом движении. — Может быть, поделитесь информацией?

— Доберемся до места, и вы все узнаете.

— А куда мы едем?

— К Хранителю.

— К тому самому, Хранителю Родового… э-э… Искона?

— Нет, Хранителей много, каждый отвечает за свою зону ответственности. Мы едем к Хранителю Мечей Мира.

— Надо же! Неужели и такие существуют?

Капитан промолчал.

«Скорая помощь» продолжала мчаться по ночному городу, не включая ни сирену, ни проблесковые маячки.

— Долго еще ехать? — спросил Северцев, слегка расслабляясь.

— Нет.

— И где же Хранитель хранит свои мечи? В музее, что ли?

— Свои… — показал кривую улыбку капитан. — Это Мечи Мира, мечи всех времен и народов. Как вы относитесь к магии, к волшебству?

— Странный вопрос, — озадачился Северцев.

— Не более странный, чем ваш вопрос о Хранителе.

Северцев с сомнением посмотрел на приятеля, сосредоточенного на каких-то своих мыслях.

— Ну… это область знаний… о которой больше всего любят рассуждать дилетанты.

— Недурно, — снова усмехнулся капитан. — К счастью, знания половым путем не передаются, иначе вид хомо сапиенс давно исчез бы с лица земли.

Северцев внимательно посмотрел на собеседника и вдруг понял, что тот далеко не так молод, как кажется. Мнения о нем Олег не изменил, все же этот человек действовал слишком жестко, если не жестоко, по отношению к другим людям, например, к Витюше Костину. Однако капитану, скорее всего, было плевать, нравится он кому-нибудь или нет.

«Скорая помощь» остановилась у двухэтажного особняка за трехметровой металлической решеткой. Открылись решетчатые ворота. Машина, хрустя гравием, заехала на территорию владения, обогнула фонтан, свернула за угол здания и нырнула в ворота приземистого строения во дворе.

— «Хвост»? — посмотрел на спутника в халате капитан.

Тот поправил наушник рации, выслушал кого-то, отрицательно покачал головой.

— Выходим.

Сопровождавшие капитана мужчины и он сам сняли халаты, вылезли из машины в тесное бетонное помещение, освещенное тусклой лампой в сетчатом колпаке. Открылась металлическая дверь. Капитан шагнул в проем первым, обернулся:

— Осторожнее, низкая притолока.

Северцев и Храбров молча последовали за ним, слегка наклонив головы: оба были высокими, на голову выше остальных, и в значительной степени походили друг на друга. Разве что у Дмитрия были усы и бородка, а у Олега нет.

Спутники капитана остались в гараже, хотя, возможно, это строение предназначалось для других целей.

Дверь закрылась. Помещение напоминало лифт, стены которого были сплошь утыканы острыми иголками. Даже пол оказался покрытым не толстым ворсистым ковром, каким он виделся издали, а такой же щеткой иголок, только более густой.

— Лифт в подземный бункер? — поинтересовался Северцев.

— Угадали, — кивнул капитан.

— Глубоко?

— Не поверите.

— Метров сто? Двести?

— Семь километров. И находится бункер, как вы изволили выразиться, не под Москвой и даже не под нашим материком.

— Шутите? Где же?

— Под Арктикой.

Северцев и Храбров обменялись недоверчивыми взглядами.

Капитан Коряцкий, или кто он был на самом деле, подмигнул обоим, бросил одно слово:

— Поехали!

Острия иголочек на стенах налились алым свечением, пахнуло озоном. На миг у всех находящихся в лифте сердце свалилось в пятки — наступила и тут же прошла невесомость.

— Ничего себе скорость… — пробормотал Северцев.

По губам проводника скользнула снисходительная усмешка.

— Это магическая скорость, Олег Васильевич. Мы не движемся в пространстве, мы его особым образом складываем.

Новая пульсация алого света, новый рывок сердца и желудка от наступившей невесомости. Короткая дурнота.

Дверь открылась.

— Приехали. Выходите.

— И вы хотите сказать, что мы преодолели… более трех тысяч километров?!

— Уточняю: независимо от того, верите вы в это или нет.

Ошеломленные всем происходящим, что не укладывалось в привычные представления о событийной реальности, путешественники вышли из лифта в коридор с грубо обработанными каменными стенами и неровным, в буграх и рытвинах, полом. Капитан остался в лифте.

— А вы? — оглянулся Северцев.

— Я вернусь за вами через час.

Дверь закрылась… и исчезла! На ее месте отсвечивала мелкими кристалликами стена горной выработки.

— Приветствую вас в Обители Мечей, — раздался за спинами друзей чей-то басовитый сочный голос.

Они обернулись.

В конце коридора стоял седой длиннобородый старец в белой рубахе, подпоясанной красным кушаком, в полосатых штанах, заправленных в мягкие белые сапоги.

— Хранитель… — пробормотал Дмитрий.

Есть

Он был очень похож на старика-волхва, с которым Храбров познакомился у костра рядом с городищем на Урале, особенно выражением светло-голубых, сияющих внутренним огнем глаз. И все же это был другой человек.

— Идите за мной.

Каменная стена в тупике коридора, казавшаяся твердой, массивной, монолитной, поплыла дымком, протаяла в глубину, образуя проход.

Северцев и Храбров сделали несколько шагов, следуя за проводником, и оказались в огромной естественной пещере, с потолка которой свисали серебристо-белые сталактиты и прозрачно-ледяные сосульки, светящиеся изнутри. Они-то и освещали зал ровным рассеянным светом.

Впрочем, едва ли эти сосульки были ледяными. Температура в пещере держалась на уровне не менее плюс тридцати градусов по Цельсию, как на солнцепеке, и запахи бродили по обширному пространству зала соответствующие: запахи нагретого камня, раскаленного песка, пыли, металла и — на грани чувствительности — каких-то газов, от которых першило в горле. Но не величина пещеры и не ее химия поразили гостей.

Весь пол пещеры был заставлен множеством каменных пальцев толщиной с голову человека, из вершин которых торчали… рукояти мечей! Их было не меньше нескольких сотен, и над каждой рукоятью раскаленным столбиком дрожал воздух.

— Мать честная! — пробормотал Северцев. — Это что, действительно музей? Или склад?

Старец обернулся.

— Это хранилище Мечей Героев, символизирующих начало высшей справедливости. В соседнем зале хранятся Мечи Зла и Порока, принадлежащие героям отрицательным. Меч воина-крестителя Чернаги будет храниться там.

Дмитрий, держащий черный меч левой рукой, невольно посмотрел на него, но тут же поднял глаза.

— Откуда вы знаете…

Старик скрыл улыбку под усами.

— У нас своя служба информации. Не отставайте.

Он двинулся вдоль стены пещеры в дальний ее конец.

Северцев задержался, разглядывая рукоять меча с огромным сверкающим алмазом и часть лезвия, торчащего из каменного столба.

— По-моему, я где-то его видел…

Проводник оглянулся.

— Это Талвар-и-Джанг, Меч Ислама, символически объединяющий власть и могущество. Алмаз на эфесе — знаменитый Кох-и-Нор.

— Гора света…

— Точно так.

— Но я слышал, что алмаз давно хранится отдельно от меча…

— Страз.

— Что?

— Хранится страз, искусная копия, почти неотличимая от подлинника. Здесь — истинно существующий алмаз.

— А вот этот, рядом?

— Мечи — не просто куски остро заточенного металла. Легенды, былины, мифы, сопровождающие их, как правило, несут достоверную информацию о владельцах и деяниях оных. Меч, на который ты указал, принадлежал арийскому нибелунгу Зигфриду.

— Вот красивая рукоять… почему она такая… двухцветная?

— Это Бжейкула-Вжашла, меч абхазского героя Цвицва. Сам меч с одной стороны черный, с другой серебристый, соответственно двойственному состоянию души героя, наряду с подвигами совершившего немало дурных поступков.

— А вон тот, длинный?

— Гунрир, меч Гейррёда-конунга.

— За ним тоже рукоять интересная…

— Это Эскалибур, или Калибурн, как его иногда называют.

— Меч короля Артура? Но ведь Артур — легенда…

— Я же говорил, в легендах зашифрованы вполне реальные исторические события, происходившие на Земле в ранние времена. Жизнь короля Артура — вовсе не миф. Обратите внимание на соседний орт.

— Что?

— Замковый столб.

— Рукоять светится, будто ее раскалили…

— Это «пламенный меч обращающийся», с которым, по легенде, был поставлен херувим у врат рая после «грехопадения» Адама.

— А на самом деле кому он принадлежал?

— Герою без имени, причем не человеку.

— Как — не человеку?!

— На Земле существовало множество цивилизаций, созданных другими разумными существами — от насекомых до динозавров. К сожалению, следов их деятельности практически не сохранилось, за редким исключением. Этот меч — бесценная реликвия времен экспериментов с первыми носителями разума, созданными искусственным путем.

Северцев встретил взгляд Дмитрия, недоверчиво покачал головой:

— Вы говорите поразительные вещи… А если я проболтаюсь?

— Постарайтесь избежать подобных ошибок, Олег Васильевич.

— Откуда вы меня знаете?

— Служба такая, — уклонился от прямого ответа седобородый.

Дмитрий, разглядывающий пещеру, подошел к темно-серому столбу с нашлепкой, похожему на гипертрофированно увеличенный фаллос.

— Красивый меч…

— Это Эгей, меч Тезея, греческого героя. Чуть подальше — Берсерк, меч Зигмунда. У стены — Хатиман, сина-меч, символ Древнего Китая. Но пойдемте, други, время не ждет.

Хозяин и гости прошествовали в конец зала, остановились у самого большого каменного пальца с огромным мечом, рукоять которого могла уместить сразу с десяток ладоней.

— Вот это ножичек! — с дрожью в голосе проговорил Олег.

— Это Расей, — с уважением поклонился мечу старец. — Меч былинного богатыря Святогора. Рядом — Сияющий, меч Руслана-витязя, защитника Рода. Дайте Боривой.

— Что?

— Дайте мне меч Боривоя-витязя.

Дмитрий, поколебавшись, протянул старику меч с простой, обмотанной черной лентой, рукоятью.

Старик взял его двумя руками, благоговейно поцеловал лезвие, поклонился до пола. Меч на мгновение засиял, как язык пламени. Старик подошел к одному из пустых каменных столбиков, примерился и одним движением воткнул меч в столб сверху вниз, погрузив его в камень чуть ли не целиком. Столб оделся сеточкой молний, запахло озоном.

Старик отступил, еще раз поклонился.

— Спи с миром, древний закон. — Последнее слово старик произнес с ударением на первом слоге. Обернулся. — Вот и все, витязи, идем дальше.

В стене открылся невидимый ранее проход. Короткий коридорчик привел друзей в еще один зал, почти такой же большой, как и первый, но более темный, мрачный и душный. Здесь было еще жарче, чем в первом. Из сотен столбиков, в большинстве своем коричневых и черных, торчали рукояти мечей.

— Бог ты мой! — сказал Северцев. — Сколько же их всего?!

— Примерно столько же, сколько и в светлом схроне, — отозвался старец. — Шестьсот шестьдесят четыре. С вашим мечом будет шестьсот шестьдесят пять.

— Число зверя…

— Еще нет. И надеюсь, не будет.

— Как тут жарко, неуютно!

— Здесь спит Алчность Мира, не стоит удивляться. И не стоит находиться здесь долго. Дмитрий Олегович, дайте Чернобой, меч Чернаги.

Дмитрий молча протянул черный меч, с облегчением вздохнул, массируя кисть левой руки со скрюченными, побелевшими пальцами.

Хранитель подошел к ближайшему столбу с голой вершиной, воткнул в нее меч, зашипевший, как рассерженный кот. Поднялась к потолку пещеры и растаяла струйка синеватого дыма.

— Идем отсюда.

— Подождите, — опомнился Северцев. — Пока мы еще не ушли… что это за меч, со змеями и полумесяцем?

— Это Котравей, меч Дурги, супруги индийского бога-героя Шивы.

— Почему он в этом зале, а не в первом?

— Потому что служил неправому делу.

— А тот, в рубинах?

— Завоеватель, меч нормандского герцога Роберта-Дьявола. Рядом, в золотой насечке, Бич Божий, меч Гуннов, или меч Аттилы.

— А этот? — Северцев протянул руку к рукояти меча и отлетел в сторону, не сразу сообразив, что произошло.

— Не дотрагивайтесь! — сверкнул глазами Хранитель. — Это Иезек, меч Яхве, Пожиратель Душ. Прошу руками ничего не трогать, это опасно!

— Почему же вы храните эти мечи? Не лучше ли их уничтожить?

— Каждый меч — символ войны или мира, магический жезл, реализатор власти и одновременно фигура равновесия. Их почти невозможно уничтожить как физический объект. Приходится хранить подальше от людских глаз, чтобы никто не соблазнился применить их еще раз. Но идемте, нам пора.

Северцев и сам чувствовал нарастающее темное давление на голову, закрадывающийся в душу страх, подспудное желание оглянуться, схватить оружие, куда-то бежать, кричать и драться, и он поспешил из зала вслед за переживающим те же эмоции Дмитрием.

В зале с мечами Героев стало легче, несмотря на амбивалентность семантики, запрятанной в глубинах смысла самого понятия меч. Меч — как граница жизни и смерти!

Северцев не сразу понял, что эти слова принадлежат не ему, а Хранителю, и не произнесены вслух, а переданы мысленно.

Взгляды их встретились.

Старец кивнул.

— Вам еще многое надлежит понять, витязь, чтобы выйти на истинный Путь. Однако мое время истекло. Благодарю вас, други, за помощь и возвращение реликвий. Здесь они никому не причинят вреда.

— Но как же… — растерялся Дмитрий. — Мне говорили, что я должен взять меч и… защищать людей…

— Всему свое время, витязь. Ты тоже должен многое изведать, постичь, научиться отличать правду от лжи и человека от нелюдя. А пока ты не готов, судя по оставленному тобой следу. Берегись слуг Евхаристия и его самого. Он черный колдун, многому обучен. Хочу предупредить также, что твоему другу придется сдать трудный экзамен. — Старец посмотрел на Северцева. — Помоги ему.

— Какой экзамен?

— Озвученные тексты судеб изменяют эти судьбы. Вы все поймете сами, когда придет время. Идите, и да пребудет с вами благословение!

Старец поднял вверх палец.

Северцева и Дмитрия шатнула удивительная мягкая сила.

Сзади в стене возник проход.

Молодые люди, пробормотав слова прощания, вышли из пещеры с мечами в знакомый коридорчик. Оглянулись.

Зал и фигура старца в белом, показавшегося вдруг им великаном, исчезли в толще камня.

— Ущипни меня! — прошептал Северцев.

— Мы не спим, — негромко ответил Дмитрий. И Олег вдруг с некоторой долей зависти почувствовал превосходство друга: тот познал нечто, перевернувшее его отношение к миру. Опыт переживания чужих эмоций, опыт трансперсонального восприятия невидимых глазу сил.

— Спасибо тебе, — продолжал Храбров. — Один я бы, наверное, не справился.

— А я так до сих пор и не знаю толком, что происходит.

— Поедем к Кате, по дороге расскажу.

Они побрели к лифту, доставившему обоих в удивительный музей-хранилище Мечей Мира.

Из стены за их спинами выдвинулась белая фигура Хранителя. Взгляд его был печален. Он знал, какие бездны горя и боли предстоит перенести путешественникам, только-только прикоснувшимся к иному слою многомерной жизни Земли.

© В. Головачев, 2004.

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВ

Исход

Ночи становились все холоднее, и по утрам белесый туман накрывал землю неопрятным одеялом. Каменные стены к утру выстывали. Осенняя сырость скреблась в окна влажными пальцами, пробиралась в комнаты и проступала на стенах мелкими каплями. Она прогоняла сны задолго до рассвета и тогда единственным спасением было встать, растопить погасший камин, нырнуть под одеяло и прижаться к твоему телу. Еще не пробудившись, ты раскрывалась навстречу, покорно и неосознанно окутывая мягким теплом, убаюкивая и согревая. Иногда мы засыпали снова, но так было редко…

Промозглый холод окутал меня, и капли тумана, сливаясь, поползли по лицу скользкими змейками. Сон придавил тяжелой плитой, не позволяя очнуться и вздохнуть полной грудью. Озноб лишал сил, сотрясал в конвульсиях, вызывал судороги.

Кто-то приподнял мою голову, и губы обожгло расплавленной горечью. Кипящая жидкость расправила съежившийся пищевод, наполняя тело жизнью, расслабила сплетенные в узел мышцы, раскрыла легкие навстречу воздуху.

— Спокойно, Марк, спокойно. Все уже в порядке.

Свет позднего утра дробился в витражных стеклах, мозаикой лежал на полу и белом покрывале постели. Я оперся на локти. Надо мной стоял магистр с дымящейся чашей в руке.

— Хочешь еще?

— Нет.

Я откинул одеяло и, свесив ноги, сел на постели. Мне пришлось прикрыть глаза, пережидая головокружение. Магистр придержал меня за плечи. Ступням было холодно на каменных плитах пола. Я огляделся. Деревянная купель с остывшей водой, два резных кресла перед камином, разделенные инкрустированным столиком. Пустые бокалы, узкогорлый кувшин.

— Где Вероника?

Не отвечая, магистр подошел к столику и взял бокал.

— Это твой?

Вечером мы сидели в этих креслах, смотрели на огонь. За окном моросил дождь, но в комнате было уютно. Твое лицо порозовело от вина, глаза искрились, и я любовался тобой.

— Да.

Магистр поднес бокал к моему лицу.

— Узнаешь? Ты должен помнить этот запах.

Я помнил. То, чему учил магистр, невозможно забыть.

— Я разводил огонь, она принесла вино. Мы часто сидели у огня вечерами.

— Знаю, — перебил магистр, — в ее бокале и в кувшине вино хорошее.

Антидот гнал остатки яда через поры и меня снова охватил озноб.

— Оденься, — приказал он, — и зайди ко мне.

— Как вы оказались здесь? — спросил я ему вслед.

— Ты разжигаешь камин до рассвета, — ответил он не оборачиваясь. Скоро полдень, а над крышей ни дымка.

Холодная вода рассеяла остатки вязкого сна. Я оделся и постоял, глядя на пустую постель. Перед тем, как лечь, ты подала мне бокал вина и я выпил, продолжая смотреть на тебя. Рубашка скользнула с плеч и огонь трепетно осветил твое тело. Золотя нежную кожу, он проложил мягкие тени, задрожавшие, как листья на ветру, когда ты прилегла на белые простыни. Я поспешил присоединиться к тебе и ты коротко вздохнула. Вчера я был уверен, что это вздох воплощенного желания.

Пустые коридоры замка отозвались гулким эхом на мои шаги. Сквозь высокие стрельчатые окна лился рассеянный свет. Я еще помнил время, когда здесь было шумно и многолюдно. Теперь мы остались вдвоем. Втроем, считая Веронику.

Магистр ждал меня в главной зале. Стены были завешены коврами, которые давно никто не чистил. Кое-где моль проела в узорах серые проплешины. Теплая куртка мешком висела на высохших плечах старика и казалось, что она пригибает его к земле, как непосильная ноша усталого путника. Он указал мне на кресло и присел на край массивного дубового стола, за которым в лучшие времена заседал капитул ордена.

— Она ушла ночью, Марк, — сказал магистр, — а чтобы дольше не хватились, угостила тебя пятнистым болиголовом. Как тебе понравилось?

Я промолчал.

— Кроме того, — продолжал он, — взгляни сюда, — он повел рукой в сторону паноплии за креслами капитула.

В коллекции оружия центральное место было отведено мечу нашего предка, основателя ордена. Сейчас оно пустовало. Считалось, что меч, обладающий магической силой, можно применить только раз в жизни, после чего он переходит в руки первого прямого потомка главы ордена. Магистр владел этим мечом с тех пор, как я его помню.

— А вот так она испытала клинок, — добавил магистр, показывая разрубленное пополам дубовое кресло.

Мореное дерево на срезе было светлым, будто дуб, из которого его сделали, еще продолжал жить после того, как его заключили в угловатые формы.

— Ты потенциальный владелец меча. Ты не забыл?

— Не забыл.

Неслышно ступая, магистр прошелся по зале и остановился позади моего кресла. Он склонился ко мне — его по-стариковски короткое дыхание коснулось моих волос.

— Я стар, Марк. Я устал. Род не должен прерваться на мне…

— Он прервется на мне или на моем потомстве, — пробормотал я, — нельзя так долго испытывать природу.

— Возможно, — легко согласился он, — но я решаю свои проблемы, а придет время и ты будешь решать свои. Эта женщина — наша единственная надежда на продолжение рода. Верни ее. В ордене не было и не будет отступников. Женщина руководима не разумом, но плотью, а плоть слаба. Обмани ее, сломай, влюби в себя снова — все тебе под силу. Верни или убей!

Он говорил о своей внучке, как о чужой женщине, годной лишь на воспроизводство потомства. Это не удивило меня, но все же я повернулся в кресле и взглянул на магистра. В его глазах, выцветших от старости, была не тоска по прожитой жизни, не горечь от предстоящего ухода в безвременье, а знание того, что движет людьми, в том числе и мной. Мы бродим, потерянные, в потемках лабиринта, прозванного жизнью, а он видит этот лабиринт сверху. Усталость и пустота была в его глазах.

— Ты молод, Марк, — сказал магистр, — и потому я даю тебе выбор. Тебе, но не ей. Никогда не давай женщине сделать выбор — решай все сам. Будет так, как ты скажешь, только найди верные слова и действия. Позже ты поймешь, что я прав, а пока просто поверь. Я слишком долго живу, а с годами видишь в женщине все меньше загадок, — он замолчал, задумчиво приглаживая длинные волосы, столь же выцветшие, как и глаза. — Верни или убей!

Она ушла в своем любимом платье серебристо-голубого бархата, длинном, почти до пят, с сильным декольте. В такой одежде она не могла уйти далеко, если кто-то не ждал ее возле замка. Я сел в кресло перед холодным камином. Пятнистый болиголов есть в лаборатории магистра, но вход туда закрыт заговором, который не знаю даже я — его наследник. В городе, думаю, яд можно достать. Братство алхимиков предоставит любое снадобье не спрашивая для чего. Так что это не вопрос. С кем она ушла? Почему хотела убить? Наш ребенок должен был стать главой ордена магов после меня. Если, конечно, родился бы здоровым. Все предпосылки к этому есть — мы с Вероникой хоть и родня, но не настолько близкая, чтобы это отразилось на детях. Определенный риск, конечно, существует, но раз капитул, несколько поколений назад отменивший экзогамию, решил пренебречь им, то спорить не о чем.

Любила она меня? Хотелось верить, что любила. Так что произошло? Как она решилась покинуть орден? В братстве строителей, кузнецов или поэтов отступничество карается изгнанием и забвением. У нас отщепенец обречен на смерть. Много лет тому назад сын магистра — мой двоюродный брат и ровесник, преступил закон ордена. Это угрожало магистру лишением сана. Он сам настиг отступника и покарал. Его дочь умерла родами год спустя, оставив ему внучку — Веронику. Теперь исполнить долг перед орденом предстояло мне.

Я нашел магистра в лаборатории. Засучив по локоть рукава рубашки свободного кроя, он препарировал какое-то животное. Последнее время он пытался получить химический аналог мускусных желез.

— Мне понадобится ваша помощь, — сказал я.

— Слушаю, мой мальчик, — магистр отложил инструменты и стал смывать кровь с ладоней.

Руки у него были худые, но крепкие, как высохшие корни. Старческие пятна покрывали тыльную сторону кистей, возле локтевого сгиба багровела потомственная гемангиома в форме кленового листа.

— Я хотел бы взглянуть в «Память рода».

Он долго молчал, тщательно вытирая руки о тряпицу, висевшую на плече.

— Всего лишь за последний месяц и только в «память» Вероники, добавил я, видя его сомнения.

— Что ж, думаю в данном случае это — меньшее из зол, — наконец сказал он сухо.

«Память рода» — потускневшее зеркало с кое-где отслоившейся амальгамой, хранило сведения о жизни всех наших предков от рождения до смерти. Несанкционированные исследования «Памяти» приравнивались к отступничеству.

— Я подготовлю все и позову тебя. Но ты можешь увидеть вещи, которые тебе не понравятся.

— Пусть так, но это единственная возможность понять, что произошло.

В ожидании я поднялся на главную башню. Зубцы, обрамлявшие донжон потрескались, отпавшие куски камня перекатывались под ногами. Ветер трепал разлохмаченное по краям знамя ордена. Его опускали только в отсутствие магистра, чего не случалось уже много лет. Город внизу шумел, торговал, любил, обманывал, строил, рожал детей. Еще несколько поколений назад наш орден стоял во главе городского совета. Узнав о решении капитула отменить запрет на брак между кровными родственниками, горожане отвернулись от нас. Братство врачевателей предупредило о серьезных последствия такого шага, но кто они такие, чтобы учить орден, владеющий тайными знаниями. Нежелание делиться своими тайнами в конце концов сгубило нас: участились рождения мертвых или нежизнеспособных младенцев; гемофилия и наследственные болезни, усиливавшиеся от поколения к поколению, выкосили наши ряды. Вероника последняя женщина, способная выносить плод, я — последний мужчина, способный зачать жизнь.

На зубец вспорхнул старый ворон. Он был взъерошенный и явно ошалевший от воздействия непонятной силы, заставившей его приблизиться к человеку. Я шагнул к нему.

— Марк, — каркнул ворон, нескладно разевая клюв, — я не желаю тратить здоровье на нелепые восхождения по лестницам. Будь любезен спуститься. Все готово.

Магистр отпустил птицу. Теряя перья в суматошных взмахах, ворон сорвался с башни и затерялся в городских кварталах. Я в последний раз окинул взглядом окрестности. Лес, подступивший к городским стенам, прорезали несколько дорог и бесчисленное множество тропинок. Вряд ли ты осталась в городе, Вероника. Где я настигну тебя: на дороге среди повозок с товарами, в толпе странников, в придорожной таверне, или на тропе под желтыми и багряными листьями увядающих деревьев? Надеюсь, ты согласишься вернуться.

— Если хочешь — принеси себе кресло. Мне это уже не под силу, сварливо сообщил магистр.

— Я постою, — сказал я, опираясь на единственное кресло, стоявшее перед зеркалом.

В маленькой комнате без окон больше ничего не было. Светильник, укрепленный на стене, чадил и потрескивал.

— Я выбрал самое необходимое. Время, проведенное вами вместе, я опустил, за исключением вчерашней ночи.

— Ну и как, интересно было? — не удержался я.

— Меня давно не привлекают любовные игры, если ты это имеешь в виду, холодно сказал магистр, — вряд ли я увидел бы что-то новое.

— Прошу прощения.

— Думай, что говоришь.

Он наклонился вперед из кресла и коснулся центра зеркала указательным пальцем. По зеркалу, словно по поверхности лесного озера, пробежала рябь. Постепенно становясь яснее и объемнее, в стекле проявился старый дом в заросшем неухоженном саду. Мы словно смотрели в окно. Замерзшее, теряющее по краям четкость, но верно и явственно передающее недавние события. Я знал этот дом — в нем жил садовник в те времена, когда ордену требовались специально выращенные растения, насекомые или земноводные. С тех пор сад одичал, а пруд зарос травой и тиной.

Если бы ты немного подумала, то не привела бы сюда любовника. Но, как и всякая женщина, ты не пожелала предвидеть последствия своих поступков.

В саду ты и мужчина. Он похож на наемного солдата или бретера. Держится уверенно и непринужденно. Видимо, это не первая ваша встреча. Вам весело. Вы, смеясь, сгребаете желтые листья, ветер ворошит их, пытаясь вновь разбросать по саду. Мужчина осыпает тебя листвой, ты смеешься, ты счастлива. Вы падаете в собранную листву. Смех ваш замолкает, вы становитесь серьезными. На твои щеки всходит румянец, дыхание мужчины прерывисто. Он поднимает тебя на руки и уносит в дом. Твоя голова прижалась к его груди, как когда-то к моей. На пороге ты оборачиваешься, и собранная листва вспыхивает под твоим взглядом — ты сбрасываешь излишнее напряжение, ты хочешь расслабиться. Значит, он знает о тебе все, иначе ты не проявила бы ту немногую часть знания, которая доступна женщине.

Повисшая в воздухе водяная пыль гасит разгоревшиеся было листья. Дым ползет по земле, поднимается, смешивается с туманом. Пытаясь пробраться в старый дом, он ощупывает рассохшиеся окна, ищет щели в растрескавшихся от времени деревянных стенах.

Внутри полутьма, запустение. Ободранная драпировка стен, висящая клочьями паутина. В большой комнате на полу расстелена медвежья шкура, в углу камин, забывший, что такое огонь. Ваша одежда валяется как попало. Видно, что сбрасывали вы ее второпях, срывали, путаясь в застежках, помогая друг другу остаться нагими, как в день страшного суда.

У мужчины мускулистое тело, плоский живот. Твои пальцы путаются в его волосах, его смуглые руки скользят по твоей коже. Он нависает над тобой, ты запрокидываешь голову. Твой стон гаснет в его губах. Вы сплетаетесь, словно враги в смертельной схватке, вы рветесь навстречу друг другу, будто каждый из вас хочет занять тело партнера, вытеснить чужое естество из облюбованного тела…

Я — ветер, что стремится забраться к тебе под одежду холодными пальцами.

Я — дождь, что стекает по твоему лицу пресными каплями и делает каждый твой вздох глотком воды.

Я — туман, что обволакивает тебя, вызывая озноб.

Я — дым от тлеющих листьев, что выест твои глаза.

Пока жив, я буду преследовать тебя и сделаю твою жизнь невыносимой. Ты вернешься ко мне, или…

— Спокойно, мальчик, спокойно.

Тусклое зеркало пялилось на меня слепым глазом. Я посмотрел на зажатый в кулаке кусок резьбы от спинки кресла. Между пальцами впилась длинная заноза. Отбросив обломок, я выдернул занозу и слизнул выступившую кровь.

— Зачем вы мне это показали? — я удивился, каким спокойным был мой голос.

— Чтобы у тебя не осталось иллюзий. Весь последний месяц они были вместе. Бывали на ярмарке, в заезжем балагане, пировали в тавернах. Даже посетили бал в городской ратуше. Он сыплет деньгами, как дерево мертвыми листьями. После запретов и скупости нашей жизни…

— Я сам все понимаю, прошу вас, — оборвал я его.

— Марк, я не часто видел Веронику в последнее время — вы заняты собой и вам не до старика, — он помолчал. — Мне не хотелось бы выглядеть бестактным, но, тем не менее, я хочу спросить: у вас было все в порядке?

— Вы имеете в виду постель?

— И это тоже, — резко сказал он, пристукнув кулаком по подлокотнику, она любила тебя?

— Теперь не знаю. Я всегда думал, что смогу почувствовать измену женщины, но оказывается, не смог.

— И никто никогда не сможет. А ты? Ты любишь ее?

Я молчал, пытаясь определить чувство, что заполнило меня.

— Я не готов ответить на ваш вопрос.

— Понимаю. Ладно, — магистр вновь коснулся зеркала, — теперь посмотри, с кем ты будешь иметь дело. Это — сегодняшнее утро.

Ты выходишь из замка через калитку в задней стене. На тебе теплая накидка с капюшоном, в руках меч магистра в ножнах. Предутренний сумрак делает твою фигуру расплывчатой, словно сгусток тумана. От стены отделяется высокая тень, ты замираешь, но это он, твой мужчина. Он заключает тебя в объятия и склоняется к твоему лицу. Я прикрываю глаза.

Вы быстро идете по темным улицам. Ваши шаги коротким эхом бьются в спящие дома. На площади перед ратушей горит несколько масляных фонарей, слышится поступь ночной стражи. Вы прижимаетесь к стене, пережидаете. Шаги солдат замирают вдали. Петляя в переулках, вы спешите к старому дому. Внезапно впереди вас от стены отделяются две фигуры. Лиц не разобрать снизу они закрыты платками, на глаза низко надвинуты шляпы. Сзади дорогу отрезают еще двое. У всех четверых короткие, «купеческие» мечи. Мужчина толкает тебя к стене, сбрасывает с плеч плащ. Свет выглянувшей из-за облаков луны блестит на клинке его тяжелой шпаги.

Грабители разом бросаются на него. Он двигается плавно, но плавность эта обманчива. Вольтом он уходит от нападения задней пары, сбивает меч напавшего справа, выполняет батман и на обратном движении рассекает шпагой лицо левого разбойника. Человек роняет меч и воет, прижав ладони к глазам. Теперь противники лицом к лицу, трое против одного. У мужчины преимущество его шпага вдвое длиннее оружия нападающих. Широким замахом он заставляет разбойников отпрянуть, один из них неловко скользит, теряет равновесие. Короткий удар в нижний уровень, и он валится на булыжник, зажимая рану чуть ниже паха. Перебита бедренная артерия, и жить ему несколько минут. Двое оставшихся обрушиваются на мужчину. Полукруговая защита, звон стали, разбойники отступают, мужчина сбивает меч одного из них и левым квартом пронзает ему грудную клетку. Шпага на мгновение выходит из спины разбойника, он хватается за клинок руками. Последний бандит бросается прочь, даже не попытавшись воспользоваться тем, что шпага мужчины все еще в теле напарника. Мужчина толкает ногой бандита, высвобождая оружие, и экономным ударом вспарывает ему горло.

Ты устремляешься к любовнику, он, еще разгоряченный схваткой, быстро целует тебя, оглядывается кругом. Разбойник с разрубленным лицом пытается уползти в подворотню. Мужчина хочет добить его, но ты останавливаешь удар, повиснув на его руке. Он ограничивается тем, что пинает ползущего под копчик. От удара тот переворачивается на спину. Переносица его рассечена, на месте глаз кровавые провалы. Мужчина вытирает клинок одеждой одного из бандитов, берет тебя под руку и вы продолжаете путь. Проходя, мужчина бьет каблуком в безглазое окровавленное лицо.

В комнате пахло сгоревшим маслом и нагретым металлом.

— Он жесток, — негромко сказал магистр, — ты не разучился фехтовать?

— Не разучился. Он просто не оставил за спиной живого врага.

— Ну да, слепого.

— Право победителя. Не думаю, что его бы пощадили.

— Не будем спорить, — он прихлопнул ладонями по подлокотникам, — давай подумаем, как нам их найти.

— А «Память»?

— Показывает события с опозданием на треть суток. Они сейчас могут быть уже далеко от города.

Мы поднялись в главную залу. Здесь было тепло — в камине пылали половинки кресла, отблески огня играли на коллекции оружия. День клонился к закату и в углах уже затаились вечерние тени.

— Ты — маг, — магистр опять присел на край стола, — у него нет шансов против тебя.

Его блеклые глаза с покрасневшими веками напоминали глаза больного животного. Голова немного склонилась в сторону, нижняя челюсть едва заметно двигалась, отчего казалось, будто он постоянно что-то пережевывает. Он здорово сдал за последнее время.

Не дождавшись ответа, магистр покивал головой.

— Ты такой же, как твой отец, — с усмешкой констатировал он, — его погубила излишняя щепетильность.

— Он выиграл время до подхода ополчения, — возразил я, — он помог спасти город.

— Что нам этот город? Ты же видишь, нас сторонятся, если не презирают. Мой брат погиб напрасно. Оставь гордыню — против тебя профессионал.

Напрасно он это сказал. Кто, если не последний потомок рода, будет блюсти кодекс ордена? Схватка за женщину будет честной.

— Что ты хочешь доказать и кому? Или ты думаешь, будто она все еще любит тебя и эта связь — ошибка? — в его назойливости было что-то жалкое и отталкивающее одновременно.

— За кого вы боитесь? — мне надоел разговор, иначе я не оскорбил бы его.

— Странный вопрос. Иногда ты очень несдержан, Марк.

Он опустил голову и потер ладони, будто ему стало холодно. Высохшая кожа шуршала под старческими пальцами, словно старинный пергамент. Все предусмотреть невозможно и старик просто боялся проиграть.

— Мне пора, я должен подготовиться, — я окинул взглядом залу.

Однажды камин погаснет навсегда. Ковры доест моль, проржавеет оружие, пыль и паутина покроет кресла и стол, за которым вершил судьбы Великий капитул. Любой союз когда-то распадается, любое братство умирает, изжив себя, но не так все должно было случится. Не так.

— Ты пойдешь в дом садовника?

— Да. Они могли оставить что-то, что укажет их путь.

— Будь осторожен, мой мальчик. Кроме тебя мне не на кого надеяться.

У двери я обернулся и посмотрел на него. Он стоял у окна, заходящее солнце резко очертило его согбенный силуэт. Волосы магистра почти исчезли в прощальных лучах светила и голова была похожа на голый череп давно высохшего мертвеца.

Выбор оружия не имел значения, но я отдал предпочтение арабской сабле с легким изгибом в верхней трети клинка. Мелкий ступенчатый узор, истончаясь и пропадая к кромке лезвия, создавал иллюзию капель крови, застывших на металле. Перо на конце сабли, заточенное с тыльной стороны клинка, усиливало инерцию оружия, но позволяло наносить подсекающие удары при выходе из атаки. С этой саблей отец принял последний бой.

Я оделся в темные одежды, немного размялся — давно не фехтовал и надо было оживить мышечную память. В схватке с обычным оружием я, как минимум, не уступлю своему противнику. Даже, если учесть, что он не использовал весь арсенал в стычке с бандитами.

Прощаясь, я оглядел комнату. Она стала нашей, когда ты, превратившись из девочки в девушку, дала согласие на наш брак. Собственно, выбора у тебя не было. Магистр так поставил твое воспитание, что мир за воротами замка не существовал для тебя. Он был чужд, грязен и дик. Как же случилось, что ты бросилась в этот мир, как в омут, отрезая себе путь назад? Я помнил, как ты росла, твои первые шаги, первые слова. Когда ты узнала, что предназначена мне, ты почувствовала свою власть, и я смирился с этим, потакая полудетским капризам. Здесь прошла наша первая ночь. И последняя тоже. Надеюсь, я разобрался во всем, и ты простишь меня за мимолетную ненависть, вспыхнувшую, когда я увидел со стороны твою любовь. Нет, не любовь. Твою слабость, простую женскую слабость, которую спровоцировали и которой воспользовались.

Вечер был ясный и тихий. Улицы постепенно замирали — горожане отходили ко сну. До закрытия питейных заведений оставалось совсем немного, и скоро последние гуляки разбредутся по домам, оставив город ночной страже и лихим людям.

Замок черной громадой возвышался над окружавшими его жилищами обывателей. Теперь он стал лишь декорацией к спектаклю о своем былом величии. Светилось единственное окно в главной зале. Я не зашел попрощаться с магистром. Зачем? Прочесть в его глазах свой приговор? Я и так знаю его. Не настолько я уверен в себе, чтобы простить торжество в его выцветших глазах. Пусть он умрет своей смертью.

Стараясь обходить стороной кварталы, пользующиеся дурной славой, я двигался к дому садовника. Я не боялся нападения — просто не хотелось терять время. Облака, освещенные восходящей луной, походили на овец, бредущих вдоль разбитой проселочной дороги: чистых с одного бока и забрызганных грязью с другого. Перед ратушей шел развод стражи. Держась в тени домов, я миновал площадь.

Яблони старого сада стояли голые, беззащитные перед надвигающейся зимой. Пахло падалицей и тлеющими листьями. В доме было темно, но я знал, что вы там. Я все же воспользуюсь магией. Не для победы — она невозможна. Мне необходимо сказать несколько слов, успеть открыть правду, а дальше решать тебе.

Невидимый, я проплыл над рассохшимися ступенями крыльца. Дверь неслышно пропустила меня внутрь. В прихожей было темно. Луна заглядывала в окна, словно ночной вор, проверяющий спят ли хозяева. Из соседней комнаты слышались голоса.

— Зачем нам ждать? — спросила Вероника, — мы могли быть уже далеко от города, от этого проклятого замка.

— Иногда разумнее переждать, когда погоня пройдет мимо. Чем быстрее бежишь, тем труднее обороняться, поверь мне, малышка, — негромко ответил мужчина.

— Я просила тебя не называть меня малышкой, — слышно было, как Вероника притопнула ногой.

Я усмехнулся: это была ее привычка — топать ножкой, словно капризный ребенок, когда ей не удавалось сразу настоять на своем.

— А как тебе нравится, чтобы я тебя называл? «Моя королева» — пойдет?

Он стоял облокотившись на камин, снимая пальцами нагар со свечи. Рукава свободной рубашки были засучены по локоть. Обнаженный меч лежал на каминной полке у него под рукой. Он не использовал его силу против разбойников — он оставил меч для меня. Шпага в ножнах лежала в углу комнаты. Вероника сидела, сложив руки на коленях на единственном стуле. В неясном свете ее лицо показалось мне усталым и разочарованным. Я отчетливо видел ее ауру. Светлая и трепетная, словно подвенечная фата, она окружала ее тело пульсирующим двойным ореолом. Двойным? Я замер. Да, теперь я различал это ясно: Вероника была не одна — она несла в себе жизнь! Эхо нашей любви жизнь нашего ребенка.

— Подождем еще немного, любовь моя, — примирительно сказал мужчина, я уверен, скоро все закончится.

— Но Марк может нас найти, — с отчаянием сказала Вероника.

Мужчина медленно поднял голову и посмотрел прямо на меня. Да, он успел кое-что почерпнуть из тайного знания.

— Он уже нашел нас, моя королева. Ну, Марк, покажись, если не боишься.

Половицы скрипнули, когда я обрел вес и сбросил невидимость. Мужчина взял с каминной полки меч. Клинок скрежетнул по мраморной доске и замер, нацелившись в мою грудь. Лезвие порозовело, словно испытывая жажду крови.

Да, я не ошибся. Он все также похож на отца. И такой же кленовый лист багровеет у сгиба локтя. У старых грехов длинные тени и одна из них накрыла магистра.

— Здравствуй, Рауд, — сказал я.

— Узнал. Я так и думал, — кивнул он головой.

Вероника поднялась на ноги.

— Рауд? Вы знакомы?

— Позволь представить тебе моего брата, якобы убиенного по закону ордена своим отцом восемнадцать лет назад, — я слегка поклонился в его сторону.

— Но он… — Вероника отшатнулась, схватившись за горло.

— Да, — подтвердил я, — родной брат твоей матери, твой дядя.

— Разреши спросить: когда ты догадался, дражайший братец? — Рауд скривил губы в усмешке.

— Совсем недавно, к сожалению. Последний штрих — это неуклюжая попытка твоего отца выведать, стану ли я применять магию в нашем поединке. Но и до этого он наделал много ошибок, просто мне недоставало деталей, чтобы сложить мозаику. Магистр будто бы при мне обнаружил, что я отравлен болиголовом, но противоядие, которое он мне дал, готовится несколько часов. Он при мне влил яд в недопитый кубок, чтобы я почувствовал его запах, но перестарался: меру яда, достаточную для отравления, в вине не обнаружить. К тому же, если бы я выпил пятнистый болиголов, то проснулся бы обделавшийся, как младенец. Ты и сам знаешь симптомы. Что было в кубке, Вероника?

— Снотворное, — прошептала она.

— Далее: меч предков, который взяла Вероника. Меч не представляет ценности для обычного человека — такое оружие больше не применяется. Магистр передал меч тебе, как прямому наследнику. Он использовал его силу, разрубив дубовое кресло. Даже я этого не смог бы, не говоря уже о женщине. И еще: он выбрал в «Памяти предков» время, когда вы были вдвоем здесь, в этой комнате.

Мучительно застонав, Вероника закрыла лицо руками.

— Прости, прости, Марк…

— Он хотел, чтобы я возненавидел Веронику и это почти удалось. Его подвела поспешность, с какой он готовил обвинения. Ты ведь недавно объявился, Рауд? И магистр заспешил — он боялся, что мы успеем зачать наследника.

— Старый дурак, — прошипел Рауд. — А ты молодец, Марк. Да, ты всегда был умен. Но знаешь, все было просто. Ничего нового я не придумал: деньги, радости жизни, пылкие слова. Она такая же баба, как и все остальные. Плюс еще вот это.

Он достал из кармана стеклянный флакон, зубами выдернул пробку и опрокинул, выливая содержимое на пол. По комнате распространился резкий запах.

— Одной капли, дорогой брат, хватает на несколько дней, чтобы сучки теряли голову.

— Я предполагал нечто подобное, когда вспомнил опыты магистра. Значит, ему удалось синтезировать половой атрактант.

Вероника бросилась на Рауда, целясь пальцами в глаза. Он ударил ее в грудь, и она упала, опрокинув стул. Я не двинулся с места — лезвие меча было направлено мне в лицо.

— Чего я не пойму, дорогой брат, — с издевкой сказал Рауд, — так это зачем ты пришел. Все понял, во всем разобрался и пришел.

— Я пришел ради нее.

— Да, — согласился он, — это благородно. Совершенно по-дурацки, но благородно. Что ж, приступим, пожалуй. Отец, наверное, совсем меня заждался. Дорогая, мы ведь скрасим наследником его старость, а? Я, во всяком случае, очень постараюсь.

Я не стал ждать нападения. Сабля со свистом вылетела из ножен.

Рауд не спешил. Меч в его руке, казавшийся таким громоздким, словно сам управлял его рукой, отражая частые сабельные удары. Было видно, что Рауд несколько раз придержал клинок, не желая быстро закончить поединок. Он только усмехнулся, когда Марк попытался вырвать меч из его руки, легировав клинок.

— Да, мой милый, — усмехнулся он, — я знал, что мне далеко до тебя, но чтобы настолько! Скажи, когда устанешь — не хочу тебя излишне утомлять.

Вероника, прыгнув сзади, повисла у него на плечах. Рауд, выругавшись, подался назад, ударив ее спиной о камин. Застонав, Вероника сползла на пол.

Звон разбитого стекла заставил противников взглянуть в окно. Огромный черный ворон с лицом магистра рвался в комнату сквозь осколки стекол.

— А вот папаша, — почти пропел Рауд, — ему не терпится обнять обретенного сына. Ну, стало быть, пора заканчивать.

Он перешел в атаку и меч замелькал, дробя темноту мгновенными вспышками. Краем глаза Марк увидел, как Вероника, придерживаясь за стену, поднимается на ноги. Он едва успевал уходить от гудящего широкого лезвия, короткими ударами сбивая меч в сторону. Рука стала неметь, тело было словно чужое, двигалось тяжело, а воздух казался разреженным, будто в горах. Рауд финтом заставил его раскрыться. Удар мечом плашмя по плечу бросил Марка на колени.

Рауд увел меч за спину, разгоняя его для последнего удара, и тут Марк увидел, как на пути сверкающего, почти прозрачного лезвия, отведя назад руки и вытянув шею, встала Вероника.

— Прости, Марк…

Тонкая полоска пересекла ее горло почти над ключицами. Взметнулись в воздух срезанные золотые волосы.

— Нет! — закричал Марк.

Налившись тяжестью меч потянул руку Рауда вниз, к земле. Он еще смог, продолжая движение, вывести его из-за головы, но больше ничего сделать не успел. Полоса темной стали с пятнами ржавчины врубилась в половицы перед лицом Марка. Напившись крови, меч умер, став обычным куском металла. Рауд замер на мгновение, не в силах понять, что случилось. Марк, стоя на коленях, вытянулся в отчаянном выпаде, вгоняя клинок ему под подбородок. Утяжеленный пером конец сабли пронзил голову Рауда снизу вверх, пробил череп и, ломая кости, вышел наружу. Рауд повалился на бок, выламывая засевшим в половицах мечом куски дерева.

Вероника еще стояла, закрыв глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Затем тело девушки мягко опустилось на колени, голова, как срезанный бутон, скользнула с обнаженных плеч. Фонтан крови ударил из перерезанных артерий и опал, будто кто-то перекрыл кран. Марк бросился к обезглавленному телу. Он упал лицом на обрубок шеи, словно пытаясь остановить поток крови. Ему вдруг показалось, что если это удастся, Вероника будет жить… Он глотал ее кровь, давился и снова глотал. Она будет жить! Пусть хоть частички ее сохранятся в нем, и они по-прежнему будут вместе.

Мертвая тяжесть тела в руках привела его в себя. Марк осторожно опустил Веронику на пол. Губы стали скользкими от крови, лицо стянуло подсыхающей корочкой. Шорох за спиной заставил его оглянуться. Возле окна, зажимая рассеченную осколком стекла вену, умирал магистр.

— Я был не прав, — прохрипел он, — но это мой сын…

Марк не ответил. Он поднял меч и клинок засветился в его руке, как бы предлагая воспользоваться своей силой. Марк выломал из камина несколько кирпичей и укрепил в отверстии рукоять меча.

— Ты последний в роду, — прошептал магистр.

— Надеюсь, — ответил Марк.

Распахнув на груди рубашку, он приставил острие чуть ниже соска. Меч налился светом, словно подбадривая его. В сиянии пропали полустертые пятна ржавчины, и только присохшие капли крови Вероники темнели в узком желобе дола. Кровь, подумал Марк, свежая кровь — вот чего не хватало нам в борьбе с затянувшейся немощью. Клинок, сверкающий, будто только что вышел из рук мастера, покалывал грудь, холодил сознание близостью смерти. Стало трудно дышать, словно сталь уже пронзила грудь.

— Ты пережил нас всех, — сказал Марк и решительно подался вперед.

© А. Николаев, 2004.

МАГИЯ ЛЮБВИ

ДАЛИЯ ТРУСКИНОВСКАЯ

Пустоброд

Сваху Неонилу Игнатьевну принимали достойно — угощение выставили с хозяйского стола. По негласному и очень древнему уговору домовые для таких случаев могли пользоваться хозяйской провизией. Сам домовой дедушка, и впрямь приходившийся невесте дедушкой, Матвей Некрасович, за круглым столом из красивой заморской банки посидел недолго, сам ушел и сына, Гаврилу Матвеевича, увел. Все эти заботы о приданом — бабье дело.

Однако еще накануне, перед приходом свахи, наказал невестке Степаниде непременно посетить местожительство жениха и убедиться, что любимица Маланья Гавриловна будет там как сыр в масле кататься.

Неонила же Игнатьевна заварила такую кашу, что и сама уж была не рада. Она поспорила с другими свахами, что уж ей-то удастся оженить одного из наилучших в городе молодцов, Трифона Орентьевича. А он вступать в супружество что-то не больно желал, да еще его дед от нашествия свах крепко зазнался, одних гонял, других привечал и вообще потерял последнюю совесть.

Заклад был хороший, можно сказать, знаменитый заклад: соперницы-свахи поставили на кон восемнадцать наилучших городских кварталов вместе с обитавшими там невестами и женихами. Выиграй Неонила Игнатьевна — и все эти богатые дома будут ей принадлежать отныне и до веку, век же у домовых долгий, вчетверо, а то и поболее, против человечьего.

А рисковала она не более не менее как своим пребыванием в городе. Если дело кончится крахом — собирай, голубушка, пожитки и ступай куда глаза глядят.

Было над чем поломать голову…

Уже и безместный домовой — печальное зрелище. Он, конечно, может приткнуться и к кому попало, но большинство людей настроено против загадочного подселенца, будут травить и выживать. Того, что домовой принесет удачу и поможет в хозяйстве, они не разумеют. А безместная домовиха, при том, что среди домовых именно по части женского пола недостаток, — совсем уж жалкая картина. Уважения к ней никакого — это до чего же нужно дожиться бабе, чтобы в безместные попасть? Уходить из города, в котором почитай что вся жизнь прошла, скитаться по проселочным дорогам, по заброшенным деревням с заколоченными домами, побираться у автозаправок — тьфу!

Так что погорячилась Неонила Игнатьевна — и теперь сильно беспокоилась о своем дельце. С одной стороны, дед Трифона Орентьевича не говорил ни да, ни нет, а самого жениха она только раза два и сумела сманить с книжных полок, где он пропадал денно и нощно. С другой — Степанида Ермиловна, наученная Матвеем Некрасовичем, а, может, и свахами-соперницами, говорила кислым голоском и хвалилась, что-де дочка у нее нарасхват, и охота отдать замуж поскорее, потому что тогда можно женить сынка, Лукьяна Гаврилыча.

И к решающей встрече Неонила Игнатьевна приготовилась так, что лучше не бывает. И заговоры на удачу прочитала, и заветную ладанку надела, вот только отворить дверь ногой не удалось — не дверь там была, а молния.

Семейству Матвея Некрасовича хозяевами была предоставлена большая дорожная сумка в кладовой, ровесница хозяина, не иначе, с двумя широкими боковыми карманами, которые занимали дети, Маланья и Лукьян. Внутри Степанида Ермиловна обустроилась так, что любо-дорого посмотреть. Да еще к приходу свахи порядок навела. Хозяйская квартира тоже блестела-сверкала — домовиха умела подсказать хозяйке, когда отложить все дела и взяться за уборку, и сама на зубок пробовала все новомодные чистильные средства. Не стыдно было, набивая цену невесте, хоть дюжине свах показать!

То ли заговоры, то ли ладанка — что-то сработало. Старшие, покряхтев, сообщили, что они не против, и тогда Неонила Игнатьевна спросила девицу Маланью Гавриловну. Маланья Гавриловна отвечала, что из родительской воли не выйдет, а только хочет сперва вместе с матерью поглядеть, где ей жить придется.

Тут Неонила Игнатьевна и ахнула беззвучно.

Такого подвоха она не ожидала.

Конечно, у Трифона Орентьевича с хозяйством все в порядке. И можно в любой час гостям его показывать. Но как привести туда двух домових, когда жених еще своего согласия не давал? Это же что получится? Это же получится разборка с криком и визгом!

А визжать домовихи умеют. Этому искусству они с малолетства обучаются. А если допустить, что соперницы следят теперь за каждым шагом Неонилы Игнатьевны, то тут же кто-нибудь и объявится с любопытной рожей и наставленным ухом.

Пообещав, что вот этой же ночью и будет показан женихов дом, Неонила Игнатьевна убралась с миром, но далеко не ушла — тут же, в межэтажных перекрытиях, села и задумалась.

Думала она долго — и так, и сяк, и наперекосяк, а выходило одно — скандал.

Там, в перекрытиях, ее и обнаружил безместный домовой Аникей Киприянович.

Внизу, под лестницей, за батареей парового отопления был угол, куда нога человека не ступала, поди, лет сорок. И у самого пола на стене висели объявления: вон домовой дедушка из сорок пятой квартиры банного искал, сорок пятая была изумительно велика и хозяин додумался установить там сауну. Или вон в семнадцатую квартиру подручный требовался. Аникей Киприянович лишился хорошего хозяина, уехавшего из этого самого дома за границу, с новым не поладил, но дома покидать не стал — знал, что рано или поздно он кому-нибудь пригодится, жил под самой крышей, кормился доброхотством соседей, а занимался исключительно объявлениями: то в ближних домах развешивал, то здешние проверял, то ходил знакомиться.

— Ты что же это, кумушка? — изумился он. — Да этак об тебя споткнешься и ноги переломаешь!

— Ахти мне! — отвечала домовиха. — Ввязалась я сдуру в это дельце, а теперь вижу, что и костей не соберу!..

Аникей Киприянович сваху знал — и знал ее склонность к рискованным затеям.

— Кого с кем на сей раз сосватала, кума? Давай, винись!

Это он имел в виду давнее дельце — прослышала Неонила Игнатьевна, что на окраине-де семейство деревенских домовых обосновалось, а у них на выданье Ульянка. И, не спросясь броду, да бух в воду. Поспешила, полетела предлагать девице Ульянке в женихи Сидора Кузьмича. А как охнула Ульянкина мать, да как взрычал Ульянкин батя, да как вышел к старшим дородный добрый молодец Ульян Панкратьевич — так и вылетела пулей, и неслась наскипидаренным котом среди бела дня по улице!

— Ох, Аникеюшка…

— Ну, ну?

— Ох, Аникеюшка!..

Долго бился безместный домовой, пока вытянул из свахи правду. А как вытянул — поскреб в затылке.

— Хочешь, кума, я тебя научу?

Неонила Игнатьевна уставилась на него с невыразимой надеждой.

— Но с условием, — продолжал Аникей Киприянович. — Я тебе извернуться помогу, а ты мне место хорошее приищи.

— Да слыханное ли дело, чтобы сваха место искала? — удивилась домовиха.

— А коли неслыханное, так тоскуй дальше, я пошел.

Словом, сговорились.

* * *

Первым делом поспешили эти заговорщики к дому, где жил Трифон Орентьевич с дедом.

По дороге сваха обстоятельно расписала помощнику, в которой квартире кто из домовых прописался. Эти квартиры им были без надобности — а следовало очень быстро изучить другие, еще домовыми не освоенные. И желательно на том же этаже, лучше всего через стенку от Трифона Орентьевича.

Такая квартира сыскалась. Забравшись туда, Неонила Игнатьевна и Аникей Киприянович прямо онемели. Судя по всему, здешний хозяин зарабатывал бешеные деньги. На стенках пустого места не было — ковры, да картины, да всякие диковины, да горка с фарфором и хрусталем, да шторы оконные чуть ли не из церковной парчи!

— Ну, вот сюда и приведешь, — решил Аникей Киприянович. — Давай, разглядывай, что тут и как, а то опростоволосишься.

— А потом?

— А потом девка будет уже замужем, — резонно отвечал советчик. И то верно — развода у домовых нет.

В назначенную ночь сваха повела невесту с ее матерью смотреть новое местожительство. Вела с трепетом — накануне она опять уламывала Трифона Орентьевича, пока он не сбежал в книжки, а дедушка Мартын Фомич на сей раз был помягче и даже изъявил желание ознакомиться с росписью приданого. Если бы он случайно наткнулся в своем доме на Степаниду Ермиловну и Маланью Гавриловну, если бы понял, что сваха плетет козни, — хрупкое согласие разлетелось бы в мелкие ошметочки.

Шли межэтажными перекрытиями, а сзади на всякий случай крался Аникей Киприянович — мало ли что…

И прав оказался безместный домовой — его помощь-таки потребовалась.

На самых подступах к богатому жилью сваха услышала шаги и замерла. Не могло ж такого быть, чтобы они вдвоем не учуяли в той квартире присутствия домового! И, тем не менее, тот, кто брел навстречу, был именно домовой.

— Кто это? — прошептала Степанида Ермиловна. — Уж не вор ли?

Воровство среди домовых встречается крайне редко, однако бывают недоразумения. Решают их сходкой, и виновник торжества, если только действительно виновник, получает по первое число — могут и ухо откусить. Не сгоряча или со зла, а чтобы все видели, с кем имеют дело.

— Ахти мне! — шепотом же отвечала сваха. — Нишкни, кума, сейчас увидим…

Три домовихи прижались друг к дружке, готовые разразиться бешеным визгом.

Тот, кто вышел им навстречу, вид имел до крайности унылый и жалкий. Так обыкновенно выглядит безместный домовой, пришедший в город издалека, оголодавший, нечесаный и еле волочащий ноги. Сходство усугублялось палкой, о которую он опирался, и не палкой даже, а целым посохом. Да еще тощим узелком за спиной.

Увидев домових, этот странник вздохнул, покачал головой и еще раз вздохнул, хотя полагалось бы какое-никакое приветственное словцо молвить. А тут и Аникей Киприянович подоспел.

— Ты кто таков? — строго спросил безместный домовой бродячего домового.

— Твое какое дело? — уныло огрызнулся тот. — Брожу вот, места себе ищу, да повымерли людишки, все повымерли…

— Как это — людишки повымерли? — чуть ли не хором спросили сваха и ее помощник.

— А кто их разберет? Куда ни глянешь — нет хозяев, дома пустые стоят, в квартирах — один сор, а раньше-то и столы, и стулья, и кровати водились! Куда ни пойду — всюду одно, так и странствую… И вы ступайте, ничего более в мире хорошего нет…

— В своем ли ты уме, дядя? — удивился Аникей Киприянович.

— В своем, в своем! — обнадежил странник. — Вот за версту слышно было, тут квартира знатная (от мотнул башкой, показывая себе за спину, и сваха с ужасом поняла, о которой квартире речь). Сунулся туда, думал, с хозяином полажу. Какое! Ни тебе хозяина, ни обстановки! Как словно перед моим приходом все вынесли!

— А… а жених?.. — спросила изумленная Степанида Ермиловна.

— И с женихом вместе.

— Ахти мне… — прошептала потрясенная сваха и села, потому что ноги больше не держали.

— Ты ври, да не завирайся! — прикрикнул Аникей Киприянович. — Я сам здешний домовой дедушка, знаю, кто приехал, кто уехал! Вон домовихи пришли женихово жилье смотреть, а ты их пугаешь!

— Кабы врал… — тоскливо произнес странник. — Не домовой ты дедушка, а самозванец. Не знаешь, кто в доме живет, а кто съехал. Пусти, побреду далее…

— А ну, пошли вместе! — закричал Аникей Киприянович. — Хочу своими глазами увидеть, как это в богатой квартире вдруг все пропало! Она хоть и не моя, хоть пока и без домового, а твердо знаю — никто оттуда не съезжал! А вы, красавицы, погодите тут.

И поспешил по перекрытиям к вентиляции, а странник, в очередной раз вздохнув, поплелся за ним. И в знатную квартиру они заглянули одновременно.

— Что за притча! — воскликнул безместный домовой.

— Пойдем, я тебе другие комнаты покажу, всюду одно и то же, — предложил странник.

И точно — квартира была пуста, один сор на полу.

— Как же оно стряслось? — сам себя спросил потрясенный Аникей Киприянович. — Не собирались же отсюда съезжать!

— Не собирались, а съехали. И давно. Гляди, и паук вон сдох.

— Как — давно? Что ты врешь? Двух дней не прошло, как я сюда заглядывал!

— Каких тебе двух дней? Тут уж долгие годы никто не жил! А сказывали, квартира богатая, добра много! Врут! Неладное с этим городом творится! Я отсюда прочь пойду, да и ты уходи.

Странник подумал и значительно добавил:

— Пока жив.

— Тьфу на тебя… — совсем растерявшись, сказал Аникей Киприянович. И вслед за тяжко вздыхающим странником побрел к вентиляции.

То, что случилось, никак у него в голове не укладывалось. Сам же видел!..

— Сам же видел… — пробормотал он.

— А трогал? — осведомился странник.

— Не-е…

— Трогать надо. Это тебе отвод глаз был — будто тут богатое житье.

— Кто ж его, отвод глаз, сделал?

— А ты не понял?

— Не-е… — Аникей Киприянович совсем присмирел.

— А кикимора.

— Кто, кикимора? Они ж на деревне!

— В город, видать, подались. Глаза отвести — это они мастерицы. Кроме кикиморы — некому…

Когда домовихи увидели унылую рожу странника и растерянную — Аникея Киприяновича, сваха тоненько взвизгнула «ой!»

— Вот те и ой, — буркнул безместный домовой. — Убираться отсюда надобно. Кикимора завелась, и…

Увидев приоткрывшиеся рты, он решительно заткнул уши, и правильно сделал — домовихи так завизжали в три глотки, что весь дом вздрогнул.

А потом пустились наутек.

Ни о каком осмотре жилья уже не было и речи.

* * *

Вражда между кикиморами и домовыми не то чтобы совсем из области преданий, но, скажем так, имеет исторические корни.

Домовые сжились с людьми, называют их хозяевами, блюдут их интересы. Кикиморы же, наоборот, вредят. Все они — старые девки, никому не нужные, и коли одной из десятка посчастливилось, набредя в лесу на холостого и не шибко умного лешего, стать лешачихой, то прочие девять, маясь своим девическим состоянием, копят злобу и пакостят, где только могут. Особенно от них достается молодым хозяйкам — раньше пряжу путали, ткацкий стан разлаживали, молоко заставляли киснуть буквально на глазах, а также метили домашний скот, выстригая шерсть на боках. Иная вредная кикимора могла и девичью косу серпом отхватить, за что изгонялась знающим человеком в лес, на сухую осину, там и висела лет по десять и более, до полного отощания, скуля и воя на ужас всему лесному населению.

Теперь, когда бабы не прядут, не ткут, коров не доят, скота не держат, кикиморы заскучали. Они, устроив себе жилище в печной трубе, хнычут там целыми ночами. Задобрить их сложно — им бы мужика справного, а где его взять? Домовые этих красавиц, понятное дело, гоняют, и даже успешно гоняют. Но попадется кикимора поумнее — может и домового из дому выжить вместе с хозяином…

А, главное, искать в их поступках хоть какую-то логику — безнадежное дело.

Вот поэтому ни Аникей Киприянович, ни Неонила Игнатьевна, ни невестина мать с невестой даже не задумались, какой прок кикиморе в этом отводе глаз. Шкодит — и точка.

И Неонила Игнатьевна даже вздохнула с облегчением — свахи-соперницы, узнав про вмешательство кикиморы, наверняка отнесутся к делу с пониманием и отменят битье об заклад. Даже с определенной бабьей радостью отменят — все они обломали зубы об Трифона Орентьевича с его дедом, так что проказы кикиморы были бы неплохим наказанием для несговорчивого жениха! И даже слушок пустить можно — что жених-де уже кикиморой попорченный! Недоглядел деде — а они и того!

А вот Маланья Гавриловна, которую мать чуть ли не в охапке вытащила из заколдованного дома, призадумалась.

Она была девицей на выданье, а ничего домовихе так не хочется, как замуж. Опять же, девок у домовых мало, выбор женихов препорядочный, за кого попало девку не отдадут, и Малаша уже настроилась на лучшего в городе жениха.

Она еще не любила его — должна была полюбить при встрече. Однако уже видела в нем мужа. И то, что Трифон Орентьевич попал в беду, ее огорчило.

Пока сваха со Степанидой Ермиловной ахали, охали, причитали да клялись, что ноги их в этом доме больше не будет, а Аникей Киприянович благоразумно смылся, Малаша тихонько подошла к страннику. Тому, видать, было все равно, куда направить стопы, раз он без всякого движения стоял неподалеку от галдящих домових.

— А что, дедушка, — почтительно обратилась она, — кикимора только глаза домовым отводит, или чего похуже может натворить?

— Домовым? — уточнил унылый странник.

— Домовым.

— А не ведаю. Сейчас нам вот глаза отвела, а потом, может, дымоход заткнет, с нее станется.

Даже не задумавшись, откуда бы в доме с центральным отоплением взяться дымоходу, юная домовиха продолжала расспросы.

— Что же этот Мартын Фомич от кикиморы избавиться не может? Ведь к ним ни одна невеста не пойдет, коли там кикимора угнездилась.

— А кто его разберет…

— А ты не слыхал ли, дедушка, как ее извести? Может, наговор прочитать надо? Или можжевеловым дымом покурить?

— Почем я знаю!

Малаша задумалась.

— Послушай, дедушка! А какая она из себя? Большая, маленькая?

Странник поскреб в затылке.

— Разные, поди, бывают, — уклончиво отвечал он. — Я вот одну видывал — так с тебя ростом, пожалуй, была. Такая неприбранная, простоволосая.

— С меня? — и тут Малашенька, невольно поправив на голове платочек, крепко задумалась.

О том, что все кикиморы — старые девки, она знала. Так не пакостит ли здешняя, чтобы хорошую невесту от Трифона Орентьевича отвадить да самой за него замуж пойти?

— А лицом какова?

— Уймись, девка. Я на ее рожу не смотрел, — уже не очень вежливо отвечал странник.

И Малаша поняла, что кикимора, возможно, даже попригляднее домовихи будет. А что старая девка — так это потому, что их много развелось.

О том, кто и для чего рожает кикимор в таком количестве, вмиг ставшая ревнивицей Малаша даже не задумалась.

Она вспомнила, как нахваливала жениха Неонила Игнатьевна, и увидела его перед собой как живого — красавчика писаного, собой крепенького и нравом приятного.

Такого жениха нельзя было уступать приблудной кикиморе! Он, бедненький, поди, и не понимает, кто вокруг него петли вьет!..

То, что пришло Малаше на ум, было для домовихи отчаянной смелостью. Она вдруг решила отыскать жениха и открыть ему глаза на разлучницу. И пусть этот Трифон Орентьевич после попробует на ней не жениться!

Время было ночное, однако совсем немного оставалось до рассвета. Понимая, что мать вот-вот возьмет ее за руку и поведет из женихова дома прочь, Малаша бочком-бочком, да в щелку, да подвалом, да в неизвестно куда ведущую трубу — так и скрылась.

И не слышала, как сваха с матерью заголосили наперебой:

— Ахти мне! Кикимора невесту унесла!..

* * *

Аникей Киприянович хотел немного отсидеться в подвале, а потом уж пробираться в тот дом, где имел местожительство на чердаке. Он порядком испугался кикимориных шкод и затаился тихо, как мышка. Так бы и сидел, думая о своем, но вдруг услышал легкие бабьи шаги.

Аникей Киприянович стал отступать, но шаги его преследовали и по межэтажным перекрытиям, и по вентиляционной шахте. Это оказалось настолько страшно, что он тихонечко заскулил. Злая и голодная кикимора шла по его следу — а ростом эти твари бывают даже с человека, так ему рассказывала давным-давно бабушка. Схрумкает — и не подавится!

Стоило заскулить — шаги стихли. Очевидно, кикимора сообразила, где прячется домовой, и изготовилась к прыжку.

— Ты меня не тронь! — негромко, но по возможности внушительно предупредил домовой. — Я вот наговор скажу — и тебя отсюда ветром вынесет!

Никакого наговора он, понятное дело, не знал.

— А ты не грозись, тетенька! — отвечал дрожащий девичий голосок. — Я тебе за жениха глазенки-то повыцарапаю! Ишь, ловкая нашлась — чужих женихов отбивать!

— Какая я тебе тетенька?!?

Тут воцарилось молчание. Оба собеседника боялись пошевелиться.

— Это ты, Аникей Киприянович, что ли? — первой догадалась Малаша.

— Маланья Гавриловна?

Они поспешили друг к дружке.

— Как же ты, Аникей Киприянович, не заметил, что к тебе в дом кикимора забралась? — укоризненно спросила Малаша. — Она, поди, на моего жениха глаз положила и всех, кто свататься затеет, будет пугать.

Тут только безместный домовой вспомнил, что корчил из себя одного из здешних домовых дедушек.

— Так она же след путать умеет, — выкрутился он. — И может голодная хоть полгода, хоть год сидеть.

— Так что же — она тут у тебя уже год сидит? Так за год же она с моим женихом спутаться могла! — закричала Малаша. — А дуре-свахе и невдомек!

— Тихо ты, девка! — прикрикнул Аникей Киприянович. — Откуда я знаю, что у кикиморы на уме? Коли она уже старая, ей, может, женихов дед, Мартын Фомич, полюбился?

— Пошли разбираться, — решительно сказала Малаша. — Вдвоем не так страшно.

И оказалось, что домовиха прекрасно запомнила дорогу в богатую квартиру, которая внезапно оказалась самой что ни на есть разоренной.

— Трифон Орентьевич! — позвала Малаша и выглянула из вентиляции.

Зарешеченная дырка выходила на кухню, и сперва Малаша, а за ней и Аникей Киприянович увидели: вся мебель на месте и даже оконные занавесочки сверкают белизной.

Они спустились так, как умеют спускаться по стенам только домовые, используя вместе ступеньки любую трещинку и даже завиток узора на обоях.

— Что за диво! Все, как было! И ковер вон! И ваза! — приговаривал Аникей Киприянович, ступая по паркету из натурального дуба.

— Ты их позови, — велела Малаша. — Сперва Мартына Фомича, а потом Трифона Орентьевича.

Безместный домовой прекрасно знал, что никто ему не отзовется, но исправно голосил, пока не стало ясно — хозяева в отсутствии.

— А не похитила ли их кикимора? — предположила Малаша.

— Для чего бы? — удивился было Аникей Киприянович, но вдруг вспомнил всю суету со сватовством, вспомнил Неонилу Игнатьевну, и решил, что лучшего способа помочь ей просто на свете нет. — А что? Очень даже может быть! Я слыхивал, что кикимора со злости и выкрасть домового может.

— А потом?

— Потом мучает. Щиплет, теребит, шерсть ему дерет, — страшным голосом врал Аникей Киприянович.

— Ахти мне! Так спасать же надобно!

— Уже не спасешь. Пойдем-ка лучше, мать твою отыщем со свахой, да всех предупредим, что в доме кикимора шалит.

Аникей Киприянович рассчитал разумно — чем больше тумана теперь напустить вокруг этого сватовства, тем больше надежды, что свахи-соперницы расторгнут договор, и Неонила Игнатьевна не пострадает. А, кстати, если свахи испугаются и какое-то время не станут сюда более соваться, глядишь, разборчивый жених и одумается. Тут-то Неонила Игнатьевна его и сцапает!

Он только не мог понять — что же происходит на самом деле в этой странной квартире. Если кикимора — чего она тут забыла? Ведь коли она принялась бы отводить глаза здешним хозяевам — они бы давно съехали. А вот живут же, из спальни хозяйский храп доносится, в детской тоже кто-то сопит…

Выведя утирающую слезки Малашу, сдав ее с рук на руки перепуганной матери, Аникей Киприянович тихонько дернул Неонилу Игнатьевну.

— Доведешь их до дому — и жди меня под лестницей, — приказал беззвучно, однако внушительно.

Сам он хотел подождать, пока домовихи отойдут подалее, и тогда уж пуститься в дорогу. Кроме того, что следовало оправдывать свое вранье, домовой просто не хотел слушать бабьи причитания. Иная домовиха так расхнычется, что хуже всякой кикиморы…

Он неторопливо двинулся вдоль стенки, соображая, с кем бы из стариков посоветоваться о странном деле. И споткнулся о вытянутые ноги.

Привалившись к стене и закрыв глаза, сидел странник и тяжко дышал.

— Да ты никак помираешь! — схватился Аникей Киприянович и уложил страдальца плашмя.

— Тяжко… — прошептал странник. — Пусто… Никого не вижу…

— А слышишь?

— Слышу…

— Ты продержись немного! Сейчас я позову кого-нибудь, в тепло тебя отнесем, вылечим! — пообещал Аникей Киприянович и понесся через асфальтовую дорожку и газон в магазин-стекляшку, где вполне мог жить кто-то из своих. Магазин — такое место, где простые женщины работают, которые еще понимают необходимость домовых и угадывают их присутствие, там и еды на тарелке в углу оставят, и по праздникам — рюмочку…

Магазинный домовой был ему незнаком. Обнаружил его Аникей Киприянович занятого делом — дохлую мышь на двор выволакивал.

— Развелись, спасу нет! — пожаловался магазинный. — Их ядом травят, а яд неправильный попался, они от него только толстеют.

— А эта от обжорства, что ли, померла?

— А эта в ловушку попала. Я на них ловушки ставлю там, где не видно.

Аникей Киприянович растолковал, что на дворе, у стенки, того гляди, покойник образуется.

— Может, его просто-напросто покормить следует? — предположил весьма упитанный и кругломордый магазинный. — Сейчас ко мне заведем, у меня тут всякого добра — прорва!

Подхватив странника с двух сторон, они через щель, образовавшуюся между квадратными бетонными блоками, дорожкой выложенными вокруг магазина, и магазинной стеной, втащили его на склад.

— Ну, выбирай, чего душеньке угодно! — щедро распорядился магазинный.

— А чего выбирать? Пустота одна… — прошептал странник. — Стенки голые, пыль на полах… одни запахи остались…

— Какие еще голые стенки? — магазинный обвел взглядом свое хозяйство и вдруг дико заорал:

— Обокрали!!!

* * *

Впоследствии, вспоминая эту диковинную историю, Аникей Киприянович очень удачно изображал в лицах, как вопил магазинный и как сам он, увидев взамен ящиков и стеллажей с товаром полнейшую пустоту, тряс башкой и протирал глаза. А с особым удовольствием и успехом — что было потом.

— Бежать, бежать скорее, искать воров, ловить, хватить! — голосил магазинный. — Может, еще недалеко утащили! Телефон у заведующей! В милицию звонить!

Подвал был длинный, в конце имелась дверь, очевидно, открытая, потому что именно к ней понесся магазинный и вдруг его что-то отбросило. Башка его мотнулась, он шлепнулся на мохнатый зад и схватился рукой за лоб.

Аникей Киприянович поспешил на помощь.

— Тут кто-то есть, — заплетающимся языком сообщил магазинный. — К двери меня не пускает. Ступай ты, может, тебя пропустит…

— Ага, и меня по лбу благословит! — огрызнулся Аникей Киприянович и стал мелкими шажками продвигаться к двери, и не просто так, а в стойке кулачного бойца — левым боком вперед, левая согнутая прикрывает грудь, правая готова сверху нанести крутой и стремительный удар, при удаче стесывающий вражий нос вровень со щеками.

Именно потому, что он двигался медленно, то и не пострадал, а уперся плечом в нечто плотное, хотя и незримое. Тут только до него дошло, что в дело опять вмешалась кикимора и отвела всем глаза. Ощупав незримое, он установил, что это край железного стеллажа, на котором стоят пакеты и банки.

— Эй! Ты того, не волнуйся! Ничего не украдено! — сообщил Аникей Киприянович магазинному. — Это нам кикимора глаза отвела…

Сказал он это — и задумался.

Выходит, кикимора за незваными гостями следом поплелась?

И на кой ей это все нужно?

— Отродясь у меня тут кикимор не бывало, — обиженно отозвался магазинный. — Я за порядком круто слежу! Кабы завелась бы — я бы всех на помощь позвал, а ее выставил!

— Кого это — всех?

— А тут у нас общество, — сообщил магазинный. — В соседних домах довольно много домовых завелось, мы на чердаке собираемся, это зовется сходка. Кикимора никому не нужна, мы бы ее всем миром выперли!

Аникей Киприянович знал, что у домовых нет такой привычки — что-то делать всем миром. Впрочем, кикимора — такой подарок, что ради нее, пожалуй, и самые сварливые домовые дедушки объединят усилия.

— Иди к старшим, собирай сходку, — сказал Аникей Киприянович. — А пока хоть наощупь нужно чего-то сыскать и найденыша покормить, пока не помер. Где тут у тебя ну хоть печенье в пакетах?

Растирая правой лапой пострадавший лоб, а левой ведя вдоль края стеллажа, магазинный пошел искать печенье.

— Морок это, — вдруг сообщил странник. — Нет тут печенья и не будет.

— Точно, нет печенья… — удивленно подтвердил магазинный. — Это что же делается?!

Аникей Киприянович опустился рядом с ним на корточки и крепко встряхнул за плечи.

— Будешь под лапу говорить — пасть порву, — тихо, но увесисто пообещал он. — Ишь, разболтался, покойник!

— Ты меня не трожь… — прошипел странник. — Меня обижать не велено…

— Кем это не велено?

— А не помню, — основательно подумав, произнес странник, и по роже было видно — прекрасно помнит, но скрытничает.

— Ну, ладно… — Аникей Киприянович выпрямился. — Ну-ка, брат магазинный, помоги мне найденыша обратно на двор вытащить! Обижать его не велено! Ну так и кормить тоже не велено!

— Погоди… — магазинный обшаривал полки. — Тут у меня шпроты, тут сардины…

— Потом банки сочтешь. Бери его слева, а я справа.

Через ту же щель они выволокли странника и уложили на травку.

— Пусто, сыро… — пробормотал тот.

— На кой хрен ты с ним связался? — безнадежно спросил магазинный. Но Аникей Киприянович, не отвечая, полез обратно в щель.

Как он и думал, магазинный склад был виден во всех подробностях.

— Ступай сюда! — крикнул он. — И гляди внимательно, все ли на месте!

Магазинный ворвался на склад и ахнул.

— Как это у т-т-тебя получилось? — спросил, теряя и вновь обретая дыхание.

— Беги, собирай своих, — велел Аникей Киприянович. — А я этого постерегу. Близко подходить уже не стану. Кто это диво разберет — вроде помирает, а никак не помрет и вон что творит…

— Да что ж это за диво такое? — уже предчувствуя ответ, без голоса произнес магазинный.

— Сдается мне, что это мы с тобой кикимору изловили…

* * *

Деревенские домовые хотя и плохо знают повадки нежелательной соседки, однако ни разу ее на превращении в мужской пол не ловили. А городские домовые уже не знают, какой пакости ожидать, и потому ожидают всех пакостей разом. С другой стороны, вот вычитал Трифон Орентьевич в книгах не шибко длинное, но ученое слово «мутация». И как сели разбираться — так и обнаружили, что городской домовой от деревенского уже заметно отличается — шерстка шелковая, особенно у домових, у которого растут усы — так длинные и упругие, как у холеного кота, и уши как-то иначе торчат.

Сказалось, видимо, и то, что городским очень хотелось чем-то отличаться от деревенских родственников.

А раз с домовыми приключилась эта самая мутация, то почему бы ей не приключиться с кикиморой? Раньше не умела мужиком перекидываться, а теперь вот выучилась. И ведь ее, заразу, от домового не отличить! Правда, домового тощего и изможденного, а такие встречаются очень редко. Но на то, чтобы упитанность изобразить, у проклятой кикиморы, надо думать, сил уже недостало.

Так рассуждало высыпавшее из квартир на улицу незримое для человека население.

К тяжко дышащему страннику близко подойти боялись — следили за ним из углов и щелей, строили домыслы и догадки, иной домовой помоложе кидал в него камушком и получал за это от старших подзатыльник.

— Кто эту дрянь сюда приволок — тот пусть и уволакивает! — распорядился домовой дедушка Анисим Клавдиевич. — Эй, ты, безместный! Твоя ведь работа!

— Так я ж ее из дома выманил, на двор доставил! — отбивался Аникей Киприянович. — Кабы не я — она так бы и шкодила в доме!

— Пришибить ее, и точка! — перебегая с места на место, убеждал каждого поодиночке сварливый Евкарпий Трофимович. — Раз уж попалась нам в лапы — беспременно пришибить. А как дух испустит — сразу к ней ее натуральный облик вернется!

Почтенный домовой дедушка Мартын Фомич не столько вопил, сколько поглядывал по сторонам — вот-вот должны были появиться люди.

Дом, из которого Анисим Клавдиевич с риском для жизни, как ему теперь уже казалось, вытащил кикимору, уже был разбужен до срока совместным визгом трех домових. Мартын Фомич знал, что люди с утра что-то больно суетились, нервничали, и очень не хотел, чтобы такой вот нервный и недоспавший человек случайно вмешался в сходку. Заметить домового в кустах и в траве мудрено, и даже на куче гравия мудрено, и с асфальтом он уже научился сливаться, но голоса-то не спрячешь!

— Ступал бы ты прочь, — посоветовал он Аникею Киприяновичу. — Как ты смоешься, так и они угомонятся.

— А кикимора?

— Жалеть ты ее, что ли, вздумал? Все одно помирает.

— А коли притворяется?

— Хм… Ну, ты все равно ступай. Сами разберемся. Где живешь-то?

— За Матвеевским рынком.

— Ого… Ишь откуда забежал… А чего у нас в доме ночью искал?

— Да вот мимо пробегал, как-то оно вышло… притомился… — забормотал безместный домовой, но Мартын Фомич был сметлив.

— Невесту нам сватали из-за Матвеевского рынка. Уж не по этому ли дельцу ты приходил? — он задумался, почесал в затылке, и тут его осенило. — Понял! Раскусил! Это ты нарочно все затеял, чтобы нашего жениха опорочить! Да ведь как станет известно, что мы из дому кикимору изжить не можем, так ни одна девка за него не пойдет!

И кинулся домовой дедушка с кулаками на Аникея Киприяновича.

Домовые нередко схватываются драться, но там, где никто их забаве не помешает. Правила драки у них довольно расплывчаты. Давным-давно, еще в пору деревенского житья, они были более определенными: одно дело, когда домовой дедушка защищает свое жилье, и совсем другое — когда пришлый домовой на это жилье покушается. Но один закон соблюдается свято: людей в свои разборки не путать!

Так что побоище на обочине асфальтовой дорожке можно объяснить только временным помешательством умов от вторжения кикиморы.

Прочие домовые сразу не сообразили, из-за чего лай и склока, потому с изумлением наблюдали за дракой, не решаясь вмешаться и развести буянов по углам.

И тут явился наконец виновник всей этой катавасии — тот, из-за кого сваха Неонила Игнатьевна билась об заклад с соперницами и затеяла свой хитросплетенный обман. Явился молодой домовой, ходивший пока в подручных у родного деда, — сам Трифон Орентьевич, наизавиднейший жених во всей округе.

— Дед, ты сбрендил? — с тем Трифон Орентьевич решительно отпихнул Аникея Киприяновича, а Мартына Фомича поймал в охапку.

— Пусти! Пусти, крысиный выкормыш! — верещал дед. — Я ему все кости переломаю! Ишь, чего удумал! Кикимору в наш дом подсадил!

Вот как преобразилось событие в голове у шибко взволнованного домового дедушки.

— Кикимор не бывает, — строго отвечал внук. — Это одни предрассудки деревенские.

— Ни хрена себе предрассудки! Вон же она лежит, кикимора!

— Где?

— Вон, на травке!

— Не вижу никакой кикиморы.

И точно, пока домовые дрались, помирающий странник подхватился и убрел куда-то.

— Морок! — воскликнул Анисим Клавдиевич. — Я ж ее своими глазами видел! Вот тут лежала и кряхтела!

— Кто? Кикимора? — уточнил Трифон Орентьевич. — И как же она выглядела?

— Да вроде… — Мартын Фомич задумался. — Вроде нашего дедушки Феодула Мардарьевича. Такая же ветхая. Только вся в клочьях…

— То есть, кикимора была с лица как мы, домовые? — продолжал следствие Трифон Орентьевич.

В отличие от прочих городских домовых, редких домоседов, он за недолгую свою жизнь успел постранствовать, побывал в деревне и даже ездил дважды на автомобиле, потому с его жизненным опытом считались и старики.

— С лица — да. Это она так перекинулась! — сообразил магазинный.

— Я ты, дядя, когда-либо кикимору видел? Не перекинутую?

Оказалось, что нет, и никто из присутствующих тоже не встречал.

— Так, может, это и был домовой?

— А глаза кто тогда отводит?!

Услышав, как на складе исчез и снова возник товар, Трифон Орентьевич крепко задумался.

— Значит, безместный домовой из-за Матвеевского рынка при вашей кикиморе состоял? — уточнил он. — И где же тот домовой?

Но Аникея Киприяновича, понятное дело, уже не догнали…

* * *

Матвеевский рынок был по человеческим понятиям далеко — сперва на трамвае до вокзала, потом оттуда на другом трамвае. Но если у кого ноги здоровы и нет нужды тащить кошелку с дешевыми продуктами, то можно и пешком напрямик. Домовые транспортом не пользовались, разве что у кого брат-сват пошел с горя в автомобильные. Да и то — скорее ради баловства. Куда домовому путешествовать? На какие курорты?

Трифон Орентьевич прикинул — кто из знакомцев обитает за Матвеевским рынком. Очень его заинтересовала вся эта история с беглой кикиморой. То все в книжках про диковины вычитывал, а то — вон она, диковина, сама в гости пожаловала. И, потолковав еще с молодым домовым дедушкой Никифором Авдеевичем, обнаружил: знают они оба из тамошнего населения только сваху Неонилу Игнатьевну.

Женатому Никифору Авдеевичу сваха была уже не страшна. А вот Трифон Орентьевич призадумался — уж больно настырно она его домогалась, девку какую-то ему на шею пыталась навязать. А что за девка может жить за Матвеевским рынком? Безграмотная какая-нибудь, с кем разумного разговора не заведешь, а только приставить ее мертвую паутину обчищать и подгоревшие сковородки по ночам надраивать…

Однако любопытство оказалось сильнее неприязни к свахе и ее девке. Трифон Орентьевич собрался в дорогу.

Возня с книжками принесла ему ту пользу, что он немного освоил географию и выучился читать планы городов. У хозяев были хорошие автомобильные атласы, был и отдельный план, изданный для туристов и очень подробный. Трифон Орентьевич ночью расстелил его в кабинете, поползал по нему, сколько требовалось, и срисовал на бумажку маршрут до Матвеевского рынка. А на следующую ночь и отправился.

Домовые, как кошки, умеют перемещаться очень быстро, но на небольшое расстояние — дыхание у них короткое. Трифон Орентьевич был еще слишком молод, чтобы от быстрого шага за сердечко хвататься, но берег себя, двигался где — шажком, где — короткими перебежками. Рынок обошел чуть ли не за три версты — ходили слухи, что там обосновалась колония совсем уж одичавших безместных домовых, зовущих себя рыночными, и питаются они всякой дрянью, а говорят так, что не сразу и поймешь. Нравы, сказывали, у них мордобойные.

За рынком было уже попроще — начинались деревянные дома с печками, а там чуть ли не за каждой печкой свой брат домовой проживает. На первом же дворе Трифон Орентьевич переполошил сторожевого барбоса, вылез готовый к труду и обороне местный домовой дедушка, а дальше, слово за слово да от двора ко двору, к рассвету Трифон Орентьевич добрался до свахиной квартиры.

Неонила Игнатьевна обитала у доброй старушки. Старушка, впрочем, была убеждена, что подкармливает домового дедушку, а не домовиху-сваху. Правда, казалось ей странным, что не ведется никакой войны ни с тараканами, ни даже с пауками, о чем она особо просила, выставляя в особый уголок в чулане блюдечко с молоком. Откуда старушке было знать, что гонять тараканов — мужское занятие! А пауков Неонила Игнатьевна откровенно побаивалась.

Жила эта наивная старушка на втором этаже, третьего не было, а только чердак. Оттуда можно было попасть в чулан — так Трифону Орентьевичу и растолковали. И он спокойно двигался по указанному маршруту, когда из-за чердачной рухляди услышал приятный голосок:

— Неонила Игнатьевна! А я тебя заждалась!

Он остановился.

— Я это, Малаша, не бойся! — продолжал голосок. — Что же ты? Разведала? Узнала?

Трифон Орентьевич чуть вслух не охнул — девку из-за Матвеевского рынка, которую ему сватали, тоже звали Маланьей!

— Что ж ты встала в пень, Неонила Игнатьевна? Я одна пришла, без мамки! Не бойся!

Трифон Орентьевич понял, что сваха чем-то против невестиных родителей согрешила.

— Кхм… — он насколько мог тоненько прокашлялся.

— Неонила Игнатьевна! — девка Маланья полезла из своей засады навстречу. — Просквозило тебя, что ли? Так сейчас пойдем к тебе в чуланчик, травками полечимся! И все мне расскажешь! Судьба мне или не судьба быть за Тришенькой?

Трифон Орентьевич понял — она! Она самая!

И ведь как ласково выговорила «Тришенька»!

Хотя до свадьбы таращиться на невесту не полагается, но, во-первых, еще неведомо, будет та свадьба или нет, а во-вторых, дело такое, что не до старинного вежества. И Трифон Орентьевич решительно шагнул навстречу девке.

— Ахти мне! — воскликнула Малаша. — Ты кто еще таков? Откуда взялся?

— К свахе по своему дельцу пришел, — честно отвечал Трифон Орентьевич. — А свахи, как я погляжу, и нет.

— Вот и я ее жду. Она как к бабке Бахтеяровне убрела, так и пропала.

— А что за бабка Бахтеяровна? — очень удивленный странным восточным прозванием, полюбопытствовал Трифон Орентьевич, во все глаза пялясь на Малашу.

Девка была как раз такая, что хоть сию минуту женись. Росточком маленькая, ладненькая, кругленькая, с виду — настоящая домовитая домовиха, и глазки этак живенько поблескивают.

— А умная бабка. Она уж совсем ветхая, у правнуков на покое живет и по важным делам гадает, — объяснила Малаша.

— Откуда ж у нее отчество такое нездешнее?

— А кабы не сама себе придумала… Знаешь, молодец, коли гадалка — Терентьевна или там Федотовна, то к ней уважение одно, а коли Бахтеяровна или еще вот Рудольфовна — то уважение совсем другое!

— Что, и Рудольфовна тоже есть?

— Есть, только далеко, она за банным замужем, а баня у нас через… через восемь кварталов наискосок!

Ишь ты, обрадовался Трифон Орентьевич, и счету обучена!

Они еще потолковали об отсутствующей свахе и вздумали, что с ней могла стрястись неведомая беда. Так что следовало обоим немедленно спешить к гадалке Бахтеяровне, а оттуда — по следу незадачливой свахи.

* * *

Бабка Бахтеяровна жилище имела в одном месте, в подполье хорошего дома, настоящего стародавнего сруба-пятистенка, а прием вела совсем в другом месте, в сарае при огороде. Правнук, молодой, но старательный домовой дедушка, очень не одобрял нашествия клиентов. А гадалкой бабка, судя по всему, была хорошей.

Едва увидев на пороге сарая парочку, она прищурилась и сходу заявила:

— Будет прок! Только рановато вы вместе-то ходите! Не положено!

— Какой прок, бабушка? — спросил Трифон Орентьевич и вдруг все понял. Малаша же сперва уставилась на бабку Бахтеяровну в полнейшем недоумении, а потом возмутилась.

— Потому и вместе, что мне этот молодец — никто! А жених мой — Трифон Орентьевич, что за Матвеевским рынком живет!

Жених чуть было не брякнул: «Да сама же ты, девка, живешь за Матвеевским рынком!»

Бабка Бахтеяровна посмотрела на него из-под ладошки.

— Про рынок не скажу, а прок вот с ним будет.

Малаша повернулась к своему спутнику.

— Пойдем, молодец, что-то нам бабушка не то говорит. Я ради тебя от своего жениха не отступлюсь, так и знай.

— Так вот он и есть, твой жених! — воскликнула бабка. — Ты спроси, как его звать-то! Да пусть не врет!

Малаша уставилась на незнакомца во все глаза. И вдруг сообразила!

Ахнув, она вылетела из сарая и опрометью понеслась по грядкам.

— А ты стой, как стоишь! — велела гадалка. — Нечего до свадьбы с невестой ходить. Неприлично!

— Я по другому дельцу, — сказал Трифон Орентьевич. — Сваха у нас пропала, Неонила Игнатьевна. Пошла к тебе, да и не вернулась.

— За сваху не беспокойся, оснований нет.

— Есть основания. У нас тут кикимора пропала…

— Кто пропал?!

— Кикимора, — тут Трифон Орентьевич понял, как нелепо прозвучали его совершенно правдивые слова.

— И у вас?!

— А что, еще у кого-то?!.

— Ну-ка, выкладывай все, как есть! — приказала бабка.

Трифон Орентьевич вкратце рассказал про переполох в своем доме, про домового-странника, который, возможно, на самом деле — перекинувшаяся кикимора, про безместного домового из-за Матвеевского рынка, которого он полагал сыскать с помощью свахи, и еще про то, что, коли кикимора увязалась за тем домовым и оказалась в здешних краях, то беспокойства от нее может быть много. Тут и выяснилось, что они имеют в виду одну и ту же кикимору.

Сам он не очень-то верил в эту загадочную особу, но кто ее разберет — вдруг окажется, что она есть и шкодит на полную катушку? И, вопреки всем древним правилам, перекидывается домовым?

— Говоришь, ободранный весь, облезлый, морда жалобная, мослы торчат? — вдруг принялась уточнять бабка Бахтеяровна.

— Как будто десять лет не ел, не пил, — подтвердил Трифон Орентьевич.

Бабка хмыкнула.

— Насчет свахи не бойся, я ее как раз за тем безместным домовым и послала, который с этой вашей кикиморой возился, — утешила она. — Им бы вдвоем прийти следовало, ну да ладно. Сдается мне, знаю я эту кикимору, ох, знаю, ох, знаю…

И замолчала. Крепко замолчала. Надолго. Трифон Орентьевич отродясь не видывал такого тяжкого, увесистого молчания. Он сперва ждал, чтобы старая домовиха еще чего-нибудь изрекла, а потом вдруг понял, что и дышать боится.

Тут на пороге сарая появились Неонила Игнатьевна с Аникеем Киприяновичем.

Увидев жениха, Неонила Игнатьевна, до смерти напуганная последними событиями, сперва глазам не поверила — она же шла к гадалке, чтобы просмотреть будущее с учетом появления кикиморы: сладится или не сладится эта свадьба? И сперва ей показалось, что бабка Бахтеяровна, слава о которой шла великая, колдовским путем перенесла сюда Трифона Орентьевича. Решив, что вот сейчас начнется разборка и выплывет правда о хождении в чужую квартиру, она метнулась было прочь, но Аникей Киприянович вовремя словил ее за шиворот.

— Умом тронулась, кума?!

— Сюда ступай, — велела гадалка. — Садись в угол, жди. А я с вами, молодцами, побеседую. Ты у нас — безместный Аникей Киприянович, что ли?

— Он самый.

— Место будет. И недели не пройдет, как будет. А теперь рассказывай, какие такие чудеса творила кикимора? Как именно отвод глаз делала? И каковыми побочными явлениями сие сопровождалось?

Трифон Орентьевич прямо в восторг пришел — до чего же складно гадалка выразилась! А безместный домовой уже в который раз принялся докладывать про опустевшую квартиру и опустевший магазинный склад.

— Довольно, — сказала бабка. — Погоди-ка…

Она полезла в свои колдовские припасы, вынула травку сушеную, побормотала над ней, искрошила ее в прах и упаковала в фунтик из газетной бумаги.

— Поджечь да покурить в том доме, где отвод глаз делался, — велела она. — Более кикимора там носу не покажет. Неси скорее (это уже относилось отдельно к Трифону Орентьевичу) да при всем обществе курение произведи. Чтобы все видели и поняли — кикимора не вернется!

С тем оба домовых и были выставлены из сарая.

— Выходит, кикиморы все же есть? — удивленно спросил Трифон Орентьевич.

— Есть, выходит, коли от них курение помогает, — ответил Аникей Киприянович. — Пойдем, провожу. И до свадьбы тут носу не кажи. Бабы правы — непорядок.

Трифон Орентьевич вспомнил тут, что ни на какую свадьбу согласия не давал, но возражать не стал. Но безместному домовому не следовало напоминать о брачных делах — тут же Трифон Орентьевич вспомнил, что за всей суетой так и не спросил безместного, какая нелегкая понесла его вместо со свахой в жениховский дом?

Сказать правду об этом деле Аникей Киприянович никак не мог — правда бы единым махом разрушила все это многострадальное сватовство! Впридачу подсовывание фальшивого местожительства испортило бы свахе репутацию навеки, да и тому, кто выдумал эту пакость, не поздоровилось бы, поэтому Аникей Киприянович забормотал несуразицу — он-де по объявлению, а сваха просто так следом увязалась.

Трифон Орентьевич не так давно сильно пострадал из-за вранья, чуть было родного дома навеки не лишился, и с того времени стал чуять вранье примерно так же, как пес чует след. Он, возмутившись, гаркнул на Аникея Карповича, тот сперва огрызнулся, а потом дал деру. Здешние места были ему родные — главное было успеть пересечь огород, а потом уж он успешно затерялся в закоулках. Трифон Орентьевич гнал его, гнал, упустил да и плюнул.

Не все ли равно? Врет, не врет — какая разница? Зато невеста хорошая оказалась, с правильным понятием о бабьей верности, и счету обучена.

Может, и не стоит больше гордость разводить, нос задирать, на свах фыркать?

* * *

Когда домовихи остались одни, сваха долго ждала, чтобы бабка Бахтеяровна умное словцо изронила. Но та опять замолчала.

Вдруг гадалка горестно вздохнула.

— Хоть тебе покаюсь… — пробормотала она.

— А что, бабушка, а что?

— Натворила я дел…

— С кикиморой?

— Какая кикимора?.. Нет никакой кикиморы…

— А кто же в жениховом доме шалил?

— То-то и оно…

Старая домовиха взяла горстку мелких камушков, раскинула на дощечке, получилось что-то нехорошее. Она смахнула камушки обратно в мешок из мышьей шкуры.

— Думаешь, почему я так зажилась? — спросила вдруг. — Вот уж и правнуков вынянчила, и скоро праправнука обещались мне принести?

— Здоровье у тебя такое оказалось, — предположила Неонила Игнатьевна.

— Ну, и здоровье тоже, я все то и дело поправляю. Средство у меня такое имеется. Поправим, что ли?

Средство оказалось ядреной настойкой, от которой во рту — огонь, а в башке — сперва блаженная пустота, потом мысли, похожие на разноцветный птичий пух.

Возможно, бабка Бахтеяровна просто хотела самом себе развязать наконец язык.

— И когда же это было? А, поди, при государе императоре… — неожиданно сказала она. — Хозяева лошадей держали, хозяйский сынок в каваре… кавареле… ка-ва-лер-гардах служил! Да ты пей, пей, оно не вредное. И посватали мне домового дедушку из хорошего, богатого дома. А я девкой была норовистая — нет и нет! Другой мне полюбился…

— Как это? Так не бывает, чтобы девке кто-то полюбился! — убежденно воскликнула уже пьяненькая сваха.

— Не галди! Бывает! И я к нему самовольно ушла.

— Ахти мне!

Действительно — дело было неслыханное, и для теперешнего шалопутного времени отчаянное, а при государе императоре — и вовсе невозможное.

— Вот те и ахти… Недолго я с ним прожила — он счастья своего не умел понять! — грозно произнесла бабка. — Другую ему сватать стали. Гляжу — он к свадьбе готовится! Три дня и три ночи ревела я не переставая — слышишь, девка? Теперь так уже не ревут!

Неонила Игнатьевна на «девку» не обиделась — понимала, что для бабки Бахтеяровны она еще — несмышленыш.

— И от этого рева в меня сила вошла…

— Какая сила, бабушка? — удивилась сваха.

— Сама не пойму. Я даже и не заметила, как это сделалось. Вот я его перед собой поставила и спрашиваю: ну, так с кем из нас жить будешь? Он жался, изворачивался, наконец брякнул: к той пойду! И я ему в ответ: пойдешь, да не дойдешь! Помяни мое слово!

— Ахти мне! — в который уже раз ужаснулась сваха.

— Кабы он мне не перечил — может, и обошлось бы. Так нет же! И чего такого сказал — не помню, только взбеленилась я до крайности! Ступай, кричу, и чтоб те пусто было, крысиный выкормыш, чтоб те было пусто! И кто слова-то подсказал — до сих пор не ведаю. Он и пошел…

— Куда, бабушка?

— А не ведаю. Знаю только, что до той невесты так и не дошел. Искали его, искали, да и бросили. Пропал. Я потом опомнилась, поумнела, скромненько жила, замуж меня взяли. Но только после того крику стала я гадать. И как-то на него камушки бросила. Знать хотела — жив или уж нет? А ему все дорога да дорога выпадает, идет он и идет, все никак до своей невесты не дойдет, поганец! И всюду ему — пусто…

— Вон оно что! — догадалась сваха. — Так погоди, бабушка! Неужто та пустота — заразная? Вот ведь и Аникею Киприяновичу она померещилась! И потом — магазинному…

— Выходит, заразная… — старая домовиха вздохнула. — Или же пустота в нем самом до того разрослась, что ее уже на все окрестности с лихвой хватает… Столько по миру бездомно шастать — и впрямь пустой сделаешься, ну как пакет из-под картошки…

— Да-а… — пробормотала Неонила Игнатьевна, с трудом осознавая, какую горестную судьбу устроила своему изменщику бабка Бахтеяровна. — Это значит, куда бы он ни сунулся — всюду ничего, окромя пустоты, не находит?

— Что сам в себе несет — то и вокруг находит. Это я уж потом поняла. А как теперь быть — ума не приложу! Освободить бы его пора — а как?

— Ну, скажи: чтоб те полно было! — предложила сваха.

— Пробовала. Не выходит.

— Может, сперва вдругорядь три дня и три ночи реветь надо?

— Может, и надо. Да только стара я стала и так, как тогда, реветь уж не умею.

— Крепко ты его припечатала! — с неожиданным для самой себя восхищением воскликнула сваха.

— Ага, крепко. Да и себя заодно. Чем дальше — тем хуже. И его я этим отчаянным словом по миру гоняю, и себя обременила…

— Тебе-то что? Детей родила, внуков вырастила, правнуков, вот полезным делом занимаешься, — стала разбираться сваха. — Все тебя уважают, подношения тащат.

— Дочку с зятем пережила, сына с невесткой пережила. Для домовихи что главное? Семья! А ведь я свою семью пережила…

И пригорюнилась бабка Бахтеяровна, повязанная чересчур сильным словом, не имеющим супротивного слова, и, глядя на нее, пригорюнилась сваха Неонила Игнатьевна.

А в щель между дверью и порогом уже блестели молодые глаза — это Малаша, уняв свой девичий испуг, принеслась выспрашивать о знатном женихе Трифоне Орентьевиче. И ей хотелось знать сию же минуту — понравилась она или не понравилась. Раз уж в этом сватовстве все не по правилам, не по прежнему разумному порядку, раз уж они до свадьбы встретились — то ведь очень важно понравиться. А то, глядишь, и никакой свадьбы не будет…

А коли свадьбы не будет — так будет рев в три ручья, и будут всякие злые и глупые слова, и много всяких неприятностей.

Довольно уже и того, что бредет не-разбери-поймешь куда позабывший свое имя дряхлый домовой, бредет от пустоты к пустоте и остановиться не может. Лишь изредка вспоминает — вроде бы к невесте шел. И тут же забывает обратно.

© Д. Трускиновская, 2004.

АЛЕКСАНДР ЗОРИЧ

Ничего святого

Моему учителю Дю Ин Ю.

Сначала у Лорчей была отвага.

Стоять спиной к гремящей волнами пропасти, с обломками мечей вместо оружия, и во всю глотку орать наседающим врагам «не сдадимся!» — это было в их духе.

Потом отвага воинов Дома Лорчей вошла в поговорки и превратилась в доблесть.

Воспитанники учили мальчиков не меняться в лице, когда больно, и орать «не сдадимся!» как можно убедительней.

Мальчики вырастали настоящими вояками. Они знали, как подрезать сухожилие пленному, чтобы он мог идти, но не мог сбежать, в каком порядке отступать и что следует говорить, когда сзади — горящий корабль союзников, а что — когда сзади свой брат, с секирами наперевес.

Быть доблестным — значит быть немного актером.

Это когда делаешь вид, что почти не устал после суточной разведывательной вылазки. Или когда говоришь товарищу, истекающему кровью: «Гордость за подвиг сына высушит слезы твоей матери!» Это когда твоим воинам нет разницы — штурмовать замок или грабить обоз — они сделают все с одинаково правильным выражением лица.

Но актерство приедается, вот в чем проблема. Не прошло и трехсот лет, как доблесть Лорчей превратилась в верность Лорчей.

Верность — это когда ты делаешь вид, что актерства вообще не существует, одна только искренность отсюда и до горизонта. «Навеки», «никогда», «лучше смерть, чем предательство» — вот слова тех, кто избрал верность своим образом жизни.

Кому только не был верен Дом Лорчей!

Сначала Лорчи были верны своим принципам, потом — союзническому долгу. После — Империи и лично императору. Сотню лет спустя — Дому Гамелинов, а потом — их заклятому врагу, Дому Пелнов. Не говоря уже о верности идеалам мужества и отваги…

Когда Лорчи сделали верность своей профессией, у них появились деньги.

Оказалось, верным быть выгодно. Нужно только как следует выбирать кому верить, всегда брать хороший задаток и не зевать. А вдруг для доверия больше нет оснований и пора хранить верность кому-то другому?

Вместе с деньгами у Лорчей появились наемники.

Оказалось, что хваленой верности Лорчей можно научить кого угодно. Желательно, правда, чтобы этот кто годно был физически вынослив и несентиментален.

Вместе с наемниками у Лорчей появилось свободное время. Они полюбили книги, хорошую посуду, цветущие деревья и духи.

Так Дом Лорчей стал самым утонченным и самым заносчивым Домом Синего Алустрала.

Даром что полы в хмурых замках Лорчей по традиции мели ритуальными метлами из настоящих человеческих волос. Как в те времена, когда Лорчи были отважны.

* * *

Однажды утром, на рынке, Сьёр, молодой аристократ из Дома Лорчей, увидел прокаженного.

На руках прокаженного не хватало пальцев, а на лице — носа.

И смердело от него отвратительно. Так сильно, что даже те прохожие, которые поначалу были не прочь подать калеке, через три шага к миске для подаяний отзывали свои благие намерения назад. Словно в рассеянности, прятали они гроши обратно в кошельки и отворачивали.

У Сьёра охоты подавать не возникало никогда, а значит изображать рассеянность ему было ни к чему. Он оставался таким же, как всегда: хищным, пружинистым и дерганым.

Сьёр зажал пальцами нос и, широко ступая, зашагал к своей цели — публичному дому с милым названием «Прикосновение».

В переулке на северной окраине города, где по традиции все «прикосновения» и «отдохновения» квартировали, путь Сьёру преградил бродяга, который спал прямо поперек дороги.

Через бродягу Сьёру пришлось переступить.

У лежащего были грязные сивые патлы и длинные желтые когти. От его платья несло рыбой — в нагрудном кармане лежала четвертина копченой камбалы, которой он собирался отобедать.

Сьёра даже передернуло, так сильно от бродяги воняло. Даже сильней, чем недавно от прокаженного.

Запаха рыбы Сьёр вообще не переносил. Он напоминал ему о людях, которые зарабатывают рыбой на жизнь: о продавцах и перекупщиках на оптовом рынке, о раздельщиках тунцов и их малолетних, но уже по-взрослому испорченных помощниках. А также о рыбаках, более всех безразличных к вопросам гигиены: все равно, мол, шторм умоет и подмоет.

Выводы Сьёр сделал быстро.

Если бы не похоть, тягучая, наглая и безадресная, не шагал бы он через рыночную площадь, где прокаженные, как у себя дома. И в «Прикосновение» не пошел бы. В этом улье сладострастных воплей, в этом театре некрасивых чувств — пустых и, кстати, недешевых — делать ему было бы совершенно нечего, кабы не чувственная тоска.

И тут Сьёр понял: ему срочно нужна настоящая любовь. Тогда можно будет не ходить никуда, кроме нее.

Случилось так, что ходить Сьёр стал к своей родственнице Ливе, моей госпоже, моей любимой.

* * *

В ярко освещенной полуденным солнцем гостиной замка Сиагри-Нир-Феар, что в переводе с увядшего языка, на котором говорили Лорчи доблестные и отважные, значит «Гнездо Бесстрашных», сидят три женщины.

Их зовут Лива, Зара и Велелена.

Они ни за что не собрались бы вместе, если бы не обычай Лорчей каждый десятый день объявлять «сестринским». В Сестринский День, и это знает каждая женщина Лорчей, следует общаться со своими сестрами.

Сестры сидят вокруг лимонного дерева, которое растет в красивой глиняной кадке с облитыми глазурью боками. Кадка расписана знаменитым каллиграфом Лои.

Элегантные каракули Лои — дорогое удовольствие. Но заставить раскошелиться папашу Видига — отца всех троих сестер — Ливе было несложно. За шестьдесят лет папаша Видиг накупил столько именитых красивостей, что хватило бы на хорошую антикварную лавку.

Лимонное дерево тоже непростое. Скоро ему исполнится двести восемьдесят лет. Это — одна из реликвий Дома Лорчей.

У дерева есть даже собственное имя. Его зовут Глядика — потому что люди, которые впервые его видят, чаще всего произносят именно эти слова.

Более двенадцати лет Глядика не цветет и не плодоносит, хотя его удобряют и нежат по-княжески. Разговаривать о том, как будет здорово, когда дерево зацветет, считается среди гостей Гнезда Бесстрашных хорошим тоном.

Впрочем, об этом сестры уже говорили. И теперь они болтают о слугах (то есть о нас). Болтает в основном Зара:

— Ливушка, радость моя, раз и навсегда заруби себе на носу — со слугами нужно строго. Ты еще молодая, жизни не знаешь… А я тебе скажу так: чем строже со слуги взыщешь, тем больше толку. Вон, взять, к примеру, мою Иннану… Я ее всегда отмечала, обходилась с ней по-человечески. И что? Какая мне благодарность? Волосы гребнем как драла — так и дерет… И грубит все время.

— Грубит? Ты серьезно?! — Велелена отрывается от вышивания.

— Грубит.

— И что она, хотелось бы знать, тебе говорит такого, грубого?

— Ничего не говорит. Она же немая. Но знаешь, милая Велелена, есть люди, которые одним своим видом грубят. Одним выражением лица.

Славно сказано. На Зару, нестройную, немолодую сестру моей госпожи Ливы, иногда находят приступы умноговорения.

Впрочем, почему я назвал ее немолодой? Зара старше Ливы всего на шесть лет, хотя иногда кажется — на шестьдесят.

Когда Заре было двадцать три, как Ливе, она выглядела так же, как и сейчас — картофельный нос, тесно обтянутое платьем складчатое пузо, нарисованные коричневым по бритому брови.

Мечта госпожи Зары: показать наконец старшему Рем Великолепный. Тайная мечта: быть изнасилованной. Уверен, последнему не сбыться никогда.

К Велелене я отношусь немного теплее.

Она в основном молчит и вышивает (сейчас вот украшает платок клубничиной, которую издали можно принять за сердце). В ее русых курчавых волосах и повадках нерожавшей самочки есть что-то неоспоримое, примирительное.

Ее мечта: выйти замуж. Ее тайная мечта: выйти замуж.

— Какая-то ты сегодня квёлая, Ливушка. Приболела, что ли? — Зара внимательно смотрит на Ливу, которая только что покинула кресло и теперь, облокотившись на подоконник, сосредоточенно пьет крюшон с имбирем из серебряной пиалки. — Выглядишь как-то неважно.

— У меня бессонница. Не выспалась, — отвечает Лива.

— Ах, заинька ты моя! — Зара взволнованно таращится. — Сон — это здоровье. Спать нужно обязательно! Кстати, есть одно средство…

Зара начинает рассказывать средство, а я подливаю крюшона в пиалку Велелены, которая стоит на широкой ручке ее кресла. Велелена краем глаза следит за моими действиями — а вдруг пролью?

Напрасно!

Я ничего никогда не проливаю. Могу с балкона второго этажа наполнить доверху наперсток, стоящий на боку ручного оленя, что заснул среди пионов.

Могу сделать то же самое с закрытыми глазами.

То же самое — с оленем, скачущим среди пионов.

— Ты меня не правильно поняла, дорогая Зара, — говорит Лива, волнительно кусая губу. — У меня не все время бессонница. А только сегодня — как-то жарко было, душно…

— Душно? Гм… Может, и впрямь душновато… Не заметила… Но все равно имей в виду: у меня есть на примете хороший лекарь. Такой знающий, заботливый! Недавно он вылечил моего супружника от вздутия живота. А когда у малышика резались зубки…

Пока Зара рассказывает про зубки, Велелена успевает опустошить пиалку и нашить на клубничный бок черные семечки.

Лива кивает, делает вид, что внимательно слушает. Но я-то знаю, что она сейчас думает про Сьёра, который обещал после обеда «заскочить». И ждет не дождется, когда Велелена и Зара уберутся к такой-то матери, благо Сестринский День подходит к концу.

«Господи! Десять дней без этих тупых куриц! Поверить не могу в свое счастье!» — выпалит Лива, когда я закрою двери за Зарой и Велеленой.

В закрывании дверей я тоже виртуоз. Когда я закрываю их, гости, которые хотят возвратиться поскорей, уверены, что хозяева дома будут ждать их, не находя себе места, пока не дождутся.

А желающие поскорей забыть о тех, кто остался за дверями, забывают о них тотчас же, стоит только сужающейся солнечной щели между створками истончиться до золотой нити.

— Да… Бессонница — это ужас что такое, — невпопад говорит Велелена, когда Зара заканчивает свой рассказ про зубки.

Зара смотрит на сестру недоуменно, Лива — с плохо скрываемым раздражением. В отличие от меня, Лива предпочитает Велелене Зару. «Она хотя бы не такая дура», — говорит Лива.

Я же считаю, что дураки — это не такая напасть как сволочи. А качества, которое делает сволочей сволочами — на нашем языке, языке ариварэ, оно называется довинои — в Заре больше, чем в Велелене.

О бессоннице сестры больше не говорили. Да и что им было еще сказать?

Зара ею не страдает — после ужина ее просто-таки валит на перину.

Велелена тоже не страдает бессонницей. Она встает с рассветом, тщательно бреет ноги и подмышки, до обеда примерно хозяйствует, а вечерком вышивает себе приданое — постельное белье, рубашки для будущего мужа. Когда начинает смеркаться, она нюхает дым-глину, совсем чуть-чуть, для успокоения, и ложится спать.

Но и Лива не страдает бессонницей. Хотя в последнее время спит по ночам она действительно мало.

С тех пор как появился Сьёр (а этому счастью уже две недели) ночью ей не до сна. Она добирает свое днем — поэтому и похожа временами на восставшую из могилы.

Я бы сказал, что ласки Сьёра разбудили в Ливе качество, сродственное качеству свежей могильной земли.

До конца Сестринского Дня остались сущие пустяки.

Лива на глазах оживает. Велелена — наоборот, привяла.

Я доливаю в пиалку Зары остатки крюшона, как вдруг та, неловко развернувшись в мою сторону, цепляет локтем вазу с цукатами. Ваза соскальзывает с полированного края столика, перевора… нет, не переворачивается. Я успеваю перехватить ее и водрузить на место.

Зара пыхтит от удивления. Затем бормочет вполголоса «какая я сегодня неловкая», залпом опустошает пиалу и изрекает:

— Вот смотрю я на Оноэ и думаю: как тебе все-таки, Ливушка моя, повезло! Не то слово, как повезло! Хороший слуга — это экстаз! Хоть он и ариварэ… Но главное — это ведь уверенность, что тебя поймут как надо и не обманут! Я тут подумала… Может, одолжишь Оноэ на недельку? Хочу хоть десять дней пожить королевой. А? Ты же у меня такая добрая, Лива…

Кстати, Оноэ — это мое имя. И ариварэ — это тоже я. То есть, речь обо мне.

В ответ на просьбу Лива начинает юлить. Одалживать меня Заре ей не хочется. А отказать без предлога некрасиво…

К счастью, на помощь Ливе приходит само мироздание. Со двора доносится собачий лай и человечья ругань — один из носильщиков причалившего к парадной лестнице паланкина отдавил ногу вертлявому дворовому псу, а тот, конечно, впился зубами в ляжку обидчика.

Пес скулит, носильщики бранятся, хозяин паланкина читает нравоучения.

Привратнику он выговаривает за то, что среди бела дня спустил животину с цепи, носильщикам — за невнимательность, псу — за то, что родился на свет…

Лива, Зара и Велелена спешат к окну.

Из паланкина показывается Сьёр — мрачный как слово их шести букв, рифмующееся со словом «конец», — и как это же слово сутулый.

Лива машет ему рукой, но тот не догадывается поднять свои фиалковые глаза на окна. Сьёр вступает на лестницу. Через пару минут он будет в гостиной.

А пока Сьёр поднимается, всякий может полюбоваться богоподобной складностью его фигуры, сильным очерком правильного лица, красота которого произросла из красоты многих девиц, завоеванных именитыми предками Сьёра, а также насладиться игрой ветра в его ухоженной каштановой шевелюре.

— Это Сьёр, наш дальний родственник, — краснея и бледнея, комментирует Лива. — Он ко мне по делам. Ему нужно занять денег.

— А он ничего. Высокий такой, интересный, — как бы в шутку шепчет Зара, а про себя отмечает: «Пригож, как баба». А также: «Ливе, как всегда, везет».

Ливиному денежному объяснению проницательная Зара, конечно, не поверила. Да и кто в такое поверит? Не за деньгами ходят к молодым нежным женщинам почти молодые красивые мужчины!

А когда Сьёр рывком распахивает двери гостиной, Зара, обращаясь к Ливе, нарочито громко говорит:

— Ну так что, решено? Займешь мне своего ариварэ на недельку?

* * *

Сначала Бог сотворил качества: красоту, легкомыслие, правдивость. И другие.

Потом он создал людей, которым раздал разные качества в числе несчетном. На брата — по три дюжины, а то и по четыре.

Тогда у людей еще не было тел.

Очень скоро, правда, оказалось, что человек без тела и с таким количеством разных качеств напоминает дурачка, который оказался на ярмарке с кошелем мелких монет самой прихотливой чеканки. Купить хочется все, а денег ни на что не хватает.

Одним словом, качеств у людей оказалось слишком много. И, что самое неудобное, каждое из них было выражено очень слабо.

Тогда Бог пожалел людей и дал им тела. Кому красивые, кому здоровые, кому солидные, а кому маленькие.

Чтобы тело ограничивало качества. Чтобы не давало проявляться им всем вместе. Чтобы склонность к фантазерству не враждовала с утра до ночи с правдивостью.

Когда люди освоились с плотными, тяжелыми телами, им и впрямь стало легче жить.

Они принялись обзаводиться семьями — чтобы тела не скучали в одиночестве. Пустились разводить репу и овец — чтобы телам было чем питаться и чем греться. А самые удачливые люди, — те, которые научились превращать тело в одно из своих качеств, — даже получали возможность видеть чужие качества и говорить о них понятными словами.

Сначала Богу было интересно слушать этих людей. Но потом Он снова заскучал. И создал ариварэ, то есть нас.

Бог не любит повторяться, поэтому каждого ариварэ он наделил всего несколькими качествами. Но эти качества он сделал несокрушимыми.

Человек мог быть одновременно умным и несообразительным, скаредным и великодушным, слезливым и черствым, медлительным в жизни и торопыгой в своем воображении — то есть сопрягать несопрягаемые качества. А вот у ариварэ качеств было мало и они почти никогда не спорили.

У каждого ариварэ было не более одиннадцати качеств. Большинство же ариварэ довольствовалось тремя или двумя.

Я — ариварэ с семью качествами. И это заботливость, любопытство, привязчивость, остроумие, ловкость, наблюдательность и способность ненавидеть тех, кто мешает реализовать предыдущие шесть.

Качества мои полновесны, как монеты из самого чистого золота.

Моя заботливость стоит заботливости двух десятков самых преданных человеческих слуг.

Над моими остротами писают со смеху даже ветераны императорского шутовского приказа.

А ненавидеть я способен так, что от шквального ветра моей ненависти шевелится листва Железного Дерева, растущего у Бездны Края Мира, на котором каждый лист величиной с мельничный жернов, а каждый цветок — как воронка водоворота.

Но это еще не конец истории.

Сначала Богу очень нравились ариварэ. И он поселил ариварэ в мире, который располагался над миром людей. Там было гораздо больше воздуха.

И если бы не качество любопытства, которым ариварэ вроде меня были изначально наделены, люди никогда не узнали бы о нас и о том, насколько мы счастливей и цельней их.

А так, мы все чаще выходили на карнизы — так у нас назывались места, где мир ариварэ сопрягался с миром людей — чтобы посмотреть, что там внизу, в сумерках. А заодно и порадоваться тому, насколько мы, ариварэ, счастливей и цельней людей.

Не знаю точно, когда видящие мира людей стали мастерить арканы и стаскивать ариварэ с карнизов.

Не знаю также и когда они, сначала потехи ради, а после — ради корысти, начали наделять нас самодельными телами. Прозрачными, но плотными, неудобными…

Я знаю только, что любопытных в мире ариварэ с тех пор стало гораздо меньше.

А слуг и воинов ариварэ в Синем Алустрале — гораздо больше…

* * *

Так случилось, что однажды холодное, мощное желание Сьёра обратилось тысячей крючьев и эти крючья впились в тело Ливы и распялили ее, как гигантскую камбалу в коптильне, на щите великих и ужасных чувств — любви и желания.

Да, Сьёр, как и Лива, был из Лорчей.

Но если Лива являлась той самой овцой, чье существование искупает грехи всего стада, если она обладала многими необщими для женщин Дома Лорчей качествами (например, способностью внимательно молчать, остроумием и бескорыстием), то Сьёр был типичным.

Как и все знатные Лорчи, он готов был часами скакать по генеалогическим пням, похваляясь своими историческими предками от Перрина Неистового до Коведа Пустого Кошеля. Их отвага и доблесть были для Сьёра перцем и базиликом: делали съедобным постный супец его будней.

Как и многие мужчины Лорчи, Сьёр был чудовищно жаден до денег.

Он умело давал в рост, умело брал, искусно притворялся небогатым и всегда оказывался там, где правильные люди говорили о «процентах», «удержании пени» и «тенденциях».

Подобно многим своим содомникам, он обожал рассуждения о том, что Синий Алустрал обречен, ибо отстал от Настоящей Жизни. (Настоящую Жизнь он понимал как энергичное обращение товаров и услуг, а также неограниченное потребление ресурсов и накопление собственности.)

Что рыцарство должно не то чтобы уж совсем передохнуть да побыстрее, но… м-м… как бы это поделикатней выразиться… «самореформироваться», совершить «самопрорыв».

И что «так называемые аристократы» должны работать (и желательно еще, чтоб на него). Что они просто обязаны отринуть свое жалкое эстетство — все эти любования цветущими деревьями, вышивания, поэтизирования — потому что этак можно и хвостом ослиным начать любоваться, когда все цветы закончатся, так ведь и разлагались древние царства… И, кстати, ведь никто же не видел никакой «души» и никакого «духа», так для чего, спрашивается, вот это вот всё?

А если скнижившееся рыцарство не образумится, пророчил Сьёр, деляги из далекой Сармонтазары придут в Алустрал и все-все-все завоюют, скупят, осквернят.

Ага-ага.

При этом, стоило только кому-то рядом критически отозваться о воинском духе Лорчей, о поэзии Лорчей или подвергнуть осторожной ревизии давнюю военную кампанию, которую Лорчи спустя рукава вели, пока не профукали, как Сьёр первым впадал в истерику наивных опровержений: «не кампанию, не военную, не спустя не рукава, не профукали, не Лорчи…»

Или: «Поэзия Лорчей — самая поэтическая, потому что в ней больше всего рифм».

А когда какому-нибудь образованному из Рема все-таки удавалось поставить Сьёра на место, тот цедил: «Слабому не понять правды этой земли».

(Последнюю формулу он позаимствовал из «Нескучных бесед» старца Руи, которого считал своим духовным, едва сдерживаюсь, чтобы в голос не расхохотаться, духовным пастырем. Под сенью трех кривых сосенок его учения о всеединстве и «гибкой силе» Сьёр духовно окормлялся во времена юности.)

«Низость», «продажность», «моральная нечистоплотность» — как и старец Руи, Сьёр обожал искать эти качества у других. И, как правило, без труда находил.

Кстати, от самого этого процесса Сьёр получал удовольствие сравнимое с тем, которое дарила ему Лива, обцеловывая его небалованный смычок.

Его любимые существительные были: «искренность», «благородство», «честь».

Прилагательные — «неподдельный», «непокорный», «правдивый».

Наречие — «навсегда» (иногда на эту честь претендовало «никогда»).

О, лексикон подлеца! Как ты все же узнаваем…

Кстати, любимое ругательство Сьёра — «рыбий гроб!» — недорослое, детячье, на нашем языке, языке ариварэ, просто-таки кричало: надевай самые удобные свои сандалии и бегом, бегом от этого ублюдка!

Но Лива не разбиралась в языке ариварэ. Ругательство «рыбий гроб», как и прочие помойные изыски в речи возлюбленного, она считала милым и принимала с радостью.

Самоупоение Сьёра, поносящего «эстетствующих паразитов» и «обленившихся дегенератов», представлялось Ливе проявлением чистоты натуры, радеющей за будущее Синего Алустрала.

Когда Сьёр погружался в свои процентно-кредитные калькуляции (эти погружения выглядели как своего рода злой ведьмачий транс), Лива была уверена, что Сьёр думает «о них», об «их будущем».

А когда он, деловито выглаживая холодной дланью атлас ее живота, шептал ей, раскрасневшейся от простых, но доходчивых ласк с полным проникновением, «любовь к тебе для меня свята», моя Лива наивно полагала, будто Сьёр знает, что значит слово «святой».

Ливушка ошибалась.

В лучшем случае, Сьёр имел в виду синоним слова «ценный».

Потому что в нем самом не было такого качества — способности воспринимать святое. И ничего святого для него не существовало. Ибо существовать для нас может лишь то, что может быть нами воспринято как существующее.

Так считаем мы, ариварэ.

Впрочем, я, как водится, немного опередил события. Вначале Лива и Сьёр просто познакомились.

В тот день Лива навещала своего отца Видига. К слову, в разделе «Лорчи» имперского реестра самых могущественных и родовитых аристократов Видиг значился под номером пять.

Видиг был таким старым, что качество старости в нем уже начинало преображение в качество небытия.

Я всегда ему симпатизировал. Он был смешлив, лукав, хорошо понимал цену деньгам (а именно, что они — полезное говно, которым нужно удобрять пейзаж, чтобы тот почаще радовал цветочками).

На своем веку Видиг родил трех законных дочерей, шестнадцать бастардов обоих полов и несколько житейских афоризмов.

«Не можешь сделать что-то хорошо, сделай это плохо», — частенько говаривал папаша Видиг. По-моему, верно.

Именно Видиг подарил меня своей дочери, Ливе. Это похвальное деяние стоило ему восьми процентов ежегодного дохода от совместного с Домом Пелнов китобойного промысла. Но для Ливы, которую он жалел и которой он, конечно, желал бы лучшей судьбы, если б не оракул, ему было не жалко. А уж китов он сроду не жалел…

Лива как раз выходила из отцовских покоев, когда ей встретился Сьёр, ожидавший аудиенции у Видига.

Их взгляды встретились.

Тут позволю себе отступление. Когда мужчина встречает женщину, с которой ему впоследствии предстоит разделить свое семя, от его светящегося тела отделяется небольшое щупальце.

Это щупальце, змеясь ужиком, устремляется к женщине. Оно взлетает по ее ногам и крадется по животу, протискивается в узину между сомкнутых корсетом грудей, ползет все выше — пока не обовьется вокруг ее шеи живой жадной удавкой. Тотчас кончик щупальца внедряется в ту, всеми художниками рисованную, лощинку между ключиц — как ключ в замочную скважину (ведь не даром же ключицы называются ключицами!).

У женщины остается всего несколько часов на то, чтобы сорвать с шеи щупальце-ключ. И, между прочим, многие успешно с этим справляются.

Скажу еще, что удавалось бы это куда чаще, если бы не сладкая боль, которую вызывает внедрившееся щупальце. Это ощущение напоминает гаденький экстаз, который испытывают оба пола, расчесывая до крови комариные укусы и едва затянувшиеся царапины.

Щупальце крепнет, обретает качество прочности и вскоре женщина становится рабыней мужчины, который посредством своего светящегося отростка исхитряется питаться ею, как младенец матерью.

Женщина же, в которой воплотилась вечная жертвенность природы, радуется тому, как хорошо она соответствует своей роли заживо пожираемой.

Так видим человеческую любовь мы, ариварэ.

Следить за проделками «искателей» — так мы называем щупальца — куда интересней, чем, например, наблюдать совокупление, которое почитают желанным зрелищем люди. Ведь совокупление лишь повторяет сюжет, который уже произошел раньше — иногда годами раньше…

После первого обмена приветствиями с малознакомым родственником по имени Сьёр Лива почувствовала, что задыхается (еще бы! искатель почти добрался до цели, удавка начала затягиваться!).

Затем у нее закружилась голова. Ей стало жарко (это искатель внедрился в верхний слой невидимого светящегося платья ее тела).

Вот тут бы Ливушке развернуться и уйти. Шаг у нее быстрый, мужской, она смогла бы порвать еще недоразвитое щупальце, ведь в ней есть это качество — способность разрывать…

— Как видите. Обстоятельства вынуждают, — сказал Сьёр в ответ на дежурный вопрос Ливы («Ждете моего батюшку?»).

— Неужели деньги?

— Они, они проклятые… Такая сейчас ситуация, столько непонятного… Без денег никуда… — Сьёр закусил губу и тряхнул своей темно-каштановой гривой.

Каждому своему жесту он ухитрялся придать налет трагизма. Сьёр даже суп едал с таким видом, будто сварен он был на потрошках его умерщвленных врагами сродников.

— Я могу вас утешить: с моим папой легко иметь дело, — Лива игриво стукнула веером по запястью Сьёра и показала ему свои славные зубки. — Он не такой, как другие. Не такой мудилка, — последние слова Лива произнесла дрожащим шепотом («мудилками» женщины Лорчей на людях не расшвыривались).

— Увы, процент, который требует господин Видиг, я бы не назвал низким. А в моих обстоятельствах…

— Если не секрет, что за обстоятельства?

— Это личные. Личные обстоятельства. Если хотите — семейные. Мой горячо любимый брат потратил слишком много семейных денег, — Сьёр поднял свои мутные фиалковые глаза на Ливу.

Для меня долго оставалось загадкой, зачем с первых же секунд знакомства с Ливой Сьёр начал врать. Ведь вовсе не за деньгами он явился. И не нужны были ему никакие займы — занимать Сьёр умел и прекрасно знал, что старый обдергай Видиг для него не вариант.

Да и брат Сьёра до «семейных денег» так и не добрался. Поскольку умер во младенчестве от скарлатины. Этой весной из живота малютки вырос жизнерадостный куст полевого злака…

Впрочем, позже я кое-что понял: «лжи» для Сьёра не существовало, потому что не существовало «правды», а правды — потому что не было для него в мире и «святости».

Речь понималась Сьёром как нечто автономное от реальности. Думать о том, что и зачем он говорит, Сьёр не привык.

Между тем, когда речь шла о «делах», то есть о деньгах, у него непонятно откуда появлялись и дисциплина, и память, и зверячье чутье на чужую ложь — словом, чудесные происходили метаморфозы!

В остальном же Сьёр скорее не говорил, а фантазировал вслух. Разным людям жаловался на разные хвори. Маменьке — на грыжу, теткам — на почки, сестрам — на отсутствие аппетита. При этом о болях в основании позвоночника он не упоминал ни одному из своих конфидентов, хотя мне не составило труда обнаружить его недуг, когда как-то раз после бани я разминал его широкую сутулую спину.

Теперь мне даже кажется, что всю жизнь Сьёр старательно играл с самим собой в игру, в правилах которой первым пунктом значилось требование сказать миру как можно меньше правды.

Страшно подумать, какие выигрыши приносят игры вроде этой.

Ну да пусть его, Сьёра с его лжами. Вернемся к Ливе.

— А знаете что? — вдруг предложила Лива. — Ведь я могу и сама занять вам. Под самый низкий процент. Если хотите, заходите завтра, все обговорим.

— Это очень великодушно, — начал Сьёр, порывисто приглаживая волосы. — Но я… в общем… вынужден отказаться…

Лива смотрит на Сьёра недоуменно.

— Я имею в виду, отказаться от денег, — пояснил Сьёр, со значением полируя рукоять меча большим и указательным пальцами.

— Тогда заходите просто так. Завтра, — улыбнулась Лива.

Она ощущала себя неуверенно. С одной стороны, находиться рядом со Сьёром ей было приятно. С другой — неодолимо хотелось уйти, да поскорее (а на самом же деле, стряхнуть искателя, стряхнуть!).

В этот момент гербастые двери в покои Видига распахнулись и слуга провозвестил:

— Господин Сьёр, вас просят!

— Что ж, желаю вам удачи, — шепнула Лива и сделала шаг по направлению к спасительной лестнице.

И в этот момент Сьёр, нутром чуя, что добыча вот-вот упорхнет, совершил поступок немыслимой наглости. Он подскочил к Ливе, больно стиснул пятерней ее предплечье и, приблизив свои тонкие губы живодера к самому ее лбу, прошептал:

— Лива, дорогая моя госпожа Лива, только не уходите сейчас! Пожалуйста, дождитесь меня! Я освобожусь совсем скоро!

И, для пущей убедительности, добавил:

— Умоляю.

* * *

Тут нужно сказать, что слово «люблю» у Лорчей считается почти неприличным.

Редкий случай, когда традиция Лорчей мне по душе.

Потому что эту тему и впрямь лучше без нужды не трогать. По крайней мере, пока она не тронет тебя.

Конечно, не на пустом месте выросли у Лорчей такие представления.

Поколения романтиков должны были крошить друг друга абордажными тесаками с именем любимой на устах. Травить соперников ядами. Писать бездарные злые эпиграммы. В общем, опошлять и профанировать невыразимое чувство веками и эпохами, чтобы их сыны и внуки, наконец-то возненавидев слово «любовь», исключили его из своих словарей.

И оценили по достоинству целомудренную тишину спальни.

Жаль только, что сыны этих сынов, а, в особенности, сыны сынов этих сынов, всегда норовят забыть, что не на пустом месте выросли у Лорчей такие представления.

Мне казалось, одним лишь словом «люблю» Ливу не проймешь. Ведь Лива была сложней своих сестер, которые удовлетворяли тайную тоску по «любви» соответствующими романами — их привозили из Варана, наскоро переводили и размножали специально для скучающих аристократок предприимчивые чуженины.

Ливе нравился товар сортом повыше. Вроде «Экспромтов» Дидо, придворного шута Дома Гамелинов.

Шилол дери!

Как мне ее хотелось!

До рыка зверского, до визга, до умри!

Но накось-выкусь, отрок перезрелый!

Сиди теперь и вывод, сука, делай.

В мозоли только руки не сотри.

Озорные эти вирши были нарочито заделаны под «привозные».

Там то и дело поминались заморские божки Хуммер с Шилолом. Имена у дев и юношей тоже были сплошь варанские, деньги звались «аврами», а выдуманную возлюбленную поэта звали, конечно, Овель.

Лива покупала Дидо в книжной лавке, не торгуясь. И зачитывала из свитка мне.

Мы смеялись и разговаривали. А потом Лива умолкала. Она умела умолкать так, что я начинал забывать о том, что я ариварэ, я начинал казаться себе человеком.

* * *

Они встречались так часто, как этого хотел Сьёр.

Но если бы частоту этих встреч задавала Лива…

Нет, мне страшно представить, что это было бы, если бы частоту этих встреч задавала Лива.

Может, тогда они занимались бы любовью по восемь раз на дню и околели бы однажды на рассвете, потратив остатки сил на то, чтобы умереть друг в друге, а не как-нибудь иначе.

Лива настолько ошалела от слова «люблю», которое Сьёр использовал, пожалуй, так же часто, как я использую слово «качество», что ничего, кроме Сьёра, допускать внутрь себя не желала.

Это касалось и фрагментов реальности зримой, и реальности слышимой. И даже воображаемой.

Когда я раздобыл самоновейшего Дидо, прямо с ночного столика престарелой Хозяйки Дома Гамелинов (ей прислуживал хорошо знакомый мне ариварэ, обладавший качеством сговорчивости), и пробовал соблазнить Ливу чтением уже почти модной в узких кругах элегии «Давай-давай, потешь мне самолюбье…», она, впервые на моей памяти, от элегии отказалась.

Пища ей тоже не шла, хотя ела она много и бестолково.

А мысль о том, чтобы допустить внутрь себя другого мужчину, мнилась ей кощунством. Эхе-хе…

— Если с ним что-то случится, я больше никогда, ни с кем не буду! — как в бреду шептала мне Лива, когда перед сном я закрывал ее плечи одеялом из шкурок бельков — тюленей-малышей, не доживших до полного отюленивания.

— Никогда и ни с кем, моя госпожа, — эхом повторял я.

После той памятной встречи со Сьёром Лива даже к папочке ездила только за тем, чтобы… «понимаешь, а вдруг он там?»

Но Сьёра никогда не было «там».

И в другом месте его тоже не было. И дома. И даже в «Прикосновенье» (туда он и впрямь больше не ходил).

Где Сьёра обычно носило, знал только я. Чтобы это узнать, мне пришлось возогнать свое качество любопытства в способность-ко-всепроникающему-познаванию.

Никогда я не стал бы интересоваться этим, если бы отсутствие Сьёра не производило на Ливу такого обезображивающего действия. Если бы ее личный ресурс Абсолютного Равнодушия не таял с такой скоростью.

«Сьёр пропал», — говорила горестная, траурная Лива и мое стеклянное сердце разрывалось от жалости.

Впрочем, «пропадать» Сьёр стал не сразу, лишь на третьей неделе их знакомства.

Его исчезновения предварялись особенно проникновенными словами. Исправно прислушиваясь к тому, что Сьёр говорил уже стоя на пороге, я даже вывел Правило Дозавтра.

Если Сьёр заявляет Ливе «Не знаю даже, как я доживу без тебя до завтра!», значит завтра его можно не ждать.

Если «Не представляю, как без тебя жить!» — значит он не появится всю неделю.

Ну а когда «Поверь, с тобой я был бы счастлив провести всю — понимаешь, всю! — свою жизнь!», значит две недели без Сьёра — это гарантия.

На важных бумагах у папаши Видига я видел такой девиз: «Надежней меня только смерть!» Эх, недаром Сьёр приходился Видигу родственником — Правила Дозавтра он придерживался столь же неукоснительно.

Признаться, с первых же секунд своего пребывания в Сиагри-Нир-Феар Сьёр пробудил во мне качество ненависти. Но когда Сьёр «пропадал», я ненавидел его втрое.

Во время исчезновений Сьёра Лива становилась Неливой. Она так переживала («А вдруг с ним что-то случилось, Оноэ?»), что вместе с ней сходило с ума ее тело.

Лива металась на постели, словно одержимая демонами, а когда засыпала, скрипела зубами и сучила ногами, словно бы глисты и подкожные черви ели ее изнутри.

По пробуждении от дурного сна Лива обыкновенно учиняла в людской настоящие экзекуции, несправедливые и гнусные.

Молоденькую девку-кухарку велели высечь за то, что она недостаточно тщательно вымыла листья лимонного дерева. Тею, миловидную конопатую горничную, Лива оттаскала за волосы из-за случайной прибаутки. А стражника, отогнавшего от ворот попрошайку, в котором Ливе померещилось сходство с посыльным Сьёра, она огрела метлой — той самой, из человеческих волос — да так, что бедолага окривел.

Но Зара была права: взыскания идут челяди впрок. А вот самой Ливе безумства впрок не шли.

Каждый день ожесточенного ожидания «пропавшего» Сьёра приближал ее к обращению в хутту.

А попытки понять «зачему» (сие удобное словцо выдумал Дидо — в нем одновременно и «почему?», и «зачем?»), зачему-зачему-зачему Сьёр мучит ее, приближал Ливу к обращению еще скорей.

Я уже не говорю о дурной болезни, которой заразил Ливу ее обожаемый друг.

* * *

Ради своих тел люди шли на разные преступления. Кто убивал людей, кто животных.

А кто — и тех и других. Как Лорчи.

Помимо людей, Лорчи убивали китов, рыб, косаток, дельфинов, каракатиц и тюленей.

Но души убитых людей обычно вместе с телом оставляли на земле и качество мстительности.

А в тех редких случаях, когда все же не оставляли, удовлетворить жажду мщения им было несложно. Знай себе проходи сквозь стены да нашептывай из-за колышущейся портьеры «сссмерррть-сссмерррть», пока негодяя не хватит апоплексический удар.

А вот животные и рыбы мстить из-за гроба так и не научились. Чересчур уж они бесхитростны.

Однажды, когда терпение животных и рыб окончилось, их души попросили Духа Моря отомстить за них.

Само собой, Дух Моря был совсем не так могуществен, как Бог. Но все же достаточно могуществен. Он снизошел к ламентациям морских жителей. Тем более, что знал он их гораздо лучше, чем людей.

Чтобы утешить души замученных и не оплаканных, Дух Моря проклял тех людей, которые особенно преуспели в уничтожении китов, рыб, косаток, дельфинов, каракатиц и тюленей.

И с тех пор потомки этих людей начали обращаться в хутту.

Лорчи были одними из первых в числе проклятых. У женщин Дома Лорчей хутту рождалось особенно много.

Хутту, помимо омерзительного своего крабоподобного облика и гнусных повадок (питаются они трупами утопленников и рыб, умерших от старости, испражняются зловонными серыми лентами, которые качаются на поверхности воды и не тонут годами) имели предназначение быть растерзанными, причем самым жестоким образом.

Чтобы люди могли прочувствовать, насколько жестока смерть от руки насильника, Дух Моря сделал так, что хутту поначалу рождаются людьми, но лишь потом становятся уродами с крабьими клешнями и гнусными рылами.

Кто из людей более других склонен к тому, чтобы обратиться хутту, спрашивали у оракула, принося ему годовалых младенцев.

Ливу тоже носили. Оракул указал на нее.

И лишь Абсолютное Равнодушие могло отсрочить исполнение рокового жребия.

Запас Абсолютного Равнодушия у людей невелик. И тратить его заставляет сама жизнь со своими болезнями, детьми и, конечно, любовями. Когда запас оканчивается — ну, ясно…

Вы скажете, что это несправедливо — ведь Лива никогда не вытащила на сушу ни одной рыбы, не загарпунила ни кита, ни косатки. Почему же она должна страдать за своих предков и вообще за Дом Лорчей!?

Да, это несправедливо — с точки зрения Ливы. Ну а любой видящий сказал бы в утешение Ливе, что Бог будет любить ее даже в теле хутту, что, конечно, чистая правда.

Я много думал обо всем этом, прислуживая Ливе. И чем больше я об этом думал, тем сильнее я хотел для госпожи Вечного Абсолютного Равнодушия. Но только где его взять?

Конечно, я знал, что Бог будет любить Ливу и в страховидном облике хутту. И что я тоже — буду.

Только вот другие вряд ли. Тем более Сьёр.

* * *

— Скажи хоть, что случилось?

— Я уезжал. Мне нужно было уехать. Всплыло вдруг срочное дело.

— Разве трудно было прислать с нарочным записку? Хотя бы на словах передать! Хотя бы как-нибудь! — Лива как всегда пытается разглядеть в фиалковых глазах Сьёра намек на раскаяние. Как же! Легче разглядеть там сто шесть букв родного алфавита в исполнении каллиграфа Лои.

— Я пытался передать… Но, видишь ли, были важные обстоятельства. Нужно было срочно помочь одному человеку, я ему очень обязан. И притом помочь втайне… Да прекрати ты истерику, в самом деле! Ты же знаешь, в моем аховом положении, я имею в виду финансовое, нужно все время что-то придумывать! Не могу же я жить только этим! — Сьёр театрально обводит рукой спальню.

— Ты так говоришь «этим», как будто это — куча навоза, — гнусила заплаканная Лива, шумно высмаркиваясь в простынь.

— Не говори так! Ты же знаешь, наша любовь для меня всё!

— Ну пожалуйста, в следующий раз скажи мне, что уезжаешь. Что тебе стоит? Понимаешь ты или нет — но мне не по себе, когда тебя нет и я не знаю где ты. Мне такие вещи ужасные снятся… Запас моего Абсолютного Равнодушия оканчивается… Ты же не хочешь, чтобы я превратилась в богопротивного хутту?!

— Я никогда этого не допущу! — насупив брови говорил Сьёр.

Хмурился Сьёр всегда щедро — как иные улыбаются. Он хмурился даже когда вламывался в нее, все вернее с каждым движением вжимая ее тело в уступчивую перину.

И жадно любоваться ее вихлястыми танцами на его чреслах («Только ты уж не останавливайся теперь, душа моя, будь добра не слазить!») он тоже умудрялся словно сквозь хмурое облако.

И даже когда его светящееся тело начинало плавиться и течь вихрями вокруг светящегося тела Ливы, он тоже казался хмурым, хотя, право же, это ненормально, или, если угодно, траги-пародийно. Мне лично сразу вспоминался Дидо. Тот из его экспромтов, где он обращается к своей гулящей подруге:

О, хмурый твой экстаз

Мне дорогого стоил!

А именно — четырнадцати авров…

— Ну, пообещай, что ты больше не будешь так делать! Пожалуйста, а? Ну, ради всего святого! — потная, розовая Лива кропила поцелуями грудь, живот, на совесть оволошенные природой бедра Сьёра. Перед тем, как в очередной раз сменить делянку, она приближала лицо к лицу Сьёра, чтобы заглянуть в его глаза. Она надеялась прочесть там то, что всегда предпочитают книгам влюбленные женщины.

О, Лива!

Я тоже не раз заглядывал в эти глаза. Но видел там лишь киваанэ. На нашем языке это значит «ничего святого».

* * *

Лива все-таки отдала меня Заре на неделю. Негодяйка.

Сразу оказалось, что в неделе не десять дней, как я думал раньше, а неудобосчитаемое количество минут, медленных как зимние ночи.

Неохотно текло время без Ливы. Я чувствовал себя перчаткой, из которой вынули руку.

А между тем желающие этой перчаткой покомандовать не переводились.

— Оноэ, где моя накидка? — вопила из купальни Зара.

— Она висит прямо возле рукомойника, рядом с платьем, моя госпожа.

— А где полотенце?

— На передней дужке, как обычно, моя госпожа!

— Я намылила голову и ничего не вижу! — через дверь голос Зары звучал обиженным. — Слей-ка мне, наверное!

И я тащился сливать, хотя только что Зара уверяла меня, что по гигиенической части она привыкла управляться без помощников.

Небось, поскучала чуток в бадье и подумала: а почему бы не внести разнообразие в свой быт?

Допускаю, что сначала она стеснялась меня, а потом бросила, рассудив, что ариварэ все-таки нельзя считать мужчинами в полной мере и что мужское платье на мне — чистая условность.

А может, она решила наоборот — раз я ношу мужское платье, меня следует считать мужчиной, а значит, со мной следует вступить в интимную связь.

Кстати, фантазии альковного толка мы, слуги-ариварэ, вызывали в наших хозяйках с привычной регулярностью.

Да и как им, нелюбимым и невостребованным, было не соблазниться этой продляющей логикой — если он нежен, как взбитые сливки, когда массирует мне шею перед сном, каким же нежным он будет, если…

В общем, наша планида — опускаться на колени перед вялыми розами с вяжущим, властным запахом. Далее страх забеременеть непонятно кем (чем?) все же брал свое. И сверх шелестящих юбочным шелком поцелуев с нас, как правило, не требовали.

Но с Зарой обошлось.

Ведь, все-таки, она приходилась Ливе сестрой — хотя и не поровну, они разделили качество чистоты, которое, как и качество отваги, кровь Дома Лорчей сохранила.

Супруг госпожи Зары, кряжистый, похожий на ходячий комод, тоже командовал мной, но с меньшим рвением.

Он просто не знал что пожелать. У него и так все было.

Пока муж Зары придумывал пожелания, бесноватый Зарин сынок, мальчик с большой грушевидной головой и мелкими близко посаженными глазками, нашел оригинальное решение этой проблемы — он желал всего подряд.

— Хочу компоту!

Я нес.

— Не хочу компоту!

Я уносил.

— Покачай меня в гамаке!

Я качал.

— Хочу быть как моряк!

Я качал его вдвое сильней, изображая девятый вал и посвист ветра в реях.

— Теперь хочу быть как ты! Хочу быть как ариварэ!

Я подбросил его в воздух, получилось довольно высоко. Мальчонка завизжал от избытка впечатлений. Я его, конечно, поймал.

— Разве ариварэ кто-нибудь подбрасывает? — с сомнением прогундосил он, когда я поставил его на ноги.

— Нет, но когда ты был в воздухе, ты был в точности как ариварэ, — объяснил ему я.

— Когда я летел?

— Да, когда летел.

Все же свободного времени оставалось много — только служение Ливе занимало всего меня.

Но с Ливой было иначе. Мне нравилось не иметь никакого времени, свободного от нее. Нравилось облекать ее тело услужливым облаком, быть продолжением ее воли.

Приспосабливая ее ножку к тесной туфле, я делом славил мир, чья красота достигла моей души посредством прикосновения этой кривенькой пятерни к моей руке — точнее, к тому месту моего искусственного тела, которое люди называли рукой.

С головой уходя в Ливины завтраки и переодевания, капризы и боли, я начинал понимать, зачем судьба притащила меня в этот тяжелый, несчастливый мир людей. Затем, вероятно, что красота и свет в нем так редки, что только здесь начинаешь понимать их подлинную цену.

Между тем, свободное время пробудило во мне качество любопытства, совершенно обескровленное службой в доме Ливы — ведь о госпоже я знал все, а то, чего не знал, узнавал очень быстро.

Тут, кстати, есть еще одно обстоятельство: настоящие тела ариварэ состоят из того вещества, из которого у людей сделана память. Мы, как слоны, не способны ничего забыть, как мы ни тужься.

А между тем, попробуй-ка оставаться любопытным, когда ты уже и так помнишь столько любопытного…

Итак, качество любопытства пробудилось во мне, когда я увидел во дворе паланкин Велелены.

* * *

Зара и Велелена никогда не были близки. У сестер такое сплошь и рядом.

Зара втайне считала Велелену идиоткой, а Велелена и впрямь была настолько глупа, что нуждалась только в муже.

И вдруг — ее паланкин с синими занавесками, на которых Велелена своеручно вышила герб Дома Лорчей, который с ледяными цепями.

Ну и явленьице, на ночь-то глядя…

Просьба Зары «сходить на пристань, узнать, когда будет парусник до Рема Великолепного» еще больше меня раззадорила.

Чтобы тщеславная Зара отослала меня в город вместо того, чтобы ежеминутно чваниться перед Велеленой тем, что Лива все-таки ссудила ей своего ариварэ? Нет, все это казалось необычайным.

И потом, где две сестры, там и третья. Хоть бы и незримо, но обязательно. Может быть, Зара и Велелена будут говорить о Ливе?

На пристань я не пошел. Вместо этого я сбросил с себя свои сине-черные одежды и, представ фигурой из остекленевшего воздуха (такова была моя нагота), двинулся в сад. В ту его часть, где Зара в своих фантазиях видела себя изнасилованной. Я был уверен, секретничать Зара придет туда же.

Схоронившись возле беседки, я принялся ждать.

Вскоре из цикадных сумерек выплыл сиреневый с золотым шитьем балахон Зары и малиновый колокол платья Велелены. Обе казались взволнованными. Зара — взволнованной курицей, Велелена — взволнованной телушкой.

— Теперь-то ты можешь сказать, что случилось, дорогая моя? — спросила Зара.

— Ты уверена, что нас никто не слышит?

— Абсолютно. Мои ненавидят этот сад. Мечтают его свести, будто он бородавка.

— Тогда говорю, — Велелена шумно выдохнула и сделала паузу. — Зара, меня просватали.

Уже в объятиях Зары, Велелена спросила:

— Ты правда рада?

— Очень! Миленькая моя! Рада! И кто он?

— Он замечательный! Дивный! (Я давно заметил, «дивным» у Велелены может быть даже яблочный огрызок при условии, что она впервые обратила на него внимание.)

— Ты его уже видела?

— Да, мельком. Он очень красивый. И потом, он наш дальний родственник, понимаешь? — Велелена встревожено посмотрела на Зару.

— Ну и что? Так даже лучше… Деньги остаются в Доме…

— Я не к тому, — досадливо засопела Велелена. Было ясно, что Зара не поняла ее намека и Велелена сердится.

— И как его зовут?

— Сьёр.

— Тот самый?! — ахнула Зара. — Тот самый… который… Ну… друг Ливы?

Велелена кивнула.

С минуту Зара усваивала новость, нервически обтрепывая пальцами бумажные края веера. Затем она повернула к Велелене свое одутловатое, с крупными щеками лицо и спросила:

— А отец знает, что Сьёр и Лива?..

— Не думаю. Если бы знал, он бы вряд ли… — Велелена хотела улыбнуться, но вышло, что скривилась.

Тут я впервые понял: все-таки, Зару и Велелену кое-что объединяет. И это «кое-что» — ревность.

Несчастные жадины! Они ревновали к Ливе папашу Видига, который, по их мнению, был слишком расточителен с их сестрой на предмет своих милостей.

— И когда они сговорились?

Велелена назвала дату.

— А почему так долго ждали?

— Сьёр должен был представить папе бумаги. Про свое состояние.

Мысленно открутив календарь на месяцы назад, я вдруг понял: это был день, когда Сьёр и Лива встретились у лестницы, когда Сьёр мурлыкал Ливе свое «умоляю». Бурил своим магнетическим взглядом подонка излучину меж ее ключиц.

Вечером того же дня Лива впервые отдала ему себя тремя различными способами — живот к животу, живот к спине, живот к животу со сменой, так сказать, направлений.

На излете той ночи я носил в комнату Ливы ее любимое лакомство — горный снег, смешанный с диким медом, орехами и фруктами.

Наворачивая десерт, раскрасневшийся Сьёр, несколько часов назад посватавшийся к Ливиной сестре, разглагольствовал о любви, которая приходит внезапно, но длится вечно…

Признаться, когда в имперской тюрьме я впервые увидел как с живого человека снимают ленточками кожу, я подумал, что, вероятно, это справедливо — то, что у людей есть кожа и способность воспринимать боль. Раз люди вообще способны проделывать друг с другом такие невообразимые вещи, пусть страдают за весь свой людской род.

Но тогда в саду я поймал себя на странной, невозможной для миролюбивых ариварэ мысли.

На мысли о Сьёре — о том, как это, в сущности, назидательно: аккуратно надрезая кожу у самого сустава, не обращая внимания на вынимающие душу вопли, ленточка за ленточкой снимать со своего врага кожу.

В конце концов, я же не знаю, чем провинился тот несчастный из имперской тюрьмы перед своим палачом?

В саду, вспоминая Сьёра, я впервые подумал о том, что даже самую зверскую пытку можно именно заслужить.

* * *

Вернувшись, я застал в Сиагри-Нир-Феар, к слову, одном из самых эпичных замков Дома Лорчей, стоящем на скале, что выпятила грудь в самый синий океан, чарующую идиллию.

Неделю Сьёр не уезжал домой. Даже не ездил по делам.

Неделю Сьёр и Лива жили вместе, днем и ночью, вечером и утром. Как муж с женой.

Специально что ли Сьёр приурочил этот сексуальный привал к моему батрачеству у Зары?

Или же он просто репетировал грядущую семейную жизнь с Велеленой в ее куда менее эпичном поместье со слащавым именем «Лебединое»?

А может, ничего он не репетировал, ничего не приурочивал, а просто жил, как слизняк, переползающий с одной клубничины на другую — погрыз, ненароком отвлекся, полез дальше, остановился на недельку для отдыха, снова погрыз и полез…

Лива была счастлива, обожая Сьёра на свой, молчаливый лад.

Она была так счастлива, что, пожалуй, собери ты с сотни людей, как пчела собирает пыльцу, их жалкое счастье, и то не наскребется столько, сколько было его тогда у Ливы.

Она пребывала в каком-то благостном умопомрачении.

Пожалуй, если бы я рассказал ей все то, что я узнал в саду, она… подняла бы меня на смех. «Этого просто не может быть!» — сказала бы Лива, хлопая ресницами.

Признаться, вид Ливы и Сьёра, сидящих в обнимку на длинных и толстых, как великаньи колбасы, подушках, разложенных на террасе с видом на сумасшедший, червленый закат во все море, на секунду тронул мое эфирное сердце, да так сильно, что…

— А потом, малыш, мы с тобой поплывем в Магдорн. И я покажу тебе Южные Ворота Мира, — рассказывал ей Сьёр, словно ребенку сказку.

— Нет, только не в Магдорн, — шептала Лива. — Мне надоело море! Этот запах водорослей… От него делается не по себе… Он напоминает мне о моем предназначении…

— Тогда отправимся в Радагарну! Там нет никакого моря, моя радость, — Сьёр провел тыльной стороной сложенного крючком указательного пальца по ее виску и тут же чмокнул ее туда, да с такою безгрешною ласковостью, что даже я подумал, что, пожалуй, в своей ненависти к Сьёру я перебрал. Когда мужчина способен целовать женщину так, не все потеряно.

— А в Радагарне есть одуванчики? — дурашливо тычась носом в недобритую щеку Сьёра, спросила Лива.

— Одуванчики? Да когда они начинают цвести, распадки возле Радагарны делаются прямо желтыми, как коврами их застлали, — тесно прижимая Ливино плечо к своей на совесть обмускуленной груди, заверил ее Сьёр. — А когда срок выходит, их головки делаются пушистыми и все вокруг становится воздушным таким, бледным! Вдруг налетает ветер, там в степи изрядный ветер! Он подхватывает весь этот пух и несет, несет его над землей!

— Как снег?

— Только снег не бывает теплым.

Такие вот разговоры они вели. И, клянусь, даже у айсберга расплавились бы внутренности от вида Ливы, которая внимала Сьёру. А от тягучих, магнетических интонаций Сьёра сомлела бы даже заядлая девственница.

Возможно, в нашем мире, мире ариварэ, их венки качеств и впрямь составили бы реки-о, «совершенную единицу».

Пожалуй, вот так, в обнимку, они могли бы рухнуть в ледяной ад и возвратиться оттуда невредимыми — ни один демон не покусился бы на них из страха обжечься.

Как вдруг на край тюфяка, по левую руку от Сьёра, села цикада и потерла крылышками о бока. Цы-цы-цы. Рцы-цы-цы.

Сьёр отвернулся от Ливы, чтобы получше рассмотреть залетную гостью.

Я был рядом — держал караул с серебряным подносом, на котором желтели две дынных полосы, и шелестел единственным крылом свиток Дидо. На секунду мои глаза встретились с глазами Сьёра.

Что ж, взгляд Сьёра рассеял мое наваждение.

Ведь в чем правило? Когда мы отворачиваемся, мы всегда что-то выносим на луче своего зрения. Это как когда ты вытаскиваешь руку из воды, кожа всегда остается влажной, когда из масла — блестит.

Так и взгляд. Когда отводишь его от любимой, в нем запечатлевается эфемерная взвесь ее прелести, или, по крайней мере, остаются догорать угольки вожделения, которым только что пламенел твой взор. И чем значимей для тебя то, на что ты смотрел, тем дольше можно читать воспоминания об этом в твоих глазах после.

Некогда я служил человеку, во взгляде которого даже шесть лет спустя можно было разглядеть поволоку тумана над крышами его родного города.

А вот в глазах Сьёра, разглядывающего насекомое, ничегошеньки не прочитывалось.

Ни капли Ливиного счастья не плескалось там.

Малой крохи ее доверчивого обожания не обронил в них мир. И даже мизерной толики предупредительной нежности, которой Сьёр только что угощал «свою радость», мою Ливу, я в них различить не смог.

В каждый момент времени Сьёр думал лишь о том, что видел.

Завтра он будет рассказывать об одуванчиках Велелене, как только что Ливе.

Это не преступление — казнить тех, кто отворачиваются от любимых женщин так, как отвернулся от Ливы Сьёр.

* * *

— А теперь пишите… — сказал я, для убедительности опуская на дворянскую шею Сьёра лезвие меча.

Узкая стальная прохлада остудит его мозги и не даст ему пороть горячку.

Впрочем, если хочет пороть горячку — пусть порет. Будет переписывать свое письмо столько раз, сколько потребуется. Впереди у меня — вся ночь.

— Что писать-то? — прогугнил Сьёр, искоса глядя на меня.

— Пишите так. «Дорогая Лива! Обстоятельства изменились. У меня есть несколько минут, чтобы сообщить тебе о моем отъезде…»

— Рыбий гроб тебе в душу, Оноэ!

— Пишите…

— Что это за бред!? Я никуда не уезжаю! Слышишь?! Никуда! — сверкнул глазами Сьёр и беспомощно рванулся.

Напрасно. Я сплел для него прочные путы. А мой друг-ариварэ, придворный колдун Дома Пелнов, напрочь вычистил из них качество разымчивости.

Да и связал я его по системе Конгетларов, легендарных ассассинов Синего Алустрала. Водить рукой по бумаге Сьёр еще мог, а вот попытки вырваться лишь затягивали умные узлы и причиняли ему боль. В этих путах Сьёр похож был на марионетку.

— Пишите, — монотонно повторил я. — «Дорогая Лива! Обстоятельства изменились. У меня есть несколько минут, чтобы сообщить тебе о моем отъезде. Мои финансовые дела расстроены…»

Сьёр послушно нацарапал продиктованное. Через его плечо я посмотрел на лист. Почерк у Сьёра был, как я и ожидал, меленьким, дрыгающимся.

— Хорошо. Дальше. «Мои финансовые дела расстроены. Я вынужден срочно отбыть в Магдорн. Думаю, мое отсутствие продлится около полутора лет…»

Пока Сьёр карябал, я, не отнимая меча, принялся рассматривать его кабинет.

Антикварная мебель, книги, наши и привозные — с заметным преобладанием старца Руи, трактатов по теории и практике торгашества и военному делу. Этажерка с письменными принадлежностями. Печати — рядками, кисти и перья — грядками.

В ажуре и бумаги. Они рассортированы по ящичкам, на боках ящичков чинно танцует цифирь.

Все как и должно быть в кабинете скучного деляги.

Разве что пыли и мусора больше, чем у среднего скучного деляги. А все потому, что Сьёр предпочитал приходящую прислугу. Не столько даже из экономии, сколько из-за того, что был скрытен и тяготился всяким обществом.

Кстати, будь у Сьёра домашние слуги, мне пришлось бы нелегко. Ведь я никогда не решился бы убить человека просто потому, что он подвернулся под руку.

Вскоре обнаружилось и кое-что занятное — женский портрет в овальной раме из густого ядовито-зеленого стекла.

С него на меня глянула молодая женщина из Дома Ганантахониоров.

Тяжелая нижняя челюсть, прямой широкий нос, высокий, почти необъятный благодаря неудачной прическе блестящий лоб, бессмысленные глаза…

Таких девушек Дидо называл «чугунными». В том смысле, что чувства их столь же тяжкопереносимы, сколь и непрочны. Под портретом сильно не хватало пояснительной надписи «Дура».

— Не смей трогать мои вещи, мерзавец, — зашипел Сьёр.

— Это ваша бывшая? — осведомился я.

— Не твое дело.

— Тогда продолжим. «Мое отсутствие продлится около полутора лет. Прости меня, если сможешь. Я буду всегда любить тебя, Лива. Если мне суждено умереть на чужбине, перед смертью я буду думать о днях, проведенных вместе с тобой. Твой навеки Сьёр».

Выспренность выражений была мне чужда. Но, уверен, если бы Сьёр сочинял Ливе письмо, он бы выражался именно так.

— Разнеси тебя чума, Оноэ! Я не буду этого писать! Не буду! — снова взорвался Сьёр. — Не знаю, что ты задумал, но я никогда не буду в этом участвовать! Лучше сдохнуть!

На этот раз Сьёр взбрыкнул слишком ретиво и мой меч все же чиркнул по мочке его уха.

Неопасно, но с красочными последствиями — кровь рванула из Сьёра не наперстками, а кувшинами. Лила долго и нудно. Такой уж это орган — мочка уха, совершенно по этой части неумолчный.

Кровь залилась Сьёру за шиворот, напитала его кафтан, образовала на полу систему сообщающихся алых водоемов, изгадила почти готовое письмо.

Впрочем, не жалко. Уверен, начни я его проверять, тут же обнаружилось бы, что в углу Сьёр нацарапал какую-нибудь незапланированную вопль-строчку вроде «Не верь ничему!» или «Оноэ — предатель!».

Так что с неизбежностью второй попытки я смирился заранее.

Я сорвал с окна портьеру — даром что теперь с улицы можно было видеть внутренности комнаты. (В принципе, конечно, можно. Да только кому она нужна — комната в летнем домике на самом берегу океана?)

Тяжелая ткань с серебряной нитью пить Сьёрову кровищу не хотела, но я все же кое-как управился. Вскоре стол был почти чист.

Правда, тут же обнаружилось, что руки Сьёра красны от крови.

Пришлось сходить к колодцу за водой. И открыть окно, чтобы проветрилось.

После четырехведерного ледяного шквала, который я обрушил на Сьёра, дело пошло веселее. Он по-прежнему ругался, но писать не прекращал и попыток вырваться не делал.

Я же возвратился к своим разысканиям. Возле огорода письменных принадлежностей обнаружился пакет, отчаянно воняющий знакомыми духами. Хрустнула сургучная печать.

Ну-ну…

В пакете содержались: платок носовой с вышитой клубничиной — одна штука. Письмо Велелены своему «непознанному, но уже дорогому» жениху — одна штука (судя по слогу, писано под диктовку выдумщицы Зары). Лепестки чайного дерева, символизирующие чистоту (Велелены) и несокрушимость намерений (очевидно, Сьёра) — тринадцать штук.

Письмо было доставлено шесть дней назад. За это время Сьёр не удосужился поинтересоваться, чем подарила его невеста.

— Понять не могу, чего ты всюду лазишь, Оноэ. Зачем тебе это нужно? — спросил меня Сьёр.

— Я просто любопытен, — честно ответил я. — Это одно из моих качеств.

Но Сьёр мне не поверил. Как и большинство патологических лжецов, он был склонен подозревать в неискренности даже младенца, хватающего губами грудь.

— Только не нужно вот этого вот, — скривился Сьёр. — Лучше скажи, сколько она тебе заплатила.

— Кто? — я действительно не понял.

— Велелена.

— Велелена не имеет к этому никакого отношения.

— Значит, как я и думал… — Сьёр сокрушенно опустил голову. — Как я и думал… Дрянь. Паршивая дрянь! Уродка!

— О ком это вы?

— Вроде ты не знаешь, — презрительно хмыкнул Сьёр.

— Нет.

— О Ливе твоей блядской, вот о ком!

— Поверьте, Лива тут ни при чем.

— Как же… Ни при чем… Нашел простофилю… Какая мерзость… Какая мерзость! — в глазах Сьёра, — о ужас, — блестели слезы. Похоже, он верил в ту чушь, которую нес!

Он был так жалок, что мне захотелось проявить милосердие. И слегка проредить тот бурьян, которым заросли немногие способные плодоносить трезвыми мыслями участки его мозгов.

— Посудите сами, Сьёр. Если бы Лива приказала вас отловить и стреножить, зачем было бы мне диктовать вам это письмо Ливе?

— Да кто ее знает, эту Ливу?! — взволнованно выпалил Сьёр. — Узнала небось про нас с Велеленой, разозлилась, и…

— Что «и»?

— И решила какую-нибудь глупость заделать, в своем духе… Из мести…

— Тогда логичнее было попросить меня надиктовать вам письмо Велелене. Что-нибудь вроде «Ты — отвратительная жирная корова. Я ненавижу тебя, Велелена. И буду ненавидеть вечно. Сьёр». Верно?

— Что я ее — не знаю что ли? — словно в трансе продолжал Сьёр, он вообще меня не услышал. — Поверь мне, выродок стеклянный… После того, как ты поимел женщину во все пригодные для этого отверстия, она для тебя больше не загадка… Такая же, как все эти суки…

— Не нужно так говорить.

— О-хо-хо! Бедный глупый Оноэ! Будто ты сам не знаешь, что такое эта Лива!

— Не нужно так говорить, — повторил я и приставил меч к его горлу. Если поцелуй, отданный Сьёром Ливе тогда, на террасе, заставил меня отказаться от плана со снятием кожи ленточками, то последняя тирада едва не вынудила меня к нему вернуться.

— Что же, вперед, воин-ариварэ! Я готов писать письма хоть до рассвета! — словно во хмелю, выкрикнул Сьёр. — Скажи еще, что ты меня сейчас зарежешь!

— Не сейчас, — я был серьезен, как сама смерть. — Сначала вы вложите в письмо листки чайного дерева, семь штук. Свернете его, как обычно, запечатаете своей печатью. И лишь только потом я убью вас. А письмо доставят Ливе. По крайней мере, в этот раз она не будет так волноваться по поводу вашего внезапного исчезновения…

Я посвятил Сьёра в мой план. Не утаил даже своих колебаний по поводу того, какие дрова для кремации его тела следует предпочесть — кипарисовые (сообщают праху бальзамический запах), сосновые (ускоряют процесс) или буковые (дешевле).

Но он мне снова не поверил.

Может, как и многие Лорчи, он в глубине души полагал себя бессмертным? Находящимся под особым покровительством свыше? Незарезаемым и несжигаемым?

Готов поверить даже во все это скопом.

Ночь выдалась долгой.

Когда я отлучился на кухню за лампой, на которой подогревают до нужной консистенции почтовый сургуч, Сьёру удалось совершить невозможное — он вырвался из моей заколдованной паутины.

То ли вода, которой я окатывал окровавленного Сьёра, в колдовстве что-то некстати размочила?.. То ли хваленое везение Лорчей, без которого ни пресловутая отвага, ни доблесть, ни верность Лорчей были бы невозможны, дало о себе знать?

Сьёр выскочил в окно, испугано крякнул — мой нелепый пациент умудрился подвернуть ногу — и пошкандыбал (не скажешь же, что побежал) к кладбищенской ограде. По иронии судьбы, кратчайший от дома Сьёра путь в город живых лежал через город мертвых.

В минуты наивысших переживаний, например, в апогее холодной ненависти, мы, ариварэ, обретаем способность изменять качества своего тела. Я был уверен, что буде я прибегну к трансформе, позволяющей перемещаться по воздуху и в толще вод, я окажусь возле Сьёра в считанные секунды…

Даже если я побегу, как человек, на своих двоих, я догоню хромоножку очень быстро.

Поэтому я не торопился. Очень уж мне понравилась идея, которую подбрасывала сама судьба: убить Сьёра на кладбище. Это куда правильней, чем в кабинете.

Так я и решил — пусть себе добежит до кладбища сам.

И дал скотине Сьёру маленькую фору (звучит как будто стишок из Дидо, если «маленькую» пустить с красной строки).

Пока он ковылял через покойницкий околоток, я успел согреть сургуч на лампе, разгладить лепестки чайного дерева, проверить и запечатать письмо и даже заглянуть в спальню, что располагалась в соседней от кабинета комнате.

И здесь не обошлось без впечатлений.

Запомнилось овальное зеркало, возле которого Сьёр обыкновенно охорашивался. С целой батареей втираний, румян и пудрениц, с букетом кисточек и щеток, готовальней пилочек и пинцетов да хрустальным кряжем островерхих флаконов у нижнего его берега.

А ведь как Сьёр любил порассуждать о том, что следить за внешностью — жалкий удел «баб и педиков», и что настоящие мужчины должны украшаться внутренней красотою, довольствоваться ледяной водой и мылом…

* * *

В ту ночь трансформа далась мне легко.

Словно я всю жизнь только и делал, что перевоплощался. (Хотя на самом деле меняться мне случалось от силы раза четыре — уж больно утомительно это, как людям рожать или болеть холерой.)

Я даже не успел разоблачиться. Сбросил лишь сине-черную маску, которая закрывала мое «лицо».

Одежды попросту истлели на мне, когда мое внутреннее эфирное тело, повинуясь прикровенному размыкающему заклинанию, вдруг принялось разъедать внешнее искусственное.

Да, хитроумные человеческие маги смогли заточить пойманных ариварэ в плотные стекловидные тела, которые делали нас похожими на мужчиноженщин с их отростками-конечностями и наростами-головами. Но вот уже сделать так, чтобы мы не могли время от времени растягивать и расплавлять их, эти тела, и в этом, жидко-воздушном состоянии, носить за собой куда нам вздумается — эта задача оказалась придумщикам не под силу.

А может, не в силе дело. И человеческие маги оставили нам доступ к законному нашему чуду с особым умыслом. Ибо знали — без трансформы ариварэ становятся «почти людьми». А мир, в котором живут одни только люди и «почти люди» — невыносимое, страшно-скучное место.

После трансформы я стал облаком в коконе из другого радужного облака (это и было расплавленное стеклянное тело).

Прихватив с собой меч, без которого казнь Сьёра обещала превратиться в нудный долгий труд, я взвился над домиком на высоту самой рослой башни Гнезда Бесстрашных. И принялся искать Сьёра.

Найти его оказалось нетрудно, ведь после трансформы вся поверхность моего тела стала зрячей. Сьёр хрустко пробирался сквозь заросли сухого уже люпина, завсегдатая проселочных дорог, запущенных садов и средней руки кладбищ.

Тогда я сделал из правой части своего тела лук, из левой — стрелка, а из меча — стрелу.

И, метя в изрядный могильный холм, заваленный принесенной из города в поминальный день траурной флорой — его Сьёр как раз обминал по сухостою — выпустил свою стрелу в цель.

А сам, воссоединив левое с правым, в образе косматой звезды помчался со стрелой взапуски.

Я перехватил стрелу-меч в тот момент, когда клинок находился уже в мизинце от крюковатой шеи завядшей бурой георгины, что венчала курганчик. Воссоединившись с мечом, я замер в неподвижности.

— Да чего ты от меня хочешь, в конце концов, а? — плаксиво поинтересовался Сьёр. Он отбросил прочь обломки дрына, которым только что намеревался меня, радужно сияющего светом обратной трансформы, огреть.

— Я уже говорил. Я хочу вас убить, господин Сьёр.

— Тогда чего ждешь? Айда! На твоей стороне такие силы…

— Я хочу, чтобы вы прежде извинились перед Ливой.

— Я так и знал… — Сьёр скривил мученическую рожу и принялся озираться по сторонам, вглядываясь в черные кусты. — Ну же! Вот он я! Смотри! Смотри, до чего ты меня довела! — закричал он, ударяя себя в грудь кулаком.

Высматривал он, конечно, Ливу — из моих слов Сьёр сделал вывод, что Лива где-то здесь и сейчас наблюдает за нами, лежа на животе как какая-нибудь лазутчица. Наблюдает и радуется.

— Ливы здесь нет, — тихо сказал я. — И быть не может.

Как ни странно, на этот раз серьезность моего тона Сьёра окоротила. Он тут же перестал вертеть башкой и спросил:

— В таком случае, перед кем мне извиняться? Если Ливы здесь нет?

— Извинитесь перед Богом. И передо мной. Как будто вы извиняетесь перед Ливой.

— Много вам чести будет, — ухмыльнулся Сьёр. — И тебе, и твоему так называемому богу, и твоей паскудной девке…

— Напрасно вы так… Ведь извиняться все равно придется…

— Я никогда ни перед кем не извинялся! И впредь не собираюсь! — чванливо провозгласил Сьёр и торжественно, по-львиному тряхнул своей пропотевшей шевелюрой.

Эта однообразная бравада уже начала меня утомлять.

Чтобы дело пошло на лад, я назидательно полоснул его мечом по предплечью, причинив боль значительную, но не обморочную. Сьёр взвыл и схватился за рану левой рукой.

Когда он прекратил скулить, я повторил свою просьбу.

И тут… Сьёр заплакал!

Видимо, пустяковое ранение вкупе с легким вывихом стопы начисто поглотили запасы хладнокровия, отпущенные этому нелепому или, как сказали бы в Доме Пелнов, полоротому человечку.

Он размазывал слезы по щекам той самой рукой, которой только что залеплял губы своей ране. Ладонь его была в крови. Теперь в крови были и щеки.

Словом, вид у Сьёра был нечестивый и гнусный. Хотя каким еще может быть вид нечестивца, чьи качества вполне реализовались?

— Но в чем мне перед ней извиняться? В чем? Я ведь ее любил! Искренне любил! — вопил Сьёр. Он поглядел на меня своими ясными аморальными глазами и прибавил:

— И сейчас люблю!

— Тем более нужно извиниться за ложь, — кротко сказал я, не опуская меча.

— Но я не лгал ей! Клянусь!

— Здра-а-асьте… — Мне стало смешно до брюшных судорог. Но я прогнал с души веселье и голосом судьи, специализирующегося на изменах Империи, процедил:

— Значит, не лгали?.. Но как же брак с Велеленой? Как же деньги для растратчика-брата? А ваша «бедность» при шестистах тысячах капитала в недвижимости и промыслах? Не то что у меня, у муравьеда язык от усталости занемеет, возьмись он повторять неправды ваши.

— Тебе этого не понять, Оноэ, — насупился Сьёр. — Это наши с Ливой дела.

— Я не хочу ничего понимать, — строго сказал я. — Я просто жду извинений. Кстати, дурная болезнь, что вы ей подарили… Ей, конечно, скоро будет все равно… Но за нее тоже следует извиниться…

Тут дух воина вновь овладел Сьёром. Видимо, запах крови поощряюще на него подействовал и оживил в Сьёре память поколений, зачинавших своих сынов на непростывших трупах.

Сьёр обезьяной кинулся на меня, перехватил лезвие моего меча голыми руками и даже сумел завалить меня набок, воспользовавшись тем, что после трансформы мое тело не успело еще как следует налиться тяжестью стихии земли.

Сьёр насел на меня своим немалым, надо сказать, весом. Напирая локтем на то место, где у людей горло, он принялся душить меня. Как и учил его наставник по мертвительным искусствам.

Увы наставнику.

Он не объяснил вверенному ему Сьёрчику, что с ариварэ сразу после трансформы не стоит сходиться в рукопашной.

Я вытек из-под него, как сметана. И восстановил вертикаль быстрее, чем пятерня стоящего на четвереньках Сьёра, который с такого ракурса оказался по-бабьи толстозадым, нащупала рукоять моего меча.

Меч я, конечно, подобрал, не упустив попутно возможности приласкать свое ухо хрустким воплем его суставов под карающей стопой возмездия — в данном случае моей стопой. Жаль, весу во мне было еще мало…

Чтобы отвадить Сьёра от дальнейших попыток со мной бороться, я схватил его за волосы и с силой впечатал лицом в землю.

Звонко сломались о подвернувшийся камень передние зубы. Сьёр снова жалобно завыл.

— Я жду, господин, — твердо повторил я.

Размаянный болью, опухший Сьёр встал-таки на колени. И, подхрюкивая каждому своему вдоху кровью, которая наводняла носоглотку, просипел:

— Пусть будет по-твоему… Я извиняюсь перед Ливой.

— За ложь, — подсказал я.

— За ложь, — покорно повторил он.

— И за дурное свое, гнойное семя.

— И за это тоже, — кивнул ханжа-Сьёр.

— И за свою жестокость.

— И за жестокость, — буркнул он. И, видимо, решив извиниться «с походом», добавил:

— И я больше никогда не будут так делать. Клянусь.

Сия клятва, школярская, как, впрочем, и другие душевные порывы Сьёра, меня особенно позабавила. Ясно же было: так он и впрямь делать никогда не будет. Клянись не клянись.

Потому что не будет делать вообще никак.

Луна не рухнула в море, указуя мне, что Вселенная требует чуда: спасения нечестивца. Прочие же знаки, которые мой глаз ариварэ исправно подмечал, не сулили Сьёру надежд на келью аскета.

В кустах прошмыгнула тонконогая и тяжкобеременная рыжая кошка. Дважды ухнул филин. На кафтане Сьёра я насчитал одиннадцать крючков. В общем, ликуйте, могильные черви, псы-трупоеды и стервятники.

А вот Сьёру никакие знаки были не в толк. Он умоляюще на меня воззрился и, мелко моргая оплывшим глазом, спросил:

— Все?

— Почти все, — кивнул я.

— Тогда я пошел… — Сьёр сделал попытку подняться с колен. Со второго раза и впрямь поднялся.

Невероятно, но факт. Сьёр был уверен, что ему удалось отбояриться!

Повинился — и хорош! Сказал «больше не буду» — и вперед, жениться на Велелене, распинать на ложе Ливу, тянуть кишки из кредиторов, пялить в мозги управляющих, и вообще «жить нормальной жизнью»!

А я-то думал, что единственным воплощением качества наивности среди отпрысков Дома Лорчей была моя Лива!

— Стойте как стояли, господин Сьёр, — я предупредительно отмахнул мечом.

Но он меня не послушал, а может и не услышал. Я повторил.

Лишь с третьего раза до Сьёра дошло, что я не шутил, когда там, еще в доме, рассуждал о дровах для кремации.

Он весь затрясся, закрыл руками лицо и снова зарыдал.

— Послушай, у меня есть деньги, — сказал Сьёр, утирая розовые сопли запястьем. — Большие суммы.

— Знаю.

— Хочешь, они все достанутся Ливе, раз ты так за нее стоишь? А? Все! Абсолютно все!

— Ливе не нужны деньги. Она все равно станет хутту.

— Тогда тебе!

— Мне деньги вообще не нужны.

Сьёр задумался. Его, как и многих «людей дела», повергали в суровый мыслительный ступор ситуации, когда деньги уже (или еще) не работают.

Впрочем, млел Сьёр не долго. Он пригладил волосы и встрепенулся — к нему в голову забрела очередная «хорошая идея».

— Послушай, а ведь у меня есть взрослая дочь… Ты хоть понимаешь, что если ты меня убьешь, она останется сиротой?

— В самом деле?

— Да… Дочь… Грехи молодости…

— И насколько взрослая? — спросил я, так сказать, для коллекции, коллекции его врак.

— Ну… пятнадцать лет. Невеста уже.

— Пятнадцать? — с вызывающей иронией переспросил я.

— Да… Первая любовь… Ты должен понимать… Конечно, жениться на ней я не мог, родители, долг, все такое… Да и любовь, как говорится, прошла… Но дитя осталось… Бедная кроха!

Кажется, он пытался меня растрогать! И растрогал. Конечно, не навранной дочерью, а самой попыткой меня растрогать.

— И как же ее зовут? — спросил растроганный я.

Сьёр замялся. А потом быстро выпалил:

— Зоира.

— Зоира… И впрямь печально… Но я обещаю навещать ее, вашу Зоиру. В следующий Девичий Вечер обязательно зайду! Обещаю, что подарю ей свадебный подарок. Напишу, что от вас, от «любящего мою маленькую Зоиру далекого папы»… Я заменю ей вас. Придется, конечно, похлопотать… Ну да как-нибудь выдюжу. Мы же в ответе за тех, кого погубили, не так ли?

— По-моему, ты много на себя берешь, — спесиво прошипел Сьёр. — Еще старец Руи говорил, что… — и он принялся рассуждать о судьбе и предназначении, о милосердии и прощении, то есть о вещах, в которых совершенно не разбирался.

Но я его больше не слушал. На мой взгляд, он уже помучился достаточно. Да и живодером я не был.

Сначала я отрубил ему голову, затем, когда шейный фонтан отбулькал — руки, ноги и совокупительный орган.

Я уже поднял меч, чтобы рассечь туловище пополам, когда из внутреннего кармашка разошедшегося на животе камзола выскользнуло залитое липкой алой кровью письмо.

Я поднял и распечатал его.

«Милый, милый Сьёр. Вы сказали, что полюбили меня с первого же мгновения, когда судьба свела нас на том незабываемом ужине. Так знайте же, я тоже люблю вас страстно и горячо. Вы говорили, что были несчастливы. Что ж, я постараюсь стать для вас тем, чем не смогли (и не захотели!) стать все эти бесчувственные и холодные куклы, играющие чувства как актер играет пьесу» и траляля и траляляляля.

Я перевернул лист, заглянул в самый конец. Неужто опять Велелена?

Нет. Некая «С.В.» А на печати колесом растопырила щупальца гербовая каракатица какого-то не нашего, иностранного извода.

Что ж, если бы я знал про это письмо, я, пожалуй, изменил бы процедуру.

Сначала я отрубил бы Сьёру ноги. Потом руки и совокупительный орган. И уж потом — голову.

А так вышло, что я все же помилосердствовал.

В общем, Сьёр и тут вышел везунчиком, хвала счастливой звезде Дома Лорчей!

Потом я располовинил и расчетверил все половинки и четвертинки тела, столь обожаемого некогда Ливой, раздробил валуном череп и разорвал письмо.

Еще до восхода солнца я свез свой груз на остров, где обыкновенно кремировали прокаженных. Я сжег всю эту грудищу, жарко остывающую, розово-коричневую, костяную и тряпчатую, на погребальном костре. Прах просеял и ссыпал в корзинку.

Жаркие объятия стихии огня оставили от Сьёра всего три качества — нейтральность, легкость и безвредность. По два стакана каждого качества, да и то не полных.

* * *

— Ничего сегодня не было? — спрашивает Лива, горячая и бледная. Обычно в таких случаях говорят «бледная, как смерть».

— Не было, моя госпожа.

— А что это за тип приходил? Посыльный?

— Перепись. Лошадей переписывали. К войне готовятся.

— Понятно, — Лива деловито кивает и шаркает в сторону своей спальни. Уже возле дверей оборачивается ко мне. — Ну, если что-нибудь принесут, ты тогда сразу ко мне, ладушки?

— Всенепременно, моя госпожа.

Руки Ливы дрожат мелкой дрожью. Губы похожи на два рукава высохшей речки. У берегов этой речки пузырятся островки герпеса, словно бы подтверждая справедливость поговорки «на печального и вошь залазит». Будь прокляты эти поговорки! О какой бы напасти не зашла речь, они всегда оказываются правыми.

Лива ждет вестей от Сьёра. Ждет каждый день.

И хотя поддельное Сьёрово письмо было доставлено две недели назад, и хотя из него вытекает, что еще долго почты не будет, Лива не теряет надежды на надежду надеяться, что Сьёр пошутил и скоро вернется.

Одно меня утешает: если бы Сьёр и впрямь уехал туда, куда он якобы уехал, он тоже не написал бы ни полслова.

— Писем не было? — спрашивает меня Лива, выходя из спальни через три часа. По тому, какие сухие у нее глаза и по розовым оттискам на щеках всяк может догадаться: она ревела, зарывшись лицом в подушки.

— Писем не было.

— Ну, если что — ты сразу мне. Ага?

И так день за днем.

И ничего не получается для нее сделать, потому что она не хочет, чтобы я что-либо для нее делал.

Она даже не моется. Ее постель уже начинает обретать особый грязный запах.

Ест она тоже сама. Не хочет, чтобы я прислуживал. Убирать не дает. Объедки выбрасывает вместе с посудой с террасы. Чайки и мушки-помойницы довольны.

В комнате, где она теперь обитает, в той самой, пропитавшейся Сьёром, спальне, предметы стоят в точности на тех местах, где они стояли, когда Сьёр в последний раз входил в Ливу, возложив себе на плечи ее белые безволосые ноги.

Старенький, но с недурной вышивкой пояс, который Сьёр однажды впопыхах забыл («впопыхи» вообще были стилем его жизни), произведен в нечто среднее между фетишем и святыми мощами.

По утрам Лива плотно сворачивает его и он становится похожим на рулет, где вместо ванильного крема — крем золотой и крем серебряный. Затем она торжественно складывает его в ларец, очищенный от семейных драгоценностей.

Там, в ларце, реликвия отдыхает до вечера, когда ее с великим благоговением извлекают.

На ночь Лива берет пояс в постель, наматывает его себе на шею, да так, чтобы один конец непременно касался груди, которая тотчас напрягает прыщики сосков. Лива вдыхает рывками его запах, запах Сьёра — касторовый, земляной, чернильный — судорожно сводит бедра и снова-таки ревет, тряско и уже глухо, чтобы потом, намаявшись до бесчувствия, кое-как заснуть.

Фигуристую чашку, из которой обычно пил травяное вино Сьёр, тоже в почестях не обошли. Установлена на семейный алтарь, поверх изображений предков и небесных покровителей. Окуривается благовониями.

Все пылинки и соринки, ниточки и волоски, запахи и дуновения, оставшиеся от Сьёра, принадлежат теперь одной Ливе.

Того же, кто проникнет в спальню, в эту заповедную страну воспоминаний, в это святилище Сьёра, где она — верховная жрица, Лива грозилась казнить страшной казнью (зная вкусы Ливы, уверен — четвертует).

«Тебя это тоже касается», — сказала мне она, сверкая адскими своими глазищами.

«Конечно, моя госпожа», — склонил голову я.

Во всем этом безумии была все же полезная сторона: гнусные перипетии, связанные с исчезновением жениха накануне свадьбы, обошли Ливу стороной.

Моя госпожа так и не поняла, кто и с кем собирался бракосочетаться.

Впрочем, понимать что-либо Лива не старалась. Она оставила меня в карауле и ушла в затвор.

«Лива захворала, лежит в жару. Должно быть, это тиф. Лекарь не велел пускать», — попугаем повторял я всем, кто пытался пробиться дальше гостиной.

«Какой кошмар! Да, тиф сейчас так и лютует! Хорошо тебе, Оноэ, что ты стеклянный и тебя зараза не берет!» — сказала Зара, окидывая меня внимательным, хозяйским взглядом.

Прочесть ее мысли смог бы и неграмотный. Она думала о том, как прогонит взашей половину своей дыроухой и криворукой челяди, в первую очередь, конечно, горничных и нянек, когда я после трагической кончины ее бедняжки-сестры перейду, вместе с драгоценностями и землями, в ее, Зары, собственность.

«Сок петрушки очень полезен. Может, надо давать его Ливе?» — выслушав мои объяснения, пролепетала Велелена.

Она была в своем, идиотском репертуаре.

«Выходку» Сьёра она восприняла философически.

Как и многие почитатели дым-глины, она успела накрепко усвоить ложную истину о том, что любое нечто всегда можно заменить любым другим, была бы только дым-глина. «Не судьба», — решила Велелена, для проформы похныкав на плече у папеньки.

«Ты думаешь, это уже оно?» — шепотом спросил папаша Видиг, имея в виду, конечно, превращение в хутту. По правде, он был единственным человеком, в чьих интонациях слышалась непраздная обеспокоенность судьбой болящей.

«Еще нет, — сказал я. — Но если так пойдет…»

«Я понимаю, — вздохнул Видиг, складывая на животе свои морщинистые лапки. — Ведь если оракул был — значит надо смиренно себе это самое… Сам крабов этих клятых в молодости с товарищами гарпунил… Знаю, надо скрепить сердце, принимать как должное… И не могу, не могу…»

«Я тоже не могу, господин Видиг».

Чтобы реализовать качества заботливости и привязчивости, которые на время Ливиного сплина просто-таки осиротели, я принялся ухаживать за лимонным деревом по имени Глядика.

Опрыскивал его, вощил листья, даже удобрить решил лишний раз.

Долго думал, чем удобрить. Дерево шло в лист и навоза ему больше давать было нельзя.

Наконец придумал — пересаживая Глядика, я высыпал на дно кадки два стакана уже знакомого всем нам праха. По-моему, применение для Сьёра самое наилучшее.

* * *

О том, что началось, началось, я догадался по скрежещущим, квохчущим звукам, которые доносились из спальни.

Конечно, не только я их слышал, но и весь дворовой люд. В спальне словно бы жестяной слон возился.

Хрустнули опоры балдахина. Звякая оловянными табличками для поминовения и плошками с жертвенным просом, завалился на пол домашний алтарь.

Конечно, я не раз представлял себе, холодея, день этот, отвратительный день.

Тьмократно я себе его представлял.

И все равно вышло неожиданно.

Когда с неделю назад на Ливу напала прожорливость, да такая, что я едва поспевал подносить ей снедь и жаркое, моченые грибы и сваренные на пару каши, питье, сыры, колбасы и фрукты, я мог бы догадаться, что это и есть То Самое.

Но не догадался. Видать, слишком уж долго общался я с людьми, набрался от них способностей к самообману.

Тогда же я подумал, что, вероятно, Лива выздоравливает от своего горестного помешательства имени Сьёрова. И как всякая выздоравливающая нуждается в усиленном питании.

Ха-ха-ха.

В усиленном питании нуждалось крабье тело, пребывающее в первой линьке.

Я стоял на террасе — той самой, где Сьёр некогда наблюдал цикаду. Я прочесывал взглядом серые по осени воды залива. Моими черными одеждами хлопал «кусачий ветр закатной стороны» (цитата, разумеется), от которого коченеют и, задремав, выпадают из гнезд на мачтах впередсмотрящие…

Если б только у меня было человеческое тело! О, тогда мне, может, тоже посчастливилось бы окоченеть, упасть на скалы и не видеть всего того, что увидеть мне еще придется.

А так, хочешь не хочешь — смотри. Чтобы не забывать потом до самой смерти.

Воды волновались не меньше моего. Возможно даже сам Дух Моря пожаловал и где-то тут невдалеке парил, заслоняя вялое солнце раствором своих крыльев.

— Ну, и где же ты, Сьёр? — захлебываясь собственным ядом воззвал я, вздымая руки к небу. — Не ты ли обещал «не допустить» этого? Не ты ли клялся Ливу защитить? А? Может, сразишься сейчас на мечах с Духом Моря, бестолочь ты злосчастная?!

* * *

Челядь брезговала подходить к смердящей, страшной гадине хутту. Даже находиться рядом с ней было тягостно. Даром что еще недавно гадина эта называлась «молодой госпожой».

Большинство дворового люда просто разбежалось, не дождавшись расчета.

Не думаю, правда, что из одного только страха или отвращения. Скорее уж оттого, что всем было ясно: теперь, когда замок принадлежит непонятно кому (ведь хутту не могут да и не хотят владеть недвижимым имуществом), ловить в Сиагри-Нир-Феар нечего. Нужно искать новых хозяев…

Некоторые, впрочем, остались.

Среди них — горничная Тея, которой от Ливы вечно доставалось, и окривевший стражник Бош. Они с занятым видом расхаживали по замку, ожидая моих распоряжений.

Но какие у меня могли быть распоряжения?

Оформляющийся хутту больше не просил деликатесов — а о кроличьих трупах и тухлой рыбе ему в прокорм я позаботился загодя. Воды у него тоже было вдосталь. Знай себе твердей, тренируй ходильные лапки, расправляй усики…

Нужно отметить, что с точки зрения челяди, хутту был идеальным хозяином. Ему было все равно на чем спать. Все равно какая погода. Все равно, тщательно ли начищено столовое серебро. И даже критических дней, насколько я знаю, у хутту не случалось.

Хутту лишь исправно хлюпал принесенной едой, которую он крохами отправлял в несоразмерно махонький в сравнении с его крапчатым туловом ротик, и раздувался, раздувался.

Когда его разнесет настолько, что он начнет задыхаться в спальне от тесноты, придется открыть для него выход в гостиную (сейчас он наглухо забаррикадирован).

А когда подойдет к концу вторая линька и Лива окончательно воплотится в гигантского плавающего краба, мне придется изыскать способ спустить тварь на воду.

Потому что если предоставить тупицу-хутту его собственным природным порывам, которые влекут его в море по наикратчайшей, он, пожалуй, просто бросится с террасы вниз и расколет свое хитиновое тело об острые скалы.

Хочу ли я, чтобы моя Лива расколола об острые скалы свое новое хитиновое тело?

Это вопрос, над которым я ломал свою стеклянную голову несколько дней.

Выходило, что не хочу (хотя по дурацкой человеческой логике я должен был бы хотеть, чтобы мучения Ливы прекратились как можно быстрее).

Нет, не хочу. Ведь мы, ариварэ, знаем: путь должен быть пройден до конца. Потому что только там, в конце, путникам приоткрывается его смысл.

Там, у последнего предела, путникам прощается то, что они натворили по дороге.

— Знаете, господин Оноэ, — сказала мне Тея, когда мы сидели с ней в гостиной и вслушивались в возню за дверями спальни, — самое ужасное — это то, что она молчит. Вот если бы она кричала… Ведь чудовище — оно же должно кричать, так?

— Теоретически — да. Но хутту не кричат. Они же морские чудовища.

— Как вы думаете, она нас узнает? Ну… то есть она может кого-нибудь вообще узнать?

— Не думаю, что узнает.

— А если я зайду и что-нибудь ей скажу? Может она хотя бы рассердится?

— Проверять не советую. Один неловкий разворот ее клешни просто порвет тебе грудь. И ты даже не узнаешь, это она сердится из-за твоей назойливости или же умиляется твоей верности.

— А если бы… а вот если бы… — Тея запнулась и покраснела. Похоже, ее вогнали в мак собственные мысли. — А если бы господин Сьёр сейчас… ну приехал? Она бы его узнала?

— Нет, не узнала бы. Хутту — не люди. Душа человека заключена в теле хутту как червячок в яблоке. Причем душа эта как бы спит. И будет спать, пока смертельная боль ее на мгновение не разбудит, — не скрывая своей муки, сказал я и уже обыденным тоном добавил:

— В общем, Сьёра она все равно не узнает… Да он и не приедет.

— Да… Не приедет, — согласно повторила Тея.

Но по сходящемуся движению ее бровей, по бегству ее пальцев с моего колена я догадался, что девушка мне не поверила. Точнее, не до конца поверила. Втайне она считала, что Сьёр вот-вот вернется или, по крайней мере, что он «может вернуться». И что, буде он вернется, его поцелуй, как в сказке про зачарованную княжну, возвратит Ливе человеческий облик, ведь любовь — она же все побеждает и превосходит. Об этом-то и пишут в романах, разве нет?

Так мы и сидели с Теей, день за днем. И никто нас не тревожил. Ни сестры, ни даже папаша Видиг. Только Глядика шелестело для нас своими беспечными листьями.

К тому дню, когда страхолюдина была готова покинуть свое убежище, у меня уже все было готово. Стоило хутту, распистонив мощными клешнями балюстраду, ринуться к воде, как его тело подхватила крепкая, из воловьих жил, сеть.

Кривой Бош дал команду наемным работникам. Сеть вместе с неловко кочевряжившимся в путах крабом приподнялась, влекомая механизмом, и медленно поехала вниз, в самую гущу пенного прибрежного бурления.

Еще чуток — и хутту в морской стихии, среди холода и соли, на пороге бесконечной синевы.

В общем, самое время нам с Ливой прощаться…

Точнее, не «нам». Мне.

Едва ли Лива, спящая душа которой, конечно, сохранила невозбранными и все свои кипучие, и все свои кристальные качества, осознает сейчас сколько-нибудь внятно, что значит «прощание», кто такой Оноэ…

Неравнодушными глазами я следил за тем, как сеть медленно снижается… когда в лучах показавшегося из-за клочковатых штормовых туч солнца блеснуло… блеснул… пояс Сьёра.

Влекомая невесть каким уже — но не человечьим, нет — порывом тварь стиснула его хилыми своими челюстями и повлекла за собой, в последнее странствие.

— Господин Оноэ, посмотрите, что это там? — спросила Тея. Сначала мне показалось, она тоже заметила пояс. Но она указала пальцем в другую сторону — в сторону кое-как зашторенного туманом горизонта. Тея стояла рядом со мной, укутавшись, по случаю невероятной холодины, в Ливино одеяло из шкурок бельков. — Это ведь корабли там, да?

— По-моему, так.

— Это Лорчи?

— Вероятно. Кому здесь еще быть?

Однако я ошибся. Это были не Лорчи.

Это были Гамелины со своими длинношеими черными лебедицами на серых парусах.

А рядом с ними — Орнумхониоры, до того обнищавшие, что даже вышить на новых полотнищах свои гербовые фигуры им не хватило средств.

Они шли к Сиагри-Нир-Феар, чтобы набрать пресной воды.

Корабли, на всех парусах приближающиеся к пристани, меня встревожили. Ведь их команды быстро обнаружат и скорее всего изничтожат барахтающегося у берега богомерзкого хутту.

Ибо убить проклятую тварь искони считается среди Благородных Домов Синего Алустрала хорошим предзнаменованием. А все, кто приложил руку к этой охоте, долгое время после почитаются счастливчиками…

А ведь я так надеялся, что увидеть смерть хутту своими глазами мне не случится!

Не знаю уж, была ли это шутка мстительного Духа Моря. Или же над Ливой в очередной раз пошутила сама судьба, но… но в тот миг я едва не завопил.

В тот миг я едва не стал человеком. Ведь именно людям, а не нам, ариварэ, на роду начертано присмаковываться день за днем к ужасному вкусу земного воздуха — ко вкусу безысходности. И испытывать при этом боль.

Мысль о том, что вот сейчас две дюжины головорезов с улюлюканьем и матерком метнут в мою радость, в мою обезображенную, но по-прежнему непереносимо любимую Ливу, гарпуны из промыслового стреломета, больно уколола меня в самое «потаенное я» (которое нам, ариварэ, заменяет сердце).

Тея трагически всхлипнула. Вероятно, она тоже представила себе, как из-под пупырчатого бурого доспеха уродца брызнет розовое, с оранжевой жилкой, мясо.

— Я уже один раз видела такое… В детстве. Помню еще, кричала одна старуха, жена рыбака. Пыталась его защитить, свое чудовище… Она его долго прятала, выкармливала… Ее едва оттащили… Помню, я тогда не понимала, чего она так убивается, ведь это такая гадина, даже смотреть противно…

— А теперь?

Тея не ответила, но только тесно прижалась ко мне и, не уронив ни слезинки, уткнулась в плечо носом. Я обнял ее. Росту в ней было совсем мало.

Тепло девушки явственно напомнило мне живое, бархатное тепло Ливы, которое вот-вот уйдет из этого мира в другие, где мне, ариварэ, его уже не догнать.

И я вдруг осознал, что не буду стоять вот так, в обнимку с верной призраку госпожи Теей, и смотреть как убивают мою недосягаемую, ненаглядную, непознанную, подбирая подходящую к случаю цитату из Дидо. Не буду.

Просто потому, что не смогу.

* * *

Кажется, это было двадцать пять дней назад.

А может быть — тридцать пять.

В открытом море трудно считать дни. Не по чем. Ни тебе календарей, ни счетных палочек, ни даже деревьев, на коре которых можно делать зарубки.

Двадцать пять дней назад я на глазах у сотен зрителей — по преимуществу матросов и наемных воинов — совершил самую эффектную свою трансформу.

Я поспел вовремя — стрелки на одном из парусников уже успели приметить хутту и даже расчехлили луки. К счастью, волнение было слишком сильным, да и лучники позорно мазали.

В образе светящейся перламутровой капли величиной с тунца я приблизился к Ливе. Лучники принялись садить в меня с тем же энтузиазмом, с каким только что садили в хутту.

Но да что мне их стрелы? Они шли прахом от одного лишь соприкосновения с моей оболочкой.

Разумеется, будь я живым в обыденном, расхожем человеческом смысле, за те минуты я умер бы раз тридцать, ведь ядом были напитаны те стрелы.

И еще раз сто я умер бы за последующие четверть часа, когда мое эфирное тело ариварэ, мобилизовав все свое качество ловкости, обволакивало хутту, неуклюже качающегося на волне, создавая некое подобие охранительного пузыря.

Наконец под самым крабьим брюхом мне удалось сомкнуться.

Осыпаемые стрелами и ругательствами, мы направились к спасительным гротам, которых немало в каменном подбрюшье скалы, на загривке которой стоит Гнездо Бесстрашных…

В последний раз взглянув на террасы замка, я заметил там Тею в белой накидке. Славная девушка махала мне рукой. Глупенькая, беги скорее, беги из пустого замка, прячься от куражливой солдатни, пока эти разозленные неудачей недоросли не задрали твою оборчатую юбку тебе на уши. Вот что хотелось мне Тее крикнуть.

Но я не крикнул, да и не услышала бы меня Тея.

С тех пор мы вдвоем с Ливой.

Едва ли она осознает, что я сделал для нее, или понимает, как именно я продлил ее жизнь.

С осознанием у хутту туго. Единственный вид осознания, которым сполна наделил этих тварей Дух Моря — это осознание физической боли. Впрочем, даже того осознания, что у хутту все же имеется, мне хватает.

Ушедшие дни не были напрасными — мы с Ливой наладили некое подобие диалога.

По крайней мере, теперь она знает, что я — это я.

Мне даже удалось физически почувствовать ее, крабьи, радость и удивление по этому поводу.

И чем больше я смотрю на хутту (а смотрит на него вся внутренняя поверхность моего тела), тем больше сходств с обликом моей прежней Ливы я в нем нахожу.

Мутный глянец крабьей спинки напоминает мне русый отблеск Ливиных волнистых волос. А слепые бусины крабьих глазенок несомненно походят на ее глаза, какими они бывали в минуты, когда Лива думала о чем-то особенно далеком и невиданном, например, о блистательном прошлом Дома Лорчей или об одуванчиках.

А когда хутту кушает, в размеренных движениях его челюстей и медленных хлопотах клешней мне удается уловить отголоски того тяжеловесного обаяния, что отличало Ливу в ее человечьем теле.

И разнеси меня холера, если я не понимал теперь Ливу с ее обожествлением Сьёрова пояса, ведь она всего лишь умудрялась различить в златотканой парче пояса ту ниточку, из единокровных которой был соткан черный холст Сьёровой души.

Кстати, о Сьёре мы с Ливой еще не говорили. Но, конечно, будем.

Вероятно, рано или поздно я расскажу ей все, как было. Не утаю даже своих запоздалых сомнений в том, являлась ли та казнь Сьёра собственно казнью, а не тривиальным убийством соперника. Ведь теперь, по прошествии месяцев, я не боюсь сознаться в том, что моей разящей рукой двигал не только дух мести, но и дух ревности.

Правда, сомневаюсь, чтобы мозжечок хутту был способен промыслить разницу между ревностью и местью. Ну да это ничего.

Так мы и дрейфуем от острова к острову, влекомые теплым течением. Сторонимся густо населенных побережий и торговых караванов, жмемся к рыбачьим областям и разграбленным замкам, где много пищи для хутту — одних утопленников хоть заешься…

Конечно, рано или поздно мои силы истают. И я не смогу больше сдерживать натиск хищного мира на глупую пучеглазую тварь.

Тогда Ливу загарпунят какие-нибудь случайные китобои, просто так, для развлечения. А потом ее тело пойдет ко дну, где его сожрут морские рачки и блошки.

Что ж, это справедливо.

Ведь не только шелк волос таких красавиц, как Лива делается в небесных мастерских из ласкового тепла летних дождей. Но и ласковое тепло летних дождей в свою очередь сотворяемо из текучего шелка волос таких, как Лива, растворившихся в мире без остатка.

Таким видим круговорот красоты в природе мы, ариварэ.

* * *

Недавно нас снова занесло течением в окрестности Гнезда Бесстрашных. Заныло во мне вечное мое любопытство.

Оставив Ливу медленно пировать на пляже, у трупа синей акулы, выброшенного вчерашним штормом, я окатил обжору брызгами и взмыл в небо. Сквозь густеющие сумерки я устремился на свет замкового окна.

В знакомой гостиной, где прибавилось мебели и основательных роскошеств вроде бронзовых голых женщин, сидели деловитая Зара, раздобревшая Велелена и смертно постаревший папаша Видиг.

Зара жарко жестикулировала — видать, объясняла папаше Видигу нечто злободневное.

Покусывая губу, Велелена штопала кружевное покрывало из Ливиной спальни и время от времени Заре поддакивала.

Слов я не разобрал — весна запаздывала и окна все еще оставались наглухо законопаченными. Впрочем, готов биться об заклад, что говорили они о скором замужестве Велелены.

На хорошо знакомом мне столике стояли хорошо знакомые пиалки.

В углу дичились сложенные поленницей свитки остроумца Дидо, никому в Сиагри-Нир-Феар после Ливы ненужные. Впрочем, ведь это Гнездо Бесстрашных, а не Гнездо Начитанных…

Обнаружилось в интерьере и кое-что новенькое: в кадке, расписанной каллиграфом Лои, буйно цвело лимонное дерево по имени Глядика.

Цветы его были белы, как кожа Сьёра, а их душный аромат просачивался даже на улицу. Видимо, способность проникать Глядика тоже переняла у него, у Сьёра.

Глядика смотрелось нарядно и молодо, даром что скоро разменяет четвертую сотню лет. Что ж, мое удобрение пошло дереву на пользу!

А может, вдруг подумал я, кое-что святое в Сьёре все же было. Может, перед тем, как испустить дух, он все же вспоминал Ливины ни-на-кого-так-еще-не-смотревшие глаза с белесоватыми ресницами, ее заголенные плечи и раскаивался не для виду, раз такие цветы вызвал к жизни его прах…

Окончить свою мысль я не успел. Рядом грохнула железная ставня — ее сорвал со стального крюка входящий в силу ветер.

Зара и Велелена тревожно обернулись на звук.

Папаша Видиг прокряхтел свою «старостьнерадость» и поплелся выяснять, что это там грюкает…

Я глянул вниз — волны все наглее облизывали пляж, где я оставил мою Ливу. Скоро будет шторм. А это значит, нам пора в открытое море.

А вот когда, следуя холмистой лунной дорожкой, мы отойдем от берега, я попробую объяснить Ливе, что такое лимонное дерево.

© А. Зорич, 2004.

НИК. РОМАНЕЦКИЙ

Возлюби и уйди

Нагиня держалась уже с трудом.

Вокруг становилось все жарче и жарче, и деваться запертому жару было некуда. Только греть воду…

На последней остановке Нагиня обернулась лешим и прогулялась ненадолго в ближайший лес. Ей всегда нравились мертвые деревья. Не убитые, из которых люди строят дома и делают многое другое для своих нужд, а умершие обыкновенно, от старости, засохшие на корню и ожидающие крепкого порыва ветра, чтобы свалиться на землю. Или человека, чтобы быть унесенными и превращенными в очажный огонь. В такой же, какой бушевал сейчас вокруг Нагини и какой она, обернувшись саламандрой, изо всех сил пыталась сдерживать…

Рядом с умершим деревом молодая жена собирала с невысоких травянистых кустиков темно-фиолетовые ягоды. Нагибалась осторожно, потому что в нутре у нее уже жил маленький муж. Сопроводительница маленького мужа, обернувшаяся эльфом, была юна, первой инкарнации, и малозряча — она знала только, что сухое дерево не упадет на охотницу за ягодами и реинкарнации не будет.

Нагиня же уже потеряла счет своим реинкарнациям. И зрение ее было очень острым — она видела будущее других сопроводительниц, это было разрешено. А своего не видела, потому что это было запрещено Наидревнейшим, давным-давно, когда она была столь же юна, как этот эльф… Разговаривать она с юнцом не стала, потому что лешие не разговаривают с эльфами без крайней необходимости. А вернее — потому что судьба эльфа Нагиню не трогала. До реинкарнации ему оставалось полгода, когда маленький муж до поры покинет материнское нутро, но сообщить об этом эльфу она не могла. Наидревнейший запрещал. Хотя реинкарнация в пламени считалась у сопроводительниц особенно красивой…

Сейчас вокруг Нагини как раз бушевало пламя, но реинкарнацией и не пахло.

Пламя было необходимым — как в очаге, а не как на пожаре. Олег, сопровождаемый Нагини, то и дело подбрасывал угля, и рожденному углем жару по-прежнему некуда было деваться. Только греть воду, только превращать ее в пар, только гнать пар в цилиндры.

Обычная жизнь парового двигателя. И раньше Нагиня не участвовала в его работе. Но не сейчас. Потому что сейчас она должна была сделать, чтобы стальные колеса крутились медленнее.

* * *

Древнейший, как и положено, явился среди ночи, когда сопровождаемые спали: Олег — перед завтрашней поездкой; Ольга — перед сменой на фабрике; Сашка и Серый — перед школой; баба Стеша, мать Ольги, — перед новым днем. Сопроводительницы, обернувшись домовыми, тоже отдыхали, хотя их состояние было совсем не похоже на человечий сон. Нагиня не считалась старшей из них, потому что в человечьей семье старшей была баба Стеша.

Тем не менее Древнейший почему-то пришел именно к ней, Нагине. Она прекрасно чувствовала это. Впрочем, причины его появления она не знала — ведь это касалось ее судьбы, судьбы ей самой неведомой.

С появлением Древнейшего все сопроводительницы перестали отдыхать, чтобы поприветствовать нежданного, но дорогого гостя.

Вообще-то Древнейший мог бы явиться и одной Нагине, но как же не покрасоваться перед всеми сопроводительницами? Истома-то любовная едва ли не вместе с Евой родилась…

— Слава тебе, о Древнейший! — приветствовала его Нагиня. И остальные сопроводительницы тут же отозвались:

— О Древнейший, слава тебе!

— Вы мне не нужны, — сказал им славный гость, и они увяли в невозможности отдать ему свое умение.

Нагиня сразу все поняла и перешла в мир, где у Древнейшего была плоть. Как и у нее…

А дальше случилось то, чего с Нагиней еще ни разу не происходило.

Древнейший был безобразен, но ее это не трогало — она не знала ни восторга, ни омерзения.

Древнейший был могуч, но и это ее не трогало — она не знала ни силы, ни слабости.

Древнейший был похотлив, но и это Нагиню не трогало — она не знала ни любви, ни похоти.

А из того, что она знала, главным сейчас было одно: в этом мире у нее женина плоть только с одной целью — чтобы Древнейший мог быть ее мужем, чтобы мог стать ее главным хозяином. И она дала ему сделать первое. Второе было не в ее власти.

Древнейший, разумеется, сделал. И ее мужем был. А закончив, сказал:

— Повелеваю тебе, жена моя, следующее! Твой сопровождаемый — не прах придорожный, не червь могильный. Такова судьба. Всякий народ в мире должен дать мне воина-предводителя, который станет командовать моими войсками бесчисленными.

— Твой выбор пал на него, — сказала Нагиня.

Это был не вопрос, она уже обо всем догадывалась. И податливость ее обращалась неприятием.

— Да, — отозвался Древнейший. — Быть ему моим военачальником. Он типичный муж своего народа. В нем в меру смелости и страха. В нем в меру любви и ненависти. В нем изрядно жертвенности, но изрядно и зависти. Мой выбор пал на твоего сопровождаемого. И я повелеваю тебе! Выведи смертного из-под власти его.

— Ты же знаешь, что это не в моих силах, о Древнейший.

— А ты знаешь, что я всегда добиваюсь своего.

— Да, — согласилась Нагиня. — Однако не со мной. Я и так слишком многое тебе дала, позволив…

— Да, ты мне дала! — Голос Древнейшего загремел как гром. — Но это я могу обрести и с дочерьми Евы. Ты мне дала, но не от любви. И даже не от похоти. Ты мне дала, потому что ты — часть меня. И ты обязана мне подчиняться.

— Нет, — не согласилась Нагиня. — Я часть Наидревнейшего. И я подчиняюсь только ему. И это он велел мне делать то, что я сделала. И это единственная моя слабость перед тобой.

— А ты не удивляешься, почему он велел? А что, если он велел потому, что я ему велел?..

— Это ты так говоришь, о Древнейший. Почему я должна верить твоим словам? Лишь Битва подтвердит их. Я не подчиняюсь тебе.

Древнейший почернел ликом.

— Хорошо, — сказал он. — Ты подчиняешься только ему. — Голос Древнейшего разносился по здешнему миру раскатами (длинные волосы Нагини, которая по-прежнему выглядела женой, развевались по воздушным волнам, создаваемым этим голосом). — Ты подчиняешься ему, а главное повеление Наидревнейшего известно даже людям. Что ж, последуем ему… Так возлюби же своего сопровождаемого.

Небо взорвалось огнем и громом.

— Я повелеваю тебе именем Наидревнейшего. Возлюби своего сопровождаемого, возлюби сверх могущества горнего! Ибо сегодня наступает его день.

Нагиня не могла не подчиниться такому приказу. Сопроводительницы рождались любящими своих подопечных, от любви они сопровождаемым и помогали. Чем еще можно помочь, когда хвороба терзает человечью плоть?.. Только собственной реинкарнацией.

Но здесь не было хворобы, и требовалась вовсе не реинкарнация.

Однако любовь и в самом деле была повелением Наидревнейшего. И Нагиня не могла не возлюбить. И возлюбила сверх могущества горнего.

* * *

— Что за чертовщина! — рявкнул Палыч и оглянулся на Олега. — Давление в котле все падает и падает. Уголек-то ведь хороший нагрузили…

Он бы дал хорошего раздолбона кочегару за лень, если бы тот не находился на его глазах. Уголь поступал в топку в надлежащем количестве, а махающий лопатой Олег уже попросту обливался потом — грудь и спина его покрылись черными разводами, лицо было как у негра — лишь сверкали белки глаз.

— Мне ж начальство яйца оторвет!.. — Машинист, открыв крышку своих «никогда не отстающих», глянул на стрелки, а потом в путевой журнал. — Отстаем от расписания. Уже должны были на равнину выйти. Ну давай же, пыхти, гараже!

Справа от паровоза улетал назад серый горный склон тут и там в зеленых проплешинах травы, но скорость его улетания явно становилась все меньше и меньше. Такого просто быть не могло. Мощности некуда было деваться, но тем не менее она девалась. Машинист не знал, что и думать… Хорошо, если удастся нагнать отставание на равнине, а если нет…

Лицо помощника Петра, глядящего в левое переднее окошко на убегающие вдаль рельсы, вдруг перекосило от ужаса.

— Тормози, Палыч! — завопил он. — Тормози, ради Христа!!! Оползень впереди! Или лавина!

Палыч на мгновение сунулся к окошку, тут же метнулся к механизмам управления и крикнул:

— Держись, ребята!

Завизжали по рельсам заблокированные колеса, заревел гудок, предупреждая всю округу об опасности. Пассажиры в вагонах начали слетать с полок, ломая руки и ноги, превращаясь в воющее стадо.

Олег, бросив лопату и ухватившись за ручку боковой двери, смотрел в правое переднее окошко на неумолимо приближающийся каменный завал.

— Скокни! — крикнул ему Палыч. — Може, уцелеешь! Олег посмотрел на него выпученными глазами и замотал головой.

И тут заревел вырывающимся паром предохранительный клапан.

Олег посмотрел на манометр: вопреки всем физическим законам давление в котле прыгнуло сразу на пять атмосфер.

* * *

— Семя Хамово давно мне заплатило, — сказал еще Древнейший, когда стих гром повеления. — Семя Симово тоже заплатило. И вот твоим сопровождаемым окончательно расплачивается семя Иафетово, он — шестьсот шестьдесят шестой.

После этих слов Нагиня, вопреки запретам, и познала свою судьбу….

А теперь судьба ее наступала. Обернувшаяся саламандрой Нагиня сдерживала пожирающий куски угля огонь сколько могла, но мочи ее уже не хватало. В иной раз она бы убралась из топки и пошла на реинкарнацию. И тело Олега рвало бы и ломало в месиве железа, камня, кипящей воды и пара. Впрочем, в иной раз Нагиня бы вообще не оказалась в топке — обернувшись троллем, она бы сидела сейчас в горной толще и слушала приглушенный камнем шум — грохот, звон металла и вопли погибающих людей. А рядом с нею сидели бы сотни других сопроводительниц, уже готовящихся обретать новых подопечных, которых зачинали сейчас по всему свету истекающие любовной истомой пары…

Но теперь такого пути перед Нагиней не было. Повелением высшим она возлюбила своего сопровождаемого и не могла дать Олегу уйти. А для этого надо было бороться с пламенем в топке, и она боролась с ним, пока тело саламандры под напором огненной мощи не рассыпалось искрами и не ушла сама Нагиня…

* * *

Паровоз, взвизгнув в последний раз горячими колесами, остановился в десяти метрах от осыпи. Перестал выть гудок, да и пар уже не рвался из предохранительного клапана.

Олег смотрел на уходящие в мешанину камней рельсы, и эта картина показалась ему такой дикой, что он даже улыбнулся.

— Правильно улыбаешься, парень, — сказал машинист. — Считай, от смерти ушел. Я бы на месте твоей благоверной поставил свечку святым угодникам. Во всяком случае, моя наверняка так и сделает.

Отдаленные панические вопли постепенно переплавлялись в крики радости: пассажиры начинали понимать, что остались живы. Сломанные кости — не велика плата за возможность видеть солнышко и дышать горными ароматами. Пусть сейчас и пованивало чем-то машинным…

Петр потянулся к рундуку, вытащил немного ветоши и обтер кровь с ободранной руки. Потом сел на пол и прижался спиной к двери. Палыч открыл аптечку, достал бинт, опустился на колени и начал делать помощнику перевязку.

— Ребята, — сказал он, — може, кто-то из нас в рубашке рожден. Я не знаю, что случилось с котлом и почему все время падало давление, но если бы мы шли по расписанию, вполне могли бы попасть под лавину. И эта куча камней была бы сейчас нашей могилой.

— Да, — поморщился от боли помощник. — Господь спас нас!

— Господь спас нас… — пробормотал Олег. Будто горное эхо…

В душе его почему-то жило ощущение жуткой, невозможной потери. Будто умер кто-то из близких. Наверное, так действовал на него страх сотен пассажиров…

* * *

Когда Олег вернулся домой, Ольга уже все знала: сарафанное радио среди деповских работает быстрее громкоговорителя на стене, который с утра до вечера рассказывает об очередных трудовых победах.

— Боже, — сказала Ольга. — Ты жив! Слава богу, ты жив!

— Моя смерть еще не родилась, — рассмеялся Олег. Но трижды постучал по косяку двери и сплюнул через левое плечо. А потом жарко обнял благоверную за покатые плечи. — Дома как? — спросил он, стаскивая с нее юбку.

— Слава богу! Все живы-здоровы…

Тем не менее ощущение потери у Олега не исчезло.

* * *

Через пятнадцать лет, когда Сашка вышла замуж, Серый отслужил срочную и уехал строить БАМ, а на могилке бабы Стеши уже надо было подкрашивать ограду, поблекшая лицом и расплывшаяся телом Ольга задала супругу вопрос, который мучил ее уже не один год:

— Ты не из рода ли Кощеева, мой дорогой?

— Конечно, — сказал Олег, привычно обнимая благоверную за покатые плечи. — Я же родственник Георгию Милляру.

Ольга удовлетворилась этой шуткой и вопросов больше не задавала.

Но назавтра Олег ушел. И не вернулся.

Ни через день, ни через два, ни через неделю.

Что ж, люди пропадают, бывает… Ольга оплакала супруга. Ей и в голову не могло прийти, что он ушел, дабы обрести себе новое имя и новую благоверную.

Но так и было. И оно того стоило. Ведь до Битвы, которую люди называли Армагеддоном, оставалось еще очень много лет. И очень много имен и благоверных.

© Н. Романецкий, 2004.

ВЛАДИМИР АРЕНЕВ

Везенье дурака

Длинная, с черным древком и пестрым оперением стрела не вонзилась даже — плюхнулась в вязкую болотную грязь. И тотчас начала тонуть. Неподалеку в два голоса выругались, чьи-то сапоги зашлепали от кочки к кочке, тревожа комаров и стрекоз.

— Видишь, куда упала?

— Вижу, ваше высочество.

— Рядом лягушки наблюдаются?

— Ни одной. Жаба, правда, сидит пупыристая, но…

— Полагаю, сойдет и жаба.

— Ваше высо…

— Не канючь! Зря, что ли, целый день в грязи бултыхаемся? Готовься давай… Где она, твоя жаба?

— Не моя — ваша… Ладно, ладно, не буду, молчу. Вот. Под самыми вашими ногами.

Жаба действительно сидела аккурат возле Царевичевых сапог — когда-то роскошных, расшитых золотом и жемчугом, а теперь изрядно изгвазданных в болотной жиже, утративших и свой прежний блеск, и изначальную форму.

— Привет, — сказала жаба. Была она чрезвычайно пухлая, с салатового цвета пупырышками, с пучеглазой мордочкой и ехидной улыбкой на ней. — Неважно стреляешь. А ну, присядь на корточки.

Царевич послушно подтянул кафтан (как будто мог еще больше его испачкать!) и присел.

— А ты ничего, — сказала жаба. И глазом разбитно подмигнула. — Сойдешь.

— В смысле?

— Ну, ты ж супругу себе ищешь или просто пострелять из лука вышел? Если из лука — тогда, конечно, извиняюсь. Вон стрела, забирай и шагай дальше. Ни пуха ни пера, доброй охоты и все такое.

Царевич смущенно кашлянул.

— Значит, все-таки за супругой, — подытожила жаба. — Оно и правильно. Давно пора.

— Не такой уж я и старый! — обиделся Царевич.

— Я про себя, — пояснила жаба. — Ну, и долго ты будешь на меня пялиться? Или не знаешь обычаев? Ох уж эта молодежь!.. Подсказываю: целовать меня надобно. С любовью, от чистого сердца. И не с тем выражением лица, что у тебя сейчас проступило.

— Не царское это дело — лягушек целовать, — заявил Царевич, поднимаясь с корточек. — Дурак, давай!

Его спутник и тезка (а также незаконный брат по волшебной рыбе, которую съела не только Василиса Премудрая, но также и Марья-Молочница) вздохнул и попятился. Дураком он был только по батюшке. Целовать земноводное — не хотел.

— На дыбу пойдешь, — устало сказал Царевич. Видно было, что разговор этот случается уже не в первый раз и Дурака стращания незаконного брата впечатляют все меньше и меньше. — А поцелуешь — озолочу.

— Министром сделаешь?

— Сделаю. Внешних сношений.

Насчет сношений Дурак не был уверен, словечко вызывало смутные подозрения, но он решил не привередничать, потребовал только:

— Поклянись.

— Эй-эй! — встряла жаба. — Хочу заметить… — Ее отвлекла пролетавшая мимо стрекоза, которая была машинально подбита языком и схрумкана. — Хочу заметить, — продолжила наконец жаба, — что целовать меня кому попало не стоит. Опасно для жизни.

— Рассказывай, — протянул Царевич. — Учти, я в своей семье лжи не потерплю. Мне нужна жена честная, не обманщица.

— Это кто обманщица?! Я ж, наоборот, — предупреждаю!

Если нет в ком истинно царского происхождения, волшебство не сработает.

И она между делом схарчила еще одного комара.

Иван-Дурак вопросительно посмотрел на Ивана-Царевича: мол, какие будут указания?

— Целуй, — решительно велел тот. — Там разберемся.

— Я проте!.. — Жаба оказалась недостаточно прыткой и не успела ускакать. Иван-Дурак, придав лицу торжественное (как на похоронах) выражение, припал к будущей царевне губами. «Заодно проверю, правду ли батька говорили, когда пьяный бывали».

«Врали», — понял Дурак. Не превращалась ни в кого жаба, так и сидела на ладони, дышала горлом часто-часто и глаза пучила с перепугу. День у нее сегодня выдался — не дай бог никому: сперва чуть не пристрелили, теперь целоваться лезут без серьезных намерений.

«Ну и ладно, — подумал Иван-Дурак, выпуская ее на кочку. — И хорошо, что батька выдумывали все».

— Тьфу! — в два голоса воскликнули жаба и Царевич. Последний добавил раздумчиво:

— Неужели просто говорящая?..

— Дурак! — возмутилась жаба.

— Ась? — наклонился к ней Дурак.

Жаба слизнула из воздуха еще одного комара и заявила довольным тоном:

— Я предупреждала! — И с уважением на Дурака зыркнула. — Учти, — сказала Царевичу, — я тут долго рассиживаться не собираюсь, у меня времени мало и вообще. Будешь целовать — целуй, нет — проваливай. Брезгует он, понимаешь…

— Не брезгую! — покраснел Царевич. — Я… Сейчас, я…

«Нецелованный, — поняла жаба. — Это хорошо. Если б еще и впрямь чистокровным оказался… Нынче царицы ой какие непостоянные!»

Тем временем ее снова подняли высоко-высоко над кочкой и всерьез-таки намеревались облобызать. Правда, над радостным выражением лица Царевичу еще было работать и работать, но это ничего, дело наживное. Да и понять его можно было…

— Получилось! — прошептал Иван-Дурак. — Ишь!..

— А ты думал, что? — хмыкнула она. — Волшебство — это тебе не просто так! Ну-тка, помоги ему из кафтана выпутаться. Кстати, одежду можешь себе оставить. Скажешь царю…

— Придумаю, что сказать, — отмахнулся Иван. — А что, правда мы с ним так похожи?

— Как две капли воды.

— То-то батя матушку подозревали…

— Ну, батя твой и впрямь дураком был, если о таких вещах трепался. А ты помалкивай! Ладно, ступай себе с богом. Переодеться не забудь, как из лесу станешь выходить, а все свое в трясине утопи или сожги. Справишься с новой жизнью-то?

— Я — да. А как же он?

— И он справится. Не первый, чай, да и не последний. Проверено. Ну, иди.

Она посидела, глядя вслед Дураку, потом перевела взгляд на своего суженого. «Все ж не так одиноко заживу, будет теперь с кем словом перемолвиться».

А тут и Иван-Царевич пришел в себя. Возмутился было: «Что случи?!.» — да не договорил.

Отвлекся, чтобы сбить языком пролетавшего мимо комара.

© В. Аренев, 2004.

ЗАМОРСКОЕ ПОСОЛЬСТВО

РОБЕРТ ШЕКЛИ

Соль истории

A SALTY SITUATION

Когда у Бориса возникали проблемы, он отправлялся к фонтану, чтобы немного поразмышлять. Сейчас у него как раз были некоторые затруднения. После окончания вечерних занятий по астральной проекции он неторопливо побрел по центральной аллее Академии мимо низких глинобитных домиков с красными черепичными крышами, которые придавали местности староиспанский колорит, к кирпичным зданиям колониальной архитектуры на окраине Седоны, штат Аризона.

Борис был высоким четырнадцатилетним пареньком с резкими чертами лица и копной соломенных волос, унаследованных от русских родителей. Ссутулившись и сунув руки в карманы штанов, он задумчиво шаркал своими «доками мартинсами» — подарком Билла Фрелича, своего соседа по комнате в кампусе. За спиной у него висел рюкзак, в который были сложены пара учебников, экстрасенсорный детектор, складной нож со множеством инструментов и несколько других предметов, совершенно необходимых подростку на улице.

Было бы неплохо, если бы Билл сейчас оказался здесь. Этот невозмутимый флегматик с Восточного побережья всегда действовал успокаивающе на легковозбудимую натуру Бориса. Но Билла не было. Он уехал утром, сразу после занятий по пиромантии, улетел домой в Бостон, чтобы провести праздники с семьей. Он обещал Борису привезти из дому саламандру — настоящий огненный элементаль. Его семья держала несколько саламандр в огороженном сеткой саду позади дома. Борису очень хотелось поиграть с саламандрой, но в настоящий момент его друг был далеко.

Другой его приятель, Барри Серебряная Лошадь, после занятий отправился к своему дедушке, хижина которого располагалась неподалеку от Седоны. Сегодня Барри должен был пройти инициацию и стать полноправным членом племенного союза навахо. С ним было интересно — он специализировался в боевой магии и имел разрешение на особую программу обучения, написанное на официальном бланке Дэвидом Рейнардом, главой Высшей Магической академии. В другое время Борис охотно бы отправился с ним и посмотрел на экзотический ритуал и своего приятеля в традиционном индейском костюме. Однако посторонние на обряд инициации не допускались.

Итак, Борис остался один на целых четыре дня выходных. У него не было даже занятий в Академии, чтобы отвлечься.

Он мог бы погулять по Седоне и осмотреть туристские достопримечательности, но сверху донизу облазил их за несколько лет учебы, и это его уже не развлекало. Поэтому сейчас он двигался к маленькому фонтану на пустыре, вода в который поступала по трубам из Академии. Территория вокруг фонтана была вымощена плиткой, от ветра и песка его прикрывала низкая каменная стена, а рядом с ним стояла скамейка, высеченная из поющего камня. Ветер шелестел в кронах деревьев, ящерицы шмыгали по камням, и Борис всегда находил здесь редкостные в студенческом кампусе уединение и покой.

В этот раз ему не повезло. Приблизившись к фонтану, он увидел, что кто-то уже сидит на скамейке. Маленькая фигурка с мягкими черными волосами и загорелым овальным лицом. Судя по всему, это была девчонка.

Если бы можно было отступить с достоинством, Борис непременно так и сделал бы. Он еще не был уверен до конца, какие чувства вызывают у него девочки. Некоторые казались ему привлекательными, но в то же время они оставались капризными и загадочными созданиями, и он совершенно не понимал, по какому принципу работают их мозги.

Выхода не было. Он продолжал шагать вперед, собираясь сказать «привет», обменяться с незнакомкой несколькими общими фразами и вернуться в Академию. Может быть, он придет сюда после захода солнца, когда девчонки уже наверняка не будет.

Борис независимой походкой подошел к фонтану и кивнул девочке. Она явно была студенткой Академии. Кажется, он видел ее на занятиях по древнеегипетским заклинаниям — тихую девочку с прямыми и короткими черными волосами, сидевшую позади одного из его школьных товарищей.

— Привет, — сказал Борис, присев на краешек скамейки и облокотившись на низкую каменную стену.

— Привет, — сказала девчонка. — Ты из класса профессора Бакстера?

— Ага, — сказал он. — Меня зовут Борис, Борис Коржинский. Я не слишком разбираюсь в этой египетской чепухе.

— На самом деле ею почти не пользуются, — сказала она. — Большинство египетских заклинаний уже не работает в наши дни. Греческая магия лучше. Однако, прежде чем изучать ее, вначале все-таки надо освоить принципы более древнего колдовства. Меня зовут Эля Голан.

Борис кивнул.

— Я из Джерси.

— Я из Ашкелона, — сказала Эля. — Это в Израиле.

— Слышал о таком, — сказал Борис. — А я родился в России, неподалеку от Санкт-Петербурга. Но я был совсем маленьким, когда родители отправили меня в Штаты.

— Отправили?..

— К дяде Владимиру в Нью-Джерси. Они отправили меня сюда учиться, но сами не захотели покидать Россию.

— Кто же привез тебя к дяде?

— Его жена, Дора Мэй. Она американка.

— С таким именем вряд ли она могла быть кем-то еще, — сказала Эля, и оба рассмеялись. — В любом случае, думаю, мы теперь оба американцы. И мы оба застряли здесь на выходные.

— Куда ты хотела бы поехать, — сказал Борис, — если могла бы отправиться прямо сейчас? В Израиль?

— Наверное, в Париж, — сказала Эля. — Мне там нравится.

— Я слышал, там хорошо.

Она одарила его взглядом, означавшим, что сказать «там хорошо» в отношении Парижа — все равно что не сказать ничего.

— Париж — это нечто особенное, — проговорила она после паузы. — Я поеду туда на каникулы.

— Твои заберут тебя?

Она покачала головой.

— Мои родители умерли. Я выросла в кибуце. Но не община отправляет меня в Париж. Я сама заработаю деньги на поездку.

— И как же ты собираешься это сделать? Работать по ночам официанткой в Седоне?

Она помотала головой:

— Нет. У меня кое-какие планы.

Приличия уже давно были соблюдены, и можно было уходить. Однако Борис оказался заинтригован.

— Какие планы?

Внезапно Эля смутилась.

— Да нет, ничего.

— Нет, правда, скажи мне. Может быть, я смогу чем-нибудь помочь.

Она внимательно посмотрела на него. Он был поражен, насколько светлыми были ее глаза, по контрасту с черными волосами и смуглой кожей. Светло-голубыми. Она была привлекательной, но ее красота была спокойной, не вызывающей, не дразнящей. У нее были изящные черты лица и пухлые губы. Косметикой она, похоже, не пользовалась.

— Хорошо, — сказала она. — Я планирую заработать тем, что знаю лучше всего. Магией.

— Разве студентам Академии не запрещено зарабатывать магией? Да и кто наймет четырнадцатилетнюю?

— Академия тут ни при чем. У меня врожденные магические способности, которыми я научилась управлять еще до приезда в Академию. Но ты прав, никто в округе не наймет меня, — сказала она. — Может быть, вообще никто в Штатах. Или на Земле. Однако Земля — не единственное место, где имеются вакансии.

— Разве нет?

— Слышал когда-нибудь про Противоположные Земли?

— Слышал, конечно. Мы учили про них еще в младших классах. Но чтобы туда попасть, ты должна уметь пользоваться Доступом.

Она кивнула:

— Я умею пользоваться Доступом.

Он уставился на нее, стараясь не выдать своего изумления. Доступ, также известный как Духовный Транспорт, был одной из тех древних магических сил, которые использовали столь редко, что они казались мифическими. Имея Доступ, вы могли по собственному желанию перемещаться в телесной оболочке по странам, которые не были известны науке. Сэмюэл Тэйлор Кольридж применял Доступ, когда писал «Ксанаду». Рыцарь в стихотворении Китса «Прекрасная дама, не знающая милосердия» явно воспользовался Доступом, хотя и случайно. Позже это были Каспар Хаузер, Рип ван Винкль и другие, кто демонстрировал способность путешествовать по территориям, выходящим за пределы человеческих познаний. В каждом поколении рождались несколько человек со способностью к Доступу, и Эля заявляла, что она — одна из них.

— Не смотри на меня так, — сказала она. — Я ничего не делала, чтобы его заполучить. Правда, мои опекуны заставляли меня изучать каббалу и даже вынудили однажды сделать голема, но мне не нравилось все это. К обучению мои способности не имеют никакого отношения.

— Эля, даже если ты умеешь использовать Доступ, это еще не все. Ты действительно хочешь отправиться в Противоположные Земли в одиночку?

— Почему ты думаешь, что я не могу сделать это одна? Уверяю тебя, я вполне способна зарабатывать магией на жизнь.

— Но сможешь ли ты подать себя как следует? Сможешь ли найти работу, выполнить ее как следует и вернуться с деньгами обратно, даже если тебя попытаются остановить?

— Я могу найти работу, — отрезала Эля. — Я уже почти нашла одну.

— И ты прямо сейчас можешь пойти и получить ее?

— Я хочу быть уверена, что все будет в порядке. Я пока… обдумываю все это.

— И давно ты это обдумываешь?

Она опустила взгляд.

— Около шести месяцев.

— Шесть месяцев! — сказал Борис. — Черт, за это время можно обдумать все, что угодно!

— Понимаешь, — сказала она, — оплату предлагают очень хорошую, но что-то меня беспокоит. В этом есть нечто странное… — Ее голос дрогнул. — Я не хочу делать ничего плохого своей магией…

Борис сказал:

— Ты не уверена, что сможешь контролировать свои способности?

Она слабо пожала плечами.

— Почему ты не хочешь рассказать мне? Где ты услышала об этом?

— Увидела в журнале альтернативных объявлений.

— Что это? — спросил Борис.

— Объявления насчет работы в Противоположных Землях, которая имеет отношение к магии. Я скопировала это оттуда. — Она открыла сумочку, достала листок бумаги и прочитала: — «Повреждена солемашина на Земле 341-01. Подозревается воздействие темной магии. Солидная оплата тому, кто сможет устранить неисправность. Ленгвис, советник по делам солевой промышленности».

— Вроде бы все прозрачно, — сказал Борис. — С чего ты взяла, что здесь что-то не так? Это просто машина. Тут скорее нужен механик, а не волшебник.

— Но не когда замешана темная магия, — сказала Эля. — Кстати, я не очень хорошо разбираюсь в механике.

— Зато мы прилично разбираемся в волшебстве, — сказал Борис. — Эль, возьми меня с собой. Я учусь на одни пятерки. И я могу быть великолепным подставным лицом для переговоров. Мы сможем справиться с любым заклятием, какое бы ни наложили на машину.

— Но мы только на первом курсе Академии!

— На следующих курсах будет то же самое, только более углубленно. Базу магических знаний мы уже изучили. Ну, что скажешь?

— Я даже не знаю, — сказала Эля с сомнением.

— Отлично! — сказал Борис. — Значит, давай отправимся туда и займемся делом.

— Что, прямо сейчас?!

— Да, прямо сейчас. У нас будут все выходные.

Эля долго сидела молча, подперев подбородок кулаком. Борис попытался представить, что сейчас происходит у нее в голове.

Внезапно она встала и протянула ему руку. Борис встал и взял ее ладонь в свою. Глаза девочки закатились, казалось, она вот-вот упадет в обморок. Борис почувствовал, что ее ладонь неуловимо вибрирует в его руке. Когда он огляделся вокруг, цвета пустыни изменились — они сместились в сторону фиолетовой части спектра.

Борис моргнул и провалился в темноту. Он моргнул еще раз, и перед его глазами вспыхнул свет.

Они стояли в каменном внутреннем дворике замка. Табличка на одной из стен гласила: «Стоянка для путешествующих Доступом». На противоположной стороне дворика прямо перед ними находилась деревянная дверь.

— Как ты нашла это место? — спросил Борис.

— Сюда я обычно попадаю, когда пользуюсь Доступом. Но я никогда не останавливалась здесь раньше.

— Самое время познакомиться с этим миром поближе, — сказал Борис с уверенностью, которой не ощущал. — Мы быстро изучим проблему, решим ее и получим деньги. И ты сможешь поехать в Париж.

— А куда поедешь ты? — поинтересовалась Эля.

— Я еще не решил.

Деревянная дверь в конце дворика открылась. Из нее появился высокий человек средних лет, одетый в багряный плащ с подкладкой из голубого меха, и направился к ним. У человека был длинный нос и высокомерный вид.

— Я полагаю, вы прибыли по поводу солемашины? — поинтересовался он, приблизившись. — Меня зовут Ленгвис, я советник по делам солевой промышленности его величества.

— Верно, — сказал Борис. — Мы прибыли по объявлению. Что случилось с вашей машиной?

— Она больше не вырабатывает соль.

— Можем мы осмотреть ее?

— Что ж, — сказал Ленгвис. — Моя обязанность — показать ее каждому, кто возьмется за ремонт. Но, откровенно говоря, вы двое не внушаете мне доверия. Вы слишком молоды, чтобы быть специалистами в этом деле.

— Там, откуда мы явились, — сказал Борис, — молодежь делает всю квалифицированную работу.

— Полагаю, вряд ли мне понравилось бы там, откуда вы явились, — сказал Ленгвис. — Идите за мной.

Он провел их через ворота в большое готическое здание из дерева и камня. Они миновали коридор, Ленгвис открыл дверь и объявил:

— Вот она!

Перед ними был раскрытый корпус причудливого массивного механизма, состоявшего в основном из маховиков и бронзовых поршней. В его недра ныряли тонкие резиновые трубки и блестящие электрические провода в оплетке. Плешивый пожилой человечек клевал носом на скамейке рядом с машиной, который моментально проснулся и вскочил на ноги, едва они вошли.

— Добрый день, Шмуль, — сказал Ленгвис.

— Добрый день, мой лорд.

— Заводи солемашину. Покажи этим молодым людям, как она работает.

Шмуль взял металлическую ручку и начал заводить механизм. Когда он провернул ее, Борис и Эля услышали странную мелодию, которую выводил тонкий, призрачный голос.

— Что это? — спросила Эля.

— Это песнь машины, — сказал Ленгвис. — Приятнее, чем скрежет металла о металл, не правда ли? А вот здесь выводится готовая продукция.

Он обвел их вокруг машины и указал на широкий желоб. Из него сочилась мутноватая жидкая субстанция.

— Что это? — спросил Борис.

— Мы проводили анализ, — сказал Ленгвис. — Можешь останавливать, Шмуль. Это вода.

— Несоленая?

— Разумеется, несоленая. Когда этот агрегат работает должным образом, он производит достаточное количество соли, чтобы удовлетворить нужды целого королевства. Ее нехватка спровоцирует панику.

— Почему же вы не используете другие источники соли? — спросила Эля.

— У нас нет других источников. Нигде на планете нет запасов соли в достаточных количествах. Она просто не встречается здесь. Это одна из особенностей Противоположной Земли 341-01 — мы имеем почти все, что есть на настоящей Земле, за исключением природных залежей соли.

— У нас также нет туманов, — добавил Шмуль. — Бывает такая дымка в воздухе, а туманов — никогда.

— Достаточно, Шмуль, — прервал его советник. — Ни к чему выдавать все наши стратегические секреты.

Борис снял рюкзак, открыл его и достал оттуда экстрасенсорный детектор. Подключив его к машине, паренек начал считывание данных. Ничего. Откинутый кожух позволил Борису просунуть тестер между маховиков и поршней в самое сердце машины. Стрелка детектора внезапно задергалась. Борис провел прибором вдоль одной из опорных балок конструкции — стрелка задергалась опять.

— Эля, — сказал он, — что это может быть?

Девочка заглянула в металлические потроха машины, бросила взгляд на показания тестера, затем вынула прибор из рук Бориса и ткнула им глубоко в переплетение проводов. Стрелка прибора словно взбесилась.

— Вот этот голубой блок, — сказала Эля.

— Ты уверена?

— Разумеется. Давай вытащим его.

Эля дотянулась до злополучного блока, открутила бронзовые винты, которыми он крепился к станине, и извлекла блок наружу. Размером он был с апельсин. Борис быстро снял показания с голубого блока и обнаружил очевидное воздействие темной магии. Выпрямившись, он сказал:

— Нам надо посовещаться.

Когда они отошли в сторону, Борис сказал Эле:

— Слушай, мы вполне можем починить солемашину. Все дело в этом испорченном блоке. Давай заключать сделку.

Эля выглядела неуверенной, но в конце концов кивнула. Борис пошел к Ленгвису, который сидел за столиком в углу и ковырял ложечкой нечто напоминавшее шербет.

— Мы можем починить вашу машину, — сказал Борис. — Но мы хотим сначала получить плату. Деньги на бочку или эквивалент в предметах, которые мы сможем продать на Земле.

— Оплата после завершения работ, — сказал советник.

— Нет, деньги вперед, — заявил Борис. — Мы должны купить запчасти, возможно, придется заменить целый блок.

— Хорошо, — проворчал Ленгвис, — я полагаю, что смогу заплатить половину авансом, половину после окончания ремонта. Вы все же должны иметь стимул для скорейшего завершения работ.

— Какой аванс вы нам предложите?

— Аванс… — Ленгвис полез во внутренний карман плаща и вытащил маленький бархатный мешочек. Он открыл его и отсыпал полдюжины бело-голубых бриллиантов в ладонь Бориса. — Полагаю, это достаточно ликвидные предметы в том мире, откуда вы пришли, — проговорил советник. — Вы получите еще столько же, когда мы убедимся, что работа выполнена.

Борис оторопело посмотрел на Элю. Она подошла к нему и хладнокровно вытащила лупу из сумочки.

— Меня учили в кибуце оценивать бриллианты, — сказала она. — Камни очень хороши, — сказала она после паузы, осмотрев драгоценности.

— Отлично, — сказал Борис. — Мы готовы приступить к ремонту немедленно.

— И еще… — сказал Ленгвис. — Мы будем вынуждены задержать вас здесь, пока работы не будут закончены. Ваш партнер пользуется Доступом. Мы заблокируем его, пока вы не завершите ремонт или не вернете аванс.

— Эй, подождите минутку! — запротестовала Эля.

— Это просто формальность, — пояснил Борис. — Мы практически уже завершили ремонт. В худшем случае мы просто вернемся домой ни с чем. Но я думаю, что мы сможем починить машину и ты поедешь в Париж на каникулы!

Эля с большой неохотой согласилась на блокировку Доступа. Ленгвис защелкнул тонкий плетеный браслет вокруг ее запястья. Браслет невозможно было снять, не зная специальных магических формул. Пока он находился на руке девочки, она не могла воспользоваться своим Духовным Транспортом.

— Мне это не нравится, — шепнула она Борису.

— Не беспокойся. Все будет в порядке. Дай-ка мне лупу. Вставив лупу в глаз, Борис покрутил поврежденный блок машины в руках, разыскивая видимые признаки аномалии. На одном его боку он обнаружил тонкую гравированную надпись: «Это аутентичный блок солемашины, изготовленный лично Алистером, Магом Первого Класса и Творцом Магических Объектов. Не подлежит замене. Попытки произвести

замену аутентичного блока приведут к разрушению машины и смерти произведшего замену механика».

— Отлично! — сказала Эля, когда Борис прочитал надпись вслух. — Похоже, мы влипли. Что же нам теперь делать?

Борис повернулся к Ленгвису:

— А этот маг Алистер, который изготовил машину, он не мог нарочно испортить этот блок при помощи какого-либо талисмана?

— Боюсь, что так все и было, — криво усмехнулся советник. — Мы сполна расплатились с ним за машину, но спустя полгода он поиздержался и попытался получить с нас деньги еще раз — за то, чтобы машина бесперебойно работала и в дальнейшем. Естественно, мы отказались.

— Думаю, тогда нам лучше даже не пытаться производить замену самостоятельно, — рассудил Борис. — Мы отправимся к Алистеру, где бы он ни находился, найдем талисман, который он использовал для того, чтобы испортить солемашину, и нейтрализуем его магию.

— Судя по всему, он могучий маг, — сухо заметила Эля.

— Конечно, но могучий маг дикой Противоположной Земли, и мы, вероятно, знаем много такого, чего не знает он.

— По-моему, мы с головой влезаем в неприятности, — сказала Эля.

— Ой, только не надо вот этого, — сказал Борис. — Мы уже здесь, так давай не останавливаться на полдороге.

Эля и Борис отправились в замок мага Алистера. Они не могли сделать это при помощи волшебства — магические перемещения были запрещены на Противоположной Земле 341-01. Ленгвис дал им вола, телегу и карту. По его словам, Алистер жил в замке неподалеку. Но даже короткое расстояние становится бесконечно длинным, когда едешь в телеге, запряженной волом. Эля и Борис нервничали из-за задержки, и наконец мальчик попытался увеличить скорость заклинанием. Он не смог поддерживать заклинание ускорения долго, поскольку оно было превышено специально в расчете на вола и, соответственно, требовало большого напряжения, но некоторое время вол двигался со скоростью идущей рысью лошади.

Был ранний вечер, когда они перевалили через холм неподалеку от замка Алистера. Это был классический дом с привидениями, резко вырисовывавшийся на фоне вечернего неба. Все окна замка были темными — похоже, хозяина дома не было. На вершине самой высокой башни, судя по всему, располагалась лаборатория мага.

— Могу поспорить, что в этой комнате он хранит талисман, — сказал Борис, привязывая вола к дереву. — Нам придется пройти через дворец, чтобы попасть туда.

— Темнеет, — сказала Эля.

— Я с трудом мог заставить эту скотину перебирать ногами быстрее, — пожал плечами Борис.

— Просто темная магия всегда более действенна ночью. Я абсолютно уверена, что этот Алистер — адепт темной магии.

— Тогда давай поспешим. У нас еще как минимум час до захода солнца.

Они пересекли мост над крепостным рвом с водой и приблизились к массивным, обитым железом, наглухо запертым воротам с опускной решеткой. Рядом с воротами находилась маленькая боковая дверь, которая была приоткрыта.

— Должно быть, он пользуется ею, когда отправляется за покупками, — сказал Борис. — Наверное, ему надоедает все время поднимать эту тяжелую решетку.

Он толкнул дверь, и они вошли внутрь.

Коридор, в который они попали, был длинным и извилистым. На стенах через равные интервалы были укреплены пылающие факелы.

— Если он уехал, почему оставил свет? — спросила Эля.

— Возможно, не любит темноту в своих покоях, когда возвращается домой, — сказал Борис. Он начинал ощущать растущее раздражение от угрюмых комментариев девочки.

Они миновали коридор, вымощенный каменной плиткой, и начали долгий подъем по лестнице, ориентируясь по показаниям экстрасенсорного детектора. На втором этаже на них обрушились целые стаи летучих мышей. С трудом выбравшись на третий этаж, Борис и Эля обнаружили здесь крошечных крылатых драконов с переливающейся красным и зеленым чешуей, которые атаковали их, сначала поодиночке, затем все скопом. Эля удержала их на расстоянии, произнеся заклинание против магических созданий, однако дракончики атаковали магическую преграду с такой яростью, что та начала подаваться. Тогда Борис вырвал старый меч из перчатки рыцарских доспехов, стоявших на лестничной площадке, и начал рубить наотмашь злобные создания, тесня Элю по лестнице наверх. Достигнув следующего пролета, драконы прекратили свои атаки.

На четвертом этаже лестница обрывалась. Зловещая тишина окружила студентов Магической академии, когда они двинулись по коридору. Факелы были расположены слишком далеко один от другого, и время от времени ребята шли в полной темноте. Они завернули за угол и увидели еще одну лестницу. Но прежде чем Борис занес ногу на первую ступеньку, Эля с силой отпихнула его в сторону.

— Эй! В чем дело? — удивился он. — Сейчас не время играть в игры!..

Он осекся, потому что в облицовочную панель рядом с его головой вонзился тонкий крылатый кинжал. Если бы не реакция Эли, кинжал попал бы ему точно между глаз.

— Спасибо! — выдохнул Борис.

Кинжал подергивался, пытаясь вырваться из дерева. Наконец это ему удалось. Он сделал петлю в воздухе и снова атаковал Элю и Бориса. Мальчик быстро сделал защитный жест, который недавно выучил на семинаре в Академии, и кинжал упал на пол. Борис поднял его.

— Пригодится, — сказал он и протянул кинжал Эле. Она сунула его в свою сумочку.

Пятый этаж был последним. Здесь также царила гнетущая тишина. Борису и Эле казалось, что со всех сторон их обжигают внимательные взгляды.

Экстрасенсорный детектор указал им на лестницу, которая вела в последнюю комнату — в ту самую, которую они заметили еще с улицы. Борис осторожно поднялся наверх, следом за ним Эля. Тьма стала еще плотнее, и мальчику стало бы совсем не по себе, если бы он не ощущал руки Эли на своем плече.

Войдя в комнату, Борис на ощупь сделал несколько шагов. Он чувствовал, что рука Эли на его плече сжимается все сильнее и сильнее, и удивился, какая крепкая хватка у этой хрупкой маленькой девочки. Пожалуй, она вполне могла раздробить ему ключицу.

— Эй, нельзя ли полегче? — сказал Борис.

— Ты о чем? — удивилась Эля.

Ее голос доносился с противоположной стороны комнаты.

Рука, сжимавшая плечо Бориса, внезапно перепрыгнула на его горло и намертво впилась в него. Борис попытался схватить руку и обнаружил, что она заканчивается запястьем — это была просто кисть руки, ничего больше, но она сжимала его горло с нечеловеческой силой, неуклонно выдавливая из него жизнь. Он повалился на пол, пытаясь оторвать от себя страшную руку. Однако давление все возрастало. Борис чувствовал, что слабеет, проваливается в пустоту.

Затем перед глазами что-то вспыхнуло сумрачным желто-белым пламенем, пахнуло благовониями. Внезапно давление на горло прекратилось. Рука разжала захват и сжалась в кулак перед самым носом Бориса, затем нырнула вниз, и раздался глухой стук. Борис моментально сообразил, что произошло. Достав из сумочки маленький фонарик и увидев, что происходит, Эля выхватила кинжал и с неожиданной силой ударила душившую мальчика руку, пронзив ее насквозь, после чего глубоко вбила свое оружие с пришпиленной кистью руки к стене.

В неярком свете Борис сумел разглядеть чудовищную руку, пытавшуюся вывернуться из-под кинжала, словно пронзенный паук. Только теперь он сообразил, что в руках у девочки не фонарик.

— Где ты это взяла? — спросил он. — И что это такое?

— Волшебный свет. Моя лабораторная работа по курсу магической науки. Темная магия не может устоять против него. Разве ты не делал такой?

— Я делал эфирный проигрыватель, — сказал Борис. — Ладно, надо найти талисман.

Эля подняла магический источник света над головой, и они увидели высокий помост, на котором под стеклянным колпаком лежал лист свинца с вырезанными на нем непонятными письменами.

— Наверное, это он! — воскликнул Борис.

Паренек размахнулся и ударил тяжелым корпусом экстрасенсорного детектора по колпаку. Стекло треснуло. Борис снял куртку, обмотал ею руки и осторожно взял талисман.

— Отлично, — сказал он Эле. — Талисман у нас. Теперь можно рвать когти.

Они покинули комнату в состоянии крайней тревоги, Борис был убежден, что они забрали талисман слишком легко. Все же кто такой этот маг Алистер? Возможно ли, что он не знает, кто здесь был? Или он все знает и уже торопится в замок, чтобы наказать наглецов, проникших в его владения?

Однако никто не спешил их наказывать. На четвертом этаже никто их не атаковал. У драконов этажом ниже, видимо, случился перерыв на обед, потому что лестничная площадка была пуста. Все коридоры были подозрительно тихими и лишенными всякой опасности, в них не было никакого движения.

Эля и Борис вышли из замка, перебрались через мост над рвом и вернулись к месту, где они привязали вола. Забравшись в повозку, они двинулись к замку, где получили задание от советника по солевой промышленности.

Ленгвис ждал их, пытаясь скрыть нетерпение.

— Получилось что-нибудь? — спросил он.

— При помощи экстрасенсорного детектора мы обнаружили талисман, который контролирует солемашину, — сообщил Борис. — Вот он.

— А что Алистер?

Борис демонстративно пожал плечами. Ленгвис поднял брови, но вопросов больше задавать не стал.

— Тогда давайте наконец исправим машину, — сказал советник. — Люди нуждаются в соли.

Они отправились в комнату, где стояла солемашина. Борис и Эля подошли к агрегату. Мальчик вытащил талисман и выставил его перед собой. Для него не представляло труда при помощи мысленной энергии сформировать из мягкого свинца необходимый элемент солемашины.

Он посмотрел на Элю. Она наклонилась к нему, и они начали декламировать Слова Силы, которые изучали на занятиях, но очень тихо, чтобы Ленгвис их не услышал.

Солемашина зажужжала и затряслась. Тонкая струйка какой-то белой субстанции начала сыпаться из желоба. Ленгвис попробовал это вещество на язык.

— Соль!

— Мы починили вашу машину, — сказал Борис. — Теперь выдайте нам остаток оплаты и отпустите нас домой.

— Шмуль, а ты крутил ручку? — вдруг поинтересовался Ленгвис.

— Нет, босс, — сказал Шмуль.

Борис с изумлением наблюдал, как тонкая струйка соли превращается в равномерный поток, затем в ручьи и реки, хлещущие из каждого отверстия, щели и шланга. Соль начала образовывать груды на полу. Вскоре солевые барханы уже угрожали затопить машину. Но Ленгвис вызвал рабочих с совковыми лопатами, и они начали быстро убирать растущие белые сугробы.

Неожиданно в машине что-то взорвалось, и металлический талисман с треском вылетел из нее. Он повис в воздухе, вращаясь и вытягиваясь во все стороны, становясь все тоньше, длиннее и шире, пока наконец не приобрел форму человека.

— Маг Алистер! — воскликнул Ленгвис. — Черт возьми, молодые люди, я думал, вы принесли талисман, а не мага!

— Великие личности вроде меня, — важно сказал маг Алистер, — сами себе служат талисманами. А ты, Ленгвис, не соблюдаешь правил! В случае неисправности солемашины ты должен был пригласить меня, а не каких-то карликов! Ты пожалеешь об этом!

Ленгвис закричал:

— Это была не моя идея — украсть у тебя талисман!

— Я разберусь с тобой позже, — пообещал маг. — В настоящий момент меня больше интересует один мерзкий маленький мальчик. Ты! — Он резко повернулся к Борису.

Борис попятился, и Эля попятилась вместе с ним. Маг Алистер был страшен в гневе. Он неожиданно бросился на Бориса и стиснул его шею длинными крепкими пальцами. Мальчик инстинктивно отреагировал, ударив противника головой в лицо. От неожиданности Алистер отшатнулся. Эля бросила в него свою сумочку, и мага охватило пламя, но он быстро сбил огонь.

Теперь Борис окончательно разозлился и потерял свое обычное почтение к взрослым. Особенно к взрослым, которые выглядят такими мерзавцами. Какое право имел этот маг, когда с ним расплатились сполна за проделанную работу, остановить производство соли в этом мире, чтобы получить деньги еще раз? И какое право он имел злиться на людей, которые прекратили его глупый шантаж?

Борис вызвал в памяти Слова Силы, которые изучал в начале семестра, и плюнул ими в мага. Руки противника ослабли на мгновение, затем опять стали сжиматься, как если бы маг отразил Слова Силы своими собственными заклинаниями.

Борис корчился и извивался, чувствуя, что жизнь покидает его тело. Он лишь смутно осознавал, что Эля рядом. Она стояла на коленях, ее глаза были закрыты, ее губы едва заметно шевелились…

Пыль на полу начала двигаться и подниматься крошечными вихрями. Они слились в миниатюрный торнадо, вбиравший отовсюду обрывки бумаги, щепки, потерянные монеты, птичьи перья… Мусорный вихрь разрастался, поднимался к потолку, принимая очертания большого неуклюжего человека с лицом, словно вылепленным из глины, и мускулистыми руками, будто склеенными из осколков керамической посуды. Существо поднялось на ноги и, пошатываясь, начало приближаться к Алистеру.

— Что это? — крикнул маг, ослабив хватку.

— Это голем! — прохрипел Борис. — Настоящий иудейский голем, рожденный из праха и не подверженный магии! И сейчас он сотрет тебя в порошок!

Алистер пренебрежительно хмыкнул и, отбросив Бориса в сторону, повернулся к голему. Маг нанес искусственному созданию мощный магический удар, но его колдовство, покрыв рябью серую кожу голема, впустую рассеялось в пространстве. Не теряя времени, Борис направил на отвлекшегося мага поток сакральной энергии, Эля поддержала его, и Алистер, пронзительно завизжав, начал дымиться, после чего исчез с оглушительным хлопком.

Придя в себя, Борис первым делом сказал Ленгвису:

— Мы выполнили свою работу и хотим получить плату.

— Сию минуту, господа! — сказал Ленгвис. Он явно был потрясен произошедшим.

— Мы оставим здесь голема на случай, если маг вернется, — сказала ему Эля. — Это избавит вас от дальнейших неприятностей.

Менее чем через час Борис и Эля вернулись в Академию.

В мире Ленгвиса был поздний вечер, однако здесь солнце только всходило. Студенты лениво брели на ранние утренние занятия. Борис спросил проходящего мимо парня:

— Слушай, какой сегодня день?

— Понедельник.

— Ты шутишь!

— Не-а. Похоже, вчера у вас было весело?

Студент фыркнул и продолжил путь к учебному корпусу.

— Если сегодня действительно понедельник, мне нужно бежать, — сказал Борис Эле. — У меня сейчас занятия у профессора Рейнарда. Встретимся в кафетерии в полдень, ладно? Я хотел бы с тобой поговорить кое о чем.

— О чем это?

— Мне кажется, нам стоит попробовать подыскать себе еще какую-нибудь работу. Мы — прекрасная команда! У нас отлично получается. И знаешь, когда ты поедешь в Париж… Может быть, я поеду с тобой. Как ты думаешь?

— Мы поговорим об этом за ленчем, — сказала Эля. Она улыбнулась и побежала к общежитию.

Борис пожал плечами и направился в аудиторию, думая о том, что в первый раз за все время увидел ее улыбку.

© 2003 by Robert Sheckley.

© Перевод. Василий Мидянин, 2004.

СВИТКИ ИЗ МОНАСТЫРСКОЙ БИБЛИОТЕКИ

АЛЕКСАНДР ЗОРИЧ

Господин Дракон

Несуществующий, неистребимый

Дракон — это хищная рептилия с крыльями. У дракона четыре когтистые лапы и длинный хвост. На хвосте — острый копьевидный наконечник. Дракон покрыт чешуей. Он истекает ядом и ужасно смердит. Обычно в глотке у дракона есть специальные пиротехнические железы, превращающие эту и без того опасную рептилию в летающий огнеметный танк. Драконы сторожат клады, крадут красавиц с неопределенными намерениями (поять или поесть?), уничтожаются при помощи странствующих шварценеггеров.

Подобную справку может выдать любой. В то же время драконы не существуют. Не правда ли, мы подозрительно хорошо осведомлены о несуществующем?

Откроем «Армянскую географию» — сочинение седьмого века, авторство которого приписывают Моисею Хоренскому. «В Индии множество гор, рек и островов. Там встречаются: зверь, похожий на лань, с острым рогом, убивающий льва, и носорог, другой зверь, похожий на льва, но с мордой острой и длинной, камелопарды, корьян, обезьяны, петухи с перьями на бороде, слоны, тигры, драконы, громадные муравьи, львы-муравьи, мыши бешкмшко, зверь крокодил, единорог, большой зверь с когтем на хребте, убивающий льва языком, птица гриф, мускусная кабарга и рогатый осел».

Вот сколько индийских чудес поместилось в одном параграфе «Армянской географии». Согласимся, дракон смотрится вполне банальным зверьком вроде кошки рядом с такими интригующими тайнами природы, как корьян, мышь бешкмшко или «большой зверь с когтем на хребте, убивающий льва языком». То же самое мы увидим на страницах «Естественной истории» Плиния Старшего, в «Александрийском Физиологе» и десятках других трактатов, принадлежащих перу античных и средневековых авторитетов. Но вот что любопытно: большинство представителей фантастической фауны — гидропы и энудры, энфильды и камелопарды — были обречены в европейской культуре на вымирание, а драконы сохранились и расплодились в великом множестве. Мир наводнен драконами и никнеймами «Дракон».

Дракон — невысокий, верткий, опасный Брюс Ли. Повелитель нунчак, мастер искусств кунгфуистских.

Дракон — Холованов, один из главных героев книг «Контроль» и «Выбор» Виктора Суворова. Глава закулисной сталинской спецслужбы, «директор Института Мировой Революции», летчик, парашютист, мотогонщик, безжалостный истребитель явных и тайных врагов СССР.

Драконы — мохнатый симпатяга Фалькор из «Бесконечной истории» и классический огневержец Смог из толкиеновского «Хоббита». Мультипликационный дракоша мучается изжогой в рекламе очередных чудо-пилюль, а драконица из «Шрека» претендует на роль секс-идола всех ослов Галактики.

Словом, драконы являются одним из самых тиражных архетипов в современной индустрии развлечений. А может, так было всегда?

От Тифона до Сатаны

Древние греки поначалу не выделяли драконам отдельной ниши в животном царстве. Почти все греческие драконы и драконицы являются счастливыми обладателями имени собственного. Каждый из них наделен уникальным набором качеств, из-за чего все вместе они не образуют «нормального» биологического вида, оставаясь экземплярами обширного паноптикума монстров божественного и полубожественного происхождения. Вообще, слово «дракон», которое обычно производят от греческого «дракейн» — «зоркий, видящий», употреблялось эллинами весьма вольно, из-за чего драконом может называться и любая крупная змея, и страховидный галлюциноз, вылезший из дебрей архаического бессознательного.

Так, «дракон» Тифон, сын, между прочим, Геи и Тартара, был сплошь покрыт перьями, руки его простирались «от заката солнца до восхода» и оканчивались сотней драконьих голов. Ниже бедер его тело состояло из множества змей, которые издавали громкий свист. Сам Зевс был вынужден выйти на бой с Тифоном, причем был бит и управился с ним только с третьей попытки, раздавив исчадие небезызвестной горой Этной. Кстати, в борьбе с Зевсом Тифону помогала драконица Дельфина, из чего мы делаем вывод, что греческим драконам был свойствен половой диморфизм. Какие факторы препятствовали их массовому размножению — сказать трудно. Вероятно, только героизм богов и их мускулистых отпрысков.

Но хотя о массовом размножении драконов говорить не приходится, Тифон между делом все же успел оставить потомство. Ладон, стороживший яблоки Гесперид, был сыном Тифона, и с ним пришлось иметь дело Гераклу. А мать Тифона, Гея, порадовала мир и читателей «Мифологической библиотеки» Аполлодора еще одним драконом — Пифоном. Он воспитывал молодого Тифона и охранял вход в дельфийское прорицалище. Доохранялся: Аполлон, которому до зарезу требовался оракул, убил стража. Вероятно, Пифон подходил к выполнению своих служебных обязанностей чересчур формально и прогневил бога-лучника настырным «Пропуск, предъявите пропуск…».

Довольно быстро драконы получают прописку в греческой геральдике. Уже Гомер сообщает, что шит Агамемнона был украшен синим трехглавым драконом. Правда, щиты гоплитов классической эпохи, судя по изображениям на вазах, куда чаще украшались коршунами, лебедями, вепрями, петухами и львами. Самым же расхожим образом был не дракон, а устрашающий лик Медузы Горгоны.

Греческое природоведение, в отличие от поэзии и философии, набрало силу сравнительно поздно, уже после походов Александра Македонского. Зато развивалось оно весьма бурно, и когда на исторической арене греков сменили римляне, им в наследство досталось огромное созвездие Дракон, а также множество научных и паранаучных трактатов о чудесах дальних земель. Так, вероятно, именно греческий источник был использован римским всезнайкой Плинием Старшим, который в своей «Естественной истории» поведал удивительный сюжет о самоубийственной вражде драконов и слонов. В Индии, дескать, водятся драконы необычайной величины, которые могут несколько раз обвиться вокруг слона. Обвившись, дракон начинает душить царя джунглей. В итоге гибнут оба: издыхающий слон падает и своим огромным весом сокрушает дракона.

Зачем же дракон нападает на слона? Плиний объясняет, что слоновья кровь — холодная и жарким летом драконы, охваченные самоубийственным экстазом, стремятся утолить жажду именно ею.

Также Плиний сообщает, как эфиопские драконы переплывают Красное море. Драконы собираются по пять, переплетаются и образуют подобие плота. Так и плывут до самой Аравии.

Сведущ Плиний также в магии и медицине. Если взять жир из сердца дракона, обернуть его в шкуру газели и привязать к руке оленьими сухожилиями, это принесет успех в тяжбе. Из глаз дракона, высушенных и растолченных с медом, можно приготовить мазь, спасающую от ночных кошмаров. Ну а амулеты из зубов дракона обеспечат своему владельцу царскую милость.

Вскоре после кончины Плиния драконы были поставлены на службу римским милитаризмом. Встретившись на равнинах современной Венгрии с воинственными сарматами, легионеры увидели удивительные знамена. Это были раскрашенные шелковые рукава, по покрою напоминающие полотняные флюгера, которые по сей день используются на небольших аэродромах. Шелковые рукава надувались ветром и издавали леденящие душу звуки. Римляне приняли идею на вооружение, назвали эти знамена «драконами» (draco), а знаменосцев — «драконариями».

Дракон занимает почетное место в Апокалипсисе — знаменитейшем сочинении Иоанна Богослова, бывшего, к слову сказать, современником Плиния.

«И прошла на небе война: Михаил и ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним».

Кстати сказать, античные драконы не имели крыльев, и, похоже, именно Библия широко популяризовала пернатых змеев, которые и стали эталонным образцом дракона.

Благодаря сочинениям Иоанна и других ранних богословов, для средневекового христианина-книжника дракон начал устойчиво ассоциироваться со змием-искусителем, врагом божественной гармонии. Но в Средневековье, особенно до 1100 года, не все европейцы были христианами и далеко не все христиане в совершенстве владели высокоученым аппаратом теологических аллегорий. Раннее Средневековье не было временем тотального засилья христианской идеологии, а потому оставался достаточный простор для мифопоэтического креатива — что не замедлило обернуться бурным приростом драконьего поголовья.

Эпические уникумы и геральдические стандарты

Воители викингов и англосаксов были знакомы с драконами не понаслышке. Сигурд, он же Зигфрид, герой древнегерманского эпоса, прославился победой над мудрым драконом Фафниром, обитавшим в доме с железными дверями на острове Гнитайхед. Согласно «Старшей Эдде», Фафнир оказался весьма болтливым созданием — прежде чем умереть от раны, он успел обменяться с Сигурдом стихотворными речениями, выдающими в нем существо если не благородное, то по крайней мере здравомысленное. Кровь Фафнира обладала чудесными свойствами. Испив ее, Сигурд начал понимать язык птиц. А омывшись в крови дракона, герой приобрел неуязвимость.

Неожиданным для тех былинных времен реализмом проникнут сюжет драконоборчества из англосаксонской поэмы «Беовульф». Главный герой — собственно Беовульф — неоднократно побеждал вражеские рати и морских чудовищ. Когда в его владения за свежей человечинкой повадился гигантский огнедышащий змей, Беовульф отважно вышел на бой и… схватка оказалась роковой для обоих. Беовульф зарубил дракона, но и сам умер, обожженный и отравленный ядом «червя зломерзкого».

Из эпоса драконы перекочевали в европейскую геральдику и на страницы рыцарских романов. Когда англосаксы говорили «поднять дракона», это означало, что дружина берет в поход большое боевое знамя с вышитым на нем крылатым змеем, а это, в свою очередь, значило, что пощады врагам не будет. Драконы красовались на носах викингских кораблей, на гербах Йорков и Тюдоров, на оружейных клеймах ахенского городского арсенала.

Геральдика — наука строгая. Именно в европейской геральдике выкристаллизовались основные подвиды драконов, каждый со своими обязательными признаками. Собственно дракон полностью совпадает с тем описанием, которое было предусмотрительно дано в начале статьи. Виверна, входящая в герб герцогов Мальборо, — дракон с двумя лапами вместо четырех. Гидра — семиголовый дракон. Амфисбена — двуногая крылатая змея, имеющая вторую голову на хвосте. Английский кокатрис — виверна с головой петуха. И, наконец, василиск — кокатрис с головой на хвосте. Все эти создания получили одну или несколько частей тела от рептилий и потому обычно причисляются к драконам. А вот грифон, например, никакого отношения к драконам не имеет, поскольку он собран из благородных животных: орла и льва.

Популяризации дракона как гада и символа также немало способствовала легенда о святом Георгии, известная как на Руси, так и в Западной Европе, но об этом — в свое время.

Любовный треугольник по-русски: он, она и лютый змей

Будучи признан герольдами и алхимиками, на Западе дракон все же оставался форвардом команды Мирового Зла. На Востоке же он играл за команду Сил Света, причем с не меньшим успехом. Если для Запада дракон был Тем, с Кем Нужно Сражаться, то на Востоке он скорее воплощал Того, Кто Сражается Лучше Всех, архетип идеального бойца, эдакой шаровой молнии, обученной боевому кунг-фу. Когда Брюс Ли величал себя Драконом, он лишь следовал китайской традиции, в которой маскулинность со знаком плюс равна драконоподобности и наоборот.

В социальной сфере эта понятная (потому что первобытная) логика тоже находила себе место: чем выше статус мужчины, тем больше в нем должно быть «драконовости». Наиболее наглядно эта иерархия выражалась в мужском костюме. Если ты совсем уж мелкий чиновник — носить тебе одежды с одним драконом, если конфуцианские добродетели для тебя — норма жизни, тогда с тремя. А уж если ты родился императором, смело можешь позволить себе парчовое платье с девятью вышитыми драконами. И тогда никто не спутает тебя с жалким императорским советником. Кстати сказать, нарушителей драконовой иерархии (если такие находились) наказывали со всей свойственной гуманистической китайской культуре мягкостью — смертью. Чтобы знали, как посягать на звание Самого Драконоподобного Мужчины.

В отличие от Запада, где дракон обычно ассоциировался со стихиями огня и воздуха, на Востоке дракон считался водным животным, тесно связанным с дождем, туманом, источниками влаги и утонченным волшебством. Именно поэтому в классических японских садах так часто встречаются скульптурные изображения дракончиков, из редкозубых пастей которых изливаются вовсе не огонь и сера, а струйки воды. Китайский дракон также символизировал бессмертие, что, в общем, неудивительно, если учитывать, что драконы истребляются в сказках и легендах тысячелетиями, но, судя по всему, племя их не переведется еще долго.

Обратимся теперь к нашим палестинам, где дискуссии между евразийцами и западниками не утихают по сей день. Образ древнерусского дракона в контексте этих дискуссий весьма примечателен. С одной стороны, дракон на Руси воспринимался как персонифицированное зло: он крадет женщин (и, кстати, молодых мужчин — особенно знатного рода), разоряет волости и в целом ведет себя асоциально. Он также ассоциируется со стихией огня: «Горыныч» этимологически восходит к слову «гореть», а уж во вторую очередь к слову «гора», внутри которой он проживает. Дракон многоголов, шумен и опасен. Таким образом, налицо вроде бы западный тип прожорливой крылатой рептилии.

С другой стороны, дракон в некоторых русских былинах предстает как существо широко мыслящее, умное (и впрямь, имея девять голов, простаком быть неприлично), чтящее закон и не чуждое тонкостям юриспруденции. В одной из былин змей предлагает Добрыне вместо кровопролития составить пакт о ненападении и на основании этого документа разойтись с миром (даром что змей первым же его и нарушает). И совсем уже в русле восточной традиции, дракон из русских сказок, который выступает в них под множеством творческих псевдонимов — Огненный Змей, Змей Тугарин, Змиулан, — не мыслит себе жизни без стихии воды: рек, озер, топей, низин и, конечно, дождей и гроз. Когда он появляется над Русью-матушкой, гром гремит и «дождь дождит». А ведь по сей день, когда по весне приходится ждать осадков особенно долго, иной китайский крестьянин уверен, что причина всему — плохое настроение драконов, которым попросту лень выползти из своих подземных нор, подняться в небо и устроить хороший ливень. Одним словом, русский Змей Горыныч — это западный дракон «с раскосыми и жадными глазами». Двумя лапами он в Европе, двумя — в Китае, то есть он — подлинный евразиец.

Впрочем, русская эпическая традиция не была бы собой, если бы не перевесила все же некоторые вывески. В особенно интересном свете предстает и проблема дракона как воплощения маскулинности.

Полуязыческий русский дракон — это в первую голову опасный соперник мужчины в борьбе за сердце женщины. А проблему героического драконоборения здесь можно легко свести к сюжетной кульминации с адюльтером. Конечно, этот «любовный» мотив был силен и на Западе, но западная принцесса, если можно так выразиться, не столь падка на драконовы обольщения. Западный дракон обычно уводит принцессу силой, уносит ее, вопящую от ужаса, на своей спине и прячет в пещере, в то время как русскому дракону зачастую достаточно его личного обаяния, чтобы принцесса пошла за ним сама.

Sex appeal русского дракона ничуть не слабее, чем у Джека Николсона. Быть может, поэтому уносить красавицу на свою территорию он стремится редко, предпочитая радостям пещерной страсти холостую жизнь наедине со своими драгметаллами и дензнаками, которых у него, как и у западного собрата, всегда «несчетно».

Зачастую русскому дракону достаточно лишь «познать» красавицу — разумеется, «познать» в библейском смысле, — утвердив посредством этого свою мужественность и силу. Похищение же зачастую не входит в его планы. Русский дракон — это в первую очередь коварный ловелас, бессердечный сердцеед, дамский угодник в страховидном обличье. Известна сказка, где Змей Горыныч, служащий поваром у Ивана, купеческого сына, соблазняет его жену Елену Прекрасную. Прелюбодеи тщательно лелеют планы устранения обманутого супруга, однако случайность путает карты, и в конце сказки, как у Шекспира, гибнут все — и Иван, и дракон, и Елена. В другой сказке похотливому дракону удается добиться любви прекрасной царевны. Единственным препятствием для счастья нашей влюбленной пары является брат девушки, Иван-Царевич, который, к сожалению, твердо стоит на позициях традиционной морали. Дракон учит царевну, как сжить брата со свету, однако Иван-Царевич все же берет над хитростью верх и с мечом в руках объясняет прелюбодеям, что социальный запрет на межвидовой секс нерушим, а наказание — неизбежно.

Итак, русский дракон — это персонификация стихии мощных сексуальных желаний, многие из которых со всей очевидностью проходят по ведомству «садо-мазо». «Ты — безжалостный, сильный, жестокий, а я — маленькая, беспомощная, ранимая принцесса!» Дракон — порождение природы, которой изрядно надоела культура с ее вечным «нельзя», это маскулинность в своем первичном, не признающем табу обличье. А потому, чтобы завоевать свою Забаву Путятишну, русский герой должен убить дракона, присвоив таким образом все его качества — в частности, неукротимость, роковое обаяние, изобретательность и, наконец, сокровища. Чтобы потом, самодовольно позируя былинникам речистым над трупом обезглавленной крылатой твари, как бы невзначай бросить своей Забаве: «Теперь-то ты видишь, что я гораздо круче?»

Хаос на коротком поводке

Взгляд на дракона как на соперника-соблазнителя, характерный для славянской языческой традиции, христианской русской культурой унаследован не был. По мере христианизации Руси набирал популярность совсем другой образ дракона, уже известный нам и из греческой мифологии, и из Откровения Иоанна Богослова, — образ дракона-сатанаила, «твари богомерзкой».

Самым востребованным сюжетом драконоборения становится подвиг святого Георгия (также Егория Храброго). В четырнадцатом веке изображение Поединка Номер Один попадает на эмблему, а позднее — в центр герба города Москвы и становится частью государственного герба Российской империи, символизируя историческую драму народа-богоносца, наперекор всем напастям противостоящего Мировому Злу.

В сюжете о святом Георгии дракон напрочь утрачивает свою сексуальность, превращаясь в агрессивное воплощение хаоса, интересующееся исключительно едой и человеконенавистничеством, в матрикат вредоносного библейского «змия», отравляющего жизнь рода людского от самого грехопадения. Святой должен усмирить его посредством своей духовной силы и тем самым уподобиться архангелу Михаилу, низвергающему «дракона и ангелов его» с небес на землю. Согласимся, эта задача посложнее «сказочной», состоящей в том, чтобы снести вражине голову. Фигура христианского святого и воина-мученика Георгия естественным образом завершает ряд богов-драконоубийц, в котором индийский Индра соседствует с Зевсом, Аполлоном и скандинавским Тором.

Согласно легенде, христианский воин Георгий проезжал окрестности некоего города в Ливане, даже не подозревая о том, что неподалеку объявился дерзкий и ненасытный дракон, требующий с людей дани в виде хорошо сложенных юношей и девушек. В день, когда Георгий решил напоить своего коня возле рокового болота, очередь быть съеденной драконом дошла до дочери правителя. (Из этого средневековый слушатель сразу делал вывод о том, сколь далеко зашли «драконьи бесчинства», хотя наш современник наверняка употребил бы здесь слово «беспредел».) Возле воды Георгий обнаружил обреченную девицу. Казалось бы, христолюбивому воину ничего не оставалось, кроме как надеть шлем, опустить копье — и вот уже слышится хлопанье крыльев, леденящие душу вопли и хищный лязг железа…

Но история о Георгии Победоносце имеет одно серьезное отличие от других ей подобных. Святой Георгий укротил змея не оружием (как на гербах и эмблемах), но силою молитвы. Тварь, обессиленная, упала к его ногам, готовая принять любые издевательства, которые, разумеется, не замедлили воспоследовать — вскоре освобожденная дева на поводке повела дракона в родной город. Когда живописная троица вернулась в лоно цивилизации, горожанам не осталось ничего иного, кроме как выслушать пламенную проповедь Георгия и принять крещение, ибо аргументу в виде когтистого чешуйчатого монстра, побежденного силою святого слова, было нечего противопоставить даже самым закоренелым язычникам. Лишь только после этого Георгий убил дракона, окончательно потерявшего свою функциональность даже в качестве наглядного пособия, и превратился для рыцарей грядущих поколений в идеальный символ победы. Его боготворили и крестоносцы, уверенные в том, что святой воин вместе с ними штурмовал Иерусалим, и куртуазные поэты, полагавшие его подвиг, совершенный ради Прекрасной Дамы, эталоном рыцарственности, и европейские романтики — словом, на его месте хотел быть каждый. Другое дело, а смог бы?

Перерождение дракона

Знакомство с современной фантастикой наводит заядлого драконоведа на неожиданные мысли и неутешительные выводы. Бороться с драконами стало немодно. Пять тысяч лет было модно — а теперь уже нет. Дракон более не символ Мирового Зла, не волонтер хищного хаоса и даже не соперник (а если соперник — то и ладно, не убивать же из-за этого милое животное?).

В современной фантастике, в отличие от фантастики античной, с драконом принято вести просвещенные беседы о судьбах мира или, на худой конец, о том, как выгодней вложить свой капитал. С другой стороны, дракон сам становится объектом политкорректных бесед на популярные темы. Истребитель монстров Геральт из романа А. Сапковского «Ведьмак» призывает пощадить последнего представителя редкого вида драконов, которого готово поднять на колья «тупое быдло». При этом василиски, мантихоры и прочие зловреды слова доброго не заслуживают, ибо действительно опасны.

Фарисейство? Кажется, да, и притом построенное по недоброму политическому шаблону а-ля «косовские бандиты — повстанцы, а сербские солдаты — каратели; первые достойны покровительства ООН, вторые — бомбардировок НАТО».

Итак, новая ипостась дракона — дракон-жертва. А как же пирогенные железы, штука почище панцерфауста? Как же алмазные когти, рвущие в клочья рейтара вместе с хвалеными миланскими доспехами?

Есть, есть у драконов и железы, и когти. Без них никуда. Фантастика — это зрелище, а хорошее зрелище нуждается в мощной боевой технике. Однако, если дракон находит себе боевое применение, выступает он зачастую не в качестве противника, но в качестве союзника. Как, например, в «Войне мага» Ника Перумова. Юная драконица Рыся зовет героя Фесса «папой» и «папочкой», самым трогательным образом засыпает его тысячей «почему», ластится, как образцовая дочурка, и вообще служит воплощением всех мыслимых детских добродетелей. Правда, когда под стенами цитадели объявляются несметные полчища врага (в фэнтези они почти всегда несметные, се ля ви), от девочки-припевочки остается одно воспоминание — Рыся скоренько «перекидывается» в драконицу и, даже не предложив врагам сдаться в плен, начинает уничтожать их десятками и сотнями: «Огонь метался, яростно бросаясь на все, могущее гореть. Что испытали латники-алебардисты в эти последние секунды, можно было только догадываться». И далее: «В пролом врывались новые и новые панцирники, однако на миг они замешкались перед страшной баррикадой из обугленных лат и шлемов — все остальное исчезло в буйстве низвергнутого драконицей пламени». И пока Рыся отбивает вместо главного героя атаку за атакой, читателя (в моем лице) мучит один вопрос: с каких это пор драконы «на нашей стороне»? А как же противостояние Мировому Злу, искони воплощаемому в образе крылатых рептилий, а как же, в конце концов, Евгений Шварц с его до боли правдивой пьесой, разве он нам не указ?

В общем, торжество этического релятивизма поначалу вызывает недоумение. Но потом вспоминаешь, что в культовом «Понедельник начинается в субботу» А. и Б. Стругацких Змей Горыныч вместе с многими прочими вурдалаками и душегубами введен в будничный научный оборот. Бравые младшие научные сотрудники возят Змея Горыныча на полигон, а пожарные прислеживают за тем, чтобы он не слишком воспламенялся. Какую цель преследуют сомнительные эксперименты над опасной зверюгой — не уточняется.

В «Заповеднике гоблинов» К. Саймака дракон становится союзником симпатичного лешачьего сброда во главе с профессором Максвеллом в борьбе против омерзительных инопланетян-колесников. Подчеркнем, что главный герой «Заповедника» — ученый, роман — научно-фантастический, а дракон мыслится в нем как «последний представитель рода четвероногих друзей» древних инопланетян.

Наконец, в менее известной, но не менее квазинаучной эпопее С. Снегова «Люди как боги» дракон появляется вследствие работы специалистов Института Новых Форм. В ходе развития сюжета это большое огнедышащее существо применяется по прямому назначению: помогает громить врага на дальних планетах.

Эти примеры показывают десакрализацию образа дракона, проведенную талантливыми авторами научной фантастики еще в шестидесятые годы минувшего века и неизбежно отразившуюся в других жанрах fiction. Эволюция очевидна: поднявшись в ранге до носителя Абсолютного Зла, Дракон затем был низведен до статуса друга, союзника или даже просто домашнего животного разбушевавшегося «на строгих научных началах» Человека.

Но история не закончилась. Дойдя до нижней точки, маятник качнулся в другую сторону. В романах Джорджа Локхарда и Павла Шумила драконы не только «не хуже людей», они — куда лучше. В отличие от нас, погрязших в подлостях и коррупции, драконы бесстрашны, чисты помыслами, они держат данное слово и благородны, как десять князей Мышкиных, вместе взятых. Более того, драконы обладают куда более развитыми технологиями и подлинным чувством прекрасного… Какое уж тут драконоборение? Остается лишь капитулировать перед светочем разума — Господином Драконом.

Вместо эпилога

Каждый второй положительный герой в современном криминальном боевике — наемный киллер или киллер киллеров, что, в сущности, одно и то же. Каждый второй негодяй — коррумпированный чиновник, прокурор или следователь прокуратуры. Чтобы «вынести» коррумпированных прокуроров и братву, заправляющую в Вечном Городе Энске, требуется малословный крепыш с послужным списком: Ангола, ВДВ, Афган, ДШБ, Чечня, СОБР. Чтобы «исполнять» выстрелом в затылок кровавых ежовских палачей, необходим идеальный палач — Холованов. Необходим Дракон.

Современный массолит гоняет бесов силою Вельзевула и другого решения бесовской проблемы не мыслит. А надо ли напоминать, что после Герники и Вьетнама, после Камбоджи и Балкан нервы почтенной публики стали крепче, чем у средневековых дружинников, и что образ крылатого крокодила на десятки хичкоков проигрывает бескрылому ядерному грибу? Потому и угрозы, с которыми сталкиваются «хорошие парни» в фантастике и фэнтези, приходится измыслять отборные, ранее невиданные. А драконов привлекать только в качестве союзников в борьбе с этими новыми невероятными угрозами.

Можно возразить, что Чужой, созданный мрачным гением Гигера, и есть тот самый дракон, который по-прежнему принадлежит к пандемониуму Темных Сил. Можно вспомнить Годзиллу, динозавра-мутанта. Но останемся верны именам вещей: фантастическое существо не является драконом, пока не названо драконом. Чужой — не дракон, это монстр особого вида и особой физиологии. О несимпатичном инопланетянине с телескопической глоткой пока еще твердо известно, что он враг. И слава богу.

Драконы же, настоящие драконы, поработили человечество, прикинувшись его лучшими друзьями и покровителями, — прямо по Шварцу. Подобный результат, увы, видится неколебимо логичным. Но, может, мы просто проглядели своего Ланселота?

© А. Зорич, 2004.

Примечания

1

Древнекэртианский титул брата или совершеннолетнего сына правящего монарха — анакса.

2

Абвении, или Ушедшие, — общее имя четырех богов — создателей и хранителей Кэртианы — Астрапа, Унда, Лита и Анэма, передавших свою силу и власть избранникам из числа смертных и временно или навсегда покинувших Кэртиану.

3

Наиболее адекватное значение — «существующие здесь и сейчас», «бытийствующие» — прямые потомки Абвениев. Эориев различают по принадлежности к одному из четырех Высоких Домов Кэртианы — Волн (потомки Унда), Ветра (потомки Анэма), Молний (потомки Астрапа) и Скал (потомки Лита).

4

Барс — боевая армейская система, культивируемая в спецназе ГРУ.

Content

Ареньев Владимир и др ФЭНТЕЗИ-2004

БЕСТИАРИЙ

СЕРГЕЙ БУЛЫГА Старый Цимох

КИРИЛЛ БЕНЕДИКТОВ Граница льда

НАТАЛЬЯ РЕЗАНОВА Конвоир

ЧУДЕСА ПЛУТОВСТВА

ДАЛИЯ ТРУСКИНОВСКАЯ Молчок

ИГОРЬ ПРОНИН Дым над Ульшаном

СЕРГЕЙ ЛУКЬЯНЕНКО Не спешу

МИХАИЛ БАБКИН Удивить дракона

АНАСТАСИЯ ПАРФЕНОВА, АЛЕКСЕЙ ПЕХОВ Под флагом Милорда Кугеля

МЕЧ ВЛАДЫКИ

ВЕРА КАМША Пламя Этерны

ВАСИЛИЙ ГОЛОВАЧЕВ Мечи мира

АНДРЕЙ НИКОЛАЕВ Исход

МАГИЯ ЛЮБВИ

ДАЛИЯ ТРУСКИНОВСКАЯ Пустоброд

АЛЕКСАНДР ЗОРИЧ Ничего святого

НИК. РОМАНЕЦКИЙ Возлюби и уйди

ВЛАДИМИР АРЕНЕВ Везенье дурака

ЗАМОРСКОЕ ПОСОЛЬСТВО

РОБЕРТ ШЕКЛИ Соль истории A SALTY SITUATION

СВИТКИ ИЗ МОНАСТЫРСКОЙ БИБЛИОТЕКИ

АЛЕКСАНДР ЗОРИЧ Господин Дракон

Примечания