Петр Проскурин

Исход

Роман

Посвящается Лиле

Роман о подвиге народном

Освобожденная весной 1943 года Брянщина, родина Петра Проскурина, где будущий писатель, в то время тринадцатилетний подросток, пережил фашистское нашествие, являла собой картину необыкновенную. Минные поля вокруг лесов и городов, пепел на месте деревень, тысячи лесных землянок, разбитая немецкая техника у железнодорожных насыпей и на проселках — все говорило о бушевавшей здесь военной грозе, о мужестве непокоренного народа. Тут, казалось, сама земля, переполненная гневом, горела под ногами оккупантов.

История родного народа — священное достояние художника. Но прежде чем прикоснуться к этой, вероятно, самой заветной странице своей жизни, Петр Проскурин прошел много иных, трудных, нетореных дорог, многое сделал, философски углубляя видение мира и усиливая художественное «оснащение» своего яркого дарования. После войны он служил в армии (тогда же им были написаны первые стихи для армейской печати), затем поехал на Камчатку, работал там сплавщиком, лесорубом, шофером в леспромхозе. Годы жизни на Дальнем Востоке, в Хабаровске, учеба на Высших литературных курсах в Москве были временем напряженной творческой работы. В 1960 году вышли первые книги писателя — роман «Глубокие раны» и сборник рассказов «Таежная песня». Вслед за ними появились и новые рассказы «Цена хлеба» (1961) и новый роман «Корни обнажаются в бурю» (1963).

В 1964 году П. Проскурин опубликовал роман «Горькие травы», принесший ему заслуженный успех у широкого читателя. В этом романе о жизни страны в первое послевоенное десятилетие талант писателя раскрылся лучшими гранями — силой и цельностью патриотического чувства, мастерством в изображении острых общественных конфликтов. В характерах, полных мужества и внутреннего благородства, писатель выразил всю свою горячую, выросшую еще в суровых испытаниях детства, любовь к героям «партизанской земли» — Брянщины и Орловщины.

Роман «Исход» — эпопея борьбы и подвигов партизан, подпольщиков, воссоздающая в монументальной реалистической форме яркие характеры и судьбы героев Великой Отечественной войны.

В центре произведения отряд капитана Трофимова. Вырвавшись осенью 1941 года с группой бойцов из окружения, Трофимов вместе с секретарем райкома Глушовым создает крупное партизанское соединение. Общая опасность, ненависть к врагу собрали в глухом лесу людей сугубо штатских — и учителя Владимира Скворцова, чудом ушедшего от расстрела, и крестьянку Павлу Лопухову, потерявшую в сожженной фашистами деревне трехлетнего сына Васятку, и дочь Глушова Веру, воспитанную без матери, девушку своенравную и романтичную. Писатель внимательно прослеживает духовное развитие, становление каждого героя, создает колоритный портрет сражающегося народа. Походы, временные неудачи, ожесточенные бои, диверсии, подвиг Скворцова, ценой мук и смерти своей увлекшего фашистов на ложный путь, — все это этапы сложной непрерывной борьбы.

Мы видим в романе не механическое скопление одиночек, подавленных обстоятельствами, а народные массы, связанные всепроникающими узами патриотизма, ощущающие себя хозяевами родной земли. В сознании читателя останется образ Павлы, вдохновившей людей на решительный прорыв блокады в момент, когда, казалось, иссякли в них воля и мужество, трогательная любовь Скворцова и Шуры, раскрывающая красоту и благородство народной души. Запомнится комиссар Глушов. Именно он острее всех осознал патриотизм как «глубинно-цементирующую силу», перед которой выглядит ничтожной вся изуверская философия нацизма, воплощенная в коменданте Зольдинге. Зольдинг терпит крах в поединке и с человеком-легендой Трофимовым, и с живой частицей России — Скворцовым и с Павлой, заслоняющей в трагический миг Трофимова.

Время стерло многие внешние следы суровой битвы в лесах Брянщины. Оползли и сравнялись с землей, заросли воронки, траншеи, весенние воды смыли и унесли пороховую гарь, Роман П. Проскурина — многоплановое, исполненное летописной силы произведение, повествует о духовном богатстве героической эпохи, о бессмертном подвиге во имя советской Родины. Во имя будущего.

В.Чалмаев

I

Начало

1

Лист кружится, падает медленно — сбитый взрывом, опаленный по краям, ложится мягко и бесшумно, и дорога в том месте, где стоял несколько минут назад старый клен, вся изрыта. А клен, крепкое еще дерево, лежит, вырванный с корнем и отброшенный — в поле наискосок от дороги, пропаленной зноем. Сухо, пыльно, пыль на губах — сентябрь, но пока жарко, и пшеничные поля кругом в желтых крестцах. Водонапорная башня железнодорожной станции одиноко и серо торчит за пригорком, самолеты на время исчезли, ползут подводы с детьми, машины, две, перевернутые вверх колесами, горят черными густыми кострами.

У Лиды тонкие плечи; Владимир идет рядом, под ногами избитая, пересохшая земля. Последние минуты всегда трудны, не находишь слов, и Владимир старается быть веселым и ровным; сейчас это плохо удается.

Они уже поднялись на пригорок, дорога здесь разворочена; не сговариваясь, они пошли полем.

На станции тишина, полуразваленные здания после очередного налета еще дымились, людей не было видно. Только группа солдат исправляла железнодорожное полотно; временами то один из них, то другой поднимал голову, осматривая небо. А к станции все подходили и подходили обозы, рассасываясь по окрестным садам, палисадникам, полуразрушенным зданиям, — ждали темноты. В тупике разгружался военный эшелон — по шатким подмосткам сводили упиравшихся лошадей.

— Володя, ты что-нибудь понимаешь?

— Ты ничего не забыла? Теплые вещи не забыла? — вместо ответа спросил он ее. — Скоро зима, на Урале холодно.

— Теплую кофту? Да, я взяла… она, кажется, на самом верху в чемодане… Да, да… я вспомнила, она лежит сверху. Послушай, Володя, а ты? Как же все будет?

— Мне уже пора возвращаться.

— Зачем только ты согласился… Я знаю, я не то говорю, — торопливо добавила она, глядя на его лоб, на сдвинутые светлые брови. — Но ты береги себя, слышишь? Хочешь, я тоже останусь? — сказала она отчаянно. — Хочешь?

— Не глупи, — ответил он тихо, теряясь перед этим неожиданным порывом. — От состава не отстань, на станциях за кипятком не бегай. Кого-нибудь из ребят проси. Знаешь ведь, сейчас никакого расписания.

— Хорошо, давай простимся, Володя. Тебе пора…

Она отвернулась от него и заплакала.

— Не плачь, — сказал он, глядя на станцию, на горизонт за нею. — Не плачь, — повторил он, с усилием разжимая стиснутые зубы. — Мы еще встретимся. Пиши.

— И ты пиши.

— Вот увидишь, мы очень скоро встретимся, и будет светлый день, такой снежный, белый. У тебя замерзнут руки, и ты будешь хлопать варежками.

— А ты будешь в полушубке и в валенках, — подхватила она с усилием его игру. — Побежишь мне навстречу — ты смешно бегаешь.

— Да, я буду в полушубке и в валенках. Только я никуда не побегу. Буду стоять и ждать, пока ты подойдешь, ты будешь в толстом теплом платке.

— Это смешно?

— Что?

— Что я буду в толстом платке?

— Очень смешно. В толстом платке, с огромной головой.

— Правда, Володя, это очень смешно, когда с огромной головой. А ты, значит, будешь стоять на одном месте?

— А зачем мне бежать?

— Действительно, зачем тебе бежать? Ну, все, Володя, — выдохнула она из себя воздух. — Иди, иди! Тебе еще нужно найти своих. Смотри, пиши мне. Иди.

— Лида…

Он быстро и сильно прижал ее к себе, поцеловал в солоноватые горячие губы. Это было все. — Она поняла и снова заплакала.

— Иди, — сказал он.

— Володя…

Она уходила с пригорка, и сильный ветер прижимал платье к ее ногам, она была в сапогах и в сером жакете, жакет был ей длинноват. «Я должен ее догнать, — подумал Владимир тупо, до рези в глазах всматриваясь в ворот ее серого жакета. — Ну, хорошо, я ведь ее совсем не знал до сих пор, да и потом все это ерунда теперь, кто кого знает, не знает, к черту пошлет, к сердцу прижмет. Ведь все равно мне оставаться. Оставаться. Зачем оставаться? Что это изменит? Какая из меня власть?»

«Власть остается на своих местах до отхода регулярных частей…»

Прошедшие два дня они эвакуировали старшеклассников своей филипповской школы, и эти два дня в ушах непрерывно стоял плач, женские причитания и паровозные гудки; и Скворцов и Лида падали с ног от усталости и очень сблизились в два дня.

А раньше он даже считал Лиду суховатой, и вот сейчас она уезжает, а он возвращается в Филипповку.

«Власть остается на своих местах до отхода регулярных частей…»

«Секретарь сельсовета… Ну и что? Это же не танк и не орудие. Да и какой он секретарь — Владимир Степанович Скворцов? Он — учитель, белобилетчик, и все потому, что его угораздило свалиться с ракиты еще мальчишкой…»

Лида так и не оглянулась, он шевельнул пальцами, пальцы были как деревянные. Он еще постоял и пошел обратно, загребая носками сапог сухую пыль. Получасом позже он был уже далеко в поле, пошел прямиком и за поворотом на Филипповку сразу же оказался в огромном стаде коров, куда он ни глядел — волнистая рябь пегих, белых, бурых, черных спин, рога, хвосты, уши, опавшие бока, рев и сап. Коровы жались друг к другу, обходя его стороной, поднимая густую пыль, вместе со стадом на него надвинулось душное горячее марево, лицо и грудь сразу взмокли.

— Дела, поглядишь… — пробормотал он, растерянно оглядываясь, отыскивая, в какую сторону выбраться. — Откуда их нанесло?

Он угрожающе махнул рукой, закричал на тупорогую бычью морду, лезшую прямо на него, и встревоженно поднял голову: в густом реве стада он услышал далекий, прерывистый гул самолетов. За пылью ничего не было видно, мимо него верхом на корове проехал сухонький старичок с длинной трубкой в зубах, — Владимир протер глаза, изумленно поглядел ему вслед. Гул накрыл неожиданно, и Владимир бросился в сторону от дороги в поле, упал ничком под первый крестец и сжал голову руками — он еще не мог привыкнуть к дикому реву неба. Это длилось всего несколько секунд. Он поднял голову. Самолеты шли низко, по полю мчались их огромные тени, один из них черно мелькнул по солнцу, и сразу же стали рваться бомбы. Они рвались в самой середине стада, с раздирающим уши грохотом. Коровы, высоко задирая головы, мчались по полю, а самолеты уже заходили опять, и опять рвались бомбы, и коротко стучали пулеметы, и потом уши у Владимира словно заткнуло плотной сухой пробкой, и он подумал о Лиде, перед ним мелькнул ее серый жакет. Он, пошатываясь, встал и никак не мог понять, что вокруг происходит и где он, и долго мотал головой, стараясь освободиться от непривычной давящей тишины в ушах. «Фу, черт!» — выругался он, когда из ушей словно потекла тяжелая тишина и опять донесся рев, грохот и треск. Он оторопело попятился: прямо на него скачками неслась красная, с рогами вразлет, корова. Корова вкопанно, с маху остановилась перед ним, шумно пахнула ему в лицо горячим воздухом и метнулась дальше, отставив хвост. Он оглянулся и увидел сухого старика, с трубкой в зубах, которого видел совсем недавно верхом на корове. Старик сидел, опершись о землю обеими руками.

Владимир наклонился к нему, молча разглядывая его мягкие кожаные сапоги, матерчатые штаны на тонких старческих ляжках, вздрагивающие темные щеки, низкий лоб и маленькие, еще бессмысленные глаза. И обкуренную трубку в зубах.

Владимир сел на колкое жнивье и засмеялся, неловко закидывая голову назад. Трубка в зубах у маленького старика зашевелилась, он поднял руку, взял трубку, поморгал и спросил:

— Ты чего?

Новый приступ смеха заставил старика заерзать:

— Тю-тю! Ты чего, родимчик схватил? Холера ты, холера! — ругался старик, оглядываясь по сторонам и ища глазами. За спиной у него болтался холщовый мешок с большим, перегнутым вдвое хохолком. — Зорька! Зорька! Зорька! Ах, чтоб тебя заненастило!

— Ты кого зовешь? — спросил Владимир, и старик на минуту умолк, посмотрел на Владимира и зло сплюнул:

— А тебе что? Ее, проклятую, на чем я теперь поеду? У меня ноги порченые, двух верст не ушагаю. Зорька! Зорька! Зорька! Ах, дура-корова, сколько с ней мучился, пока приспособил! — Он, кряхтя, поднялся.

— Вы откуда, отец?

— Гомельщане, переверни тебя в три погибели! — Старик покосился на небо. — Силен, вражья душа! Как ястреб на курочку — хап, хап! Месяц целый долбит и долбит, мы туды, и он туды, мы сюды, и он сюды.

Старик шагнул к Владимиру, остановился над ним.

— Так-то нас учить, милый. Он долбит, а ты сидишь ржешь. Дурак, чего ржешь жеребцом?

— Я?

— То оно и есть — ты. — Старик рассерженно обдернул на себе рубаху.

— Так на корове…

Старик отвернулся, он не желал больше терять времени, сунул в зубы трубку и вприпрыжку кинулся, куда-то в сторону.

Солнце садилось, и над полями и дорогами начинало гаснуть небо, из оврагов и канав сочились легкие сумерки, и оттуда, где была станция, донесся короткий гудок паровоза.

2

— Ну, что, проводил? Все в порядке?

— Не знаю. Ночью должны отправить. Чего мы-то сидим?

— Армия пойдет, и мы пойдем.

— А успеем?

— Народ не бросишь, Владимир Степанович. Вот и мне пришлось на старости лет в начальстве походить.

— Вчера Киевским шляхом всю ночь войска шли.

— У нас беженцы опять. Все село забито, хоть разорвись, — детишек кое-как разместили, взрослые во дворах, в сараях.

— Пока ночи теплые, ничего.

На завалинке у избы Егора Ивановича Родина сухо, кусты сирени совсем закрыли окна. В той стороне, откуда должна была взойти луна, небо засветилось, и тень от избы взгорбилась далеко на дороге. Безветренно, запах дыма тянет со всех концов — беженцы варят похлебку, устали за долгий тяжелый день, голодные ребятишки никак не могут угомониться.

— Страдает народ, — сказал Егор Иванович, прислушиваясь. — А уж чем детишки-то виноваты? Вот Юрка, шельмец, ушел к тетке в Черный Лог. Не хочу его оставлять; скоро шестнадцать парню. Завтра должен вернуться. А лошадь с телегой у меня во дворе — держу на всякий случай.

— Четыре ноги, одна голова… Далеко ускачем.

Становилось прохладнее, Егор Иванович курил, и махорка в самокрутке горела с легким треском. На улицах села слышался говор, огней не видно — запрещено, да и боялись: сверху то и дело слышится гул, иногда можно различить в ясном звездном небе темные скользкие тени самолетов.

Кто-то из мальчишек, задыхаясь от бега, неожиданно вывернувшись, влетает на крыльцо:

— Дядя Егор! Дядя Егор! Наши войска опять пошли. Страсть. Шляхом идут!

Егор Иванович, докуривая, еще раз затянулся, разглядывая мальчишку, чесавшего от волнения одну ногу другой.

— Это ты, Митек? Так что там?

— Войска, говорю, пошли.

— А, ну ладно, ступай. Тебе спать давно надо. Войско войском, а тебе спать надо. Ступай.

Мальчишка сошел с крыльца, сделал несколько степенных шагов и сорвался в бег, исчез в темноте.

Егор Иванович похлопал себя по карманам, ища спички.

— Давай тащи свое барахло ко мне, — сказал он наконец. — Дождемся зорьки, двинемся. Пойдем посмотрим, — предложил он и первый сошел с крыльца, ступени под ним прогибались, поскрипывали.

Встревоженное село гудело из края в край, хлопали двери, люди стояли толпами, бабы переговаривались через улицу. Беженцы возились у своих телег, машин и тележек, плакали дети, кто-то кого-то потерял и, разыскивая, бегал по селу. Слышался взволнованный женский голос: «Маруся! Марусенька! Маруся!» Ржала лошадь, из-за огородов доносился тяжелый и плотный шум движения большой массы людей, машин, конных обозов, резко и методично, с ровными интервалами пронзительно скрипело тележное колесо. Пахло горелым углем и дымом, знакомое село с улицей, заставленной подводами и грузовиками, с встревоженно движущимися тенями людей, с настойчивым шумом движения, доносившегося со шляха за огородами, вызывало щемящее чувство зыбкости, обреченности и заброшенности. Звезды над селом высыпали крупно. Егор Иванович поглядел на них, задрав голову, и сказал:

— Пойдем, Владимир Степанович, на огороды, надо самим увериться.

Они перелезли через изгородь, прошли по грядкам огурцов и помидоров, потом по картофельной меже к концу огорода, перелезли еще через одну изгородь и вышли на гусиный выгон. Выеденная, выщипанная птицей земля, с жесткой, совсем короткой травой твердо шла под ноги, была непривычно матовой от обильно упавшей росы. За выгоном, за глубокой канавой начинались темные конопляники.

— Хороша конопля уродилась, — сказал Егор Иванович, раздвигая перед собой терпко, почти дурманно пахнущие, высокие и крепкие стебли. — Добро пропадает, как подумаешь.

— В этом году и пшеница хороша, Иванович.

— Как на пропасть. Коноплю брать пора, сыплется.

— Тише, Иванович, шарахнут с дороги, сейчас долго не будут разбираться. Немцы парашютистов забрасывают в тылы.

Скоро они остановились и стали глядеть сквозь поредевшую к шляху коноплю на шумный усталый поток из солдат, орудий, тракторов, конных обозов, кухонь. Всходила луна — огромная, жидкая, она уже показалась на две трети, оторвалась от темного горизонта нижним краем, сразу уменьшилась и поползла в небо. На шляху, перекрывая шум и лязг, кто-то мальчишески звонко, с надсадой, закричал:

— Кирюшкин! Кирюшкин! К комиссару! Э-эй! Степа-анов!

Егор Иванович послушал, как, перекатываясь и замирая, по шляху передавалось разноголосо: «Степанов! К комиссару!» — угнул голову, молча повернул назад.

— Ну, что решаем, Егор Иванович?

— На зорьке двинемся. Юрка иль не поспеет? Жалко парня бросать.

— Придет.

— Придет не придет… Собирай там какие пожитки, приходи ко мне. Чуть развиднеет — тронемся.

В лунном свете лицо у Егора Ивановича голубовато-блеклое, лоб под козырьком фуражки, в тени, белки глаз тоже светятся голубоватой белизной.

Владимир сдернул со стебля конопли высохшую головку, помял в кулаке, на ходу пересыпал с ладони на ладонь, выдувая мякину, и бросил прохладные тяжелые зерна в рот, захрустел ими, во рту стало терпко.

Когда выбрались на край поля к гусиному выгону, Егор Иванович, по-молодому, с ходу перескочив канаву, тут же негромко крякнул и неловко опустился на брозку канавы, нащупывая землю левой рукой.

— Опять в груди зашлось, — тихо сказал он и чуть погодя попросил: — Пересидим чуток, покурим.

— Вот курить-то тебе и нельзя, Иванович. Посиди так.

Владимир сел рядом, опустил ноги в канаву.

— Измажешься, Владимир Степанович. Гуси понасыпали тут.

— Ничего.

Егор Иванович подождал, пока сердце немного успокоилось, достал кисет и закурил. Владимир втянул ноздрями душистый махорочный дым, потянувший по-над землей. Хотелось курить самому, лень было достать папиросы, прикуривать.

— Вот так оно и бывает, — сказал Егор Иванович. — Жили-жили, а теперь? И когда она, жизнь, прошла? То бедность, одна коровенка у батьки, то колхоз собирали, тянулись из последнего, а теперь вот тебе — старость за грудь хватает. Немец идет. Вот ты, Владимир Степанович, человек грамотный, скажи, чего они хотят?

— Кто?

— Немцы. Я говорю: чего хотят? Читаю их листочки — врут, собачьи дети!

— Облегчить нам с тобой, Иванович, бренную жизнь хотят.

— А кто их просил? Нет, ты скажи, кто их просил? Не могу больше, вот точно тебя душат. Накинули петлю и тянут. Все рухнуло, разломилось.

— Ничего не рухнуло, — отозвался Владимир, крепче прижимаясь затылком к земле и шире раскрывая глаза на голубовато-изменчивую большую звезду с неровным острым сиянием. — Ничего не рухнуло, — повторил он, вскакивая и отряхивая брюки.

— Молод ты, Володька. — Егор Иванович не шевелился и лишь густо и часто пыхал дымом, было слышно, как, сгорая, жарко потрескивает цигарка. — Я тебя сопатым знал, а сейчас ты детей учишь, учителем стал. Владимиром Степановичем вон величают. Парнем-то каким тихим был, хоть помнишь?

— Что ты, Иванович, об этом ли сейчас думать? Пошли, Иванович, пора, собраться еще надо.

— Что там собираться. Хлеба да сала кусок, да вожжи в руки. Ах, Юрка, стервец, как вспомню, кожа зудом идет. Ладно, пошли.

— Явится ваш Юрка, куда ему деться, — отозвался Владимир, шагая за Егором Ивановичем по мокрой от росы меже.

3

Владимир подходил к избе Егора Ивановича по тропинке у самых изгородей, за которыми тяжело стояли в полном безветрии старые сады — редкий хозяин не имел в Филипповке сада; сливы, вишни, яблони и груши окружали избы со всех сторон, в урожайные годы с весны Филипповка превращалась в один белый гудящий улей — так много было цвета и пчел. А ближе к осени, если путник подходил к деревне по ветру, задолго обволакивало его тучными медвяными запахами шафрана, бергамота, душистой желтой сливы, фруктов бывало так много, что не успевали ни сушить, ни мочить, ни продавать, и они прели в кучах, расклевывались курами, скармливались свиньям. В такие годы детей почти не видели за столом — они объедались фруктами, маялись животами и опять принимались за свое, выбирая грушу потяжелее, яблоко послаще и порумянее. И сейчас бабы выносили беженцам фрукты ведрами, лукошками, высыпали прямо у костров, на землю, отказываясь от платы, сурово стояли рядом, покачивали головами, глядя, как хватают голодные беженские ребятишки яблоки, тащат ко рту, хрустят и, не доев, засыпают.

— Ешьте, ешьте, люди добрые. Кому беречь?

У Скворцова давно не было ни матери, ни отца, и жил он у старухи, тетки, выходившей его, не раз под горячую руку колотившей, все детские обиды давно забылись, и Владимир шел, взволнованный суровым и скупым прощанием с теткой, она перекрестила его на дорогу:

— Христос с тобой, Володимир. Иди.

Он обнял ее, прижал сухую голову к своему плечу и впервые в жизни узнал, что седые теткины волосы пахнут знойным зверобоем, травой, сохраняющей свою яркость и запах и в сушеном виде и год и два, и от этого неожиданного открытия или оттого, что тетка назвала его по-старинному «Володимир», у него выступили слезы. Он взял давно уже собранный теткой чемоданчик и вышел, и тетка вышла вслед за ним на крыльцо, и он торопливо и молча, боясь вернуться, зашагал по тропинке, чуть ли не в другой конец деревни, к избе Егора Ивановича, председателя Филипповского сельсовета.

Владимир шел опустив голову — было тоскливо и смутно, ему захотелось еще раз взглянуть на здание школы, и он прошел на деревенскую площадь, где был магазин, клуб, школа и сельсовет — все добротной постройки, на кирпичном фундаменте и под железом. Обошел школу со всех сторон, постоял перед дверью и пошел дальше. Недалеко от избы Егора Ивановича его негромко окликнули, он остановился, шагнул в сторону, приглядываясь к неясной женской фигуре. Она поднялась ему навстречу, и Владимир увидел, что на руках у женщины спит ребенок, прикрытый шалью.

— Здравствуй, Павла, — негромко поздоровался он, и женщина спросила:

— Что, значит, тикает Советская власть?

Владимир поставил чемодан и сел на скамью, днем раньше он не стал бы останавливаться, а сейчас вот сел, постукивая носком сапога по чемодану, не зная, что ответить.

Павла присела рядом, стараясь не потревожить спящего сынишку.

— Когда? — спросила она, и Скворцов опять постукал носком сапога о чемодан.

— На заре. Чего ты его на руках держишь? — кивнул он на Васятку.

— Боязно оставить. Бухает как. Умаялся за день. Три года, а натопается, нашлепается за день, взрослому не приведется стольки! А я пригорюнилась, сижу вот, — сказала она напряженно, не поворачивая головы, — Владимир Степанович, тебя поджидала.

— Зачем?

— Зайди, жутко одной-то, — попросила она.

— Зачем?

— Раньше не спрашивал, сам приходил, не отобьешься.

Он молчал, стало тесно в вороте, он потянул шеей, поднимая подбородок.

— Никто никого не неволил, сами разошлись, тебе ведь одной свободней было, простору хотелось.

— Будет тебе, Володя, старым колоть, зайди.

Владимир молча встал, ногой толкнул калитку и пошел к крыльцу, знакомому с мальчишеских лет, с двумя старыми вишнями по сторонам.

— Жарко, наверное, в избе.

— Нет, я сегодня не топила. Проходи, о притолок не стукнись, запамятовал небось.

Владимир, привычно нагнувшись, вошел из сеней в избу. Окна слабо светились. Павла, тихо двигаясь, положила спящего сынишку на кровать, занавесила окна и зажгла подвешенную на крюк к матице лампу. Медля, стояла с поднятыми, полными, как бы налитыми руками, словно бы поправляя стекло. Опустила, прошла по избе, бросила косой взгляд на Васятку, — из-под шали высунулась ножонка с кургузыми грязными пальцами. Подошла и села рядом с Владимиром на лавку с построжевшим смуглым лицом, задумчивая.

— Значится, вот так и будет теперь наша жизнь, Володенька? — Она дрогнула плечами, ладной прямой спиной и сжала руки коленями — тонкий ситец юбки туго обтянулся. — А я бы тебе сказала: хоть ты и грамотный, а бабы понять не можешь. Да и то, тут грамота не к слову, при чем она тут, грамота? Все вы, мужики, одинаковы, бабьего нашего вам не понять. Молчишь, Володенька свет Степанович? Ну, молчи, молчи, сделанное теперь не переструнишь по-новому. — Павла подняла голову, тихая понимающая улыбка змеилась по ярким губам, припухшим и чуть загнутым вверх. Глаза, горячие, длинные и черные, — редко встречались такие глаза у местных женщин, и шея, от смуглоты теплая, — все было знакомо Владимиру, и все было теперь чужим. «Зачем только согласился войти в избу?»

— Ты вот молчишь, — опять раздался голос Павлы. — Ты вот молчишь, а мы, чует сердце, в остатний раз говорим и не увидим больше один другого. Я, может, не желаю, чтобы ты плохое обо мне думал, хочу, чтоб понял ты, Володенька, голубок…

— Приговариваешь, как цыганка…

— А может, цыганка и есть, Володенька. Я одно хочу тебе сказать, я по тебе не сохла, так казнила себя, Володенька. Думала, волю себе давала, да нет, казнила себя, Володенька любый, себя. Свободной жизни хотелось, простору, оттого и чистоту твою не оценила, так, думаю, глупенький, молоденький, будет ходить за мною телком, руки свяжет. Я ведь порченая уже была, все чего-то другого хотелось, нравилось мне вашим братом вертеть, оттого и оттолкнула тебя, Володенька, уж не сердись. Жизнь, она сама меня закружила, пока Васятку не родила. Вот когда я опомнилась да пожалела, не об Васятке — вся жизнь моя теперь в нем. О себе пожалела, тебя, может, вспомнила. Ты не всегда ведь такой был, грамотный, с обхождением, здоровкаешься за ручку, а тогда вон за этими окнами, помнишь?

— Павла…

— Да не об том я, ведь не жалюсь тебе, все то быльем поросло, хочу, чтобы обиды на меня не держал не поминал меня лихом, може, видимся в остатний раз, Володенька милый.

— А я и не держу, — с усилием сказал Владимир, снова поднялось мужское давнее на нее зло, когда ему так грубо предпочли другого, да и не одного. Павла словно смеялась над собой и над всей деревней. А ведь и учиться он тогда уехал больше от этого и уже потом, успокоившись, усмехался.

Павла молча следила за ним, беспокойно перебирая ворот мягкой ситцевой блузки. Владимир подошел к спящему ребенку, Павла еще привернула огонь и тоже стала рядом.

— Хороший мальчонка, на тебя похож. — Владимир рассматривал лицо спящего мальчика.

— Я и не скрывала, мой он, Володенька.

— Все шутишь?

Павла тесно прижалась к нему.

— Останься, Володенька, голубок. — Ее пальцы жарко сплелись у него на шее, он поймал их, сжал и отвел с силой. «А почему мне не остаться? — подумал он вдруг лихорадочно. — Почему не остаться, если это, может, последний вечер, час, минута? Может, мы последний раз видимся? И потом, почему я словно оправдываюсь? Перед кем нужно оправдываться? Ведь сейчас больше ничего нет и никого нет. А есть только это, только это… и свое нежелание оторваться».

Все еще не могло успокоиться ее упругое длинное тело, и Владимир, ошеломленный, обессиленный, лежал без мысли, без движения.

— Хорошо, хорошо-то как, господи. Родненький, родненький… Вот бы сейчас бомба сверху упала и чтобы сразу на тот свет, — с силой сказала Павла, все еще не отпуская его и не открывая глаз, и вдруг, сжав до боли крепко его плечи, зашептала: — Володенька, я правду говорю. Останься, к черту их всех, а ты останься. По одному теперь страшно поди.

— Что ты говоришь, Павла, брось.

— Ну чего ты рвешься, Володенька, вон вчера за селом шел один, не успел оглянуться, так надвое и перерубило.

— Нельзя, сама знаешь.

Он думал, что пора уходить, и оттягивал каждую минуту. Он чувствовал своим телом ее руки, плечи, губы, грудь и не мог уйти. Давно уже пора было идти, но он не мог открыть глаз, все плыло и покачивалось. Возможно, он уснул на несколько минут, и Павла в темноте склонилась над ним.

— Мне пора, — сказал он, все так же не открывая глаз, и Павла, упав с локтя ему на плечо лицом, стала целовать его плечо, грудь, руки. Волосы ее рассыпались. — Мне пора, — повторил он, по-прежнему не в силах открыть глаза и пошевелиться.

Павла затихла, всхлипнула. Он повернулся к ней лицом:

— Не плачь, ничего не сделаешь.

— Я не потому, Володенька, не думай. Я по своей доле несчастной плачу.

Она всхлипнула сильнее, обхватила его голову и, жарко целуя в губы, сказала:

— Спасибо, Володенька, спасибо, родненький, век тебя не забуду… Спасибо.

Она целовала и шептала, прижимаясь к нему теснее и теснее, и он, опять весь задохнувшись, не мог уйти и только вытолкнул сквозь стиснутые зубы:

— Ведьма ты, ведьма… Ведьма.

— Пусть, Володенька… пусть, не было бы тебе худо, а мне…

Ушел он от нее перед самым рассветом. Не стал никого будить, прошел во двор к Егору Ивановичу, положил чемодан в подготовленную, смазанную, набитую сеном телегу, лег ничком и сразу уснул. Ему снился лес в бурю, все гремело и вздрагивало, он жался куда-то под ствол старого дуба, и жесткая, с трещинами в ладонь кора мешала ему устроиться как следует. Что-то давило ему на затылок. Он наконец открыл глаза, и руки его сразу схватились за леску телеги: над деревней стоял ровный и сильный гул, порой ясно доносилась чужая речь. Уже начало рассветать.

Владимир выпрыгнул из телеги и заметил в полумраке, на колоде для рубки дров фигуру Егора Ивановича. Старик курил. Владимир подошел и сел рядом.

— Не стал тебя будить, — сказал Егор Иванович. — Видишь, незачем. А ты сам подхватился.

— Да, слышу сквозь сон — ревет, вроде гроза собирается, а я в лесу почему-то. Один. И лежу я на самой земле, глаза у земли, и прямо перед ними, под листом папоротника, пичужка в гнезде. Яйца греет. Серьезно на меня глазом поблескивает.

— Ну, ну…

— Ничего, проснулся вот…

— Слышишь, и на ночь не останавливаются, прямо вперед дуют…

— Развиднеет, пожалуют.

4

Пять ночей и дней в Филипповке было тихо, если не считать, что немецкие интенданты, заглядывая в деревню, увозили отчаянно визжавших свиней, гогочущих гусаков; в случае если слишком возбужденная шумом собака увязывалась с заливистым лаем вслед за автомашиной, следовала автоматная очередь, и собака, изумленно подпрыгнув, успевала грызануть раз-другой пыльную дорогу, и вытягивалась, стекленея глазами, и уже больше не шевелилась. Людей не трогали, и бабы разглядывали немцев из-за плетней, ребятишек на улицу со дворов не выпускали. Фронт погромыхивал все дальше, и мимо деревни часто прогоняли колонны пленных. Преодолевая боязнь, бабы выносили к дороге хлеб и сало и, кланяясь конвоирам, бросали куски хлеба, завернув их в тряпицу, пленным. Молодые, уставшие конвоиры, с засученными до локтей рукавами, с удовольствием хлопали баб по спине и, смотря по настроению, или разрешали передать пленным хлеб, или пугали короткой автоматной очередью, и тогда, теряя узелки с хлебом, все бросались врассыпную, напоминая стадо испуганных гусынь.

Девки прятались, ходили в низко повязанных на лоб платках. Шел слух, что тех пленных, у которых объявятся родные, немцы отпускают в свои деревни, так уж вроде где-то было, и бабы бегали на дорогу еще и по этой причине, у всех были на войне мужья, братья или отцы. Но во всей Филипповке никто не встретил своего за эти пять дней. Бабы заходили к Егору Ивановичу, больше в сумерки, садились, складывая руки на колени, и вздыхали. Как-то он не выдержал и, подвинувшись вплотную (на этот раз к нему забежала соседка, Павла), укоризненно спросил:

— Ну, чего, чего сопишь? Что я могу знать? Ничего не знаю. Понятно тебе? Не знаю ничего.

— А я тебя и не спрашиваю, Иванович.

— Не спрашиваешь? А зачем пришла?

— Пришла от тоски. Так.

— Так… За так и чиряк не вскочит.

— Уйти тебе надо, Иванович. И Владимиру Степановичу тоже. — Павла, опустив голову, смотрела на носок своей брезентовой туфли. Дышал Егор Иванович особенно тяжело, последние дни много курил.

— Ты что слыхала, Павла?

— Не слыхала, так, думаю, лучше будет. От греха подальше. Знаешь, Филипюк объявился, говорит, через день какие-то команды германские будут идти, чистить, говорит, будут коммунистов да всех советских начальников…

— Как чистить?

Павла помолчала, ниже надвинула серенький платочек.

— Воздух, мол, чистить, а их — в яму, земля гниль, мол, любит, наружу не выпускает.

Егор Иванович молчал: он уже знал, что Филипюк вернулся и объявил себя старостой. Филипюка судили в тридцать втором — свел у соседки корову и вообще — беспутный мужик, сам черт таких не берет.

— Ладно, Павла, иди. Где у тебя Васятка-то?

— Умаялся, немцев все разглядывал. Мальчонка, а чутье есть, палец в рот сунул, к плетню жмется. Я к тебе на минутку, бегу.

— Иди, иди, парня одного оставлять не след.

Павла ушла не прощаясь, и Родин еще сидел, все так же уперев руки в высокие худые колени. Пришел Владимир, за ним в сенях закашлял кто-то еще и, вваливаясь в избу сказал:

— Здоровы были.

— Здравствуй, Емеля, — помедлив, с явным неудовольствием отозвался хозяин. — Ты чего?

— Чего, — отозвался пришедший, низенький белый кроткий старичок, хлопотливый, шумный; если он и сидел неподвижно, от него исходил легкий неуловимый шумок, словно от старой осины, шелестящей и в полное безветрие.

— Ну, что тебе, Емельян Саввич?

— Так, как бы чего не стряслось, потому к тебе.

— Не понимаю.

— Понимай, Егор. Немец — народ хозяйский, строгий. Беспорядку у нас какого не вышло б. Не будет беспорядка — и от немца хорошее отношение воспоследствует.

— Как же это ты дошел? — с чуть видимой насмешкой качнулся Родин.

— Так все в мире. Сиди себе смирно, никто не тронет. Ты бы кому надо, Егор, сказал, чтобы смирно было.

— Умирать боишься?

— Да что! Смерть, она что роды у бабы, не повременишь. Человек как родился — сразу и понес смертушку в себе, а страшно. Год, день — пожить охота.

— Сколько тебе, Емельян?

— Много, Егор, много. Год пройдет — девять десятков насчитается. Я и не за себя, село жалко, молодых жалко. Откуда у них взяться уму?

— Зря жалеешь, Емеля. Молодому в клетке хуже, чем тебе, старику. Тут ему укажи не укажи — кровь играет.

— Э-э, Егор, вся наша жизнь — клетка, только прутья разные. Как на свет народился, сам собой не руководишь.

Родин поглядел на Владимира, тот, облокотившись на стол, слушал, не моргая, не шевелясь, он полуприкрыл глаза, словно дремал.

— Знаем мы, Емеля, друг друга всю жизнь, а вот говорить станем — и друг друга не понимаем. Внутрях у нас пониманья с тобой не выходит. Иди, Емеля, спасибо, проведал.

— Миром, миром надо делать дело, Егор.

— Не мы начинали, у тебя своих сколько внуков на службе?

— Одиннадцать, два правнука — большая семейка. Да теперь какая с них опора? Ничего теперь они. Чья сила — тот и пан.

Когда старик Емеля, весь двигающийся, словно пушистый одуванчик под ветром, выкатился за порог, Родин долго глядел на дверь, потом неохотно спросил:

— Есть хочешь, Володька?

— Спасибо, не хочу.

— У меня щи, сам варил.

— Нет, не хочу. Аппетит пропал, Иванович.

Родин, гремя заслонкой, достал из печи чугунок со щами, налил в миску и стал есть, прикусывая хлеб от большого ломтя. Владимир, глядя на него, сказал:

— Дай я себе налью, больно хорошо ты ешь.

— Возьми вон миску, в шкафчике. Сделай милость, сам наливай. Там мясо на дне — баранина, зарезал валушка третьего дня.

Владимир кивнул, налил щей, отрезал хлеба, нашел, по старой памяти, головку чеснока в одном из ящиков шкафа. Завешенные окна делали избу ниже, угрюмее, от щей шел ядреный, густой пар, Родин не поскупился на приправы, и Владимир неожиданно для себя съел целую миску, обглодал душистую сочную кость; Родин уже курил, а Владимир все трудился за столом.

— Говорил, есть не хочешь.

— Вначале вроде и не хотелось. Что, о Юрке ничего не слышно?

— Как провалился, стервец. Видный ведь парень, прихлопнуть могут за милую душу.

— Эти все могут.

— Ты, Владимир, долго у меня не засиживайся.

— Я, Егор Иванович, опоздал, хождение только до восьми. Огородами пройду.

Родин помолчал.

— Оставайся лучше, переночуешь. Подстрелят ни за что ни про что.

Владимир, убирая миски, зашел за перегородку, отделявшую печь от остальной избы.

— Помыть надо.

— Мой, вода в кадке.

— Вижу. Может, и правда заночевать?

— Я же тебе не шутя. Какого черта переться, самого себя под обух нести?

Взрыв ударил перед самым рассветом, в пятом часу. На мгновение он ярко высветил притихшие избы, неподвижные деревья, машины и пушки у плетней, редких сонных, одуревших от неожиданности часовых; стекла изб вспыхнули темно-зеленым багрянцем, а потом испуганно закудахтали свалившиеся с нашестов уцелевшие пока от цепких солдатских глаз куры, захрюкали свиньи, загорелись фары автомашин, опять погасли. Послышались резкие звуки немецких команд, стук оружия, топот, голоса.

Большой седой кот, попавший в полосу яркого света посредине улицы, долго не мог понять, что происходит, — он то приседал, то выгибал спину дугой, угрожающе шипел и прыгал, ослепленный, и даже раза два ударил передними лапами воздух, стараясь попасть себе по ослепшим глазам, продрать их от темноты. Но когда луч вторично упал на дорогу, кота не было, и прожекторист несколько раз подмел широкую улицу ярким лучом, отыскивая испуганного кота, затем луч окончательно пропал.

И когда опять стало тихо и все опять ненадолго замерло в ночи, сразу стала яснее и ощутимее тревога: редко кто в деревне теперь спал, все кругом настороженно чего-то ждало. Егор Иванович, подошедший к окну на еле слышный стук, с трудом различил сплюснутое о стекло белое лицо и вышел в сени.

— Пройди к задней двери, — сказал он тихо.

— Чего там, Егор Иванович, я тихонько, двери не открывай, — услышал он приглушенный голос соседки. — Мост, слышно, взорвали. Трех немцев убило. Ты здесь, Егор Иванович?

— Здесь, — помедлив, отозвался Родин и, услышав за своей спиной сдержанное дыхание Скворцова, добавил: — Ступай домой, Павла, не время сейчас шастать.

5

Утро выдалось ясным и спокойным, густо взмокли затемневшие от близкой осени листья вишен, дороги и тропинки побурели от обильно упавшей росы. Стало тихо медленно светлеть небо, проступили вначале трубы, вершины груш и яблонь, крыши, и редкий полумрак стелился теперь уже по самой земле, все настойчивее заползая в овраги, в кусты, под обрывы и в ямины. Затопились печи, и бабы вышли к колодцам, ведра звякали, и скрипели журавли, вначале поспешно, затем все размереннее. Немцы еще не спали, у хат, где они разместились, и у машин стояли часовые — в прежние ночи этого не было, но в общем-то ничего страшного не замечалось. Своих убитых немцы снесли в здание сельсовета, об этом тоже стало откуда-то известно, убитые (один ножом в спину, двое других — чем-то тяжелым по голове, у одного размозжен висок, у другого — затылок) лежали в гладко выструганных белых гробах одинакового размера, поставленных на полу рядом. В остальном все было спокойно, и у многих отлегло от сердца. Пахло поспевшими грушами и яблоками, по улице (Егор Иванович и Скворцов видели это из окна) два молодых, долговязых солдата без мундиров, в одних трикотажных нательных рубахах, несли на палках двухэтажный улей и весело переговаривались. «У кого это на том краю пасека? — подумал Егор Иванович. — Уж не у Потапенки ли?»

Солдат, шедший вторым, споткнулся, наклонился вперед грудью на улей и выпустил палки, улей ударился о землю, и крышка с него соскочила, и солдаты стали пятиться в разные стороны. Из улья густо поднялись пчелы, и один солдат, тот, что шел задним, стал хватать с дороги пыль пригоршнями и бросать в них, он делал это с детским азартом, быстро нагибаясь и разгибаясь. Но вот еще раз нагнувшись, он словно застыл, затем хлопнул себя по шее, подскочил как-то задом вверх и зигзагами, не разгибаясь, бросился с дороги в сторону, к избам, перемахнул через изгородь. Второй, отбежав по дороге метров на десять, глядел на своего улепетывающего товарища и корчился от смеха, но и он скоро испуганно замотал руками, отбиваясь от пчел, и побежал, неловко оглядываясь.

— Вот обормоты, — недовольно сказал Егор Иванович. — Надо бы водой.

— Чего? — спросил Скворцов, и Егор Иванович указал на окно.

— Вон, пчел выпустили. Теперь по улице не пройдешь. Знаешь, Владимир, что-то не нравится мне.

— Что не нравится?

— Покойно, как ничего и не случилось. Что-то здесь не того, как ты думаешь?

Скворцов помолчал, он еще не оделся, только успел натянуть брюки и сапоги.

— На заре вышел во двор, послушал — ничего не слыхать. Правда, самолеты идут. Много, и все в одну сторону.

Егор Иванович мрачно усмехнулся.

— У нас, ты скажи, все голо оказалось: ни самолетов, ни танков.

— Что мы знаем? — отозвался Скворцов. — Ничего мы не знаем, Егор Иванович. За два месяца он (Скворцов выделил это — «он») Украину всю прошел. Болтают, Москва вот-вот белый флаг выкинет. Помнишь, накануне, как по радио передавали: бои, мол, идут под Киевом, а дальше враг не пройдет, не пустим. Вот что нехорошо, скольких в заблуждение ввели. Кого обманываем? Себя обманываем, черт возьми-то!

— Ну, а что же тебе, сразу панику распустить?

— Какую там панику, паника, она от неизвестности начинается.

Скворцов подошел к окну, отодвинул край занавески, брошенный улей лежал на дороге, и над ним густо кружились пчелы. Улица пустынна, и солнце уже взошло высоко, и все разогрелось — стояла хорошая погода, в прежнее время самое-самое убирать одно за другим и начинать сев озимых, а через несколько дней пришли бы в школу ученики.

Скворцов задумался и стоял, ничего не видя, Егор Иванович возился у печи, потом стал чистить картошку, война войной, а есть нужно.

Владимир провел ладонью по щеке — надо бы побриться, да, надо побриться. Позавчера немцы жгли школьную библиотеку, и перед школой горел огромный костер из книг — об этом рассказывала вчера ученица шестого класса Клава Павлова, — рассказывала испуганным шепотом, проглатывая слова («Владимир Степанович, ой, прямо в костер! Ой, и Толстого и Ленина, а потом вынесли Пушкина… Ой, Владимир Степанович, все горит! Горького тоже жгли!»).

Скворцов все щупал пальцами подбородок и глядел на пустынную, залитую солнцем улицу, где хозяйничали сейчас одни пчелы, и вдруг почувствовал мелкую дрожь стен, стекол окна, пола. Показался танк, с пушкой назад, с откинутым люком, в котором по пояс торчал молодой, хохочущий солдат с длинными растрепанными волосами. Танк раздавил улей, по-хозяйски поерзал со стороны в сторону гусеницами, вертанулся вокруг оси так, что голова танкиста в люке ошалело мотнулась, и задом стал отползать назад по дороге.

— Что там? — спросил Егор Иванович.

— Забавляются, — тихо отозвался Скворцов. — С пчелами воюют.

Егор Иванович поглядел и пошел опять чистить картошку, а Скворцов остался у окна. Некрашеный потрескавшийся подоконник с вырезами для стока воды был ему низок, и приходилось стоять, пригнувшись, он хотел пододвинуть табуретку, чтобы сесть.

— Владимир Степанович, сходи, принеси дров, — попросил в это время Егор Иванович. — Там, под навесом, готовые есть, на всю зиму наготовил, старый дурак.

Скворцов не отозвался. Пустынная до этого улица как-то сразу переменилась, пробежала женщина с узлом, она бежала и оглядывалась, и дети и женщины выбегали из изб. Затем в строю прошли солдаты, пропылила колонна машин. Скворцов толчком распахнул окно, и в избу ворвался шум — крики, плач, происходило что-то очень плохое, не происходило, а уже произошло. Он быстро оделся, натянул на себя рубаху, Егор Иванович выбежал во двор, через минуту вернулся.

— Скорее! — сказал он, засовывая что-то за пазуху. — Кругом солдаты, вся деревня окружена. Я так и думал — неспроста эта тишь да гладь. Скорей, огородами в конопли, — может, еще проскочим. Там у меня грядка подсолнухов, а через выгон проползем как-нибудь.

— Не проползем, — медленно отозвался Скворцов. — Чего мы ждали?

— Поменьше рассуждай. Пошли, пошли!

— Пошли, я готов.

— Вот попались, хуже и не придумаешь.

Они через заднюю дверь, через двор выскочили в сад, затем в огород и побежали друг за другом пригнувшись. Присев у изгороди, переглянулись: по всему выгону, отделявшему коноплю от огородов, стояла молчаливая цепь солдат, и где-то на другом краю деревни простучал пулемет, опять и опять.

— Влипли, — хрипло сказал Егор Иванович. — Давай забирайся куда-нибудь в малинник, я в другую сторону.

Скворцов сразу пополз и лишь глухо сказал:

— Пока, Иванович.

— Пока, Владимир, — отозвался Родин и пополз в другую сторону, и Скворцов сразу потерял его из виду. Сам он полз между двумя грядками картофеля, кусты которого снизу уже зажолкли. Земля была унавоженная, жирная, иногда стоило ее чуть шевельнуть, чтобы приоткрылись большие розоватые клубни.

Потом ему попалась на пути грядка помидоров, их давно никто не собирал, и они, опав, густо усеяли землю и гнили. За помидорами сразу начинался малинник, Скворцов заполз в него, присел и оглянулся. Солдаты уже подходили к огородам и стреляли, валили плетни. Скворцов дополз до кучи сушья, — как убирали весной малинник, так и осталась эта куча чуть сбоку, из сухого бурьяна, из засохших прутьев малины и из другого сора. Скворцов стал заползать под нее, и ему за воротник и за рукава сыпалось что-то колючее и сухое. Он заполз, подтянул ноги, потом продвинулся еще дальше и затих стараясь удержать неожиданный чох. Было сумрачно и таинственно, Скворцов вспомнил детство, игры в прятки, перед его глазами была земля — влажная, черная, поросшая под кучей хвороста белой, длинной травой.

Уже вскоре он услышал голоса немцев, треск ломавшихся стеблей малины, и один из солдат остановился рядом с кучей сушья, остановился, загораживая солнце, — Скворцов понял это, потому что стало еще темнее. Подошел второй, они закурили, щелкнула зажигалка. Скворцов прислушался к их речи и понял, что они хвалят турецкие сигареты. Голоса у них были неспокойные, озабоченные. Одного звали Вилли, другого — Конрад, они еще о чем-то говорили, кажется, смеялись над своим лейтенантом — Скворцов почти забыл и то немногое, что учил когда-то в школе и в техникуме, и узнавал только отдельные слова. Потом один из солдат ткнул в кучу сушья носком сапога, и опять затрещали стебли малины — они уходили. И тогда Скворцов чихнул, и хруст в малине сразу прекратился.

Вилли Бранд — с худым, с впалыми щеками лицом, поглядел на товарища:

— Это ты?

— Нет. Я думал, это ты.

— Подожди. Или нам показалось?

— Какой черт показалось. Здесь кто-то чихнул.

Скворцов слышал, как они опять стали ходить по малиннику, то приближаясь, то уходя дальше, и тогда он чихнул еще раз, в то же время вгрызаясь зубами в землю, забивая ею рот. Он встал на ноги, когда солдаты разбросали кучу сушья, и увидел их — худого Вилли и его товарища, лет двадцати двух — с красивыми светлыми глазами, с прямым носом и брезгливым ртом. Он увидел вначале не солдат, а их автоматы, направленные на него, и увидел небо.

— Партизан? — спросил Конрад, с интересом и враждебно разглядывая Скворцова.

— Учитель, — сказал Скворцов, вытирая лицо от земли и сора.

— Учитель? Считай, писай? — засмеялся Конрад и сразу закричал: — Марш! Марш! — и повел, дулом автомата показывая, куда надо идти. Скворцов пошел.

6

Жителей Филипповки собрали у сельсовета, всех — от старух, доживавших последние дни, до грудных младенцев, огромная, в несколько сот человек, толпа молча ждала, все время приводили новых. Скворцов видел, как привели Егора Ивановича, привели двух девочек, это были сестры Исаевы — Скворцов хорошо знал их, его ученицы. Одной четырнадцать, другой одиннадцать, Оля и Шура, и у старшей было разорвано платье, от ворота до подола, и она шла со странно неподвижным лицом и все время придерживала разорванные половинки платья, натягивая их на грудь и живот. Их привел немолодой, лет сорока солдат с засученными рукавами мундира, с низко скошенным лбом, и когда они подходили, солдаты, окружавшие толпу, весело загоготали, а некоторые вскинули в знак приветствия руку вперед. В следующую минуту все затихло, на крыльцо сельсовета вышли высокий полковник в фуражке с длинным козырьком, лейтенант без пилотки, переводчик — ефрейтор в больших очках.

Скворцов покосился и увидел рядом с собою Егора Ивановича, он не знал, когда тот к нему подобрался. И тут кто-то заметил, что село горит, его подожгли сразу с двух концов, и толпа зашумела, качнулась, взвыли бабы, и послышался плач детей, и солдаты, выровняв автоматы, отступили на шаг, другой и остановились — теперь никто из них не разговаривал и не улыбался. Полковник оглядел толпу, ему не хотелось говорить, все уже решено. Он был недоволен приказом, уничтожить сразу столько людей и деревню — очень неразумный и поспешный шаг. Но решал этот вопрос не он, и ему не хотелось в это вдаваться. Дело не во взорванном мосте и, конечно, не в трех убитых. И все равно он не стал бы уничтожать поголовно всех — он заставил бы их работать. Кругом неубранные поля, хлеб. Он не стал ничего говорить и лишь поднял руку и пошевелил пальцами, давая знак старшему конвоя. Толпа, вытягиваясь, двинулась по улице, между двумя рядами солдат, по горящей улице, было нестерпимо жарко, и все словно оцепенели, даже дети перестали плакать.

— Куда это? — тихо спросил Скворцов, и Егор Иванович выругался:

— Кирпичный завод… Не видишь?

Скворцов хотел спросить «зачем» и не спросил, ноги сразу отяжелели, и по голой груди пополз противный липкий пот. Разрушенный бомбежкой кирпичный завод, рядом огромные котлованы, из которых годами брали желтую, жирную глину на кирпичи.

— Мы будем проходить Козий Яр, — тихо сказал Егор Иванович. — Прямо рядом будем проходить. Ты смотри. Там сразу орешник, дубняк в два роста. Я старик, а ты смотри, Володька. Ты к тому краю, слева подбирайся, с краю иди.

— Понял, — медленно сказал Скворцов. — А ты чего теряешь!

— Поясница у меня, он, пес, меня прикладом по спине двинул. Силы не занимать — бугай, все как деревянное. Видишь, ноги волоком идут.

— Ну, теперь уж прощай, Иванович, — еще тише сказал Скворцов.

— Прощай. — Он подержался за руку Скворцова у самого локтя, и Скворцов стал на ходу пододвигаться к краю длинно вытянувшейся колонны. Хаты по сторонам горели все ярче, хотя улица была широка — дышать было нечем, конвой торопился, нервничал и подгонял. Кто-то непрерывно, в голос, рыдал, и Скворцова преследовал этот надрывный женский плач.

Впереди Скворцова шла женщина со сбившимся на шею платком, и Скворцов видел в пучке ее волос закругления металлических шпилек. Женщина молча вела сынишку, цепко зажав его ручонку в своей ладони. Онуфриева — жена лучшего в районе тракториста, но выпивохи и большого трепача. Онуфриева била стекла у всех, кого подозревала в близких отношениях с мужем. Однажды она даже не поленилась сходить за двадцать километров в районный центр, чтобы выбить окно у молоденькой докторши, и ее арестовала милиция. Все это было сейчас мелким и глупым, и Скворцов не мог понять одного: почему такие мысли лезут в голову именно сейчас. И вдруг всех остановил высокий, рвущийся крик — Скворцов сразу узнал голос и споткнулся. Кричала Павла. Колонна остановилась, когда проходила мимо ее горящей избы, потому что Павла выметнулась из колонны и забилась в руках двух дюжих конвойных, и на губах у нее выступила пена. Она кричала, указывая на свою избу, на которой огонь весело и быстро рвал соломенную крышу и тек змеиными ручейками по стенам, и окна начинали трескаться и высыпаться. Павла указывала на горящую избу и кричала. Скворцов, холодея, вслушивался в этот страшный бабий крик и мог лишь различить в нем одно слово, одно имя. «Васятка! Ва-а-асятка!» — кричала Павла, и конвойные, закинув автоматы за спины, выламывали ей руки, и тянули назад в толпу, и не могли справиться. Внезапно, взвизгнув тормозами, рядом с Павлой остановилась черная, низкая машина, и она увидела длинное худощавое лицо под козырьком фуражки, на плечах поблескивали от огня пожара витые погоны. Подбежавший из головы колонны обер-лейтенант вытянулся, и солдаты, державшие Павлу, выпрямились, как могли, хотя и не выпустили ее из рук.

— Пан! Па-ан! — задохнулась Павла, рванувшись к полковнику, чувствуя в нем большое начальство и видя лишь одно его лицо, пожилое, строгое, с внимательными, холодными глазами. — Да у тебя же у самого дети есть, — захлебывалась она рыданием. — Да что ж ты, душегуб или человек? Ребенок там у меня, Васятка! Три годика всего! Пан, па-ан, да что, у тебя каменное сердце, у ирода?

Зольдинг с тем же выражением лица слушал переводчика, остановившаяся колонна ждала.

7

Изба полна таинственных шорохов и пятен — это солнце, заползая в окна, плясало на печи, потому что солнце светило сквозь вишни под окнами, а на улице был небольшой ветерок. Потом солнце стало сползать на пол, и Васятку заинтересовала дыра в одной из половиц на том месте, где выскочил когда-то еловый сучок. Мать говорила, что там живут мыши. Матери не было, когда он вставал, она или возилась на дворе, или в огороде, или ходила по воду. Васятка откинул с себя чистую прохладную дерюжку, он привык спать под нею летом, и в одной короткой рубашонке, чуть ниже пояса, прошлепал толстыми розоватыми ножонками в сени, высунул голову во двор, сощурился на солнце, улыбнулся ему и, совершенно успокоенный, задрав рубашонку, помочился, с интересом следя за тонкой, светлой струйкой. Затем он сходил, осторожно переступая через щепки и сор, в угол двора, там росли большие лопухи, и среди них было куриное гнездо — раньше в нем всегда лежали теплые еще яйца, а иногда он заставал на гнезде и большую сердитую курицу в серых перьях.

Когда она видела Васятку, то, взъерошив перья, устрашающе громко кричала, и Васятка пугался. Но теперь уже несколько дней в лопухах в гнезде не было ни курицы, ни яиц, и сейчас Васятка пришел к лопухам только по давней привычке. Он раздвинул большие листья и поморгал, ему хотелось заплакать, но мать всегда говорила, что мужики не плачут и что он — самый настоящий мужик. И он не заплакал, хотя гнездо было пусто, он только по-взрослому тяжело и долго вздохнул. Он раздумчиво постоял, поковырял пальцем в носу, вернулся в избу и присел на корточки у круглой дыры в половице. Он решил ждать, пока из дыры появится мышь, однажды, проснувшись, он уже видел ее, она быстро-быстро бегала по полу у печки и потом куда-то исчезла. Он сидел долго, а мышь все не показывалась, он захотел есть. Тогда он подошел к столу, заглянул, под скатертью, кроме пустых мисок и старого ножа, ничего не было. Обычно, уходя надолго, мать обязательно что-нибудь оставляла, хотя бы скибку хлеба, намазанную маслом, или кружку молока, или картошку. Васятка опять вздохнул, забрался на кровать и стал придумывать, чем бы заняться. Можно выйти в сад и съесть несколько яблок, или найти помидор, или подобрать под сливами сладкую сизую падалицу. Если найти тяжелую палку и ударить ею по сливе, сверху дождем посыплются душистые сладкие сливы, только потом, если их много поесть, разболится живот и мать будет ругаться, и называть его «идолом» и «дураком», и греметь ведрами.

Из-под печи вылезла большая рябая кошка с мягко обвисшим животом, под печкой у нее были котята, и Васятка уже дважды лазил туда, и кошка его не трогала. Васятка позвал ее.

— Кис, кис, кис, кис… Иди, Машка, иди ко мне, — позвал ее Васятка, оттопыривая губы и шевеля пальцами рук.

Кошка походила по избе, понюхала дыру в половице и потом вспрыгнула к Васятке на кровать, потерлась спиной о его бок, легла рядом и, наполовину прикрыв круглые глаза, тихонько замурлыкала. Васятка гладил ей голову и думал, и им обоим было хорошо, потому что в избе было много солнца, и жизнь была доброй, и в саду на земле лежали яблоки, и сливы, и груши и ждали Васятку. А скоро вернется мать, она еще с порога спросит:

— Ну, что ты еще тут натворил, Васятка-гусятка?

Васятке не нравилось, когда мать называет его «гусяткой», но мать только хохотала в ответ на его обидчивые слова. Хохотала и целовала его в шею и в нос, у Васятки от щекотки делались огромные глаза, и он дрыгал ногами.

Мальчик услышал незнакомый шум, похоже было на гром. Он подошел к окну и ничего из-за густых вишен не увидел. Чужие и злые голоса послышались опять, теперь уже рядом кто-то кричал и плакал. Мальчик соскочил с лавки, на которой стоял на коленях, и поглядел в окно; в сенях раздались чужие тяжелые шаги, и Васятка юркнул под печку, он уже знал, что это ироды-немцы, а мать всегда боялась их. За ним под печку нырнула и кошка, когда в избу вошли два сердитых шумных солдата, изба была пуста. Солдаты потопали, заглянули на печь, под Васяткину кровать, за занавеску, взорвали плоскими штыками крышку сундука и, перерыв в нем все, ушли, оставив дверь полуоткрытой.

Васятка подождал немного и выглянул из-под печки. Сейчас у него были круглые от испуга глаза, а черные, мягкие, давно не стриженные волосы совсем перелохматились. Все говорили, что он в мать, и глаза у него черные, как переспелые сливы с большого, старого дерева из самого дальнего конца их сада. Впрочем, глаза у Васятки сейчас были большие и ничего не понимали. Он покосился на дверь, еще прислушался и теперь услышал шум, похожий на шум сильного сухого ветра. Он взглянул на разворошенный сундук, встав посреди избы на свои толстые ножонки, огорченно, совсем как мать, сказал:

— Вот наделали, ироды, делов!

Слегка косолапя, он подошел к сундуку и заглянул в него — кованная узорчатым железом крышка была откинута на стену. Мать раньше никогда не разрешала ему заглядывать в сундук, и теперь его любопытство разгоралось все сильнее, и он стал рыться в рубахах и юбках, в пестрых платках и так в каких-то тряпках. Потом он нашел клубок шерстяной пряжи и стал катать его по избе, разматывая и путаясь в пряже ногами. Стекла в окнах избы необычно малиново светились, как если бы у матери жарко топилась печь. Правда, тогда светилось одно окно — против устья печи, а теперь все, и на улицу, и в сад, и маленькое — во двор, все они ярко и красиво вспыхивали, мигали.

Из-под печки со вздыбленной на загривке шерстью выбежала кошка, она беспокойно мяукала и прыгала из стороны в сторону, Васятка глядел на нее изумленно.

— Ты чего, Машка? — спросил он.

Кошка, не обращая на него внимания, выбежала в сени, тотчас вернулась, нырнула под печь и выскочила оттуда с полуслепым толстым котенком в зубах. Васятка глядел на нее, все больше тараща глаза. Кошка неловкими большими прыжками металась по избе (ей мешал котенок в зубах), и это оказалось очень смешно, Васятка стал бегать за нею и хохотать. Топ, топ, топ, топ, — шлепал он по полу и все никак не мог поймать кошки, а стекла в окнах уже не светились, а горели — упорно, ярко.

Кошка исчезла в сенях, ее долго не было, а Васятка, потоптавшись, опять стал возиться с клубком и как-то сразу закашлялся и позвал испуганно:

— Мама!

Он оглянулся, никого, только резало глаза и хотелось плакать.

Опять появилась кошка, она нырнула под печь и сразу же выметнулась из-под нее в сени со вторым котенком в зубах, она бежала высоко, напряженно задрав голову и широко растопыривая передние лапы.

— Машка, Машка! — закричал Васятка, размазывая по лицу невольные слезы, — глаза резало все сильнее, и когда он отнял ручонки от покрасневших глаз, кошки опять уже не было, от грохота и рева дрожала изба.

Лопнуло стекло, из окна прямо к Васятке ринулось что-то рыжее, жаркое и лохматое. Заслоняясь, он попятился, упал и закричал, и пополз к кровати, и забрался под нее. Здесь было прохладнее, и он еще раз высунул голову и в последний раз увидел кошку, она метнулась из-под печки в сени серой молнией. Шум и грохот стал еще сильнее, у Васятки появилась сильная боль в ушах, и тогда он по-настоящему испугался.

И тут он услышал голос матери, он узнал его, это кричала она откуда-то издалека, словно с другого конца огорода. Он еще никогда не слышал, чтобы она так его звала.

— Мама-а! Мамка! — откликнулся он отчаянно, окончательно перепугавшись, и больно забил ногами о пол.

И потом он уже не успел больше позвать мать, сверху стало что-то падать, ударило тяжело по кровати, и кровать, проломившись, притиснула Васятку к полу.

Он только широко раскрыл рот и стал задыхаться.

8

Когда изба рухнула и вверх, прямо вверх, высоко в небо поднялся клуб искр, огня и дыма, Павла еще билась в руках у конвойных, волосы у нее разметались и спутались, и один из конвойных, молоденький совсем и истеричный, не справившись с ее руками, ухватил за волосы и стал выгибать ее голову назад: крыша рухнула в избу, и все стены как-то враз охватило пламенем.

И в этот момент Павла услышала голос Васятки, хотя сотни людей вокруг ничего, кроме густого дружного гудения пламени, не слышали. Ее точно толкнуло что-то, и она сразу, одеревенев, замерла.

— Мамка! — снова вспыхнул в ней крик сына, и она бешено рванулась из рук солдат.

— Ва-а-асятка-а! — Она уже не кричала, а выла и внезапно оборвала, так внезапно, что конвойные отпустили ее, и она стала неподвижно как вкопанная, и слушала — ни один звук оттуда больше не доносился.

Она выпрямилась, подняла голову и стала поправлять волосы, она поправляла их, и руки ее были так заботливы, что от них нельзя было оторваться, и молоденький солдат, тот, что тянул ее за волосы и сейчас отпустил ее, все не мог поймать автомат у себя за спиной. Когда обер-лейтенант, проводив командира полка и откозыряв, повернулся, солдат только молча указал на Павлу и ничего не мог сказать, у него тряслись губы.

Павла еще раз разгладила ладонями волосы и, ища гребень, требовательно оглядела солдат, и все поняли. Тихое, неподвижное лицо, зрачки так и остались расширенными, губы полуоткрыты, хищно проглядывал оскал белых крепких зубов.

Павла пошла прямо на горящую избу, и обер-лейтенант остановил солдата, который уже поднял автомат, чтобы стрелять. «Распоряжение господина полковника, отпустить». Павла шла прямо на огонь, и у нее вспыхнули волосы, а она все шла, и у нее задымилось платье, и она попятилась назад, стала бегать кругом горящей избы, и ее фигура замелькала среди вишен и яблонь все дальше и дальше, и Скворцов, стоявший теперь у самого края колонны, с трудом отвел глаза. Он не слышал команд и окриков конвоя, и только когда его подтолкнули сзади, он пошел, слепо натыкаясь на впереди идущих. Кто-то пристально глядел на него. Скворцов повернул голову: совершенно незнакомое лицо — он раньше не встречал этого парня лет двадцати восьми, широкоплечего, сероглазого, высокого, голого до пояса, лишь на шее болталась грязная тряпка, которая раньше, вероятно, была воротом рубахи. Руки выше локтей и грудь вся в бурых бугристых синяках, видно, его брали не так просто. «Наверное, один из пленных», — подумал Скворцов. В последние дни их много прижилось в деревне, бабы жалели, выдавали за своих.

Колонна вышла за околицу, и голова ее уже двигалась мимо Козьего Лога, в полях. Густо и тяжело пахло перестоявшими хлебами. Скворцов опять встретился взглядом с незнакомцем и весь напрягся, забыл обо всем. «Еще пятнадцать шагов», — сказал он себе. Пятнадцать шагов — и глубокий овраг, Козий Лог, уходивший, разветвляясь, в Ржанские леса в долине Ржаны, — леса, в которых, случалось, блуждали и самые опытные окрестные охотники.

«Еще десять…»

Впереди, в двух метрах от него, с автоматом на груди шагал сутулый, с узкой спиной конвоир, с непокрытой головой и с пилоткой за поясом. «Хотя бы чуть приотстал, — подумал Скворцов, — хотя бы он пошел точно рядом со мной».

И ему показалось, что конвоир чуть замедлил шаг, нет, это просто он сам пошел быстрее и через пять шагов оказался впереди невысокой, щуплой женщины, а теперь шел плечо в плечо с конвоиром и хорошо видел его лицо, и узкие погоны, и грязные следы пота на виске и на шее — темные, извилистые потеки.

«Еще три шага… Три, два, два…»

Он сбил конвоира с ног как-то неожиданно для себя, его кулаки ударили в жесткие ребра солдата, он наскочил на него грудью, всем телом и перелетел через него и уже катился вниз, за ним прыгнул в лог, сбив двух женщин, тот самый, что был ему незнаком и который на него все время глядел.

Егор Иванович в самой середине толпы, приподнимаясь на цыпочки, старался рассмотреть, что делают немцы, колонна опять остановилась, и только часто-часто трещали автоматы, и, беспорядочно перебивая друг друга, кричали конвоиры. По другую сторону от лога, совсем близко, лежало поле — кургузые крестцы озимой пшеницы, уже слежавшиеся и потемневшие, их давно надо было свезти в скирды или обмолотить. Мирное тихое поле, в двух шагах.

«Молодец, Володька, вот молодец!» — думал Егор Иванович, в груди опять отпустило, словно это он сам сиганул в лог и бежал, рвался по зарослям. «Черта лысого там найдешь!» — думал Егор Иванович и грел за пазухой старый револьвер, выданный ему, как председателю сельсовета, еще с месяц назад, когда все боялись немецких парашютистов и по ночам на всех дорогах дежурили добровольцы из истребительных дружин, и кто-то даже подстрелил старую белую лошадь по ошибке.

9

Полковник Зольдинг, чисто выбритый, с моложавым ухоженным лицом, строго и спокойно глядел на множество человеческих голов. Все эти люди уже мертвы, хотя еще плакали и тянули к нему детей. Они уже умерли — таков холодный, не рассуждающий закон войны — слепая сила приказа, правилен он или нет. Планы командования не обсуждаются, они выполняются, и раз это необходимо — что значат несколько сот жизней этих несчастных. Но полковнику грустно, он вспомнил веселую Вену, где жил когда-то, и себя — молодым, легким; смеющееся, счастливое лицо Эльзы, дочери фон Лимберга — одного из самых богатых остзейских баронов, и поморщился. С годами веселая, стройная девушка родила ему сына и двух дочерей и превратилась в толстую, грузную женщину, неприятную особенно в постели, у нее появилась одышка, она лежала оплывшей сонной грудой и всегда трудно дышала — кружева на ее пышных сорочках вздымались и опадали. Она любила своих дочерей, ревновала мужа и вышила на зеленом атласе белым и черным бисером портрет Гитлера, преподнесла его в подарок местной организации национал-социалистов, портрет повесили в их клубе; портрету кричали: «Хайль!»

Полковник Зольдинг одернул себя; нужно глядеть в лицо истине. Он думает о Вене, о жене и дочерях, чтобы не видеть происходящего. Он привык к ясности и четкости даже в мыслях, и сейчас отступил от обязательного для себя правила. Не было ясности, отсутствовал здравый смысл — солдаты расстреливали мирных жителей, тех, что могут еще работать и приносить пользу рейху, — правда, руководил акцией не он, а майор Герхард Урих из штаба оперативной группы гестапо «Б», но ведь и его, Зольдинга, один батальон участвовал по приказу командира дивизии.

Зольдинг мог бы и совсем не показываться здесь, у ям, он не испытывал в этом необходимости; да, конечно, и майор Урих в своем рапорте поспешил бы сообщить, что полковник Рудольф Герман фон Зольдинг устранился, Зольдинг не мог доставить Уриху такого удовольствия, это было бы слишком глупо и неосмотрительно с его стороны. У него, понятно, безупречное прошлое, безукоризненный послужной список. И все-таки он только командир полка, а ведь многие, бывшие не очень давно гораздо ниже его по званиям, уже в генеральских чинах, в высших штабах. И как бы иронически он ни усмехался при этих мыслях, он тем не менее думает об одном и том же. Он ведь не станет кривить душой перед самим собой, глупо рисковать, — и во имя чего? — и вот он пришел и стоит.

Полковник Зольдинг, увидев вынырнувшего откуда-то майора Уриха, отчужденно подвинулся, давая ему место, и как раз в это время Егор Иванович выстрелил в него, и полковник как стоял, так и остался стоять, только отступил на шаг от ямы и приложил руку к правому боку, потом поглядел на запачканную кровью перчатку, морщась, стащил ее с руки, брезгливо отбросил.

К нему подбежал денщик, несколько солдат, он сказал им, чтобы они не суетились, и тогда Егор Иванович выстрелил вторично и попал одному из солдат в живот.

— Это уже начинает надоедать, — сказал полковник Зольдинг, глядя на уронившего автомат и корчившегося в судорогах солдата и недовольно поднял глаза на майора Уриха; тот резко дал команду, и плач, вой в яме заглушил частый треск автоматов.

Егору Ивановичу больше не пришлось выстрелить, плотно сбитая толпа в яме качнулась взад-вперед, и его сдавили: он оказался на коленях, хотел встать и не мог, что-то ударило над ним и плашмя придавило к земле, и кто-то стал раз за разом трясти его сверху. Было похоже на то, словно их накрыли толстым листом железа и били по нему тяжелым. Потом его совсем вдавили в землю, и он на какую-то секунду потерял сознание.

Придя в себя, он хотел шевельнуться и не смог пошевельнуть хотя бы пальцем. Он выгнулся всем телом, лежа ничком, и постарался приподнять тяжесть, давившую его сверху, но не сдвинулся с места даже на вершок, его старый мозг представил все верно и спокойно. Он продолжил попытки, напрягаясь из последних сил, но уже понимал, что все кончено и ему не выбраться. Он сразу обессилел; под плотным слоем трупов, приваленных землей, не хватало воздуха, и он стал задыхаться. Он взял себя в руки и постарался успокоиться. Морщась от нестерпимой тяжести, помогая себе руками, животом, ногами, кого-то отодвигая, изогнувшись, он хотел подтащить к себе револьвер и, чувствуя, что не сможет, что тяжесть сверху уже ломает позвоночник, тихо заплакал от бессилия, рванулся вверх и ничего не почувствовал, только в глазах вспыхнуло что-то горячее и погасло.

И потом над сгоревшим селом, над ямами, доверху заваленными трупами, поднялась луна, и светила полно и ярко, и плакал ребенок. К краю ямы подошла старая большая собака с неровно подгоревшей кое-где шерстью и слушала, как плачет ребенок. Запах крови, железа, пороха раздражал собаку, она попробовала зализать обгоревшие места, но ей стало больно. Шерсть у нее на загривке то и дело шевелилась, собака села и стала выть, подняв острую морду к луне, она выла, полуприкрыв гноящиеся глаза, и ей смутно вспомнилось что-то далекое и теплое, но потом она отпрянула от ямы, раздался резкий звук, словно отломили сухую палку. У старой собаки этот звук вызвал дрожь, ее слишком много били на веку, и когда что-то хрустнуло, ей показалось, что ее сейчас ударят. Но она, старая собака, была смелой собакой и скоро вернулась обратно, что-то притягивало ее к этому месту, и она послушала, как плачет ребенок, и опять принялась зализывать раны, и, возможно, еще старой собаке вспоминались теплые сочащиеся молоком сосцы матери, плач ребенка напомнил ей щенячий визг.

10

Весь конец августа, почти весь сентябрь Ржанские леса усыпаны спелой брусникой, грибами — еще во всю силу родит белый гриб, уверенный, на твердой ножке, гриб всем грибам, царь всех грибов, хороший семьянин, любитель полумрака, лезет из земли, приподнимая сухие листья и мох, лезет густо, обильно, разрастаясь до удивительных размеров — шляпка легко накрывала ведро, в мясе ни одной червоточинки. И уже потом, если не попадется на глаза ни человеку, ни зверю, охочему до грибов, начинает мякнуть и распадаться. Желтой россыпью усеивают поляны лисички, — сваренные или зажаренные в масле, они отдают курятиной, в них никогда не бывает червя — стойкий гриб, его всего охотней брали на рынках городские хозяйки. А тут уж пошел и осенний гриб — волнушки, опенки, грузди — белые, большими вывернутыми вверх раковинами — гриб, самый лучший для солки, потом всю зиму свежо похрустывает на зубах: отличная закуска, напоминает о солнце и таинственных, земляных запахах леса, янтарных сосновых смолах. И раньше большая часть Ржанских лесов не видела человека, лишь старики из лесных деревенек промышляли грибы и ягоду, зверя да рыбу в глубинах Ржанских лесов, и то больше обирали недалекие опушки и поляны — хватало. А теперь, в эту осень, все стояло нетронутым, не до того было, пустынны осенние леса, пустынны ручьи, болота и озера, и деревни по берегам Ржаны еще не видели немцев, нет сухопутных дорог к тем деревням, стоявшим в разливе лугов и лесов. Станет лед на Острице, тогда и будет дорога, а пока лишь лодки да один-два катера, но и они, с тех пор как прошли дальше на восток немцы, словно провалились — пустынна неширокая река, у лесных паромов запустение — никто никуда не идет, не едет. Говорили, что катера, бегавшие раньше между лесными селами и областным центром, затопили при отступлении свои.

Время от времени в лесах стреляли — эхо выстрелов плыло по разводьям реки, дробясь и затихая в прибрежных зарослях. Рваные, оголодавшие, бродили по лесам попавшие в окружение русские солдаты, изредка выходили к деревне, просили хлеба, расспрашивали о дорогах и опять ныряли в леса. А некоторые и приживались у какой-нибудь молодайки, охочей до мужской ласки, начинали ладить что-нибудь по хозяйству.

На всех главных дорогах, ведущих из лесов и в леса, стояли немецкие посты; наступило время, когда никто не ходил по дорогам, а все кругом да около, и немцы скучали, свободные от дежурства солдаты ходили в ближайшие деревни и поселки и приносили оттуда связки одуревших от висения головой вниз кур, визжавших поросят и ворчали: никто из них не верил, что в этих лесах могут скрываться русские войска и что они могут ударить в тылы наступающих немецких армий, и самолеты-разведчики, несколько дней просматривавшие и фотографировавшие леса, вызывали шутки и насмешки своих же солдат. Они откровенно завидовали тем, что были в городах и наступали, встречая каждое утро где-то на новом месте, а здесь все было уже глубоким тылом, смешно караулить совершенно пустые леса — за две первых недели солдаты в этом убедились. Ни души на дорогах, и из многочисленных постов в Ржанских лесах только пятому посту на большаке, так называли эту дорогу русские, там, где она из лесов уходила к областному городу Ржанску, в какой-то степени повезло.

Пост был из трех человек, и начальником поста был ефрейтор Петер Шимль, сын сапожника из Мангейма, шалопут и крикун, особенно допекавший очкастого студента из Берлина, Карла Вальдке, хотя тот сам добровольно пошел в армию и был хорошим исполнительным солдатом. Просто Шимлю не нравилось, что Вальдке образованнее и умнее его; образованность Вальдке здесь, на передовой, доставляла ему немало неприятностей, но он старался не замечать шуточек Шимля, Шимль был и остается сыном сапожника и дальше ваксы и колодок для башмаков так и не поднимется, что с него возьмешь — Египет в его представлении находится в Азии рядом с Китаем. Третий солдат пятого поста Иоганн Ромме, которому перед войной пришлось заколотить свою овощную лавочку и натянуть на себя военную форму, вообще не разговорчив, он часами лежал на спине и пялил глаза в небо, он один, кажется, был доволен своей жизнью и не высказывал особого рвения попасть на фронт и наслаждался тишиной и покоем. Он не вмешивался в споры и разговоры товарищей — перед самой войной у него умерла жена родами и мальчика не удалось спасти, и он без особого сожаления заколотил свою лавчонку, когда пришел час сменить передник лавочника на мундир, правду говоря, ему надоело возиться с капустой и брюквой, все-таки теперь можно ждать перемен в жизни, фюрер обещает земли на Востоке.

Однажды перед вечером во время дежурства он остановил и задержал девочку лет двенадцати, она шла со стороны города и долго что-то объясняла и плакала, и никто ничего не понял. Девочка была маленькая, каждому из солдат едва под мышку, у нее были небольшие тугие груди. Иоганн Ромме пощупал их, потискал и повел упирающуюся девочку в кусты, но его догнал очкастый студент и сказал, что он свинья и чтобы он сейчас же отпустил девчонку. Петер Шимль видел, как Иоганн Ромме размахнулся, ударил студента в переносицу и тот сразу опрокинулся, задирая худые длинные ноги, а Иоганн Ромме, расстегивая пояс и срывая с себя мундир, пошел было дальше, но в это время студент поднялся, близоруко приглядываясь без очков, как-то боком, пригнувшись, догнал Иоганна Ромме и прыгнул ему на плечи, и они покатились по траве. Петер Шимль подождал, затем подошел и растащил их, девчонка все стояла и, прижав кулаки к шее, испуганно глядела на них.

— Пошла вон, дура! — прикрикнул на нее Петер Шимль и добавил по-русски, показывая на дорогу, на лес:

— Пошел! Пошел!

Девочка поняла и пошла, сначала оглядываясь, затем, пригнувшись, побежала. Петер Шимль засвистел ей вслед и, наблюдая искоса за товарищами, громко, безудержно расхохотался.

— Дурак! Скотина! — сказал студент, выплевывая изо рта кровь. — Что я теперь буду делать без очков? Это мои запасные, раньше я под Киевом в атаке еще одни разбил. Ах, черт тебя…

— Не будешь лезть не в свое дело, — буркнул Иоганн Ромме. — Недоучившийся ублюдок!

Студент близоруко поглядел на него и молча нагнулся и стал искать свои очки.

— Национал-социализм — это твердость и сила, — сказал он, поднимая голову, — но это ни в коей мере не скотство.

— Ну, завел, — буркнул Иоганн Ромме и пошел за палатку. — Хуже всего с этими головастиками дело иметь.

Он был зол на студента и все ворчал. Он остановился, когда раздался радостный голос:

— Очки нашел, одно стекло вот выскочило, а так ничего.

Иоганн Ромме плюнул, а Петер Шимль засмеялся: все-таки это был смешной студент; он ничего не понимал в войне, но с ним было весело, и, оказывается, он не такой уж хлюпик, как кажется вначале, умеет постоять за себя.

Так они жили еще день, а перед самой сменой, когда уже слегка начинало темнеть, Карл Вальдке, студент, подошедший к знакомому ручью умыться, наткнулся на неизвестного человека, пробиравшегося в сторону леса, и окликнул его. Человек бросился бежать, ломая кусты, и студент почти перерезал его пополам из автомата, тот умер сразу. Это был мужчина лет сорока, и кроме кисета с табаком и спичек у него ничего не нашли. Когда они перевернули его лицом к земле, то увидели на правой лопатке давний, белыми пятнами шов. От грязных портянок убитого крепко пахло старым потом, но Петер Шимль всё-таки развернул их, держась кончиками пальцев за край. Под портянками тоже ничего не было, натертая кожа на щиколотках словно окостенела белыми чешуйками.

— Куда он шел? — подумал вслух Карл Вальдке, поправляя скособочившиеся очки.

— Куда… Зверь в опасности всегда забирается в чащобу. Никуда он не шел, просто его гнал страх.

Петер Шимль толкнул студента в плечо:

— Пошли. Не распускай сопли, таких лучше всего стрелять. Посмотри на руки — это ж медведь, попадешься — пополам переломит, особенно такого, как ты.

— Смена запаздывает, — помолчав, сказал Вальдке.

— Успеешь, — перебил его Ромме бесцеремонно. — А я бы тут постоял, кто знает, куда еще теперь сунут.

Темнота наступала быстро, смены все не было, и Петер Шимль сказал, что придется опять ставить снятую было палатку и распределять дежурства.

— Какого черта тут караулить! — сказал студент, и остальные двое с ним согласились в душе, но Петер Шимль на всякий случай прикрикнул на него:

— Не твоего ума дело! Набрались там в своих университетах разной дури, пора об этом забывать.

И они опять замолчали и прислушивались, а потом стали потихоньку дремать. Когда Краузе привез наконец смену, все они были мертвы; у всех троих были разрублены черепа, косо, безжалостно, лейтенанту Краузе стало не по себе от темноты кругом, оружие, и все вещи, и документы были целы.

11

Их было пятеро — больной секретарь Ржанского райкома партии Глушов Михаил Савельевич с девятнадцатилетней дочерью Верой и еще трое районных активистов. Начальник милиции Почиван Василий Федорович, радист без рации, присланный из области еще до прихода немцев, паренек двадцати двух лет, с фамилией Соколкин, по имени Эдик, и еще один — татарин Камил Сигильдиев, нервный, нетерпеливый и вспыльчивый человек. Он не находил себе места, он не знал, удалось ли его семье выбраться, и все ему сочувствовали. Он отправил семью только накануне прихода немцев — красавицу жену и маленькую дочь, и ни с кем не хотел об этом говорить. Ему предложили остаться, и он остался, но знал, что, если бы уехал с семьей, ему было бы в десять раз лучше, потому что он не мучился бы тогда неизвестностью. У него была копна рыжих волос; маленькие, глубокие серые глаза выдавали горячий, взрывной темперамент, в моменты гнева глаза вспыхивали, белели и становились не серыми, а просто светлыми. С Почиваном Сигильдиева связывала странная дружба, причин которой понять никто не мог. Почиван, склонный к тяжеловесному милицейскому юмору, желая отвлечь Сигильдиева от мрачных мыслей, подшучивал над ним, рассказывая анекдоты, но Сигильдиев только грустнел от этих шуток, и если бы не доброе сердце Почивана, он бы послал весельчака к черту. А так он терпел и, не вступая в разговор, глядел в небо и прятал руки, чтобы хрустеть пальцами, он знал за собой эту слабость и старался, по возможности, с нею бороться. И еще Сигильдиев читал про себя стихи, глядя в небо, читал безымянные переводы из древнего эпоса. Стихи успокаивали, не важно, что и эпохи и народы, создавшие их когда-то, давно ушли, и у стихов уже не было автора — они принадлежали просто вечности. То, что они несли на себе печать целого народа, а не отдельного человека, казалось особенно важным. Имя человека перед написанными строчками придавало им конкретность, и тысячелетний разрыв во времени не так чувствовался, а безымянные творения, наоборот, еще более отдалялись, и то, что они продолжали волновать, было особенно удивительным — человек не очень-то изменился за тысячи лет, его не так-то легко истребить. Это вселяло надежду и говорило о незыблемости истинно человеческих категорий добра и зла.

За две долгих недели все привыкли и к дикой поляне, и трем шалашам и вдоль и поперек изучили большой участок глухого осеннего леса, привыкли даже к тому, что командир группы Глушов тяжело болеет, и все жалели его, и всех тревожило дальнейшее. Зачем они здесь, и что они могут сделать, пять вооруженных просто старыми винтовками и револьверами человек? Глушов сделал свое и с помощью кривого угрюмого лесника привел их на это место. Ни дальнейшего ясного плана действий, ни обстановки, которая, несомненно, менялась с каждым днем и с каждым часом, никто не знал. Забываясь в больном сне, уже перед зарей, Глушов, открывая глаза, первым делом спрашивал:

— Никто не пришел?

И тот, кто оказывался возле него в эту минуту, отводил глаза в сторону — «нет никого». Глушова сильнее мучила боль, он говорил, что у него жжет под грудью, и просил водки. Ему давали по глотку, водка кончалась. Чаще всего возле больного, даже тогда, когда он спал, сидела его дочь Вера — она заметно похудела, то, что мог взвалить на себя мужчина, не годилось для женщины. Эдик Соколкин собирал грибы и, теряясь под взглядом Почивана, высыпал их из фуражки перед шалашом, прибавлял нерешительно:

— Их можно варить.

— Соль кончается, — угрюмо глядел на него Почиван, он в этой небольшой группе распоряжался продовольствием, которое они унесли на себе, и с каждым днем все больше урезывал норму сухарей и крупы.

Однажды они все трое собрались возле Глушова, и Почиван, густо кашлянув для приличия, спросил:

— Как ты себя чувствуешь, Михаил Савельевич?

Больной внимательно оглядел их лица, дольше других задержался на лице Эдика Соколкина, вздохнул:

— Где Вера?

— Посуду ушла мыть, — за всех отозвался Соколкин.

— Измоталась девчонка. — Глушов, упираясь в землю локтями, тяжело приподнял плечи, подтянул ослабевшее тело и сел, привалившись спиной к стволу липы, к которому был пристроен шалаш. Он не ответил на вопрос, как себя чувствует, и никто не повторил вопроса, потому что за последние два дня щеки у Глушова совсем провалились, и острые скулы, казалось, вот-вот прорвут кожу. И пальцы рук у него стали сохнуть, кожа морщилась и жухла; Глушов заметил, как на его руки глядит Соколкин, и тихонько убрал их под пиджак, лежавший у него на коленях. Эдик Соколкин нахмурился и покраснел.

— Надо что-то делать, Михаил Савельевич, — опять первым сказал Почиван.

— Что? Ну, говори, Почиван, что, по-твоему, нужно делать?

— Нужно выйти куда-нибудь в деревню, узнать, что там творится. Так мы можем сидеть сто лет, и никто о нас не вспомнит. Что такое теперь пять человек? Нужно хотя бы достать еды… Да и вообще, Михаил Савельевич, скоро зима.

Костистое лицо Глушова, тщательно выбритое и оттого особенно худое, стало жестким.

— Послушай, Почиван, когда у тебя совсем кончатся продукты, ты мне скажешь. Меня не это тревожит. Подождем еще три дня, до восемнадцатого. Сегодня четырнадцатое. Еще пятнадцатое, шестнадцатое и семнадцатое. А восемнадцатого с утра будем что-нибудь решать.

Глушов зашевелил руками под пиджаком. Эдик Соколкин поглядел на его большие мосластые ступни, обтянутые шерстяными носками, на правом — небольшая дырочка на подошве, возле большого пальца.

— А теперь идите, ребята, — попросил Глушов, сползая на свое место, и так же жестко, как в первый раз, улыбнулся. — Три дня я еще протяну. Больше, может быть, и не протяну, а три дня выдержу.

— Зачем ты так, Михаил Савельевич? — упрекнул его Почиван. — Мы ведь не враги тебе. Тебе сейчас жить надо, а ты…

Глушов ничего не ответил, он уже закрыл глаза и только старался, чтобы другие по его лицу не увидели, как ему скверно. Совсем не осталось сил, дико с его стороны было соглашаться, ну да разве угадаешь? В напряжении последних недель перед приходом немцев вроде и болезнь прошла, и чувствовал он себя хорошо. Вот только Верку жалко — до чего же въедливая девчонка. Надо было заставить уехать вовремя, а теперь тоже нечего локти кусать, ничего не изменишь.

Он лихорадочно, торопливо думал, стараясь не отдать себя во власть боли полностью, и вдруг услышал явственный негромкий шум леса. Он только теперь услышал этот шум, и вспомнил, что слышал его в бреду, во сне, только не обращал внимания. Хорошо, конечно, ему бы не умереть сейчас, ведь никто из них не знает так этих лесов и болот, как он, да и ему вот пришлось прибегать к помощи Федора Подола, этого кривого лешего, как прозвали еще отца Федора, а потом и его самого окрестные жители. Занятный и темный мужик — отец лесник, и он остался лесником. Глушов доверился ему, и теперь не жалел, что доверился. Он не успел продумать всего до конца, подступила боль — неприятно тупая, отдалась под левой лопаткой. «Ты не должен распускаться, — зло сказал он себе и заставил себя приподняться, хотя на глазах от боли выступили слезы, он ничего не видел — выход из шалаша казался мутным пятном. — Ты не должен распускаться, старик, — повторил он, — ты знал, на что идешь, ты обязан встать. Ты должен победить эту проклятую боль, если не придет связной, а он может не прийти, и вообще все может случиться, ты, ты будешь отвечать за них, за всех четверых, и за то дело, которое они должны сделать и не сделают из-за тебя».

Он выполз из шалаша и сел на землю, никто его не видел, и он был счастлив, что никто его не видел, он выполз на карачках, ноги волочились, как перебитые, ему здорово повезло, что никто его не видел. Он подтянул к себе палку — сбитый ветром березовый сук — и, помогая себе, встал и, пережидая темень в глазах, неестественно широко расставил худые ноги в шерстяных носках. Врачи ему говорили, что во время таких приступов нужно лежать неподвижно, а теперь он может послать всех врачей к черту и сделать все наоборот. Или он, или болезнь, и тогда лучше сразу — сдохнуть.

Он услышал чей-то удивленный окрик и узнал голос Сигильдиева. Довольно неглупый парень, с ним интересно спорить, на все имеет свой взгляд; Камил Сигильдиев оставлен решением обкома по его, Глушова, рекомендации; вот он подошел и что-то тревожно говорит. Глушов глядел на него и не слышал, а был весь захвачен своим, и на этот раз он, кажется, победил; это была твердая внутренняя уверенность, надолго это или нет, он не знал, но вот сейчас, в этот момент он победил и все прислушивался к себе и, глядя на Сигильдиева, не видел его.

12

Вера вымыла посуду — три солдатских круглых котелка и несколько алюминиевых кружек, — лесной ручей с нападавшими в него сучьями, которые уже обросли водорослями, был зеленый, холодный и чистый. Такая чистая вода есть только в дремучих лесах, где нет людей. Вера слушала, как журчит вода, очень хотелось спать, она устала от бесконечных бессонных ночей с отцом, устала бояться за него. Она слышала разговоры об отце, видела сочувственные взгляды и мучилась бессилием. Совсем никуда стал отец, и что только будет?

В глазах Веры все, что случилось, не так страшно, если бы не болезнь отца; она привыкла верить в него, знала силу его слова, силу воздействия на окружающих, и поэтому болезнь отца здесь, в лесу, физическая его беспомощность были для нее катастрофой, хотя и прежде ему случалось прихварывать; Вера сейчас совсем растерялась. Тут только она осознала, какое разрушение началось в мире, и, вспоминая белозубую улыбку своего однокурсника Стасика Ковальского, она лишь пожимала плечами. Когда-то она думала: не приди он завтра, она не сможет жить и не надо будет жить. Он не приходил, и она жила дальше, а теперь, вспоминая, видела себя, ну до стыдного, глупой, мелкой. Она стыдилась своих прежних мыслей, интересов, маленьких забот. А теперь вот, когда по-настоящему плохо, она знала: умри отец, она останется одна в мире, где сейчас все сместилось и где приходится забираться в глухие звериные леса, чтобы жить.

Правда, с отцом всегда трудно, а сейчас особенно, он всегда держал себя таким аскетом и всегда боялся запачкать свое имя, боялся хоть в чем-нибудь упрека со стороны, и ей часто казалось, что только из-за этого страха он держит себя так строго, в такой железной узде. И оттого несчастен и одинок. Так казалось Вере, и она жалела отца за его одиночество, за отсутствие у него другой радости, кроме работы. Еще в мирной жизни Вере становилось стыдно, когда она, нарядная и оживленная, вбегала по вечерам к нему в кабинет с одиноким светом настольной лампы, плавающим в табачном дыму, горой окурков на столе и остывшим чаем, крепким до черноты (отец старался ничем не затруднять ее и все для себя делал сам), и встречала его прямой отчужденный, понимающий взгляд. Она знала, он не осуждает ее, но Вере все равно было неловко под его взглядом, и она злилась, — казалось, он живет таким аскетом затем только, чтобы показать ей, как нужно жить. А ей не нужна такая жертва, потом, правда, злость проходила, просто отец — такой человек, и тут ничего не поделаешь.

И все равно в чем-то он все-таки подавлял ее, заставлял тянуться за собой, не будь отец таким, она жила бы иначе, в чем-то совсем по-другому.

«О чем это я, да, о чем я сейчас думала?» — спросила себя Вера, она сидела все у того же лесного ручья, спокойно и неторопливо журчала вода.

Вера не повернула головы, когда услышала за спиной чей-то негромкий голос — немного развязный, — она могла бы поклясться, что это чужой. Она ждала, тот, чужой, тоже, очевидно, стоял и ждал. Он ей сразу не понравился, и хотя она его еще не видела, она уже испытывала ненависть к нему за то, что ей сейчас приходилось бояться и ждать, может быть, выстрела в спину.

— Девушка! — услышала она опять, и в чужом голосе прозвучала насмешка — и Вера возненавидела еще больше неизвестного за эту хорошо замаскированную насмешку в голосе, словно он заранее все знал о ней и заранее не находил в ней ничего интересного. Вера повернула голову и отступила. В пяти-четырех шагах от нее, привалившись спиной к темному стволу старой ольхи, стоял большой мужчина. Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть, как человек измучен, и все-таки он производил впечатление физически очень сильного человека. Помедлив, Вера неуверенно шагнула навстречу.

— Мы пятый день ничего не ели, — сказал человек у ольхи, отковыривая куски старой коры от ствола. — Мы заблудились.

— Почему «мы»? — спросила Вера, и человек указал в сторону, где сидели еще двое, один точно такой же полуголый, в штанах, изорванных в клочья, с грязной, умело сделанной повязкой наискосок через грудь, на повязке проступила и засохла кровь, второй помоложе, совсем подросток, белобрысый и вихрастый, смотрел с любопытством, и Вере показалось — даже с восхищением.

— Из автомата его зацепило, — пояснил человек у ольхи, проследив за взглядом девушки. — Навылет, ребро задело. А крови вытекло — ослаб, видите.

— Вижу, — сказала Вера. — Вижу, не слепая.

— Хороший парень, учитель из Филипповки. А это Юрка, Юрка Петлин, в лесу к нам приблудился, тоже из Филипповки, земляк Володькин, воевать тут собрался в одиночку. Как немцы вошли в Филипповку, так он и оторвался в лес, а мы, дураки, ждали, чего, спрашивается, ждали? Чего? Ну и дождались, чуть в яму не угодили, из-под расстрела ушли. Все село расстреляли, сволочи, и детей и стариков. А Юрка, башка, малый сообразительный, как немцем запахло, так и утёк.

— Филипповка, это, кажется, Хомутовский район? — неуверенно спросила Вера, хотя отлично знала, что Филипповка — это Бравичинский район.

— Нет, Бравичинский, — отозвался человек под ольхой, пристально глядя на девушку.

— Почему вы все о них говорите? А вы сами?

— А я что? Я дальний, алтайский. Николаем меня звать, Николай Рогов. Я ничего, а Володька ранен, вот и говорю о нем, Скворцов фамилия.

— Учитель?

— Мы пять дней не ели, — хмуро сказал Рогов, растирая в пальцах кусок коры и отбрасывая его, Вера неприязненно на него покосилась. Она уже слышала об этом, и при чем здесь она. А может, они все врут, и почему он с Алтая, а очутился здесь, и вообще? Если они пять дней не ели, разве он должен об этом говорить? Ей самой не очень-то легко, что же теперь взять да так и рассыпаться перед ними? И кто докажет, что этот с Алтая, а тот, учитель — из Филипповки, а белобрысый — Юрка Петлин?

Она стояла, не зная, на что решиться, и сама себе удивлялась: откуда у нее взялась такая подозрительность, и почему ее так раздражает этот высокий и сильный, видать, мужчина; она верила в интуицию, в возможность понять человека с первого взгляда и долго потом не могла себя перебороть, если и ошибалась в своих определениях.

— Чего там, вы нас не бойтесь, свои, — сказал Рогов с насмешкой, точно угадывая ее сомнения.

— А я не боюсь, — отрезала она.

— Покажите нам, как пройти куда-нибудь к деревне, — попросил Рогов и крикнул: — Да чего вы стоите, не съедим же мы вас, хотя, конечно, и до этого недалеко. Подойдите ближе.

— Дудки, — невольно рассмеялась Вера и только тут заметила, что готова в любую минуту перескочить неширокий ручей и исчезнуть в густых зарослях молодой ольхи. — Вы думаете, что здесь есть где-то деревня?

— А вы хотите уверить нас, что собираете грибы и пришли сюда за сто верст?

— Я ничего не хочу. Будьте здесь, я скоро вернусь.

— Хорошо, — недоверчиво пообещал Рогов, отошел к своим товарищам и сел рядом с ними под дерево, поглядел в ту сторону, куда ушла девушка. — Фея, — сказал он, и Скворцов, задремавший от слабости и усталости, поднял голову и открыл глаза.

— Ты что-то спросил, Николай?

— Ничего я не спросил. Не могу я больше идти, и все. Или мы найдем пожрать, или я ложусь и помираю.

— Где она?

— Ушла, приказала сидеть, никуда не двигаться с места, — ответил за Рогова молчавший до этого Юрка Петлин, длинноногий, еще по-мальчишески нескладный паренек с живыми, быстрыми глазами.

— Зря ты ее отпустил, Николай, удерет девица, испугается. Надо было кому-нибудь из нас с ней идти, вот хотя бы Юрке.

— Точно, — с готовностью отозвался Юрка, — ох, и есть хочется, кишки к позвонку приросли, а от ягод уже мутит. Весь век здесь прожил, а не знал, что под боком такая дремучесть.

— Весь ве-ек, — передразнил Юрку Рогов. — Твой век короче носа, погоди, тебе его еще укоротят.

Скворцов усмехнулся, провел пальцем по давно не бритым щекам.

— Я заметил за тобой любопытную черту, Николай, чем больше тебе хочется есть, тем мрачнее твоя философия. Ты лучше скажи, что нам делать дальше, если она не вернется? Куда идти?

— Вернется. Я уже слышу, они подошли, стоят сзади.

Скворцов удивленно оглянулся и встретился глазами с парнем лет двадцати с лишним, в руках которого была винтовка. Скворцов толкнул Николая Рогова и встал.

— Здравствуйте, — сказал им парень с винтовкой и слегка повел стволом, указывая направление. — Идем.

— Ишь ты, — сквозь зубы проворчал Николай Рогов. — Командует.

— Иди, иди, — сказал парень, и они прошли, куда он указывал, а он шел за ними шагах в пяти.

Потом они увидели шалаш, трех мужчин, очевидно ждавших их, и ту самую девушку, которая мыла в ручье котелки. Двое, Почиван и Сигильдиев, стояли, а Глушов сидел, продавив своей тяжестью стенку шалаша; у него было отекшее, желтое лицо. Девушка сидела, листая какую-то книгу и делая вид, что не замечает ничего вокруг.

— Ну, здоровы были, — хрипло сказал Глушов. — Подходите ближе, рассказывайте, кто вы такие, откуда и зачем.

— А может, вам всю родословную рассказать, до седьмого колена? — вызывающе спросил Рогов, опускаясь перед шалашом и по-турецки скрещивая ноги.

— Валяй, — согласился Глушов, оценивающе ощупывая глазами крепко скроенную фигуру Рогова.

— Рассказывай, рассказывай! А что рассказывать? Я в окружение попал, а они вот местные, из Филипповки, вот пусть и рассказывают.

Скворцов неторопливо оглядел Глушова, Почивана, девушку.

— Владимир Скворцов, работал учителем в филипповской школе. Вел русский язык и литературу в пятых, шестых и седьмых классах. А это Юра Петлин, тоже из Филипповки, кстати, мой бывший ученик.

— Почему не в армии?

Скворцов оглянулся, это спросил Почиван.

— Белый билет у меня, вы, наверное, видели, я прихрамываю. А Юру не успели призвать.

— В Филипповке я был, — сказал Почиван. — Кто у вас там последнее время председателем колхоза был?

— Грачик, Андрей Демьянович, а что?

— Ничего. Документы какие есть?

— Забыли получить, — опять не удержался Рогов.

Почиван подошел, присел напротив на корточки.

— А ты, друг, не ломайся. С тобой в поддавки никто играть не собирается. Ясно?

— Ясно.

— Да бросьте вы, — взмолился Скворцов. — Из-под расстрела ушли. Какие документы, если нас на расстрел вели?

— Подожди, Почиван, — перебил недовольно Глушов. — Рассказывайте, товарищи, рассказывайте. Садитесь ближе, — предложил он Рогову, и тот неохотно придвинулся.

Поймав на себе брошенный искоса любопытный взгляд Рогова, Глушов выпрямился, он не любил, когда его начинали изучать прежде, чем он успеет составить себе представление о человеке.

— Вы — партизаны? — вдруг спросил Юрка срывающимся баском и весь залился краской.

— Партизаны, разве ты не видишь, партизаны, — перебил его вопрос Рогов, и Глушов сердито завозился, устраиваясь удобнее. Этот парень за словом в карман не лез.

— Партизаны мы или нет, — наконец сказал Глушов неторопливо и веско, невольно вспоминая чувство беспомощности и заброшенности, когда сердце начинает болеть, и радуясь, что пока все идет хорошо, — партизаны мы или нет, не важно! Кажется, я просил вас рассказать, что с вами случилось.

— И зимовать так расположились? — настаивал на своем Рогов, кивая на шалаши.

— Отвечайте на вопросы. Номер вашей части, дивизии?

— Почему мы должны отвечать на ваши вопросы? — Рогов выделил это «ваши» и оглянулся на Скворцова. Скворцов неодобрительно молчал, и тогда к Рогову опять подошел Почиван, опять присел рядом на корточки, положил руки ему на плечи и раздельно, убежденно сказал:

— Потому, браток: видишь ли, у нас есть винтовки, а у вас их нет, вот потому мы будем спрашивать, а вы отвечать. И попрошу не скоморошничать, здесь желающих повеселиться нет. Понятно?

— Понятно. — Рогов подождал и отодвинулся, сбрасывая с плеч широкие ладони Почивана.

13

В один из своих походов в глубь леса в поисках грибов — всё поблизости подчистили раньше — Юрка Петлин увидел, притаившись за дубом, большого желто-грязного кабана; выворачивая землю на поляне, зверь неуклюже задирал голову и громко чавкал, тревожно поводя маленькими, злыми глазами, шумно нюхал воздух и прислушивался и опять начинал с ожесточением выворачивать пласты земли.

«Вот сапер!» — с восхищением подумал Юрка и стал осторожно снимать с плеча карабин. Глушов категорически запретил стрелять возле лагеря, но Юрке Петлину было всего шестнадцать лет и мяса он уже не ел полмесяца. При одной мысли о свежей, парной свинине у него засосало под ложечкой, и он забыл не только строгий приказ Глушова, но и вообще все на свете.

«Дикий», — подумал он, следя за горбатой хребтиной кабана, на которой густо стояла прожолклая грязная щетина. Когда кабан замер на несколько секунд, зарывшись мордой в землю и что-то шумно вынюхивая, Юрка приладился и ударил ему в лопатку и не услышал выстрела, а услышал глухой храп, и кабан побежал боком-боком, потом завалился мордой вперед и все хотел поднять зад и скоро затих. Юрка, осторожно подступив к нему сзади, потолкал его в спину дулом карабина. Кабан был мертв, Юрка исполнил вокруг него замысловатый танец, высоко вскидывая ноги, а затем, остыв от радости, присел рядом и стал раздумывать, как быть дальше. До стоянки километров восемь, не меньше, у него, правда, есть широкий финский нож, но перед ним многопудовая теплая туша, обросшая щетиной, и что с ней делать, как дотянуть до места, он не знал. Хорошо бы, конечно, раньше сходить на стоянку, ну а если кто утащит кабана?

Петлин задумчиво обошел вокруг туши раз и другой, подергал кабана за короткий хвост и вытер ладонь о траву.

Ну что, придется пока унести на стоянку окорок, а остальное спрятать. Юрка достал нож, подергал кабана за все четыре ноги поочередно, выбирая, и, решительно сдвинув брови, принялся отпиливать переднюю ногу, придерживая ее за острое блестящее копытце. Сначала дело шло туго, Юрка увлекся и возился долго, сопя, отделил от туши окорок и облегченно вздохнул, вытер вымазанные в сукровице руки и финку о траву и потом еще о ствол березы и сел передохнуть. Кабан лежал к нему длинной мордой, хищно оскалив клыки — желтые, тупые и уже мертвые.

«Ты был кабан, живой кабан, — сказал ему мысленно Юрка, осторожно потрогав пальцем самые кончики клыков. — Ты дышал и выкапывал корни, а теперь ты уже не кабан, я отрезал у тебя окорок. Тебе уже все равно, и ты уже ничего не чувствуешь».

Он представил себе, как обрадуются все мясу и будут его благодарить, а он скромно будет отмалчиваться в сторонке. Мяса, если его присолить, хватит надолго, а соль у Почивана есть. Юрка проглотил слюну, больше всего ему хотелось сейчас отрезать от окорока кусок сырого мяса и съесть. «Мяса много, куда его?» Он отрезал маленький кусочек, положил в рот и стал жевать — мясо было жестким и сладким, от него пахло преснятиной. Юрка все-таки дожевал его и проглотил. «Старый кабан, интересно, дикие кабаны долго живут? Наверное, лет десять», — решил он, думая, что можно еще чуток посидеть и вставать, — пора было идти.

Лес стоял тихий. Петлин лег на спину, с наслаждением вытянул ноги. Интересно, что скажет Вера, когда узнает, что это он убил кабана, и нахмурился: ему не нравилось, как Рогов смотрит на Веру. Все дело, конечно, в самой Вере, решил Юрка и совсем по-мальчишески подумал: «А кабана все-таки подстрелил я, а не он». Трудно, конечно, понять этих женщин, вздохнул Юрка. Она и разговаривает с Роговым иначе, чем с другими, и глядит на него иначе, и слушает не так, как всех. Юрка погрустнел; ему даже расхотелось возвращаться на стоянку, хотя там были не только Рогов и Вера, но и другие, больной Глушов, тоже голодный, Скворцов — этот второй день лежал и бредил — все просил пить; губы от жара у него черные, потрескались, из трещин выступила кровь.

Прямо над Юркой дуб, высокий, старый, и листья, несмотря на осень, на нем сильные, густые, он весь унизан желудями. Столько много желудей Юрка еще никогда не видел, он вздохнул, легко встал на ноги. Он решил привязать окорок за копытце на ремень для удобства и присел, делая петлю.

— Стой! — сказал ему кто-то негромко и близко.

Юрка прянул к карабину, еще никого не видя, но его остановил тот же голос, вернее, не голос, а нерассуждающая решимость, прозвучавшая в коротких словах: «Стой, говорят, застрелю».

Петлин медленно выпрямился, поворачиваясь: перед ним стояли трое — солдаты-красноармейцы, все молодые, и один пониже, без пилотки, держал его на прицеле; Петлин завороженно следил за черным зрачком дула, и у него до приторной сладости сжалось в груди, под ногами была земля, трава и коренья, по-осеннему жадно сосущие соки, он чувствовал, как ненасытно они пьют пьянящую силу земли, и как она велика, эта сила.

— Ребята, дорогие, — обрадовался Юрка и качнулся вперед.

— Стой! — остановил его резкий голос того, без пилотки. — Я те дам дорогие! Нашелся, гостек!

— Да я же свой! — взорвался Юрка и выругался, неумело, без вкуса, так, чтобы только выразить свое возмущение, и пока он матерился, все слушали, а тот, что держал его на прицеле, даже голову свесил набок, и Петлин увидел в его глазах насмешливое любопытство.

— Ну, хватит, — прервал тот, что держал Юрку на прицеле. — Ладно, понятно, что русак, хотя и желторотый, матюгаешься неумело.

«Наверно, окруженцы, — подумал Петлин. — Вот черт, их трое, сожрут кабана, тоже, видать, на лесном харче, одни носы торчат».

Его успокаивало, что на пилотках у солдат звездочки, но лесная жизнь уже выработала в нем недоверчивость и осторожность; он не стал особо выказывать открыто своей радости, хотя вид звездочек на пилотках сильно на него подействовал, ему хотелось подойти, обнять этих троих, неизвестно откуда взявшихся, он чувствовал, что они — свои, и видел, что они относятся к нему, вооруженному, в штатском человеку, недоверчиво, и понимал, что так они и должны относиться, и не очень обижался.

Один из солдат, лет двадцати пяти, с противогазной сумкой через плечо, в которой топорщился явно не противогаз, а что-то другое, подошел и взял карабин Петлина, и только после этого низенький отпустил свою винтовку и мирно сказал:

— Ну, вот, теперь давай поговорим. Ты что, на свое брюхо только кабана завалил?

Юрка оглянулся и совсем расстроился, один из солдат с ножом присел возле кабаньей туши и рассматривал то место, откуда был отрезан окорок.

— Ясно, на одного, — сказал солдат. — Видишь, окорочек-то отделил, попортил тушу. Хорошо, пришли на выстрел, сколько мяса сгинуло б.

— Кабан мой, он мне нужен, — рассердился Петлин. — Вы за чужую тушу не переживайте.

— А ты, парень, не дури, — крепко свел брови низенький. Петлин давно понял, что он здесь старший. — Сейчас со мной пойдешь, а вы займитесь здесь кабанчиком, — приказал он своим товарищам. — Доложу капитану, он еще вам человек четырех подошлет, а так не утащите.

. — Ну, это свинство.. — Юрка поглядел на низенького и встретил, холодный, спокойный взгляд. — Кабан нам тоже нужен, товарищи.

— Кому «нам»?

— Ладно, — сдержался Петлин. — Ведите меня к вашему капитану. Все равно я ничего не скажу. Не имеете права чужого кабана забирать. Знаете, как это называется?

— А ты придержи язык, укоротить ненароком могу.

Когда минуты через три Юрка Петлин, шагавший впереди низенького солдата, оглянулся, у него сжалось сердце: двое других, сняв гимнастерки, хлопотали над тушей.

— Не сумяться, — засмеялся низенький. — Тебя накормим.

Юрка мрачно плюнул в ствол старой березы и всю дорогу больше не оглядывался.

14

Владимир Скворцов бредил, и все удивлялись, сколько может наговорить один человек в бреду; никто не знал, как помочь раненому, и все только тревожно переглядывались. У Скворцова были закрыты глаза в то время, когда он говорил, и потому на него было особенно тяжело смотреть. Простреленное плечо гноилось, и Почиван, удивленно покачивая головой, сказал:

— Вот чешет, парень, сразу видно учителя-словесника, слышишь, как по-писаному чешет.

Почиван взялся лечить Скворцова и часто менял ему повязки, прикладывая к прострелу толстые старые листья подорожника, за которыми ходил куда-то очень далеко. Почиван сокрушался, что не удалось найти молодых листьев, — он верил в чудодейственную силу этой травы, за три дня он привык к раненому и чувствовал ответственность за него.

«Пуля прошла навылет, — рассуждал он сам с собой, — значит, в середине собралась всякая дрянь, вроде гноя. А подорожник — трава умная — она дрянь на себя тянет, значит, все будет хорошо, вот только бы ему бульончик из петушка помоложе, да вот спирту, жаль, нету, рану хоть раз промыть». Не отряд у них, а одно горе, командир в лежку лежит, теперь еще один, а скоро холода, и что дальше делать, никто не знает. И он, Почиван, хоть и был начальником районной милиции, тоже не знает. Глушов называет его своим начальником штаба и начхозом, и он порой с тоской вспоминает о ребятах из милиции, вот бы их сюда, хотя бы человек пять, сразу бы развернулись.

— Ну, погоди, погоди, — сердито говорит Почиван Скворцову, поворачивая его на бок, чтобы сменить повязку. — Вера! — зовет он, высовываясь из шалаша. — Иди, помоги, руки подержишь, дергается, не сладишь с ним.

Вера Глушова оставляет свои дела у костра и идет.

— Давай я подержу, — говорит громко Рогов и пристально смотрит ей вслед. Вера не отвечает, идет прямо, не оборачиваясь. — От повязок воняет, хоть нос затыкай, — снова громко говорит Рогов, ни к кому не обращаясь.

— Ничего, я привыкла, в обморок не упаду.

Глушов слышит голос дочери и улавливает в нем тревогу и неуверенность; он тоже думает о Рогове и понимает, что намечается между дочерью и им. Глушову неприятно, что происходит это неожиданно, на виду у всех и как-то очень уж скоропалительно. Что ж, Рогов парень здоровый, видный, и тут обстановка сыграла свою роль. Вера, как всякая женщина, потянулась к силе, и сейчас, в такое тревожное, неуверенное время, — особенно. Глушов уверен, дочь не допустит никаких глупостей, восприятия его сейчас обострены болезнью, он сразу почувствовал перемену в дочери, начавшуюся с приходом в отряд Рогова, что ж, бороться с этим — все равно что плевать против ветра, но как у них, у молодых, будет все дальше? Он понимал, что будет им дальше нелегко, потому что жизнь — она жизнь, свое возьмет, а война тоже свое предъявит, и никуда от этого не денешься.

Глушов позвал Сигильдиева помочь ему выбраться из шалаша на волю.

— Петлин еще не возвращался, Камил? — спросил он, устраиваясь на своем привычном месте под дубом возле шалаша.

— Ждем, Михаил Савельевич, что-то нет. Почиван говорит, что слышал выстрел.

— Я тоже слышал. Стоит, может, сходить, посмотреть.

— Я могу, Михаил Савельевич, но это лес. Проклятый лес, я не могу отойти от шалаша десяти шагов, чтобы не заблудиться.

Глушов слабо улыбнулся.

— Однако, Камил, он, этот лес, пока нас прикрыл и спасает. Не будь неблагодарным.

— Э-э, я далеко ушел от тех времен, когда мои предки прыгали по деревьям. Я утратил с ними все связи, почему-то мне кажется, что лучше жить в городе и спать в чистой постели.

— Да, Камил, действительно, почему?

— Знаете, Михаил Савельевич, — говорит Сигильдиев с неожиданным воодушевлением, и глаза у него останавливаются, светлеют и смотрят в одну точку. — Знаете, Михаил Савельич, пусть я буду проклят, я его убью.

— Кого?

— Немца.

— Одного или всех? Если одного, то кого именно? — В груди становится легче, не так теснит, Глушов безбоязненно вдыхает воздух в самую глубину. Он понимает, Сигильдиеву это нелегко выговорить вслух, он приучает себя к мысли, что когда-нибудь ему нужно будет убить.

Глушов улыбается, желтая кожа на его скулах сильно натягивается:

— Вот уж не думал, Камил, что ты такой жалостливый, не в предков.

Закончив перевязывать Скворцова, подошел Почиван, присел рядом, выворачивая карманы и вытряхивая ка ладонь остаток махорки, с ним подошел Рогов и тоже сел рядом, жадно следя, как Почиван сворачивает цигарку и закуривает. Почиван недовольно на него покосился, — цигарка получилась жиденькая, и одному не накуриться.

— Черт носит этого Петлина, — сказал Почиван раздраженно, ни к кому не обращаясь. — А ты за него тут думай.

— Придет, не заблудится. Тут сто верст пройдешь, живой души не увидишь. А зверь осенью сытый, не тронет.

Глушов говорил, ни на кого не глядя, лежа на спине: он глядел в небо, закинув руки назад, положив их ладонями вверх одна на другую под затылок.

Почиван ничего не ответил, он был сердит, продукты совсем кончались, и все хотели есть. Когда он делит сухари, он видит, как все следят за его руками, а Глушов все молчит, хотя Почиван точно знает, что Глушову известно расположение хотя бы двух-трех заранее заложенных баз. Почиван злился, куда Глушов берег запасы? Что ж теперь, с голоду подыхать? К черту осторожность, в такое время беречь запас! Кто может поручиться, что любой из них завтра останется жить? Нет, Почиван не согласен с Глушовым. Да и потом, что за осторожность! Вот возьмет старик да и загнется со всей неожиданностью и не успеет никому ничего передать. К чему такое недоверие? Уж ему-то, Почивану, проработавшему с ним вместе двенадцать лет, мог бы верить.

Вера пошла к ручью стирать грязные бинты, и Глушов проводил ее взглядом; все его раздражало сегодня, ну что вот они, эти четверо, пришли и сидят, чего они ждут от него, сидят и ждут, ведь знают, что сделать все равно он ничего не может. Почиван третий или четвертый раз за последние два дня пытается навести разговор на базы, и Глушову пришлось резко оборвать его. Ему нельзя рисковать; место расположения баз знал не только он, а еще несколько человек, и что бы там ни случилось, они не затеряются. А выдавать расположение баз раньше времени он не мог, он знал, что Почиван сердит на него, но все равно не мог, не имел права.

Почиван с трудом сдерживался, он решил поговорить с Глушовым теперь уже совершенно серьезно, в последний раз, но не хотел начинать при Рогове, — все-таки чужой, и кто его знает, что там у него на уме, какой он. В это время прямо к шалашу и вышел Юрка Петлин в сопровождении трех солдат-красноармейцев.

Был уже совсем вечер, и хотя солнце еще не садилось, в лесу было сумеречно и совсем прохладно. Почиван протер глаза и медленно встал, затем Сигильдиев, затем Рогов, и только Глушов все так же сидел, вдавившись спиной в шалаш, он глядел на Юрку Петлина и молча ждал.

— Это свои, — сказал Юрка Петлин, подходя ближе. — Вы с ними поговорите, Михаил Савельевич, а то они мне еще не верят. Они у меня кабана отобрали, такой хороший кабан был…

— Какой кабан?

— Дикий, вытянулся — метра в два, Я его подстрелил, а они забрали. Это несправедливо с их стороны, Михаил Савельевич. Они сразу варить его стали, а мне вот такой кусочек дали, по губам…

— Ладно, Юрка, кабан — потом. Что вам надо, товарищи? И, во-первых, кто вы?

15

Листья начинали осыпаться, легли на землю толстым, пышным слоем и при малейшем движении шуршали. Павла заходила в лес, только чтобы переночевать, а днем пропадала где-нибудь в полях, в забытой скирде или в оврагах; она боялась сел и людей. Везде было много бездомных, одичавших собак и кошек, в лугах, заросших кустарником, прижились избежавшие солдатского ножа или пули свиньи и даже коровы, к ним медленно возвращались настороженность к людям, разнообразие запахов и звуков, у коров подсыхало вымя и уши становились беспокойнее, подвижнее. Павла уже дважды встречала коров с телятами, она устраивалась ночевать где-нибудь поблизости, она сама уже одичала и боялась людей больше, чем эти животные.

Она научилась ходить почти бесшумно, только опавшие листья мешали ей теперь, она держалась опушек; дым она теперь чувствовала издали и обходила стороной. Собак не боялась, и они ее подпускали вплотную. Как-то раз, в сумерки, она подошла к остроухой собаке, сидевшей под дубовым кустом, у собаки был большой лоб и толстый загривок.

Она подошла, протянула руку и тотчас отдернула. Собака, мгновенно вскинув голову, щелкнула зубами и прыгнула в сторону, скрылась в кустах, держа прямо толстый темный хвост. «Волк», — подумала Павла и не испугалась, она почесала под иссохшими грудями, и пошла вслед за волком, и обрадовалась, выйдя к какому-то лесному озеру, где слышалось шлепанье и бульканье: она угадала, что это кормились утки, и успокоилась. Собрала под дубом у бугорка сухих листьев, пошла, напилась из озера, став на колени и поднося воду к лицу пригоршнями, потом вернулась назад, легла на листья и, подтянув колени к лицу, чтобы было теплее, заснула.

Иногда она подходила к селам близко, слышала голоса, и ее охватывала дрожь. Люди превратились для нее во что-то враждебное, она хорошо помнила своих соседей и помнила, что их нет больше, она помнила деда Родина, помнила и Скворцова, как с ним была, и вот только одного, самого главного, не помнила. Оно у нее раньше было, и она чувствовала себя хорошо, покойно, а теперь что-то гонит ее с места на место, и чего-то ей все время не хватает. Она никогда не ночевала дважды в одном и том же месте, она не заходила в деревни, и кружила вокруг них, ей все казалось, что там она встретит то, чего ей не хватает, и по-звериному чутко прислушивалась к детским голосам. Почти каждую ночь она по нескольку раз просыпалась с коченевшим сердцем и не могла продохнуть — она слышала тот, последний крик сына, мучительно вслушивалась, крепко зажмуривала глаза, стараясь заснуть, надеясь снова услышать его голос во сне.

А как-то с месяц назад она, сидя в бурьяне в одной из деревень позади огородов, услышала детские голоса и подползла ближе, перелезла через низкий плетень во двор и, прислушиваясь, готовая метнуться назад в бурьян, подступивший к самой избе (и двор тоже начинал зарастать, это была заброшенная изба), наткнулась на старый заржавевший топор и долго рассматривала его, потом подняла, провела по щербатому острию пальцем и, забыв, зачем она сюда пришла, долго стояла неподвижно, даже улыбалась заветревшими, шелушащимися губами, и только детский отчаянный голосок: «Ванька! Ванька! не трожь, маме скажу, вот посмотришь, скажу!» — спугнул ее. Она ушла назад в бурьян, унося с собой топор, привычно и крепко обхватив топорище, она ушла неслышно, и ничто не хрустнуло, ничего не шевельнулось. С этого дня у нее появилась цель.

На второй вечер она набрела на готовящихся к смене Петера Шимля, Иоганна Ромме и студента Карла Вальдке, и так как она научилась ходить по-звериному бесшумно, она успела убить их раньше, чем они проснулись, и пошла дальше, так же бесшумно и неторопливо, как если бы ничего не случилось, только тревожно и чутко прислушиваясь, не подаст ли где-нибудь голос Васятка. Теперь все чаще, переночевав где-нибудь в глуши, в лесных оврагах, камышовых зарослях (ей бывало достаточно двух-трех часов чуткой дремоты), она выходила к дорогам, к селам и разъездам, и ей везло. В одном месте она убила двух старых немецких связистов (они чинили линию), а серую большую лошадь, на которой они тащились вдоль линии, она распрягла и пустила ходить; потом ей удалось зарубить мотоциклиста, рослого и совсем молодого, она промахнулась немного, и он долго умирал. Она стояла и глядела, и у нее не было жалости.

Вероятно, и об этом бы забыли, но в течение двух следующих недель в окрестностях Ржанска было убито еще одиннадцать человек, и все тем же способом, и тогда в Ржанске впервые заговорили о партизанах. В селах все упорнее шептались о черной женщине; ее видели по ночам, она бесшумно бродила от избы к избе, некоторые видели ее из окон, из-за занавесок, и божились, что она исчезает бесследно, стоит послышаться человеческому голосу или скрипнуть двери. Мало кто этому верил, но в некоторых избах старухи на ночь выставляли на завалинках хлеб, вареную картошку, лепешки; еда к утру исчезала, и слухи все росли потому, что немцев в самом деле кто-то убивал. Убийства стали подкатываться к Ржанску, все ближе и ближе; в горуправе было зарублено три человека, и тогда начались широкие облавы и обыски. А после убийства генерал-майора Бролля, командира 112 легкопехотной дивизии и коменданта города Ржанска, на похоронах которого в Берлине присутствовал весь генералитет, все местное гестапо было поставлено на ноги и из ставки Эрлингера из Смоленска прилетела особая группа для расследования. Может быть, это дело и начинал один человек, но теперь никто не сомневался, что в Ржанске действует группа террористов. И хотя генерал Бролль был убит взрывом мины, брошенной в машину каким-то неизвестным мужчиной, успевшим скрыться, солдаты, поеживаясь, продолжали упорно рассказывать друг другу о «лесной смерти», о «черной ведьме» и даже по нужде ночью не выходили в одиночку.

На место Бролля после лечения и отдыха в Германии в Ржанск прибыл полковник Зольдинг, новый командир 112 легкопехотной дивизии, несущей охрану железных дорог, тыловых служб группы армий «Центр» в Ржанской области; Зольдинг был назначен командующим Ржанским административным округом и военным комендантом города Ржанска. Для пресечения беспорядков командование требовало в Ржанском округе принятия решительных мер. Новому коменданту были даны чрезвычайные полномочия. По приезде Зольдингу сразу же доложили о ночных убийствах, захлестнувших теперь уже и город. Как раз накануне патрульные едва не схватили на окраине женщину, у одного из солдат остался в руках клок ее платья, у другого патрульного оказалась разрублена рука и проломан череп — его пришлось отвезти в госпиталь.

Можно подумать, что они сами сгоряча покалечили друг друга, и это тоже могло оказаться правдой, потому что в дело с некоторых пор вступил еще один соучастник происходящего — страх. Только так случившееся и можно было объяснить, если бы не кусок материи в руках одного из патрульных, задубевший, давно утративший от пота и грязи свой естественный цвет. Этот клок материи долго разглядывали в комендатуре солдаты, затем его передали по начальству выше вместе с подробным рапортом, вплоть до Зольдинга, и тот, три раза подряд прочитав рапорт, время от времени брезгливо приподнимал пальцами над столом клок грязной материи, тщательно его рассматривая. Он поглядел на плотно задернутые шторами окна, уверенная тяжесть пистолета в кобуре настраивала реалистически, и если раньше Зольдинг время от времени оставался ночевать в комендатуре, то сегодня твердо решил идти к себе на квартиру. Он сухо усмехнулся, завтра он подымет всё на ноги, пока не наведет железного порядка в этих местах, где мирного населения действительно нет, теперь он верил, здесь убивают и женщины и дети.

Зольдинг почувствовал усталость, внезапно решил прилечь в своем кабинете, на диване. Он еще раз прошелся по кабинету, и ему, старому кадровому офицеру, стало стыдно: пусть он недалеко шагнул по служебной лестнице из-за своего слишком резкого прямого характера, но он все-таки солдат, и, черт возьми, ему не к лицу поддаваться общему психозу. Он, конечно, будет спать на квартире, в удобной постели, благо тут всего три сотни метров и перед дверью круглые сутки торчат двое часовых. Зольдинг придвинул к себе бумаги и закурил.

Суровая военная кампания, в которую именно и вылилась война с русскими, требовала вдумчивости и серьезности, к ней нельзя было относиться точно к ночному походу в публичный дом. Солдат не рассуждает на войне; когда полковнику было приказано ликвидировать Филипповку и жителей села, он сделал это не задумываясь, как требовал воинский долг. Солдат не рассуждает, когда речь идет о приказе. Он рассчитывал после ранения и возвращения в строй попасть на передовую — гораздо достойнее для старого кайзеровского офицера, чем торчать здесь, в глубинах оккупированных земель, и опасно — не более. Поэтому назначение командующим Ржанского административного округа он воспринял как проявление неуважения к себе, и обида, застарелая, глубоко спрятанная, усилилась еще больше.

Рапорту о террористке Зольдинг не придал особого значения, никак на него не прореагировал, но 1-й офицер штаба дивизии подполковник фон Ланс заметил его иронию и обиделся.

— Уверяю вас, полковник, очень скоро вам перестанет это казаться забавным.

Зольдинг ничего не ответил, пуская кольцами дым, помолчал.

— При каких обстоятельствах убили генерала Бролля? — спросил он. — Я читал материалы расследования, но, я слышал, вы были свидетелем…

— Совершенно точно. Я ехал в следующей машине, шоссе неожиданно оказалось разбито, шофер Бролля затормозил, и в ту же секунду из-за угла со стороны генерала выскочил этот русский террорист… Специалисты считают это взрывом самодельной мины. Представьте, шофер отделался пустяковой царапиной, а от генерала Бролля…

— Я знаю, Ланс. Благодарю.

Зольдингу как-то хотелось сблизиться с Норбертом фон Лансом, в Берлине Ланса характеризовали как дельного, умного офицера, да и раньше он слышал это, будучи командиром полка. Зольдинг в сопровождении трех солдат прошел по пустынному ночному городу, под ногами кое-где шуршал упавший сухой лист. Зольдинг молча кивнул часовым у своего подъезда, отпустил сопровождавшего солдата, поднялся по лестнице на второй этаж, удивляясь темноте, зашел в переднюю и, нащупывая выключатель, недовольно позвал:

— Э, Ганс, Ганс. Что за чертовщина, что со светом, эй, Ганс?

— Яволь, г-господин полковник! — услышал он странно напряженный вздрагивающий голос денщика, нащупал наконец выключатель, щелкнул им.

— Я з-здесь, господин полковник.

Зольдингу бросилось в глаза от бледности мучнистое, возбужденно-потное лицо денщика, обычно всегда румяное и непробиваемо-спокойное. Последнее качество Зольдинг особенно ценил в своем денщике.

— Спал?

— Нет, господин полковник, я… н-не зажигайте свет!

— Что-о?

— Господин полковник, вы можете отправить меня на гауптвахту или на передовую… Здесь была она. Н-не зажигайте свет!

— Слушай, Ганс, я устал. Не морочь мне голову. Подогрей молока, молоко и галеты, ничего больше, у меня что-то опять с желудком.

— Яволь, господин полковник. Позвольте доложить. Я говорю, здесь была эта проклятая черная баба. Совершенно не возьму в толк, как она меня не прикончила?

— Да что с тобой, Ганс, в своем ли ты уме?

Зольдинг с интересом, пытливо взглянул денщику в лицо и почти насильно сунул ему в руки фуражку.

16

Было случайным совпадением, что Павла оказалась у Зольдинга на личной квартире именно в тот вечер, когда он, не зная ни ее имени, ни жизни, получасом раньше думал о ней, разглядывая кусок провонявшей потом материи, но Павла неосознанно, с самого начала, с тех пор как исчез Васятка, хотела одного: убить самого главного, и тогда Васятка вернется и все станет, как раньше. Она угадывала немцев внезапно пробудившимся вторым, бессознательным чутьем, и в каждом встречном она вначале видела главного, но чем больше их встречалось на пути и чем больше их оставалось потом лежать мертвыми, тем сильнее росло недовольство, потому что Васятка не возвращался и ничего не менялось. Как-то в одной из деревень, спрятавшись на день на огородах, она совершенно случайно услышала разговор о том, что главный немецкий начальник находится в Ржанске и что он приказывал отдавать немецкой армии хлеб и скотину. Если бы не было в этом разговоре слова «главный», она не обратила бы внимания: разговаривали две пожилые испуганные женщины, два дня назад немцы забрали в деревне всех коров и свиней, и вот Павла, притаившись возле покосившегося тына, опять услышала подтверждение, что есть «главный», от которого все зависит, и она пошла к Ржанску, стала кружить возле него и, осмелев, ночью вошла в город и чуть не попала патрулю в руки. С неожиданной силой и яростью отбившись топором от двух солдат, она два дня просидела в каменном подвале, под домом, полуразрушенном бомбежкой; отсидевшись, она принялась бродить по городу, стараясь узнать, где живет самый главный. Она никого больше не трогала, и в городе потихоньку успокоилось, и она еще четыре ночи кружила по улицам и переулкам, скрываясь в подвалы при первом звуке подков патрулей; она слышала их за квартал, привыкши различать малейший шорох в ночном лесу, и все ближе и ближе подходила к центру, наконец она узнала, где живет Зольдинг, и раза два даже подкрадывалась близко, когда он возвращался домой. За ним всегда шла охрана, и Павла выжидала. Как-то даже увидела полковника в ярко освещенном окне второго этажа, она не разглядела лица, но хорошо запомнила его белую голову.

В среду, когда денщик Зольдинга Ганс в переднике заканчивал уборку и проветривал перед приходом полковника спальню (комнату с тем самым окном, которое отметила для себя Павла), что-то стукнуло за его спиной. Ганс выпрямился, оглянулся и прирос к полу. Он не смог ни двинуться с места, ни закричать. Не сводя с Ганса неподвижных широких глаз, медленно и бесшумно приближалась к нему от раскрытого окна женщина, она показалась ему неимоверно высокой. Ветер шевелил за нею тяжелые драпировки.

Денщик в ту же секунду узнал ее по солдатским рассказам и слухам, и точно какая-то сила сковала его по рукам и ногам и отняла голос. Ему даже не пришло в голову звать на помощь или сделать что-нибудь в свою защиту, он молчал и ждал и не мог оторвать от нее взгляда. Он видел, как она медленно подняла над собой длинный уродливый предмет, он не мог вспомнить, что это такое: перед ним неотступно были ее глаза, они приближались, приближались, и он знал, что сейчас, сейчас все кончится. Когда ее глаза остановились перед ним, огромные, во все лицо, он вдруг явственно осознал свой конец, и ему стало жалко себя и страшно, и он безвольно сполз по стене на пол, силы оставили его.

И в тот момент, когда он сполз на пол, все так же не отрываясь от ее широких, безумных, неподвижных глаз, он понял, что спасен, ее глаза дрогнули, ожили, и под бровями выступил крупный пот, с почти конвульсивным усилием разжались губы, вырвался хриплый гортанный звук, точно она только что вспомнила что-то и нашла; и в следующую минуту она исчезла в окне. Ганс крепко зажмурился и снова открыл глаза: спальня была пуста. Он ощупал себя, все цело: руки, ноги, голова. Господи, теперь он вспомнил, в руках у нее был просто топор, старый зазубренный топор. У денщика дробно стучали зубы, он тяжело поднялся и подтащил тело к окну, в котором исчезла женщина. Ноги совсем не слушались. Окно находилось на втором этаже, почти рядом с окном чернел ствол старой липы, и как раз на уровне окна отходили толстые сучья: денщик потрогал лоб, его круглое, молодое лицо сразу взмокло, он стоял, раздвинув драпировки, выделяясь на ярком свету, и, точно от электрического удара, прянул от окна — он весь как на ладони, его могли сейчас подстрелить, как куропатку; дрожащими руками он торопливо выключил свет, нашел в передней и нацепил свой автомат, проверил диск и побрел по коридору, всюду выключая свет, в темноте ему было спокойнее, его никто не мог увидеть…

Зольдинг выслушал торопливый и сбивчивый рассказ денщика внимательно, не прерывая.

— Завтра ты сходишь к врачу, Ганс, — сказал наконец Зольдинг. — Я прикажу проверить тебя, мне нужен денщик, а не истеричная баба.

— Яволь, господин полковник, но… — сказал денщик растерянно.

— Исполняй.

17

Павла шла по городу, инстинктивно придерживаясь затемненных мест; она не думала об опасности, ей не приходило в голову, что ее могут схватить, убить, ей было безразлично; по привычке легко и неслышно ставя ноги, она шла вначале по камню городских улиц, затем твердая, спрессованная земля дороги, затем поля, овраги и перелески; ее никто не окликнул. Она шла быстро, за ней с трудом поспел бы самый лучший ходок-мужчина; она оглянулась, ей показалось, что за нею движется небольшое неяркое облачко света, она пошла быстрее, стараясь уйти от него, и, пройдя немного, осторожно оглянулась и опять увидела мутное, желтоватое облачко света — оно двигалось за нею не отставая, да, двигалось. Это было ей в наказание, она точно знала, что это ей в наказание, она знала, что теперь ее видят все, она стояла, как голая, среди дороги и темноты в прилипших к телу лохмотьях платья; вокруг становилось ярче и ярче. Она закричала и побежала, и красноватый густой свет по-прежнему был над нею, ей вспомнились глаза молодого краснощекого немца в переднике, круглые, точно пуговицы, ну точь-в-точь глаза Васятки, когда он испугается, увидев жука или гусеницу, нет, нет, этот не из начальства, этот не главный. Тот, в фуражке, главный; когда жгли Филипповку, он подъехал на машине, того она навек запомнила, он велел сжечь Васятку, а этот что, у этого глаза детячьи. Ну точно Васятка, господи, господи…

Она стала как вкопанная, и в глаза опять плеснулся режущий яркий свет. Павла снова побежала. На бегу в ярком режущем снопе света она лихорадочно ощупала себя, да она почти голая, когда она соскользнула из окна по дереву, она совсем оборвала свое обносившееся платье, и теперь подол был много выше колен, да и под мышкой куска не хватало, и она все старалась стянуть края этой дыры, платье сразу же расползалось с другой стороны.

Дальше она уже совершенно без сил шла каким-то лесом, потом лес кончился, и опять началось поле, безоглядное ровное поле, — тогда она вскрикнула и побежала. Уже совсем рассвело. Ей казалось, что ее увидели и сейчас схватят. Она бежала так быстро, как только могла, и теперь уже все кругом казалось раскаленным, она задыхалась от жары и страха, жар лез ей в ноздри, жег глаза, ей нечем было дышать, и она все бежала и бежала от непонятного ужаса, и куда бы она ни оглянулась, везде было ярко, раскаленно. Она метнулась, вырываясь из удушья, куда-то в сторону, и, очевидно, это спасло ее, она с размаху набежала на препятствие, на заднюю стену избы, слепо шлепнулась о нее всем телом и пошла кругом избы, не отпуская рук от бревен, вошла в сени и захлопнула за собой дверь, крепко прижалась к ней спиной, хоронясь от всего, что осталось у нее за спиной. И небо, раскаленное, белое, стало гаснуть; в сенях было прохладно и сумрачно, солнце еще не всходило, и только разгоралась на погоду заря — широкая, чистая и прохладная.

На стук из избы выглянула посланная матерью девочка лет десяти и, приглядываясь, сказала назад:

— Мам, мам, к нам какая-то тетя пришла. Чужая совсем.

— Какая там еще тетя? — сердито спросила мать, выглянула и испуганно перекрестилась, хотела захлопнуть дверь из избы в сени. В другое время она непременно бы так и сделала — выскочила бы в окно и позвала соседей, но сейчас она побоялась оставить детей, у нее еще был мальчик восьми лет, и она молча глядела на Павлу, всю в лохмотьях, прижавшуюся к дверям.

— Ну, заходи, — сказала наконец хозяйка, оттирая на всякий случай дочку от двери и заслоняя ее собой. — Заходи, коль пришла.

И Павла пошла на голос, мимо хозяйки, задержавшись на мгновение на пороге, в избе было тепло и пахло свежим хлебом, топилась печь, но это не тот огонь, что преследовал. Павла, успокоившись, вошла, а хозяйка с трудом перевела дух, она чуть не умерла под взглядом бродяжки и подумала уже сбегать к старосте, но опять побоялась оставить детей одних. Павла прошла и села на лавку в давно пустующий передний угол, где обычно садился за стол хозяин семьи тракторист Иван Полужаев, с первых дней войны ушедший в армию, и хозяйка, вспомнив об этом, совсем разволновалась и заплакала, вытирая нос и глаза передником.

— Ну ты чего, мам? — спросила девочка, и хозяйка, сморкаясь, отодвинула ее от себя.

— Ничего, дочка, ничего. Иди вон, воды ведерце вытащи, да помалкивай.

— Ну что ж, тебе поесть, что ль, дать? — сказала хозяйка Павле, и та все так же неподвижно сидела: она слышала и все понимала, и только не знала, что сказать в ответ, и поэтому молчала, и хозяйке опять стало страшно ее молчания и ее взгляда, и она опять вытерла непрошеные бабьи слезы.

— Ты погоди, я тебе хоть юбку свою достану. А то нельзя, у меня, погляди, дети.

Она подождала, не скажет ли чего Павла, и пошла в маленькую горенку, там еще спал ее сынишка, и было совсем прохладно и еще темновато. Хозяйка остановилась перед небольшим зеркальцем и мельком взглянула в него, какая-то тревожная, неясная мысль мелькнула у женщины в отношении неожиданной гостьи, но она прогнала ее. Бродяжка и есть бродяжка, сколько их сейчас бродит кругом по земле, головы приклонить негде. Она вспомнила мужа: «Господи! жив ли?», подумала о стерве-старосте, уже три раза ее останавливал, толковал насчет магарыча, а сам пялил нахальные глаза да все норовил ущипнуть за бока, господи, господи, проклятый недомерок!

Она порылась в сундуке, нашла широкую, в сборку, юбку, подумала и прихватила нижнюю рубаху из тонкого льняного холста — еще покойница мать пряла да ткала, хорошее полотно, до сих пор как новое, а уж сколько лет.

Хозяйка тихонько закрыла сундук, постояла над сыном, прикрыла ему ноги, ей не хотелось к гостье, и она пересилила себя, вздохнула и вышла из горенки.

Павла сидела все на том же месте, и хозяйке показалось, что она спит, но стоило ей пройти, Павла открыла глаза и стала глядеть прямо на нее.

— На вот, надень, — сказала хозяйка, протягивая ей юбку и рубаху. — Чистое, а то ведь на тебе-то уже все как земля…

Стало совсем светло, и хозяйка теперь увидела тело в струпьях, костистые руки в ссадинах и порезах, и иссохшие крепкие ноги, и въевшийся в них слой грязи.

— Да тебе вымыться надо, — тихо, как бы сама себе, — сказала хозяйка. — Давай я большой чугун нагрею, у меня двухведерник есть, да и вымоешься в сарайчике. А сейчас я тебе поесть дам. Ты кваску выпей, а, горемышная?

Пришла девочка с ведром воды, остановилась у порога, прикусила палец и стала глядеть на Павлу, теперь уже совсем рассвело, все было хорошо видно; когда хозяйка согрела воды, вылила ее в ведра и сказала Павле «пойдем», та пошла. Хозяйка в одном углу сарайчика, из которого давно выветрился дух скотины (съели немцы), развернула сноп чистой соломы, поставила на него деревянное большое корыто (еще мужик долбил, на все руки был мастер) и сказала:

— На вот, ополоснись. Тут вон я тебе и обмылочек нашла. Ополоснись, ополоснись, а то от тебя дух тяжелый разит.

Павла стояла, ничего не говоря, и не шевелилась; сквозь щели в стене на нее полосами ложилось густое солнце, и острая жалость кольнула хозяйку в самое сердце. И до чего же война может человека довести… Или она дурочка какая? И хозяйка сама сняла с Павлы остатки платья, поставила ее на солому и, глядя на иссохшие груди и на тело в струпьях и в грязи, тихонько заплакала и стала ее мыть, оттирая грязь тугим пуком соломы; она вымыла ей голову, но волосы расчесать ничем не могла, она драла их потом деревянной гребенкой, смачивала холодной водой и постным маслом, которое сама нажарила из конопли, и все почему-то думала о стерве-старосте, что все к ней подкатывался и что у него совсем совести не осталось перед ее мужиком: а если Иван ее жив-здоров вернется?

18

Хозяйку звали Феней; баба здоровая и сильная, Феня тянула свою лямку, вперед других не совалась, и Павла жила у нее месяца три до самых холодов, и никто ее не трогал, Феня выдала ее за свою родственницу по отцу, из далекого села Камышовки, и Павла, немного придя в себя, стала помогать Фене по хозяйству; они носили с поля полусгнившие снопы пшеницы, оставшейся неубранной, сушили их на печи и вымолачивали в сарае пральниками потемневшее зерно; запасали дрова на зиму и носили их вязками на себе из ближних лугов, поросших мелким дубняком и орешником, потом на старой колоде рубили их, связывали крученками из соломы и складывали в одно место. Когда было еще тепло, Павла помогла Фене подмазать кое-где оббившуюся хату, помогла выкопать и убрать все с огорода; говорили, что с весны немцы раздадут всю землю по душам, как это было еще до колхозов, раздадут и только назначат налог. Павла постепенно оттаивала, и Феня к ней потихоньку привыкла, и дети привыкли, только Феня долгое время боялась оставлять Павлу с детьми, и особенно с мальчиком; по ночам Феня слышала, как Павла плачет, и тогда она подходила к ней и трясла за плечо:

— Ты хоть расскажи, оно легче станет. Ты дура-баба, поверь мне, — просила она. — Ну расскажи, не держи в себе.

Павла умолкала и лежала молча, глядя в темный потолок, а Феня, подождав, начинала рассказывать о своей жизни, и все больше, как она полюбилась со своим Иваном и какая у них была богатая свадьба, и каким он, ее Иван, оказался хорошим мужиком. И еще она любила рассказывать о своем младшем брате — Василии Петровиче (она называла его только так, по имени-отчеству, потому что он выбился в завмаги и жил в большом городе), о том, как перед самой войной она в мае успела съездить к нему на свадьбу, и как они там хорошо погуляли, и какую брат выбрал себе умную да ладную жену. Павла слушала и успокаивалась. И вообще, она становилась все спокойнее и спокойнее, и только все никак не могла привыкнуть к сынишке Фени и, видя его, как-то вся начинала дергаться, и лицо темнело, и Феня это знала и втайне боялась за сына; Павла ведь ничего о себе не рассказывает; Феня не понимала, что она просто не может рассказать, потому что тогда прошлое вернулось бы к ней, и она боялась этого больше всего. Первое время она часто кричала во сне, но потом перестала; Феня начала понемногу привязываться к жиличке: все-таки есть с кем зиму коротать и дров заготовить и по вечерам веселей, хоть и молчаливая попалась ей нахлебница. Но как-то уж по морозу, крепко в одночасье прихватившему землю, Феня вернулась под вечер с колодца не в духе и сразу, не разматывая платка, позвала с порога:

— Павла, а Павла…

— Ты чего, Феня? — спросила Павла, выходя из горницы, где она играла с Гришей в лошадки, и Феня впервые увидела на ее лице затаенную улыбку и изумилась, но потом села на лавку.

— Была я на колодце, там с Жучихой встретилась, тоже по воду пришла. Там мужик ее, черт, вроде пронюхал, в Камышовке, говорит, у меня никакой сродственницы нету и не было.

— Староста?

— Он, собака. Отъелся, проклятый, жеребец, всех баб замучил. Отольется ему, черту, вернутся мужики, они с него с живого шкуру сдерут. Вишь, черт, что-то, говорит, Феня мудрует, он это жинке своей говорит. Будто из Ржанска бумага пришла искать повсюду бабу, которая немцев топором рубит, она их, говорят, тыщи порубила. Так вот всех бездомных баб вроде по всей округе приказано брать под конвой и в город волочить на сыск немцу. А он, Жук, собака, говорит, какая же, говорит, это ей сродственница из Камышовки, если у ней там была одна сестра, да и та померла перед войной? Побоялся бы он хоть бога, говорю я Жучихе. Что он, глядеть никому в глаза потом не думает? Ведь не с немцами ему жить, а с миром. Да она что, она сама у него в батрачках ходит, а как ночь, так он не с нею в кровать, а другую ищет — помоложе. Свою заездил, а теперь чего ж? Да любая девка на что не пойдет, чтоб от Германии ослобониться. Так вот я тебе говорю… Постой, постой, Павла, ты чего?

— Мне уходить надо, Феня. Я надену, в чем я тут у тебя ходила?

— Господь с тобой, надевай, только куда ж ты пойдешь в холод?

— А чего ж мне дожидаться, петли? Куда-нибудь уж пойду…

— Постой, постой… Да ты…

Павла поглядела на нее, поглядела далеко и строго, и у Фени по плечам прошел мелкий озноб, и она перекрестилась.

— Ты постой, — сказала она. — Ты мой полушубок возьми и валенки, от мужика остались, я тебе дам. Ты на меня не сердись, — все говорила и говорила Феня, боясь остановиться, потому что ей было теперь не по себе и страшно; из дверей горенки вышли дети и глядели, как Павла собирается.

— Да ты подожди, Павла, я тебе кусок сала достану, да хлеба заверну, у меня запрятано, сам черт не найдет.

— Не надо, Феня, посидим. На детей погляжу.

Павла, собранная и одетая, села на лавку и утерла слезы; ей было жалко оставлять детей и не хотелось уходить из теплой избы.

— А ты, Феня, передай своему старосте, — сказала она внезапно. — Пусть он, собака, не очень… А то я его где хочешь достану, за семью замками достану, — говорила она, и у нее в глазах опять мелькнуло что-то, напугавшее Феню, она опять поразила ее своим внезапно переменившимся жестким лицом.

— Что ты, что ты, — торопливо сказала Феня. — Ты не надо так, ты лучше подожди вот, сала тебе достану. Его и без нас с тобой, шкуру, повесят. Вернутся мужики и за милую душу повесят. А ты посиди с детьми, сейчас сбегаю по делу.

Павла подозвала к себе мальчика Гришу и стала тихонько гладить его голову и нюхать его волосики — белесые и мягкие, и они пахли теплом, и Павле не хотелось уходить. Ей хотелось схватить этого мальчика Гришу и прижать к себе и не отпускать, у нее даже судороги пошли в руках и в животе. Собака староста, она его видела однажды — невысокий, лет сорока мужик, с толстыми губами, в эту минуту попадись он ей, она спокойно бы убила его, как убивала немцев. Ей не хотелось уходить из этой деревни Дубовицы, и она еще раз заставила себя запомнить проклятого Жука, вернее, его лицо. «Ну, погоди, гад, — сказала она. — Погоди, Жук Игнат».

Вернулась Феня и подала ей тяжелый сверток с хлебом и салом. Павла взяла, и Феня заплакала, а Гриша сказал недовольно:

— Ты, мам, всегда ревешь, как маленькая.

— Замолчи! — прикрикнула Феня на сына, и Павла ушла. Уже совсем стемнело, и нужно было хорошенько занавесить окно.

Как раз в это время у старосты Жука, в чистой половине избы, за большим столом ужинали три немца из ржанской хозкомендатуры. Один — военный советник комендатуры обер-лейтенант Миллер, двое других — в штатском. На столе стояла четверть пунцовой от сухих вишен самогонки, жареная свинина большими кусками, соленые огурцы и бело-зеленый кочан капусты — тоже соленый, тугой, как арбуз. Миллер с хрустом разрезал его солдатским ножом, поддел кусочек острием и положил в рот. Он, после трех стопок крепкого, очищенного от сивухи через древесный уголь и вату, самогона, чувствовал себя прочно и весело; Жук сказал, что у избы дежурят двое полицейских и можно не тревожиться. Сам Игнат Жук сидел у края стола, навесив на глаза черные, широкие брови, он больше глядел в пол, чем на гостей; когда зеленые от старости стеклянные стопки пустели, хозяин, зорко все замечавший, тяжело, опираясь руками о колени, вставал и наливал из четверти опять. Скоро баба внесла вареную картошку, и миску моченой антоновки, и соленые грузди. Игнат Жук опять налил и, скороговоркой пожелав доброго здоровья, первый опрокинул в себя стопку, взял яблоко, надкусил. Пьянея, немцы становились шумливее и веселее, а Игнат Жук мрачнел, лицо наливалось темным румянцем.

В избу зашел погреться и выпить полицейский Митрохин, здоровый молодой парень.

Жук налил ему в стакан, не долив немного; Митрохин выпил, заел куском свинины и, положив обглоданную кость обратно на стол, закурил.

— Как там, тихо? — спросил Жук.

— Тихо, — отозвался Митрохин, шевеля жирными от свинины губами, и рыгнул. — Ничего, пусть паны немцы жрут в удовольствие. За порядок я ручаюсь.

Жук хмуро поглядел на него и сказал:

— Иди.

Митрохин, сняв карабин с плеча и взяв его в руки, загасил окурок о дверной косяк и ушел, а Жук подбросил еще дров в топившуюся печь и приказал бабе стелить: офицеру на кровати, а двум в штатском на полу, и она стала носить в чистую половину избы перины, подушки и одеяла.

Ночью Игнат Жук, лежа рядом с разомлевшей во сне бабой, никак не мог заснуть, он часто вставал, пил холодную ледяную воду в сенях и курил, хмель все не проходил, и Игнату Жуку хотелось что-нибудь сделать. Может, взять тот нож, что лежит в сухости на комеле печи и которым половина деревни колет свиней, затем пробраться на чистую половину избы и потихоньку отправить своих гостей на тот свет, а самому махнуть в лес, пристроиться там… Но он знал, что не сделает этого, и мучился. Теперь он понимал, почему немцы так долго и подробно расспрашивали его о землях кругом, и почему он не может взять нож с комеля и прокрасться на чистую половину избы.

— Ну, чего ты, Игнат, господи, не спишь? — спросила жена под утро, после первого петуха, глухо прокричавшего за стеной избы во дворе. — Засни, выбрось ты свою занозу из головы.

Он сидел на кровати, свесив ноги, и она провела по его выгнутой, справной спине ладонью.

— Ложись, спи, — сказала она и, помедлив, поднялась на колени, обхватила его за плечи. — Господи, Игнат, да что это с тобой… Допился, ложись, ложись, Игнат… Ложись…

Впервые, как она помнила, ее муж, Игнат Жук, плакал, по-мужски трудно, глотая слезы.

Он лег, вытянув ноги.

— Игнат…

— Ложись, — сказал он. — Хватит. Теперь уже нечего… Пропили, сволочи июды, прокукарекали все. Ничего от России теперь не останется. Ты думаешь, зачем они, наши гостечки, немцы, приехали? Поместью какому-то барону они из нашей земли выбирают, вот тебе фон барон. Ты думала, они нам — землицы-то? На-кась, выкуси! — с неожиданной злобой и ненавистью выдавил он из себя, сжимая оба кулака в кукиши. — На-кась! Дураки они тебе, они вон из нашей землицы поместья себе выбирают… Что мне большевики дали? На цепь, как кобеля, пристегнули, а эти, гляди, и того хуже…

— Игнат, — робко сказала жена. — Те какие-никакие, а свои, ты бы, Игнат, подумал. Знаешь поди, шкура хоть не черна соболя, да своя. Да и что тебе колхоз-то плохого сделал? Весь мир, значит, туда, а ты — сюда. Ты бы, Игнат, образумился, провались она, эта земля, без нее и слободнее стало.

— Заговорила, заговорила, — оборвал Игнат бабу злобно. — А ты думаешь, они тебе прощение дадут, свои-то? У меня задумки есть, они покрепче других будут…

Игнат Жук замолчал; если бы он не был так возбужден, он не стал бы разговаривать с женой, но теперь он не мог остановиться; он лишь говорил, словно еще раз думал тяжелую, сжигающую злобой думу все о той же земле, бывшей вначале под колхозом, а теперь вот немцы хотели ее отобрать под поместье барону. И он ничего не мог сделать или переменить, ему теперь, как скотине на веревке, шагай вслед за хозяином и не думай, то ли на бойню тебя, то ли на продажу.

От неожиданной злой жалости к себе, за погубление от своих же рук у Игната опять выдавило тяжелую слезу, и он замолчал, боясь выдать себя голосом перед бабой.

— Лишь бы немец с колхозами покончил, — сказал Игнат Жук минут через пять то затаенное, о чем думал долгими ночами и о чем он впервые сказал другому человеку. — А с немцем потом мы сами справимся. Мы у него из горла вырвем землицу-то, — сказал Игнат, каменно сводя скулы (вот-вот кожа лопнет), и жена испуганно зашептала:

— Тише, тише, да что ты мелешь! Перекрестись, вояка, господи! Ложись, слышишь, Христом молю, ложись! Бес тебя донимает, людей как мух бьют, какое тебе хозяйство?

Запел во дворе второй петух, и, знать, мороз укрепился: звонче доходил в другой раз голос петуха.

19

Прицелившись в дикого кабана ранней осенью 1941 года, Юрка Петлин не знал, чем все это обернется, но как бы то ни было, в Ржанских лесах жил и действовал, — все больше набирался сил партизанский отряд капитана Трофимова, или 1-й Ржанский. Эта встреча оказалась спасительной: в глубине души понимая, что никакой он не командир, не знает, с чего начать, Глушов растерялся. В мирных условиях он умел влиять на людей и привык к этому, а здесь, в лесу, он впервые почувствовал себя беспомощным. Военная премудрость начиналась прежде всего с умения стрелять, кидать гранаты, способности не через других и не через бумаги, а самому, прямо в глаза приказывать и добиваться исполнения своих приказаний, — пусть даже идти и умереть. У Глушова такой способности не оказалось, и он, присмотревшись несколько к Трофимову, сам предложил объединить его и своих людей вместе и командиром сделать Трофимова, за собой он оставлял роль комиссара, он был здесь свой, и даже никакого сомнения не возникало, кому быть комиссаром отряда; Трофимов первым делом предложил Глушову выбрать место для зимовки и вырыть землянки, одновременно оборудовать в глуши запасную базу на всякий случай.

— Что же ты, капитан, — тяжеловато пошутил Глушов, — воевать собираешься или скот разводить? Сколько ты думаешь здесь сидеть, год, два?

— Сколько потребуется, — недовольно щурясь, не сразу отозвался Трофимов. — Места хорошие, отчего не посидеть? Жен заведем, детишек — малина.

— Все-таки…

— Ну, тогда выкладывай, коммисар, свои соображения. Только учти, нас сорок три человека, есть раненые, еще не в строю, фронт от нас, ну, километров двести — триста, о нас никто не знает, ни по ту сторону, ни по сю, и мы не знаем, есть ли кто еще в этих лесах. Да и вообще, что мы знаем? Я разве против? Предлагай свои соображения.

В их первой стычке Глушов внутренне вскипел и, сдерживаясь, мирно предложил:

— Брось, Трофимов, не надо. Ты видишь, я хочу все обдумать серьезно.

— Подготовить зимовку в наших условиях, разве несерьезно?

— Я не к тому. Нужна зимовка, нужно начинать помаленьку и шевелиться. Мы уже можем ходить по деревням и разъяснять людям правду.

— А что, мы ее знаем?

— Как что?

Трофимов повернул голову, на него глядели настороженные, умные глаза. Наполняясь злом и отчуждением, сдерживая себя, тихо сказал:

— Слушай, комиссар, или мы сработаемся, или… или сразу в две стороны. Работать вместе и быть гадами, вот так ловить друг друга на слове… Знаешь, комиссар, нет, я не согласен. Сразу давай и решим такое дело.

— Перестань. Что нам с тобой делить?

— Делить нам нечего, я хочу не оглядываться на каждое свое слово. А ты нехорошо на меня посмотрел только что… Какую правду мы знаем, а? Где фронт? Не знаем. Почему пол-России отдали? Вот о чем я говорю.

— Подожди, Трофимов, — медленно выговорил Глушов. — Подожди. Есть и еще правда. Ты поплачь, авось пол-России и вернется. Слышишь, не наше дело сейчас устанавливать, что и как. Чего-чего, а правдоискателей и страстотерпцев на Руси всегда хватало. Сделают потом все и без нас, и наверняка лучше нас. Ты — советский командир, русский человек, тебе сейчас одной заботой жить, одной правдой — спасти Россию. А иначе — стыдно.

— Ты не стыди! — резко оборвал Трофимов. — Мне пока нечего стыдиться, комиссар.

— Мы должны сработаться, другого выхода у нас нет.

— Я тоже считаю — должны.

— Давай не обращать внимания на резкость. И ты прав, и я прав по-своему, никто не собирается сидеть сложа руки. — Глушов помолчал и, переводя разговор, сказал: — Нам еще надо подобрать начальника штаба. Кого ты думаешь?

Трофимов снял с куста ярко-желтый кленовый лист, поглядел, бросил.

— Знаешь, Михаил Савельич, пока об этом нам не стоит думать. На четыре десятка человек и нас с тобой хватит. Нужно будет — найдем. У меня вон Валентин Шумилов — грамотный, аккуратный парень.

Глушов честно старался ничем не обострять отношений, а когда наступили первые заморозки и лес, сбросив лист, весь сквозил, и начались холодные ветры, которым уж не стало преград, Глушов вполне оценил предусмотрительность Трофимова, потому что все равно пришлось бы делать землянки, только с той разницей, что они не успели бы просохнуть к зиме.

И еще всю осень люди, разделившись, по приказанию Глушова, на небольшие группы, собирали везде, где возможно, брошенные при отступлении советскими частями оружие и особенно боеприпасы и сносили все в лесные тайники: снаряды и мины, патроны и гранаты, пулеметы без замков и винтовки с отбитыми прикладами. А в одном месте на железнодорожном перегоне партизаны закопали в землю несколько тысяч артиллерийских снарядов больших калибров: в июле немцы разбомбили здесь состав с боеприпасами; часть взорвалась или сгорела, но треть состава осталась цела, и вагоны были лишь свалены с путей и ждали хозяина.

Здесь, по ночам, работали всем отрядом около двух недель; ободряя уставших людей, Трофимов, трудно потирая болевшие от непривычных тяжестей руки, все повторял:

— Веселее, веселее, ребята. Это же взрывчатка. В любой момент откроем производство: свои мины, гранаты будут.

20

Глушов сидел, а Трофимов, пригибая голову, все ходил; из окрестных деревень вернулся разведчик Николай Дьяков, коренастый крепыш, по-крестьянски хитроватый, любивший посмешить других. Уходя на задание, он притворялся или хромым, или слепым, и делал это умело, даже у Трофимова не вызывал никакого беспокойства. Со своими липовыми бумагами он уже несколько раз пробирался прямо к немцам в логово, в Ржанск, и торговал связками лык на базаре, и один обер-лейтенант долго допытывался, что это у него за товар, а потом взял одно лыко, туго свернутое в колесико, послать на память в Германию. Это Николай Дьяков первый принес весть о каком-то неблагополучии у немцев; Ржанск за несколько дней забили ранеными; Эдик Соколкин стал принимать сводки о боях под Москвой уже после, когда удалось раздобыть аккумуляторы с немецкого грузовика, а с начала осени Николай Дьяков был единственными глазами и ушами отряда.

Сейчас он вернулся после очередного своего похода по окрестным селам и рассказывал Трофимову и Глушову о том, сколько и где видел немцев и машин, и о разговорах в деревнях, и чем торгуют на базаре в Ржанске и в районных окрестных городах, и кто где назначен старостой, и еще о многом другом, встреченном на пути, и Трофимова, да и Глушова особенно заинтересовало сообщение о том, что на полустанок Поротово немцы свезли большое количество отобранного у населения продовольствия, которое грузят в вагоны и отправляют, по слухам, в Германию. «Хозяйственные, сукины сыны, — почти беззлобно подумал Трофимов. — В самом начале запасаются. А может, чувствуют, что дело затягивается, они же хотели скорым шагом, раз-два — и конец».

Словно угадывая мысли Трофимова, Глушов покачал головой:

— Много ли на себе унесешь?

— А почему на себе? Поротово, скорее, село, там должны быть кони. И потом, нам все равно есть надо, на себе мы будем таскать или на конной тяге. Я думаю, стоит. Морозы хорошие — нам на руку. Я сам займусь, пошлем Рогова, Почивана заранее все подготовить. Эти сделают.

— Хорошо, не возражаю. Лошадей там, конечно, найдем, а потом что с ними делать? Еще и лошадей придется кормить…

— Здесь беды нет, будем кормить. И потом лошади — сами мясо. Возможно, теплых вещей достанем, мы же — голые.

— Да, валенок, полушубков хорошо бы. Слушай, капитан, а Почиван с Роговым не очень ладят.

— Ничего, все равно должны притираться друг к другу. Пора.

— Пора, — согласился Глушов, думая о дочери. Рогов околачивался возле нее, и пора к нему приглядеться. А лучше бы, если б ее совсем тут не было, зря он тогда уступил, уехала бы в Саратов к тетке, как вначале предполагалось. А теперь что? Теперь — ничего. Взрослая, ремнем не погрозишь, не поучишь — на смех поднимут.

Да, продукты действительно нужны, и это для отряда важнее, чем отношения между его дочерью и Роговым и его отцовские страхи. И Трофимов совершенно прав, нацеливаясь на Поротово; эти мысли еще больше укрепились у Глушова после успешно проведенной операции: в ней впервые участвовал весь отряд, разобрали и растащили вокруг рельсы, взорвали семафоры, стрелки, разбили аппаратуру на полустанке, спилили телефонные столбы и сожгли два десятка вагонов с зерном. И лошади нашлись, Почиван с Роговым здесь хорошенько поработали. И хотел или не хотел Глушов, ему вновь пришлось столкнуться с Трофимовым и опять пришлось отступить, и все из-за пустяка. Глушов старался во время операции держаться ближе к Трофимову, быть полезным, все что-то предлагал и советовал. Трофимов, разгоряченный удачным делом, пошутил:

— Перестань, комиссар, вертеться под ногами. Пошел бы, занялся делом. Митинг какой, что ли, провел…

Глушов засмеялся в ответ, но смех получился невеселый, вымученный, слова Трофимова больно задели Глушова, хотя он не подал виду.

Была луна, холодная и седая, и выстрелы давно умолкли; партизаны быстро выносили из низеньких дощатых складов вдоль железнодорожных линий мороженые свиные туши, мешки с крупой и зерном, связки битых кур и гусей, ловко укладывали в сани, перевязывали веревками, чтобы не растерять: переговаривались довольно и оживленно, гарнизон Поротово оказался из трех десятков пожилых хозяйственников ржанской «виртшафтскоманды», наполовину их перебили, наполовину сами разбежались, и у партизан совсем не было жертв, даже никого не ранило. И еще, как на заказ, пошел снег, сначала слегка, тихо, потом с усилившимся к рассвету ветром, крепким, рвущим снежную замять, сухо секущим лошадям и людям глаза.

— Будут к новому году у нас пироги, — весело сказал Почиван, подходя к Трофимову. — Капитан, — сказал он, — капитан! Мы нашли перо и шерсть. Тюков триста, не меньше, упаковано аккуратненько, на каждом бирочка.

— Что?

— Волну и перо. Тюками, килограмм по двадцать — тридцать, предлагаю волны тюков десять увезти, найдем каталя, глядишь, обует на зиму.

— А лошади есть?

— Игра стоит свеч, капитан, ей-богу. Можно?

— Смотри… Как, Глушов?

— Не против, дельная мысль. На валенки пойдет килограмма три в среднем. Центнера три надо шерсти.

— Остальное сжечь, ладно, — неожиданно взорвался Трофимов. — К чертовой матери! Все сжечь!

— Сделаем.

— А может, мы ее раздадим?

— Брось, комиссар. Назавтра немцы все назад соберут, да еще перевешают людей. Все непосильное придется сжечь.

— Много не сумеем забрать. В этой войне получается как-то странно. Все время уничтожаем свое, нажитое. Так что уж сейчас скупиться?

В это время и раздался крик: «A-а, ты, значится, командир, разбей вас паралич!», и на Трофимова откуда-то из-за угла набежала длинная и тощая старуха и затрясла перед ним руками, не переставая кричать и ругаться.

Трофимов наконец понял, что кто-то из партизан забрал у нее валенки сына, который был на фронте.

— Тихо, мать, тихо, — сказал Трофимов, когда старуха, сделав короткую передышку, глотала воздух. — Валенки твои найдем, вернем, а ты все-таки придержи язык. Нехорошо ты кричишь, нельзя так, мы же советские люди, свои.

— Бандитские вы люди, а не свои! — опять закричала старуха, все пытаясь двигаться к Трофимову; тот опять осторожно, но сильно отстранил ее от себя. — Посудите нас, люди добрые! Да какой же ты свой, босяк, если у старухи последние валенки забираешь?

— Ты лучше сына вспомни, тоже сейчас не мед в казенных обмотках. Ты бы и сыну валенок пожалела…

— Так нешто ты мне сын?

— Э-э, мать, хватит, не мешай. Сказано, разберемся.

— Ты мне сейчас разберись, мне твоих обещаниев не надо. Ищи тебя потом, кобеля, как же.

— Отойди. А то прикажу силой отвести…

— Это меня-то, советскую мать-старуху? Да я тебя так отведу, у тебя в башке зазвенит. Ты не гляди, что я старая, я жердину из горожи выдерну, еще не так тебя отведу… Я тебе….

— А, черт! — не сдерживаясь больше, заорал Трофимов, и старуха попятилась. Даже Глушов никогда не слышал у Трофимова такого дикого голоса. — Мы еще, бабка, проверим, какая ты советская. Ты хочешь, может, валенки для немца оставить, а мы ноги обмораживай? А, говори, старая, говори, кому ты валенки бережешь? Эй, Почиван!

— Тю, тю, тю, — быстро сказала старуха, отступая; ветер выдувал вперед ее юбку, широкую и старую, и Трофимов отвернулся.

— Почиван, узнай фамилию. Найдешь валенки, вернуть. А мне доложить — кто там постарался.

— Сделаем, капитан.

— Обнаружите виновного, судить, и все, — вмешался Глушов, и Трофимов раздраженно кивнул и отошел в сторону.

Длинная вереница в четыре или даже больше десятка тяжело груженных саней тянулась от железнодорожных построек в мутные поля; Трофимов сквозь ветер слышал скрип полозьев.

— Начальству оставить сани? — спросил Почиван полуофициально, можно было принять и в шутку и всерьез.

— Все нагрузить, — бросил через плечо Трофимов. — И всем навьючиться, сколько может унести каждый — взять.

— Понятно.

— Заканчивай, пора уходить.

Склады горели дружно, ветер рвал, крутил на месте, и Скворцов, подпаливая последнее, дощатое строение, долго бился. Почиван торопил и побежал поглядеть, не осталось ли в бочке мазута, он вернулся с немецким котелком, из которого густо и черно капало. Они облили двери и часть стены и стали поджигать, и огонь пошел весело и ровно. Для надежности поджигали изнутри и, пока дым не мешал, грели руки.

— Так-то, брат, — улыбнулся Почиван. — Помнишь, боялся, толку не будет?

— Мало ли что я говорил.

— Здорово ты тогда болел, у тебя нагноение в середину пошло. — Почиван не сказал, что он отсасывал гной, даже фельдшеру не сказал.

— Знаю, спасибо.

— Чего там, Володька, на том свете сочтемся, — сказал Почиван, шевеля толстыми пальцами и поднося их ближе к огню. — Вот Рогова не пойму никак…

— Почему?

— Шалопай. Крутит девке голову, только один отец и не знает, что он с ней живет. Нехорошо, одна женщина и сто мужиков.

— Не знаю, наверное, как раз и хорошо, если у них серьезно.

— Ты думаешь?

— Лучше, если девушка в таком положении с одним кем-то.

— Черт его знает, может, твоя правда.

— А что Рогов? Ну, повезло человеку, ближнему завидовать грех.

— Ладно, пора снимать посты. Идем, Володька, теперь у нас жизнь веселее станет. Слышишь, а ведь валенки Рогов взял. Я капитану не стал говорить, пожалел.

— Отчего же ты пожалел?

— Не знаю. Бабка меня разозлила, несознательная старуха. Морозиться нам, в самом деле? Да и Рогов… говорит, для Веры взял. Я, говорит, бабке после войны сторицей верну за десять пар. Специально приеду и верну.

— Идем, светло уже совсем.

Они вышли, в помещении от дыма и мазутного чада начинали слезиться глаза; Почиван снял посты, и они все взвалили на плечи по полмешка крупы и пошли в снежные поля. Скворцов остановился, задерживая других, и сказал:

— Вы глядите, а, какие важные… Хороши!

С куста на куст по репейникам, густо торчавшим из снегов, красными пятнами перепархивали толстые, довольные снегири.

21

Рогов просился в разведку, но Трофимов по каким-то причинам придерживал его, и Рогову приходилось часто мерзнуть на постах; Трофимов расставил их в пяти, в десяти и даже в сорока километрах от зимовки; люди там жили неделями и больше; сменялись, возвращались на базу отряда веселые и счастливые, потому что на постах было трудно. И многие недовольно ругали Трофимова; пожалуй, действительно немцы еще не знали об отряде, и не стоило мучить людей, но Трофимов при первом же случае сухо запретил подобные разговоры и напомнил о трибунале. У него была опора из своих солдат, ядро отряда в двадцать три человека с жесткой военной дисциплиной, с неукоснительным «есть!», «я!», с беспрекословным и безоглядным подчинением любому слову Трофимова, и это уж с самого начала и на бывших людей Глушова накладывало свой отпечаток. И поэтому Рогов не задерживался в отряде, он даже на посты уходил охотно, и если бы не Вера, кажется, и совсем был бы доволен; особенно после того, как это произошло, он очень мучился; пожалуй, он впервые так сильно любил девушку, но в морозы все равно трудно быть с Верой; у нее в общей «командирской» землянке свой отдельный уголок, но ее почти невозможно застать там одну. А Почиван, ведавший всей охранной службой, как назло, всегда угонял Рогова на самые дальние посты; Рогов знал, что Почиван его не любит, и уже много раз собирался поговорить с ним начистоту: из этого разговора могло ничего не получиться, и это всякий раз останавливало Рогова. С Почиваном поговорила сама Вера, и Рогова впервые за зиму под Новый год назначили на пост всего в пяти километрах от зимовки, там была небольшая теплая землянка с печуркой из дикого камня, и Вера обещала как-нибудь прийти, поэтому сейчас Рогов отстаивал уже вторую смену, а его напарник Камил Сигильдиев спал, он никак не мог перестроиться после мирного времени и сильно утомлялся.

Мороз градусов на тридцать к утру еще усилился; солнце, раскаленное, взошло слепо; холодный розоватый отсвет засквозил в промороженных деревьях, и совсем стало видно, до чего же студено в мире. Рогов крепко пошлепал себя в бок и в грудь, замер, прислушался: тихо, только настывшее солнце поднималось все выше, и стало тянуть по-над землей, слегка шевеля снег; тихонько вызванивали сухие стебельки лесной травы, меж ними змеилась поземка. Лес, небо, снег, солнце — все тихо, все слишком тихо, так было неделю назад, так будет до настоящего ветра — и тогда лес повеселеет, и станет теплее.

Рогова тянуло в землянку, но ему все-таки хотелось дать Сигильдиеву выспаться вволю; тогда он в любое время, когда придет Вера, уйдет из землянки на пост, а Рогов сейчас, несмотря на мороз, на несправедливость Почивана, ни о чем не мог думать, кроме Веры, сейчас она занимала главное место в его жизни, хотя он и стыдился себе признаться, ему становилось не по себе при одной мысли, что Вера не придет. Он зверел, думая о неожиданной помехе. Вера была ему нужнее всех, он не мог без нее.

Солнце обжигало холодным блеском глаза; Рогов совсем промерз и был рад вертлявой маленькой синичке, появившейся неизвестно откуда, она упорно обследовала ветки старой осины неподалеку, Рогов перестал ходить и с затаенной радостью наблюдал за теплым живым шариком, он перекатывался с ветки на ветку. Из землянки вылез наконец Камил Сигильдиев, ошалело поглядел на белое солнце, потер ладонью бледное, в рыжей щетине лицо и стал ругаться.

— Слушай, нехорошо! — говорил он, неловко моргая, Рогову, изо рта у него вылетал парок и, сразу исчезая, оседал на бровях и на шапке. — Так свои не делают, слышишь, Рогов, ты почему меня не разбудил?! Мне стыдно, Рогов, ты всю ночь простоял? Зачем же так? Я не калека, перед лицом войны все одинаковы.

— Простоял, а тебе разве хуже, Камил? Ну, я вижу, ты на меня здорово обиделся.

— Хуже! Хуже! — опять звонко закричал Сигильдиев. — Это война, а не стихи. Здесь по порядку надо. Твоя очередь — стой, моя очередь — буду стоять, зачем такое чувство превосходства, Рогов?

— Ладно, ладно, давай вот становись и стой, а я греться пойду, кашу сварю и спать. Ты сейчас станешь?

— Закурю вот и дальше я весь во власти снега…

— Ну, стой, сочинитель, тут на морозе особо не сочинишь. Губы пристынут, вон они у тебя побелели.

— Не пугай, ты же отстоял две смены. Иди, иди, Рогов, иди, и перестань хорохориться, и ты воином не родился. Пора и мне привыкать. Никто не знает, сколько война продлится, Рогов.

22

Вера пришла часа в два; Рогов спал, неловко подогнув на коротком и тесном топчане босые ноги, то и дело подтягивал их под полушубок, а они вылезали. Вера с трудом осмотрелась в слепой совершенно землянке, и Камил Сигильдиев зашел вместе с нею: погреться и больше не заходить. Он только теперь понял Рогова. «Хитрый, черт, откуда знал?» — подумал он весело и немного с завистью.

Возле каменной печурки он стал переобуваться, посушил портянки, покурил, и они с Верой шепотом, стараясь не разбудить Рогова, поговорили о делах в отряде; Вера принесла им немного свинины и свежей мороженой рыбы: партизаны нашли в лесу скованное льдом озеро и ловили много рыбы последние три дня обыкновенными вентерями.

Рогов проснулся сам, ему приснилось, что Вера пришла, и он сразу открыл глаза и услышал ее шепот. Он хотел вскочить, скосив глаза, он увидел ее возле печурки: она зябко грела руки, и Рогов определил, что она пришла недавно; опять закрыл глаза, он не выспался еще, и все закачалось, поплыло. Он приподнял голову и сказал:

— Вера, здравствуй.

— Мы тебя разбудили? Тебе не стыдно, Коля, Камил Рахимович вон говорит, ты всю ночь без смены простоял?

— А ему хуже от этого? — пробормотал Рогов, все не решаясь встать и еще не проснувшись окончательно.

— Я пойду, ребятки, — громко заторопился Камил Сигильдиев, раздавил окурок, поймав недовольный взгляд Веры, смутился, поднял его и бросил в печурку на красные угли.

Вера подошла и села на топчан к Рогову. Она положила ему руку на лицо, на лоб; он поцеловал ее ладонь, молча притянул ее к себе за плечи и поцеловал в губы.

— Почему вчера не пришла? — спросил он медленно, и у нее закружилась голова оттого, что он такой большой, сильный и теплый.

— Нельзя было, — сказала она. — Никак нельзя было, я хотела, Трофимов проводил занятия по стрельбе, потом с отцом говорили.

— Обо мне?

— О нас, Рогов, — сказала она строго, целуя его. — Ругались.

— Ну, теперь проходу не даст.

— Не бойся, Рогов, тебя никто не тронет.

— А я не сказал, что боюсь. Слушай, мне это не нравится.

— Что?

— Что ты все «Рогов, Рогов!». Зачем ты меня называешь так? Иди сюда…

— Подожди…

— Нет, нет, сейчас. Ждал неделю всю, больше не могу… Он не придет, — угадал Рогов ее мысль.

— Подожди, ну подожди, Рогов…

Она обвяла в его руках, и потом, лежа рядом на тесном топчане и глядя в грязный бревенчатый потолок, все молчала, не было сил встать, потому что и сейчас оставалось мучительное чувство полпути; она шла, шла и остановилась на полпути; на большее не хватило. Да, да, она любила его тело, даже вот такое, долго не мытое. У нее не было к нему отвращения, и она сейчас вспомнила, как это они впервые увиделись, и как потом она его ненавидела, избегала, и как между ними все случилось в первый раз. Ведь здесь он не виноват, она сама пошла на ту грань, через которую нельзя было; он, конечно, приставал к ней, ей казалось тогда, что он просто преследовал, но она сама шагнула дальше, чем хотела, и в тот день, солнечный и сухой, деревья теряли последнюю жиденькую листву. Она помнила, что над ними стоял дуб, еще молодой, и вся вершина его тихо шуршала вверху прожолклой, необлетевшей листвой. Она два дня вообще избегала показываться другим, особенно отцу, на глаза, благо это не представляло особой трудности: отец, занятый делами, не обращал на нее внимания. И потому она вспомнила вчерашний разговор с отцом и его необычную грубость, и ей было больно вспоминать отца таким грубым и неприятным; нет, Рогову она никогда не расскажет, как отец кричал на нее, и одно время ей так и казалось, что вот-вот он ее ударит или вообще убьет.

— Слушай, Рогов, — сказала она тихо, думая о другом. — Ты не боишься, что можешь мне надоесть?

Он приподнялся на локоть, стал глядеть на нее сверху вниз, он давно не брился, и от него пахло махоркой, и все равно он не был ей противен, нет, не был.

— Как? — спросил он медленно.

— А так, возьмешь и надоешь. Купят платье, поносят, возьмут и выбросят, хоть оно совсем не износилось. Надоело.

— Убью, Верка, если там что-нибудь… не мудри!

Она поглядела ему в глаза, далеко, отчужденно и холодно, и усмехнулась.

— Знаю, знаю, уж я тебя знаю, — сказала она, и он внезапно схватил ее за плечи и приподнял, голова у нее свисла назад, она продолжала глядеть ему прямо в глаза, не меняя выражения.

— Что ты знаешь? — спрашивал он, сердись. — Ну, что ты можешь знать?

— Пусти, — попросила она. — Ты делаешь мне больно…

— Подумаешь, — сказал он, опуская ее опять на топчан и не отрываясь от нее. — Подумаешь, — повторил он, целуя ее, и она закрыла глаза и лежала молча и неподвижно, и ему хотелось ударить ее, мучительно хотелось, и он не мог, хотя чувствовал, что, может быть, так и надо сделать. Он любил, любил ее, хотя знал, что в этот момент она не с ним. Но он не мог остановиться, и когда опять пришел в себя и увидел нависший бревенчатый потолок, он сказал:

— Прости, я не хотел…

Она кивнула, поняла.

— Не надо, ничего не говори. Я тебя прошу, устала, давай полежим просто.

— Знаешь что, Вера… — сказал он, помолчав.

Она не ответила.

— Не приходи больше, — сказал он напряженно.

— Ну, это мое дело. Слышишь, мое дело приходить или не приходить. Вставай, слышишь, Рогов, вставай…

Она села, близко склонилась к лицу Рогова и затормошила его; она смеялась, поцеловала его в губы, в нос, в подбородок, в шею, возле кадыка.

— Слушай, тебя не угадаешь, Верка. Не пойму я тебя.

— И не понимай, так даже лучше. Вставай, вставай!

— Зачем?

— Не ленись. Принеси мне дров, ужин сварю. Где вы берете воду?

— Тут неподалеку ручей оказался, глубокий, повезло, не промерз, и вода вкусная.

— Сварю вам суп со свининой, ты только принеси мне дров, посуше. А то мне скоро идти. — Она видела, как у Рогова дрогнули зрачки, и сказала с тоской: — Рогов, Рогов, что же с нами будет?

— Что, что?

— Ну, вообще, с нами, со мной, например. Кто ты такой, и зачем ты? Ты когда-нибудь думал об этом?

— А ничего не будет, будет, что и было. Немцев-то под Москвой — тю-тю! Все-таки разбили.

— Разве я об этом?

— Я знаю, о чем ты. С нами все будет хорошо. Я еще не схожу с ума, как ты, мне легче.

— Просто ты глупее, Рогов, — сказала она и, смягчая свои слова, опять поцеловала его, и он засмеялся.

— Ну, ладно, пусти. Дров принесу, тут у меня запас — сухие сучья, сосновые.

Он натянул валенки, набросил полушубок и, выйдя из землянки, позвал Сигильдиева греться.

— Ладно, не замерз, — бодро отозвался Сигильдиев. — Еще часок выдержу. Ты гляди, какое небо. Ночью на сорок подскочит.

— Вот попросишь, постою.

— А может, ты, Рогов, попросишь?

— Нет, Камил, она уходит. Ей на базу нужно. Я ее только провожу немного.

— Слушай, Николай, какого черта мы здесь стоим и мерзнем? За неделю я не видел даже зайца.

— Присматривай сразу дичь покрупнее, — отозвался Рогов, ломая руками лежащий у входа в землянку сушняк. — Ты спроси нашего любимого капитана Трофимова, он знает.

— Ладно, Николай, не трогай Трофимова, не надо.

— Хорошо, договорились. Ох, черт, мороз, слышишь, Камил, а ведь сегодня в ночь — Новый год, а?

— Тебе подарок уже есть, — весело засмеялся Сигильдиев, притопывая. — Тебе нечего горевать.

— Пошел к черту, не каркай, — засмеялся Рогов и скрылся в землянке, полусогнувшись, втаскивая за собой охапку сушняка.

А Сигильдиев снова пошел по протоптанной в снегу тропинке, опять с некоторой завистью думая о Рогове, о Вере, и, неожиданно хватаясь за карабин, закричал:

— Стой! Стой! Куда вы идете, здесь нельзя. Остановитесь, я вам сказал! — еще сильнее закричал он, не в силах выдержать пристальный, неподвижный взгляд женщины, вышедшей прямо на него, из-за густых еловых зарослей. — Отвечайте, кто вы, что вам здесь надо? Эй, Рогов! Рогов! — позвал он растерянно.

Она подняла руку и медленно отвела ствол карабина в сторону, Сигильдиев увидел сильно обмороженную и вспухшую руку, и женщина, заметив его испуганный взгляд, сказала:

— Отведи меня к начальству.

— Куда к начальству?

Сигильдиев оглядел женщину: она была в крестьянском полушубке и в стоптанных черных валенках; голову, вместо шали, она закутала половиной серого солдатского одеяла, и оттого голова тоже казалась распухшей, огромной. Она молчала, не обращая на него никакого внимания, и Сигильдиев боялся, что она пойдет напрямик и придется держать ее силой и стрелять, и он еще раз прокричал: «Рогов! Рогов! Иди сюда!»

Рогов вышел, оглядывая женщину, обошел ее кругом, обтаптывая снег.

— Что она говорит? — спросил он Сигильдиева.

— Просит к начальству отвести.

— Ты скажи… Руки ей надо растереть, гляди — вспухли.

— Не надо мне ничего, — сказала женщина хрипло и, обращаясь к Рогову, добавила: — Я тебя ведь помню. Ты — примак, у нас в Филипповке у Таньки Косьяновой жил.

— Тише, ты что, — сказал Рогов, оглядываясь на землянку. — Мало ли кто у кого не живет теперь. Зайди погрейся, до начальства попасть — топать да топать.

— Не привыкать, дойду.

— Постой, постой… Ты…

Она увидела в глазах Рогова испуг; он тут же попытался спрятать его.

— Павла я, Лопухова, — подтвердила женщина, и Рогов сразу вспомнил горящую избу, ее рядом с огнем, — кричащую, простоволосую.

— Пойдем в землянку, погреешься. Руки тебе надо оттереть, — сказал он, хмурясь. — Значит, жива осталась…

— Жива, видишь.

— А мы тогда только с Володькой Скворцовым и вырвались, — сказал он, плотнее запахивая полушубок на груди.

— С Владимир Степановичем? Живой тоже? Ты гляди, тоже, значит, живой… А как получилось?

Она не удивилась, не обрадовалась и спросила равнодушно; она слишком устала и вся задеревенела от холода, и после всего, что с нею было, Скворцов тоже стал чем-то далеким, чужим, и если бы его никогда не было, тоже ничего бы и не изменилось.

— Шли да в Козий Лог с ним друг за другом скатились, — сказал Рогов. — В один раз у нас получилось, видать, от страха.

У Павлы, когда она слушала, было неподвижное, бесстрастное лицо, глаза она почти зажмурила; они болели от солнечного резкого блеска снегов; она подумала, а стоит ли ей идти дальше, может, нужно повернуть назад.

Пойди она назад, все бы вмиг кончилось, она знала, и когда она вторично подняла глаза на Рогова, тот понял и торопливее, чем нужно, сказал:

— Пошли, пошли, ладно. Обогреешься, отведут тебя, куда надо. Ты всякий там сор из головы долой, время теперь, не до того.

23

Вечером она сидела в штабной землянке, расстегнув телогрейку, скинув с головы одеяло. Грязные, свалявшиеся космы волос она кое-как пригладила, расчесала изуродованными пальцами и сидела, сложив руки на коленях, в уголке, на самодельной, поскрипывающей при каждом движении табуретке. Под телогрейкой у нее оказался немецкий офицерский френч со следами сорванных погон и рваная крестьянская юбка в сборку; она бесстрастно глядела, не обращая внимания на боль в руках, а они у нее не могли не болеть, на заходивших в землянку партизан, на дежурного за столом, и он несколько раз предлагал ей сделать перевязку. Не поворачивая к нему головы, она коротко уронила:

— Не надо, начальника подожду.

Ей только хотелось спать, и когда в штаб пришел Трофимов, чисто выбритый в этот вечер и довольный (из одного села привезли несколько саней муки, мяса и картошки, которая, правда, сильно подмерзла), Павла и на него не обратила внимания, и Трофимов, потирая руки и расстегивая полушубок, спросил дежурного:

— Как дела, Васин? От Рогова? Где она?

— От Рогова, товарищ капитан. Сигильдиев привел, вот она, — и понизил голос: — Руки у нее того, поглядите…

Трофимов подошел к Павле:

— Здравствуйте, мамаша, я вас слушаю…

Его остановил ее взгляд, у него появилось чувство, словно он стекло, за которым она видела свое, чего ему никогда не увидеть и не узнать.

— Сколько вам лет, мамаша? — спросил Трофимов чуть растерянно, чтобы что-нибудь спросить.

— Двадцать три…

— Дела. — Трофимов смешался, никак не мог попасть в нужный тон.

— Ты ей хоть говори, хоть нет, — молчит, — сказал дежурный.

Пытаясь справиться с чувством неуверенности и раздражения, Трофимов приказал:

— Сходи-ка, Васин, приведи Толухина.

— Фельдшера?

— Я же сказал — Толухина! — глядя в упор, не мигая, повысил голос Трофимов, и Васин удивленно вскинул руку к виску.

— Сейчас сделаю.

Трофимов поморщился, его раздражала сугубо нелепая смесь гражданского и военного, зачем прикладывать руку, если ответ не по форме и одежда далека от уставной. Подождав немного, стараясь привыкнуть к присутствию странной женщины, он положил шапку на стол перед собой и сел.

— Ну, что вы молчите? — спросил он. — Зачем вам нужно к начальству? Я командир отряда. А вы кто? Рассказывайте.

Павла впервые, как села на табуретку, шевельнулась, слегка сдвинула ноги в больших сапогах.

— Я из Филипповки, — сказала она ровным простуженным голосом, и Трофимов некоторое время прислушивался к нему, уже после того, как она замолчала. С ней даже в отдалении было тяжело, и росло чувство, словно тебя разглядывают из темноты, разглядывает неизвестно кто и зачем.

— Все жители Филипповки расстреляны, у нас есть такие сведения.

— Я из Филипповки, Павла Лопухова, — опять сказала она ровным, без малейшего оттенка голосом. — Павла Алексеевна Лопухова меня звать.

— Хорошо. — Трофимов подумал, что нужно справиться у Скворцова. — Зачем вы пришли?

— Пришла вот, совсем пришла.

— То есть как понимать — совсем? — удивился Трофимов. — Нам в отряд не нужны женщины. Потом, мы вас не знаем. Кто может подтвердить, что это вы? Ведь не корыто с бельем, война, понимаете?

— Тут Скворцов у вас, его спросите… Ну, нет баб, а теперь будет. Как без бабы? Я постираю, сварю, приберу — лишние руки не помешают.

— Откуда вы знаете, что Скворцов здесь?

— Знаю.

Трофимов пожал плечами и замолчал. Он часто потом вспоминал этот короткий разговор с нею, уже тогда он знал, что будет по ее, и для нее не важно, что думает он, Трофимов, главное для нее свое решение, и она может сидеть вот так на стуле неделями и молчать; вывези ее из лесу, она вернется и раз и десять, но от решения своего не отступится. Она не сказала так, но Трофимов понял; он старался не глядеть на ее мокнувшие в тепле землянки обмороженные руки; потом, и через месяц, и через два, когда она уже стирала и штопала всем в отряде одежду или возилась на кухне, он избегал с нею встречаться, хотя она, вымытая, подлечившаяся и одетая более подходяще, стала даже привлекательной. Но Трофимов часто думал о ней, она не выходила у него из головы, и стоило ему остаться одному, она вспоминалась, и Трофимов никак не мог от этого избавиться. Бросалась в глаза лишь одна странность — Павла раз и навсегда отказалась рубить дрова, что за нее с охотой делали мужчины, хотя она, казалось, не различала их, и для нее все они, в том числе и Трофимов, оставались на одно лицо. Она почти ни с кем не разговаривала, и к ней постепенно привыкли, так привыкают один к другому спящие долгое время рядом солдаты. Павла убирала землянки и научилась делать перевязки; по хозяйству она управлялась лучше десятка мужчин, вместе взятых, и, когда она перевязывала, раненые меньше стонали и матерились — у нее оказались необыкновенно ловкие и осторожные руки. Уходили на задание группы, иногда весь отряд, возвращались, приносили раненых, хоронили убитых, Павла молча провожала и встречала, молча стояла у могильных ям, и никто никогда не видел у нее на глазах слезы. Она незаметно становилась для отряда чем-то вроде хлеба, и, возвращаясь после удачного дела, все искали ее глазами и, отыскав, неприметно улыбались, теплели.

24

Оставшись один, Трофимов долго сидел за столом, курил и глядел на свои руки. Дежурный время от времени подбрасывал в печурку дрова; он старался не мешать и ходил на цыпочках. Трофимов взглянул на часы, через два с половиной часа время перешагнет в новый, сорок второй, и где-нибудь будут пить, смеяться, жечь свечи и поздравлять друг друга. И Трофимов вспомнил Москву, старый дом на Софийской, где он родился и вырос, пустой сейчас. Ему было приятно вспоминать, как скрипят половицы и бьют настенные часы, в почерневшем от времени футляре черного дерева, они принадлежали еще прабабушке и ни разу не сдавались в ремонт. Семьи военных были отправлены из пограничных гарнизонов уже после первых столкновений с немцами; Трофимов хотел в эту минуту, чтобы и жена и дочь встречали Новый год в Москве, на Софийской, в доме, где он родился и вырос, и он отчетливо представлял себе, что они сейчас могут делать. Зажигают, наверное, елку, Соня, разбросав конфеты, сидит, бросив все дела, задумавшись. А Ирочка тоже не спит, вторично ждет деда-мороза, к ней уже он приходил днем. Но, несмотря на уговоры матери, она не ляжет спать, пока часы не пробьют двенадцать и взрослые за столом не начнут говорить всякие веселые и счастливые глупости. И тогда, убедившись, что дед-мороз взрослых не любит, не пришел, она пойдет спать, а Соня растерянно всплеснет руками: «Смотри, совсем взрослая!» А сейчас до Нового года еще два часа, и Соня думает о нем; Ирочка прижмется к ней головенкой в колени и спросит о папе, и Соня будет придумывать, как папа воюет с немцами, и как он думает о своей дочке и ее маме, и что он обязательно пришлет им скоро большой (Соня так и скажет: «бо-ольшо-ой») подарок, и у Ирочки станут мечтательными смешные с рыжинкой глаза, она умеет глядеть не мигая в рот матери, ловить каждое слово, а потом запрыгает от счастья на одной ноге, а Соня отвернется в уголок и поплачет, чтобы не видели ни дочь, ни свекровь — старая сдержанная машинистка строительного треста Валентина Петровна Трофимова, «бабушка Валя» (Трофимов так и не мог привыкнуть к этому новому званию матери); мать все равно заметит, подойдет к Соне чуть позже, возьмет за плечи: «Не надо, Соня, слезами мы ему не поможем». У него хорошая мать, умница, сдержанная, простая. Случись что, Валентина Петровна не даст им впасть в отчаяние, а Соня к этому часто склонна, она умеет напридумать себе всяких страхов, даже там, где их нет.

Трофимову не хотелось думать о делах, о затеянной Глушовым общей встрече Нового года, о готовящихся кострах; Трофимов разрешил по простой причине: они находились действительно в такой лесной глуши, где свет можно заметить только с неба, но немцы по ночам совершенно не летали, а под Новый год тем более никаких сюрпризов ожидать не приходилось. И людям нужно вздохнуть свободнее, и Трофимов разрешил зажечь два-три костра, и сделать еще то, что хотел и предлагал сделать Глушов.

Трофимов даже вздрогнул: ему показалось, что эта Павла Лопухова из Филипповки никуда не ушла, а сидит по-прежнему в землянке и глядит из своего угла на него. Он усмехнулся — табуретка пуста, и только дежурный, присев у печурки, неумело зашивал на себе отставшую от ворота нижнюю рубаху, низко держа голову, и время от времени, забываясь, трудно и шумно вздыхал от непривычной работы. И, сам того не желая, Трофимов стал думать о женщине, с которой только что разговаривал, и чем больше думал, тем сильнее нарастало в нем внутреннее беспокойство; ведь вот он, кадровый военный, оказался совершенно в непривычных условиях, и вынужден отвечать за очень разных людей, а знает он их плохо; солдат ведь одно, а вот такая двадцатитрехлетняя — «Алексеевна», только что сидевшая перед ним, совсем другое, и он обязан все учитывать и решать за всех.

Трофимов радовался возможности побыть одному, теперь это случалось редко, дежурный старательно штопал свою рубаху, если бы он не так шумно вздыхал, его присутствие не чувствовалось бы. И внутреннее беспокойство, возникшее от встречи с неприятной, странной женщиной, все нарастало, его раздражали сейчас даже привычные стены землянки, сделанные для большей светлости из толстых неошкуренных березовых жердей, тусклый сосновый потолок; самодельная лампа без стекла, просто литровая консервная банка, потрескивая соляркой, густо чадила — не могли придумать машину поумнее, вон потолок совсем почернел. Трофимов вдруг — уж в который раз! — вспомнил, как его батальон лежал у дороги, отрыв позиции, на пологом, безымянном холме, в спелой пшенице, через холм проходила дорога, а им приказано было не пускать немцев по дороге, через сорок километров находилась станция Ворскла, и там спешно шла погрузка не то войск, не то оборудования какого-то очень важного завода; Трофимов тогда так и не понял, что же именно. Он уяснил себе лишь одно: батальон, выведенный им сравнительно с малым уроном из окружения, теперь обречен — он только старался не показать этого другим, ведь война есть война и приказ есть приказ. Он тогда не знал, что станции, на которой должно грузиться нечто важное, больше не существует, ее еще за день раньше превратили в груду кирпича и железного лома вначале самолеты, а затем танки немцев; но приказ есть приказ, и только потом, когда от его батальона почти ничего не осталось и когда он узнал, что станцию сдали еще раньше, чем ему поступил приказ «не пускать», он рыдал, как последняя истеричка; ему и теперь стыдно вспоминать; от контузии он две недели почти не видел и не слышал; в эти леса он забрел с остатком батальона: двадцать шесть из четырехсот восьмидесяти, трое вскоре умерли от ран.

Он вспомнил и свою просьбу к бойцам оставить его где-нибудь по пути, а самим идти дальше, и тогда один из них, Никита Мартынов из Челябинска, угрюмо сказал: «А куда идти-то дальше?» Когда рыли землянки, Мартынов ворочал потом за троих, крепок парень.

Трофимов сидел, положив на стол кулаки и откинувшись на стену спиной, улыбаясь, он потрогал себя за правым ухом, там еще и сейчас оставалась большая проплешина и неровный, бугристый шрам — здорово его тогда погладило осколком, волчком завертелся, говорят, буквально из-под гусениц выхватил его Якушкин — командир первого взвода третьей роты; странно, что Трофимов до сих пор никак не может вспомнить этого Якушкина, убитого на том же холме у дороги.

Трофимов закрыл глаза; перед появлением танков стояла тогда тяжелая тишина августа, переспевшая густая пшеница местами полегла, на холме ее вытоптали, перемешали с землей и песком, и бойцы брали пересохшие колосья, терли их в задубевших от постоянных земляных работ ладонях, веяли, бросали тяжелые, сладкие зерна в рот и, двигая челюстями, долго жевали. А потом кто-то тонко и с явным испугом прокричал:

— Та-анки! Ви-ижу та-анки!

Когда-нибудь там поставят памятник, но никто не будет знать, что это были смерти из-за неорганизованности и хаоса, четыре с лишним сотни жизней, молодые, отличные солдаты; а он, Трофимов, до сих пор не может оправиться, внутренне выровняться, все ему чудится, что и он виноват. Он знал, что с него никогда и никто не спросит, он имел право приказывать умирать, и это право давали ему не только государство, но и совесть, но и необходимость защищать свою жизнь, жизни своей матери, жены и дочери, и еще жизни многих и многих людей, но от этого ему не легче. И он в какой-то мере ответствен за гибель сотен людей, он теперь, прежде чем решить что-нибудь, все старался обдумать заранее, и если нужно было посылать на опасное дело, он ненавидел себя за невольный страх за чужие жизни, и выпади такая возможность, он согласился бы ходить и все делать сам. И эта двойственность, эта необходимость долга и какая-то почти истерическая, ненормальная для времени жалость, подтачивала его изнутри. И в то же время заставляла думать в каждом отдельном случае, что за человек перед ним и чем он живет и почему сказал: «Будет сделано», и почему пошел, хотя знал не хуже его, Трофимова, что может быть обратное, и ничего не будет сделано, а будет смерть.

И когда приходят такие, как Павла, что он может? Он видел бесцельные смерти, даже не десятки, а сотни, стальные траки беззвучно давили живые извивающиеся человеческие тела, и он ничего не мог переменить, что же можно теперь? Почему все идут и идут к нему, и откуда набраться сил; у него теперь осталась вера только в себя.

Трофимов повернул голову, угадывая в полумраке, нетерпеливо поглядел на Глушова; тот минуты две стоял перед Трофимовым и ждал.

— Ты что? — спросил Трофимов, поднимаясь и нахлобучивая шапку.

— Нужно сказать бойцам несколько слов, ты командир. Все уже готовы, через пятнадцать минут полночь.

— Хорошо, хорошо, — заторопился Трофимов, он не готовился говорить, но ему хотелось поскорее выбраться из землянки, из-под взгляда Глушова.

Он вышел наружу, застегивая верхние крючки полушубка на ходу и отчаянно придумывая, что сказать людям, и сразу остановился. Он увидел шеренги людей, выстроены — по-военному, прямо перед штабной землянкой; здесь, за исключением постов, собрались все восемьдесят шесть человек, стояли в четыре шеренги, и морозный снег поскрипывал под ногами. Была по-новогоднему светлая ночь, слабый ветер шевелил ветки деревьев; Трофимов еще раз посмотрел на людей, и у него сдавило горло. Что он им скажет? Что он может им сказать?

У него одно нерассуждающее: больше нельзя уступить ни шагу! И он знает, почему нельзя, но если он попытается объяснить другим, получится неумело, с душевными заиканиями. Нельзя говорить о самом дорогом, если боль у горла подступила и не дает дышать и не находишь самых простых слов.

— Ребята, послушайте. — Он взялся рукою за ремень. — Через несколько минут закончится этот год, тяжелый год и страшный. — Он помолчал, слушая свой голос и удивляясь тому, что еще может говорить. — Новый год в хорошее время встречают вином, водкой, а вот у нас такого добра нет. А то бы мы тоже выпили. И за тех, кого уже нет, и за тех, кому завтра идти в бой. Да, всех нас сроднила одна беда. Мне хочется пожелать одного, ребята: пусть Новый год, сорок второй год, и начнется и закончится в нашу пользу, слышите, это, пусть в маленькой мере, все же зависит и от нас с вами.

«Что еще им сказать?» — Трофимов поднес руку к лицу, глядя на часы, и все стояли очень тихо и ждали, и Трофимов не мог понять, почему так тихо все стоят, и все сильнее сжимал пальцами ремень.

— Зажгите костры, — сказал он, насильно отрывая руку, и из рядов выбежали несколько человек к заранее заготовленным кострам, стараясь опередить друг друга, и береста занялась быстро и дымно, и огонь с веселым треском пополз по хворосту в одном месте, в другом, в третьем.

И сразу все заговорили, задвигались, засмеялись, Трофимов махнул рукой «разойдись», и все хлынули к кострам, к огню и закричали «ура-а!», и было это по-детски доверчиво и просто. Один из партизан стал наигрывать на губах и кричать: «Давай, Колька, давай в круг!» Запиликала гармоника. Он знал их всех восемьдесят шесть, с их болезнями и слабостями, он их любил сейчас смутно и сильно, так, очевидно, любит все живое своих детенышей, но он знал, что в любое время, если будет необходимо, он пошлет их умирать.

Кто-то подошел к нему сзади и позвал:

— Товарищ командир!

— Я слушаю, — сказал он, не оборачиваясь; он узнал голос Почивана. — Ну, что ты, Почиван?

— Меня Михаил Савельевич, комиссар, прислал. Просит зайти вас в командирскую землянку.

— Зачем?

— Пойдемте, — замялся Почиван. — Так, немного сообразили, по стопочке нашлось, берегли к этому дню, товарищ командир. Человек пять собралось, вас ждут.

Трофимову не хотелось уходить от костров, он сказал, что придет позднее, но Почиван не отставал, и они пошли и выпили скверного дешевого рома из немецкой фляжки; она досталась Почивану во время налета на станцию. Почиван, радостно ухмыляясь, полез в свой угол и достал еще одну фляжку, с обрывком ремешка.

— Васька Болотин из второго взвода подарил. Я ему зажигалку отдал — уникальная вещь, увидел, не отстает: отдай и отдай. В форме пистолета с человеческой головой. Огонь изо рта горит. Ну, братцы…

Как не хотелось Трофимову уходить от костров, так теперь ему хотелось напиться; он опять выпил ром с привкусом жженого зерна, и Глушов выпил, а Почиван, прежде чем выпить, выдохнул из себя воздух и цедил сквозь зубы медленно, было видно, что он наслаждается. И по какому-то всеобщему молчаливому уговору никто не говорил о делах; Глушов видел, как Вера оделась у себя за перегородкой и ушла, ничего никому не сказав. Трофимов заметил настороженный взгляд Глушова, брошенный вслед дочери, и пожалел его, потому что здесь права отца кончились, и начались другие, и так было всегда, даже сейчас, когда мир жесток и страшен.

25

Павла ощупью выбралась из землянки, где ее оставил на ночь фельдшер Толухин, она с трудом накинула на голову одеяло забинтованными руками и еще с большим трудом открыла дверь. Горели костры, ярко и весело горели, и глаза у нее сделались широкими и испуганными; красноватые отблески метались по снегу, и высокий серый дым хорошо виднелся в небе под луной; партизаны пели, самые молодые, разыгравшись, прыгали через костры, и Павла стояла и глядела, не решаясь отойти от двери.

Потом раздалась команда, и все стали расходиться, а костры погасили. Павла вернулась в землянку, в темноте нащупала свой топчан и легла; в глазах у нее еще вспыхивали отблески костров, и ей было тяжко и душно, в груди жгло, и она прямыми, негнущимися от перевязки пальцами все пыталась оттянуть ворот, ей хотелось выпить воды, и она думала пойти опять на улицу и взять снега, но никак не могла встать. Скоро вернулся фельдшер Толухин, чуть навеселе, он мурлыкал под нос себе что-то занозистое и бойкое; Павла попросила его дать воды, и он напоил ее, придерживая голову, все мурлыкая и думая о своем.

— Вот, вот, — сказал он. — Ты, женщина, не тревожься. Вот я сейчас свет зажгу в лазарете, солярку только мне в лазарет дают да штабу. Значит, можно судить, лазарет второе по важности место на войне. Вот такая она, жизнь, наступила, Павла, Павла Алексеевна. А имен у нас больше не осталось. Скажут, боец такой-то — и топай, куда пошлют. А тебе не холодно? Можно печку истопить, дров много.

В грустном жестком свете его маленькая приземистая фигура двигалась по землянке, возбужденный кострами, воспоминаниями, песнями, той порцией рома, которая ему досталась, он никак не мог успокоиться и угомониться. Павле хотелось попросить фельдшера погасить свет и перестать бегать по землянке; ей бы сейчас остаться в темноте и тишине. Зажав рот забинтованными ладонями, она пыталась удержать подступившие рыдания; фельдшер услышал, постоял молча, подошел и сел рядом. И она, не открывая глаз, почувствовала у себя на голове его теплую и большую ладонь и никак не могла остановить судороги в горле.

— Ты скажи, может, тебе что нужно? Или болит?

Она плакала, не открывая глаз.

— Ну, успокойся, — уговаривал фельдшер ее, как ребенка. — Хочешь еще воды?

— Дай.

Она пила из его рук, захлебываясь и расплескивая воду, и он, присматриваясь к ней, качал головой и пытался заставить себя улыбнуться, чтобы ободрить. Потом он лежал в противоположном углу на своем топчане и не спал; он знал, что и она не спит, и боялся заговорить.

— Ты почему не спишь? — спросил он наконец, не выдержав, он хотел спросить о другом, о том, что это с нею стряслось и отчего она такая вот дикая и трудная. Но в последний момент он понял, что об этом нельзя спрашивать, и не спросил, заснуть он не мог, разная чертовщина лезла в голову.

Павла, устраивая болевшие руки, заскрипела топчаном.

— А ты, доктор, слышь, не спишь? — спросила она тихо. — Знаешь такого здесь — Скворцова?

Фельдшер, начинавший дремать, вздрогнул, услышав ее голос.

— Скворцова? Как же, знаю, я его лечил, грудное ранение. Навылет. Коварная, скажу тебе, штука, абсцесс начинался. Почиван все с ним возился, выхаживал. Ничего — на ногах. Сейчас как раз на задании. Подрывник. Часто на задания ходит. Все они обучаются здесь, вот человек себе новую профессию изобрел — убивать. А ты их лечи, да еще на тебя же и кричат порой, словно это я их прострелил, вот так. Какой из меня доктор? Ничего ведь серьезного не могу, операцию какую. Наши сейчас всюду хирурга ищут.

Фельдшер совсем разговорился, и уже подступало следующее зимнее утро — первое утро тысяча девятьсот сорок второго года, от мороза сухого и звонкого, в тридцать шесть градусов, сучья на деревьях постреливали, и лес замер; солнце вставало маленькое, слепое от мороза и в воздухе висела белая пыль, как туман.

А дня через четыре Павла, забывшись под утро тяжелым, коротким сном, проснулась как от толчка под чьим-то взглядом и увидела Скворцова, и стала натягивать к подбородку полушубок, под которым спала. Скворцов шагнул к ней, присел рядом на отпиленный неровно еловый чурбак и, стаскивая с головы шапку, сказал медленно:

— Видишь, вот все-таки встретились. Здравствуй, Павла.

— Здравствуй. Что глядишь так, или не узнаешь?

— Узнаю. Сегодня вернулся, ребята сказали, вот прибежал.

Он действительно прибежал, видно было по тому, как он дышал неровно и часто, в руках он держал неловко завернутый кулек с темным коричневым сахаром и трофейным кофе-эрзацем. Все это он положил рядом на чурбачок, и Павла, не глядя, кивнула.

— Ну, спасибо тебе.

Он глядел на нее и не знал, о чем говорить, и от этого и ему и ей было трудно. Что-то враждебное, чужое поднималось в ней при виде его здорового, обветренного лица. Отнятое у нее уже нельзя было вернуть, и Скворцов был для нее лишь ненужным и мучительным напоминанием. Она тоже хотела его увидеть, когда узнала, что он здесь, но теперь лучше бы он поскорее ушел, она хотела только остаться одна, закрыть глаза и ни о чем не думать. И, чувствуя ее враждебность и как раз помня прошлое, он все пересиливал себя и не хотел уходить, ему хотелось что-то такое сделать, как-то напомнить о себе, о жизни раньше; и делал он это от почти бессознательного сопротивления мужчины женскому безразличию и отрицанию.

— Слушай, Павла, ну что ты такая?

— Какая?

Окно землянки проморозилось насквозь, Павла повернула к окну голову, с усилием сказала:

— Знаешь, ты мне ничего не говори, мочи нету сейчас у меня, Володя. Как вот выжгло меня всю. Ты уходи, не могу я сейчас с тобой говорить. Я было остывать стала, а услышала про тебя…

— Да я… Ладно, отдыхай, — торопливо оборвал он себя, увидев как-то близко ее неподвижные затвердевшие губы.

После его ухода она не изменила позы и не разжала губ, но ей стало легче, и она снова заснула.

26

В январе держались сильные холода, в лесу насыпало много снега, все тонуло в глубоких сухих сугробах, и землянки после каждой метели приходилось откапывать. Было сравнительно спокойно, если не считать нескольких вылазок, предпринятых партизанами на железных дорогах: два раза разбирали полотно, спилили несколько десятков телефонных столбов. Все больше и больше завязывались связи с населением. Трофимов несколько раз засылал разведчиков в Ржанск, но пока безуспешно.

А в конце февраля ясно почувствовалась весна, и даже воздух над лесами приобрел другую голубизну — какую-то более теплую и просторную, а к полудню, когда пригревало, начинало резче пахнуть хвоей и еловой корой. Метели стали чаще, и в их характере тоже чувствовалась весна — фельдшер Толухин наварил хвойного отвару в железной бочке и поил партизан, а для примеру первым, морщась, выпивал полкружки пахучей, вяжущей во рту жидкости.

Трофимов, посовещавшись с Глушовым, с Почиваном и командирами взводов, решил вновь сократить выдачу продуктов к весне; паек был и без того мал, и на это решались трудно. Но весной, естественно, подвоз продуктов на то время, пока стают снега и вскроются реки, совсем прекратится, и поэтому нужно было создать месяца на полтора-два запас; в этот день Трофимов провел очередное занятие с группой подрывников, их было пятеро, и среди них — Скворцов; он показывал, как ставить мины на грунтовых дорогах и на железнодорожном полотне. После занятий он оставил Скворцова, повернувшись к несильному влажному ветру спиной, они закурили:

— Я, кажется, не очень хорошо сегодня делаю, — сказал Скворцов, догадываясь. — Ей-богу, товарищ командир. Я все время тренируюсь.

— Да нет, я не затем тебя оставил, слушай, а почему ты выбрал именно это?

— Не знаю. Мне кажется, здесь больше всего можно сделать. Правда, я сугубо штатский человек, но ведь мы работаем в окружении немцев. Если рассуждать логически, моя хромота — скорее защита, если хотите, чем недостаток. Меньше подозрений.

— Я давно хотел спросить, отчего это?

— Давно очень, в детстве. Полез за сорочьими яйцами, свалился. Кость срослась неправильно, и в армию потому не взяли. Одна нога короче другой, но бегаю я хорошо.

— Да, конечно, главное — верить, что ты нужен, — сказал Трофимов, и они помолчали: неподалеку ржала лошадь, и густой бас орал: «Но-но! черт! балуй!»

— Весной в отряд придет много людей, — сказал почему-то Скворцов.

— А вы виделись уже со своей землячкой? — спросил, между прочим, Трофимов, но Скворцову почему-то бросилось в глаза то заметное усилие, с которым он это произнес, и он внутренне весь подобрался.

— С Павлой? С Павлой Лопуховой? — поправился он. — Виделись. Кажется, она, я да Юрка Петлин и остались трое от всей деревни.

— Петлин — славный мальчик.

— Счастье, что мы тогда в лесу столкнулись, он ведь уже в одиночку пытался действовать. Пропал бы, пожалуй.

Скворцов не хотел говорить о Павле, и Трофимов это тоже заметил; он подождал и снова спросил, уже настойчивее:

— Ну, а женщина? Ты ведь ее хорошо знаешь, или как?

— Хорошо. У нее сын погиб, когда немцы деревню жгли. Я видел. Трудно рассказывать, сгорел мальчонка в избе. Я ее хорошо знаю, не беспокойтесь, не подведет, говорю вам, как о себе.

— Вы рассказывайте. — Трофимов сильно толкнул плечом молодой дубок и, глядя на посыпавшийся сверху снег, повторил жестко, почти потребовал: — Рассказывайте. А то у нас гуманист пошел — крови не выносит.

— Есть вещи, которые нельзя пересказывать, — сказал Скворцов, отворачиваясь. — От этого, может, и станешь злее, а сколько от человека потеряешь? Знаете, когда все в газетах, — одно, а в жизни на самом деле… Я видел, как горел ребенок, а потом… потом мы с Роговым вернулись и видели всех в ямах, мертвых… Вы думаете, после этого я смогу пожалеть? Вы не беспокойтесь о Павле. С нею сейчас непросто, только она не подведет. Смотрите… что-то там такое…

Из лесу вынырнула группа в три человека, двое на лыжах, третий, тяжело нагруженный, шел, проваливаясь чуть ли не до пояса; выбравшись из рыхлого снега на утрамбованную площадку, он несколько мгновений обессиленно постоял, покачиваясь, и затем двинулся дальше. Это был чужой, еще издали Трофимов отметил, что он едва держится на ногах, и вообще находится на том пределе, когда человек за себя не отвечает. У него были уставшие воспаленные глаза, он неприязненно поглядел на Трофимова и Скворцова, когда ему сказали «стой!».

— Вот, товарищ командир, сволочь одну застукали, — доложил один из лыжников — курносый и худой. — Обходим, значит, свой участок, нет ли где следов и прочее все, ну, значит, слышим — немец бормочет. Вот так, значит…

— Вы не очень гостеприимны. Я падаю с ног, — перебил его незнакомец. — Дайте где-нибудь сесть.

Трофимов взглянул на него и опять отвел глаза, словно ничего не слышал, и тогда незнакомец решительно сбросил с себя рюкзак, выпустил из руки продолговатый, обмотанный чем-то белым ящик и со стоном опустился прямо на снег.

— Встать! — крикнул ему второй лыжник и схватился за карабин: незнакомец быстро сунул в его сторону увесистую дулю и остался сидеть, блаженно прищурив глаза; Трофимов махнул рукой: «пусть сидит».

— Ну вот, — опять заторопил курносый худой лыжник. — Бормочет он, прислушиваемся, я, значит, толк Ваську. «Слушай, говорю, слушай». А он послушал и говорит: «фриц». В самом деле фриц. Он, значит, провод на березу зацепил, в наушниках и не слышал, как мы к нему подобрались. А он по-немецки передает что-то, ну, мы его тут и схапали. Вот так, товарищ командир, посмотрите, вот пистолет отобрали, остальное на него взвалили и сюда. А он и давай по-русски частить. Обругал нас по-всякому. У меня уже рука чесалась стукнуть в затылок.

— Хорошо, — сказал Трофимов, — отведите в штаб, к дежурному, скажите, я сейчас приду.

— Простите, — опять требовательно перебил сидевший прямо на снегу человек, цепко скользнув по лицу Трофимова, отмечая равнодушно коротковатый прогнутый нос. — Я просил бы не откладывать разговора.

— Вот как…

— Понимаете, я валюсь с ног, пусть мне помогут донести груз. Здесь рация и питание, надеюсь, они вам тоже нужны. Представляю, что вы делаете, когда вам попадается в руки настоящий немец.

— Делаем, что находим нужным, — сухо оборвал его Трофимов. — Ребята, возьмите, и в штаб осторожно. Потом сам все осмотрю.

Задержанный тяжело поднялся и пошел за Трофимовым; в штабной землянке он сразу сел; он ждал, пока Трофимов осмотрит его имущество, и с трудом удерживался от дремоты, и все-таки временами дремал; в полусне он думал о том, как это здорово, что его нашли наконец, в проклятых лесах можно было вообще пропасть. И потом, снег…

Он увидел вдруг лицо жены; она привыкла к таким вот его неожиданным исчезновениям, но все не могла относиться к ним спокойно. Теперь она не могла работать с ним: сынишке всего пять месяцев, и ему сейчас вспомнился запах пеленок, требовательный, здоровый крик сына — он никак не хотел спать по ночам, и потом это неожиданное задание лететь в Ржанские леса, и надолго, как его предупредили. Да, эти белые, бесконечные леса. Один на один с белым холодным безмолвием, и лишь короткие сигналы; он встряхнулся, потому что опять заснул, и белое, сверкающее, огромное опять наползло на него. Он увидел перед собой лицо Трофимова; пятиминутного короткого сна было достаточно, чтобы начать соображать.

— У меня в сумке фляга, скажите, чтобы вернули.

— Что там?

— Водка.

— Хорошо, вернут вашу флягу. А теперь рассказывайте.

— Прошу вас, командир, поговорить со мной с глазу на глаз.

Трофимов подумал, услал всех и велел дежурному найти Глушова и Соколкина, и они остались вдвоем в землянке; незнакомец спросил:

— Вы вернете флягу?

— Пока нет.

— Я — капитан Батурин. Три дня назад меня сбросили в Ржанские леса по специальному заданию для установления связи с вами. У меня особые полномочия, но это только для вас. Для всех остальных я прибыл как инструктор подрывного дела. Я думаю, этого вполне достаточно, чтобы меня встретили более вежливо ваши ребята, но что поделаешь. Кстати, вы предупредите ребят, тех троих, пусть не болтают. Посоветуйте им забыть. Я вас попрошу об этом в первую очередь. — Батурин улыбнулся, но Трофимов не принял его доверительного тона.

— Чем вы все докажете, Батурин?

— Свяжу вас с Москвой. У меня специальное задание — связаться с партизанскими соединениями в Ржанских лесах. А чтобы вы мне окончательно поверили, вы должны связать меня с Ржанским подпольным обкомом. Мне нужен товарищ Корж, ему обо мне известно.

— Корж, говорите… Никаких бумаг у вас, конечно, нет…

— Стараемся обходиться без них.

Трофимов отвинтил крышку фляги, понюхал и сказал:

— Вот, возьмите.

— Выпьем, командир? Меня что-то лихорадит. — И Батурин сделал несколько крупных глотков и тяжело, шумно передохнул, вытирая подбородок ладонью. — Вот это дело, — сказал он. — У вас поесть найдется?

— Конечно. Вам нужно выспаться.

— Потом. — Батурин поглядел на часы. — Мне пора выходить на связь. Под вашим наблюдением, — быстро добавил он, — но это совершенно необходимо. Да, я вам уже говорил, что я инструктор-подрывник. Мины любой конструкции, взрывы любых сооружений. Это вас интересует?

— Конечно, — оживился Трофимов. — Это, пожалуй, интересует нас больше всего.

27

В детстве Батурин любил мороженое и часто болел ангиной, и не любил немецкого, которому с девяти лет начала учить его мать, прожившая десять лет в Берлине как сотрудница советского посольства. Английским он стал заниматься в спецшколе и в совершенстве им овладел. Но своим берлинским произношением он был целиком обязан матери и не раз потом с благодарностью вспоминал ненавистные уроки именно немецкого, потому что отсюда протянулась ниточка к тому, как он попал в тридцать седьмом в Испанию и как потом стал работать в разведке и встретил женщину, совсем непохожую на остальных. Потом она и стала его женой.

Весь перелет в Ржанские леса в самый разгар зимы, очень сложный прыжок ночью на лес, с дополнительным грузом — ему едва не вырвало плечо сучьями, и потом встреча с партизанами, все быстро забылось, и Батурина сразу захватила работа — никогда ему не приходилось так трудно, и еще никогда он так сильно не ощущал необходимость своей работы, потому что быть в Москве и представлять себе войну по официальным сводкам и донесениям — это одно, а встать лицом к лицу, глаза в глаза с этой войной — это совершенно другое.

Его не очень тепло встретили в отряде Трофимова, он и сам понимал, что является для них до поры до времени инородным телом, что же, ему не привыкать. Самое главное — работа началась, война, слава богу, начинает координироваться наконец не только немцами, но и нами.

Трофимов, внимательно слушавший его, усмехнулся (слово «нами» было произнесено Батуриным как-то особенно, было ясно, что в это «нами» он ни в коем случае не включал его, Трофимова, отряд), но Трофимов поверил самому важному — Батурин, несмотря на его упорное желание показать себя просто симпатичным, не слишком серьезным парнем, человек дела. Батурин всеми силами старался показать, что ему приятна и легка его работа, но Трофимов по этому разговору и многим другим понял, что это далеко не так. После знакомства с начальником разведки отряда Кузиным и его людьми, что тщательно скрывалось от всех в отряде, Батурин несколько дней знакомился с местностью на картах и планах, потом стал исчезать по нескольку дней под предлогом изучения объектов минирования на местах, а однажды, после шифрованной радиограммы из Москвы, поехал в Ржанск на базар, и строгая, еще молодая женщина из села Высоцкое, с которой он приехал в Ржанск, под вечер вернулась домой, распродав картошку на фунты и пшеницу стаканами, а Батурин остался в городе и жил там неделю, и потом вернулся в отряд мокрый, голодный и злой (уже начинало таять), и дал в Москву короткую шифровку, после чего завалился спать, не дожидаясь, пока принесут поесть.

— Слуга двух господ, — пошутил Трофимов, когда тот проснулся (Батурин спал в командирской землянке), всматриваясь в его похудевшее лицо. — Послушай, капитан, не лучше ли все-таки выделить тебе несколько человек? Занимались бы только твоими делами, так сказать, на высшем уровне.

— Издеваешься? Давай, давай, — засмеялся Батурин. — А серьезно — присмотреться надо. Отсев в отряде должен быть. Отряд растет, чужого разобрать не просто. Недавно, перед тем, как мне уйти в город, опять пятнадцать прибыло, я был при опросе.

— Разборчивый жених может остаться холостяком долго.

— В нашем деле разборчивый жених — неплохо. Впрочем, свадьба не затянется, не тот случай. Итак, при первой необходимости даю тебе знать. Буду на первых порах действовать через тебя и Кузина. Мне все равно раскрываться нельзя.

— Ну, хорошо, продумаем. Что в Ржанске?

Батурин с наслаждением намыливал (последние три дня не брился) то одну, то другую щеку, туго подпирая их языком: вообще ему нравился Трофимов, нравился своей обстоятельностью, умением всегда быть спокойным; с Глушовым же, вспыльчивым и резким, Батурин с самого начала взял подчеркнуто вежливый тон, называя его только по имени-отчеству и вкладывая в это трудно уловимую иронию. Глушов чувствовал эту иронию, но сказать ничего не мог, — зацепиться было не за что..

— В Ржанске, говоришь? Тишь и гладь да божья благодать. Немцы ходят с дамами, работают кинотеатры и рестораны. Не хватает рулетки. Время от времени другие развлечения: кого-нибудь вешают. Расстреливают за городом, в Красном Яру.

— Ты раньше никогда не был в Ржанске?

— Нет, никогда.

— Как они расценивают провал под Москвой?

— По-моему, они его никак не расценивают. Это делают там, где-то в верхах, а здесь солдаты, все, от генерала до рядового, — просто солдаты. Проведена очередная кампания, наступали, отошли на зимние квартиры. Это какая-то гигантская машина. Что-то, конечно, у них происходит, но они умеют держать марку. Да, у них и в действующей армии изменения. Отозваны Гудериан, Браухич, Бок. Такие вот дела. Это не так просто — Гитлер сильно нервничает, если сделал такой шаг, — самые известные в армии генералы.

Батурин старательно соскоблил с подбородка остатки пены, вытер бритву о клочок жесткой оберточной бумаги.

— Ты не обижайся, — сказал он. — Давай сразу договоримся. Ничего не поделаешь, Анатолий Иванович. У меня есть в Ржанске ребята, ради них я и торчал там. Я сам, что можно, буду рассказывать. Тебе ничего не даст, что и как, а проговорись ты во сне, с меня голову снимут, сам же под трибунал подведешь.

— Я ни о чем не спрашивал. Надеюсь, ты проинформируешь, если непосредственно нас коснется?

— Обязательно, — засмеялся Батурин. — У меня сложилось впечатление, что в Ржанске умный и деятельный комендант, полковник Рудольф Зольдинг. Очевидно, Ржанску придается большое значение. Оттуда сведения начнут поступать теперь регулярно, нам необходимо наладить хорошую связь. Знаешь, — добавил он, помолчав, — мне кажется, обе стороны только начинают входить во вкус войны. Тебя такой обнадеживающий аспект не пугает?

— Пугайся не пугайся, а воевать нам. Русского мужика долго раскачивать, зато унять его трудно. Жди, пока сам выдохнется.

— Значит, слава русскому мужику. Мне и тебе, следовательно, тоже. А, здравствуйте, Михаил Савельевич, — весело сказал он вошедшему Глушову.

— Здравствуйте. — Глушов снял шапку, почесал за ухом. — Черт знает какая погода, — сказал он раздраженно. — Землянки начинают капать, у фельдшера — совсем осела.

Батурин, косясь на него веселым блестящим глазом, сказал неожиданно:

— Кстати, в городе уже знают о нашем отряде, называют одни отрядом, другие бандой Трофимова. Как это вам нравится?

— Откуда?

— Что — откуда?

— Не верится, чтобы с точностью до фамилии.

— Тут уж от популярности. Тебе больше знать.

— Перестань, не вижу оснований для шуток.

— По-моему, он не прав, Михаил Савельевич, здесь уж никакие приказы не помогут. Люди говорили и будут говорить о том, что их волнует. Именно сейчас нужны герои. Слушай, Толя, о тебе ходят самые невероятные слухи.

— Расскажите, — заинтересовался Глушов, расстегивая ватник и плотнее усаживаясь, и все трое вдруг сразу подумали о весне, недели две от сплошной воды никуда не сунешься, смогут действовать только одиночки на свой страх и риск.

И они, все трое, где-то в глубине души, втайне от самих себя, обрадовались короткой невольной передышке сейчас, в эту минуту у них было чувство завтрашнего дня. И все одновременно подумали об одном и том же.

— Хорошо, успел до воды, — сказал Батурин, прислушиваясь к чему-то, и ничего не услышал, и все послушали, и тоже ничего не услышали.

— Так что там говорят о нас? — нетерпеливо переспросил Глушов.

— Немцы Трофимова вовсю кроют. Говорят, старый садист-убийца, его вроде бы сам Сталин избавил от каторги и послал сюда…

— Вот чушь, — весело вмешался Глушов, поправляя поясной ремень. — Пожалуй, не от доброй жизни.

— Шепчутся, сам, мол, Семен Заречный. Кто это такой, так и не удалось выяснить.

— Тоже сплошная чепуха, — опять перебил Глушов. — Надо же упомнить! Удивительно! Здесь в тридцатых годах чекист работал — Сеня Заречный. Он и родом недалеко от Ржанска — колышковский. Тут, в лесах, сроду неспокойно, ну и вообще это целая поэма. Заречный тут несколько банд накрыл, никому житья не давали. А потом колхозы — кулацкий сынок тут один крепенько погулял. Ну, вот и началось у них. Увез этот бандит у Заречного невесту, чуть ли не из-под венца, ну и вот бандой измывались над нею. Заречный на ноги все поставил, добрался до самого логова, здесь где-то в этих лесах, день и ночь не давал передышки. Тут уж ясно, дело не только в невесте, большее заговорило, да и много бандиты дел в округе натворили, кровь лили. Кажется, Алешка Дичок его звали. Молодой зверь, а хитер, батальон солдат присылали леса прочесывать, хоть бы хны тебе — отсиделся где-то, притаился, умолк. А потом, через полгода уже, Заречный и налетел, совсем по другому делу ехал. Одна вдова, злая по бабьему счету на Алешку Дичка, кивнула вроде бы на избу. Ну, Заречный, как был один, — и туда. Остолбенел, говорят, хотя кто это видел? Алешка Дичок в обнимку с невестой его прежней, Заречного невестой, самогон пьют. «Ах ты, сука, — говорит Заречный, а сам браунингом играет, желваки перекатывает. — Вот когда я тебя достал. Выходи, гад». А тот, Алешка Дичок, схватил невесту Заречного, прикрылся ею и скалит зубы. «Ну, стреляй, говорит, давай». А Заречный просит: «Отойди, мол, Нюра». Та усмехнулась, на колени бах! «Отпусти нас, говорит, Семен, любила я тебя, теперь его люблю. Брюхата я от него, отпусти нас ради прежнего, век за тебя богу буду молиться».

Дичок Алешка зубы скалит: «Ну, Сема, ладно, баба ведь просит, родня мы теперь с тобой. Что тебе? Не видел ничего, и все. Ошибка, мол, зачем заходил».

Дрогнула у парня душа, не совладал с собою. Сразу двоих и уложил. Вернулся в город, документы, оружие на стол. «Судите, говорит, не коммунист я — зверь. Беременную убил».

Глушов встал и, разминаясь, ступил туда-обратно; недовольный теснотой, поморщившись, сел опять.

— Чем же все кончилось?

— В тридцать пятом второй срыв у него был, у Заречного. Судили. Говорят, расстреляли, приговор утвердили в Москве, что-то серьезное очень вышло. Видишь вот, а в народе-то память жива. Так и слышно — Семен Заречный?

— Говорят так. Только, мол, имя другое принял — Трофим.

— Интересную вы историю рассказали, Михаил Савельевич.

— Дела, — сказал Трофимов, задумываясь.

Глушов подошел, засмеялся:

— Хорошо. Мирская молва зря не зашумит.

— Не очень-то приятно щеголять в чужой шкуре, — усмехнулся и Трофимов, подходя к окну и пытаясь увидеть через запотевшее с потеками стекло старую березу у землянки: он всегда глядел на нее из окна, привык незаметно, и старая береза стала чем-то своим, необходимым и успокаивающим.

— Ничего, — опять деланно, бодро и чуть запоздало сказал Глушов. — Когда народ прикажет быть героем, помнишь… как это дальше?

— У нас героем становится любой, — весело отозвался Батурин, тщательно протиравший бритву и с любопытством следивший за разговорившимся Глушовым. «А ведь он глуп. Ей-богу, он глуп, наш дорогой Михаил Савельевич, хотя, впрочем, в его словах есть зернышко. И он, конечно, не глуп. Просто он тебе не нравится. Бывает так, увидишь человека впервые, и он уже не нравится. Кажется, одна причина: он везде старается поспеть. И болезненно не переносит, чтобы его обходили, а за это его не любят другие, нашего…»

Батурин поймал себя на мысли, что думает о Глушове всегда вот так: «наш дорогой…», и попытался понять, откуда ирония к незнакомому почти человеку, уже немолодому, и не мог этого понять в себе и объяснить, и даже то, что Глушов говорил о героизме в общем-то правильные вещи, раздражало и задевало его.

Глушов, чувствуя на себе взгляд блестящих, внимательных глаз Батурина, заворочался, усаживаясь удобнее и всем своим видом показывая, что устраивается надолго и не намерен обращать внимания на глупые шутки, а намерен серьезно, обстоятельно продумать с командиром (без посторонних) предстоящий день.

— Скажи, Батурин, — неожиданно услышал он голос Трофимова, — ты когда-нибудь видел товарища Сталина?

— Случалось видеть, — ответил Батурин тотчас, не успев удивиться неожиданности вопроса. — А что?

— Ну и каков он?

— Гораздо меньше ростом, чем принято считать.

— В каком смысле?

— В простом, биологическом.

— А-а, — протянул Глушов с легким смущением.

— В самом деле, Батурин, расскажи, как ты его видел, каким? — попросил снова Трофимов.

Он попросил об этом ради присутствующего тут Глушова и тут же пожалел. Было много дел, а разговор мог затянуться. И вообще, какое ему дело до отношений Глушова с Батуриным? Сами прекрасно разберутся, придет время, а ему и без того хватит хлопот. Интересно, почему Глушов отмалчивается, старается не замечать. И почему это его тревожит, или важно? Чепуха. Как раз ему самому Глушов начинает нравиться. Все перевернулось в мире, а он, как ни в чем не бывало, продолжает свое, своей постоянностью он успокаивает. Сознательно он так поступает или нет — не важно, пусть сознательно, значит, еще хитрее, чем о нем думают, и нужнее. В любую свободную минуту — беседы, сводки, лекции; словно по-прежнему, он каждое утро встает, бреется, завтракает, бегло взглянув в зеркало, идет на работу в привычный кабинет. Тут поневоле позавидуешь такой детской ясности духа и убеждения, уверенности в своей необходимости на земле; задумавшись об этом, невольно начинаешь и себя оглядывать со стороны.

И сейчас Трофимов меньше вслушивался в слова Батурина, а больше наблюдал за Глушовым, за его жестами, за лицом; Трофимов сидел в углу землянки, спина чувствовала стужу и сырость земли за тонкими березовыми жердями, за зиму набрякшими сыростью; собственно, ему безразлично, каков он с виду, Сталин, и какое у него лицо, и как он ходит, и что любит — трубку или папиросы, водку или красное вино. А вот то, что он есть — Сталин, делало его, Трофимова, более уверенным и спокойным, и хотя он не мог этого объяснить и понять по-настоящему глубоко, он знал, что это именно так; вероятно, он действительно был слабым человеком, как однажды сказал Глушов, но он, Трофимов, чувствовал себя сильнее благодаря невидимому присутствию Сталина во всем, в большом и малом; это было больше, чем просто человек, с ним связывались своя земля, мать, детство, возможность своей жизни и своей смерти; было о ком думать, на кого надеяться и равняться. И Трофимов опять поймал себя на том, что думает о товарище Сталине, как о чем-то вечном, непреходящем, и у него от чувства бесконечности в груди стоял острый холодок; все правильно, сказал он себе, есть люди и люди, и когда на свете живет Сталин — легче и свободнее дышать, и как-то безопаснее в мире.

— Сталин — прежде всего идея, — говорил в это время Батурин. — Никто из нас не знает его характера, привычек, о чем он думает в бессонную ночь, а вряд ли ему сладко спится. О чем он вспоминает, как все видит впереди? Но все мы знаем, что он выражает собой огромную и самую справедливую и близкую людям идею.

— Слишком абстрактно, — сказал Глушов. — Любой человек, как высоко ни стой, остается человеком, со всем заложенным в нем матушкой-природой.

— Вульгарный социологизм, дорогой Михаил Савельевич, — усмехнулся Батурин. — Изменение характера человека пропорционально высоте его положения и его ответственности перед людьми. Конечно, по-разному.

— Чушь, чушь! — сердито сказал Глушов. — Пример тому — Ленин и товарищ Сталин.

— Да, конечно, — как-то поспешно согласился Батурин. — Не забывайте лишь, дорогой Михаил Савельевич, гениальных людей в истории раз-два, и обчелся. А мы говорим о тех, каких большинство, вот таких, например, как мы с вами. Будь я на очень высоком посту, у меня обязательно бы характер испортился, во мне всегда наблюдались деспотические замашки. Например, в возрасте четырнадцати — пятнадцати лет мне страстно хотелось всеми командовать, в том числе и отцом с матерью. И так, чтобы беспрекословно. Правда, потом прошло, когда и в самом деле стал командовать людьми и узнал практически эту область. Ну, а вы тем более, Михаил Савельевич, — совершенно неожиданно сказал Батурин.

— Позвольте, почему же я «тем более»? — с нарочитой прямотой, исключающей обиду, спросил Глушов, он был задет, и оба почувствовали это.

Трофимов засмеялся.

— А вы, Батурин, старайтесь шутить интереснее. Ладно, будет вам, — сказал он. — У вас спор не по существу.

— По существу, — весело сказал Батурин. — Михаилу Савельевичу хочется всем доказать свою незаурядность. Шучу, шучу, — тут же добавил он.

— Хватит вам, в самом деле, — опять сказал Трофимов. — Давайте о другом. Вот уже месяц, как пошли слухи о каком-то новом партизанском отряде. Мы должны выяснить, меня удивляет, почему они не ищут с нами контактов.

— Черт знает, — с раздражением сказал Батурин. — Кузин говорит, просто неуловимый отряд. Несколько раз посылал людей установить связь. Каждый раз этот отряд оказывается на новом месте, и всегда в трудном, не добраться. Значит, вы обратили внимание? Мне тоже кажется подозрительным.

— Ничего нет подозрительного, — сказал Глушов. — Простая осторожность, отлично можно понять. Что ж, они обязаны объявить о своем местонахождении в этой немецкой газетенке «Свободный голос»? Так не бывает, товарищи, время не то. — Говоря, Глушов все время глядел на Батурина, как если бы хотел сказать, что во всем виноват Батурин, и никто другой.

И хотя Батурин знал, что Глушов именно так и думает, он остался равнодушным; у него свои обязанности и заботы, и он только один знал, какие это обязанности, и никто больше; появление неизвестного партизанского отряда интересовало Батурина с другой стороны, именно со стороны той самой работы, о которой ни Глушов, ни Трофимов представления не имели. Забыв о минуте передышки, Батурин уже прикидывал, кого в скором времени послать в город, как только спадут воды, и какая прежде информация поступит из того, что интересует Москву, и как Сигильдиев со Скворцовым, справились ли, и почему от Скворцова неделю как ни слуху ни духу. Батурин тревожился, правильно ли он поступил, частично доверившись Скворцову после выполнения им проверочного задания, не рано ли, но и выхода не нашлось, Москва до сих пор не прислала своего человека, а ему самому идти на операцию было невозможно, и он послал Скворцова. А Сигильдиеву, должно быть, трудно, он делал первые шаги в городской полиции, и, конечно, подключать его к Скворцову нельзя, рано. И мысли, связанные с делом, все больше завладевали Батуриным, ему хотелось остаться одному, и он прикидывал возможные варианты провала Скворцова и вытекающие из этого последствия. Когда наконец Глушов с Трофимовым ушли на собрание комсомольской группы, Батурин, поддернув голенища сапог, пошел в лес и выбрав себе место, долго глядел с невысокого холма на лесную низину, широко залитую талой водой; деревья стояли на метр в воде, в иных местах до самых нижних сучьев; и небо по-весеннему теплое и яркое, хотя и в просторных густых тучах. Как и всегда весной, чувствовалось большое, жаркое солнце, и хотелось спать; и оттого, что Батурин долго глядел на воду, ему представилась широта и глубина происходящего, и ему стало нехорошо от своей ничтожности и незначимости, и, стараясь избавиться от неприятного чувства, он громко сказал первое, пришедшее на ум.

— Все-таки Трофимов — хороший мужик, — сказал он. — А этот дорогой Михаил Савельевич всех учит вере и героизму, и слишком назойливо. Он уверен, что создан для своей роли, и сам господь бог ею благословил. Уж не потому ли он раздражает? Вот дочка у него — великанша, добрая, молодая великанша. «И пришел великан, добрый великан, хороший великан…» — вспомнил он далекое, то, что когда-то рассказывал сыну, в ответ на горластый рев, пытаясь хоть немного его утихомирить. «Какой смешной великан! Пришел и упал! Вот смешной!» — опять вспомнилось ему, и глубоко и сильно защемило в груди, и было больно смотреть на тихую воду. Когда-то он пересказывал сыну про великана слышанную в детстве сказку, правда, по-своему все придумав, и теперь ему странно об этом вспоминать. «Уже прилетели утки, — сказал он. — Уже все настоящее, и весна и вода».

Перед ним тянулась совсем молодая осина, тоненькая, в замысловатых изломах хрупких зеленых ветвей.

28

Скворцов попал в город как раз в тот момент, когда на улицах работали группы пленных, каким-то чудом пережившие зиму и теперь, под присмотром эсэсовцев, чистившие центральные улицы и площади Ржанска. На второй же день пребывания Скворцова в Ржанске его устроили на работу в хозяйственный обоз; кому он этим обязан, не знал, он лишь обратился к пожилой женщине, жившей на Пролетарской, переименованной после прихода немцев в Мясную, как она называлась до революции. Женщину звали Раисой Григорьевной, жила она в окружении большого количества цветов и трех породистых кошек.

Скворцов сделал больше, чем мог предположить Батурин: до Ржанска он побывал на станции Россошь и выяснил, что нужный ему Адольф Грюнтер заболел и находится в Ржанске, в госпитале, и тогда Скворцов пробрался в Ржанск и все искал возможности наладить связь с Адольфом Грюнтером, и делать это нужно было осторожно. Последнее время он столько думал об этом неизвестном ему Адольфе Грюнтере, что даже представлял себе, каким он может быть. Молодой человек, и почему-то в штатском, в двубортном пиджаке, с копнистым чубом на низкий лоб; глаза небольшие, явно светлые, но зацепиться в этом лице не за что, дальше фантазия не шла, и Скворцов начинал опять вглядываться в выдуманное им самим лицо человека, с которым ему предстояло установить связь.

С тяжелым чувством ездил Скворцов по городу; ему дали мышастую, коротконогую лошаденку с телегой-ящиком вывозить отбросы от солдатских и офицерских столовых, от немецкого госпиталя далеко за город. С обостренным болезненным любопытством он отмечал перемены в городе. Он останавливался перед знакомыми зданиями и, поправляя для виду упряжь, подробно их рассматривал. На старой ржанской площади Пяти Героев открылась церковь, вокруг нее жались маленькие, юркие старушки, стараясь проскользнуть во врата как можно незаметнее. Над церковью летало множество голубей и галок; Скворцов постоял и тронул лошадь, не обращая внимания на немцев, попадавшихся навстречу. Он лишь изредка поворачивал голову в их сторону и ехал дальше. Иногда он начинал плутать в переулках, повсюду видел напряженные, старавшиеся скрыть испуг, лица; в этих переулках он исчезал на ночь; но уже в следующее утро опять запрягал лошадь и ехал в центр, и зыбкая цепочка почти неощущающихся связей (так, по крайней мере, ему казалось) опять вела его к немецкому госпиталю, где он должен был наконец встретиться с русской нянечкой.

Скворцов набросал целый ящик гнойной ваты, грязных вонючих банок и бинтов и все ходил, подбирал лопатой клочья газет, тряпье, поглядывая вокруг, затем обошел лошадь кругом, подтянул чересседельник, сердито сплюнул, распряг лошадь, привязал ее к телеге и стал хмуро чинить хомут, не глядя на окна госпиталя. Правда, про себя он по-старому называл это здание «школой», теперь же в окнах торчали головы немецких солдат, одинаково бритые и скучающие, среди них было подавляющее большинство молодых.

Неделю назад Скворцов божился, обещая Кузину узнать Адольфа Грюнтера на ощупь с закрытыми глазами; теперь все встречные немцы казались на одно лицо, во всем остальном он чувствовал себя более или менее уверенно, начальник хозяйственного обоза в Ржанске был свой человек и делал свое дело, а Скворцов — свое и теперь, сидя на деревянной скамеечке недалеко от заднего входа в госпиталь, старательно возился с хомутом. Еще здесь где-то в полиции работал Камил Сигильдиев. Им даже нельзя встретиться, вот как бывает. Все-таки нервы взвинчены до предела, и только усилием воли заставляешь себя казаться спокойным и невозмутимым. Будь он в немецкой форме, как вначале предполагалось, все пошло бы значительно легче, он немного знал немецкий язык. С другой стороны, надень он немецкую форму, любой встречный немец укажет на него пальцем и займется проверкой арийского происхождения. Скворцов, равняя гужи, хотел уже подняться, быстро огляделся, нет ли кого поблизости, но только открыл рот. Мимо проходил хорошо знакомый хирург, как говорили, лучший хирург Ржанска, Беспалов. Он шел, как и обычно, в белой шапочке, с торчавшими из-под нее жесткими прямыми волосами, и в белом халате, накинутом сверху на пиджак.

— Черт-те что, — растерянно пробормотал Скворцов, опять оглядываясь и впервые пугаясь: не заметил ли кто его растерянности и смятения. Еще в детстве, когда он упал с дерева и повредил ногу (был перелом кости, и разорвалось какое-то сухожилие), Беспалов сделал ему операцию и спас ногу.

— Виктор Ильич! — негромко сказал Скворцов, решившись, и эти негромкие слова заставили Беспалова вздрогнуть и остановиться. В его глазах Скворцов успел заметить испуг и удивление.

— Виктор Ильич, — повторил Скворцов тише и сразу умолк; лицо у Беспалова передернулось, он вспомнил Скворцова. Уже после начала войны Скворцов был у него на приеме, просил помочь пройти через медицинскую комиссию, хотел попасть в армию, и сейчас Беспалов об этом вспомнил мельком — тогда комиссия работала круглосуточно, сколько прошло через нее людей, и все напрасно.

— Что такое, Володя? — спросил Беспалов. — Что это значит? Почему вы здесь?

— Видите, работаю. Вы же тогда не помогли мне, а теперь приходится приспосабливаться. Есть надо.

— Какая чушь! Все-таки, что у тебя стряслось?

— А почему вы здесь, Виктор Ильич? Я тоже не понимаю. Отойдем куда-нибудь поговорить?

— Нет, Володя, лучшего места для разговора нам не найти. В крайнем случае ты остановил меня спросить средство от поноса, на это большой спрос сейчас… Вот…

И Беспалов, порывшись в карманах халата, вытащил пакетик с порошками и сунул его в руку Скворцова.

— Живу здесь, при госпитале, вот там возле канцелярии — раньше там была каморка школьной сторожихи. Мне трудно ходить, ноги болят очень. Иду к себе, полежу, а то проходу не дают. Солдаты зубоскалят со мной, для них я представляюсь чем-то вроде дрессированной обезьяны. Расспрашивают о жизни при коммунистах. Как-то мне доверили даже майора, у них один из хирургов недавно умер, паралич сердца. Говорят, он много пил, хороший хирург, умелые руки, я ему ассистировал.

Беспалов говорил быстро, проглатывая слова.

— Виктор Ильич!

— Что, Володя? Осуждаешь, а по какому праву?

— Как вы сюда попали?

— Виноваты мои руки. А то меня просто убили бы, как остальных, там, за городом, на Стрелецких пустырях, ведь у меня зять видный партийный работник. Ты знаешь, Володя, мои дочь и внучка остались в городе… Так случилось, ты знаешь, ужасно. Девочку мы назвали Машенькой… Лукавая, умная девочка…

— Виктор Ильич, после всего…

Скворцов не мог закончить, ему показалось слишком жестоким то, что он хотел сказать; на старых-старых деревьях школьного сада, на липах и тополях кричали грачи, у них появилось шумное и прожорливое потомство; Беспалов проследил за его взглядом.

— Володя, — сказал он, — я работаю, я честно работаю. Недавно я делал сложную операцию. Осколок в плевре, чуть-чуть — и конец, сейчас он уже ходит, вон во дворе, видите, их четверо, вон, справа, высокий.

— Простите, Виктор Ильич…

— Недавно он ударил меня, кажется, я поэтому его запомнил, даже фамилию. Эрих Хольт.

— Эрих Хольт?

— Вот видишь. Он мне сказал всего: «Ты, большевистская морда, посторонись, дай дорогу солдату». По крайней мере, я так его понял. Он куда-то шел, и я не успел посторониться… Он из СС. Еще никогда я так не работал, потому что, потому что… Пусть мне не выйти отсюда, но они не трогают мою дочь и внучку, они обещали…

— Не слишком ли дорогая цена?

— Молчите, Володя, — с неожиданной силой сказал Беспалов. — Молчите, вы молоды, меня никогда вам не понять. Что еще у меня осталось в жизни, кроме дочери и внучки? У вас еще все будет, и дети, и внуки, а у меня уже ничего не будет. Как же я могу? Я не могу, Володя, не говорите мне.

— Вы умный человек, врач, хирург… Я задам вам только один вопрос…

— Мне пора идти, меня уже ждут… Мы слишком долго с вами стоим…

— Вы бываете в своей семье?

— Нет, нет, мне нельзя, но мне обещают, как только чуть разгрузится госпиталь…

— И вы верите?

— А что мне остается?

— Я уведу вас, вы будете очень нужны… своим.

— Что? Что? — быстро переспросил Беспалов и сразу же чуть отступил назад. — Молчите, молчите, Володя. Не надо ничего. Не трогайте меня. Занимайтесь своим делом и оставьте меня в покое, у меня есть внучка…

— Завтра в это время я буду на этой скамейке, а сегодня я все узнаю о вашей дочери, внучке. У вас старый адрес?

— Мне так говорили… Не приходите, Володя.

— Не в моей власти, Виктор Ильич, прийти или не прийти. Я здесь работаю тоже. Завтра здесь набросают разной дряни, возом не увезешь.

И Скворцов, щурясь, остался со своей повозкой около школы. В свое время он здесь учился, с восьмого класса до десятого, в то время в Филипповке была всего лишь семилетка.

Беспалов ушел не оглядываясь, его как раз позвали из окна первого этажа, где размещалась одна из операционных, и он ушел, тяжело припадая на больные, отечные ноги.

Скворцов глядел на ходячих раненых, что слонялись по всему школьному саду, громко разговаривали, хохотали, собирались вместе, опять расходились.

Подошла женщина лет тридцати с ведром отбросов; вываливая отбросы в ящик, перевернула ведро вверх дном, постучала им о край ящика и сказала буднично:

— Все в порядке, больше здесь не появляйся. Он здесь. Передай: он приступает к выполнению задания. В городе не задерживайся.

Скворцов с трудом заставил себя сидеть и не оглянуться; так, сказал он себе, значит, задание его выполнено и он может возвращаться, Адольф Грюнтер найден, правда, он его так и не увидел, но это не так уж важно. Можно возвращаться в отряд. Скворцов думал теперь о старом хирурге Викторе Ильиче и решил, что все-таки приедет сюда завтра, на свой страх, ведь задание выполнено — Грюнтер найден, а вернется он на день позже, человек стоит одного лишнего дня.

29

Дом большой и просторный, с фасада весь облупился от штукатурки, и Скворцов, медленно пройдя мимо, по противоположной стороне тротуара, решил, что весь этот дом занят каким-то немецким учреждением. Здесь, на втором этаже, в просторной четырехкомнатной квартире и жил известный хирург Виктор Ильич Беспалов, а теперь изо всех подъездов выходили военные, люди в штатском, деловитые, собранные женщины; выйдя из подъезда и словно встряхнувшись и сбросив с себя собранность и озабоченность, они шли дальше по улице развинченной походкой скучающих женщин, ищущих развлечений. Возле третьего подъезда стоял часовой, и сюда мало кто заходил. Но рядом в чуть покосившемся деревянном домике в окнах белели чистенькие занавесочки, и Скворцов решил рискнуть и вошел во двор домика, калитка была снята с петель. Старуха на крыльце мыла в жестяном тазу мелкую старую картошку, выковыривая ростки коротким ножом со сломанным наполовину лезвием. Старуха держалась строго и неприступно, по старости для нее, вероятно, перестало существовать чувство страха, увидев Скворцова, она равнодушно глянула и продолжала свое дело.

— Здравствуйте, — сказал Скворцов, и старуха пробурчала что-то в ответ, шевельнув морщинистыми губами. — Можно попить, бабушка? — попросил Скворцов; старуха указала ему на ведро, прикрытое деревянным кружком; кружка стояла сверху. Старуха не произнесла ни слова и не перестала перебирать картошку.

Скворцов зачерпнул воды, напился; присев на ступеньку, пониже старухи, он закурил.

— Бабушка, — решился Скворцов, — рядом с вами, вот в соседнем большом доме жил такой врач-старик, Беспалов фамилия.

— Вы опять из полиции? — впервые открыла рот старуха. — А я вам и сейчас говорю, напрасно стараетесь. И я вам не бабушка, у меня имя есть. Подальше от таких внучков унеси бог.

— Ну, ну, потише, — на всякий случай повысил голос Скворцов.

— Посадили в лагерь всю семью, а теперь ходят, стращают, держать язык за зубами велят. Сажать не надо, а теперь что стращать, никто руки марать не станет — добивать старика. У него и так полны штаны… Не могу я ничего делать у вас там в госпитале. Глаза не видят. Судна за вами таскать — сноровку иметь надо, ноги молодые. Мне шестьдесят девять стукнуло. Свою мать бы послал на старости лет… за вами, жеребцами, носить?

Делая вид, что он не понимает половины сказанных ею слов, Скворцов потихоньку пятился к выходу, боясь громкого голоса старухи.

Да, конечно, нового он ничего не узнал. Они просто лгут Беспалову. Ведь умный человек, как он может верить? Скворцов постарался представить себе, как все это произошло и происходит: хорошо переправить бы его в лес, подумал он. Хирург нам просто необходим. А может, его выкрасть? Там, в отряде, он скорее придет в себя. А имеешь ли ты право рисковать? Проклятое время, каждый может решать только за себя.

Скворцов брезгливо передернул плечами, старуха права: сломился человек, безразлично, кого лечить, разрезать, и заштопывать, и возвращать в строй.

Он свернул в тихий переулочек Майский, в свое время Скворцов любил бывать здесь — сплошь заборы и старые сады, теперь единственный каменный особняк развалило бомбой. Скворцов постоял в раздумье, оглянулся и нырнул за покосившийся забор.

Время обхода в госпитале Скворцов знал по тому порядку и безлюдью, которые устанавливались во дворе и окнах всех этажей; Беспалова, сутулого, с вылезшими из-под белой шапочки жесткими седыми космами, ждать не пришлось долго. Тот шел, видимо, в свою каморку и устало волочил ноги, считая дело оконченным, когда Скворцов негромко окликнул его, прислоняя лопату к телеге.

— Виктор Ильич, я ничего не смог узнать. Еще раз прошу вас — нужно уходить. Я вам помогу, решайтесь.

Беспалов, казалось, не удивился.

— А-а-а, Володя. Я так и знал, уносите сами ноги отсюда, вы глупо рискуете.

— Виктор Ильич, никому…

— Понимаю, Володя, все понимаю. Я вас не знаю и не видел, не беспокойтесь, Володя, — грустно и как-то покорно сказал Беспалов, и в его голосе, как и в глазах, тоже было мертво и пусто.

— Виктор Ильич, — сказал Скворцов, — я не могу больше приехать сюда. Последний раз говорю вам: решайтесь, вам нельзя здесь оставаться больше, да вы же мертвец!

— Они убьют их…

Скворцов опустил голову и стал глядеть в землю, на свои нелепые ботинки с твердыми каменными носами.

— Нельзя дважды убить, — неожиданно глухо и твердо сказал Скворцов, и Беспалов остался стоять, еще больше втянув голову в плечи; он лишь беспомощно пошевелил длинными худыми пальцами и старался не глядеть на Скворцова.

— Я знал, Володя, — сказал он с трудом. — Я это давно знал. Понимаете, Володя, я это знал. Они все говорят, что нужных людей они ценят, но разве можно им верить. Это ничего не меняет. Мы проиграли, Володя, мы все равно проиграли. Мне хотелось, чтобы было по-другому, и я верил в другое. Она мне не нужна, ваша правда, у меня есть своя, она мне нужнее, Володя, я живу, и поэтому она мне нужнее… На другое у меня не хватит больше сил.

— А оперировать их у вас есть…

— Только мои руки, Володя. Ни голова, ни сердце в этом не участвуют.

— Да ведь смерть — лучше! Как вам потом умирать? Виктор Ильич…

— И презирать себя я уже не могу, Володя. Вы правильно делаете, что презираете меня, Володя. Вам жить. В вас надежда нации, а я ее отброс. Самое смешное, каждый считает себя правым. А я не считаю, я только иду своей дорогой. Нет, нет, не подавайте мне руки, не надо, просто я вам посоветовал, что делать, если боли в печени усилятся. Надо пить настой кукурузных рыльцев. — Он строго поглядел в глаза Скворцову. — А дочь с Машенькой еще, может быть, и живы. Теперь все случается.

Беспалов вздрогнул, как от удара, и быстро пошел прочь, и боль в разбитых натруженных ногах отдавалась тупо, привычно, безнадежно.

И Скворцов понял: старик Беспалов просто свихнулся. Он, кажется, знал, что дочь его с внучкой расстреляны, и все равно работал, и боялся поверить и проверить. Но этого Скворцов уже не мог понять. Да, да, кажется, старик Беспалов просто тронулся в уме, и Скворцов подумал, что он тоже тронулся, если из-за этого жалкого старика позволил себе рисковать и нарушать приказ. Иначе почему он сам, в этой нелепой одежде, с липовыми документами, стоит вот здесь в окружении немцев, подбирает всякое дерьмо в телегу и ничего не боится? Правда, чувство полнейшей личной безопасности пришло к нему не сразу, как-то в один момент ему стало все равно, он просто не обращал больше на окружающее внимания и делал свое, нужное дело, вот и все.

В углу школьного сада, как и прежде, стояли семь старых, очень высоких сосен — они недавно проснулись, зелень их приобрела темно-изумрудный живой оттенок; под ними лежал слой в три пальца пожухлой хвои и пахло смолой. Скворцов глубоко вдыхал привычный запах. Нет, он никак не ожидал, чтобы человека могло так раздавить. Он снова и снова возвращался к Беспалову. Пытался из его слов понять причину, и не мог. Услышав негромкий голос у себя за спиной, Скворцов оглянулся — вчерашняя женщина в халате с ведром в руке уже уходила. Подожди, подожди, что она сказала? Ах ты, черт, скажи, напасть. Тихо, тихо, точно. «Будьте осторожней, немедленно уходите. Вечером вас не должно быть в городе. Безобразие!» Он сразу обо всем забыл, присев на корточки, навалился спиной на ствол, будто завязывал ботинок, поднялся, отряхнул от хвои пиджак, взял лопату, подхватил ею пустую консервную банку и пошел к телеге, навстречу двум немцам, у одного был толсто забинтован глаз. Скворцов даже не мог предположить, что один из них, откормленный, высокий, в эмблемах и погонах войск СС — и есть Адольф Грюнтер, ради которого он облазил всю станцию Россошь и сейчас торчал здесь в Ржанске; он встретил его взгляд: холодные, безразличные глаза. Скворцов посторонился, и тот, с забинтованным глазом, спросил у Грюнтера:

— Что еще за обезьяна?

— Черт его знает, мусор вывозит. Первый раз вижу.

— Проклятое отребье, — выругался второй. — У них нахальство на роже написано.

— Какое тебе дело до его рожи? Лишь бы он хорошо делал свое, кому-то надо убирать мусор.

— Дать бы ему по шее разок!

— Не будь я насвежо заштопан, я бы непременно это сделал. Может, ты его догонишь?

— Сплошной идиотизм, здесь в госпитале полно жидов и коммунистов. Где же наши врачи? Я все время боюсь, что меня отравят.

— Ну, это ты напрасно. Не такая ты важная птица, — сказал Адольф Грюнтер, смеясь. — Здесь один русский, да и то насквозь перепуганный. Говорят, знаменитый хирург, во всяком случае, гнойный аппендицит вырезал мне он блестяще, я чувствую себя превосходно.

— Посмотришь, он тебе какую-нибудь пакость еще подстроит. Может, он тебе гранату в брюхе зашил. Доверять русским! Я бы никогда не доверил себя русскому!

Смеясь, они все говорили, что надо бы пристукнуть заодно и русского хирурга, и у Адольфа Грюнтера зло блестели холодные зеленые глаза. Такими они у него были всегда; правда, он что-то много курил сегодня, он сам заметил и выбросил начатую пачку. Скоро выписка, через неделю он возвратится в свою часть, на станцию Россошь, и опять пойдут бесконечные, ночные дежурства, лошадиные россказни Иоганна Шлиммера о своей жене, надоевшая, пропахшая жирной посудой, столовая, но уже не будет неизвестности и бесконечного ожидания, а начнется настоящая работа.

30

За два дня до выписки Адольф Грюнтер стал выходить в город и часами бродил по улицам; старый город церквей, монастырей, купеческих и дворянских особняков западал в душу незатейливым ароматом чужого уклада, быта, культуры; на одной из окраин на берегу неширокой реки был даже свой кремль; говорили, точный слепок с Московского, и стены такие, и расположение башен, в его стенах чернел полуразрушенный монастырь с обветшавшей колокольней; к ней сделали дощатые лестницы, и там на самом верхнем пролете, где раньше висели колокола, теперь дежурили полицейские.

Адольф Грюнтер ходил по городу независимо, пехотных, артиллерийских офицеров приветствовал небрежно, нехотя. У него уже была нашивка за ранение, да и потом, эмблемы и значки СС все-таки кое-что значили, вызывали косые взгляды. Втайне фронтовики считали охранные части СС второсортным сбродом, не одобряли их привилегированного положения, редко кто понимал службу в тылах на Восточном фронте, что такое неделями подряд выстаивать ночи где-нибудь в глухом местечке, вроде этой проклятой станции Россошь.

Адольфа Грюнтера из охранного батальона СС начинал остро интересовать русский город с трудным варварским названием — Ржанск, и потом он находился достаточно далеко от фронта, здесь уже наладилось какое-то подобие мирной жизни. Работали кинотеатры и комиссионные магазины, открылся офицерский ресторан «Золотая Ржана», были солдатские кафе, и особенно славился пивной бар фрау Марии Вихерн «Ариец» со свежим пивом и сосисками; Мария Вихерн была дамой предприимчивой и решительной, одной из первых немецких коммерсанток, она смело шагала за наступающей армией и снискала уважение не только оккупационных властей Ржанска, но и фронтовиков.

Говорили, что фрау Вихерн лично знакома с министром Розенбергом, и поэтому ей отдали в бессрочную аренду один из пивоваренных ржанских заводов; она привезла с собой из рейха своего управляющего и рецепты пива, и от клиентов не было отбоя.

Впрочем, никого не интересовало, как именно фрау Вихерн обделывает свои дела, главное, ее бар «Ариец» был всегда полон, его вспоминали потом и на передовой, и в госпиталях; заведение фрау Вихерн олицетворяло собой частицу Великой Германии, продвижение немецкой культуры на Восток. Здесь господствовала истинно арийская чистота и высокое понимание воинского долга, бар обслуживали несколько вышколенных светлокожих, светловолосых русских гретхен в коротких широких юбочках и наколках, с пухлыми коленками; фрау Вихерн в свободное время учила их необходимым немецким словам и песенкам и советовала не обращать внимания на тяжеловесные солдатские шутки и шлепки, потому что нет долга почетнее и священнее на земле: обслуживать доблестных солдат рейха выпадает счастье не каждому, ведь есть еще и тяжелые работы на заводах, на фермах, в концентрационных лагерях.

Фрау Вихерн нашла художника и повесила вывеску: светловолосый молодой великан с расстегнутым воротом мундира и пенящаяся кружка пива, пена ползла через край, молодой солдат белозубо хохотал, поднимая другой рукой автомат. В бар «Ариец» было приятно прийти, только здесь, да еще в офицерском ресторане-казино можно найти доброе, свежее мюнхенское пиво; добрым знакомым фрау Вихерн подавала и шнапс и коньяк, она со своим заведением пользовалась отличной репутацией, да и сама она, пухленькая, предупредительная, с круглыми ямочками и высокой прической, восседая за конторкой, являла собой доказательство незыблемости лучших устоев империи. Фрау Вихерн могла принять вместо марок и золото, в таком случае можно было рассчитывать не только на отдельный кабинет, коньяк высшего сорта, но и свежую девочку на одного, да еще и комнату в придачу наверху, с чистой постелью, где можно отлично провести ночь.

Адольфа Грюнтера не интересовала вторая, закрытая жизнь бара «Ариец», золота у него не водилось, но пиво ему нравилось: густое, темное, от первой кружки он даже захмелел, давно не пил настоящего пива, затем он взял еще кружку и порцию сосисок; сосиски дрянные, жесткие, как резиновые, отдавали химией, их делали здесь из дохлой конины, не иначе.

На стене, напротив Грюнтера, на ярко намалеванной оранжевым пивной бочке, восседал веселый толстяк крестьянин в башмаках и чулках с бантами, такие башмаки носили в прошлом веке в праздники ремесленники — это опять шло от доброй старой Германии, и Адольф Грюнтер ел сосиски, пил пиво и, глядя на толстяка на пивной бочке, отдыхал. Ему мешал только громкий разговор компании шестерых танкистов за соседним столиком. Они спорили о толщине брони, о вооружении и других достоинствах русского танка Т-34 и говорили о новых русских реактивных минометах, о примененных русскими недавно термических зарядах; Адольф Грюнтер хмурился, танкисты разговаривали чересчур громко, они мешали ему наслаждаться пивом. Потом, вспомнив, он глядел на них уже без всякого раздражения, уже с сожалением, ведь танкисты всегда разговаривают громче обычного в силу привычки. Грюнтер тоже слышал о русских реактивных минометах, но это ничего не значило, зато у русских почти не было самолетов, и зимняя неудача под Москвой — все-таки досадная случайность. Но фюреру следовало бы учесть эту русскую случайность. Больше всего Грюнтеру не хотелось сейчас возвращаться на эту паршивую станцию Россошь, кроме уродливых старых баб да солдат, там ничего.

Грюнтер расплатился с фрау Вихерн, попрощался, она не заметила, увлекшись разговором с высоким рыжим ефрейтором, — судя по всему, хлыщ из какого-нибудь штаба; Грюнтер вышел на улицу. Перед вечером распогодило, возвращаться в госпиталь было рано, он бесцельно побрел по улицам наугад; пожилая женщина, вышедшая ему навстречу из-за угла, быстро прижалась к стене дома и напряженно стояла, опустив глаза, пока он не прошел. Потом девушка, в платке, низко повязанном на глаза, торопливо перебежала на другую сторону улицы, мальчишка лет двенадцати выглянул из-за полуразрушенного каменного столба от ворот, и нырнул назад. О, эти русские, они в каждом готовы видеть врага и угнетателя. Грюнтер начинал ненавидеть старый русский город за его настороженность и враждебность, за невольное желание оглянуться назад, особенно в пустынном месте.

Он вышел на площадь перед городской управой — одно из лучших мест города, не пострадавшее от бомбежек, — старинный православный пятиглавый собор Крестителя, обрывистый берег Ржаны, густые, запущенные зеленые бульвары, здание шестиэтажной гостиницы, выстроенной перед войной, — сейчас комендатура.

Адольф Грюнтер хотел пойти назад, но чуть в стороне, на самом обрыве у виселицы увидел толпу и подошел посмотреть. Оказывается, вешали партизан: один — лет шестнадцати, с приплюснутым носом, со взглядом исподлобья, со связанными назад руками, отчего еще больше выпирала широкая, не по возрасту, грудь. Грюнтер перевел взгляд на пожилого, понурого, с длинными до колен обезьяньими руками, крепко стянутыми у локтей, за спиной, лицо заросло красной бородой. В рваной телогрейке на голом теле, без пуговиц, он светил голым животом и грудью. «Даже шерсть у него красная», — с невольной брезгливостью подумал Адольф Грюнтер. У него дрогнуло под глазами, когда повесили мальчишку, тот несколько раз в муке, беззвучно выгнулся всем телом, Адольф Грюнтер подумал о большой рыбе, попавшей на крючок и поднятой в воздух. Он досмотрел, как повесили второго, к виселице по указанию невзрачного гестаповца низенький шустрый человек в штатском прикрепил фанеру, на которой по-русски и по-немецки значилось, что эти «партизаны и бандиты казнены за порчу имущества Германской армии».

Адольф Грюнтер внимательно прочитал немецкий текст и отошел; пора было возвращаться в госпиталь; от долгого хождения он сразу заснул, и спал хорошо и крепко, а назавтра под вечер пришел в бар фрау Вихерн и, показав ей массивный мужской перстень с сердоликовой печаткой, получил бутылку отличного французского коньяку. Он отказался от комнаты наверху, и фрау Вихерн дополнительно отсчитала ему двадцать имперских и полсотни оккупационных марок; она предложила ему перелить коньяк в флягу, и он согласился.

— Благодарю вас, — сказал он вежливо. — Я посижу тут у вас еще немного. Через три дня мне возвращаться в часть, а у нас там нет ни такого пива, ни таких женщин, как вы, фрау Вихерн.

— О! — сказала фрау Вихерн польщенно и напомнила: — Сражаться за фюрера и Германию — великая честь.

Адольф Грюнтер четко щелкнул каблуками.

— Я рад служить такой женщине, как вы, фрау Вихерн.

— О! — опять сказала она. — Мой муж погиб на Восточном фронте, в прошлом году под Москвой. Говорят, он замерз в машине раненый. Я решила поехать сюда, хоть как-то заменить его.

— Ваш муж может спать спокойно, фрау Вихерн. Вы делаете очень много для германского солдата здесь, в этой варварской стране с ее грязью, партизанами и морозами.

— Отдыхайте, чувствуйте себя как дома, в нашей доброй милой Германии, — улыбнулась фрау Вихерн. — Если когда-нибудь окажетесь в городе, прошу в мой бар. Всегда рада.

Коньяк был в самом деле хороший: старый, устоявшийся аромат, маслянистая мягкость, и почти сразу в теле появилось ощущение теплоты и легкости. Адольф Грюнтер посидел, бездумно вслушиваясь в нехитрый мотив веселой тирольской песенки, выпил еще немного и, плотно завинтив флягу, вышел. Теперь стало совсем хорошо, и он решил еще выпить на берегу Ржаны, — чем-то притягивала эта река, от нее становилось грустно и спокойно.

Вслед за ним шла девушка, некоторое время он не оглядывался, затем остановился и стал закуривать; девушка, высокая и стройная, прошла, глядя в землю, в сереньком опрятном костюмчике из дешевой материи, шляпка, блестящая сумочка из эрзаца, тщательно вычищенная, с медными застежками.

Прикурив, Адольф Грюнтер двинулся за нею, там, где улица выходила на набережную, девушка открыла сумочку, близоруко прищурилась, что-то отыскивая. Дождавшись, когда Адольф Грюнтер поравняется с нею, она, не поднимая головы, сказала на дурном немецком языке:

— Грюнтер, нужно поговорить. Идите за мной в парк, пожалуйста.

Адольф Грюнтер, глубоко затянувшись, дохнул ей дымом в лицо, и она вспыхнула:

— Вы — нахал! Оставьте меня!

Грюнтер пошел вслед за нею, сразу трезвея и чувствуя кобуру пистолета. В сквере росли старые редкие пирамидальные тополя, каштаны, липы; он глядел на узкие плечи девушки, и она, уверенная, что он не отстанет и будет идти, не оглядывалась. Она остановилась у затейливой, старинной работы, чугунной решетки, местами разбитой. За рекой торчали крыши какого-то большого села в садах: ветер с реки шел мягкими, теплыми волнами, неся запахи согретой земли и воды.

— Я к вам от Карла из Санкт-Боллена, Грюнтер.

— Из Швейцарии?

— Конечно. Меня просили передать вам письмо, но беда, я его потеряла.

Девушка повернулась к реке спиной; Грюнтер не изменился в лице, только сразу отяжелели ноги, он их чуть расставил для устойчивости.

— Вот как, — сказал Грюнтер. — Очень хорошо, что Карл вспомнил обо мне. Жаль вот письма. Карл о вас тоже писал, я представлял вас много старше.

— Благодарю. Еще меня просили передать: помощь, о которой шла речь, может понадобиться в ближайшие дни. Постарайтесь не задерживаться в госпитале. Когда вернетесь в часть, вам дадут подробные инструкции.

Девушка забавно говорила по-немецки, не выговаривая окончаний, Грюнтер не выдержал и засмеялся:

— Не боится ли Карл из Санкт-Боллена, посылая письмо с вами? — спросил он. — Ваше безупречное произношение…

— Это не относится к делу, — резко оборвала девушка.

— А если у меня изменились убеждения? — сказал он больше для того, чтобы продолжить разговор и задержать ее подольше — девушка его заинтересовала.

Она была не из глупых и, подняв глаза, улыбнулась, он поразился детской прозрачности ее глаз.

— Следующий раз, если хотите, поговорим о ваших убеждениях, Грюнтер, а сегодня очень спешу. Мой аусвайс просрочен.

— Со мной вы можете считать себя в полной безопасности, фрейлейн.

Она снова подняла на него глаза, на этот раз без улыбки, и Грюнтер понял: свалял дурака, она сейчас протянет руку и попрощается.

Он привык сам определять границы своих отношений с женщинами, потому чувствовал себя задетым.

— Ступайте, фрейлейн, я пошутил, — небрежно кивнул он ей на прощанье. — И тренируйтесь в произношении.

Грюнтер глядел, как уходила девушка, строгая и высокая в своем тщательно отутюженном опрятном дешевом костюмчике и серенькой шляпке, надетой прямо, без всякой тени кокетства. Вероятно, хорошая строгая девушка; он отвинтил флягу и сделал крупный глоток. И коньяк очень хорош, он давно такого не пробовал. Вот настоящая цена простого золотого кольца, оно досталось ему…

Впрочем, кому какое дело, как оно досталось, совсем ни к чему думать сейчас об этом. О нем вспомнили, и ладно, через два с лишним года отыскали, и он сейчас бы дорого дал, чтобы узнать, как им удалось.

Вот тебе участь разведчика: он даже не может поговорить как следует с понравившимся человеком; ведь у него, немца, почти непреодолимая тяга к жизни этого народа, с которым его намертво связала судьба. Стены, окна, балконы — а что за стенами? Мир, которого он совершенно не знает, а ведь загляни он в него, станет значительно легче, а сделать этого нельзя.

В середине чистое небо с одной стороны, на юге, все в неподвижных облаках, слишком белых, ослепительно-белых; на западе облаков меньше, и под ними больно сияло маленькое, горячее солнце. Несмотря на близость вечера, солнце палило, Грюнтер повернулся к нему лицом и сразу услышал колокольный звон. Он зажмурился; вспомнил о времени, начинался воскресный вечер, и сквозь кожу пекло солнце, русское солнце, и откуда-то с неба падал редкий, торжественный звон.

31

Еще перед рождеством местное духовенство через бургомистра вошло к Зольдингу с прошением разрешить в городе православные богослужения, и Зольдинг, подумав и запросив нужные инстанции, дал разрешение открыть в городе три православных церкви, да еще в одной разрешил повесить колокола: большой и набор мелких — для веселого малинового звона в праздники. О возобновлении церковных служб пространно расписала газета «Свободный голос», а ведомство Геббельса по такому поводу организовало несколько передач по радио на Советский Союз, на Англию и приняло меры, чтобы новость попала в американские газеты. Отпечатанные миллионными тиражами листовки о «восстановлении религиозных свобод» немецкими властями разбросали далеко в советском тылу; Зольдинг, хорошо информированный о резонансе, только усмехался иронически — это была его единственная крупная удача в большой политике.

В тот же самый воскресный вечер, когда Адольф Грюнтер стоял и слушал колокольный перезвон, плывший над городом, у полковника Зольдинга был приступ тоски; вначале он хотел поехать в офицерское казино, потом передумал: он уже знал по опыту, бильярд не поможет, и коньяк тоже. Он все время жил в жестких рамках инструкций, его неотступно (по крайней мере, последние месяцы) преследовала мысль, что он не делает самого важного и нужного; эшелоны, госпитали, приходившие на отдых части, военные коммуникации, склады и прочее — все это смертельно надоело ему, и поэтому он охотно занимался, если представлялась возможность, операциями против партизан; в нем подсознательно, цепко жила мысль о своем загубленном незаурядном таланте военного мыслителя, это подтачивало его изнутри и отравляло даже сносные минуты тыловой жизни.

Уже под вечер он вызвал машину и двух солдат и поехал по городу. Он приказал ехать помедленнее; миновав неуклюжее приземистое здание бывшего государственного банка, до революции еще царского казначейства, а теперь — ржанской полиции, Зольдинг вспомнил приглашение штурмбанфюрера Герхарда Уриха поужинать сегодня вместе, но к черту! Урих не умеет пить, и потом — неинтересный человек, на войне, понятное дело, убивают, но к чему об этом так много и подробно говорить?

В одном месте Зольдинг увидел тоненькую девичью фигурку; он откинулся на сиденье, давно он не был среди женщин.

— Стой! — сказал он внезапно, и шофер, резко притормозив, испуганно оглянулся, полковник не любил неожиданностей.

Он остановил машину напротив трехглавой церкви святого Петра, здесь шла вечерняя служба, и из раскрытых церковных врат слышалось негромкое стройное пение. В двери то и дело проскальзывали старушки в темных толстых платках, некоторые с детьми. Зольдинг отвернул обшлаг мундира, до комендантского часа оставалось ровно полтора часа. Чужой и все-таки непонятный мир, чужая жизнь; Зольдинг помедлил и в сопровождении двух солдат вошел в церковь, в духоту, полную старух, нищих и калек. Переход от яркого солнечного света к душному полумраку вызвал тягостное ощущение скованности: подождав, пока глаза привыкнут, Зольдинг снял фуражку. За спиной как приклеенные торчали два солдата с автоматами, он хотел отослать их в машину, раздумал и стал рассматривать священника в тусклой парчовой ризе, с черной бородой и длинной лысиной со лба. Редко горели тонкие, от недоброкачественных примесей в воск чадящие свечи, из-под самого потолка почти вертикально падали отвесные столбы света, Зольдинг поднял голову и увидел во весь сферический купол раскинувшего руки бога, в облаках и молниях, в трепетном окружении святых и ангелов. Он перевел глаза на настенные росписи и сразу уловил непривычное взгляду непокорство тел, что-то более одержимое и фанатическое, чем он привык видеть в костелах.

Священник с самого начала заметил Зольдинга, но службы не прерывал, по церкви прошел шорох, и к Зольдингу повернулось одно, два, три лица, и он, как в церкви ни было тесно, остался один, один с двумя солдатами за спиной, незаметно вокруг него образовалось пустое пространство, и Зольдинг, медленно поворачивая голову, пристально всматривался в молчаливые, суровые старческие лица; были и молодые лица, но все женщины, женщины, женщины, женщины и старики.

— Во-осслави-и-ии госпо-ода бо-ога наше-его-о! — провозгласил нараспев священник, и опять перед Зольдингом оказались одни затылки, немые, каменные затылки, и ему впервые почувствовалась Россия — нечто огромное, безликое, глубинное, существующее отдельно от него; Зольдинг продолжал стоять прямо и неподвижно, с нараставшей в нем тревогой. Здесь все подчинено одному богу, — и невольно порождало спокойствие, безразличие к превратностям судьбы и терпение. Если подчинено богу, то он, Зольдинг, здесь ни при чем, что он может знать о молитвах и просьбах к богу собравшихся здесь людей, и бог ведь тоже объединяет… Зря он разрешил открыть церкви.

Зольдинг стоял, заложив руки за спину, казалось, не падают, а снизу уносятся ввысь столбы света, подпирая распростершего руки по всему подкуполью, беспощадного в своей страсти повелевать бога, и Зольдинг ушел из церкви со смутным, все усиливающимся беспокойством; оно не покидало его и на другой день, когда к нему сошлись и съехались на совещание все русские должностные чины в городе, а также приглашенные командир 67-й охранной дивизии полковник Гроссер, штурмбанфюрер Герхард Урих, начальник биржи труда Лейгер. Зольдинг плохо спал, но вышел выбритый, как всегда, начищенный и подтянутый, ответил на приветствия, присел за стол, перебирая рапорты, донесения, сводки.

Переводчик — красивый молодой малый из русских немцев, стал сбоку, рассматривал свои ногти; после неоднократной тщательной проверки через гестапо Зольдинг зачислил его на должность в комендатуру, ему нравилась молодость переводчика и его здоровье; Зольдинг с каждым днем все больше понимал по-русски, он лишь никак не мог овладеть произношением, и беседы с переводчиком шли ему на пользу.

Штурмбанфюрер Герхард Урих сидел возле окна, спиной к свету, он сел, чтобы его не могли видеть с улицы и чтобы ему самому хорошо наблюдать за всеми собравшимися, в том числе и Зольдингом. В бургомистре, бывшем скромном советском служащем в отделе планирования, правда, на одном из крупнейших в СССР Ржанском станкостроительном заводе, штурмбанфюрер абсолютно уверен. Во-первых, он немец по национальности, во-вторых, в свое время оказал немало крупных услуг империи, хорошо оплаченных; пожалуй, благодаря ему удалось столь тщательно очистить Ржанск, важнейший стратегический узел, от нежелательных элементов. А вот начальник полиции, Сливушкин, несмотря на крайнюю жестокость, полного доверия не вызывает. Есть у него в биографии провал, время с тридцать седьмого по сорок первый. Что он бежал из одного магаданского лагеря через Китай в Японию, конечно, факт установленный, но слишком это был удачный побег. Недавно совершенно точно подтвердилось, отец и мать Сливушкина расстреляны в НКВД, и его обращающая на себя внимание жестокость понятна, но все же…

День был солнечный, густые жаркие квадраты лежали на полу, в таком резком освещении все казались бледнее обычного, все, кроме Уриха. Урих всегда старался садиться спиной к свету.

Зольдинг выждал, пока все, успокоившись, стали глядеть только на него, и сказал:

— Господа! — Он придвинул большую папку с зелеными тесемками, поднял и положил обратно. — Вот здесь собраны донесения многих старост, из полиции, железнодорожных комендатур, командиров воинских частей, расположенных вокруг Ржанска. Все отмечают усиление деятельности партизан. Только последнюю неделю в самом Ржанске и особенно на железнодорожных путях Дневная Пустынь — Ржанск совершено одиннадцать диверсий. Произошло крушение двух поездов, в одном из крушений погибло сто пятьдесят солдат и офицеров.

Зольдинг встал, подошел к карте на стене; до этого она была закрыта занавеской под цвет стены.

— Вот — Ржанские леса. Очаг заразы — на сотни километров вокруг разносятся отсюда бациллы большевизма. По точным сведениям, коммунистическое подполье усиленно старается заслать своих людей в наши учреждения. Господа, я вас всех предупреждаю: никакой пощады! Партизанскую заразу искоренять со всей беспощадностью военных законов. Господин полицмейстер Сливушкин часто жалуется на подчиненных, говорит об их ненадежности. Вы подбираете людей сами, на что же вы жалуетесь, Сливушкин?

Переводчик успевал переводить в короткие паузы; всегда сдержанный, Зольдинг сегодня был явно не в духе, все видели, что еще немного — и он взорвется, вот только кто будет первым — неизвестно.

Первым оказался неожиданно бургомистр; штурмбанфюрер Урих перенес тяжесть тела с одного подлокотника на другой и с посветлевшими глазами все так же тихо слушал. Все-таки непонятный человек Зольдинг, кругом партизан на партизане, а он беснуется из-за водопровода. А почему, собственно, за это должен отвечать бургомистр? Да и зачем в первую очередь добиваться восстановления водопровода и канализации?

— У вас есть возможности заставить население работать, господин Троль, — чеканил Зольдинг, стоя прямо, делая упор на носки. — Порядок должен быть во всем без исключения. Даю вам месяц — водопровод должен работать. Это безобразие, воду возят из реки в бочках. Новый порядок! Мы, оказывается, не можем наладить даже водопровода, господин Троль! А вы, господин Сливушкин? Только за последнюю неделю семь дезертиров. Как вы объясните? А сообщаете в своих рапортах о каком-то благополучии! Предупреждаю, господа, я вынужден принять свои меры.

Зольдинг оглядел всех, сердясь на себя, замолчал. Выходить из себя — непростительная для офицера слабость, в любом случае непростительная.

Он поглядел в окно, эта сторона здания обращена на площадь; от солнца на его витых погонах остро вспыхнули золотые звезды. Зольдинг увидел сначала двух солдат, осторожно, стараясь не забрызгать начищенные сапоги, перепрыгнувших через лужу, потом проехала телега с бочкой, из нее торчало ведро, взятое на длинную деревянную рукоятку. Лошадь старая и с вылинявшей по весне, клоками, шерстью шла, тяжело, с натугой мотая головой.

Под конвоем провели группу женщин человек в пятьдесят, видимо, куда-то на расчистку…

Все надоевшее и чужое, чужая земля должна стать и станет покорной, и в этом будет и его доля. А кто вспомнит? Пожалуй, никто. Да и не нужно. Он честно служит своему народу, Германии, и уже одно это дает ему право чувствовать себя спокойно и уверенно.

Повернувшись, он пристально оглядел всех, от лица к лицу; ему хотелось одного: чтобы его поняли. В нем кипела холодная ярость против всех этих кретинов, которые или ничего не хотели, или не могли.

Под напряженными взглядами он молча вернулся к столу и опять стал брезгливо перебирать донесения, некоторые, желая сосредоточиться и прийти к какому-то решению, пробегал глазами. «На шоссейной дороге Ржанск — станция Сонь взорван мост на р. Берестянке. Пост разгромлен, шестеро полицейских после упорного боя убиты. 9 марта 1942 года…» «11 апреля 1942 года одним из партизанских отрядов (скорее всего, тем самым отрядом Трофима, о котором так много говорят) ночью был убит старшина Приреченской волости Николай Никифорович Тимофеев. Его казнили повешением, а на грудь пришпилили бумагу, где он был назван предателем и злостным мучителем народа. При казни присутствовало много жителей села Дутова, и даже были одобрительные возгласы, махание платками и шапками. И хлопанье в ладоши. Особенно старалась из бывших активистка колхозная и сельсоветская села Дутова — Ефросинья Панкова…»

Зольдинг взял еще одну бумажку, подробное донесение полковника Гроссера о бое с партизанами у железнодорожного моста через Ржану на участке Ржанск — Дневная Пустынь. И здесь партизаны успели взорвать мост, и только после подхода подкреплений из Ржанска отошли, потеряв убитыми пятнадцать человек.

Штурмбанфюрер Герхард Урих, наблюдая за Зольдингом с неприязнью простолюдина к аристократу, в то же время восхищался умением Зольдинга в нужный момент надернуть на себя маску безразличия и усталости, у аристократов притворство в крови, они, как фамильный герб, получили его вместе с наследством.

Штурмбанфюрер перевел взгляд на Сливушкина, тот беспокойно задвигался, и это разозлило Уриха; солнце припекало ему спину, и Урих, взглянув на жаркий квадрат паркета, зажмурился от темноты в глазах, перебирая в уме последние донесения и рапорты полицмейстера. Неделю назад Сливушкин доложил о реорганизации, по указанию гестапо, русской полиции на два отделения: политическое и криминальное — и увеличении штатов до сорока человек. И Сливушкин в это время думал об Урихе, о его последнем тайном распоряжении следить за бургомистром. За ним уследишь разве — жмот и есть жмот, мог бы в поощрительной премии, кроме трех килограммов мяса и одного килограмма крупы, дать еще ребятам хотя бы по килограмму соли. С одних ведь штрафов на рынке какие доходы получает громадные в городскую казну, а десять килограммов соли пожалел. А потом еще требует хорошую работу…

Зольдинг, прерывая мысли и Сливушкина и Уриха, сосредоточивая на себе внимание всех, сказал негромко, значительно, непререкаемо, словно огласил новый закон:

— Наша борьба беспощадна, господа. И в этой борьбе нет недозволенных средств. Такова воля фюрера. Я предупреждаю, каждый, кто усомнится, подлежит казни.

Зольдинг неожиданно вспомнил церковь, лица женщин, стариков, ризу священника, столбы пыльного света снизу доверху, до купола с богом.

— Прошу остаться полковника Гроссера, все остальные свободны. Господина бургомистра ждет у себя подполковник Ланс… — сказал Зольдинг, официально улыбнувшись подошедшему Гроссеру. — Вынужден снова огорчить, полковник, придется вам еще взять сто пятьдесят километров железной дороги. Иного выхода нет. Пожалуйста, вот карта, Гроссер…

Тяжелое солнце наполняло стекла в окне тусклым сиянием; от стен тянуло прохладой, шел обыкновенный рабочий день, но была своя значительность в каждом таком дне, — Зольдинг впервые подумал об этом, как о необходимости, без раздражения.

II

Зеленый шум

1

В конце мая ночи были короткие и пахли одуряюще, зацвели луга, в лесах готовилась к цветению липа, по тонкому медвяному запаху она угадывалась издали, хотя ее невзрачные мелкие цветы еще не думали раскрываться и были круглы, как орешки.

На этот раз Рогов шел в город неохотно, ему не хотелось надолго оставлять Веру, она ему не нравилась последнее время, не нравилось то, как она с ним стала разговаривать и держаться. Она привязала его к себе крепче, чем он думал, между ними не прекращалась борьба, измучившая обоих, в конце концов они пришли к совершенному отчуждению и, встречаясь, здоровались и проходили мимо. Только вчера он остановил ее, когда она шла к ручью с ворохом окровавленных, гнойных бинтов, худая и бледная от бессонницы. У нее были острые, сухие глаза.

— Ну что? — спросила она, не опуская корзины с бинтами. — Ты видишь, мне некогда.

— Ничего, за пять минут ничего не случится. Ты чего от меня бегаешь? Ведь мы муж и жена, зачем же людям на смех…

— Мы должны отдохнуть друг от друга, ты же сам видишь, мы с тобой измучились совершенно.

— Слишком много мужиков, можно выбрать? — не сдержался он, и она усмехнулась одними губами, по которым он так тосковал.

— Дурачок. Мне через верх и одного. Понимаешь, я устала от тебя, ты слишком много требуешь, тебе нужно все, все, это уже не любовь, это заглатывание. Ты пойми, я ведь человек, я не могу перестать существовать, перестать есть, пить, глядеть на людей…

— Почему я могу?

— Ты — мужчина. Наверное, у вас другая психика. Эта проклятая война все перевернула, люди привыкли убивать друг друга. Ты заметил, когда наша группа столкнулась с немцами, неделю назад, мы отбивали колонну с военнопленными и между нами и немцами металась лисица? Ведь по ней никто не сделал выстрела! Помнишь?

— Помню, — медленно ответил Рогов, как будто ожидая подвоха. Нет, эта Вера слишком сложна для него, скверно, когда женщина умнее. — Война, впрочем, не проклятая, а священная.

— Нет, проклятая, идиотская. Люди сошли с ума и убивают друг друга, как заправские мясники. Иногда мне кажется, что я задыхаюсь. Ты вот говорил о сыне… Зачем мне ребенок, если под такой же нож… Сколько их сейчас, сегодня ночью еще трое кончились…

— Кто?

— Зозуля, тот, помнишь, с таким чубом, весь рыжий, как золото. И двое из четвертой роты. Корыто, Маркин, этот все кричал, кричал…

— Успокойся, дай корзину, я помогу. Ты просто устала.

— Не надо, — сказала она, отодвигая его руку, и пошла, а Рогов стоял, глядел ей вслед и думал, что ей нужен сейчас кусок свежего мяса, горячего, свежего, хороший кусок мяса и двадцатичасовой сон, прямо на земле. Он впервые подумал, что это — богатство, и то, что он бессилен дать ей это, самое необходимое, приводило его в бешенство, самое последнее паскудство, когда мужчина не может дать женщине необходимое.

Он шел, угадывал направление чутьем, безошибочно, и все думал о последнем разговоре с Верой и перед самым рассветом почувствовал близость города по своей усталости, а не по каким-либо другим приметам — вокруг было все то же темное поле, но скоро он перешел знакомую дорогу с окраинами, огородами и садами, пробрался к нужному месту в Стрелецкой слободе — предместье города, названное так еще при Петре Первом. Здесь в домике старухи татарки, торговавшей на базаре всякой рухлядью, была одна из явок, здесь он пересидит день, отоспится в яме под сарайчиком, а в ночь уйдет в леса.

Он подошел к старой яблоне, опустился на колени и стал ощупывать землю; он сам почувствовал, как вздрогнули его руки. Старое ведро под яблоней стояло вверх дном — сигнал опасности, запрет оставаться в этом месте даже минуту, и тогда он как-то сразу почувствовал город и подумал, что отсюда он уже не сможет выбраться, потому что сил больше не было и трудно даже подняться с колен. Ведро стояло вверх дном, и он должен был взять сведения в другом месте, и он знал где, но это значило еще лишних полчаса. Следовательно, жизнь стоит полчаса. Круглая цена — пятачок, бублик. «Умер Дороня, — никто его не хороне; вынесли на улицу — собаки не едят, куры не клюют». Что еще за чушь? Конечно, горшок. А вспомнилось потому, что под рукой старое ведро вверх дном. К черту! Можно выйти за город, перележать в поле, а завтра с вечера все сделать. Но вот ведро, проклятое старое ведро стоит вверх дном. «Идет война священная…»

«Встань, Рогов, — приказал он себе. — По стойке смирно. Раз, два!» Он встал и только теперь заметил, что яблоня цвела одуряюще густо, на износ, как любят в пятьдесят. «Старая дура!» — подумал он с неожиданною яростью, сжимая в руке что-то мягкое, кажется гнилушку. Уже начались те самые полчаса, которые стоят жизни, его ли, другой — не важно. Они начались и идут, идут, идут, безостановочно, жестоко, он слышал, как они идут. «Пойду», — сказал он себе и пошел в другой конец Стрелецкой слободы, по садам и огородам, — на пухлых грядах с луком, огурцами, горохом оставались его следы, он знал, что они оставались, и перебегал от дерева к дереву, в одном месте на мгновение задержался, нагнулся, ощупью вырвал куст молодого луку и, чуть стряхнув с него землю, сунул в рот. Лук с землей был странен на вкус, но он его разжевал и проглотил и, пригибаясь, подошел к низкой времянке в саду, которая когда-то служила для хранения поспевших яблок и груш, прислушался, приподнял слегка доску и нащупал то, ради чего, собственно, шел и что должен был получить сегодня у старухи торговки. Это был всего лишь спичечный коробок, значит, есть шифровка, и ее надо, — как всегда, срочно доставить Кузину. Уж это ему не впервые. Вот так и бывает, несешь и сам не знаешь, что несешь. Кузин как-то говорил, что иначе и нельзя, связного в любой момент могут взять. Рогов сжал спичечный коробок в руке и, торопясь, не оглядываясь, пошел назад: далеко в поле можно было выйти глубоким оврагом, отроги которого начались прямо за огородом и садами Стрелецкой слободы, но небо уже светлело, и те полчаса, отведенные ему, кончались.

Он бежал, пригнувшись, он знал, что поступил глупо, пройдя от домика старухи торговки до другого условного места огородами и садами, а не позади их, и оставил следы, но вряд ли кто станет теперь в этом разбираться, когда и того получаса у него уже нет. Он не имел другого выхода, он выиграл день, а день — это много, и еще он выиграл те полчаса, нужные ему самому, необходимые, вечные. И он их, кажется, выиграл. Издали, в редком тумане, в таком вот согнутом положении его можно принять за большую собаку или за теленка. Только где сейчас есть телята? Впрочем, и этого не нужно, потому что он, кажется, выиграл; он нырнул в ложбинку, где можно было слегка разогнуться, и теперь можно было остановиться и перевести дух, но он шел и шел, и ложбинка становилась все глубже, и под ногами начинало чавкать — еще была весенняя сырость, а кое-где в углублениях стояла вода. Он оставил в огородах на грядках следы и теперь не мог остановиться, пока не уйдет километров хотя бы за десять до первой березовой рощицы, за которой будет безлесый прогал километров в пять, а потом болото в ольшанике, и уже потом начнется темный дубняк, переходящий километров через двадцать в большие леса. А сейчас ему просто нужно дойти до березовой рощицы, там, за ней, поселок Крякино в сорок домов и староста там собака, но ему незачем заходить в этот поселок Крякино.

Снизу из сырой глубины он понял, что взошло солнце, значит, он идет уже около часа, и сегодня будет хорошая погода, как и вчера; возможно, лишь под вечер соберется гроза. А почему бы ей не собраться и сейчас?

Когда над оврагом показались зеленые макушки берез, Рогов стал подыматься вверх по склону, заросшему кустами, его тянуло лечь, и если бы он лег, то сразу бы заснул, а ему надо было выйти наверх и осмотреться. Он вышел прямо в рощу, полную солнца, птиц и свежести, ярко пестрели кусты баранчиков, голубые лесные колокольчики проглядывали в сплошном разливе майской травы. Сейчас из деревень стараются не заходить в лес даже дети, все не тронуто. «Лягу вот там», — подумал он, отмеривая себе взглядом еще метров двадцать — двадцать пять вперед, до старой коренастой березы, окруженной дружным молодым ельником. «В елки, не заметят даже рядом». Он преодолел эти последние двадцать метров трудно, стиснув губы, ноги дрожали, ног не было, они передвигались, а он их не чувствовал, ног не было, вместо них было что-то дрожащее, противное, слабое. Потом, уже в елках, он никак не мог сесть, потому что ноги не слушались и не гнулись; он просто завалился на бок, вытягивая руку, и не слышал толчка о землю. Но он приказал себе, что это ненадолго, не больше двух-трех часов, и это он приказал себе, уже когда заснул.

Березовый лес стоял сияющий, светлый, весь утренний, старая береза, свесившаяся на заросли ельника зелеными, тихо струящимися ветвями, тихо-тихо дышала, на ее мутно-белой коре жил с северной стороны лишайник, он взобрался по стволу почти наполовину, эта старая береза давно уже перестала расти. А в эту весну на ней впервые высыпал один густой лист.

Рогов долго не мог проснуться и вместо двух проспал почти пять часов, его встряхнул резкий долгий грохот, ему казалось, что грохот пришел откуда-то из земли, и Рогов все равно не мог полностью прийти в себя, не знал, где он и что происходит (об этом он подумал еще во сне, когда неожиданный грохот ворвался в оцепенелый мозг). И потом, уже проснувшись, он все еще не мог открыть глаз, над рощей была гроза, и ветер гнул березы, и одежда на нем вымокла, и теперь казалось, что первый крупный дождь барабанит прямо по голому телу, выбивая из него последнюю усталость, смывая грязь и пот. Он лишь повернул голову лицом вверх, открыл рот и стал ловить и глотать воду, и в глаза ему сразу потекло, в уши тоже. Он подтянулся на руках и сел к стволу березы, по-прежнему не открывая глаз, но тут же, встряхнувшись, вспомнил намертво зажатый в руке спичечный коробок; по правилам надо было сразу прочесть и уничтожить. Он открыл его, чтобы взглянуть, не намокла ли бумага. Согнувшись, защищаясь от дождя, он развернул обыкновенный тетрадный листок, и у него на мгновение потемнело в глазах: после двух рядов торопливых цифр он ухватил короткие, неровные, обыкновенно написанные слова: «Срочно! Немедленно! Трофимову. Сегодня Зольдинг утром выступит во главе карательной экспедиции по Томашевской дороге на базу отряда. Большинство явок провалено. Связь прерывается. Уходите старой базы немедленно. У Зольдинга есть проводник, две тысячи солдат…» Подписи не было, очевидно не оставалось почему-то времени даже зашифровать все до конца, ах ты, чтоб тебя, кто мог подумать… ну, кто? Кто? Обрывок бумаги в косую линейку начинал расползаться от воды, это уже было не важно. Рогов поднял голову, стараясь определить, где солнце, в лицо хлестал дождь и мешал глазам, солнце не просматривалось, хотя он угадывал кожей лица, в каком оно месте. «Я проспал часов шесть-семь, — сказал он себе, — это тридцать шесть — сорок километров, я совершил предательство…»

Рогов вздрогнул, все-таки майский дождь холоден, и тело окоченело, хотя и посвежело после сна, а теперь эта безжалостная мысль возвращалась снова и снова и сразу обессилила его. Не хотелось двигаться с места, потому что там, по планам Зольдинга, все кончено, отряд уничтожен. Со стороны Томашевской дороги нет постов, там болота, и если Зольдинг пройдет там…

И тут Рогов вспомнил о Вере, еще несколько секунд он сидел неподвижно, забыв о дожде, только ярко сверкавшие молнии заставляли его досадливо морщиться и трясти головою. Он встал и пошел, все вокруг тонуло в дожде, прохладное и свежее. Можно было свернуть в сторону и через несколько дней добраться до белорусских лесов, затеряться там в каком-нибудь отряде. И почему он виноватит и казнит себя? Он бы все равно не дошел — до первых партизанских постов, откуда возможно подать сигнал на базу, километров сорок, он все равно не дошел бы. «Нет, врешь, — сказал он себе безжалостно. — Если бы сразу прочитал такую записку, дошел бы. Умер, но дошел бы, собака, добежал, дополз. У человека есть второе дыхание. Ты предатель».

«У тебя не было второго дыхания, это шесть часов сна за трое суток. Ты не мог больше идти».

«Ты должен был идти и дойти. Если ничто не задержало Зольдинга, отряд погиб».

Молния метнулась в старую березу рядом с ним, безжалостно раздирая ствол сверху донизу, выворачивая наружу белую середину.

Так же мгновенно, неуловимо, в уши больно ударил проникающий, как от взрыва мины, треск, его здорово тряхнуло, и во рту стало сухо от свежести, и в висках зашумела кровь. Он не остановился, некоторое время шел слепо, выставив вперед руки. «Еще немного, прибавлю шагу. Эх, черт, достать где-нибудь сейчас лошадь!»

Рогов не замедлил шага, лишь слегка изменил направление, уже через полчаса подошел к поселку, тому самому, в сорок дворов, где староста прослыл собакой. Теперь все равно терять нечего, он шел, как голодный зверь на манящий запах, ему нужна лошадь, все еще может быть по-иному, он знал, в поселке есть пять или шесть лошадей, есть староста и один полицай, рябой мужик Федот Рокосеев, вот только бы там не оказалось немцев. Был сильный дождь, очень сильный, собственно, сама гроза уже прокатилась дальше, а дождь лил и лил, и Рогов прошел прямо к избе старосты по раскисшему огороду и, не раздумывая, шагнул из сеней в комнату, оставляя за собой ошметки грязи. Староста и его семья (две дочери и жена) обедали — Рогову в ноздри ударил мучительно сытный запах горячих жирных щей и свежего ржаного хлеба.

— А ну отставить! — сказал он тихо, заметив испуганное движение старосты к винтовке, стоявшей от него метрах в двух, у лежанки, из-под которой выглядывала лысая голова теленка с большими, блестящими глазами. — Отставить, Артюхин, а то пришпилю на месте. — Рогов, не сводя взгляда со старосты, прошел и взял винтовку и облегченно вздохнул, ведь руку в кармане он держал для обмана; он никогда не брал в свои походы оружия. Рогов видел всех сразу: и испуганных девочек, и тяжело расплывшуюся книзу бабу, и Артюхина — крепок мужичок, сволочь, медленно, почти равнодушно, думал Рогов, и теленочек у него уже есть, значит, во дворе корова, щи со свининой хлебает. Черт, скулы воротит.

Он открыл затвор, скосил глазом: пять патронов на месте, все хозяйственно, за окнами сплошь падает вода, бежит по стеклам толсто, и от него уже натекла на пол грязная лужа.

У старосты нос кривоват, кончик загнулся в сторону вправо, и поэтому, хотя он испуган, с лица не исчезает ехидное, презрительное выражение.

— Всем сидеть на месте, — приказывает Рогов, берет с полки у двери краюху хлеба, засовывает ее за пазуху, под рубаху. — У тебя, хозяйка, видать, в щах мясо, — ты его заверни-ка мне.

От запаха щей, от голода у Рогова кружится голова, горло судорожно дергается, он принимает из рук насмерть перепуганной бабы большой горячий кусок свинины, выуженный ею из чугуна и замотанный в полотенце, и сует его туда же за пазуху; грудь сразу начинает согреваться.

— Всем сидеть на месте, — повторяет Рогов сипло, — если кто пикнет, я вашего кормильца на месте продырявлю. А ты, папаша, давай со мной, айда во двор на минутку.

Староста встает, беспомощно искоса глядит на жену, на лице у него обреченное выражение, он обдергивает рубаху навыпуск, хочет взять с лавки пояс. «Не надо, — приказывает Рогов. — Пошли».

Он отступает от двери и, почти упираясь дулом винтовки старосте в спину, выходит вслед за ним, через задние сени во двор, оплетенный хворостом, запах размокшего загоревшегося навоза сильнее дождя.

— Вот что, Артюхин, — говорит он. — Я сейчас возьму у тебя коня, а ты моли богу за нашу встречу. По всем законам тебя надо пристукнуть, чувырло, чтобы собственность не разводил, ну, да ты, я слышал, мужик разумный, хоть, говорят, и сука. Будешь на нас работать, слышишь? Если скурвишься, мы тебя из-под земли достанем и все твои потроха наверх вывернем. Слышишь? Второй раз с тобой уже никто говорить не будет, ты моему честному слову поверь.

— Ведь подневольно, братцы, — впервые обретает голос староста. — Кого хотите спросите, подневольно поставили, товарищ…

— Какой ты нам товарищ, дело покажет: дело знай, понял? Мне нужен сейчас конь, ты без него обойдешься, а минут через пятнадцать кричи на весь поселок: «Ограбили!» И винтовку я у тебя заберу, чтобы тебе, значит, совсем поверили. Сочини басню похлеще. А когда нужно, мы тебя найдем, только упаси тебя бог налево сработать, папаша. Седлай, седлай, или ты не согласен?

— Согласен, как не согласен, вы винтовку подальше, больно стукается. У меня бока-то не казенные…

— Казенные, Артюхин, казенные, — говорит Рогов, но винтовку все-таки слегка отводит и наблюдает, как староста седлает молодого низкорослого мерина, с кургузым крупом, упитанного и веселого. Мерин дурашливо пощипывает хозяина за плечо мягкими губами, и староста вдруг, выкатывая глаза, дико орет:

— Но-о, че-ерт! Я тебе…

Рогов от неожиданности вздрагивает, смеется.

— Потише, хозяин, — тут тебе не опера. — В голосе у него угроза, староста сразу сникает и испуганно косится на Рогова, которого с самого начала окрестил «сатаной».

— Потише, — ворчит староста, затягивая подпруги. — Потише… От ваших штучек-дрючек последнее время совсем облысел, у меня вон волос осталось как у бабы на титьке от всех этих ваших выкрутасов.

— Ничего, — утешает его Рогов. — Теперь мужчины рано лысеют, сейчас, понимаешь, папаша, слишком много на нашего брата баб. Давай, давай быстро, быстро, недосуг мне. Готово? Ну, теперь давай отойди. Я тебе поверю, когда приду второй раз. А если другой кто придет, вспоминай про своего коня, ты уж не обессудь, расскажи гостю все, что знаешь. Мерин-то ничего, идет?

— Хороший конь, — ворчит староста, прижавшись к стене сарая. — В два часа будешь, значится, где тебе надо, сейчас дождь перестанет.

— Открой ворота в огород… Вот так, а теперь отойди… Ну, ну…

— Не бойсь, не оману. («Не обману» — понимает Рогов и с места, сжимая бока мерину, берет рысью и, оглядываясь, видит неподвижную фигуру старосты, широкое белое лицо его бабы, выглядывающей из сеней.) «Не выдержала толстуха!» — беззлобно думает Рогов и неловко плюхается в седле, а у него за пазухой ерзает хлеб и мясо, оно еще не остыло, но есть некогда. Рогов исчезает в дожде, стоялый, береженый меринок идет галопом, взрывая копытами раскисшую землю огорода, затем начинается луг, и Рогов, пригибаясь к луке седла, приноравливаясь, понукает и понукает меринка. «Не дай бог какой ямины или кочки, каюк», — коротко думает он, вырываясь в поле ржи, доходящей коню до брюха, и замечает очищающееся постепенно небо, оно движется ему навстречу, и кое-где уже начинает проглядывать солнце.

Через два часа, бросив дрожащего мерина там, где должен был быть передовой партизанский пост, Рогов напрасно подавал условный сигнал — никто ему не отозвался, он выстрелил, прислушался — замолкший после выстрела лес опять начинал жить, но эта жизнь не имела никакого отношения к нему, к его мыслям, к его отчаянию. Он тупо опустился на землю и стал есть хлеб и мясо, он съел все и с тянущей тяжестью в желудке, пошатываясь, побрел от дерева к дереву. Потом он услышал далекие, тяжелые и редкие взрывы, он, скорее, даже не услышал их, а почувствовал подошвами ног через землю, и в этот же самый момент понял: все самое плохое случилось, и теперь он уже ничего не сможет сделать и ничем не сможет себя оправдать.

Забыв о лошади, все еще приходившей в себя, он пошел все глубже и глубже в лес, в одном направлении, ему нельзя было туда идти, но он шел, ничего не замечая вокруг; в нем осталось жить лишь одно желание, заглушившее все остальное, — идти и увидеть все самому, и это тоже больше от него не зависело.

2

Вера Глушова всегда волновалась, если Николай уходил на задание, а на этот раз она даже не заметила и только потом, ночью, обнося раненых водой, осторожно вливая ее маленькими порциями в пересмягшие губы, она вспомнила о Николае, ей было некогда — как раз начиналось ее дежурство, с утра до вечера, и ночью она совсем мало спала, за перегородкой храпел и вскрикивал во сне отец, и она, несмотря на усталость, никак не могла заснуть, и тогда ей хотелось, чтобы Николай был рядом, рядом с ним она тотчас засыпала, она не могла себе простить такой зависимости от него и ненавидела за это и себя и его. Ей казалось, что делать то, что делают они, — в такое время стыдно, но стыд исчезал, как только Николай оказывался рядом, и ей всегда казалось, что ему от нее нужно именно это, и больше ничего, потому он подчас груб и не может остановиться, и как-то даже ей пришлось испытать на себе силу его рук, когда она стала сопротивляться. Потом она плакала, он просил прощения и говорил, что любой из них может погибнуть завтра или на той неделе, или даже сегодня к вечеру, и если они любят друг друга, зачем им притворяться. В его словах она чувствовала правоту, но если ему всегда было с ней хорошо, сама она каждый раз, и с каждым разом все острее, начинала чувствовать раздражение, для нее все обрывалось неполным удовлетворением, и она, по неопытности, не знала, что это от чрезмерного нервного истощения, от бессонниц и недоеданий, от молодости Николая, от его нетерпеливости, и когда он спрашивал: «Тебе хорошо, Вера?», она всегда неизменно отвечала:

— Да хорошо, почему ты спрашиваешь? Стыдно ведь.

— Почему? — удивлялся он, и она думала, как он груб, нечуток и эгоистичен: и отец и другие замечали, что она все худеет, становится раздражительнее, мрачнее. Все в отряде знали, что они живут, теперь и отец знал, и Трофимов, и никто не осуждал их, хотя Рогову и завидовали, все называли Николая ее мужем, а отец как-то сказал о партизанской свадьбе, если чуть-чуть отпустит. И она все это поддерживала, а что ей оставалось делать? Одна из шести женщин на несколько сот здоровых, молодых мужчин, ей приходилось их, раненых и больных, обмывать и перебинтовывать, она их жалела, теперь уже по Николаю знала, как им трудно приходится без женщин, и уважала за сдержанность, с нею они ничего себе не позволяли, кроме шуток, правда заставлявших ее краснеть и отмахиваться. С ними нужно было поставить себя на определенное место, и она сделала это, и никогда не боялась; она знала, в ее отсутствие раненые безобразно шутят и рассказывают похабные истории. И правда, к ней никто не приставал, она же относилась ко всем одинаково ровно и внимательно, хотя были люди, которых она выделяла, например, белесого Вальку Шумилова, умного и очень вежливого командира третьей роты. Он никогда ее не тяготил, хотя попадался навстречу достаточно часто, она не придавала этому значения и разговаривала с ним охотнее и откровеннее, чем с другими, а позавчера, когда ушел Николай, она, отойдя на минутку от палаток с ранеными, чтобы отдохнуть немного от их стонов, сразу увидела Шумилова, точно он ее ждал, и это впервые бросилось ей в глаза.

— Здравствуй, Вера, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. Расстегнутый ворот рубахи был чист — она сразу обратила на это внимание, у него была крепкая широкая шея.

— Здравствуй, Валя. Голова кружится, надышалась эфиром…

Она подняла глаза и увидела, что он сейчас скажет то, после чего им неловко станет обоим и нельзя будет вот так встречаться и дружески разговаривать.

— Не надо, ради бога, не надо, — опередила она его, и у него напряглись скулы.

— Ты же его не любишь…

— Перестань, откуда ты это взял. Я люблю его и всегда буду любить, слышишь, никто тебя не просил соваться.

— Ты его не любишь, — повторил он угрюмо, туго натягивая ремень автомата, висевшего у него на шее. — Ладно, хватит, я ничего тебе не скажу. А я бы тебе много сказал, слышишь, много…

Она отвернулась и побежала к палаткам и знала, что он глядит ей вслед, глядит неотрывно, жадно, нет, нет, она не хотела этого, с нее достаточно одного, и вообще ей никого не надо. Это в конце концов оскорбительно.

На следующий день над лесами прошла гроза, дождь пробивал шалаши и палатки, тропинки превратились в ручьи. С утра несколько групп, получив задание, ушли на диверсии, и Шумилов ушел куда-то очень далеко, чуть ли не за двести километров лесами, по особому заданию Кузина в Белоруссию, но все это еще до грозы. Трофимов сидел в штабной землянке с Глушовым; перед ними, мотая руками, ходил начпродхоз отряда Почиван, в последнее время здорово переменившийся; даже Глушов как-то изумился этой перемене в бессменном начальнике милиции Поддубенского района.

— Война, война, — говорил сейчас Почиван, — ну при чем здесь война? Простояли на этом месте почти год, простоим, даст бог, и до конца.

— Именно «даст бог». А если не даст?

— Ладно, Михаил Савельевич, я предлагаю вскопать поляны и засадить их картошкой, помяните мое слово, летом немцы за нас серьезно возьмутся. Носа не покажешь. А тут, глядишь, все-таки какая-никакая продовольственная база.

— Почиван, ты серьезно?

— Серьезно, комиссар, куда еще серьезнее.

— А семена, а лопаты? Да и людей отвлекать от основного дела — нет, нет, не годится.

— А вы как думаете, товарищ командир? — обратился Почиван к Трофимову.

— Ну, Почиван! — отозвался тот весело. — Да ты в себе знаешь какие способности задавил? Быть тебе у Глушова после войны председателем самого передового колхоза. А? Ладно, шучу.

— По-моему, недельку можно было бы поковыряться, — согласился Глушов. — Где ты ее, эту картошку, на семя-то возьмешь?

— Уж мое дело, достану. И огурцов достану, — сказал Почиван, — и помидоров! Вы себе воюйте, а мне роту дайте — все будет! А потом сами спасибо скажете. Я уже поляну присмотрел, гектаров на десять. Землю копнул — черника, пальцы оближешь.

В это время в землянку и скатился один из партизан, и уже по его белому, как мел, лицу все поняли, что случилось что-то страшное, и Трофимов рванул со стены автомат.

— Немцы! Окружают! Немцы, товарищ командир, немцы!

— Молчать! — неожиданно заорал Трофимов, выбегая из землянки.

Но уже по всему лагерю рвались гранаты и стоял треск автоматов, мелькали зеленые пилотки и мундиры, и из санитарных палаток расползались раненые в белых повязках, и ржали кони, и кто-то в кого-то стрелял, не видя, не целясь, и ничего нельзя было понять. «Вот тебе и огурчики-помидорчики», — нелепо подумал Трофимов, бросаясь плашмя на землю, потому что краем глаза он успел ухватить вскинутый в него автомат, и, падая, успел дать короткую ответную очередь, как-то неловко из-под левой руки, и уже твердо зная, что попал, и уже больше не обращая внимания в ту сторону. «Ах ты, гад!» — сказал он зло, потому что в это время на него налетел другой немец, молодой и рослый, напряженно оскалив зубы, он бежал так быстро, что не смог остановиться, запнулся и перелетел через Трофимова, шлепнувшись о землю, и Трофимов сразу вертанулся в его сторону, животом по земле, и секундой раньше успел передвинуть автомат, и в ту секунду, когда глаза немца глянули ему в глаза и когда немец подволакивал автомат, Трофимов повторил еще «Ах ты, гад!», и немец еще раньше, чем Трофимов выстрелил, понял, что это конец, и закричал, и Трофимов выстрелил прямо в кричащие глаза. «Ах вы, суки! — повторял он бессмысленно. — Ах вы, суки!»

Не поворачивая головы и ловя на ствол автомата зеленые безликие фигуры, перебегавшие от дерева к дереву, Трофимов знал, что сзади у него уже есть кто-то свой, и кожей почувствовал, что это Павла. Коротко оглянувшись, увидев Павлу, стрелявшую из автомата, с каменным затвердевшим лицом, не удивился. Два десятка человек из роты Валентина Шумилова с тягучим ревом и матюгами, метнув несколько гранат, бросились прямо в их разрывы, и, кажется, с десяток человек проскочило, но через несколько минут по яростному разнобою человеческих голосов и автоматной хлестне Трофимов понял, что люди из роты Валентина Шумилова напоролись на вторую цепь окружения, и у него впервые мелькнула пронизывающая, дикая мысль, что отряд погиб, и самое главное, все это нелепо, неразумно, не укладывается в сознание. Этого не могло быть, и это случилось. Как оказались немцы здесь, в глубине, и ни одна линия постов не дала знать, а ведь их четыре? Трофимов подумал о воздушном десанте, но и за воздухом следили, и потом, это вообще было невозможно — выбросить с воздуха такое большое количество солдат незаметно, леса и подступы к ним, особенно со стороны Ржанска, находились под постоянным наблюдением, ведь такую карательную экспедицию нельзя подготовить незаметно — в городе тоже были свои, в самых неожиданных для немцев местах, и потом Трофимов понял, что нужно заставить себя перестать думать обо всем и сосредоточиться только на происходящем сейчас на базе, и нужно успеть хоть что-нибудь сделать. Вокруг него уже собралось человек тридцать, и он все время чувствовал присутствие Павлы, но их забрасывали гранатами, и Трофимов стал ждать того момента, когда можно будет прорваться. «Продержаться — суметь продержаться до темноты, — думал Трофимов, — оставшиеся в живых люди должны хоть немного прийти в себя и собраться в одно место». Трофимов надеялся лишь на лес, на мотоцикле не поедешь, все зависит от быстроты собственных ног, немцев много, но все равно через три-четыре часа ночь, только продержаться.

К штабной землянке пробилась группа партизан человек в тридцать из четвертой роты, они переметнулись отчаянно дерзким броском и рассыпались вокруг штабной землянки, и сразу стал заметней центр боя, это почувствовали и немцы и партизаны; к Трофимову подполз Глушов.

— Давай решайся, — услышал Трофимов голос Глушова. — Слышишь, Анатолий, через час нас здесь всех перещелкают!

Трофимов ткнулся губами в землю, прямо перед ним хлестнула очередь, и по щеке ему жестко брызнула земля; так могли стрелять только с высоты, с дерева.

— Рано, — отозвался он, отползая чуть назад. — Подождем, бой рассыпался, может, еще кто вырвется.

— Смотри, — опять сказал Глушов хрипло. — Тут раздумывать некогда, решать надо. Здесь именно твое решение нужно.

Глушов со злостью передвинулся, острый сучок колол бок. Впервые за много лет Глушов чувствовал себя вполне здоровым; сначала он все боялся свалиться, но приступов уже не было месяцев пять, с декабря сорок первого, пожалуй, когда он поехал с Почиваном в один из районных городишек добывать наборные кассы и они едва не попались, полицаи гнались километров десять, и только наступающие сумерки да глубокий снег заставили их отстать; все десять километров вполне прилично пробежал на лыжах, да еще подгонял взопревшего Почивана; только один раз сердце закололо, он думал, не отпустит; он бежал с тяжелым грузом в заплечном мешке и всем ртом хватал обжигающий гортань воздух, тоскливо ждал: вот сейчас, вот в следующую минуту. И когда уже темнело в глазах и сжимало грудь, он приглушенно выругался, еще раз назло себе оттолкнулся палками, чтобы проехать лишние пять-шесть метров, и с изумлением почувствовал, что ничего не случилось, он по-прежнему бежит, и дыхание стало свободней, и темнота уходит из глаз. И вот сейчас, лежа рядом с Трофимовым, Глушов испытывал не только растерянность от неожиданности, но и — ярость: все, все с таким трудом организованное рушилось.

Глушов отлично понимал Трофимова; и, однако, необходимо было решать немедленно.

— Не жди, Анатолий, не жди, — настойчиво сказал Глушов, досадуя на себя, что уже упустил, колеблясь, минуту или две.

И оттого, что Глушов как бы угадал его мысли, высказал то, о чем он и сам думал, Трофимов теперь уже отчетливо понял, что все кончено и отряд погиб. Он должен довести дело до конца, а потом, если останется жив (он не хотел оставаться живым), встать и сказать: «Судите меня. Я — командир, отвечаю за то, что случилось. На мне нет вины, но мне нет и оправдания. Расстрел — лучшее, чего я достоин». Решать? Хорошо. Сейчас он должен довести дело до конца. Передать по кругу — срываться всем сразу к ручью — там ольшаник, густые заросли, всем, у кого есть гранаты, передать их сюда первым десяти. Их нужно бросить сразу, в один мах и сразу вперед. Действовать каждому самостоятельно, собираться потом у Попова родника. Как нарочно уже полмесяца пропадает где-то Батурин, зачем-то понадобилось ему, к черту, в Смоленск, сколько он там теперь пробудет? У него оборвалась какая-то цепочка, а тут все к черту разлетелось, кто знает, будь он это время здесь…

Среди взрывов и густого рева автоматов слышались вопли обезумевших раненых, их еще не всех пристрелили, и они ползали среди палаток и землянок, ища укрытия, и Трофимов заколебался. «А Вера, Павла, Глушов? Девушки здесь?» «Ну, хорошо». «А совесть, Глушов?» «Совесть в том, чтобы не погибли все». «Не теряй времени, с каждой минутой нас остается меньше». «Все готово, пора, слышишь, командир, пора». «Мы можем наткнуться на вторые цепи, комиссар». «Мы вообще можем ни на что не наткнуться, командир».

— Ребята, давай! — крикнул Трофимов, опять коротко оглянувшись на Павлу и заранее готовясь для прыжка, быстро и твердо уставил колени и ладони в землю, и хотя это была секунда, короткая, как смерть, Трофимов оторвался от земли и рванулся вперед, еще раньше, чем разорвались гранаты, но они все-таки разорвались, и он видел, как падали вокруг него, и он тычком, дулом автомата сунул накоротке в чье-то искаженое чужое лицо, и завизжал от бешенства, оттого, что ему все равно, он рвал голосовые связки, отбиваясь ногами, автоматом, головой, и все бежал, видел затылки и спины своих и лица, приплюснутые от касок лица чужих, в него стреляли в упор, и он знал, что они не попадут, потому что ему было все равно, и он хотел, чтобы в него попали.

Через полчаса полковнику Зольдингу доложили, что все окончено, ведется преследование прорвавшихся партизан, началась прочистка леса в окружности, пленные построены, убитые сложены в одном месте, оружие собрано.

— Пленных взять с собой. Всех, вплоть до раненых, — сказал полковник Зольдинг, приказал взорвать землянки и выходить из леса.

3

Их было четыреста восемнадцать, осталось тридцать семь, один умирал, раненный в шею и грудь, пятеро еле шли. Еще пятьдесят восемь человек были на заданиях, возможно, человек тридцать еще вырвалось. Итого потери — триста. Или около того. Они перестреляли собак, выпущенных за ними в погоню, но их всего тридцать семь из четырехсот восемнадцати, и один умирает. Завтра немцы возобновят погоню, но завтра будет поздно, они перейдут Совиное урочище — и через день будут на своей запасной базе, к которой вообще невозможно подступиться, но с которой и работать трудно — слишком глуха и непроходима местность на много километров кругом.

Они шли длинной цепочкой, умирающего несли по очереди, часто сменяясь, умирающий то приходил в себя, то опять терял сознание и, начиная бредить, все время кричал:

— Машка! Машка! Думаешь, лучше меня найдешь? Не веришь? — скрипел он зубами. — Я все одно узнаю, все одно узнаю, от людей не спрячешься.

Время от времени, подходя к нему, Вера видела его белый сохнущий лоб; она знала, он умрет с минуты на минуту, и ей было страшно, что он никак не может простить какую-то Машку. «Кто она — жена?» Она только знала, что этот парень из Поддубенок и что ему двадцать семь лет. Она ничем не могла помочь ему, она ничего не умела, единственного в отряде врача убило вчера на ее глазах, автоматная очередь хлестнула его по лицу, и оно стало вспухшим, черным, лучше бы и она там осталась, нельзя больше жить после случившегося. А фельдшер тоже, что он, ничего ведь у него нет. Женщин осталось всего три. Павлы не было, видно, она шла где-то впереди, разделяя с мужчинами наравне и самую тяжелую ношу, и первую опасность. Так она поставила себя с первой минуты, так было и вчера во время боя, так было и сейчас, во время отступления. Впереди Веры все время покачивалась низенькая фигура остриженной по-мужски коротко Оли Алатырцевой в брюках и в мужской рубахе. Оля была с автоматом, когда она успела его схватить?

Вчера вечером эта девчушка призналась ей, что без памяти влюблена в Федю Астахова из группы подрывников, но он никогда, слышишь, никогда этого не узнает. Он действительно теперь никогда ничего не узнает, и Вера удивилась, как много подробностей успела она запомнить — изнуряющих, ненужных подробностей, проходило время, и они начинали давить, и ползущие из палаток раненые, и те, кто не мог ползти, умершие в палатках, этот самый Федя Астахов! Она видела, как у самой его головы взорвалась граната, а потом эта худенькая девочка все допытывалась у нее: «Ты не видела, не видела? Он еще придет, он такой, он не может, его нельзя убить, нет, нет, нельзя».

«Конечно, он отыщется, — сказала Вера. — Обязательно отыщется». Она не знала, права ли она, оставляя этой девочке, похожей на подростка, надежду. Но это единственное, что она могла ей оставить, другого у нее не было. И вообще исчезла черта разумности. Люди стали нищи, у них отобраны дорогие привычки, капризы, вещи, все, вплоть до минуты спокойного сна, до возможности вымыться и не спеша причесаться. У них отобраны дети, книги, дома, жены, мужья, у каждого из них отобран он сам. Это когда-нибудь кончится, люди привыкли верить, но как можно верить, если ты это не ты, и все темно кругом, и мы идем, идем, идем в этот темный молчащий лес, как автоматы. Куда? И Трофимов, и отец, и Соколкин не знают куда. Соколкин тоже жив остался, только нет теперь рации, он не успел ничего передать. Когда она сошлась с Николаем, отец долго не мог подступиться, все вертелся кругом да около, смешные эти отцы, они воображают, что могут от чего-то оградить, предупредить: они ничего не обязаны, глупо предупреждать, что после того, как садится солнце, наступает ночь, глупо и не надо. Это каждый в свое время узнает сам. «Знаешь, в наших условиях, если появится ребенок…» Очевидно, это было самое трудное, и до этого разговора она совсем не думала о ребенке, что ж, она восприняла его слова как очередную преграду.

«Ребенок? Почему ребенок? Что, человек и за это обязан платить?» У нее не могло сейчас появиться ребенка, она была слишком бедна, худа, измучена. Зачем ей ребенок? «Если сын, то пусть будет Ваней», — сказал как-то Николай. Ничего у тебя не будет, Николай. Ни Ивана, ни Степана. Просто я была одна в отряде, а ты был настойчивым и бесстыдным, и мне надоели нравоучения отца.

Когда у нас это случилось впервые, понимаешь, впервые, я скрыла от тебя, тебе было хорошо, а мне хотелось плакать от досады, по-прежнему оставалось ощущение полпути, и каждый раз, встречаясь с тобой, я ожидала чего-то большего, неизмеримо большего, и это росло. Я просто привыкла к твоему телу, большому, сильному, но мне никогда не было с тобой хорошо до конца, все хотелось чего-то еще и еще. Три дня назад это казалось таким важным, и я злилась, когда ты ушел на задание, а сегодня уже нет отряда, есть три десятка уставших до смерти, раздавленных и озлобленных людей, и мы, возможно, больше никогда не встретимся с тобой, Коля. Я буду вспоминать тебя большого, жадного и когда-нибудь, если останусь жить, может, узнаю секрет твоей жадности — ведь это значило для тебя много больше, чем для меня.

— Умер. Эй, эй, ребята, передайте там — скончался. Остановиться бы.

«Кто это умер? Ах да, этот парень из Поддубенок, он все не мог простить своей Машке. Умер? Да, умер. Вот взял и умер. Совсем просто, взял и умер. Вот уже темно, и под ногами давно чавкает болото, он взял и умер на болоте, и его нужно опустить в воду».

— Идти дальше, через полчаса должно быть сухое место.

Передали по цепочке команду двигаться дальше, понятно, умирать на болоте нельзя, мертвый должен быть похоронен, а могилу можно вырыть только на сухом месте. Все правильно. У людей неотъемлемым осталось одно, они могут умирать где угодно, даже на болоте. Слушай, Оля, подожди, Оля, дай я попаду тебе в шаг. Ты не устала? Так хочется лечь прямо в грязь и больше никуда, никуда, никуда… Оля, ты мне рассказывала, что у тебя три сестренки и еще братишка, но все они меньше тебя, и поэтому тебе дали повестку в Германию. Так хочется лечь и больше ничего не делать, понимаешь, ничего, только лежать.

— Что ты, Вера? — спрашивает Оля, худенькая, как подросток. — Ты о чем? — И Вера чувствует тонкие пальцы Оли, чувствует, как та трясет ее за плечи. — Проклятые, — Оля давится слезами, — проклятые, проклятые, клянусь, я их буду убивать, буду, буду!

— У них тоже матери есть, и дети, они тоже кому-то нужны.

— Никому они не нужны, будь они прокляты, никому они не нужны. Да что с тобой, Верка? Николай вернется, это же такой парень, да он сквозь стену пройдет. Что с тобой, Вера? Господи, у тебя температура, ты вся горишь. Когда мы только остановимся? Ты знаешь, меня хотел схватить такой верзила, я бежала на него, а он даже улыбался, губы у него такие большие, он улыбнулся, ты понимаешь, он глядел на меня и улыбался. Я застрелила его в упор, он еще улыбался, а я его застрелила. Он, наверное, хотел сделать со мной такое гадкое что-нибудь, у него это на роже было написано. Противная рожа, с большими губами, на лоб волосы свисли, примокли.

— Ты это в первый раз?

— Что?

— Застрелила, в первый раз?

— В первый… Господи, я сама не хотела. А потом застрелила, меня Федя выучил стрелять, а автомат я взяла, как из палатки выбралась, не с выхода, а с другого конца поднырнула. Гляжу, а тут уж полно лежит, а я, как жучок, ползком, ползком. Господи, как я их ненавижу! Что бы он со мной сделал? Я бы кусалась, ничего бы он со мной не сделал. Ты чего молчишь, Верка? Ты не молчи, ногам легче становится, ей-богу, легче. Смотри, легче, в ногу легче идти, давай — раз! два! А Тоську Ветрову у меня на глазах, слышишь, прямо в живот, господи…

«Плачь, плачь. Через полчаса мы будем хоронить того из Поддубенок, который все не мог простить свою Машку. Интересно, что сейчас отец? А Трофимов? А Павла молодец, гранаты бросает, как мужчина, и стреляет, как мужчина, скупо, редко. Так и хочется лечь и больше не вставать, сильные все-таки мужчины, как они могут идти, да еще тащить на себе труп. Умершие, говорят, очень тяжелые, куда тяжелее живых.

А зачем? Не все ли равно, где его хоронить? Матросов хоронят прямо в море, зашивают в брезент — и в воду».

— Вера… Не отставай… Ты знаешь, он улыбается, а я ему р-раз… Прямо, прямо в упор…

— Тошнит, не могу, о-ой…

Вера взялась за живот обеими руками и осела, потом завалилась на бок, и Оля испуганно присела рядом.

— Что?

— Тошнит, все прямо наизнанку… И боль, боже мой, ох, сил нет, ты иди, иди, Оля.

— Да ты что, ты не думай, скоро дойдем. Вера, Верка, Верочка…

— Ладно, ладно, иди, Ольга, я вот полежу немного и догоню.

— Нет, ты что? Да ты что?

— Я что? Ничего, ничего. Не могу идти. Не хочу. Тошнит, прямо выворачивает наизнанку.

«Ну чего суетится эта смешная девчонка? Застрелила того, кто ей улыбался? Вот опять! Да отвернись ты, Олька, как тебе не противно. Сейчас станет легче. Сейчас пойду, вот я уже иду, видишь, я уже иду. Да, уже в третий раз не пришли месячные. Боже ты мой, о чем я думаю, с ума сойти. С ума сойти. Все давно сошли с ума. Оля, позови, пусть придет отец. Нет, нет, не надо, я пойду, я пойду. Да, да, помоги мне встать… Да что это со мной? В глазах все темно… Не надо, тише. Вот сейчас постою и пойду. Ну, верь мне, пойду. Вот, я уже иду, ты смотри, иду, раз, раз. Ты думаешь, это болото когда-нибудь кончится? Ты думаешь… Правильно, ты видишь — земля уже суше, вот, вот, правильно, правильно, уже можно хоронить мертвых, потом, потом, завтра, им все равно, а сейчас спать, всем спать, сидеть на земле, просто сидеть и спать, спать можно и сидя, так вот, сидеть и спать. Да, ничего не надо под голову. Земля — лучшая на свете подушка. Куда ни ляжешь, везде удобно.

Вот правильно, всем спать, всем без исключения, потому что уже пришло утро, совсем настоящее утро, и идти дальше нельзя».

4

Их осталось всего тридцать один человек, способных продолжать борьбу (двое раненых скончались от потери крови на второй же день после перехода на новое место, один был очень тяжел, еще двое начинали медленно приходить в себя), а база была рассчитана на четыреста, и три дня они только и делали, что ели и спали, спали и ели. И лес здесь другой, густой, темный, угрюмый. Там рос больше дуб и сосна, а здесь — сплошное море осины, березы, мощные массивы ели, по низинам, по берегам ручьев и речек — ольха, тополь, ивняк, но километрах в трех массив старого — в несколько столетий дуба, — там выше и суше, но место под запасную базу специально выбрали в глухомани, чтобы не привлекать лишнего внимания. На четвертый день Трофимов выслал на месторасположение старой базы разведку, к тому времени должны были начать возвращаться диверсионные группы, их нужно было встретить и проводить на новое место. И похоронить семнадцать повешенных партизан, попавших в плен ранеными; их повесили на опушке, и об этом в отряде Трофимова уже знали; немцы повесили часть раненых, тех, кто не мог самостоятельно двигаться. Нужно было собрать всех, кто остался в живых, а потом уже принимать какое-то решение. И через пять дней, когда все оставшиеся в живых сошлись, Глушов собрал, по требованию Трофимова, партийное собрание. Их осталось еще пятнадцать коммунистов, и они сидели вокруг палатки, хмуро курили, время от времени прихлопывая надоедливого комара.

Трофимов стоял, наклонив голову: он часто думал, вот так стоя и глядя в землю, и все это за ним знали. Валентин Шумилов курил и старался не глядеть на Трофимова; его группа вернулась с диверсии только вчера, и он еще не привык к мысли, что столько людей погибло. Шумилова сейчас раздражала эта склоненная голова Трофимова, его затянувшееся молчание, в Шумилове, как и в других, говорила сейчас надломленная вера солдата в своего командира, и поэтому то, что раньше было незаметным, сейчас лезло в глаза, вот даже такая привычка Трофимова — думать, наклонив голову, ставилась ему в вину. Трофимов не знал этого, но если бы и узнал, пожалуй, эта мелочь не задела бы его; только сегодня утром спорили с Глушовым, и Глушов наотрез отказался поддержать; если бы не выдержка его, Трофимова, хоть бери засучивай рукава — доказывай свое кулаками. Нет, Трофимов не согласен с комиссаром, военное время военным временем, а разговор такой нужен, и в этом разговоре должны были участвовать все, не только коммунисты, но и беспартийные, он даже угрюмо процедил, что кровь, которую они отдают, — одного цвета и у тех и у других. Сейчас он стоял, глядел в землю и думал о последних словах Глушова, что война есть война, здесь не место личным эмоциям; война — это беспощадное подавление и своего «я» и тысяч, миллионов других «я», война — это вынужденная, железная необходимость делать то, чего не хочется и что, в основном, противоестественно человеку и его природе.

Трофимов поднял голову.

— Коммунисты, — сказал он медленно, обводя глазами хмурые лица. — Коммунисты, — повторил он, вкладывая в это слово ту интонацию, которая заставила Михаила Савельевича Глушова внимательно оглядеть собравшихся: Кузина, Почивана, Шумилова и других.

— Коммунисты, — в третий раз произнес тихо Трофимов, — когда человек, которому вверены сотни судеб, не оправдывает возложенной на него ответственности, он должен уйти. Я слагаю с себя командование отрядом, я чего-то не смог и проморгал. Вы имеете право не доверять мне и судить меня по всем законам военного времени.

— Снова ты, Трофимов, — поморщился Глушов, — тут поглубже разобраться надо. Зарвались, недооценили этого фон Зольдинга, стерву. Я уверен, неспроста это. Пока не найдем причину, мы ни от чего не гарантированы… Вот о чем нужно подумать.

— За это я и отвечаю больше других, — сразу и так же тихо ответил Трофимов.

— Стоп! — как-то сразу взорвался Глушов, вскочил с места и, подойдя вплотную к Трофимову, быстро спросил: — А ты как хотел? Как трудно — сразу в кусты? А позволь тебя спросить, почему именно в этот момент ты решил уйти? В чем дело? Здесь все коммунисты — ты сказал в разговоре со мной, что предательство налицо. Ты командир, Трофимов, партия тебе доверила, и ты будешь командовать. Но и ты тоже должен пройти проверку.

— К черту! — внезапно вскочил на ноги Шумилов. — Мы не должны озираться друг на друга, как звери. Мне нужна уверенность, что рядом и сзади меня товарищи, а не иуды. Как я пойду на задание, если я не буду знать, кто у меня за спиной?

— Кто тебе давал слово, Шумилов?

— Да он его сам взял, — буркнул один из партизан.

— Давал, давал… чего тут давать! Пусть высказываются, как думают. Не бросать же винтовки, раз фриц нас перехитрил единожды.

— Оптимист, — засмеялся Почиван невесело. — Единожды… Он нас, этот фриц, и в хвост и в гриву второй год кряду. Прав Шумилов, нельзя так воевать, друг на дружку оглядываться: а как бы того, не в затылок. Вот что, Михаил Савельевич, меня ты знаешь пятнадцать лет. В чем, в чем, а здесь я уверен, — Почиван повел рукой, — здесь предателя нет. Коммунисты — ядро отряда, и мы должны повысить бдительность. И не прав товарищ Трофимов, никто не снимает с него вины, ни с него, ни с себя. Все мы виноваты в случившемся, во всяком случае, мы обязаны были иметь посты со всех сторон, и на Ржанских болотах тоже. Нас должны были предупредить. Считаю, нужно в первую очередь проверить разведку, свою разведку. Больно нескладно у нас получилось. Как это, самые важные сведения доходят до нас слишком поздно.

Почиван поглядел на Рогова, но тот сидел, ссутуля плечи.

Встал Кузин, и Почиван словно ждал этого, вполголоса, длинно выругался, и все стали глядеть на Кузина. Тот, ни на кого не глядя, долго стоял молча, и кто-то недовольно кашлянул.

— Здесь винят разведку, — сказал Кузин, — но Рогов тут ни при чем, взяты наши связные в городе. Тут одно из двух: или по неосторожности кто-то засыпался и не выдержал пыток, или… что страшнее… провокатор действует среди нас.

— Разведка у нас ни к черту, душу из нее вытрясти нужно, из такой разведки.

— Почиван! — остановил его Глушов. — Тебе дали высказаться, дай и другим. Партийное собрание не базар, — его тоже задели слова Почивана о разведке, и еще он неприязненно думал о Батурине. Действительно, какого черта он тут болтается? Исчезает куда-то по целым неделям, вот и сейчас отсутствует. Какие ребята головы сложили, а он где-то шастает. Нет, тут что-то не так, надо запросить Москву, связаться с Коржем. Какие еще дела могут быть важнее? Хороши работнички, расстреливать таких надо на месте, невзирая на чины и ранги. — Говори, Кузин.

После вспышки Почивана Кузину хотелось на все плюнуть и сесть на свое место. Он с тоской думал, что ни один человек из сидящих здесь его не поймет; никто не может ему простить, и он все равно, хочет он или не хочет, должен молчать о самом главном и принимать на себя удары и обвинения до тех пор, пока это будет нужно.

Разбирая работу каждого разведчика, Кузин думал, что разбита рация и нужно выходить в эфир — и самое главное, как там Скворцов, что у Скворцова? Москва требует свое, это сейчас задача номер один, и если у Скворцова сорвется…

— Что ты все по личностям толкуешь, мы их и без тебя знаем, — опять не выдержал Почиван. — Надо было своевременно позаботиться о передатчике в городе…

— Перестань, Почиван, — поморщился Глушов. — Тебе вынь да положь, вспомни, как впятером начинали, кабана делили. Они с неба не сваливаются, передатчики.

— Мы должны изменить тактику, — вскочил горячий Шумилов. — Нужно создать несколько баз и превратиться в кочевников. Притом переходить всегда неожиданно; никто, кроме двух-трех человек, не должен заранее знать. Мы по-домашнему зажили — не хватает только жены в постель, вот что я думаю, товарищ Глушов.

Собрание шумело, говорили все сразу, стараясь перекричать друг друга, — тут Трофимову пришлось убедиться, что Глушов был прав, когда говорил, что собирать именно сейчас собрание не имеет смысла, что сейчас такой момент, когда должна чувствоваться одна воля, что он, Трофимов, именно сейчас не должен был показать своей растерянности. И хотя с Глушовым они во многом расходились, Трофимов оценил его трезвый практический совет, позволяющий верно учесть психологическое состояние людей в такой сложный момент. Трофимов с внутренней тяжелой тоской оглядел хорошо знакомые хмурые лица, живым сейчас, пожалуй, не легче мертвых — у тех хоть положение ясное. И он был рад, что встал Кузин.

— Вот ты, Почиван, все разведку винишь, разведка такое дело, не только каждого человека проверяешь, разбираешь каждый его поступок, каждый шаг. Вот, к примеру, перед этим боем (Кузин не мог сказать перед разгромом) наш разведчик из-за своей недисциплинированности не смог выполнить очень важное задание. Об этом случае еще никто не знает, я не успел доложить командованию. Дьякову повезло, остался жив, впрочем, как и всем нам… Дьяков!

— Я, товарищ командир!

— Иди сюда. Расскажи все сам. Иди, иди, Дьяков, не стесняйся. Вот расскажи так, как мне рассказывал.

Дьяков, невысокий, плечистый, встал, косовато держа голову.

— Что рассказывать… Ну, Дьяков Николай Петрович, двадцатого года…

— Тут не биографию спрашивают.

Дьяков оглянулся, замолчал, потом поднял глаза, поглядел куда-то вверх.

— Ну, что, был на спецзадании. К вечеру, неделя тому, подходил к пункту, деревня Черная Гать. С одной стороны, оно и так, а с другой, разведке тоже оружие бы давать. Товарищ лейтенант Кузин не разрешил мне взять оружие, чуть не пропал я из-за этого. Вижу, навстречу из деревни подвода, а на ней два немца. Ну и лежала там еще награбленная, связанная свинья. А за подводой тоже шла награбленная двухгодовалая стельная телушка. У нее уже вымя отбивало. Двигалось все это в направлении города Ржанска. Немцы, значит, меня не видели — я в канаву присел. Там бурьян большой вырос. Ну вот, а за подводой шла молодая женщина, идет и просит немецких мародеров вернуть ей стельную телушку. Баба, известно, жалко. Немцы на подводе вроде люди пожилые. Остановили они подводу, подозвали женщину, затащили ее наверх, на свинью, баба воет, свинья визжит, а немцы лапают бабу, подол задирают. Ну вот, не выдержал, взял ком земли, выскочил на дорогу, замахнулся этим комом и говорю: «Хонда хох, сволочи! Руки вверх, а то капут наведу». Ну, немцы бросили бабу, задрали руки. Я им показываю, мол, марш от подводы, послушались. Подошел я, автоматы взял. И тут сплоховал, когда подходил к подводе. Оступился, ком из руки вылетел, стукнулся о землю, рассыпался. Один из фрицев, значит, и увидел, злость его взяла. Прыгнул он к подводе за оружием, да я его опередил. Автоматы как схватил, так и держу. Он, зараза, гад, в затылок меня чем-то, темно стало, вот и шею с тех пор повело. Все равно держу, выдержал, добил этого немца прикладом. А та баба, над которой они изголялись, опамятовалась, нашла какую-то палку и второго немца этой палкой по голове. Вдвоем управились и с ним, а я вернул свинью и телушку законному советскому нашему населению.

Видя, что его слушают внимательно и с нарастающим одобрением, Дьяков махнул рукой:

— Взвалил немцев, трупы их, обратно на подводу, отвез в поле, знаете ведь, что немцы делают с той деревней, где близко своего убитого найдут. Получил я синяки на лицо и не мог выполнять спецзадание. Вернулся на базу отряда и все точно обсказал командиру разведки. А он мне объявил пять суток губы, ну и еще пригрозил подвести под трибунал. Сказал — из разведки долой. Я вот и сейчас перед всеми говорю, вину свою понимаю. Душу свою следующий раз крепче зажму, чтоб не подводила. Ну, что, виноват, вот…

Дьяков стоял, не зная, идти ли ему на своё место или ждать, и Трофимов, вглядываясь в его хитроватое, мужицкое лицо, понял, что собрание только теперь начинается, ему даже захотелось улыбнуться спокойной обстоятельности Дьякова, вероятно, он так же рассказывал бы о каком-нибудь обычном житейском деле, о том, как рубил избу или косил.

Он в разведку ходил, словно на привычную, каждодневную работу; и Трофимов позавидовал Дьякову, знавшему одно свое дело, но вместе с тем неожиданно почувствовал себя тверже и увереннее, словно ему приоткрылось нечто новое и важное; то, что лишь неясно тлело до поры до времени, а теперь разгорелось ровным, упорным пламенем. Люди начинали успокаиваться, вживаться в войну, как в тяжелую, но необходимую работу, и это говорило ему, кадровому командиру, о многом. Он знал, что без этого особого настроения привычности и необходимости невозможно было бы противостоять любой большой беде, а этой — тем более.

И он, поймав на себе пристальный, прощупывающий взгляд Глушова, неловко поморщился от недавней своей несдержанности; заставляя себя забыть обо всем, он стал слушать выступавших и лишь передвинулся слегка в тень березы. Только назойливая мысль о том, что и сегодня, как и вчера, и позавчера, и неделю назад, идет обычный день войны, нет-нет да и возвращалась к нему, и он досадливо морщил лоб, отгоняя ее.

5

У Николая Рогова не хватило духа рассказать, как случилось, что он не смог выдержать и проспал несколько часов подряд. Этого он рассказать не мог. Уже подойдя к старой базе отряда, он одурел от ужаса, убитые партизаны лежали непохороненными, землянки были взорваны, и он в припадке острого страха, забыв об осторожности, бросился отыскивать труп Веры.

По следам, по беспорядочно разбросанным трупам он сразу понял, что это был не бой, а бойня, беспощадное избиение, — Рогов узнавал ребят, и у него сжимались губы, он бросился на то место, где были расположены раньше санитарные палатки. Он нашел двух убитых женщин, но еще издали узнавал, что это не Вера; над одной из них каратели надругались, все тело исполосовали штыками, и все это было до того чугунно и огромно, что Рогова едва не вырвало. Все-таки убитая женщина отличалась от убитого мужчины. Он знал эту женщину в жизни, знал, как она улыбалась, разговаривала, сердилась и плакала, она лежала, прижавшись правой щекой к земле, и ее мертвое лицо застыло в страдальческой гримасе. Наверное, она еще жила, когда над ней издевались. Это была добрая пожилая женщина — бухгалтер по профессии, Мария Степановна Новикова, все в отряде, кроме Глушова Михайла Савельевича, знали, что она влюблена в него, она любила говорить подругам, что это единственный по-настоящему воспитанный и выдержанный, она так и говорила «выдержанный» мужчина в отряде. Рогов не мог оторваться от ее лица, от черных, запекшихся кровью губ, он поправил ее платье, разгоняя крупных зеленых мух, и, подобрав с земли измятую газету, прикрыл ей лицо. Чтобы ветер не сдул, он придавил газету по краям землей. Он еле разогнулся и заметил, что на деревьях, тут и там, много повешенных, он их медленно узнавал: пулеметчик из первой роты, полный георгиевский кавалер, старик Трошин, веселый, компанейский мужик, рядом с ним длинный повар Слепов, прямо в куртке, других трудно узнать, лица распухли, черны. От яркости солнечного дня молодая листва деревьев горела, посвистывала иволга, стучал дятел, перепархивали синицы, и Рогов опять похолодел; он беспомощно огляделся, на него из-под бревна развороченной землянки глядели блестящие немигающие глаза, глаза какого-то небольшого зверька, кажется, ласки, горячие, насмешливые глаза, и листва на деревьях зелено играла под солнцем, и кукушка кричала «ку-ку! ку-ку!». Повешенные все время чуть приметно шевелились. Словно пахучий сосновый дом, в котором убили хозяина, солнечный звонкий дом, где разлагались трупы, отравляя едким запахом тления даже солнечный свет. Трава росла, кукушка радовалась; «ку-ку! ку-ку!» (Чего она орет, чего она орет, сдохнуть ей, проклятой?) Иволга заботливо кормила своих птенцов. Где-то тянутся друг к другу и задыхаются от немыслимой жажды жизни, рожают детей, а здесь вспухшие синюшные ноги под зелеными деревьями, они и сейчас, казалось, тянулись к земле, тянулись и не могли дотянуться, мертвые ноги, густо усеянные большими сизыми мухами. Везде валялись стреляные автоматные и винтовочные гильзы; несколько раз Рогов натыкался на винтовки без затворов, с отбитыми прикладами. Рогов тупо глядел на свою винтовку, взятую у старосты. Лак на ее прикладе давно стерся. Это была очень старая винтовка, может, еще со времен первой мировой, может, она гуляла по Карпатам и по Сибири и еще где-нибудь, на дульном срезе было видно, что это очень старый металл, его съело и аккуратно подсушило время, и Рогов глядел на винтовку сухими от ожидания глазами, у него все внутри свело от напряжения, его вину оборвет вот еще одна такая горячая струя, вылетевшая из горла старой винтовки. Рогов открыл затвор. Все пять патронов на месте, пять желтых головок глядели в одном направлении, настороженные, ждущие.

Рогов вздрогнул, прислушался. В этот момент он почти оглох, но затем он даже поежился, это просто опять кричала, оказывается, кукушка, и роились, густо жужжали, большие сизые мухи. Он еще никогда не слышал, чтобы кукушка так кричала! Рогов сел на траву и скинул с правой ноги сапог, размотал пропревшую, остро пахнущую портянку и пошевелил сырыми пальцами ноги. Под криво отросшими ногтями скопилась грязь. Еще раз осмотрел затвор и дослал патрон в ствол. Теперь нужно было встать, вставить истертый срез винтовочного дула в рот и большим пальцем правой ноги освободить мгновенную силу, вложенную в маленький медный патрон. По-другому из старой винтовки было нельзя, она слишком длинна и неудобна. Но какая разница? Проломит ли тебе затылок изнутри или продавит висок снаружи…

Рогов взял свою портянку, успевшую за каких-нибудь несколько минут подсохнуть, стать твердой, словно накрахмаленной, и стал мять ее в пальцах; ему сейчас мешал этот терпкий живой запах высыхавшего пота, и он с каким-то мучительным, злым усилием отшвырнул портянку прочь и придвинул винтовку ближе.

6

— Хватит, хватит, — тихо попросила Вера, отодвигаясь. — Хватит. Зачем ты мне все это хочешь непременно рассказать? Нужно ли вообще рассказывать?

— Не знаю, — сказал Рогов, лежа и бессмысленно глядя в небо. — Не знаю. Мой отец был тихий мужичок, никому за всю жизнь не сделал зла. У нас в семье верховодила всем мать. Если на отца находило, раза два в год по большим праздникам на него находило такое, мать пугалась, старалась не показываться ему на глаза.

— Благодарю, утешительные сведения.

— Не смей! — прикрикнул на нее Рогов, приподнимаясь на локти, и Вера послушно замолчала; нет, она не могла понять, как относиться к этому человеку за то, что он принес ей, ненавидеть его или любить. О том, что произошло с отрядом, она просто не могла больше думать. Все заслонило то важное, что должно было произойти с нею. То, о чем она вначале подозревала очень смутно, становилось все яснее, она сама уже уверилась, и был один страх — что теперь дальше? Она могла уйти в одну из деревень, ее могли устроить, возможно, так и нужно было сделать, естественнее для беременной женщины, чем непрерывные переходы, смерти, где люди не принадлежат себе; она не боялась умереть, она устала ждать, это могло, как теперь она поняла, длиться бесконечно. Она ловила себя на том, что все эти диверсии, взрывы, да и сама война, сами слова «фашист», «каратель», «немец», «война», «убит», «повешен», «разгромлен» притупились, ужасала сила привычки на войне, даже гнойные бинты и рваные раны, на которые она уже достаточно насмотрелась, тоже стали просто ее работой, тогда как раньше от одного только вида крови ей становилось плохо. Когда отец говорил, напутствуя партизан перед заданием, и каждое его слово дышало скорбью, гневом, страстью, ей казалось, что он привык так вот зажигаться в определенные минуты и тоже считает это привычной работой. Она ругала себя за эти мысли и презирала и злилась. Она радовалась успехам ребят и переживала, махая им вслед, гордилась, если операция кончалась удачно и было мало убитых и раненых, но все главное проходило от нее стороной, бои и стычки, диверсии и разведки. Раньше она слушала лекции, вела несложное отцовское хозяйство, ходила в кино — была квартира, садик, семинары, цветы, подруги. А теперь ее просто переселили в леса и она ухаживала за ранеными, подавала им пить, стирала бинты — она не раз, через отца, просила Трофимова, чтобы тот включил ее в оперативную группу, так, интереса ради, но всякий раз получала отказ, она отлично понимала, что это справедливо, женщин в отряде немного, и они незаменимы именно на базе, возле раненых особенно, но легче не становилось. Только неделю назад, когда отряд фактически разгромили, она на себе узнала войну по-настоящему, ее охватил ужас; тот комочек жизни, каким она была и который принадлежал отряду Трофимова, этим лесам, этой земле, вдруг оказался кому-то ненужным, ненавистным, и в ней самой проснулась ненависть, она вдруг с удивлением обнаружила, что ей страшно умирать, вокруг умирали каждую минуту, и девочка Оля выстрелила прямо в глаза немцу, и она сама стреляла, подхватив чей-то автомат, хорошо, что ее выучили стрелять и бросать гранаты. Она стреляла от страха, от охватившей ее слепой злобы, она видела отца, и Трофимова, и Почивана; видела, что они тоже стреляют, она стреляла и шептала: «Вот вам, вот вам, вот вам! Проклятые, проклятые, фрицы, гады, сволочи! Сволочи! Сволочи!»

Вера поглядела на Рогова — худое незнакомое черное лицо, обострившийся нос, она не знала его таким, у него белые длинные ресницы, а брови чуть темнее, и уши он давно не мыл, надо заставить сходить вымыться. Господи, как же это происходит, что вначале он захватил душу, а теперь уже в ней самой что-то растет, и она с ужасом просыпается по ночам и прислушивается к себе, как оно все растет. Она решила никому не говорить, даже Николаю, она сама с этим справится, никто не будет знать. Ее мучила перемена, происшедшая в Рогове со дня разгрома отряда, она не давала ей покоя; в нем точно вынули главную пружину, и эта внезапная покорность, вялость, безразличие в нем, таком большом, сильном и жадном до жизни, отзывалась в ней щемящей жалостью. Она почувствовала вдруг ответственность за него, сейчас от человека требуют все, а ничего не прощают, кто, если не она, поддержит именно Рогова.

— Коля, — позвала она, стараясь оторвать его от мыслей, — Коля, ну что ты точно не слышишь?

— Слышу.

— Коля, я, кажется, беременна.

Рогов рывком сел, она видела, как меняются его глаза, из них уходил испуг, безразличие, она увидела в них какое-то робкое изумленное оживление. Да, да, она права, никто, никто, кроме нее, не поможет, и пусть ее судит, осуждает кто угодно.

— Давно?

— Месяца три, я сначала сомневалась…

— Ну, а теперь, теперь?

— Теперь наверное.

— Как мы его назовем?

— Кого?

— Сына.

— Тише! Тише, дурачок, — засмеялась она, невольно отдаваясь его радости. — Почему сына? А если дочь?

— Ну дочь… Верка! — Рогов подполз к ней смешно, не поднимаясь с колен, и глядел ей в глаза, она чувствовала его дыхание, и ей на мгновение стало страшно власти этой дремучей силы над собой, силы мужчины, он положил ей руки на грудь, осторожно, как-то с боязнью даже, и она уже знала, что придет то, чего ей все время не хватало, и еще она знала, что любит вот этого человека с его белесыми прямыми ресницами, любит не так, как отца или девочку Олю, стрелявшую немцу прямо в глаза, а любит так, как любить никого больше нельзя, и то, что уже было в ней от него, показалось ей самым важным, дорогим, необходимым, и когда он, забываясь, сильно прижал ее к себе, она попросила:

— Тише, дурачок, ну иди же, иди.

И потом вспыхнуло белое, белое небо, она лежала испуганная, потрясенная, и ей было страшно от огромности своего счастья, и она суеверно подумала, что нельзя быть такой счастливой, нельзя, чтобы человеку было так хорошо, потому что так хорошо человеку не может быть без расплаты; еще вся во власти этой мысли и еще ничего не понимая, она глядела прямо в небо, а Рогов, приподнявшись на локоть, увидев ее лицо, вскочил на колени и рывком поднял ее за плечи.

— Тебе хорошо? — спросила она, счастливая.

— Вера, знаешь, если бы я не боялся… Ты ведь могла решить, что я предатель. Если бы я этого не испугался, я бы застрелился.

— Перестань, дурачок. Нет здесь твоей вины. Человеческие силы имеют границу. Подожди, подожди, ой, мамочка, ой…

— Верка, что с тобой? — почти закричал он, глядя, как дернулось от боли ее лицо.

— Ну вот… Я так и знала, так и знала, — говорила она бессмысленно, с трудом разжимая зубы, сразу бледная, с вспотевшим лбом.

— Верка, Вера, да что случилось?

Она не ответила и, согнувшись от нового приступа режущей боли внизу живота, шумно передохнула, когда боль отпустила, и спросила с недоумением:

— Господи, что же это такое?

— Скорей к фельдшеру, — он уже смутно догадывался. — Давай, я тебя понесу, скорей… скорей, да что ты?

— Пусти, я сама… Встать помоги, дай обопрусь. Ох! — Она, согнувшись, с глухим стоном, опять опустилась на землю, и тогда Рогов схватил ее и понес, и она от боли ничего не видела и не понимала.

Фельдшер Полухин вначале подумал на аппендицит, но уже после беглого осмотра неодобрительно поглядел на растерянного Рогова и сказал:

— Иди, иди, тут тебе уж нечего больше делать. Выкидыш, видать, будет, — сказал он Рогову и повернулся к Вере. — Так, третий месяц, говоришь?

Он хотел сказать что-то еще, пошевелил губами и молча выпроводил Рогова, доведя до порога и плотно прикрыв за ним дверь.

7

На четвертый день Скворцов и Юрка Петлин все еще не выбрались из лесов; мешки их пустели, и оба они к вечеру сильно устали, набили ноги, подошвы горели. Скворцов время от времени начинал тревожиться; задание было сложным, и он не мог себе объяснить, почему выбрал из группы именно этого парня. Ну, хорошо, тот был внуком Егора Ивановича Родина, но это объяснение ничего не доказывало, и Скворцов ясно это понимал. И штаб отряда, и Трофимов, и Глушов, кажется, молчаливо одобрили его выбор: Юрке Петлину недавно сравнялось шестнадцать, в филипповской школе он считался так, очень средним учеником. Он уважительно называл Скворцова Владимиром Степановичем, тщательно, по-школьному, полностью выговаривал отчество, а в общем-то он был неразговорчив; как-то Скворцову пришлось видеть его в бою, на задании, когда со стороны немцев внезапно вынырнули два танка и они утюжили кустарник, и партизаны бесполезно били по смотровым щелям и матерились от ярости. Танки гонялись за людьми, то там, то здесь настигая их, кустарник был в стороне от большого леса, луг и мелкая речонка разделяли кустарник и лес; всякий, кто пытался пробежать это пространство, попадал под гусеницы. Самодельные партизанские гранаты рвались на броне, как хлопушки, — оглушительно-трескучий взрыв, черный дым — стальная махина мчится дальше, подминая кустарник, и порой человеческий мучительный вскрик перекрывает лязганье гусениц и стонущий высокий гул моторов. «Должно же у них когда-то кончиться горючее», — с тупой тоской подумал Скворцов и увидел под кустарником лопоухую голову Юрки Петлина. «Куда? — закричал он. — Ложись!» Не обращая на него внимания, Юрка метался вслед за танком, и пахло гарью, бензином, тяжело пахло горячим железом, голова Юрки исчезла, потом оказалось, он просто споткнулся, уворачиваясь от грохочущего танка. «Мальчишка, дурак!» — сжимал зубы Скворцов, в танке заметили Юрку и теперь охотились за ним, Скворцов увидел, как, вздымая тучи земли, танк вертанулся в том месте, где пропала Юркина голова, и грохнул взрыв, очень громкий взрыв, и потом стрельба совсем прекратилась, танк несколько раз дернулся и остался стоять, и в ту же секунду на его броне на башне оказалась орущая, нелепо размахивающая руками фигура Юрки, башня танка слепо вращалась, а Юрка, удерживаясь на горячей броне, махал руками и орал, по броне защелкали, высекая дымки, пули, и Юрка скатился на землю. Танк дымно и вонюче горел, второй подошел к нему и остановился, немцам так и не удалось снять экипаж с подбитого, второй танк ушел, постреляв для приличия по кустам издали, а Юрка все рвался его догонять и возбужденно рассказывал, как он подбросил самодельную мину под гусеницу и как его шибануло в сторону и ударило о землю, правда, всего на одну минуту, и как потом под ногами щекотно подрагивало горячее железо. Юрка для удобства гонялся за танком босиком и пропорол о сук ногу; он захромал уже позднее, когда все кончилось. Ему промыли рану мочой, завязали какой-то тряпкой, он шел и морщился. Скворцов видел на его глазах слезы.

— Больно же, черт, — сказал он, отворачиваясь, и зло, по-мужски выругался, как бы ставя себя на равную со всеми остальными; Скворцов тоже отвернулся, чтобы не смущать его.

В этом бою погибло пятнадцать человек, четверых тяжело покалечило, у одного были раздроблены ноги, и он уже умирал и надрывно кричал, и все втайне ждали, чтоб он скорее умер, до базы отряда с полсотни верст, он был все равно не жилец на белом свете.

Скворцов знал, почему сейчас в этом трудном задании он не отказал Юрке Петлину и взял его с собой. И все-таки хорошо дышалось в лесу летом, когда лист еще не упал, и земля вся зеленая, и лес зеленый, шумит. Редко к концу дня не бывает ветра, и настойчивый мягкий шум леса успокаивает, как будто вбирает в себя, думать не хочется, а в голову лезет всякая ерунда, вспоминается даже тот высокий эсэсовец, которого приволок недавно из разведки Рогов.

Да, фюрер приказал им воевать — тысячелетний рейх до Волги, до Урала, а там, где шумят сибирские кедры, — русский муравейник, работающий на империю, фюрер приказал, ах, какой гениальный человек фюрер, от ефрейтора до провидца, вершителя судеб мира — хайль фюрер! Нах Остен! Зиг хайль! Ну, нет, в это невозможно поверить, я не верю. За что же меня расстреливать? Я честно служу фюреру и Германии, это мой долг, я солдат. Я служу великой партии в мире, умереть за фюрера — великая честь! Хайль фюрер!

Так умирал сын галантерейщика из Ганновера Пауль Зеебом, эсэсовец двадцати семи лет, чистокровный ариец, и Батурин, переводивший его слова Трофимову и Глушову, не улыбался, Владимир Скворцов тоже вышел смотреть, как он будет умирать, — и Пауль Зеебом презрительно глядел на поднятые дула автоматов; Глушов, отвернувшись, сквозь зубы сказал, что его нужно бы повесить, Пауля Зеебома, рядового эсэсовца, прикопали в лесной лощине, дня через три какой-то зверек разрыл землю, и между раздувшимися пальцами Пауля Зеебома густо ползали мелкие муравьи. Кто-то из партизан сходил за лопатой и привалил могилу землей, толстым слоем. «Воняет, — сказал. — Надо было дальше отнести».

От Пауля Зеебома осталось несколько фотографий и писем, два из них Глушов приказал Фольгисону напечатать в «Ржанском партизане».

«Дорогой Пауль! — писала Зеебому жена Мери Зеебом из Ковелера, куда она уехала на время к своим родителям. — Ты должен забирать в России все, что только возможно. Даже если начальство это запрещает, лишь бы не голодать. Бери пример с Питти Клаппен. Он никогда не считается с начальством. Вы в последнее время ведь были лишены чего-нибудь вкусного, пользуйся всем, что только возможно: Россия ведь — большая страна».

Второе письмо — самого Пауля Зеебома (не успел дописать и отослать), он через каждую строчку целовал жену и приказывал ждать. «Дорогая Мери, — обещал он, — в следующей посылке я пришлю тебе прославленное донское шампанское, чтобы ты могла выпить его за мое здоровье. А потом, как только закончится эта адская русская кампания, мы построим себе чудесную виллу на берегу Ржаны, есть здесь такая чудесная река, и будем щебетать под солнцем, как пташки. Потерпи немного, мы здесь наведем новый порядок…»

Скворцов думал обо всем сразу и ни о чем, шел быстро, слегка прихрамывая; Юрка старался не отставать, иногда он забегал вперед поглядеть, что там шевельнулось под листом папоротника или в кустах.

— Не дури, — сердито сказал ему Скворцов. — Побереги ноги.

— Куда их беречь, хватит на мой век, — отозвался Юрка. — Знаете, Владимир Степанович, самолет бы нам, и на парашюте р-раз!

— Да уж конечно, — засмеялся Скворцов. — Дешево и сердито.

— Владимир Степанович!

— Говори, что еще надумал.

— Нет, не придумал. Говорят, баба тут одна ходит…

— Женщина, — машинально поправил Скворцов.

— Ну, женщина. Вот это да! Она убивает их топором, не могут ее поймать уже второй год. Говорят, она оберштурмфюрера в городе зарубила. Прямо ночью пробралась к нему на квартиру — и тюк! — остался в постели, черепок надвое.

— Перестань, кто ее видел?

— Никто. Говорят, ее нельзя увидеть. — Юрка смутился и проговорил неразборчиво: — Старухи говорят, что она дух господень. Не знаю.

— А ты веришь?

— Не знаю. Вроде и не верю, да фрицев же кто-то приканчивает. Какой уж дух, если черепок надвое.

Скворцов улыбнулся, он не первый раз слышал такие истории, он их относил к историям о чудесах. Божьи знамения, обновленные иконы в старых церквах, появление сразу двух солнц — теперь об этом то и дело говорили в селах старухи. Кстати, и этой женщины никто не видел, но говорили везде. Скворцов сам держал в руках сорванный с забора в городе приказ полковника Зольдинга, обещавший за коммунистическую садистку, живую или мертвую, тысячу имперских марок и участок земли в десять гектаров в любой местности России или Украины. Существовала эта мифическая женщина на самом деле или нет, но Зольдинг подтверждал сам факт и расписывался приказом в собственном бессилии. Скворцов, поглядывая на Юрку, вспомнил школу, в сущности, было бездумное счастливое время, вспомнил Лиду, как провожал ее на станцию, как металось стадо коров, и старика с трубкой в зубах на корове.

Вернется мирное время, и, если удастся уцелеть, трудно будет смотреть в глаза детям, ты видел, как убивают детей, глядел в мертвые глаза детей. Ты — простой сельский учитель, стал ли ты им по праву — это еще вопрос. А теперь твоя ценность равна цене пули, и если тебя убьют, это будет в порядке вещей, и никто не удивится — война! И хватит философствовать, подумай лучше о деле. «…Горючее — важнейший стратегический материал», — вспомнилось ему. Почему материал? Горючее имеет большее значение, чем сами самолеты, танки, машины, потому что без горючего все это мертвые возможности войны. База горючего у Россоши обслуживает несколько аэродромов бомбардировщиков дальнего действия. Кстати, именно на этом горючем фашисты бомбят наши войска на Центральном участке фронта. На станции Россошь есть наши люди.

«Скворцов, командование отряда решило поручить операцию вам».

«Хорошо, товарищ командир».

«Все данные, явки, имена у Кузина — командира разведки. Изучите, тщательно продумайте, составьте план операции».

«Слушаюсь».

«Это опасно. Вы имеете время отказаться. Вы должны быть готовы ко всему. Нет? Хорошо. Я так и думал. Подберите себе помощника. Документы есть, хорошо бы подобрать человека помоложе. Два брата из деревни Черный Лог. Ищут коня, купить для хозяйства. Впрочем, подробности тоже с Кузиным».

«Да, понял».

Что, собственно, понял? К чертовой бабушке, взорвем бензохранилище, если бензин стратегический материал и немцы берегут его пуще золота, два ряда колючей проволоки, собаки, запретная зона вокруг. Лучше всего разбомбить это место, но, очевидно, есть какая-то неувязка. Это — приказ Москвы: уничтожить во что бы то ни стало. Восемь магнитных мин, доставленных специально с Большой земли, плюс два человека. Учитель и ученик, который недавно впервые выматерился и произнес слово «баба». Бензохранилище — проклятая база, чуть в стороне от станции Россошь, горючая кровь войны, грохот танков и визг бомб, и у детей вываливаются внутренности, торчат сломанные кости оторванных рук. Врытые в землю колоссальные цистерны, молодой ельник, два ряда колючей проволоки и собаки. Эти немецкие овчарки — черт бы их побрал. Почиван выдал им почти полтора килограмма растертой в порошок бесценной махорки.

— Юра, давай-ка здесь будем ночевать, — сказал Скворцов, сбрасывая тяжелый мешок и осторожно опуская его в траву. — Сегодня мы должны хорошо выспаться. Кажется, и вода есть — ручей или озеро. Слышишь?

— Утки, — сказал Юра, вытягивая длинную шею и прислушиваясь.

— Именно. Птица из семейства утиных, гнездится по болотам, у рек и озер, насчитывает на территории СССР четыре десятка видов. Для средней полосы России характерны кряква, чирок, шилохвост, представляют промысловую ценность. До тридцать девятого года люди охотились на уток, теперь люди поняли, что есть более достойный объект приложения, и стали охотиться друг на друга. Мясо людей в пищу не употребляется, хотя съедобно, — не позволяет нравственность, человечество терпит посему огромные убытки. Людоеды прежних времен не отличались таким фарисейством. Логика есть?

Юрка, перестав прислушиваться, с изумлением глядел на Скворцова, тот, стаскивая сапоги, засмеялся и сказал:

— Баста, Юра. Ужинать и спать.

— Владимир Степанович, а кто такой фарисей?

— У древних евреев это человек, который думал одно, а делал другое. Знаешь, Юра, Библия и для меня — темный лес, я могу объяснить тебе не совсем точно.

— Пойду поищу воду, пить хочется, — сказал Юра.

— Сразу не пей, остынь немного. Завтра в ночь, кажется, доберемся уж до места.

— Схожу только посмотрю, где вода, Владимир Степанович.

— Ладно, захвати котелок, нужно поесть.

Скворцов лег навзничь, здесь преобладал сухой дубовый лес, дубы стояли в самой силе, желудь еще только завязывался, по земле, по деревьям, зарослям орешника уже разливался сумрак вечера. От тишины (голоса птиц ухо уже не воспринимало), от теплоты земли хотелось закрыть глаза и заснуть, лес пах мирно, успокаивающе, Скворцов в самом деле задремал, — он сразу открыл глаза и быстро поднял голову, Юрка, сидевший перед ним на корточках, шепотом сказал:

— Ох, черт, давайте куда-нибудь перейдем, Владимир Степанович, зачерпнул я воды, озеро тут — чистое, а на самой середке чернеется что-то, не разобрал.

— Подожди, говори толком, партизан.

— Толком не поймешь, непонятное.

— Брось, за танками гоняешься, а какой-то чепухи испугался. Коряжина, наверное.

— Она хлюпает. А может, — Юрка понизил голос, — это та самая, что немцы зовут «черной смертью»? Ну, баба, что не поймают никак? Коленки хлоп, хлоп друг о дружку. Всю воду расплескал. Темно, и глаза из-под дуба огромные светятся, зверь не зверь, человек не человек. Хочу дернуть — не могу, если та самая баба, какое ей дело, немец я или нет? Кокнет — и все. Руки-ноги одеревенели.

— Брось ты, Юрка, — засмеялся Скворцов, — показалось. В лесу в сумерках бывает. Нервишки. Знал бы, захватил тебе брому. И потом, я слышал, исчезла эта женщина, баба, как ты говоришь.

— Ну, все равно, давайте куда-нибудь перейдем.

— Не дури, — сердито ответил Скворцов, чувствуя колючий озноб в плечах и вспоминая страх и рассказы детства, долгие зимние вечера, особенно под рождество, когда он забивался в угол, а тетка, поплевывая на пальцы, все пряла, равномерно гоняя колесо, и рассказывала ему о ведьмах и домовых, разной нечисти, что портит коров и насмерть загоняет, если невзлюбит, лошадей, и о том, как у нее самой в молодости все руки были в синяках, потому что домовой хозяин перед свадьбой сживал ее со двора.

8

На другой день вышли к опушке, в пяти километрах примерно торчала башня водокачки, виднелись крыши и других станционных построек. Дымил паровоз, вдоль дороги, недалеко от леса, расположился рабочий поселок в три десятка домов, покрытых щепой и тесом, и над ним стояло совершенно тихое небо, даже не верилось в присутствие здесь немцев и базы горючего и что здесь в семи километрах большой аэродром авиации дальнего действия; тишина кругом действовала угнетающе. Скворцов теперь уже точно видел, что дело трудное, недаром Трофимов, прощаясь, несколько раз повторил: «Смотрите, осторожнее…» Ночь выдалась прохладная, а костра нельзя было развести, лес есть лес: по-хорошему, после рассказа и разных сомнений Юрки, надо было отойти километров на пять, кто его знает — остался из чувства упрямства, хотя видел хмурое лицо Юрки, но нельзя же себе позволять бояться разного вздора.

— Вот здесь и подождем темноты, — сказал Скворцов.

— Угу, — отозвался Юрка неохотно, он тоже плохо спал.

— Ну, прошли твои страхи, — засмеялся Скворцов.

— А я вам говорю — сам видел, вот такие глазищи. — Юрка поднес кулаки к лицу и тоже засмеялся. — Ну, чуть поменьше, может, а все-таки…

Юрка прислушался, вытягивая шею; уши у него были оттопырены, он беспокойно вертел головой, его тоже настораживала тишина и безлюдье.

— Нехорошо как, а, Владимир Степанович, словно передохли все.

В поселке кое-где топились печи, на одном краю, на другом, и Юрка подумал о вареной рассыпчатой картошке, хорошо бы сейчас поесть свежей картошки и выспаться. Послышался далекий гул, и скоро над поселком, набирая высоту, прошло четыре тройки грузных «юнкерсов», они сделали разворот и ушли на юго-восток, и Юрка жадно глядел им вслед, вытягивая шею.

— Вот паразиты, — сказал он. — Интересно, куда это они?

Скворцов промолчал. Как ни странно, ему стало легче при виде «юнкерсов», все-таки что-то реальное в этой обманчивой тишине, и впервые мелькнула мысль, что дело может не выгореть. Он знал про тщательную кропотливую работу целой группы людей, которую вели здесь уже третий месяц. Безлюдье это — видимое безлюдье, здесь густо раскинули свои щупальца разведки СС и «Абвер», об этом говорил Кузин, и хотя лейтенант Кузин только командир разведки отряда — операция по уничтожению базы горючего в Россоши готовилась по указанию Москвы, и это Скворцова чем-то успокаивало и даже заставляло про себя чуть-чуть гордиться. Эта операция выходила за рамки действия одного отряда; Скворцов знал, ее давно готовили; Батурин на макете базы провел с ними тщательную подготовку как подрывник по всем узлам. Вспомнив все это, Скворцов успокоился, постаравшись уверить себя в благополучном исходе, ведь все тщательно подготовлено и продумано и остается только привести план в исполнение.

Подождав, пока окончательно наступит темнота, они полем вышли к поселку, к домику с двумя старыми тополями перед окнами; расположение домика Скворцов засек еще днем по острым одиноким вершинам двух тополей. В окнах домика не было света, сколько Скворцов ни присматривался, он не увидел ни малейшего движения; он подождал, осторожно два раза стукнул в стекло, Юрка, пригнувшись, стоял у забора и прислушивался.

Скворцов не заметил, откуда появилась невысокая старуха, почему-то в шапке-ушанке на голове, он даже вздрогнул, когда у него за спиной раздался ее голос:

— Кто будете?

— Да мы, хозяйка, пропавшую лошадь ищем. Серая масть, грива вытерта. Или свели ее, или сама забрела. Хотели спросить, не попадалась на глаза случаем.

Старуха неразборчиво поворчала в ответ; Скворцов понял только, что не хватало ей в семьдесят лет к чужим лошадям присматриваться. Скворцов ждал, стараясь разглядеть выражение лица в темноте.

— Так как, хозяйка? — спросил он опять. — Вы нам определеннее скажите.

— Что я вам скажу? Заходите в дом, какие ночью поиски, вот завтра будет утро, тогда и разговор.

Скворцов коротким свистом позвал Юрку.

— Ага, вас двое, значит, — сказала старуха. — Ну, ладно, все равно.

«Ведьма», — определил Скворцов, шагая вслед, он на ходу заметил расположение полуразвалившихся сараев, калитку в огород; старуха провела их в дом с заднего хода, через маленькую кухоньку с большой русской печью в боковую комнату, зажгла коптилку — чадящий фитилек в консервной банке. В комнате, низкой и без окон, стояла широкая кровать, стол, застланный клеенкой, на полу лежал самотканый коврик; теперь Скворцов мог разглядеть лицо старухи, она и в комнате не сняла шапки, и у нее не хватало верхних передних зубов, и она, вероятно, поэтому неохотно разговаривала, у нее было удлиненное лицо, огромные очки, и когда она хотела что-нибудь получше увидеть, она наклоняла голову и глядела исподлобья, поверх очков, высоко сдвигая брови на лоб.

Юрка натужно кашлянул в кулак: «Ну и бабка!» Старуха молча, с трудом наклонилась, отвернула коврик на полу и сказала:

— Тут подполье, пожитки свои туда сложите. Справа в стенке лаз в огород есть. А теперь отдыхайте, пока борща вам сварю, у меня картошка есть. Правда, старая картошка-то… До молодой тоже, доживешь ли? Позову есть-то.

Она пошла было, но остановилась возле Юрки.

— Что, родимый, хороша бабка? От безволосья голова яйцом, второй месяц как тиф перележала, ну и остриглась под солдата, все равно клоками вылазили. — Она подняла шапку, и Скворцов сзади увидел голый зеленоватый череп и выругался про себя: «Фу, черт!»

— Ну, доволен теперь? — спросила старуха Юрку, прикрыла шапкой череп. — Говорят, от тепла волос после тифа быстрей отобьет. Страмно-то умирать голой… Тьфу!

Юрка хотел возразить, старуха махнула рукой.

— Ладно, ладно, стариком будешь — и над тобой еще зубы поскалят. А зовут меня Матреной Семеновной.

Она вышла, шаркая подошвами, Юрка присвистнул: «Я помню чудное мгновенье…», Скворцов опустился на стул и тихо засмеялся.

Он откинул коврик, слазил в подполье — пахло сыростью, землей и проросшим картофелем; став на четвереньки, он прополз лазом в огород, выход был тщательно прикрыт досками, затем сухой прошлогодней ботвой. Он осторожно разровнял, скрывая лаз, ботву; прохладное небо, ни огонька кругом, только где-то далеко опять слышался гул моторов, и его охватило тревожное чувство мертвой тишины, несмотря на далекий гул, на шорохи. Посыпалась земля под ногой, он услышал; тронуло ветром лист на тополе, он опять услышал. И в тишине, под тихим совершенно небом шла война, и сам он готовился ударить побольнее, ах, черт, если бы удалось, если бы удалось. Все тихо, тихо и сразу — на воздух.

Он вернулся назад в дом, вошел через двор на кухню, при свете маленькой керосиновой коптилки Матрена Семеновна мыла крупный, проросший, со сморщенной кожурой картофель, она спокойно оглядела Владимира.

— Проверил, сынок?

Он сел, наблюдая за ее умелыми старыми руками.

— У вас тут живет слесарь Аким Петрович, — сказал он.

— Живет, хороший человек Аким, дай бог здоровья. Все живут помаленьку, кто как может. Какая теперь жизнь — нынче жив, завтра…

Старуха обтерла руку о передник и, сняв шапку, мелко перекрестилась.

— Трофим велел Акиму Петровичу кланяться…

Старуха изнутри, пристально взглянула на Скворцова, отложила нож, молча накинула на плечи старенькое пальто и вышла. Скворцов подумал, позвал Юрку, тот успел прилечь, у него были сонные глаза; через заднюю дверь они вышли во двор и в тени сарая стали молча ждать возвращения старухи. Юрку спросонья знобило, они не разговаривали; скрипнула калитка, и в дом мимо них быстро прошел высокий человек в замасленном пиджаке. Скворцов сказал:

— Побудь здесь. Заметишь подозрительное, стукнешь в окно. В случае опасности — не жди, действуй сам, как обговорено.

Скворцов вошел в дом, заслонив коптилку, ему навстречу встал человек лет тридцати пяти, протянул руку.

— Наконец-то, я племянник Тихона.

Скворцов молча указал на дверь боковой комнаты.

— Пройдите, пожалуйста, в ту комнату, — попросил он и, шагнув следом, придавил дверь спиной.

— Пропуск?

— Сова.

Пришедший улыбнулся, у него была хорошая добрая улыбка, он спросил:

— Теперь можно сесть?

— Садитесь, здравствуйте. Я — десятый, зовите меня Владимиром.

— Я — Иван Веретенников. Вы осторожны…

— Приходится, — сказал Скворцов, припоминая все провалы, казалось бы надежно законспирированных, явок за последние два месяца. Это не могло быть простой случайностью, он ни слова не сказал об этом, он отметил про себя жесткость ладони Веретенникова, рабочая рука, а лицо — интеллигента, тонкие губы, умные глаза, кожа от машинного масла темная, наверное, нелегко давался непривычный труд.

— Нас двое, — сказал Скворцов. — Второй — во дворе.

— Напрасно. Возле дома есть наш человек, ему поручено следить. Смотрите, может произойти невольное недоразумение.

— Ладно, я его сейчас позову.

Скворцов вышел во двор и вернулся с Юркой. У Веретенникова мелькнуло в глазах удивление, слишком молод парнишка для опасного дела, Скворцов перехватил его взгляд:

— Мой брат, Юрка, — сказал он, улыбаясь. — Вымахал, не дотянешься. Ну, теперь можно и поговорить, наверное. Что вы думаете о деле?

— Трудный орешек. Базу и аэродром охраняет эсэсовский батальон — головорезы на подбор. Ближе трех километров не подпускают ни одной живой души. Из обслуживающего персонала всего один русский, машинист паровоза, подает цистерны под разгрузку. Один он имеет право проезжать на территорию базы — сплошной подлец, и у того за спиной непрерывно торчит солдат. Его давно пора бы убрать, да не хочется привлекать внимание раньше времени. В основном-то здесь пока тихо. А подступы к базе трудные, открытые, но группу среди железнодорожников станции удалось сколотить. Я вот думаю, как ловчее завязать бой возле аэродрома, отвлечь внимание, в это время и проникнуть на базу. Два человека, как установлено, будут в вашем распоряжении, хорошие ребята, надежные, я вас познакомлю.

— Вы думаете отвлечь внимание охраны?

— Аэродром и базу охраняет один батальон… Собак у них мало, самое страшное — собаки. Их всего шесть. Мы завяжем бой и станем уходить, они пустят собак.

Скворцов взглянул Веретенникову в лицо, и тот отвел глаза в сторону, помолчал.

— Я понимаю. Вся отвлекающая группа, скорее всего, обречена. Восемь человек. А где выход? Базу нужно взорвать любой ценой, сам знаешь. — Веретенников, не замечая, перешел на «ты», и Юрка украдкой взглянул на Скворцова; тот молчал, в словах Веретенникова все просто, и от этой простоты всем стало нехорошо. Хоть Веретенников и говорил, но никто из них не мог всерьез представить себе, что умрет. И Скворцов, и Веретенников, и Юрка, несмотря на зеленую молодость, убивали — безжалостно или с содроганием, в безрассудстве боя, от необходимости убить, чтобы не быть убитым самому, думая: «Ага, ага, я опять жив, значит, можно жить, значит, можно остаться жить, а убитый, мертвый уже не страшен».

— Подожди ты с похоронами, Веретенников, с этим всегда успеется. Я думаю, нужно обсудить другой план.

— Какой? — быстро спросил Веретенников.

— Во-первых, дождаться непогоды…

— А во-вторых?

— Во-вторых, среди охранников базы есть солдат Адольф Грюнтер. Необходимо с ним связаться и вместе разработать до мельчайших деталей всю операцию. Отвлекающая группа должна вступить, конечно, в дело, но только когда мины будут поставлены. Ты ведь хорошо говоришь по-немецки, Веретенников?

— Вообще, порядочно.

— Ну вот, бери Грюнтера на себя. Они парами ходят, своего напарника он ликвидирует, без этого, боюсь, не обойтись.

Юрка во все глаза глядел на Скворцова и молчал; Веретенников оживился, крепко пригладил волосы ладонями, довольный.

— Это имя каждый из вас должен забыть, как если бы вы его никогда не слышали, — продолжал Скворцов. — Вот связаться с ним, пожалуй, самая трудная часть операции.

— Куришь? — спросил Веретенников.

— Случается, курю, а сейчас, правда, совсем отвык. Махорку трудно добывать.

Веретенников вытащил пачку сигарет и, выпятив губы, прикурил от коптилки; вернулась Матрена Семеновна, и они прошли в комнату без окна, а старуха снова взялась за картошку и думала, что сможет сварить ее только утром, сейчас топить печь нельзя, слишком поздно и можно привлечь внимание. «Ничего, потерпят», — решила она, обмывая нож, затем закрыла ведро с очистками фанеркой и отставила его на свое место, к порогу. Она была стара, шестьдесят девять лет, и ничего не боялась, и то, что она сейчас делала, как-то помогало ей жить, у нее был один внук в армии, а единственная дочь умерла, и зять прошлой зимой скончался от язвы, и теперь ей пора бы на тот свет, хватит, пожила, загостилась, пора и честь знать. И вот однажды пришел этот вот Веретенников, назвался Ваней и передал ей поклон от внука, Александра Федоровича; поклон и коротенькую записку, и она, читая, плакала — она сразу узнала почерк Саши и вспомнила его белоголовым, быстроглазым мальчиком и как она тогда любила его. И этот Ваня ей сразу понравился, ей только не понравилось, что он отобрал у нее после записку и сжег на коптилке. Так надо, она понимала, и все-таки эту бумажку писал Саша, ее единственный внук, непутевый, переменил двух жен (обе хорошие оказались женщины) и все никак не мог жениться в третий раз, но теперь она все простила ему.

9

На следующий день, после обеда, к Матрене Семеновне пришла знакомая девушка, ласковая и тихая, она часто помогала старухе вымыть в доме и прибрать; Матрена Семеновна одобрительно оглядывала ее, часто думала, хорошая жена была бы для внука Александра, только вряд ли она пойдет за такого повесу — ведь все в поселке знали ее внука, так и оставшегося холостым. Матрена Семеновна все-таки часто говорила девушке о своем внуке и называла его Сашкой, а не Александром, это как бы делало его моложе и неопытней. Ведь Шуре, девушке, приходившей к Матрене Семеновне, еще не было семнадцати, сама Матрена Семеновна вышла замуж даже чуть моложе, где-то на шестнадцатом году, ничего особенного. Она хотела увидеть своего внука Александра остепенившимся, женатым и тогда уже умереть спокойно.

Матрена Семеновна знала, что ее ожидания напрасны, Шура ходила к ней не только убирать в доме и мыть полы, а скорее — наоборот, — она мыла полы, чтобы отвести от себя подозрение со стороны соседей, и то истинное, ради чего она приходила, пугало Матрену Семеновну, пугало своей беспощадностью и предчувствием большого горя.

Последнее время Матрена Семеновна пристрастилась читать старинную с медными застежками Библию, садилась в уголок, зажигала коптилку и, надев очки, читала вслух, нараспев; Библию принес Веретенников, и уже вскоре она оценила по-настоящему его подарок. Матрена Семеновна не могла заснуть, не прочитав хотя бы двух-трех страниц.

Скворцов насторожился, еще в полусне услышав чистый веселый голос; он открыл глаза и стал слушать. Они спали на полу, Юрка рядом тихо посапывал, выставив из-под тонкого байкового одеяла, которое дала ему Матрена Семеновна, длинные грязные ноги, иногда он пытался их спрятать и кряхтел, ворочался, подтягивал колени к подбородку, вскоре ноги опять вылезали.

Скворцов вслушивался в незнакомый женский голос и вдруг понял, что волнуется, голос казался ему знакомым, очень знакомым, но давно забытым, вот он сейчас пробивался откуда-то изнутри, издалека, и Скворцов лежал, стиснув зубы, и лишь боязнь показаться самому себе смешным мешала ему вскочить и вбежать в соседнюю комнату. Еще не видя, он уже любил эту девушку, любил этот голос. У него перед глазами мелькнула большая тень, он вспомнил, как бросилась к своей горящей избе Павла, как исчезла она в дыму и потом появилась опять, размахивая горящими рукавами. Он вздрогнул и открыл глаза — за дверью продолжали разговаривать, все тот же молодой, чистый, мягкий голос. Он приподнял голову, Юрка спал.

Скворцов встал, торопливо оделся и подошел к двери, он не мог больше терпеть, ему нужно было увидеть ту, которая говорила с таким мягким распевным оканьем. «Э-э, ладно, — сказал он себе, чтобы успокоиться. — Ты уже год не знал женщины, вот тебе и вся причина. Это все проклятые нервы. Это потому, что ты знаешь только одно — убивать. Хватит, — приказал он себе. — Просто перед трудным делом ты трусишь.»

Ему хотелось выйти из каморки, ему хотелось увидеть эту девушку или женщину, даже лучше, если она окажется женщиной лет двадцати пяти, а может, он так ее и не увидит, и в нем останется жить лишь этот голос и будет прорываться иногда беспричинной тоской.

Он насторожился.

«Да, придется разбудить, — услышал он голос Матрены Семеновны. — Жалко. Сейчас я их разбужу, один-то совсем мальчишка, длинноногий, второй, как мой Сашка, лет под двадцать пять».

«Что еще за Сашка?» — подумал неприязненно Скворцов, отодвигаясь от двери; раздался осторожный стук, и дверь приоткрылась. От резкого луча дневного света Скворцов прикрыл глаза.

— Здравствуйте, живы-здоровы?

— Живы, спасибо. Душно тут, хоть задыхайся.

— Ну ладно, ничего, зато надежно, одевайтесь, вас тут один человек ждет, — щурилась Матрена Семеновна, стараясь разглядеть.

Скворцов, буркнув, что давно одет, вышел из каморки в освещенную и просторную комнату; за столом сидела девушка лет семнадцати с гладкими русыми волосами назад и высоким лбом; под его взглядом она опустила глаза и почему-то улыбнулась:

— Вы бы причесались.

— Хорошо, простите, — спохватился Скворцов, приглаживая голову ладонью. — Здравствуйте.

— Здравствуйте. Я — от Веретенникова, — добавила она, дождавшись, когда Матрена Семеновна понесла во двор ведро с мусором. — Он велел всем передать, что тот, кто нужен, есть в действительности. Что вы?

— Что я? — удивился Скворцов.

— Вы так смотрите…

— Ах да, простите.

— Так стыдно смотреть.

— Почему — стыдно? Я обычно на вас смотрю.

— Но мне неприятно. Какие-нибудь распоряжения еще будут?

— Нет, все пока идет по плану, — ответил он, почти физически страдая от того, что она сейчас уйдет и смотрит так враждебно, вернее, старается совсем не смотреть на него. Он подошел к столу, сел рядом, он должен взять себя в руки, минуту назад он был способен совершить любую глупость, мог, например, прийти к этой девушке домой и стучать в дверь на весь поселок.

— Ну, раз ничего больше не надо, я пойду, — сказала девушка, и он опять с усилием заставил держать свои руки на столе спокойно.

— Подождите, — сказал он. — Подождите. Как вас зовут? Мы должны познакомиться.

— Шура, Шура…

— А меня зовут Владимиром. Множество славянских князей носили это имя.

— Я знаю. Я пойду, мне, правда, нужно идти.

— Шура, приходите сегодня, я буду вас ждать.

— Будет задание?

— Нет, просто так. Мне хочется увидеть вас еще.

— Вы шутите.

— Нет, я не шучу.

— Господи, да вы ведь по делу здесь, что вы? Видели друг друга всего минуту… Нет, конечно, я не приду.

— Я буду вас ждать. Прямо с вечера.

— Ну и ждите. — Она совсем растерялась и все боялась поглядеть на Скворцова, она даже как следует не разглядела, какой он, она пришла по важному делу и помнила одно только дело, да и потом — что это такое? Только увидел, уже взять и прийти к нему, как это прийти?

— До свидания, — сказала она сухо, по-взрослому, и увидела, что он, он — не поверила она — идет к ней. Ей очень хотелось показать ему язык и хлопнуть дверью, но любопытство, что будет дальше, оказалось сильнее, и она, внутренне обмерев, напряженно глядела ему в лицо.

— Я буду ждать, это очень важно, — сказал он.

Он был выше чуть-чуть, ну на полголовы, не больше, и, не дождавшись, когда он приблизится к ней, Шура вышла, сильно хлопнув дверью, а Скворцов остался стоять; он сам не ожидал того, что произошло, и то, что он ей сказал, поддавшись минуте, бросило его в стыд. Это было смешно, непонятно, неправдоподобно; черт знает что, я скоро совсем одичаю, какой зверь во мне проснулся. Я ее напугал, она, конечно, не придет.

Он пошел и лег рядом с Юркой, который по-прежнему спал. «Нет, нет, — сказал он себе, — это противоестественно, она совсем девочка, какая тут любовь, ты просто голоден, ты не вправе вообще оставаться здесь. Так можно провалить все дело, ты — псих, больной дурак».

Конечно, виновато нечеловеческое напряжение, в котором они жили последние месяцы, а что, если откажут нервы в другой момент, когда любое неосторожное движение, малейшее колебание грозит провалом, смертью, и не одному ему? Хорошо бы одну неделю отдохнуть, — одну неделю спокойной жизни, с книгами, нормальным сном, с возможностью выйти на улицу и пройтись в магазин и купить там хотя бы сто граммов конфет или пару нового белья. Юрка спал, все так же пытаясь спрятать длинные ноги под короткое одеяло. И, глядя на Юрку, на эти нескладные, но уже сильные мальчишеские ноги, он с ужасом почувствовал, до чего мало то «я», которое было им, до чего мало оно и незначительно в происходящем, и, пытаясь взорвать базу, он или останется жить, или погибнет, но все равно не отступится, ведь этого ждут и в отряде, и там, за линией фронта, на Большой земле.

Он едва дождался вечера, Юрка несколько раз спрашивал, что с ним. Он вряд ли слышал его. Он сказал Юрке, что хочет подышать воздухом, приказал ему отсыпаться и через лаз вылез в огород, подошел к темневшему сараю и прислонился плечом к стене. И почувствовал, что она здесь.

— Шура, — позвал он шепотом, идя в полной темноте вдоль стены сарая с вытянутой рукой — он ничего не видел, но она была здесь.

Стена кончилась, он повернул за угол и сразу наткнулся на нее.

— Шура…

Она молчала, несмело ткнувшись лицом ему в грудь, она была без платка, и он тихо поцеловал ее в голову, сжимая за плечи, и понял, что сошел бы с ума, если бы она не пришла.

— Я знал, что придешь, — прошептал он, все так же крепко сжимая ее, целуя в висок, в щеку; она подняла голову, и у него перехватило дыхание; это были ее губы.

— Мама, мамочка, мама, — смешно, с детским восторгом вскрикнула Шура.

— Я тебя люблю.

— Я боялась, что, если не приду, никогда тебя больше не увижу.

— Я тебя люблю.

— Я боялась, — упрямо повторила она. — Я боялась, что больше никогда тебя не увижу.

— Молчи. Ты кого-нибудь любила?

— Нет, никогда.

Она сделала попытку отодвинуться, но он не дал, он еще крепче прижал ее к себе, и она подчинилась.

— После операции вся ваша группа уйдет в лес, в отряд.

— Хорошо.

Ему хотелось все, все знать о ней, как она жила прежде, какие у нее отец с матерью, подруги, и в то же время ему все это было не важно, она стала ему и без того своей. Ему казалось, что у него еще никогда не было такой душевной близости, он попросту не мог отпустить ее даже на минуту; он подумал, что она его не знает, не любит, не чувствует его так, как он ее. И ему стало страшно.

— Я люблю тебя. — Он повторял это без конца, как заклинание, как молитву против всего, что окружало их и грозило, требовало их жизни; она закрыла ему рот ладонью.

— Не надо, хватит, — сказала она, — для одного дня и без того достаточно.

— Шура, я люблю тебя. Сейчас бы очутиться в какой-нибудь сторожке, в лесу и чтобы никаких немцев, никаких людей. И жить там десять дней, месяц, или два, или час. И все бы там было наше — и лес, и сторожка, и ручей.

— Ты, конечно, шутишь? — спросила она с надеждой.

— Конечно, шучу, — сказал он погодя, и они замолчали.

— Пойдем, Шура, — сказал он через силу, — я тебя провожу.

— Что ты? Как можно, сейчас же комендантский час, я дворами добегу.

Она ни разу не назвала его по имени, он только потом это вспомнил, когда она уже ушла.

Вытянув шею, Скворцов старался услышать, как она идет, но она сразу исчезла, растаяла. Скворцов тем же путем вернулся в дом, через люк, в подполье, в каморку без окон. Горела коптилка, Юрка, одетый, сидел, подтянув колени к подбородку, и не глядел на него, в каморке было мутно от копоти, и в горле сразу стало горчить.

— Ты чего не спишь? — удивился Скворцов.

— Я думал, буду нужен, — неохотно отозвался Юрка, упираясь подбородком в колени.

— Ложись, спи, Юра.

Юрка снял сапоги и лег, вытянувшись. Скворцов дунул на огонь коптилки и сразу затих, точно умер. Юрка, прислушиваясь, широко глядел в темноту, он не выдержал и тоже был в огороде; он слышал их разговор и стыдился, что подслушивал, он сейчас плохо думал о Скворцове и, стараясь не признаваться даже себе, мучительно ему завидовал, он никогда еще не испытывал ничего подобного. Юрка не видел Шуры, он пытался представить, какая она. Наверное, очень красивая, если Скворцов из-за нее сам не свой; до сих пор он восхищался Скворцовым и гордился, что они родом из одного села, земляки; ему казалось, что Скворцов в чем-то предал его сейчас: они должны выполнять большое, важное дело, а тут — какая-то девчонка. Перед самой войной, окончив девятый класс, сдав последний экзамен, он всю ночь не спал и тоже целовался с одной девчонкой, Сазоновой Люськой из 9-го «Б», она на год его старше, но это не было похоже на то, что он слышал.

— Юра, ты спишь? — услышал он голос Скворцова и не отозвался.

10

На следующую ночь, ветреную и темную, Юрка, Скворцов и Веретенников долго ползали вокруг базы, стараясь двигаться с подветренной стороны. Они несколько раз переползали полотно железной дороги, спустились в овраг. Они притирались к местности, как сказал Веретенников, а потом, после полуночи, в овраге к ним присоединились еще двое: маленький веснушчатый Коля Зубков, Юрке ниже груди, а второй — пожилой и молчаливый Афанасий Синицын, Веретенников называл его по имени и отчеству — Афанасием Федоровичем, он почти не разговаривал, но Веретенников больше всего обращался к нему, уточняя подробности. Часа в два ночи паровоз протащил на базу два десятка цистерн, он долго пыхтел перед проходной, солдаты с карманными фонариками осматривали каждый прицеп, каждое колесо, на паровозе время от времени травили пар; в другие ворота несколько раз въезжали и выезжали приземистые авиационные бензозаправщики с притушенными фарами; они заправлялись у подземной насосной станции в стороне от резервуаров, другая насосная станция перекачивала горючее из цистерн; база жила незаметной напряженной жизнью.

— Базу строили пленные из глуховского концлагеря, работы закончились три месяца назад, — сказал Синицын. — Потом их всех — две тысячи триста человек — уничтожили, вон в лесу, в десяти километрах отсюда, говорят, в это лето там не селились даже птицы, воздух был отравлен разложением.

— При жизни человек гуляет, после смерти воняет, — неожиданно сказал Коля Зубков.

Юрка удивленно поглядел на него, а Веретенников сквозь зубы выругался.

— Все стихи сочиняешь, Зубков, лучше о деле подумай.

Они осторожно отползли назад и подползли к базе с другой стороны, сделав большой, километра в три, круг, стараясь все запомнить и привязать местность к плану, над которым каждый из них корпел не одни сутки. Юрка никого не знал, можно сказать, кроме Скворцова; сейчас он был захвачен общностью со всеми этими людьми и близостью с ними; после неожиданной вспышки отчуждения к Скворцову ему было стыдно, и больше всего стыдно, потому что он так и не признался, что подслушивал, и презирал себя за это.

Лежа сейчас на пригорке, километрах в трех от базы, Юрка вспомнил школу. С шестого класса у них в филипповской десятилетке стали преподавать немецкий язык, немка была совсем молодая, ее звали Таисией Дмитриевной, и она всегда приходила на уроки с кипой словарей, она любила внеклассное чтение. Юрка ругал себя, что так плохо занимался, немецкий бы ему так пригодился сейчас! Произношение, главное ведь произношение, вон Батурин стрекочет как пулемет. Интересно бы поглядеть этого немца Грюнтера. Скворцов запретил называть его имя. Интересно, Юрка смог бы с ним объясниться по-немецки? Ведь по немецкому у Юрки только посредственно, на большее никогда не вытягивал.

А физик у них в школе был смешной — в очках, сухопарый, как жердь, Петр Петрович, и все его звали «тяготение», это было его любимое словечко, и потом, он был такой худой, длинный, что фигурой своей напоминал это слово — «тяготение». И еще у него было в привычке подолгу держать неуспевающего ученика у доски и «тянуть» душу.

Юрка думал о школе с нежностью, ему все прошлое теперь вообще казалось нереальностью или словно оно приснилось однажды, в чудесном сне, и он сейчас вспомнил немецкие падежи и формы глаголов, все эти «ich», «du», «sie» ему казались детской игрой; слушая пленных немцев, не поспевая за ними, он почти не понимал их речи, только отдельные слова, а тут еще эти лесные овраги с двумя тысячами тремястами мертвецов, отсюда даже птицы улетели.

— Будем ждать дождей, — сказал Веретенников. — Самый сенокос, должны же они быть, черт их возьми, а теперь, я думаю, нам по домам пора. Скоро утро.

Остаток ночи и большую часть дня Юрка и Скворцов беспробудно спали в своей каморке без окон, и Юрке приснилось что-то светлое и огромное — ему приснилась молодая яснолицая женщина, она была стройна и высока; она взяла Юрку на руки и несла, перешагивая через деревни, окопы и леса, и ему было хорошо у нее на руках, он даже заплакал украдкой, так ему было хорошо и покойно.

Он проснулся, услышав глухой голос Скворцова. Тот с кем-то разговаривал, дверь из каморки была полуоткрыта, и Юрка сразу увидел Шуру, он узнал ее по голосу. «Вот бесстыжая, — подумал он. — С первого вечера пришла, и теперь хоть бы хны. Как ни в чем не бывало…» Девушка была чуть старше его самого, Юрка возмутился еще больше и хотел отвернуться к стене, но продолжал разглядывать лицо девушки.

— Юра! Петлин! — услышал он голос Скворцова и быстро встал, оправляя помятую рубаху, спали они не раздеваясь. «Что-то случилось», — подумал он, забывая о Шуре и о своих мыслях, и быстро вышел к ним.

— Здравствуйте, — сказал он, ему никто не ответил. Он покосился на Шуру и тут увидел у Скворцова в руках газету.

— Что? — сразу спросил он.

— Немцы сообщают о полном уничтожении нашего отряда. Трофимов вроде бы убит, много взято в плен. В следующее воскресенье в Ржанске назначена публичная казнь взятых в плен…

Кто-то вздохнул в углу, Юрка оглянулся и увидел Матрену Семеновну.

— Брешут, собаки, — сказал Юра.

— На, читай.

Юрка неохотно протянул руку, газета была на русском языке, выходила в Ржанске и называлась «Свободный голос». Юрка читал, сдвинув выгоревшие брови, и если он вначале не верил, то сейчас, когда перед глазами рябили фамилии и имена хорошо знакомых людей, указывалось, сколько им лет и откуда они родом, Юрка задышал тяжело и часто, а строчки все плыли и плыли в глаза, двоились, прыгали.

— Этого не может быть!

«При содействии местного населения, измученного террором лесных бандитов и при помощи добровольных частей Русской Освободительной Армии Третьему экспедиционному корпусу под командованием полковника Рудольфа Зольдинга… два дня назад началось наступление… труднопроходимые Ржанские леса…»

— Этого не может быть!

«Крупный отряд бандитов под командованием садиста-коммуниста, три раза судимого в тридцатых годах за изнасилование и убийство малолетних детей (как девочек, так и мальчиков), бандита Трофимова, был полностью окружен и уничтожен до последнего человека…»

«От полнейшей безвыходности, предвидя скорый конец, Сталин приказал выпустить сотни тысяч уголовных преступников — убийц и воров, содержащихся в лагерях Сибири, и приказал перебросить их за линию фронта, в местности, навсегда освобожденные от кровавого владычества коммунистов, для создания террора, неразберихи, провокаций. Немецкое командование призывает население и впредь выявлять бандитов и помогать установлению твердого правопорядка немецким властям, их…»

— Мерзавцы! — сказал Юрка зло. — Да они всё брешут, собаки, не может быть! Проклятые геббельсы! Да что вы, Владимир Степанович? Вы что, верите этой брехне?

— Погоди, Юрка, во всяком случае, это нас не остановит. Дай газету. — Он положил газету на стол, разгладил ладонями и опять пробежал пространный приказ коменданта Ржанска полковника Зольдинга. Он уже несколько дней не брился, и Шура подумала, что нужно будет принести ему отцовскую бритву.

— Шура, — сказал он, поднимая глаза. — Передай Веретенникову, все остается по-прежнему. Хочешь с нами позавтракать? — указал он на стол, где стояла вареная картошка в большой миске и малосольные огурцы в другой.

— Спасибо, завтракала. Я пойду.

— Будь очень осторожна. Передай, чтоб ни малейшего подозрения.

— Садитесь есть, — сердито буркнула Матрена Семеновна. — Какой толк, все давно остыло.

— Я не хочу. — Юрка сел на стул, зажал руки коленями и сгорбился, от этого плечи у него стали совсем узкими.

Матрена Семеновна подошла к нему и, вздохнув, пригладила ему лохматые волосы.

— Эх, сынок, сынок, не поешь — и силы не будет. А что ты без силы можешь? Ты молодой, тебе есть надо. Вставай, садись к столу, а ты, Александра, не уходи, мало побыла. Вон возьми ведро с очистками, вынеси, да по двору повертись подольше, дровишек потюкай. А то зачем приходила?

— Давай, Юрка, садись. — Скворцов придвинулся вместе со стулом к столу. — Свои огурцы, Матрена Семеновна?

— Свои, чьи же еще? В этот год пять грядок есть, как же, хорошо пошли, много будет. Вон еще не все прополола, травой взялось, все от старости руки не доходят.

11

К вечеру на четвертый день была очень сильная гроза, после нее обложило, ветер сник, стало тихо моросить, и земля по-летнему сразу разопрела. Собираясь на пост, Адольф Грюнтер особенно долго копался, ефрейтор Шлиммер, с которым он шел в паре, был злой и сонный, получил от жены чересчур игривое, по его мнению, легкомысленное письмо, и потом все они вот уже второй месяц недосыпали, как в тюрьме, отлучаться из расположения казармы строго воспрещалось, да и сам не пойдешь, — в прошлом году унтер-офицер Вецкле исчез в пять минут, вышел за проволоку и исчез, потом все ходили разглядывать следы, видно было, что Вецкле сопротивлялся, земля была взрыта ногами, но собаки следа не брали; говорили, что у партизан есть особый порошок, отбивавший чутье. Когда под вечер пришла гроза и затем обложило, ужиная, Грюнтер увидел на своей тарелке присохшую к краю вечернюю кашу, пошел в посудомойку, где работали две забитые русские бабы, уходившие в поселок поздно вечером, и, показав грязный край тарелки, замахнулся.

— Свинья, — сказал он по-русски, — немецкий солдат привык к чистоте, — добавил он по-немецки и, увидев, что вторая женщина, согнувшись, прикрыла голову руками, он наклонился, взял женщину за подбородок, приподнял и, глядя в глаза, внятно повторил:

— Свинья!

Ей показалось, что она ослышалась; «ровно в два», — послышалось ей, и она увидела его глаза и поняла, что нет, не ослышалась. «Два!» — повторил он одними губами, и она, оторвавшись от его руки, наклонила голову в знак согласия и неожиданно завизжала, он пнул ногой стоявшее рядом ведро, покрытое марлей, оно с грохотом покатилось, и она завыла в голос.

— Кончай, Грюнтер, — услышал он недовольный голос Шлиммера, — можешь развлекаться потом, когда я кончу есть, у меня от шума плохо варит желудок.

Шлиммер просунул голову в посудомойку и недовольно глядел на воющую женщину, пахло немытой посудой и жирной водой — отвратительно пахло.

— Хватит, старая ведьма, — послушав, сказал он по-немецки. — Чего воешь?

Женщина, отодвигаясь ползком в угол по полу, замолчала, она не знала Грюнтера, зато он уже знал о ней дня три; он только не знал, что она пришла на работу через силу, ее несколько раз рвало, и она с трудом держалась на ногах.

Собираясь на пост, проверяя автомат и запасной рожок к нему, Грюнтер косился на Шлиммера, Шлиммер неплохой парень, не знает, что идет последняя ночь в его жизни, Грюнтер старался отыскать в Иоганне Шлиммере что-нибудь особенно плохое; потом он решил вообще не думать об этом. Ему и без того последнее время лезла в голову разная чертовщина, например, все люди вокруг ему казались уродливыми, безобразными, и он никак не мог отделаться от ощущения, что сам он также безобразен, уродлив и вызывает такое же отвращение у окружающих. И оттого он все присматривался к лицам, ступням и, против желания, выискивал везде уродливое, пугаясь самого себя.

— Начинается, — ворчал Шлиммер. — Теперь неделю будет хлюпать. Мне до тошноты надоела эта вонючая дыра. Грюнтер, ты готов?

— Да, да, — думая совсем о другом, неохотно отозвался Грюнтер.

— Нам пора выходить, слышишь, Карапуз волнуется.

«Карапузом» звали обер-лейтенанта Клаузица. «Карапузом» его прозвали за сходство фамилии со знаменитым стратегом прошлого Клаузевицем; выпив, обер-лейтенант начинал доказывать, что сходство этих фамилий не случайное, напоминал о переписи сословий в начале прошлого века; тогда, мол, по вине прапрапрадедушки, пьяницы и кутилы, в родовом имении померанских баронов Клаузицев произошли столь прискорбные изменения. «Но кровь, кровь! — доказывал свое Карапуз за рюмкой шнапса. — Главное, гены».

Короткими ногами и грузным туловищем Клаузиц напоминал старую злую таксу.

Грюнтер засмеялся своему сравнению и обошел большую лужу, небо низкое, все в воде, дождь сыпал мелко, споро, густо, свет от прожекторов, кургузый, тусклый, не пробивал насыщенный до предела водяной пылью воздух. «Погода подходящая», — подумал Грюнтер, шагая впереди Шлиммера между двумя высокими рядами густой, внахлест проволоки. Автомат висел на груди, Грюнтер слышал чмокающие шаги Шлиммера за собой и его бормотание. «Бедняга, — подумал он без всякого сожаления. — Скоро тебе будет безразлично, кто спал с твоей женой. Так нужно. Ты неплохой парень, есть много хуже тебя, но такая, видно, тебе выпала карта — дежурить со мной в паре. И потом, ты вступил в штурмовой отряд еще при этом мяснике по призванию, при Реме, желторотым щенком. Ты сам рассказывал, что вы там творили. Наверное, это судьба, Шлиммер. Ты ведь даже не задумываешься над тем, человек ли ты, Шлиммер, ты пьешь, ешь, оправляешься, ревнуешь свою жену, но ты давно не человек, у тебя нет головы, Шлиммер. Я обязан тебя убить, здесь ничего не поделаешь, каждому — свое. Сколько сейчас гибнет в минуту? Твоя смерть наверняка спасет двадцать, тридцать или сто человек. Ты никогда не поймешь и не согласишься со мной, но для тебя же лучше, если ты умрешь. Самое лучшее, что ты можешь, Шлиммер, — это умереть. Жене напишут, что ты умер за Германию, Шлиммер, ты неплохой парень, но тебе лучше умереть. Останется жена, которая тебе изменяет. Стоит ли цепляться за бабу, которая тебе изменяет? Нет, Шлиммер, ты сделаешь доброе дело. Двадцать, тридцать, а может, сто человек останутся жить — ты можешь умирать спокойно, Шлиммер…»

Грюнтер остановился, его остановил Шлиммер, прикоснувшись к спине.

— Ты ничего не слышишь? — спросил он шепотом, и Грюнтер, не поворачиваясь, напряженно прислушался.

— Нет… ничего. А что?

— Мне кажется, кричала сова…

— Ну, если сова, пусть ее. Я ничего не слышу. Что это с тобой сегодня? Нервы солдату ни к чему, только лишняя обуза, Шлиммер.

Они снова пошли след в след, участок — двести метров — три-четыре минуты, на середине они встречались со второй парой, обменивались паролем и шли обратно до вышки с прожектором. Обратно первым двигался Шлиммер, а Грюнтер за ним, и так все полтора часа, не останавливаясь; говорят, зимой будут сменять каждый час. Дождь не прекращался, хорошо, попался песчаный участок, сапоги не проваливались, песок затвердел, утрамбовался. Каким-то образом дождь проникал под стоявшие коробом плащ-палатки, струйки воды стекали за шею, на лопатки и на грудь. Грюнтер подсчитывал, сколько километров он сделал только вокруг этой базы во время дежурств, наверное, хватило бы обежать всю землю, он попытался вычислить в уме дни, дежурства, метры, запутался.

Он опять шел впереди, Шлиммер за ним, разговаривать и курить было нельзя, стояла тишина, прожекторы погасли. Теперь они вспыхнут лишь по сигналу тревоги, если, конечно, она случится.

В одиннадцать их сменили, теперь до половины второго духота караульной, правда, можно снять сапоги, просушить носки.

— На три минуты опоздали, — проворчал Шлиммер, входя в сизый дым караульной, где вдоль стен на нарах лежали и сидели, отдыхая, очередные пары, в уголке стоял большой чайник с кофе, можно выпить кружку, правда, кофе — дрянь, эрзац, даже не пахнет кофе.

— Помои, — проворчал Шлиммер, шумно втягивая в себя сразу полпорции.

Грюнтер пить кофе не стал, сел на нары, повесив мокрую плащ-палатку на колышек, привалился спиной к стене и закрыл глаза. Осталось ровно три часа, он боялся проспать.

«Сын, да почитает отца и мать своих…»

Грюнтер открывает глаза, он, кажется, начинал засыпать. Он устроился поудобнее, ему нельзя было спать, чтобы не раскиснуть. Шлиммер, завалившись на нары, навзничь, уже храпел, положив на лицо пилотку, рука у него с узкой, вялой кистью, пальцы с короткими спиленными ногтями, нет, это совсем не рука рабочего: слишком длинна кисть и большой палец вял и тонок. У рабочего такой безвольной ладони не бывает. «Сын, почитай отца и мать своих». Растоптанное поколение, легшее на операционный стол фашизма. Полнейшая ампутация совести и свободы, ха-ха! «Я освобождаю вас от химеры, называемой совестью. Молодой немец, земной шар перед тобой, под твоими ногами, я отдаю его тебе!» Уже более десяти миллионов бюллетеней опущено в тридцать втором в урны за Гитлера. Народ охотно голосует за наци на так называемых свободных выборах. Зиг хайль! Вперед, вперед! Куда? Кто посмел спросить — куда? Разве не ясно, что вперед — это вперед? Ты усомнился в фюрере? О мессия, пусть усладит тебя это слово, слово народа, истерзанного, распятого тобой, о мессия, исступленный шарлатан, тебе одному ведомо будущее Великой Германии, обетованного острова среди океана человеческих костей. Сальери перерезал себе глотку, отравив двух человек, но ведь это итальянец. Хилый, хлюпкий народец. Мы отберем в России тысячи крепких здоровых детей, вольем их крепкую, северную кровь в жилы Германии, чтобы арийца не поражал фурункулез, чтобы он не страдал половым бессилием. Народ идет за своим фюрером вперед, только вперед! Нет, нет, только вперед, добровольно, во славу нации — штурмовые отряды, гетто, концлагеря, гестапо, миллионы, миллионы слухачей, доносящие друг на друга, в том числе и на самих себя в каждом доме, в каждом подъезде, в каждом сортире, — всего лишь легкая профилактика, необходимая любому народу для прогресса и процветания. Вперед, Германия. Зиг хайль! Во имя фюрера и рейха!

Грюнтер ошалело открыл глаза, вскочил. Что, уже пора? Идем, Шлиммер, действительно, пора! Ты ничего не слышишь, твоя жена спит с другим, ее донимает здоровый зуд в породистых ляжках — разве у чистокровной арийки могут быть другие ляжки? Идем, Шлиммер, идем, сын человеческий, — твоя жена честно отбывает трудовую повинность, вмененную фюрером женщинам Германии. Ничего, мы доберемся и до Азии, ничего, Шлиммер, микадо еще останется с носом, японцы всегда отличались своей азиатской неверностью, они не выполняют договорных обязательств, мы и с ними в свое время посчитаемся. «Подожди, — замедлил шаги Грюнтер. — Перестань себя взвинчивать. Спокойнее, осталось немного. Лучше смотри не оступись».

Грюнтер поднес руки ко рту, подышал на них; от сырости они казались еще холоднее.

12

— Проклятый дождь… Того и гляди, распорешь лицо о проволоку. Почему не включат прожекторов?

— Нужно экономить энергию, Шлиммер, ты забываешь о нуждах рейха, нельзя быть расточительным. Перестань разговаривать, Шлиммер, ты забыл устав? При свете ты станешь мишенью, Шлиммер!

Шлиммер, бормоча проклятия, идет дальше, дождь шелестит о проволоку; тянутся секунды.

Грюнтер натягивает на правую руку перчатку и нащупывает в нагрудном кармане мундира складной нож с автоматически выскакивающим тонким длинным лезвием, стоит нажать на головку рукоятки — и узкое лезвие ножа бьет с силой пистолетного выстрела. Совсем не больно и мгновенно, Шлиммер. Ты ведь умрешь за Великую Германию. Ты слышал сегодня, Шлиммер, крик совы?

Грюнтер достает нож и крепко зажимает его в правой руке, перчатка намокла, и надо быть осторожным; он идет впереди, и Шлиммер то и дело натыкается на него, Грюнтеру нужно дойти до середины именно в тот момент, когда стрелки покажут два, и повернуть обратно, чтобы идти вслед за Шлиммером, уже после того, как будет два.

— Чего ты ползешь? — шипит Шлиммер. — Я о твою каску чуть нос не разбил.

— Куда торопиться? Все равно полтора часа. И не разговаривай, ты, верно, поставил себе целью получить внеочередной наряд на дежурство.

— Я честный солдат, я служу фюреру и Германии, я никогда не откажусь от дежурства, — вяло бурчит Шлиммер, и Грюнтер думает, что он не лишен чувства юмора. Однажды он сказал о своей жене, что эта арийская шлюха гордится тем, что процент арийской крови у нее выше, чем у него, Шлиммера, и этим, мол, объясняется ее половая ненасытность. И что же ты сделал, Иоганн? Ничего, я наставил бы ей... арийских шишек. Это подходящая почва, правильно, Шлиммер, все-таки ты неплохой малый, есть многие хуже тебя…

Последний поворот, он приближается, ты видишь, там уже ждут, мы запоздали, это пара, кажется, Курт Вессаль, прыщеватый садист; видали, как он насиловал в кустах русского мальчишку лет десяти, и Вольган Шульцке — забитый прусский батрак, грезящий и во сне об украинском черноземе. Да, да, я боюсь тебя, Германия, я ненавижу тебя, Германия, у меня нет другого пути. Последний поворот, Шлиммер, последний, последний.

— Wasser! [1] — слышит Грюнтер свистящий шепот Курта Вессаля, и во сне тоскующего по злачным притонам Гамбурга, по его впалогрудым мальчикам с накрашенными губами и с женственной вьющейся походкой.

— Brot![2] — отвечает Грюнтер, условным паролем на эту ночь — все спокойно, встретились свои, гомосексуалист из Гамбурга и… и… Впрочем, зачем? Встретились два члена партии, великой партии, да здравствует фюрер!

Последний поворот, широкая, как плита, спина Шлиммера, в дожде, Грюнтер чувствует горячий ручеек пота между лопаток.

— Слушай, Шлиммер, — говорит он, приставляя к его спине, чуть ниже левой лопатки, черенок ножа, — слушай, Шлиммер, — иди и ни слова, у меня в руках автоматический нож, малейшее движение — и ты готов. Иди и молчи. Нож в трех сантиметрах от твоего сердца. Малейшее движение, и я отправлю тебя на тот свет. Не поворачивайся. Ты будешь идти все время впереди, ты старший.

Грюнтер через рукоять ножа чувствует одеревенелость широкой спины.

— Что ты задумал, Грюнтер? — хрипит Шлиммер.

— Ничего, кажется, через час наконец кончится этот проклятый азиатский дождь. Выбирай, ты все равно не успеешь крикнуть. Нож стреляет, как пистолет, только бесшумно, никто ничего не услышит.

Сейчас у Грюнтера глаза и слух в руке, сжимающей рукоятку ножа, она предупредит вскрик, Грюнтер хорошо изучил Шлиммера.

— Если ты не окажешься дураком, никто ничего не узнает, нас перебросят в другое место, здесь нечего будет делать. Выбирай, Шлиммер.

Шлиммер останавливается, там под лопаткой в его спину упирается что-то твердое, острое, Шлиммер боится оторваться от этого твердого, боится дышать, это смерть, и все-таки он останавливается, отказывают ноги.

— Быстрее, — говорит Грюнтер, вспоминая девушку в Ржанске, и парк, и то, как он хотел ее удержать.

Кто-то лезет под проволоку, и Шлиммер завороженно глядит, как под проволоку, приподнятую от земли кольями, одна за другой ныряют неясные тени, одна, две, три, четыре; он часто дышит, теперь у него в голове кое-что проясняется.

— Иди, — говорит Грюнтер, и Шлиммер идет со смертью в спине.

— Ты не обманешь, Грюнтер? — хрипит он.

— Иди, иди.

Шлиммер вздрагивает, ему хочется опуститься на колени и сблевать на осклизшую от дождя землю.

— Wasser! — слышит он голос и отвечает:

— Brot!

Оказывается, они уже сделали один круг, а он не заметил, все молчит, прожекторы молчат, и лишь под лопаткой — оно, неумолимое, твердое, стальное. И Грюнтер, чувствуя состояние напарника, напряженно улыбается: а ты как думал, Шлиммер, вот и хорошо, что ты не догадывался, не ты один в дураках. Просто я умею прятать свое настоящее «я». Вот и все дело. Вот так, Шлиммер. А как иначе, здесь уж кто кого, Шлиммер. Середины нет и выбора нет.

— Wasser!

— Brot! — хрипит Шлиммер и кашляет, ему надо показать, почему он охрип, и Грюнтер сзади одобрительно шепчет:

— Так, так, ты молодец, Шлиммер, ты далеко пойдешь.

— Wasser!

— Brot!

«Наверное, сзади у него сам дьявол». Шлиммер идет, искоса оглядывая проволоку, нигде ни следа, у него растет непреодолимое желание резко рвануться и побежать.

— Шлиммер, не дури, — слышит он все тот же неумолимый голос, и у него слабнут ноги.

— Wasser!

— Brot! — Ему кажется, что он бредит или спит. Их сменяют, Грюнтер идет рядом с ним и похлопывает его по плечу.

— Шлиммер, ты знаешь, что такое гестапо. Тебе нет оправдания, ты соучастник в любом случае. Ты должен забыть — это ведь просто сон, кошмар, дьявольское наваждение. Ты — неглупый парень, Шлиммер.

Сатана, это сатана. Шлиммер глядит на Грюнтера мертвыми остановившимися глазами, и в его спину упирается стальная смерть, он не может избавиться от этого ощущения, он не может кричать. Нет, это не Грюнтер, это сам сатана. Вот он уходит. Они вместе уже четвертый год, ели из одного котелка, в Варшаве год назад ходили в один публичный дом… Тупой страх от невозможности понять сжимает голову; Шлиммер не знает, что делать. В казарме все тот же эрзац-кофе, мутный, грязный, чуть теплый, горло сводит судорога. Его сейчас стошнит. Он ощупью добирается до нар и ложится, ему в глаза бьет ослепительный, неестественно белый свет, он не слышит гула, только трещат стены караулки, он вскакивает и, рванувшись к двери, сбивает кого-то с ног — вторая слепящая вспышка бьет по глазам, в щели рассевшихся стен летит белая ночь, Шлиммер хватается за голову и падает ничком, заслоняясь руками.

Утром сила огня начинает спадать, и его находят мертвым, у него проломана голова, — куском железа от развороченного взрывом резервуара, кажется, куском от горловины, залетевшим так далеко.

13

— Скорее, скорее, — пригнувшись, Скворцов бежал по дну оврага, прислушиваясь к неясным хлопкам гранат и к глухой трескотне выстрелов.

Это группа Веретенникова завязала перестрелку с охраной аэродрома в точно установленное время. «Ах, хороша, дьявол, погода!» — с тихим, сжигающим горло восторгом, подумал Скворцов, каждую минуту ожидая первого взрыва. Не может быть, чтобы не сработало, ставили наверняка! Он никогда не видел этого загадочного Адольфа Грюнтера, не мог представить себе, каков он, это была работа высшего порядка, не верилось, что все уже позади. Ведь он проходил последним, и эти двое часовых видели их, распластанных на земле, шмыгающих под проволоку, они чуть ли не перешагнули через него. В одном из резервуаров он поставил заряд в горловину, неужели не возьмет?

Впереди бесшумно, по-кошачьи, шел Синицын, они держались в двух шагах друг от друга, и, несмотря на сплошную черную темень глубокого оврага, угадывали и не теряли друг друга. Они промокли до нитки; Юрка споткнулся и сквозь зубы выругался, ему тоже показалось все обманом, в таком задании он еще не участвовал и сейчас растерялся, ему казалось, что они ничего не сделали и ничего не будет.

Свет ударил от неба, ослепительно-бело вспыхнуло низкое небо и залило овраг проникшим в каждую впадину, под каждый лист мертвенным светом. От неожиданности они остановились, натыкаясь друг на друга.

— Скорее! — приглушенно приказал Скворцов, беспомощно мотая перед собой руками. — Скорее, скорее!

Взрыв прозвучал несильно, как им показалось; правда, в следующее мгновение земля под ногами вздрогнула и поползла, новая волна света ударила по глазам, они, пригибаясь и уже больше не обращая внимания на частые взрывы, слепо бежали по оврагу километр или два, и уже на выходе, километрах в пяти от поселка, когда светящееся небо было сплошным огненным морем, навстречу им бросилась из-под обрыва маленькая фигурка.

— Шура! — крикнул Скворцов, рванувшись к ней, ощупывая ее мокрое лицо. — Шура, родная…

— Скорее, — сказала она. — Вон там мешки. — Она прижалась к Скворцову и заплакала. — Господи, так можно умереть…

Она говорила и никак не могла оторваться от Скворцова; в ночи, в этой полнейшей беспросветной тьме, она впервые почувствовала ужас за него. Владимир вошел в ее жизнь неожиданно, она не успела хотя бы привыкнуть, она поняла, почувствовала его за эти последние три часа в овраге, вновь и вновь вспоминая мельчайшие подробности их первой встречи.

Наверное, Скворцов понял, он больно сжал ее руку и, не выпуская, побежал изо всех сил, увлекая за собой.

В десяти километрах, в поле, к ним присоединилось четверо из группы Веретенникова, двух убило, одного настигли овчарки: Веретенников слышал длинный болезненный крик.

А зарево все било над притихшей землей, над селами и дорогами, его видели за тридцать километров вокруг, тревожный, меняющийся свет в небе.

14

Матрена Семеновна, плотно завесив окна, читала Библию, когда за ней пришли. Она читала, как пророк Иона, убегая от гнева бога, взошел на корабль и корабль отошел и возмутил бог спокойствие моря и тогда понял Иона тщету своих надежд и желаний, не уйти от гнева господня.

Матрена Семеновна читала и не могла взять в толк, она уже два раза украдкой выходила во двор и видела огненное, притиснутое к земле небо, она слышала крики, взрывы и выстрелы; возвращаясь, Матрена Семеновна опять бралась за Библию. Она и внутренне была спокойна, и не потому, что в каморке перед ночью все присыпали махоркой, а в подполье наносили для виду старого, в белых длинных ростках картофеля и лаз обрушили — все они сделали вдвоем с Шурой накануне, и выход в огороде тоже завалили землей. Матрена Семеновна была спокойна от старости. Когда пришли двое немцев, громко стуча на крыльце, она читала о том, как Иону поглотил кит. Она никогда не видела кита, магическая сила книги заставила ее вообразить огромную рыбу; она открыла немцам, один из них стоял у двери с автоматом, другой — помоложе — все что-то искал, потом взял Библию — злой, с лихорадочным румянцем на лице.

— Бог? Бог? — спросил он быстро, рассматривая иллюстрации.

— Бог, сынок, — сказала Матрена Семеновна, кладя на себя широкий крест.

Солдат швырнул Библию, подошел к окну и сорвал занавеску.

— А это бог? — кричал он бессвязно, перемешивая русские и немецкие слова. — Это бог? — В окно рвалось зарево. — Все вы бандиты здесь, вас всех надо убивать, старая ведьма.

Он неожиданно подскочил к Матрене Семеновне и сбил у нее с головы шапку. Увидев голый старческий череп, выругался.

— Тиф, — сказала Матрена Семеновна и опять перекрестилась.

— Тиф? Тиф? — немец говорил «типфф» и, поняв, отошел от Матрены Семеновны.

— Тиф, — повторила она. — Все под богом — сегодня нет, а завтра тиф.

Немцы вышли, в окно все било зарево, солдат, стоявший раньше у двери, остался у крыльца, а второй, помоложе, ушел, скоро вернулся еще с тремя, с канистрой бензина, и, облив все в коридоре, стены, пол, пролил бензин струйкой на крыльцо и щелкнул зажигалкой.

— Пристрелить бы старуху, — сказал кто-то.

— Брось, и сама сдохнет.

Пламя рвануло из дверей клубом, и маленький костер на фоне огромного, черного огня в несколько километров высотой остался все равно заметен. Матрена Семеновна, поняв, подошла к окну, распахнула створки и, подставив стул, тяжело взобралась на него; она увидела недалеко того самого немца, что рассматривал Библию. Она увидела его багровое от огня лицо и перекрестилась.

— Ну вот, — сказала она, выпрямляясь во все окно и кашляя от дыма. — Ну, вот, — сказала она с облегчающей мыслью о конце, не слыша запрыгавшего автомата и не чувствуя боли, падая вниз, в черный удушливый провал.

«Помолился Иона господу богу из чрева кита, и услышал его господь…»

А вот Александр, негодник, так и не женился, теперь некому его заставить, и не женится, олух, потому некому…

Есть такая рыба — кит. Большая, что станционная водокачка, с огненными глазами.

«Помолился Иона господу богу из чрева кита, и бог…»

15

Гигантский взрыв бензохранилища на Россоши после разгрома Трофимова явился полнейшей неожиданностью для Зольдинга, была усилена охранная служба на дорогах; Зольдинг отдал приказ: арестовывать при малейшем подозрении и при малейшем неподчинении — стрелять, поступили сведения, что группа человек в пятьдесят из отряда Трофимова все-таки прорвалась и ушла дальше в глубь лесов, за Лешачьи болота, говорили, что и сам Трофимов тоже уцелел. Зольдинг в душе поклялся доконать Трофимова, чего бы это ему ни стоило.

Скворцов и все его десять человек скоро почувствовали за собой погоню. Раз в стороне, далеко позади, взбрехнула собака; еще и еще; они остановились и прислушались. Было тихо, для такой темной и жестокой ночи слишком тихо.

Скворцов про себя выругался и повел группу дальше, круто свернув в лес; километров через десять перед рассветом они остановились на опушке передохнуть и напиться; только-только занималась заря, у самой опушки держался понизу туман. Просыпались птицы, кричали перепела, и начинало различаться небо. Скворцов облегченно вздохнул, было чувство возвращения в привычный, безопасный дом, где тебя ждут и рады.

Они быстро шли дальше. Еще встречались на пути крупные села с немецкими и власовскими гарнизонами, они далеко обходили их, черт их знает, что еще там изменилось за то время, пока они ползали вокруг базы. Скворцов шел и все думал об этом, и Шура шла за ним; она хорошо ходила и почти ни разу не споткнулась; они прошли достаточно долго, все с тем же ощущением, что за ними кто-то следит из темноты, и начинало уже светать. Серо проступали стволы осин и берез; и все облегченно вздохнули, потому что днем все-таки веселее было идти и виднее; они не присаживались (только однажды напились из ручья), шли весь день; в следующую ночь они устроились в сухом дубовом лесу, всухомятку поели хлеба, холодной вареной картошки и луку с огурцами; огурцы Матрены Семеновны были крепкими, вкусными, невероятно вкусными, и, несмотря на сильную усталость, все долго не могли уснуть; завтра к вечеру они должны были выйти к стоянке отряда, и все об этом думали; и хорошо было чувствовать себя, в полнейшей безопасности, наедине с лесом и небом, все оттаивало изнутри, и Юрка стал необычно болтлив и скоро уснул, подтянув колени к подбородку. Скворцов приказал всем спать; погони не было, и он радовался, как хорошо все получилось, и благодарил Кузина за этого немца, Адольфа Грюнтера, он его так и не увидел, но запомнил на всю жизнь, и это само по себе странно. Он никогда не видел человека и был ему благодарен, точно хорошо знал; он все не мог уснуть; господи, сказал он себе, называя далекое, знакомое с детства имя, полуслепая бабушка Настюха так всегда молилась, и все повторяла свое: «Господи, господи…» «Господи, — сказал он, — как мне сейчас хорошо, и лес есть, и небо, и Шура, и я сделал свое, и доволен. Меня не убили, и опять лес шумит. — И он почувствовал, что уснуть все равно не сможет. — Теперь я знаю, чего мне не хватало, — сказал он. — Мне не хватало вот этого покоя, я жил, как зверь, и все боялся. И мне не хватало одного — кусочка тишины и вот этого лесного покоя, когда не надо бояться, что тебя выследят и убьют. Какая хорошая, добрая эта земля, — сказал он, — какая она огромная и добрая».

Скворцов лежал на спине и, глядя в небо, видел клочок неба между деревьями и две звезды, и ему еще никогда не было так хорошо; он лег поодаль от других, нарвал охапку травы и папоротников, и теперь зелень под ним медленно согревалась, и спине было тепло, как если бы он лежал на горячем песке.

Кто-то встал над ним, опустился на колени рядом, и он обрадованно и облегченно вздохнул; он знал, Шура обязательно придет, он подвинулся, и она тихо легла рядом и поцеловала его. За что все это мне? Разве я чем-нибудь заслужил?

— Я не могу спать. А ты?

— Я тоже.

— Как хорошо, Володя, — вздохнула она.

Скворцов ничего не ответил, лишь обнял за плечи, ее голова лежала у него на руке.

— Ты меня никогда не обидишь? — Она снова, как тогда, в первый раз, быстро накрыла ему ладонью губы. — Прости, какую глупость я сказала. Не надо, не говори ничего. Это потому, что такая ночь, такая ночь! Слушай, Володя, я хочу сказать… понимаешь, я, я…

— Не надо, родная, молчи.

Она подождала, потом вздохнула и губами коснулась его щеки:

— Я только хотела сказать, что люблю тебя, очень, очень, очень люблю, все так неожиданно…

Она не договорила и опять легко поцеловала его и засмеялась тихонько; мне надо поспать, сказал он, мне надо поспать, хотя бы два-три часа, чтобы потом быть самим собой.

— Шура, спи, ничего не надо. Не холодно тебе?

— Нет. Спать, спать, будем спать, пока проснемся. Ты ничего не слышишь?

— Нет, — сказал он, прислушиваясь и напрягаясь. — Что ты слышала?

— Ничего, я просто так, спокойной ночи.

Он укутал ее и закрыл глаза; ему было по-прежнему хорошо и покойно, и даже в том, что он ничего не мог сейчас, был свой покой, и он неожиданно заснул и проснулся, когда от солнца уже светились вершины дубов, и лицо было сырым от росы. Он, не открывая глаз, поискал Шуру рядом и быстро сел. Она стояла под дубом и расчесывала длинные волосы и прядь за прядью неловко отрезала их маленькими ножницами. Она улыбнулась ему.

— Что ты делаешь? — испуганно спросил он, вскакивая. — Подожди, подожди…

— Да ну, когда мне с ними теперь возиться. Ты лучше мне помоги, потом у меня еще лучше вырастут, не бойся…

— Когда потом?

— Когда-нибудь… Будет же оно когда-нибудь — п-о-т-о-м?

Он подошел к ней и стал помогать, он брал в руки прядь чистых, темно-каштановых волос, примериваясь, отрезал.

— Мы пострижем тебя коротко, как мальчика.

— Да. Вот тут за ухом еще возьми.

— Хватит, — запротестовал он. — Давай сохраним что-нибудь на память.

— Зачем? Чтобы больней было в старости?

— Что? — удивился он. — В старости?

Она засмеялась.

— Тише, все еще спят. Пусть сегодня все спят сколько смогут. Нужно всем выспаться.

Шура быстро повернулась, все пытаясь поправить волосы, которых уже не было.

— Володя, ты знаешь, я сегодня всю ночь удивлялась. Неужели мы раньше не знали друг друга? Когда это мы встретились?

— Сто лет назад, — сказал Скворцов серьезно. — Очень давно. — Он все не решался бросить последнюю прядь и рассматривал ее: Шура подошла, взяла у него из рук прядь и бросила.

— Все. Долой историю.

— Шура, слушай, у меня есть мысль.

Она поглядела на него и совсем по-детски прижалась к его плечу. Он поднял ее голову, у нее были зажмурены глаза, но она плакала.

— Шура, знаешь, ребята выспятся, мы соберем всех и устроим свадьбу.

Она широко раскрыла глаза.

— Ты это хотел сказать?

— Да.

— Свадьбу? Сейчас? Все и без того уже знают…

— Пусть узнают еще раз.

— Ну хорошо, хорошо, Володя. Делай как хочешь. Только зачем свадьба? Я боюсь сейчас быть счастливой. Я все время думаю, что это может кого-то оскорбить…

— Кого?

— Всех.

— Перестань, Шура, не смей. Все мы кандидаты в бессмертие. Я люблю тебя и хочу до бессмертия пожить женатым человеком. Шура, ты ведь тоже думаешь так.

— Замолчи, — попросила она шепотом.

Они глядели друг на друга и потом тихо пошли куда-то в зеленый-зеленый свет, пронизанный солнцем, он шел оттуда, сверху, от вершин.

Позже, Скворцов, глядя на всех счастливыми, серьезными глазами, сказал:

— Ребята, на минутку можно вас?

Переглянувшись, подошли; Веретенников улыбнулся, потер пальцами жестко заросший подбородок, и Скворцов подумал, что тем более надо сказать, чтобы знали и потом не приставали — ведь там будут теперь одни мужчины, сотни мужчин и всего две-три женщины, и нужно сказать сейчас, пусть знают, а от них узнают и другие.

— Так вот, ребята, мы вам хотели сказать… Иди сюда, Шура… Вот, ребята, мы… ну, мы любим друг друга и объявляем этот день днем нашей свадьбы. Будьте у нас в этот день гостями. Вот и все.

Скворцов видел лица: Веретенников чуть улыбнулся, Юрка глядел куда-то в сторону, остальные кто курил натощак, кто молча оглядывал Шуру; Скворцов тихо повторил:

— Мы любим друг друга, не надо, ребята…

И тогда Коля Зубков зажмурился, гаркнул: «Горько!» — и все засмеялись; Скворцов поцеловал Шуру — она слегка побледнела, она видела веселые добрые лица, и деревья, и небо, и зеленый, мягкий, льющийся отовсюду свет. Она поглядела в глаза Скворцову, улыбнулась ему растерянно, она в самом деле увидела, как он ее любит: она словно разом повзрослела; все кругом шутили, дурачились, поздравляли их, и она боялась, что они все испортят; она глядела в затылок уходящему Юрке и жалела его, потому что он — как бы ни хотел — не мог понять ее счастья и ее страха.

16

Как раз в эти дни Батурин был далеко и решал одну из самых головоломных задач в своей жизни. Наконец-то все выяснилось: человек, засланный для организации агентурной сети, предал. Старший лейтенант Кашкин предал, этот неунывающий весельчак, знакомый еще по спецшколе. Невероятно, ведь он сам рекомендовал его кандидатуру в Москве, нет, совершенно немыслимо. Да еще как, подлец, предал, под корень. Хорошо, что в свое время параллельно был заслан, как оказалось, Геннадий Машинский, удивительно тихий парень, прозванный «человеком без возраста». Еще в двадцать лет ему можно было дать тридцать и больше, а теперь он мог выглядеть и на все пятьдесят. С брезгливо отвисшей нижней губой, он сидел сейчас за столом делопроизводителя в горуправе Смоленска в отделе управления рынками, составлял ежемесячные отчеты о работе управления и направлял после визирования начальником управления первый экземпляр бургомистру, второй в гестапо, а третий — подшивал в дело.

Жил он с женой в собственном домике со ставнями, с чистыми занавесочками и бледно-розовой геранью на окнах; теща, высокая усатая дама, держала небольшую портновскую мастерскую по ремонту и реставрации одежды. Неделю назад он передал в Москву результаты тщательного месячного расследования, вернее, анализа провала ряда агентурных групп и свои выводы.

Батурин лежал в боковой комнатушке на узкой кушетке и ждал возвращения Машинского с работы. Сегодня должна уже ответить Москва… Да, загнали его в тупик крепенько. В сотый раз Батурин начинал перебирать факт за фактом, ситуацию за ситуацией. Когда именно началась тревога, если Кашкин по-прежнему аккуратно выходил в связь, выполнял все задания и лишь постепенно заменил людей вокруг, потому и случился обрыв цепочки в Ржанск. Правда, этот обрыв — почти сразу и довольно ловко подштопали и залатали; но теперь у Кашкина в цепочках связи сидели люди немецкой агентуры — все проделано чистенько, с немецкой педантичностью. Даже клички остались те же. Если бы не Машинский, который, как оказалось, до некоторой степени дублировал действия Кашкина в Смоленске… Не из недоверия к Кашкину, нет, ему доверяли. Просто Смоленску придавали очень большое значение, и людей, засланных в Смоленск, страховали на случай провала или болезни. Почти у всех ребят на ответственных участках были дублеры.

С отупевшей совершенно головой Батурин опять и опять возвращался к самому началу, когда передали, что связь со Смоленском оборвалась, а спустя три дня цепочка снова заработала, с прежней четкостью и аккуратностью, в прежнем ритме и с прежними интервалами. Это и навело на подозрения, и Батурину было негласно поручено встретиться с Машинским, проверить все через него. Так вот и попал Батурин впервые в дом с чистенькими занавесочками и бледно-розовой геранью на окнах.

Кашкин и его новые хозяева просчитались еще в одном: поторопились заменить свою половину цепочки со Ржанском, не дождавшись нового пароля на следующую неделю от него, Батурина. Значит, у них случилось что-то неожиданное, непредвиденное, и они были вынуждены так поступить. Хорошо, значит опять вопрос: что именно конкретно случилось, зачем понадобилась такая поспешность?

Батурин сбросил ноги с кушетки, сел, растер несколько окурков от сигарет и свернул толстую цигарку.

Окно выходило в сад, в густую стену традиционной для русского города сирени.

А может быть, Кашкин на чем-нибудь попался и не смог вывернуться? Неужели намеренно, с расчетом? Просто взять и выдать людей на смерть, на муки, в это верилось с трудом. Впрочем, сентиментальность, чушь — в сторону, все варианты имеют право на существование, когда не знаешь истины; и логический ход мыслей подводит именно к этому, наихудшему.

Залитая солнцем сирень за окнами не шевелилась, лиловые тусклые гроздья опали от жары, обвисли; глухое окно не открывалось, и Батурин подергал раму, нельзя ли ее выставить или вынуть хотя бы одно стекло. Он задыхался в узкой боковушке — хотя бы глоток воздуха.

Что ответит Москва? Неделю сидеть в душной комнатенке с двумя выходами, с наглухо завешанными окнами, с наглухо завинченными болтами ставен, пить вечерами чай в обществе Машинского, его жены и тещи, которые вежливо называли друг друга лишь по имени-отчеству и держали себя со слащавой бюргерски-предупредительной нежностью. Порой Машинский, ловя на себе взгляд Батурина, тихо улыбался уголками маленького пухлого рта и говорил какой-нибудь комплимент жене или теще.

Нет, Кашкин сейчас будет выжидать и на встречу без каких-то предупредительных мер не пойдет; сотканная им непрочная паутина в любую минуту может порваться. Кашкин под особой защитой у полковника Эрлингера, вот негодяй, куда сумел пролезть, здесь одно неосторожное движение — и прихлопнут, как муху. Нельзя и примерно предвидеть последствия, это пока только цветочки… Сейчас бы два-три дня отдыха, где-нибудь на безлюдье с удочкой, без мыслей глядеть на поплавок, на воду или очутиться в Большом зале консерватории на концерте. Валя старалась развить в нем художественный вкус, пробудить чувство прекрасного, к которому он, признаться, довольно глух. Впрочем, это не совсем так, Батурин любил красивые вещи, одевался всегда тщательно и со вкусом. Просторную квартиру на Маросейке, которую они получили незадолго перед войной, Батурины обставили красивыми дорогими вещами; не то чтобы он дорожил ими, нет, но он считал, что сама вещь должна говорить за себя. Валя высмеивала в нем эту черту, называя мещанством. Забравшись с ногами на письменный стол (это была одна из ее привычек) она критически оглядывала мужа: «Не понимаю, Вася, столько мышц, столько мускулов — где тут разместиться эмоциональным клеткам? Сплошная плоть и рацио! — и добавляла решительно: — Мы идем сегодня слушать „Симфонические танцы“ Равеля».

И Батурин шел, сам удивляясь своему послушанию, он был, что называется, под каблуком у своей маленькой, незаметной с первого взгляда, воинственной Вали, особенно маленькой и незаметной рядом с ним — с элегантным, атлетически сложенным. Сидя в освещенном зале консерватории (его всегда раздражало это освещение и казалось нарочитым), он старался не скрипеть креслом и не мешать Вале. По профессиональной привычке не глядя по сторонам и охватывая большое количество лиц вокруг себя, он удивлялся их волнению и напряженному вниманию, с которым они слушали игру оркестра, ему казалось, что все они притворяются и напускают на себя значительный вид, чтобы не ударить в грязь перед соседями. И Батурин, сдерживая глупую, так некстати просившуюся наружу улыбку, припоминал одну из шутливых заповедей, ходивших в спецшколе среди курсантов по этому поводу: «Как можно чаще наклоняйся к своей жене или спутнице и громко объясняй ей содержание произведения, состав оркестра, имя композитора, чтобы окружающие знали, с каким культурным человеком им выпало счастье сидеть рядом… Впрочем и пассивное наслаждение искусством не должно оставаться незамеченным. Откинься на спинку кресла и закрой глаза, отдавшись во власть музыки, однако внимательно следи, чтобы твое наслаждение не перешло в громкий храп».

Батурин и сейчас громко засмеялся, спугнув сидевшую на пыльном цветке герани муху.

Нет, кроме шуток, нигде ему так не было хорошо, как на этих концертах, постепенно он и сам втянулся и пристрастился к ним — нигде так не думалось, как в этом зале, полном напряженной взволнованной тишины.

Два дня отдыха, и обязательно пришло бы решение, какой-нибудь совершенно неожиданный ход. Батурин резко отодвинулся от окна и повернулся к дверям на негромкий стук.

— Входите, входите, Геннадий Иванович. Наконец-то! Ну, что нового? Выкладывайте сразу.

— Вот, возьмите, я принес вам сигареты. — Машинский, не глядя на Батурина, сел к столу, распустил галстук. — Понимаете, новости есть, скверные.

Тщательно разминая сигарету, он закурил, осторожно стряхнул пепел в пепельницу, поморщился от духоты.

— Давно хотел вас попросить, Машинский, сделать вентиляцию в этой мышеловке. По ночам совершенно задыхаюсь. Вы куда?

— Одну минутку, я сейчас.

Машинский вышел, вернулся с полотенцем и, обернув им руку, осторожно выдавил верхнее стекло в раме.

— Видите, все в порядке. — Он вытащил несколько осколков, оставшихся в раме, аккуратно завернул в газету, положил у порога и, отряхнув руки, сел докуривать.

— Рассказывайте, — поторопил Батурин.

— Стало известно, что на Ржанщине немцы провели удачную операцию против партизан. По сведениям, полностью разгромили один из крупных отрядов — Первый Ржанский.

«Вот что… Вот и ягодки. Ах, Трофим, Трофим, — от неожиданности несколько оторопело и с тоской подумал Батурин, — вот когда тебя прищучило. Не может быть, чтобы полностью, быть этого не может».

— Потери? — спросил он Машинского.

— Сведения пока только немецкие, вот. — Машинский вытащил из кармана пачку немецких газет.

— Спасибо, положите, посмотрю.

Он отошел к прямоугольному окну, полностью загораживая его своими широкими плечами. Машинский скрипнул стулом.

— Не уходите, Машинский, — глухо сказал Батурин. — Вы связываете это с Кашкиным?

— Несомненно, — пухлый рот Машинского был плотно сжат.

— Так, — неопределенно протянул Батурин, вскрывая сигареты — тонкий аромат хорошего табака шел от пачки. Он машинально взглянул: Будапешт, ах да, Будапешт, легкие сигареты, для офицеров. Спасибо, Машинский, действительно очень приятные сигареты. Нужно попросить его достать еще пару пачек в дорогу. Высыпать табак из сигарет в кисет и курить. Конечно, в пачках брать не стоит. Так, дальше, что он тянет, что там еще?

— Спасибо, добрые сигареты, — сказал он в короткой паузе. Машинский отчужденно взглянул на него, хмурясь стал дуть на сигарету.

— Кашкина приказано при первом же удобном случае ликвидировать.

Батурин достал кисет и стал высыпать в него табак из сигарет; в сирени за окном все время кто-то возился, или синица, или малиновка, он никак не мог разобрать и напряженно прислушивался. Так, значит, ликвидировать. До чего просто и мудро, ликвидировать Кашкина, и делу конец. Он вспомнил ироническую усмешку генерала и сказал себе: «Ага! Злишься? Давай, давай. Значит, при первом удобном случае. Стоп. Естественно, немцы будут глядеть за Кашкиным в три глаза, они надеются через него схапать побольше наших. Резонно? Резонно, вполне. Как бы я сейчас стал действовать на месте милого штандартфюрера Эрлингера? А? Прежде всего, я приказал бы Кашкину выполнять задания из Москвы, разумеется, согласовав со мной, с Эрлингером. И еще я бы приказал ему, затаясь и не предпринимая никаких настораживающих шагов, все глубже проникать в партизанское подполье, пристраивая всюду проверенных агентов. Стоп. Теперь пойдем от обратного. Раз Кашкин делает для нас вид, что все остается по-прежнему, значит, его можно вытащить из города под каким-нибудь предлогом: вызвать в лес или даже в Москву. Но, он хитер, собака, и будет теперь дрожать за свою шкуру, ни за что не пойдет сейчас на встречу под предлогом болезни, слежки, боязни привести за собой хвост. Значит, нужно заводить с ним сложную и дорогую игру, чтобы его заставили сами немцы. А это опять рисковать людьми, значит, из-за дороговизны такое сразу отпадает. Остается пристрелить неожиданно. Опять же вероятность потерять своих людей, очевидно, служащих просто приманкой, Кашкин ведь не мог их не выдать. Нужно поторопиться убрать их под новую крышу понадежнее. А то совсем оголимся и ничем потом не залатаешь эту брешь в Смоленске. А убрав людей, наколотых немцами, перебросив их в другие места и заменив новыми — насторожишь прежде времени самих немцев, они поймут, что нам уже известно о предательстве Кашкина. Снова я вернулся к исходному. Получается замкнутый круг. Стоп. Спокойно. Давай все сначала. Стоп, стоп, стоп!»

«Спокойно, спокойно», — приказал он себе, вновь и вновь проверяя мелькнувшую мысль. Конечно, чепуха, не в ту сторону думается.

Машинский внимательно листал газеты, отчеркивая себе что-то ногтем, ногти у него всегда отполированы и аккуратно подпилены.

— Послушайте, Машинский, — сказал Батурин, сдерживая радостное возбуждение и растягивая слова, чтобы еще и еще раз проверить про себя. — Слушай, Машинский, а ведь мы с вами молодцы. Послушайте, нам совершенно незачем устранять эту стерву Кашкина. Подождите, подождите, — остановил он удивленно поднявшего глаза Машинского. — У нас есть прекрасный выход: пусть он работает на нас. Завтра же передайте в Москву, что устранять Кашкина пока воздержимся. Если разведчик раскрыт, необходимо одно — стараться не мешать, он принесет пользы гораздо больше. А это слишком примитивно — пристрелить или прирезать. Нет, пусть он, негодяй, сам того не зная, еще поработает на нас, пусть поработает. Поле деятельности — ого, черт! — немцы ему сейчас только будут помогать. Ну, конечно, задания соответствующие, на этот счет Москву предупредим. Да он такого им наворотит, Кашкин, что немцы сами его поторопятся убрать. И будут правы. Ну как? Вы меня понимаете, Машинский? Кашкин еще наведет нас на такие следы, ахнешь. Да давай мы, к черту, на ты переходить. Руку?

— Пожалуйста. На «ты» я не против. А вот с Кашкиным… Послушай, на кой нам с ним путаться. Учуди он что, у нас с тобой головы полетят, и за дело. К чему нам эта небесная механика?

— Слушай, Геннадий. — Батурин подошел к нему, положил руку на плечо и тихо сказал: — Завтра мне необходимо выбраться отсюда, дел теперь полно. А ты здесь возьми на себя Кашкина. Знакомство совершенно уникальное. Давай серьезно: мы с тобой за ночь должны выработать детальнейший план, а если Москва что — вали на меня. Сам свяжусь и доложу. Итак, решено.

— Идем, поужинаем. — Машинский прошелся, нагибая голову, три шага к окну, три к двери.

— Перестань страдать, — засмеялся Батурин. — Посмотришь, мы его надежно пристегнем. Давай пошли, или ты про ужин так, от растерянности? Ты что?

Машинский, опять взяв полотенце, озабоченно поджимая губы, выдавил еще одно стекло, подобрал осколки в ту же газету и отнес в стоящее за дверью ведро.

— Теперь совсем порядок. — Он стряхнул, расправил полотенце и повесил его на спинку кровати. — Ужинать, ужинать! Об ужине говорить несерьезно — недопустимое кощунство! — сказал он так, чтобы слышно было в столовой, где уже стучала приборами теща.

Товарным составом, в котором было несколько вагонов с мукой, Батурину удалось добраться чуть ли не до самого Ржанска. Сутки он просидел в душном закрытом вагоне, от движения стояла тонкая мучная пыль, и он вначале долго чихал. Подъезжая к Ржанску, он выбрался на крышу, затем на буфера и, выбрав время, когда поезд замедлил ход перед мостом через Ржанку, мягко скатился под насыпь.

На рассвете он добрался до Угорского хуторка из трех изб; старик рыбак Евсей (в хуторке во всех трех избах жили одни Платоновы, и, очевидно, поэтому всех, молодых и старых, звали только по именам и прозвищам) вышел к Батурину во двор.

— A-а, опять трофимовский, — узнал его старик Евсей, близко присматриваясь и дыша прямо в лицо прогорклостью старого самосада. — Слетаетесь, голубки. Как же вы, горе-вояки, немца прокараулили?

— Подожди, батя, значит действительно так плохо?

— Плохо… Когда б только плохо. Как слепых кутят передушил немец, говорят, и вырвалось два десятка или три.

— Батя, лодка есть? Хоть какая-нибудь?

— Лодка, может, и есть, а куда ты на ней отчалишь? На том месте ты, милок, никого не отыщешь. Теперь тебе проводника надо ждать, поживешь у меня, рыбку половим бредешком. Днями должен оттуда человек быть, он вчерась пятерых ваших увел. А ты на потолок не полезешь соснуть? Рань-то, бабка харчу наварит, я тебя покличу.

Батурину лаз на чердак был знаком, и он, попросив деда Евсея разбудить часов через шесть, залез наверх по скрипучей лесенке, лег на пыльное, прошлогоднее сено и, прислушиваясь к тихому гомону Ржаны, быстро заснул; дед Евсей пожалел будить его в обед и, покрутившись вокруг лаза, сказал своей старухе:

— Оно, с какой стороны разуметь. К случаю сон любой пищи первейше.

— Ась, — переспросила старуха, выпрастывая маленькое ухо из-под платка, и дед Евсей, забывший о ее глухоте, с досадой помахал рукой:

— Первейше, сказываю. A-а, старая долбня, до всего ей дело.

Погода устоялась, по вечерам ветер опадал и начиналась жаркая, духовитая от поспевших трав затишь, лист на дереве не пошевелится, рыба не всплескивает, еще не проснулась, и комара не видно, от сухости пережидает до вечерней прохлады в низких и сырых местах.

Батурин открыл глаза неожиданно: он услышал голос Трофимова. Так, приснилось? Опять?

Кое-где сквозь покоробившуюся дранку пробивался свет, приятный золотистый полумрак стоял на чердаке, темнели пыльные, в паутинах стропила, печная труба, обмазанная красной глиной, особо внушительно выделялась в этом золотистом полумраке; опять послышался голос Трофимова:

— Буди его, буди, Елисей Калистратович. Кто же это еще?

— Чернявый такой из себя, фамилию не упомню. Он у меня раза три всего и промотнулся, глаза у него такие с бесинкой. В разговоре все тебе их под шкуру норовит запустить, в энтот раз и говорить не стал, сразу на потолок.

Дед Евсей, трудно подтаскивая ревматические ноги со ступеньки на ступеньку, влез до дверцы на чердак, распахнул ее и оглянулся:

— Не слышно чегось…

— Давай, батя, назад, не сплю, — отозвался Батурин и, отряхиваясь, пошел к выходу, вытаскивая из волос застрявшие былинки сена.

— Батурин! Вот кого, оказывается, бог послал. Долго же ты пропадал, — Трофимов посторонился: Батурин с половины лестницы спрыгнул, протянул руку и только тут у рубленого забора заметил Глушова, и еще одного, неизвестного, серьезного, в ситцевой рубашке с помятым, засаленным воротником и с автоматом на шее. Он поздоровался молча, не называя себя, и опять присел на корточки у забора. С минуту или больше молчали, только шаркал больными ногами дед Евсей, перенося с одного угла в другой кучу слежавшейся, прошлогодней соломы, и Батурин вслушивался в эти медленные, отчетливые звуки.

— Думал другой кто, — сказал Трофимов. — Хорошо, наконец, встретились, тут у нас дела без тебя…

— Я знаю. — Батурин продолжал вслушиваться в шарканье деда Евсея с тем же напряжением.

— Черт тебя где-то носит. — Трофимов отвел глаза. — Прости, все я понимаю…

«Что бы я мог, Анатолий Иванович. Ну, десяток перестрелял бы, — а может, и самого прихлопнули бы, подумалось ему, но вслух не сказал. — На десяток бы их меньше стало, разве это что изменяет? Тут за другой поводок тянуть надо…»

«Зачем ему нужна гнилая солома? — Батурин никак не мог заставить себя не слышать шарканье деда Евсея. — Отчего здесь Трофимов с Глушовым?»

— Потери большие?

— Огромные, двести с лишним человек, одним замахом.

— Д-да… Кузин жив? — тихо спросил Батурин.

— Живой. Едем вот к товарищу Коржу, вызвал, — Трофимов кивнул в сторону человека с автоматом. — Приятный ожидается разговор.

— Дело не в разговоре, — вмешался Глушов. — Нужно добиваться качества информации. Случай с Роговым, да это что же вообще! Теперь ищи виноватых, почему в городе рацию накрыли. А связные на что? Да и запасная должна быть.

— А встреча эта где состоится? — спросил Батурин.

— Должна здесь, — Глушов указал на избу. — Корж с Евсеем Калистратовичем старые знакомцы. Еще с шестнадцатого года хлеб-соль водят.

— Здесь на Угорском совещание Корж собирает. Мы сегодня гвоздь программы.

— Да брось, Толя, — опять прервал Трофимова Глушов. — Дело разве в этом? Хуже, чем мы сами казнимся, никто нас не показнит. Погляди на себя, краше в гроб кладут. Чего ты, Евсей Калистратович?

— Пора поснедать, человек сутки почти не ел, — дед указал на Батурина. — Старуха ухи из карасей наварила, с двойным взваром, по старинке. Андрей Степаныч наезжал, бывало, из Ржанска, вот такую уху старуха варила. Давайте до стола, я нюхом чую — готово. Ну, и миски с ложками у меня деревянные по старинке. Так вы уж извиняйте, сам мастерю.

Войдя вслед за хозяином в избу и поздоровавшись с незаметной хлопотливой старушкой, все собрались в чистой, добела выскобленной горнице кругом широкого дощатого стола; ведерный жбан густой, приправленной зеленым луком ухи пахуче дымился.

Батурин сглотнул, торопливо придвинул к себе расписанную в кленовый лист глубокую миску, и Глушов, вооружившись черпаком, налил ему первому, подцепив со дна погуще.

Собрались полностью к ночи в старом, полуразвалившемся сарае, на другом берегу Ржаны, как раз напротив хутора Угорского. До войны в сарае хранились зимой артельные лодки, сети, и в стенах было много деревянных колышков, сейчас на них висело несколько автоматов. Далеко кругом во все стороны стояли партизанские посты. Трофимов и Глушов действительно сразу оказались в центре внимания, они неохотно отвечали на расспросы, и Глушов, наконец, недовольно остановил Гребова, рослого великана со светлыми, плутоватыми глазами:

— Отцепись, Игнат, ты тоже не застрахован.

У Глушова нашлись тут знакомые, и Гребова, председателя одного из крупных, славившегося на все Черноземье, колхозов, он знал хорошо, стараясь смягчить разговор вокруг несчастья со своим отрядом; и Батурин, сидевший напротив, молча и пытавшийся составить мнение о новых для себя людях, пожалуй, впервые почувствовал к Глушову дружеское расположение. «Почему это раньше я его недолюбливал? — подумал он с недоумением. — Смотри, как он ловко отводит от Трофимова и подставляет себя. Сердцевина в нем, оказывается, тверже, чем я думал».

От реки тянуло прохладой, ночь была светлая, мягкая, теплая.

Батурин глядел в небо и решал, справится Машинский или придется подбросить ему кого-нибудь на помощь; Гребов теперь что-то оживленно рассказывал Глушову.

— В Россоши базу рванули, — услышал Батурин густой голос Гребова. — Там, оказывается, у немцев горючее было запасено. Здорово рванули, два дня подступиться не могли. Ты, Михайла Савельевич, часом не знаешь, кто сработал? Аккуратная работа, первый сорт.

— Не знаю, тебя хотел спросить, Степаныч, — спокойно ответил Глушов; обдергивая на себе гимнастерку; Батурин слегка повернул голову и увидел худощавого человека, в кепке с длинным козырьком, пиджак на руке, полотняная рубашка заправлена в брюки. Он снял кепку, вытер ею лоб и, поправив очки, сказал:

— Здравствуйте, товарищи.

Он здоровался с каждым; Батурин тоже встал и назвал себя.

— Хорошо, что встретились, у меня для вас есть кое-что. — Батурин увидел сквозь толстые стекла очков пристальные глаза. — А я вас и представлял таким, будем знакомы очно. Потом вы подойдите ко мне.

— Хорошо, есть.

Корж поискал глазами место, Гребов указал на перевернутую, старую лодку, где они раньше сидели с Глушовым.

— Благодарю, Игнат Степанович. Товарищи, давайте рассаживайтесь кто как может. Начнем. Козленюк, смелее, смелее, вот место рядом.

Корж встал, положил пиджак, пригладил короткий седой ершик на голове.

Батурин отметил, что он часто поправляет очки, осторожно, двумя пальцами притрагиваясь к дужкам.

— Так вот, товарищи, — начал Корж, — уже в самое последнее время обстоятельства во многом изменились. Вам уже должно быть известно, мы понесли значительный урон. Немцы какими-то путями смогли незаметно подойти к базе Первого Ржанского отряда, две трети наличного состава убито или взято в плен. Но урон не измеряется только числом погибших, есть и другие потери, морального порядка. И они велики, не мне вам говорить. К тому же на фоне нового немецкого наступления на фронтах. В мае немцы захватили Керченский полуостров, в начале июля пал Севастополь. Сейчас немцы ведут широкое наступление на юго-запад, выходят в районы Воронежа. Товарищи, у народа напряжены силы до крайности, и как будто не жалеем себя, а вынуждены констатировать… Вот и давайте поговорим. Здесь представлено большинство руководства отрядами, давайте поговорим о том, у кого что накипело, обсудим ряд первостепенных задач, выложим злободневные свои вопросы. В основном их три. Координация действий всех партизанских отрядов и групп области между собой и с подпольем в городах, налаживание более четкой и быстрой информации, и создание областного штаба партизанского движения. И, конечно, вопрос вопросов: как бить оккупантов еще больнее. Нам пока не удается выяснить причины трагедии отряда Трофимова — одного из самых сильных и боеспособных на Ржанщине. Но всем нам урок — не хлопать ушами. Обком требует от руководства Первого Ржанского как можно скорее восстановить полностью боевой дух отряда. Сейчас мы приступим непосредственно к делу. Федоров, давай сюда, в круг, ознакомь товарищей с намеченными мерами.

Корж опустился на свое место, снова взяв пиджак на колени, и, слушая Федорова, того самого человека с автоматом на шее, которого Батурин впервые увидел на дворе у деда Евсея, снял очки и, казалось, отдыхая, дремал. Батурин отметил про себя, что почти все близорукие, отдыхая, снимают очки; Корж словно почувствовал на себе взгляд Батурина, быстро надел очки, ловко вздевая дужки, стараясь не шуметь, подошел к нему.

— Проводите меня, Батурин, — сказал он тихо. — Пока Федоров тут доложит обстановку, успеем с вами перемолвиться.

Они вышли, Глушов поглядел вслед им, нахмурился и продолжал слушать Федорова с тайным чувством беспокойства за Трофимова, худого, с красными воспаленными веками, но чисто, как всегда, выбритого, лоб под защитой козырька фуражки загорел меньше и был бледнее щек, и от этой неровности загара Трофимов казался еще более утомленным и даже больным.

В это время и Корж, с уверенностью имевшего на это право человека, присматривался к Батурину, коротко и точно отвечавшего на вопросы; Коржа никак не покидало чувство, что Батурин все время от него удаляется, уходит, захлопывается, но в конце концов это не так важно, дело касалось не личных симпатий.

Они стояли на самом берегу под старой ракитой, изъеденной дуплами; ракита намертво вцепилась в берег бугристыми корнями, и Корж время от времени нащупывал ладонью шероховатости выступавшего из земли горба одного из корней, ему приятно было это делать. По ту сторону реки, ниже в километре примерно, темнели крыши Угорского хутора, хороша здесь была когда-то рыбалка.

— Значит, вы только что из Смоленска, — сказал Корж. — Трудно?

— Как вам сказать… Нет, представьте. Вы не подумайте, товарищ Корж, что это фраза. Все мы сейчас выполняем жизненно необходимую работу, здесь даже не думаешь, трудно или нет. Просто необходимо.

— Скажите, Батурин, вы у Трофимова уже давно, успели к нему приглядеться. Что вы о нем думаете?

Батурин, продолжая глядеть на реку, сунул в рот травинку, пожевал; теперь он знал, для чего понадобился Коржу.

— За этот месяц, пока меня не было, его здорово подсушило…

— Я вас спрашиваю не о том, — сухо сказал Корж, снимая очки и сильно щурясь. — Я знаю о ваших дружеских отношениях с Трофимовым. Я хочу, чтобы вы оценили его трезво и холодно, со стороны.

— Пожалуйста. Трофимов тот человек, который нужен отряду. Во-первых, грамотный военный командир, умеет быстро схватывать обстановку и находчиво реагировать на нее. Во-вторых, хотя он и не бросок, сер иногда и в герои не лезет, он мне нравится, может быть, именно этим. Работяга, своим горбом до всего доходит. В-третьих, и это самое главное, у него, несмотря на некоторую душевную мягкость, очень выраженное чувство долга, чувство ответственности, оно всегда и над всем преобладает. Давно известна пословица: за битого двух небитых дают.

— Хорошо, ваше отношение мне уже ясно. Мы еще позднее переговорим вчетвером, с Трофимовым и Глушовым. — Корж провел ладонью по выступу корня. — Удивительное дерево, сила живучести ни с чем не сравнимая. Раньше ракитой обсаживали большаки, дворы и амбары для защиты от пожаров. И вот этот сарай, глядите, тоже обсажен молодыми ракитами. Ее можно срубить, она отойдет от пня, можно выкорчевать, прорастет от какого-нибудь корневого отростка, а то просто молодой сук отломится, будет лежать на земле и пустит корни, прорастет, как зерно. Если бы я умел, написал бы гимн русской раките. Идемте, Батурин, кажется, ждут нас.

17

Трофимов еще долго высылал во все стороны по два-три человека встречать ушедшие до разгрома на далекие задания группы; Зольдинг перерезал все пути и дороги, ему казалось, что именно в это лето пришла пора ослабить инициативу партизан, и он стал упорно нащупывать, куда скрылся Трофимов с остатками своего отряда; среди убитых его не оказалось.

— Говорят, это совершенно легендарная личность, господин полковник, — сказал подполковник Ланс, 1-й офицер штаба Зольдинга. Сейчас он еще раз пробегал глазами составленное им дополнительное донесение в оперативное управление Генерального штаба сухопутных войск об уничтожении еще одной группы партизан в Ржанских лесах и, подняв голову, поглядел в прямую спину Зольдинга, стоявшего у окна с заложенными назад руками.

— Люди всегда готовы выдумывать себе кумиров. — Зольдинг тут же подумал, что сказал глупость, словам его нетрудно придать двоякий смысл. — По крайней мере, хорошо подготовленное дело всегда результативно. Это даже не требует доказательств.

— Вы говорите о нашем партизанском отряде, господин полковник?

— Нужно признать, действительно оригинальный ход. И как видите, сразу принес свои плоды. А вы знаете, кому принадлежит идея, Ланс? Конечно, гестапо записало это себе в актив, но в самом деле до этого додумался наш обер-лейтенант Фаульхаб.

— Фаульхаб?

— Удивляетесь? Ну да, невежественный малый — пьяница, бабник, но прирожденный провокатор. Жаль, погиб, он не был лишен честолюбия, — я думаю представить его посмертно к «Железному кресту». Мы только с помощью этого отряда смогли разгромить Трофимова. Я думаю, что это и впредь принесет свои плоды, они-то ничего не поняли, а может, не успели понять. Ведь когда посты Трофимова были сняты и уничтожены нашими партизанами, лагерь Трофимова уже громили солдаты в форме. Тут действительно дьявольщина, трудно что-нибудь понять.

— Вам известен командир этого отряда?

— Да, но вы знаете, Ланс, к чему я веду этот разговор?

— Нет, господин полковник.

— Так вот, вам придется войти в отряд в качестве военного советника и наблюдателя. Нет, нет, во время двух-трех особо важных операций, Ланс.

— Простите, господин полковник, я готов служить фюреру любыми средствами, но я почти не знаю русского языка.

— О деталях поговорим позже. Одно скажу, командир отряда хорошо знает и русский и немецкий. Я думаю, это не займет у вас, Ланс, слишком много времени и сил, но сослужит неплохую службу.

Зольдинг засмеялся, беззвучно, одними мускулами, почти не разжимая губ.

— Вы, я вижу, огорчены?

— Я готов служить фюреру, — повторил Ланс, вытягиваясь, — любыми средствами, господин полковник.

Ланс оскорбленно поджал губы и, забывшись, стал ходить по кабинету, круто по-военному поворачиваясь.

— Да, Ланс, мне очень жаль, обстановка диктует нам методы. Пойдите, ознакомьтесь с предписанием Хойзингера сами.

Зольдинг сел, устало ссутулил плечи и закурил. По стеклам второй день бежала вода, шел этот осенний безостановочный русский дождь, выматывающий душу, и впереди опять была зима; Зольдинг думал, что Лансу, конечно, не хочется оставлять город и бегать зайцем с этим отрядом в любое ненастье; но это уже сантименты.

А вот зима — судя по прошлогоднему опыту, опять сулит усиление активности партизан, опять они будут теснить германские гарнизоны маленьких городков и сел; русские всегда пользуются своей способностью быстро и беспрепятственно передвигаться по бездорожью в периоды осенней и весенней распутицы или во время снежных заносов. Время летит, а результаты, если анализировать холодно и без предубеждений, неутешительны.

Окончание следует

Примечания

1

Вода.

2

Хлеб.

Content

Петр Проскурин
Исход
Роман

I Начало

II Зеленый шум

Примечания