Вера Колочкова

Не спорьте со счастьем

* * *

Странно, ей совсем не было холодно. И даже сентиментальный озноб не пробрал, как ожидалось. Ей вообще было никак. То есть ни в одном глазу не торкнуло слезой отеческого дыма, который, следуя поэтическому определению, просто обязан был проявиться сладостными и приятными ощущениями. В самом деле, Отечество же! Родное, кровное. Пусть и в образе утреннего стылого вокзала. Еще ночью, лежа на верхней полке плацкартного, старческой дрожью исходящего вагона, представляла, как насквозь обрыдается, только-только шагнув на перрон… И еще думала, сильно замерзнет с непривычки. Октябрь все-таки. Кто ездил сюда, все дружно рассказывали, как мерзли первое время после тридцатиградусной душанбинской жары.

Высыпавшие из поезда и вмиг окаменевшие твердыми коричневыми лицами таджики деловито брели по перрону, сжавшись от холода, толкали ее со всех сторон. А она ничего не чувствовала. Действительно, очень странно. Не выдал организм ни единого старательно запланированного всплеска, ничего вообще внутри не было, кроме тревожной усталости, взболтанной всмятку трехсуточной вагонной тряской.

– Диля, чего ты встала? Пойдем скорее! Холодно! Сама же просила вывести на автобусную остановку. Вон мама уже далеко ушла…

От писклявого голоска Ойнихол, пятнадцатилетней девчонки-попутчицы, она вздрогнула, сжала в ладони мягкую ручонку Алишера. Он тоже будто застыл на месте, таращил в толпу невыспавшиеся темные глазенки.

– Алик, пойдем… Возьми вот этот пакет. Он легкий.

– А ты? Давай я лучше вон ту сумку понесу! У тебя же еще чемодан!

– Я сама ее понесу! Не поднимай! Поставь, я сказала! Пойдем, пойдем быстрее, а то отстанем…

Бестолково похватав свои пожитки, они потрусили вслед за толпой к черному провалу подземного перехода. На бегу Диля успела-таки привстать на цыпочки, торопливо отыскала среди голов красно-серебристый платок матери Ойнихол, повязанный тюрбаном вокруг головы. Надо бы ее догнать. Попрощаться по-человечески. Хорошие им с Алишером попутчицы достались. Душевные. Может, потому и душевные, что знали, куда едут. Муж и отец семейства прочно осел у местного хозяина, подрядившись охранять, а заодно и достраивать загородный дом. Оттого и жену с дочкой к себе давно выписал. Третий год уже на этих заработках живут. Даже в Душанбе умудрились съездить, родственников повидать.

А она, в отличие от них, «в никуда» приехала. Хотя и не совсем «в никуда». Здесь вообще-то мамина настоящая русская родина. Отечество. А раз мамино Отечество, то и ее, стало быть, наполовину тоже. Только оно об этом пока не догадывается, потому и сентиментальной встречи не получилось. Действительно, с чего это ради холодный уральский город должен встретить ее, по паспортным данным таджичку, открытыми ностальгическими объятиями? В паспорте же не написано, что ее мама, Мария Федоровна Коновалова, родом из этих мест. А сама она, дочка Марии Федоровны Коноваловой, хоть и числится от рождения Дилфузой Салоховой, город этот по маминым рассказам как свои пять пальцев знает. Но городу до этого ни жарко ни холодно – подумаешь, знает и знает… Ему бы на своих, на кровных эти объятия растянуть, а на чужих, приехавших искать хоть капельку трудового материального счастья, он, говорят, другими глазами смотрит. Сухими, административными глазами чиновников от миграции да глазами алчных до дешевизны рабочей силы работодателей.

Да, так говорят. Порой с большой обидой говорят. Всякое про этот большой уральский город рассказывают. Как он встречает, чем кормит, как откровенно брезгливо глядит, как наживается на взятках и посредничестве, а потом административно и безжалостно выдворяет, как не слушает слезных причитаний про то, что кормить семью не на что, и дом строить не на что, и свадьбу детям играть тоже не на что. Душанбинские мужчины – мужья, братья, отцы, сыновья – все равно ездили, добывали здесь насущное, кормили свои семьи. Она слушала чужие рассказы, замирала наполовину русской маминой душой и то ли не верила, то ли нарочито отстранялась, одновременно пытаясь выделить из полученной информации свое золото. Свою правду. Не должно быть так, как рассказывают эти люди. Не должно, и все тут.

Она, кстати, пока в поезде ехала, очень хорошую статью в журнале прочитала. Про наступающие времена толерантности. И про пресловутое «особое выражение лица» местного жителя прочитала, которое в той статье с проскальзывающим меж строчек юмором было описано. Якобы оно, это особое выражение лица, немедленно пропечатывается маской горделивой отстраненности, когда речь о таджикских гастарбайтерах заходит. Вроде того – нет нам никакого дела, зачем вы сюда «понаехали». Но в то же время так и прет, и ползет наружу брезгливое любопытство, и ничем его не удержишь, и даже вошедшими в моду рассуждениями о толерантности не удержишь. Ох уж эта толерантность, которую европейские свободомыслящие буржуи выдумали на бедные чиновничьи головы! И никуда от нее не денешься, и полагается теперь, если хочешь быть «аки они», европейцы то есть, напрягать лицо да прятать куда подальше свою брезгливую отстраненность, и чтобы она даже легкой гримаской пробегать не смела. Иначе запишут тебя в «отстой», в старую формацию, и вся карьера прахом пойдет. Вот и горит некий чиновник демократическими стараниями, пучится толерантностью, а в итоге, если приглядеться, все равно выползает наружу то самое особое выражение лица с припрятанной глубоко брезгливостью к цвету кожи, к акценту, к дешевой теплой одежде, к женским платкам на голове, к черным вязаным шапкам, напоминающим по форме тюбетейки. Нет, правда, хорошая статья попалась, молодец журналист…

– Э! Ты куда прешь, зараза, со своим баулом? Людей не видишь, что ли? Прямо по ноге проехалась, мать твою…

От резкого толчка в плечо Диля чуть не упала, завалилась неловко на Алишера, неуклюже поддав ему по головенке сумкой. Выпрямившись, заморгала испуганно в лицо белобрысому парню в черной засаленной куртке.

– Извините… Извините, я задумалась…

– Подь ты к лешему! Нашла где думать! На базаре у себя в Ташкенте будешь думать! А здесь надо под ноги смотреть! Понаехало вас тут, черномазых…

Опа! Вот и первое приветствие тебе, дорогая, от родного наполовину города. Вот и вся тебе толерантность. Ишь, как злобно на нее этот белобрысый вызверился. Хотя и не стоит он того, чтобы поспешные выводы делать. Не эталон. Кроссовки рваные, джинсы грязные, глаза на пыльном лице больные, и перегаром пивным несет. Нет, не эталон…

– А мы не из Ташкента приехали, мы из Душанбе! – подал снизу обиженную звонкую реплику Алишер. – И не ругайтесь на нас, пожалуйста, дяденька! Мама случайно вам на ногу чемоданом наехала!

Парень обалдело моргнул, уставился на Алишера так, будто тот был не ребенком, а маленькой говорящей обезьянкой, потом оскорбился лицом, потом пробежало по нему удивленное презрение, упреждая уже проклюнувшиеся из этих эмоций матюки.

Диля матюков ждать не стала. Подхватив выпавшую из рук сумку, быстренько сдвинулась с места, увлекая за собой Алишера. Громоздкий чемодан глухо и спасительно загрохотал по неровным плитам подземного перехода, перекрывая отправленную ей в спину злую словесную грязь. Хотя Диле было уже не до нее – красный таджикский платок пропал из вида, и она замедлила шаг, принялась суетливо озираться по сторонам.

– Диля! Диля! Мы здесь! – вспорхнула над головами тоненькая ручка Ойнихол, и Диля резво рванула в ее сторону, одновременно ругнув себя за перепуганную суетливость. Что это она, в самом деле? Сама автобусную остановку не найдет, что ли? Можно же спросить, подскажут… Как-то мама интересно в этом случае выражалась, забавной такой русской пословицей… А, вспомнила! Язык до Киева доведет, вот как!

Ойнихол с матерью стояли на выходе из больших вокзальных дверей, переступали ногами в нетерпеливом ожидании.

– Вон туда, прямо, через площадь иди, – указала ей направление молчаливая полная таджичка-попутчица, мать Ойнихол, – там переход будет, длинный такой, выйдешь, еще немного прямо пройдешь. Там автобус, троллейбус ходит. Сама спросишь, подскажут.

Диля покивала благодарно, улыбнулась на прощание Ойнихол. Хорошая девчонка. Жаль, скоро отец замуж отдаст. Всю дорогу девчонка ей хвастала – уж и с семьей жениха все обговорено, и свадьба на следующее лето назначена, к ее шестнадцатилетию. Ойнихол и видела этого жениха всего один раз, а радуется так, будто ей невероятное социальное счастье выпало. Еще и ее, Дилю, жалеть принялась – без мужа, мол, с ребенком на руках, едет одна в незнакомый город… Пропащее создание, одним словом! Диля с ней и не спорила. Уже привыкла не спорить.

Не станешь же всякому рассказывать, что она не совсем таджичка и что живет у нее в душе строптивое неприятие к женскому по-таджикски замужнему счастью. С генами досталось. От русской мамы. Мама умерла, а гены остались – куда ж от них денешься.

Хотя в поезде попутчицам призналась, что она наполовину русская. Не утерпела. И даже попросила называть ее не Дилей, а Диной. Чтобы привыкнуть. Она давно уже для себя решила – как только сойдет с поезда, про Дилю забудет. Она Дина! Она русская! Ну, почти русская…

По привокзальной площади гулял холодный сырой ветер, несло гарью и невкусным прогорклым запахом жарящегося в масле теста. Огромные гранитные мужики на постаменте гордо стояли черными лицами к городу, будто всматривались подозрительно в его суету.

– Мам, а кто они? – дернул ее снизу за руку Алишер, показывая на памятник.

– Не знаю… Пойдем скорее, холодно.

– А говорила, что все про этот город знаешь…

– Отстань, Алик! Смотри лучше под ноги. Вон, сейчас по лестнице в переход будем спускаться! Видишь, народу сколько? Того и гляди, затопчут…

Выйдя на автобусную остановку и кучкой сложив сумки вокруг чемодана, Диля распрямилась, перевела, наконец, дух. Надо постоять, собраться с мыслями. Хотя, наверное, и не стоит их собирать в одну кучку, эти мысли. Потому что, собранные в кучку, они тут же выдают общий тревожный сигнал – куда приехала, дурочка? Зачем приехала? Кто тебя ждет? Кому ты здесь нужна, полукровка? Да если б даже и «полная кровка» была, все равно никто бы не ждал…

Сердито мотнув головой, будто отгоняя тревожные мысли, она достала из сумки старую открытку с пышной веткой сирени на лицевой стороне, нарочито внимательно вгляделась в написанный справа адрес. Хотя чего в него вглядываться, она его давно наизусть знает, этот адрес со старой открытки, маминой рукой написанный. Улица Комсомольская, дом сорок три, квартира двенадцать. В строчке «Кому» аккуратно выведено имя – Таня Деревянко. Интересно, почему мама эту открытку не отправила? Забыла, что ли? Текст вроде самый обычный – поздравляю с праздником Первое мая, желаю успехов в труде и счастья в личной жизни…

Про Таню Деревянко мама раньше ей много рассказывала. Подружились они в медучилище, жили в общежитии вместе, успели срастись юными душами. Потом разъехались по своим деревням, но письма друг другу писали длинные, подробные. Раньше принято было так – письма писать. Все про свою жизнь рассказывать. Мама смеялась – это, мол, целая эпистолярная наука была. Дневники чужой и своей жизни. Крики души. Порывы. Откровения. Особый такой вид дружеского общения.

А потом они, Таня и мама, практически одновременно замуж выскочили и чуть было не потеряли друг друга с переменой адресов. Таня нашла свою судьбу в лице приехавшего к ним в деревню «на картошку» слесаря Сереги Деревянко, прописанного в городе аккурат по адресу, что на открытке с сиренью, а маму увез в Душанбе врач-практикант Амирчон Салохов, окончивший местный медицинский институт, как тогда говорили, «по разнарядке» от советской республики-сестры Таджикистан. Мама догадалась отправить из Душанбе письмо Таниным родителям, и те не поскупились, отписали ей новый городской адрес дочери.

Они и потом, будучи разорванными расстоянием, долго еще переписывались, мама и Таня Деревянко. По-прежнему изливали на бумаге душу. Мама за эту письменную дружбу очень цеплялась, говорила, будто бы она единственной ниточкой ее с прежней жизнью связывает. Хотя и было это странно насчет единственной ниточки. У мамы на родине, в глухой уральской деревне, сестра старшая осталась, но мама про нее никогда не рассказывала. И отец молчал. Он тоже мамину сестру знал, поскольку на практику его из института именно в ту деревню и отправили. Однажды Диля прямо с ножом к горлу к маме пристала – расскажи да расскажи про ту свою жизнь. Может, в гости в Россию, мол, съездим? Хочется же! Так, помнится, рьяно пристала, что мама, горестно от нее отмахнувшись, ушла плакать в другую комнату. Потом целую неделю будто не в себе ходила, вздыхала, за сердце держалась. Отец, когда узнал, строго-настрого Диле запретил даже заикаться на эту тему. Так и осталось для нее тайной мамино русское родство. Про город мама с удовольствием рассказывала, а про свою родную деревню – нет. Молчала всю жизнь, как партизанка. Ни письма из той деревни ни разу не пришло, ни открыточки. Действительно, даже зацепиться не за что. Только и можно теперь на душевную память Тани Деревянко уповать…

Вздохнув, Диля вынырнула из тревожных мыслей, огляделась. У кого бы спросить-то, как до улицы Комсомольской доехать? Вон разве у девушек вполне интеллигентного вида. Студентки, наверное. Симпатичные.

– Извините… Вы не подскажете?..

– Что? – резво отпрянула в сторону одна из девушек, даже не дослушав до конца Дилиного вопроса. Потом закаменела лицом, как давешний парень из вокзального перехода, глянула настороженно. Что-то появилось у нее в лице в этот момент… нехорошее. Было, было там что-то еще, кроме настороженности, для Дили обидное. Может, это оно и есть, то самое «особое выражение лица», о котором толковал автор статьи из журнала?

– Так что вы хотели спросить? – вежливо улыбнулась ей другая девушка, глянув неодобрительно на подругу. И опять Диле показалось – слишком уж вежливо она улыбнулась. Подчеркнуто вежливо. Супервежливо. Как диктор Первого канала российского телевидения.

– Как мне до Комсомольской улицы доехать? Не подскажете?

– Охотно подскажем, – мотнула волосами назад девушка и чуть улыбнулась одними губами, одновременно посмотрев на Дилю как на пустое место. Будто в большое холодное зеркало погляделась, любуясь своим супервежливым видом. – Вам надо сесть на тринадцатый автобус и доехать до остановки «Комсомольская». А потом выйти из автобуса. Я понятно объяснила?

Вторая девушка хмыкнула, глянула весело на подругу. Потом потянула ее за руку в распахнувшиеся двери подъехавшего к остановке автобуса. Диля грустно посмотрела им вслед, вздохнула тихо про себя. Значит, нисколько не похожа она на русскую. Значит, и на ней проставлена невидимая метка «понаехали тут». Обыкновенная она Дилфуза Салохова, и не более того. Трудовая мигрантка – гастарбайтерша из города Душанбе. И вовсе уж никакая не Дина.

Но она теперь и не Дилфуза тоже! Так уж получилось. Кончилась Дилфуза, сбежала, скрылась бесследно, растворилась в русских просторах. А иначе нельзя было. Нельзя. Она уже тогда это поняла, как увидела под балконом душанбинской квартиры остановившуюся дядину машину. А вскоре раздался его звонок в дверь. Может, не надо было ему открывать? Хотя какая разница – все равно бы он ее достал…

– Мама! Что они тебе сказали? Чего ты молчишь, мам? Иди сюда… – вздрогнула она от долетевшего до уха голоска Алишера. Мальчишка послушно стоял около горки из вещей, не смея бросить свой пост и подойти к ней поближе. Видно было, как он замерз. Личико бледное, растерянное, жалкое. Тоже на русского не похож. Маленький таджик. Сын своего отца, которого никогда так и не увидел.

Будто толкнуло ее меж лопаток давешнее от своего неуклюжего материнства отчаяние – сразу захотелось поплакать. Прямо здесь, на остановке. Смотреть на своего сына и плакать. От любви, от жалости. Куда она его завезла и что с ними дальше будет?

Будто почувствовав ее почти слезное состояние, он улыбнулся широко, подпрыгнул на месте, помахал ей рукой, подзывая к себе. Вздохнув, она с трудом проглотила противный слезный комок в горле, успев то ли всхлипнуть, то ли глухо кашлянуть, шагнула, улыбаясь ему в ответ:

– Да все в порядке, Алька! Сейчас сядем на тринадцатый автобус, выйдем на остановке «Комсомольская».

– Так просто? Улица Комсомольская и остановка «Комсомольская»?

– Ну да…

В тринадцатый автобус они загрузились с проблемами. Подножка оказалась высокой, и Диля никак не могла втащить на нее свой чемодан. Алик стоял за спиной, пыхтел испуганно, бестолково норовил помочь, тыкался под руку, как щенок. Да еще суровая тетка-кондукторша покрикивала из салона хорошо поставленным командирским голосом – освободите, мол, двери, граждане! Или туда или сюда давайте! Нет, чтобы взять и помочь – орет, как беременная ослица…

Когда они, с грехом пополам обустроившись с вещами, плюхнулись на свободные сиденья, тут же перед ними грозной тучей нарисовалась кондукторша:

– Платить будем?

– Да, конечно… – засуетилась в поисках кошелька Диля. – А сколько билет стоит?

– Почему – билет? За проезд ребенка тоже платить надо!

– Хорошо.

– И за поклажу!

– Хорошо. Так сколько?

– А сама посчитать не можешь? Неграмотная, что ли?

– Почему же неграмотная… Вы мне скажите, сколько билет стоит, я сама посчитаю. А из поклажи у меня только чемодан и сумка. Пакеты поклажей не считаются.

– Надо же, она еще и хамит!

«Сейчас обязательно добавит: понаехали тут…» – отстраненно подумала Диля, протягивая кондукторше сторублевую купюру. Кондукторша цапнула у нее из руки деньги, долго и сердито сопела, взглядом пересчитывая Дилины пакеты и шевеля губами. Потом дернула на себя потрепанный зазвеневший кошель, отсчитала сдачу, сунула ей в руку несколько мелких медных монет. Еще и глянула грозно – вроде того, попробуй только, поспорь со мной!

Диля спорить и не собиралась. Сил не было. Сбросив мелочь в карман куртки, вытянула руку, обняла Алишера, прижала к плечу. Кондукторша, будто огорчившись Дилиной покладистостью, грустно побрела по проходу, прижимая к пухлому животу свой кошель. И даже про «понаехали тут» не сказала. Что ж, и на том спасибо.

Автобус неторопливо, будто нехотя, потащился по широкой прямой улице. Диля тревожно всматривалась в дома, в спешащих по тротуарам людей, вздрагивала от голоса водителя, хрипло и тоже как будто нехотя провозглашающего название каждой следующей остановки. Город был чужим, неприютным, хмурым, дрожал в утренней сырой хмари, как большой бездомный пес. Хотя почему – бездомный? Это она здесь бездомная, а город, наверное, здесь всегда такой.

Суровый и неприступный. Ему не привыкать просыпаться под этим свинцовым октябрьским небом, гнать своих жителей по рабочим местам. Счастливые они – жители этого города. У них рабочие места есть.

– Мам, смотри… Смотри, какие тут дома сердитые! Почему они такие сердитые? Им холодно, да?

– Нет. Им не холодно. Они привыкли.

– А почему они такие серые?

– Потому что мокрые. Потому что солнца нет. Вот будет солнце, и они повеселеют.

– И будет как в Душанбе?

– Ну, это летом, наверное… А сейчас осень. А потом будет зима, снег пойдет. Город от снега будет белым, нарядным. Красиво, наверное.

– А мы увидим снег?

– Хм… Надеюсь…

Да уж, вопрос интересный, конечно, увидят ли они снег. Должны увидеть. Кровь из носу, а должны. Потому что возвращаться нельзя. Некуда.

Тревожное отчаяние снова шевельнулось под ложечкой, поползло к горлу, к глазам, и пришлось напрячься всем телом, сердито вздохнуть, отправить его обратно. Этого ей сейчас не хватало – дать волю отчаянию. Лучше молитву вспомнить да прочитать ее мысленно, как мама учила. И попросить для себя немного удачи. Самую капельку, много и не надо. Всего несколько пунктов. Во-первых, чтобы мамина подруга Таня Деревянко место жительства не поменяла. Во-вторых, чтобы не выставила ее за порог. В-третьих, чтобы согласилась ее временно у себя зарегистрировать. Разве это так много – три пункта? Совсем даже немного. А без регистрации ей никак нельзя. Без регистрации на учет в миграционной службе не поставят, и они с Алишером будут нарушителями закона. Нелегальными мигрантами, подлежащими немедленной депортации.

Господи, сделай так, чтобы Таня Деревянко жила по адресу, что на открытке. Господи, сделай так, чтобы она была дома. Она не должна отказать, она добрая, она такие письма хорошие писала. Жаль, они не сохранились, потерялись где-то после маминой смерти. Господи, помоги встать на учет в миграционной службе. Очень нужно. По закону после этого можно здесь три месяца жить, можно за это время работу найти, можно комнатку снять… А там видно будет, Господи…

– Мам, ты чего шепчешь? Ты боишься, да?

Она и не заметила, что Алишер отвернулся от окна и смотрит на нее испуганно. Всегда у него личико меняется, когда он чего-то боится. Круглые щеки опадают, глаза будто прячутся вглубь, и ладошки становятся холодными и влажными. Встрепенувшись, она тут же изобразила на лице спокойствие и уверенность и даже сумела улыбнуться весело и довольно бодренько.

– С чего ты взял, что я боюсь? Ничего я не боюсь.

– А почему глаза закрыла? И губы у тебя дрожали, будто ты плакать собралась?

– Алька, отстань! Посмотри лучше, как за окном интересно! Смотри, какие деревья вон у того дома с колоннами растут… Видишь? Это голубые ели. У нас таких нет.

– Елки, что ли? Как в Новый год? Так они же не настоящие!

– Нет уж, здесь они самые настоящие, Алька! Это у нас была елка искусственная, мы ее каждый год с антресолей доставали и наряжали.

– А мы Новый год здесь будем встречать, да?

– Ну конечно здесь. Мы же с тобой решили уже, что навсегда сюда приехали. Что нам будет трудно, но мы все вытерпим… Помнишь?

– Помню… – важно кивнул мальчишка. – Помню, мамочка. Ты не переживай. Я все знаю.

И опять внутри дрогнуло от этого по-взрослому прозвучавшего «я знаю». Действительно, знает. Шесть лет живет в одних сплошных трудностях, в безотцовщинах, в постоянном безденежье. Даже в детский сад никогда не ходил —дома сидел с бабушкой, которая ему русские сказки рассказывала и говорила с ним только по-русски. Как и с ней, когда она была маленькой. А потом умерла у него на глазах. Но лучше об этом не думать, не думать… «Прости меня, мамочка, я пока не буду о тебе думать. Иначе заплачу».

– Видишь, по какой красивой улице мы едем? Это самая главная улица в городе, центральная. Бабушка, когда молодая была, здесь любила гулять.

– Ой, смотри, мам… Какой дом красивый! Как дворец из книжки!

– Нет, это не дворец… Это, по-моему, старинный купеческий дом должен быть, еще до революции построенный…

– До какой революции? До войны, что ли? Здесь тоже война была? Как у нас в Душанбе?

– Нет. Это не такая война была.

– А какая? Коммунистическая? Когда все хорошо было, а потом плохо стало?

– Алька, боже мой, какая у тебя каша в голове!

– И ничего не каша! Бабушка мне рассказывала, что когда-то давно, при коммунистах, здесь все хорошо было. А потом плохо стало.

Сидящий перед ними мужчина с крепким бритым затылком обернулся, глянул на Алишера заинтересованно. Ничего не сказал, только хмыкнул, снова отвернулся. Они переглянулись испуганно, и Диля прижала палец к губам – молчи, мол. Автобус заскрипел, задрожал натужно, разворачивая длинное двойное тулово на перекрестке, быстро поехал уже по другой улице, не так запруженной транспортом. И дома здесь были уже не такие монументальные. Обычные были дома, панельные, стояли в строгом ряду, окруженные наполовину облетевшими тополями. На остановке забралась в автобус бабушка с палочкой, и Диля торопливо подскочила, уступая ей место. Бритый затылок впереди снова зашевелился, повернул голову, глянул на нее с удивлением, будто она что не так сделала. У них, видимо, не принято старикам место уступать? Другие национальные традиции? Странно, а ей казалось, что простое уважение к старости никакого отношения к традициям не имеет. И мама ей об этом ничего не рассказывала…

– Спасибо. Спасибо, деточка… – благодарно ворковала старушка, пристраивая около себя свою палку. – Это твой парнишонка, да? Славненький какой парнишонка, чернявенький.

– Остановка «Академическая». Следующая – «Комсомольская», – равнодушно прошипел динамик водительским голосом.

– Ой, простите… Простите, нам выходить на следующей надо! – наклонилась Диля к старухе. – Давайте я вам встать помогу, мне чемодан надо вытащить… Алька, давай скорее! Бери сумки, иди к выходу!

Как только они выгрузились из автобуса, пошел дождь. Мелкий, холодный, едва заметный. Приглядевшись, Диля рассмотрела на одном из домов синюю табличку – «Улица Комсомольская, 13». Вздохнула тяжко – ничего себе, сколько надо до дома под номером сорок три волочь за собой чемодан… Хотя это вовсе и не беда. Его можно и пять километров за собой волочь, только бы Таня Деревянко дома оказалась. Было бы неплохо, если б она по этому адресу вообще как таковая оказалась. А вдруг она давно уже съехала? Квартиру поменяла, в другой город переселилась? Наверное, надо было и впрямь ей сначала письмо написать…

Хотя – нет. Эта мысль у нее сразу, первым делом появилась, чтоб написать письмо. А потом она передумала. Напишешь, а потом ответ придет – извините, мол, не могу вас принять, уважаемая дочь моей подруги юности Маши Коноваловой. В письменном виде всегда отказать легче. Лучше уж так, как снег на голову. Между прочим, их русские соседи по душанбинской квартире так и сделали: когда войной в городе запахло, собрались в один день и уехали к родственникам без предупреждения. Тоже испугались, что если попросятся – откажут. Потом от них письмо пришло – с горем пополам устроились. Если по совести, им бы с Алишером тоже следовало к родственникам махнуть, ведь имеются же таковые! Где-то живет в этих местах мамина старшая сестра, ей, стало быть, теткой приходится. Она только и знает, что зовут ее Зинаидой, тетей Зиной, значит. Имя-то какое хорошее – Зинаида! И чего они там с мамой не поделили, интересно? Даже адреса не осталось. Вообще никакой информации не осталось. А может, Таня Деревянко этот адрес знает? А что – вполне! Они же подругами были, все друг о друге знали.

– Мам, а нам еще долго идти? – вывел ее из задумчивости голосок Алишера.

– Ты устал, сынок?

– Нет… Совсем не устал. Я просто так спросил.

– Ну, тогда давай вместе считать… Нам какой дом нужен?

– Сорок третий.

– Правильно. А сейчас мы проходим около двадцать пятого. Сколько еще домов надо пройти?

– Восемнадцать! – подумав всего полминуты, весело сообщил он ей, глянув из-под козырька джинсовой бейсболки.

– Думай, балда! Дома на этой стороне улицы нечетные, а на другой – четные!

– А… Понял! Тогда – девять! И вовсе я не балда. Балда – это работник из сказки, который попа обманывал. Не знаешь, что ли? Мне бабушка давно читала.

– Да знаю, знаю… Меня бабушка в детстве тоже балдой звала, когда сердилась. А в общем, ты молодец. Хорошо считаешь. В школу пойдешь, сразу отличником будешь.

– А потом?

– Что – потом?

– Ну, после школы… Что я потом буду делать?

– Потом… Потом ты в институт поступишь! И окончишь его с красным дипломом!

– А у тебя диплом есть?

– Нет. У меня нету.

– А почему?

– Я не успела институт закончить. Только два курса проучилась. Бросила.

– Почему?

– Потому что ты родился. Потом мой папа, твой дедушка, умер. Потом… Не важно, в общем. Ты не замерз?

– Нет. Нормально.

– Давай я сумку понесу!

– Нет. Я сам.

– Ну, сам так сам… Расскажи мне тогда что-нибудь.

– Хочешь «Медного всадника»? Мы с бабушкой учили.

– Хочу. Давай валяй «Всадника».

Положив на грудь руку и старательно прокашлявшись, он вздернул вверх голову, перехватил сумку с одного плеча на другое, вздохнул и звонко, очень торжественно начал декламировать:

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел. Пред ним широко

Река неслася…

Диля изо всех сил сжала губы, чтобы не улыбнуться ненароком. А может, чтобы не заплакать.

Слишком уж грустно-комично выглядел Алька на этой безлюдной чужой улице, осыпанной мелким дождем, – замерзший маленький таджик с котомкой через плечо и с Пушкиным на устах. Но ничего, пусть вдохновляется. Так и дороги не заметит. Язык до Киева доведет, а Пушкин до дома номер сорок три по Комсомольской улице. И к чему она его способности будет дальше «приспосабливать», интересно? И память у него отличная, и соображает быстро, и схватывает все на лету.

Она, кстати, тоже в детстве, мама говорила, очень большие способности проявляла. И в школе хорошо училась В обыкновенной душанбинской школе, что на улице Колхозной в Гиссарском жилом массиве. В их классе, помнится, много русских ребят было. А потом, когда в городе путч начался, занятия в школе прекратили. Потом вернулись – никого из русских почти не осталось. И учиться она хуже стала. Не в том смысле, что поглупела, а от страха, наверное. Сидела тихой мышкой, не высовывалась. Так мама велела. Мама и в школу на собрания больше не ходила – папу просила. Он уважаемый был человек. Врач. Хирург. С виду гордый, неприступный сын Памира, а на самом деле добрый и тихий человек. Если бы мама тогда не подкосила его известием о дочкиной беременности, может, и сейчас был бы жив, как знать…

Нет, стоп. Нельзя ей сейчас об этом думать. Нельзя цепляться за прошлое, хоть оно и норовит проникнуть во все щели. Удивительно, как настырно оно о себе напоминает – вроде и момент для этого самый неподходящий. Холод, дождь, длинная улица, неизвестность. Надо собираться с силами, надо определяться с судьбой, надо сжимать себя в твердый комок, а она вместо этого в воспоминания ныряет, как в спасительный теплый омут. Нет, не осталось ничего в теплом омуте! Высох давно! Вперед, вперед, к дому номер сорок три…

Дождь неожиданно кончился, и слабые солнечные лучи нерешительно пробились сквозь холодный сырой воздух, заиграли желтизной листьев, жалко сгрудившихся у кромки тротуара. Диля остановилась на секунду, подставила под солнечный луч лицо. Ах, как хорошо! Вот так и стоять бы на месте соляным столбиком, и никуда не идти, не определять свою новую судьбу. Потому что страшно. Сил нет, как страшно подходить к дому номер сорок три. Чем ближе, тем страшнее.

Алька меж тем все строчил своего «Медного всадника», даже рукой размахивал себе в помощь. Она однажды у мамы спросила: почему именно Пушкин? Ее тоже в детстве Пушкиным пичкала, и Альку вот… А мама ответила – Пушкин, он везде Пушкин. Что в России, что в Европе, что в Азии. Везде, мол, пригодится, куда судьба ни занесет. Ну вот, занесла. И что? Как им поможет Пушкин? Разве что длинный путь скоротать?

Попавшаяся навстречу пожилая женщина удивленно уставилась на декламирующего Альку, потом улыбнулась недоверчиво, покачала слегка головой – непонятно было, то ли одобрила, то ли осудила. Диля повернула к сыну голову, вслушалась…

…И перед младшею столицей

Померкла старая Москва,

Как перед новою царицей

Порфироносная вдова.

– Мам, а кто это – порфироносная вдова? – не меняя своей декламирующей интонации, вдруг спросил Алька.

– Погоди, сынок… Потом. Мы с тобой пришли, кажется. Вот он, дом сорок три.

– Так пойдем?

– Нет. Погоди. Давай присядем на минуточку, отдышимся. Я хоть в порядок себя приведу. Вон, я вижу, там скамейка есть…

На самом деле она вовсе не запыхалась, и в порядок было приводить нечего. Просто накатила очередная волна страха, подступила тошнотой к горлу. Живо представилось, как они звонят в дверь квартиры Тани Деревянко, как дверь открывают незнакомые люди, и ни о какой Тане Деревянко они отродясь слыхом не слыхивали…

Тяжело плюхнувшись на скамейку, она откинулась на спинку, почувствовала всем телом ее холодную набухшую влажность. Нет, на этой скамейке долго не усидишь. Надо вставать, надо идти. Но сил идти не было.

– Мам, пойдем… Скамейка мокрая, ты простудишься.

– Да. Сейчас. Немного посижу, и пойдем. Я не простужусь, ты не бойся. Достань там печенье, перекуси…

Пошарив в сумке, она извлекла на свет открытку с сиренью, принялась вчитываться в давно уже выученные наизусть строчки: «Дорогая Танюша, поздравляю тебя с праздником Первое мая…» Картонный квадратик обтрепался на уголках, неровные мамины строчки прыгали перед глазами, написанный с правой стороны адрес Тани Деревянко выпучился, будто кто приложил к нему сильную объемную линзу. Или это слеза у нее в глазу застряла? Опустив голову, она быстро сморгнула ее, чтобы Алька не заметил. Потом перевернула открытку, принялась со вниманием разглядывать пышную сиреневую ветку. И даже ладонью по ней слегка провела, будто просила определить-таки местонахождение Тани Деревянко по указанному адресу. Будто в силах была ей дать такие гарантии сиреневая ветка на старом глянцевом кусочке картона. Обыкновенная ветка, обыкновенная открытка…

* * *

Жизнь у них в доме сразу менялась в плохую сторону, когда мама получала письмо или открытку от Тани Деревянко. В детстве Диля ужас как боялась этих писем, а один раз, возвращаясь из школы и заметив, как выставился в дырочки почтового ящика белый конверт, даже решила взломать хлипкий замочек и разорвать этот конверт к чертовой матери. На мелкие клочки. Только ничего у нее не вышло. Застала ее за этим занятием соседка по лестничной площадке, потом еще и отцу нажаловалась. Правда, он маме о Дилином преступном поползновении ничего не сказал. Просто отдал письмо, и все. Хотя Диля и подозревала, что делать ему этого вовсе не хотелось.

Мама всегда сначала плакала над конвертом, прежде чем распечатать его. Потом уходила с ним в комнату, закрывала за собой дверь. И будто выключалась из жизни на несколько дней – ходила по дому сомнамбулой, обед не варила, отцовых рубашек не стирала, к Диле с воспитанием не приставала. Они с отцом даже успевали привыкнуть к этой временной беспризорности. А потом наступал святой день – мама садилась ответное письмо писать. Со слезами, длинными вздохами, долгим стоянием у окна и трагическим переплетением рук на животе, будто у нее там что-то болело сильно. Хотя Диля с папой совершенно точно знали – ничего у нее там не болело. У них в этот день своя задача была – чтоб не сплоховать и под руку к ней ни с одной домашней проблемой не подлезть. Надо было вести себя тихо и просто ждать завтрашнего дня, когда поутру сбросит мамина рука конверт с ответным письмом в щель голубого почтового ящика, что висит справа от дверей большого продовольственного магазина на улице Колхозной. И все. Казалось бы, просто. И тем не менее Диля не удерживалась, каждый раз ее тянуло с отцом на эту тему поговорить.

– Пап… Почему мама письму не радуется? Ей что, плохое что-то пишут, да?

– Нет. Плохого ей там не пишут. Это же от подруги письмо – чего там может быть плохого?

– Тогда почему она плачет?

Когда Диля была маленькой, он всегда одинаково отвечал на этот вопрос – у мамы голова болит. А потом, когда Диля подросла, начинал размазывать свои объяснения, как масло по горячему хлебу. Вроде и намазал щедро, а масла уже нет, и непонятно, что ешь, то ли хлеб с маслом, то ли просто жирный мокрый мякиш…

– Понимаешь ли, доченька. Мама у нас очень хорошая, просто ей жить здесь трудно.

– Почему? Мы же с тобой живем!

– Ну да. Мы здесь родились. Нам легко. А у мамы душа там осталась, на родине. Там все другое – и люди другие, и еда, и воздух. Плохо ей здесь, понимаешь?

– А зачем поехала, если плохо? Надо было там и оставаться!

– Она не могла, доченька.

– Она полюбила тебя, да? Как лягушка Ивана-царевича?

– Ну… будем считать, что так. Как лягушка.

– А ты?

– И я полюбил.

– А почему ее дедушка с бабушкой не полюбили? Что она им сделала?

Папа вздыхал, каменел твердым усталым лицом, торопливо совал ей под нос тарелку с ужином.

– Пап, ну почему? Они не хотели, чтобы мама твоей женой была, да? Не понравилась она им?

– Да при чем здесь не понравилась… Тут другое, дочка.

– Какое – другое?

– Ну, как бы тебе объяснить… Мы по-настоящему с мамой пожениться не можем, понимаешь? Так, как хотят бабушка с дедушкой.

– Так вы, что ли, совсем не женатые? Вообще? – таращила она на него удивленные глаза.

– Почему? Мы женаты! В паспортах штампики стоят, как полагается. Нам их там как раз и поставили, на маминой родине.

– А у вас и свадьба была?

– Нет. Свадьбы у нас не было. Мы только зарегистрироваться успели.

– Хм… А чего тогда свадьбу не справили? Вы же обратно уже не разженились, если я родилась? Чего бабушка с дедушкой от вас хотят-то?

– Да ничего они не хотят, Диля… И вообще, отстань от меня! Зря я с тобой этот разговор завел. Маленькая ты еще.

– А если они ничего не хотят, почему ни разу в гостях у нас не были?

– Они старенькие уже, чтобы по гостям разъезжать. Зато к нам дядя Баходур в гости приходит. Ты любишь дядю Баходура?

– Не-а. Не люблю.

– Почему?

– Потому что его мама не любит… У него глаза улыбаются, а на самом деле они – злые и хитрые! И еще потому, что он милиционер!

– Какие ты глупости говоришь, Диля! Самые настоящие глупости! С чего ты взяла, что мама его не любит? Все в одну кучу свалила! Дядя Баходур – мой родной брат, и по одному только этому обстоятельству ты должна любить его! Погоди, я вот поговорю с мамой…

Папа сурово сводил широкие черные брови к переносице, оглядывался на дверь комнаты, где плакала над письмом от Тани Деревянко мама. Диля знала – ни о чем таком он с мамой разговаривать вовсе не станет. Очень добрым человеком был папа, нисколько она его не боялась. И в больнице, где папа работал главврачом, его тоже никто не боялся. Мама иногда, сердясь, даже выговаривала ему, что все врачи и медсестры якобы готовы сесть папе на голову и свесить ножки, и Диля помирала со смеху, представляя, как они там у папы на голове все помещаются.

– Пап! А почему дядя Баходур к нам в гости приходит, а мы у него дома ни разу не были?

– Почему? Я был…

– А почему мама с нами к дедушке и бабушке в Хорог ни разу не съездила? Давай ее в следующий раз уговорим с нами поехать! Там же очень красиво, там горы… Она даже Памир ни разу не видела…

– Не надо маму уговаривать, Диля. Не приставай к ней с этим.

– Почему?

– Ну… Во-первых, потому, что она дорогу в Хорог плохо перенесет. Укачает ее, понимаешь? А во-вторых…

Отец вздохнул, опустил плечи, застыл над своей тарелкой и замолчал, провалился куда-то мыслями, будто и не было его здесь. И лицо вмиг стало виноватым, отрешенным и совсем беззащитным; казалось, еще немного, и он очнется и примется потерянно извиняться перед ней неизвестно за что. Диля заерзала на стуле, пытаясь таким образом вытянуть шею, чтоб заглянуть ему в глаза и улыбнуться ободряюще. Не любила она у папы такого лица. Тревожно ей становилось от такого лица, неприютно. Ладно, мама плачет над письмом, это еще куда ни шло.

Чего с нее возьмешь – она женщина. Пусть. А папа не имеет права проваливаться мыслями и отрешаться лицом! Хотя бы в такие дни, когда мама плачет…

– Пап… Пап, ты чего? Ешь, у тебя все остынет!

– Да, доченька, да… Конечно, доченька! – тут же улыбался он ей, быстро моргая короткими густыми ресницами. – Так о чем мы с тобой говорили?

– О том, что мама дорогу в Хорог не переносит…

– А, ну да! Ну конечно! Сама вспомни, как ты в прошлый раз боялась над горами на самолете лететь? Забыла? Помнишь, как со страху мне абрикосовым соком все штаны залила?

Он засмеялся легко, и трещинки морщинок весело побежали из уголков глаз, и она тоже засмеялась в ответ, и сразу стало внутри хорошо и спокойно, и это даже ничего было, что мама за дверью плачет, и ничего, что она к бабушке с дедушкой опять не поедет. И пусть не ездит, подумаешь. Перелет из Душанбе в Хорог над горами – даже для «нервного самоубийцы нелегкое испытание», как выразился однажды сидящий за ними в самолете русский парень-турист, неловко сминая бумажный гигиенический пакет. Бедняга, он даже в иллюминатор толком не смог посмотреть. А там было, было на что посмотреть – этот прекрасный и ужасный восторг Диля испытала тогда еще, в шестилетнем возрасте, когда отец впервые повез ее к дедушке с бабушкой. Внутри все леденело от страха и в то же время пело на одной высокой и счастливой ноте, и непонятно было, чего в ней в тот момент было больше, страха или полного счастья. А может, это было единое ощущение, цельное, чистое, будто жгучее острое перемешали с приторно сладким и образовался новый продукт, неожиданно вкусный и пряный. В течение часа самолет гордо и бесстрашно скользил над холодными долинами, чуть не цепляя плоскостями склоны гигантских горных пиков и пролетая над ними так низко, что Диля с восхищенной опаской успевала замечать, как за крыльями поднимаются белые снежные вихри. А однажды ей даже показалось, что острая черная скала неумолимо приближается к иллюминатору, и она закрыла глаза в ужасе и всем телом припала к папиному теплому боку… А папа в самолете спокойно спал. Папа ничего не боялся. Когда она его растормошила, поморгал сонно, выглянул в иллюминатор, зевнул. Потом пробормотал что-то – вроде того, за последние тридцать лет по статистике не случилось в этих местах якобы ни одной авиакатастрофы…

А потом она и сама к этим перелетам привыкла. Не было уже того первого остро-сладкого, захватывающего дух страха. Хотя нечто подобное и пришлось еще раз испытать там же, на Памирском шоссе, когда грузовая машина везла в кузове их студенческий отряд из Хорога в Ош и зависла передними колесами над пропастью. Правда, их в одну секунду вынесло из кузова – попрыгали на дорогу, как резвые кузнечики. Она и не помнит, как рядом с ней оказался тогда Алишер – вроде сидел у заднего борта, а она – у самой кабины. У них в то время и близко не намечалось никаких отношений. Так, переглядывались иногда. По-дружески. Однокурсники все-таки. Он вообще был до ужаса скромным, долго к ней не мог подойти. Это уж потом взаимные чувства костром разгорелись, когда на следующий год задумали они осуществить по этим же местам самостоятельный пешеходный маршрут… И никто их не остановил, главное. Никто не мог предположить, как это все стремительно закончится, затянется в жгучий больной узелок ее с Алишером любви и скорой его гибели в горной быстрой речке, а потом, уже дома, последствия этого состоявшегося, но не успевшего объявиться законным супружеством чувства всплывут наружу позором для ее семьи. Никто уже о той любви и не думал, и не вспоминал, когда она решала в одиночестве, как ей быть со своей невидимой пока постороннему глазу внебрачной беременностью. Конечно, у нее выбор был. Можно было от маленького Алишера отказаться. И сроки медицинские позволяли, и папа бы все устроил как надо. Тем более родители того, погибшего Алишера ничего про потенциального внука знать не захотели. А может, это обидное обстоятельство как раз на ее решение и повлияло. Раз так, то пусть маленький Алишер будет. Как память о том, любимом и безвозвратно ушедшем. Ее Алишер, ее память, собственная. Она и отца с мамой решила не посвящать в свое беременное щекотливое положение, помалкивала, сама по себе замкнувшись внутри. Нет, они ее жалели, конечно. Еще бы – у дочки первая любовь так трагически оборвалась. И в университете ее жалели. А потом как раз мятеж в Худжанте случился, тема эта везде стала главной, пугающей и трепетно обсуждаемой в первую очередь, потому что все боялись повторения той ужасной войны, вспыхнувшей пламенем из черного октября девяносто второго года. И она тоже ту войну помнит по серым подвальным стенам папиной больницы, где спасалась вместе с мамой то ли от людей, то ли от пуль, и мама крестилась мелко и суетливо, прижимая ее голову к животу.

Родители, впрочем, сами догадались, когда живот у нее на нос полез. Мама, как обычно, плакать принялась, а папу сразу на седину пробило. Сник, постарел, смотрел в торжествующие глаза пришедшего обсудить эту новость дяди Баходура, как виноватый и принявший на себя законное наказание преступник. О чем уж они там поговорили, Диля не знала. А только папа в Хорог больше не полетел. И о бабушке с дедушкой разговоров с ней больше не заводил. А жаль. Диле казалось, что они ее почти полюбили, бабушка Назира и дедушка Мастибек…

Да, именно так, почти. Потому, если уж говорить по большому счету, она не особо к ним и рвалась. Поцарапывалась внутри едва заметная, практически неуловимая обида, похожая скорее на мимолетное ощущение, что они ей не совсем бабушка с дедушкой, а… именно так, почти. Радовались, когда она с отцом приезжала, – почти, были с ней ласковы – почти, любили – тоже почти. Во всем это легкое обидное «почти» чувствовалось. Так ведут себя хозяева с приехавшим на каникулы дальним и незначительным племянником: вежливо его привечают, заставляя себя улыбаться, и в то же время присматривают за ним брезгливо исподтишка – как бы не попортил чего ценного. Нет, внешне она никак обиду на это «почти» не проявляла. Наоборот, втайне гордилась тем, что сильно отличается от своих двоюродных и троюродных сестер и братьев, которых в забытом кишлаке под Хорогом водилось великое множество – у папы и дяди Баходура было еще четыре брата и две сестры. Все это родственное сообщество рассматривало ее несколько презрительно, но и с большим любопытством, взахлеб, как диковинку, ело настороженными глазами ее короткую клетчатую юбку в складку, ее мальчишескую стрижку, ее белую безрукавку с лихой английской надписью на спине. Братья и сестры таких прикидов не носили. Девочки не стригли волос. А повзрослевшие девочки обязательно надевали хиджаб и нигде после школы больше не учились – ждали, когда их родители замуж выдадут. А развлекались одним занятием – смотрели, как бабушка Назира лепит руками свои бесконечные горшки.

Отчего-то это занятие у них особо почиталось – горшки руками лепить. И непременно каждой матери полагалось обучить дочерей этой же процедуре. Поначалу, когда Диля еще совсем маленькой была, она очень удивлялась – почему взрослые женщины с таким увлечением этим игрушечным делом занимаются? Может, это они не всерьез делают? Хотя лицо бабушки Назиры было всегда преисполнено торжественностью момента, когда она расстилала во дворе дома кошму. А двоюродная сестрица Фатима с таким же лицом несла ей из сарая ком глины. Бабушка важно брала его из внучкиных рук, трогала со всех сторон, будто оглаживала, потом бросала на фанерку, отрывала кусок и начинала раскатывать меж ладоней длинную толстую колбасу, вся сосредоточившись на этом занятии. Диля, про себя усмехнувшись, тут же вспоминала, как точно так же, бывало, дома из пластилина поделки лепила, оглядывалась на рассевшихся на земле вокруг кошмы сестер – не улыбаются ли они про себя так же, как она, этой бабушкиной серьезности.

Сестры не улыбались. Наоборот, зачарованно наблюдали за бабушкиными руками, будто ждали от нее какого-то циркового фокуса. Бабушка меж тем, раскатав одну колбасу, бралась за следующую. Когда их уже много накапливалось, начинала выделывать из каждой что-то вроде заготовок для будущего кувшина – вот его туло, вот горловина, а вот эта колбаса, которая поменьше и потоньше, стало быть, ручкой будет. Нет, ну все точно так, как поделка из пластилина лепится! Осталось разгладить пальцами швы – и нате вам, готовый кувшин.

– И все? И больше ничего не будет? – наклонившись к уху сидящей рядом Фатимы, разочарованно спросила Диля.

– А что еще? – удивленно подняла на нее темные карие глаза Фатима. – Сейчас мы его на солнышко отнесем, он должен отдохнуть. А потом в костре обжигать будем. Ты смотри, смотри, интересно же…

– А на что смотреть?

– Как бабушка новый кувшин будет лепить…

– А что, она как-то по-другому его будет лепить?

Фатима сверкнула на нее сердито глазами, махнула рукой и тут же потупилась под строгим взглядом бабушки Назиры. Так и осталось непонятным для Дили, за что она рассердилась на Фатиму – то ли за то, что позволила себе разговоры во время «урока», то ли проявила внешнее недовольство ее, Дилиной, бестолковостью…

А на другой день процесс пошел уже интереснее – бабушка принялась отдохнувшие и в костре обожженные кувшины расписывать. Так же важно уселась на свою кошму, разложила вокруг себя кисточки, поставила большую пиалу с темной, как показалось Диле, дурно пахнущей жидкостью.

– А что у нее там? – тихо спросила Диля у Фатимы, показывая подбородком на пиалу. – Краска, что ли?

– Нет, это не краска, девочка. Это я специальную глину растворила, она тоже похожа на краску, – ответила вместо Фатимы бабушка, ласково улыбнувшись. То есть почти ласково. А может, преувеличенно ласково.

Диля даже поежилась слегка, кожей почувствовав бабушкину неискренность. Непроизвольно подтянув ближе к коленям складки короткой юбки и спрятав глаза за длинным козырьком кепки-бейсболки, принялась рассеянно наблюдать, как бабушка наносит на светло-серую глиняную поверхность кружки, точки и штрихи, соединяя их одной линией. Краска моментально подсыхала, приобретала красноватый оттенок на сером глиняном поле, которого уже и видно практически не было из-за густого орнамента. «А красиво получилось…» – отрешенно подумала Диля, прищуривая глаза.

– Этот кувшин я твоему отцу подарю, моему второму сыну Амирчону, – словно услышав ее мысли, повернула к ней бабушка голову.

– Спасибо… – невпопад за отца поблагодарила Диля, улыбнувшись.

– Сын Амирчон большим человеком в Душанбе стал, начальником больницы! – гордо обвела она взглядом сидящих вокруг кошмы девочек, и они дружно и уважительно закивали, как будто впервые от бабушки услышали это известие. – А первый мой сын Баходур тоже вот-вот начальником станет. Еще главнее, чем Амирчон, – начальником милиции! Он редко в гости ездит, потому что очень занятой человек. Был три года назад, вместе с женой…

Кинув быстрый взгляд в сторону Дили, бабушка вдруг посуровела и без того твердым морщинистым лицом, подтянула губы ровной узкой скобочкой. Потом вздохнула, произнесла грустно и немного обиженно:

– Хорошая жена у Баходура, настоящая мусульманка… Жаль только, детей родить ему не может. И за что сыну такое наказание послано, Аллах акбар… На, Диля, держи кувшин. Отец будет рад в доме материнский подарок иметь.

Так они с отцом, помнится, с этим кувшином к маме и заявились. Она его даже в руки не взяла. Просто махнула равнодушно рукой – поставьте, мол, где-нибудь… А потом кувшин куда-то исчез, будто и не было его вовсе. Они и не спросили, куда она его пристроила. Привыкли ни о чем не спрашивать. Мама вообще в доме никаких вещей из местного колорита не держала. Такое было чувство, будто сознательно создавала вокруг себя островок из той, прежней жизни. Даже по улицам ходила так, будто она в этом городе случайно оказалась и ждет не дождется, когда надо будет собирать чемоданы да ехать, наконец, на вокзал. Ни буйство уличной зелени, ни ковры из розовых кустов на площади Озоди и на проспекте Рудаки, ни сам город, живописно взбирающийся уютными улочками по склонам окрестных гор, ни сами горы – ярко-синие по весне и теплые, рыжие поздней осенью – ничего ее взгляда не соблазняло. А разноцветное многоголосье рынка Баракат, куда они делали вылазку по воскресным дням за покупками, вообще ее раздражало страшно. Взгляд становился чужим, немного надменным, лениво скользил сквозь толпу, словно она терпеливо пережидала, когда эта неприятная для нее процедура закончится. Так смотрят люди из дальнего ряда партера на плохую театральную постановку – вроде и вслух о своем недовольстве не заявишь, и надо из приличия сидеть, терпеть до конца все действо. Проявлять толерантность. Прятать тоску и душевное неприятие. Хотя как его спрячешь – оно все равно наружу вылезет. Особым выражением лица…

Зато о своей родине, о далеком уральском городе, мама могла говорить часами. О его дождях, о речке, закованной в камень, об ажурном чугунном литье бульварных ограждений, о снегопаде зимой и шуме тополей летом, о березах, о медовых лесных травах. Диля слушала, смотрела в мамины горящие глаза, впитывала в себя каждую мелочь, и в голову ей не приходило спросить: чем же это, например, горные душанбинские травы хуже уральских медовых? Чувствовала, что нельзя спрашивать. Потому как присутствовала в маминых рассказах некая одержимая тоска, отрицающая и синие горы, и розовые кусты на проспекте Рудаки, и настоящий восточный рынок Баракат, вместе взятые. Она впитывала в себя мамину одержимость как некое дочернее обязательство, и душа полукровки маялась внутри, ломалась надвое; одна часть трепетала от уважения к прекрасной маминой родине, и было в этом уважении что-то чудное, сказочно-недоступное, наполненное снегами и березами, а другая страдала от будто бы предательства, совершаемого по отношению к солнечному привычному городу, в котором выросла, в котором ходила в школу, дружила, влюблялась, пыталась получить высшее образование в престижном Российско-Таджикском славянском университете на улице Турсун-заде.

И ссоры родительские Диля переносила тоже болезненно, не понимая до конца, на чьей она стороне. Хотя и нечасто они ссорились – в основном в те дни, когда к ним дядя Баходур заглядывал. Вел он себя так, будто в квартире они с отцом одни были. Да и мама им в компанию нисколько не навязывалась – выходила из кухни с подносом, накрывала на стол и тут же уходила обратно на кухню, плотно прикрыв дверь. И Дилю за собой уводила. Но даже через закрытую дверь Диля слышала, как говорили мужчины на повышенных тонах, как яростно перебивали друг друга – мелькали во фразах имена больших людей, политиков, которые и без того на слуху были, поминались районы Худжанта и Хатлона, Гарма и Горного Бадахшана, и по всему чувствовалось, как дядя Баходур на папу сердится.

– Мам… А чего от папы хочет дядя Баходур? – спрашивала она у матери тревожным шепотом. – Слышишь, как сердится?

– Чего хочет, говоришь? – так же шепотом отвечала мать, заправляя светлую прядь волос за ухо. – А я тебе скажу чего… В общем и целом дядя Баходур хочет, чтобы мы с тобой надели на себя хиджаб. И чтоб больше его никогда не снимали. Скажи, ты хочешь носить хиджаб?

– Не-а. Не хочу. Мне не нравится.

– Вот и я не хочу. Но ему все равно, чего мы с тобой хотим или не хотим. Для него победа исламской оппозиции важнее наших желаний. Поняла?

– А папа чего хочет?

– А наш папа ничего не хочет. Он просто жить хочет, работать, лечить людей. Он не такой, как дядя Баходур. Он даже взяток брать не умеет, папа твой…

Диля посмотрела на нее удивленно, но продолжать диалог не решилась. Потому что не поняла, то ли одобряет мама папино поведение насчет взяток, то ли осуждает. Тем более что мама стала бурчать себе под нос совсем уж непонятно сердитое, и это могло означать только одно – родительской ссоры после ухода дяди Баходура не избежать. Вдруг мама сама развернула к ней гневное покрасневшее лицо, проговорила раздраженно:

– Нет, приходит, главное, сюда, как к себе домой! Хозяин чертов! И ничего с этим не сделаешь! Надоело, надоело мне все это! Господи, да если бы я могла уехать… Если бы мне было куда уехать…

– А почему… Почему дядя Баходур – как хозяин? Это же наша квартира, мам?

– Да в том-то и дело, что не наша! Это его квартира, он ее на свое имя получил… У него же в городе все схвачено, понимаешь? Большой человек, при должности… Да сволочь он, а не человек! Живем тут из его братской милости… А что делать, раз твой отец… такой? Ничего заработать не может! А ведь тоже, между прочим, при должности! А, да что говорить… – сердито махала она рукой, – так всю жизнь и будет от большого брата зависеть. И ты в университет будешь поступать по его протекции. А иначе и не возьмут, хоть семью пядями ума во лбу светись. Ты же хочешь в университете учиться?

– Хочу…

– Ну, раз хочешь, значит, будешь. Отец брата попросит, и он за тебя похлопочет. И не приставай ко мне сейчас – без тебя тошно…

В Российско-Таджикский славянский университет она после школы действительно поступила. На филологический факультет. Между прочим, самое популярное и престижное в городе учебное заведение – туда вообще просто так попасть трудно, даже на платное отделение. Два курса там проучилась, как будто один день прошел… А на третьем курсе Алишера родила. Весной, в апреле. Как раз через девять месяцев после гибели его отца на Памире. Летнюю сессию уже не сдавала. Хотела академический отпуск оформить, да как-то не пришлось. Горестные события не позволили. Да если б она знала, что все так обернется…

Дядя Баходур пришел к ним сразу, как их с Алишером из роддома привезли. Стоял долго над детской колыбелькой, всматривался в плоское красноватое личико, напряженно морщил и без того толстое переносье, заросшее черными жесткими волосами. Потом перевел взгляд на отца, мотнул головой в сторону кухни – вроде как для разговора пригласил. И сам пошел первый, уселся там за столом по-хозяйски. Диля видела, как отец напрягся, как потащился за ним вслед понуро. Сидели они там недолго, а потом вдруг сильно ругаться начали. Не спорить на повышенных тонах, а именно ругаться. Вернее, ругался и кричал один дядя Баходур – зло, сердито, – отца из-за этого крика и не слышно было. Потом дверь отлетела в сторону, и дядя быстро прошел в прихожую мимо них с матерью, как мимо двух придорожных камней, хлопнул входной дверью так, что дрогнули перегородки в квартире. А вслед за ним отец из кухни вышел – до зелени бледный, с испариной на лбу. Она сунулась было спросить у него, что там меж ними произошло, да не успела – Алишер от шума проснулся, заплакал громко и тревожно. Так и не успела она отца ни о чем спросить. На следующее утро он, как обычно, ушел в больницу, а к обеду позвонили оттуда, сказали, что скончался от обширного инфаркта. Упал прямо на летучке, и ничего сделать не смогли, даром что больница. Как мама говорила в таких случаях – сапожник без сапог…

После смерти отца началась у них совершенно другая жизнь, в которой не осталось места ни для Дилиной учебы, ни для маминых толерантных страданий с особым выражением лица. Плохо они жили, бедно. Маму на работу никуда не брали, да и работы, как оказалось, в городе совсем нет. Пришлось Диле идти на поклон к папиному бывшему заместителю, теперь уже главврачу больницы, чтобы придумал для нее хоть какой-нибудь заработок. Да и не могла она дома сидеть, если честно. Слишком уж грызла душу вина, что погубила отца, своевольно распорядившись случившейся беременностью, опозорила его родительскую честь. Вот он и не выдержал. Поэтому с удовольствием пошла на копеечную должность в поликлинику, в регистратуру, а вечерами еще и полы в коридорах мыла. Деньги получались небольшие, но на кое-какую жизнь хватало. Да и все кругом так жили – совсем не богато. Те, кто из России с мигрантских заработков деньги привозили, еще как-то поднимались, родственникам помогали, а у кого такой возможности не было, тянули свою лямку полунищего существования, молясь Аллаху и не ропща особо.

И они тоже не роптали. Алишер здоровым рос, мама занималась с ним с утра и до вечера, вкладывалась душой во внука, как в последний жизненный оплот. Может, и жили бы так еще долго, и Алишера бы вырастили, если бы мама не заболела. Как она говорила – почки надорвались от неподходящего им климата. Страдала отеками, руки стали дрожать, чуть не падала от слабости, пила таблетки горстями. Образовалась в их жалком бюджете огромная лекарственная брешь, хотя и помогали Диле тайно девчонки-медсестры из больницы, таскали иногда эти таблетки, прикрывая свой профессиональный грех памятью об отце. Случались дни, когда и хлеба не на что было купить.

– Мам… А может, у дяди Баходура помощи попросить? – в один из таких дней, отчаявшись от безденежья, обратилась она к матери. – Он же родственник все-таки, дядя мой родной…

– Нет, дочка. Что ты. Нельзя этого делать, – тоскливо вздохнула мама, разминая пухлые, отек шие кисти рук, – он и раньше нас не особо жаловал, а теперь и вовсе за родню не признает. С квартиры не гонит, и на том спасибо. Не тревожь черта, он и рогов не подымет.

– Ну почему, мам? Помнишь, он приходил, когда Алишер родился? Он так на него смотрел… Может, он для Алишера даст?

– Ох, глупая ты какая, Диля… Глупая и наивная! Да ты хоть знаешь, зачем он тогда приходил? Он же Алишера забрать хотел!

– Как это – забрать? Куда – забрать?

– Себе, куда… У него же своих детей нет, вот он и предложил отцу… Тебя же, говорит, все равно, мол, дочь опозорила, так я вроде того семейный грех и прикрою. Отец ему отказал конечно же. Помнишь, каким он тогда сердитым ушел? А на похоронах и близко ко мне не подошел, будто и нет меня, и никогда не было. И тебя тоже. Так что не вздумай, доченька, ему звонить…

Умерла мама неожиданно. Хотя смерть близких всегда случается неожиданно, и в то последнее утро Диля ничего такого не почувствовала, убежала на работу, чмокнув ее в оплывшую щеку.

А вечером, открыв своим ключом дверь и услышав из комнаты жалобное, заходящееся на одной ноте Алишерово поскуливание, как-то сразу все поняла, и подкосились колени, и полоснуло по сердцу страхом, и не было никаких сил сделать два шага через прихожую и войти в комнату…

Похоронили маму скромно, в основном за счет больницы. На поминках почему-то говорили больше об отце, как будто второй раз его хоронили. Алишер жался к ней испуганно, уклоняясь от сердобольных рук, опускал голову в пол, когда его спрашивали о чем-нибудь. Да и не мог он толком ответить – плохо понимал таджикскую речь. Мама с ним только на русском говорила, и сказки русские с младенчества читала, и Пушкина с ним учила, и так же, как ей когда-то, без конца рассказывала про далекий уральский город, белые березы и чистое поле с медовыми травами. И никак ей внушить было нельзя, что зря она это делает, что в школе ребенку все равно бы пришлось на таджикском общаться. Мама только рукой от нее отмахивалась, как от надоедливой мухи.

Будто чувствовала чего.

Вскоре после маминых похорон пришел к ним дядя Баходур. Уселся в комнате на диване, отер потный лоб, поманил к себе рукой Алишера. Мальчишка подошел с пугливой готовностью, но глянул довольно открыто, улыбнулся даже. Дядя расплылся в ответной улыбке, притянул его к себе, похлопал широкой ладонью по спине. Потом вытащил крупную купюру из нагрудного кармана, протянул Алишеру:

– На. Иди купи себе чего-нибудь в магазине. Чего захочешь. У вас в доме на первом этаже магазин есть, знаешь? Ты умеешь сам в магазине покупать?

– Умею… А можно, я маме подарок куплю?

– Ну, как хочешь… Иди, деньги твои. А мы тут с мамой поговорим немного.

Проводив Алишера и строго-настрого наказав ему во дворе не задерживаться, Диля прошла в комнату, села напротив дяди, скромно сложив руки на коленях.

– Так о чем вы со мной хотели поговорить?

Дядя поднял на нее желтоватые мутные глаза, помолчал, потом проговорил довольно жестко:

– Да ни о чем я не собираюсь с тобой говорить. Я вообще-то за мальчиком пришел. Завтра поедем, оформим на меня все документы.

– То есть как? Я не поняла…

– А тебе и понимать нечего. Ты одна его все равно не вырастишь. А со мной ему хорошо будет. У меня своих детей нет, воспитаю, как родного сына. В нашей вере. Образование самое лучшее дам, денег дам, возможности дам… Все, что у меня есть, все его будет.

– Простите… А как же… А как же я?

– А что – ты? Ты радоваться должна, что я тебя на свободу отпускаю. Откажешься от ребенка, и живи себе.

– Что значит – живи себе? Он же мой сын!

– Ну и что? Был твой, станет мой. Парню отец нужен. Да ты не волнуйся, у меня хорошая жена, она его не обидит. Я уже ее предупредил. Так что, оформляться поедем? У тебя документы где?

– Послушайте… Послушайте! Вы… Вы что вообще себе позволяете? Как это – взять и отдать в чужие руки ребенка? Отказаться от него и жить спокойно? Он же мой сын!

– Ладно, я понял. Не кричи. По-хорошему ты не хочешь. Я понял. Придется поступать с тобой по-плохому. А мне бы этого не хотелось. Как ни крути, а все-таки ты моя племянница.

– И как это – по-плохому?

– Ну, разные варианты есть… Хотя бы на наркотиках тебя поймать, например. Могу это устроить. Ни одна прокурорская собака к делу не привяжется. Можно из квартиры выгнать. Куда ты пойдешь? Идти тебе, кроме меня, некуда. Так что соглашайся сама, другого выхода у тебя нет.

– Дядя Баходур, что вы, опомнитесь… Какие наркотики? Не надо так со мной, дядя Баходур. Пожалейте. Он же мой ребенок, я не смогу без него. Ну зачем он вам? Он меня любит…

– Так. Опять мы по старому кругу пошли. А у меня, между прочим, время дорогое. Я человек занятой. Целых пятнадцать минут тут с тобой беседую.

– По маме через неделю сорок дней будет… Дайте мне поминальный ужин провести, а потом… Потом мы к разговору вернемся.

Он глянул на нее подозрительно, сощурил узкие глаза в набухших отечных веках. Помолчав, шлепнул ладонями по толстым, обтянутым милицейскими форменными штанами ляжкам, проговорил довольно покладисто:

– Что ж, хорошо. Мать помянуть – дело святое. И тебе время будет все обдумать. Только помни одно – я так решил, и точка. Ты поплачь, смирись, мальчика приготовь. Значит, через неделю?

– Да. Через неделю.

Проводив его до двери, она вернулась в комнату, огляделась растерянно, не зная, за что схватиться в первую очередь. То ли вещи в чемоданы скидывать, то ли знакомых обзванивать, чтобы денег на дорогу занять. Хотя – стоп. Кто это ей денег на дорогу даст? Никто и не даст. Правда, немного своих есть – на мамины сорок дней откладывала. Придется уж не поминать и ужина не устраивать – и мама простит, раз такое дело. Неделя, неделя! У нее есть неделя. Надо сесть, успокоиться, все решить. Это понятно, что надо бежать. А деньги… Надо побыстрее распродать все вещи, и дело с концом! Если продавать совсем дешево, то быстро могут купить. Обежать соседей, позвать к себе, пусть забирают, что кому понравится. Ковер, диван, стенка, холодильник, телевизор… Ничего, наберется денег, и на билеты хватит, и на первое время. Бежать, бежать! В далекий уральский город, на мамину родину, другого выхода нет! А первым делом надо все бумаги пересмотреть, определиться с документами…

Пришедший из магазина с полным пакетом вкусностей Алишер застал ее сидящей на полу среди вороха бумаг. Она и не увидела его, вся погрузившись в разглядывание старой открытки с веткой сирени, держала ее в руках, как добычу, лихорадочно поедая глазами синие, расплывшиеся от времени строчки.

– …Мам! Ты как? Ты уже отдохнула? Может, пойдем? А то холодно. Смотри, снова дождь пошел…

Алишеров жалобный голосок ударил упреком, и она резво соскочила со скамьи, принялась отряхивать себя так старательно, будто накатившая свежей памятью недавняя жизнь оставила на коже, на волосах, на одежде свои следы. Какая коварная штука – эта свежая память! Чуть зазеваешься – втягивает в себя, как удав кролика. Нет, ни к чему ей это сейчас, потому что не осталось от той, прежней жизни уже ни капельки. Теперь она заново должна начаться. Здесь. Хочешь не хочешь, а должна, и все тут. Тем более этот город ей вовсе не чужой. Она тоже имеет на него хоть маленькое, но свое право. А ради этого можно даже именем своим пожертвовать, которое, как папа говорил, переливается на языке колокольчиком – ди-ля, ди-ля… Все! Хватит. Больше не переливается. И никакая она больше не Диля. Она Дина, и все тут. Темноглазая, почти русская брюнетка Дина со смуглым лицом. Да, со смуглым! Кому какое дело? Может, оно от того смуглое, что брюнетка Дина из дорогого солярия сутками не вылезает? У нее, в конце концов, на лбу не написано, что она по отцу азиатка и только что из Душанбе приехала…

– Идем, идем, сынок! Я готова. Бери сумки…

Даже рука у нее не дрогнула, когда потянулась к дверному звонку. Молодец, рука! И внутри тоже была странная уверенность, что ей непременно должны открыть. И вроде как даже обрадоваться должны ее приезду, что было совершеннейшей уже наглостью с ее стороны. В самом деле, с чего это неведомая Таня Деревянко должна ей обрадоваться? Здрасте, нате вам, я Диля из Душанбе, дочка вашей подруги Маши? Смешно. Ну и пусть будет смешно. Все равно больше деваться некуда.

С той стороны двери прозвучали торопливые шаркающие шаги, и она бодро вскинула голову, выпрямила спину, улыбнулась не очень широко, а так, слегка. Зубы у нее, конечно, были красивые, но широкая улыбка лицу не шла, делала его простоватым. Хотя в данной ситуации, может, оно и лучше – выглядеть совсем уж простушкой.

Женское лицо, возникшее в проеме двери, тоже было не очень сложным. То есть обыкновенное совсем было лицо. Бледное, одутловатое, с обвисшими круглыми щечками. Голубые блеклые глаза смотрели удивленно и с ожиданием, словно готовились принять вежливое – извините, мол, дверью ошиблась. Диля сделала то-роп ливое глотательное движение, потом набрала в грудь воздуха и чуть не закашлялась – она узнала, узнала ее! Это была именно та самая Таня Деревянко с черно-белой маминой фотографии, только сильно постаревшая. Значит, никуда не переехала. Уже удача. Можно сказать, огромнейшая для нее удача.

– Здравствуйте, а я к вам… – сипло произнесла она, одновременно пытаясь улыбнуться и подавить противный спазм в горле.

– Ко мне? – удивленно моргнула женщина. – А… вы кто?

– Я дочка Марии Федоровны Коноваловой… Вы же ее помните? Ну, Маша… Вы ей письма писали в Душанбе. Я вас узнала по фотографии! Вы же Таня Деревянко, да? Ой, то есть… А как мне вас правильно называть? Тетей Таней, да?

– Погоди, погоди… – оторопело моргнула редкими ресничками постаревшая Таня Деревянко, – что-то я ничего не понимаю… Ты из Душанбе, что ль, прилетела?

– Ну да, конечно! Только не прилетела, а приехала. На поезде. Трое суток в дороге провели. А вот Алишер, сын мой.

Она поддернула за руку Алишера, и он встал перед ней, подняв круглое личико на женщину и улыбаясь ей щербатым от выпавших молочных зубов ртом.

– Ага, Алишер, значит… Маша писала, что ты им с Амирчоном собираешься внука родить. Аккурат от нее последнее письмо тогда и пришло. Больше не писала.

– Это потому, что папа умер…

– Как – умер? Да ты что? Амирчона уж и в живых нет? Надо же, а я и не знала…

– И мама тоже умерла. Месяц назад.

– Ой, господи… Свят, свят, царствие небесное…

Женщина трижды торопливо перекрестилась, потом глянула на нее в ожидании, будто ждала, что, сообщив свои грустные новости, Диля попрощается и уйдет восвояси. А может, ей очень хотелось, чтобы она ушла. Вздохнув и, видно, преодолев в себе что-то, она быстро отступила на два шага назад, распахнула дверь пошире:

– Заходите… Что ж мы в дверях-то? Я сейчас пойду на стол соберу.

– Да вы не беспокойтесь! Мы к вам ненадолго. Понимаете, нам пока с Алишером совсем идти некуда, но я постараюсь быстро устроиться… – на одном дыхании протараторила Диля, быстро втаскивая в прихожую чемодан.

– Погоди… Так ты не в отпуск, что ли?

– Нет, тетя Таня, не в отпуск. Я насовсем. Но я правда быстро устроюсь, я завтра же пойду…

– Хм. Хм! Ну ладно… Потом поговорим. А сейчас давай-ка мальчонку в горячую ванну засунь, он у тебя трясется весь от холода. Вон, и курточка вся промокла. Не дай бог, заболеет. У нас тут не Душанбе.

– Хорошо. Спасибо.

– А вещи вон в ту комнату отнеси. Там дочка моя раньше жила, теперь замуж вышла, второй раз уже. Представляешь, внука мне подарила на старости лет…

– Да на какой старости? Вы еще и не старая вовсе! Мама тоже еще не старая была.

– Да, жалко мне Машу… Несчастная она, ни в чем ей судьба задаточка не послала, одно только страдание. С Амирчоном-то они как жили? Не обижал он ее? А то в письме всего не напишешь…

– Папа? Нет, не обижал… Что вы! Он очень любил ее!

– То-то и оно, что любил… А ей каково было?

– В каком это смысле? – озадаченно повернулась к ней Диля, держа в руках влажную Алишерову курточку. – Что вы имеете в виду?

– Ладно, потом поговорим. Иди купай мальчонку. Я там полотенце чистое положила.

Пожав плечами и улыбнувшись, Диля закрыла за собой дверь в ванную, пустила на всю мощь воду. Обернувшись к Алишеру, подмигнула ему ободряюще:

– Сейчас согреешься, сынок… Тебе с пеной сделать? Погоди, сейчас…

Пошуровав по полочкам, она пожала плечами, протянула растерянно:

– Ой, а тут и пены никакой нет, и геля для душа тоже нет… Ничего такого нет, пожалуй. Одно мыло. Плоховато, видать, наша тетя Таня живет.

Она вздохнула, огляделась, словно пытаясь утвердиться в своем предположении о хозяйской бедности, которая сразу в глаза и не бросалась по причине глобальной чистоты, доведенной до уровня больничной дезинфекции. Но если внимательно приглядеться… Ванна, например, вычищена до блеска, но и протерта практически до самого чугунного основания – в некоторых местах уже видны, как проплешины, черные островки. Кафель беленький, от времени матовый – тоже со времен царя гороха положен, и зеркало в него над ванной вделано, половина потекла блеклой патиной, аккурат в том месте, куда вода из душа попадает. Наверное, лет тридцать – сорок назад это сильно круто было – в кафель над ванной для себя зеркало вставить. Чтобы, значит, принимающая душ молодая хозяйка могла своими формами любоваться. Формы потом с годами расплылись и исчезли, а бедное зеркало, выходит, неприкаянным осталось? Вынуждено отражать то, что отраженным быть вовсе не желает? А полотенце… Аж бросается в глаза яркой белизной! Но кажется, тронь рукой, и рассыплется на ниточки от ветхости. Да уж, совсем, видно, не желанные они тут с Алишером гости, при такой бедности…

Вздохнув, Диля потрогала воду рукой, подтолкнула мальчишку к ванне:

– Давай залазь…

– Мам, ты иди, я сам помоюсь! Я же не маленький!

– Ага. Давай. А я пойду с тетей Таней посижу, сильно у нас разговор интересный начался…

Осторожно пытаясь вытереть руки о ветхое полотенце, она застыла на секунду перед зеркалом, потом вдруг спросила тихо, неожиданно для самой себя:

– Алька… А скажи мне, только честно… Я больше на таджичку похожа или на русскую?

Алишер поднял на нее из ванны мокрое лицо, мотнул головой, отфыркиваясь, проговорил звонко:

– Ты похожа на русскую таджичку, мам!

– Да ну тебя! Так же не бывает!

– А почему?

– Ну… Не бывает, и все!

– Тогда ты будешь первая русская таджичка! Здорово, правда?

– Да уж… Скажешь тоже – здорово… А чего во мне больше? Русского или таджикского?

– Не знаю, мам… Ты такая красивая, что я прямо не знаю, что и сказать!

Выпучив глаза и надув щеки, он с размаху ушел под воду, обдав ее теплыми брызгами. Диля шарахнулась было к двери, но потом снова придвинулась к зеркалу, резко и быстро в него глянула, так, будто пыталась увидеть свое лицо с другой стороны, не привычным собственным глазом, а чужим, равнодушным и беспристрастным. Так, и что этот глаз видит? Только беспристрастно, абсолютно беспристрастно и по-честному! А видит он, во-первых, южную, немного с грязноватым оттенком смуглость. Сразу эта смуглость вперед бросается. Это уже навсегда, наверное, это ничем не выведешь. Но опять же действительно можно на увлечение солярием списать. С большой натяжкой, конечно, но можно. Так что окончательным и отличительным признаком быть не может. Дальше у нас что? А дальше – глаза и брови. Тоже, кстати, в данном случае слияния признаков не наблюдается. Ни в ту, ни в другую сторону. Потому что глаза у нее мамины, русские, ни в какую степь не раскосые, а брови, наоборот, чисто таджикские, вразлет, черные и к переносице сросшиеся. Отцовы брови. Породистые. Никакому выщипыванию не поддающиеся. Она как-то пробовала хотя бы с переносицы черные волоски убрать, но кожа воспротивилась таким сильным раздражением, что до врача дело дошло. С тех пор она к этой процедуре и не возвращалась.

Дальше что? А дальше у нас нос. А что нос? Вполне для азиатского лица аккуратненький, даже курносый малость. И щеки гладкие, без мягких выпуклостей. И скулы высокие. И небольшой, но достаточно жестко очерченный рот. Говорят, что такая твердая складка губ – чисто азиатский признак. Нет, все-таки она больше на таджичку похожа. На Дилфузу Салохову. Явно папина природа тут верх взяла. И уж никак на русскую брюнетку Дину не тянет…

– Мам! Я придумал! – вынырнув из воды и снова обдав ее брызгами, звонко пропищал Алишер, отфыркиваясь. – Тебе надо волосы в рыжий цвет покрасить! И веснушки на носу нарисовать! Тогда ты будешь похожа на Катькину маму из соседнего подъезда, помнишь? Которая вместе с Катькой в прошлом году в Россию уехала!

– Да помню, помню я твою Катьку… И маму ее помню. Им-то чего, у них как раз все хорошо получилось! Они ж не куда-нибудь, они к Катиной мамы родителям уехали, в свой домик под Саратовом. А нас с тобой никто нигде не ждет. Ни с домиком, ни без домика. Ладно, давай мойся уже, хватит нырять! И аккуратнее, пол водой не залей!

Выйдя из ванной, Диля втянула в себя сытный, прилетевший из кухни запах жарящейся картошки, постояла немного в узком коридорчике, страдая от снова появившегося внутри чувства крайней неловкости. В самом деле, свалилась бедной женщине на голову. Она ж не виновата в том, что дружила и переписывалась с ее мамой! С ней-то, с Дилей, она ж не дружила и никогда не переписывалась…

– Диля! Я здесь, на кухне! Чего ты там в коридорчике жмешься? Иди сюда! – довольно миролюбиво, даже почти ласково позвала ее из кухни хозяйка. И улыбнулась тоже весьма приветливо, повернувшись от плиты, когда Диля робко вошла и присела на хлипкий тонконогий кухонный стульчик.

– Пахнет очень вкусно… Это картошка, да?

– Ага. Картошка. Ой, батюшки светы… – вдруг прижала она испуганно ладошку ко рту, обернувшись на Дилю, – а я картошку-то на свином сале жарю, и не подумала… А вам, поди, нельзя…

– Можно, тетя Таня. Нам все можно.

– Так это… Ты не в мечеть, что ли, ходишь?

– А я вообще никуда не хожу. Так уж получилось. Мама хотела меня окрестить, а папа не дал. А мама ему в отместку меня в мечеть не отпустила. Так и выросла я посередке нехристью, ни там ни сям.

– Так плохо это…

– Я знаю, что плохо. Давно мне уже пора к одному берегу пристать. Надеюсь, на этом берегу мне больше повезет.

– Ой, не знаю, девка… Так ли хорошо ты все задумала…

– Может, и не хорошо. А только выхода у меня больше не было. Обстоятельства так сложились. Надо здесь как-то устраиваться. Может, вы мне поможете… Ну, я не знаю… Хотя бы первые шаги сделать?

– Так чем я тебе помогу, матушка? Я уж, считай, почти старуха… Пять лет уж как на пенсии. Живу бедно, влиятельных знакомых не имею… Какая я тебе помощница? Тем более уезжаю я завтра. Дочка меня зовет, хочет, чтобы я с внуком повозилась. Ты, конечно, живи, пока меня не будет… Где-то с месяц примерно. А там уж не обессудь…

– Спасибо, тетя Таня! Большое вам спасибо!

– Да не за что… Мне же и спокойнее за квартиру будет. Надеюсь, не обокрадешь меня, старуху? Да ладно, не вскидывайся, верю, верю… Ты ж мне не чужая.

– Спасибо, тетя Таня. А только… У меня еще одна проблема есть. Я еще вас хочу попросить… В общем…

– Да говори, не мнись! Все, что в моих силах, сделаю.

– Понимаете, по миграционному закону мне здесь официально зарегистрироваться надо. В течение трех дней. Иначе я буду просто нелегальной мигранткой, понимаете?

– Прописаться, что ль? Штампик в паспорте поставить? Нет, это я не могу, не обессудь…

– Нет, нет! Не надо прописывать! Просто зарегистрировать меня, и все! Хотя бы на три месяца! Чтоб милиция на улице не придиралась! А потом я работу найду и жилье какое-нибудь подыщу… Мне без регистрации никак нельзя, тетя Таня…

– Хм… Ну ладно. А куда надо идти, чтоб тебя зарегистрировать? В паспортный стол, что ли? Так у нас там всегда очередь. Я ж говорю – мне к дочке ехать надо!

– Нет! Нет! Можно это и на почте сделать! Я знаю, как это. Я спрашивала у тех, кто сюда на работу ездил! Там надо бланк специальный заполнить и отправить в миграционную службу, а на почте корешок дадут. И все. И никакого штампика в паспорте.

– Что ж, ладно, коли так. Завтра утром и сходим. Эх, горюшко ты мое горемычное… Одна, без отца-матери, с дитем… Ладно, дай тебе Бог помощи да удачи. А работать ты чего умеешь? Специальность у тебя есть какая?

– Нет. Я университет не закончила. А работала в регистратуре в папиной больнице.

– Что ж, не богато… Ладно, надо соседок вечером поспрошать, может, и найдется какая для тебя работа. Можно бы и в больницу мою сходить, где я медсестрой до пенсии двадцать лет стажу отпахала, да у меня там знакомых уже никого не осталось. Эх, не вовремя я уезжаю…

– Да я устроюсь, тетя Таня, обязательно устроюсь! Я сама! Спасибо вам, что в регистрации не отказали, а дальше – я сама!

Подскочив с места, она радостно рванула в ванную, откуда донесся на кухню слабый голосок Алишера. Выхватила его из воды, прижала к себе, мокрого и горячего, расцеловала в круглые щеки.

– Мам, ты чего? Я же мокрый! Дай полотенце, я завернусь!

– Полотенце… Ах да, полотенце! Сейчас…

– А ты чего такая радостная, мам?

– А отчего нам грустить, сынок? Все у нас будет хорошо! Главное, мы вместе, правда? Сейчас картошку жареную есть будем! На свином сале!

– А это вкусно?

– Вкусно, сынок. Здесь все время картошку жареную едят, ты привыкай. Тебе понравится. А если не понравится, виду не подавай, понял?

– Ага, понял…

После горячего купания и сытного обеда мальчишку начало клонить в сон, и Диля едва успела подхватить его, пока он не клюнул носом в опустевшую тарелку. Отнесла на руках в маленькую комнату, уложила на старый диван, недовольно скрипнувший под легким телом ребенка. Вернувшись на кухню, уселась перед недопитой чашкой травяного чая, очень странного на вкус, отдающего крепкой запашистой горчинкой.

– Я туда иван-чая добавляю, говорят, для живота полезно. А что горчит – так это ничего. Вся наша жизнь не шибко сахарная получилась. И у меня, и у мамы твоей…

– Да, кстати, про маму, тетя Таня. Вы так интересно выразились, когда я сказала, что папа маму всегда любил… Вроде как для мамы это не совсем хорошо было. В общем, не поняла я.

– А что я такого сказала? Ну да, любил ее твой отец, очень любил. Они еще здесь познакомились, в городе, когда Маша медучилище заканчивала. В больнице, на практике. Все на моих глазах и было. Прекрасно помню, как твой отец, Амирчон, под нашими общежитскими окнами в карауле отстаивал. Он стоит, а Маруся не выходит, переживает за него. Неловко ей было парню голову морочить, хороший парень-то. Маруся раньше его учебу закончила – чего там особо учиться было? Три с половиной года – и до свидания. И уехала к себе в деревню по распределению. А он, стало быть, на практику докторскую после института туда же попросился… Любил он ее, и правда любил. Да только зря.

– Почему это – зря? – вскинула Диля на нее удивленные глаза.

– Да потому, что Маруся другого парня любила. Был у них в деревне такой Сашка Прозоров, рубаха-парень. Видела я его как-то – не понравился он мне. Чубатый, хулиганистый, весь будто в узелок завязанный, и с лица не шибко красив, на артиста Шукшина похож. А Маруся по нему так сохла, что ни на кого и смотреть не могла. Говорила, чуть ли не с малолетства в него влюбилась и сохла.

– А он? Он ее любил, этот… Сашка Прозоров?

– Да где там… Он и не замечал ее вовсе. А ведь знал, что она по нему сохнет. И все знали. В деревне такого не скроешь, там все на виду. Потому и пришлось ей потом уехать…

– Что, из-за этого? Из-за неразделенной любви мама навсегда уехала из дома? – недоверчиво подняла на женщину глаза Диля.

– Ой, да при чем здесь любовь… Я говорю, аккурат после того случая с Лизаветой она и уехала!

– С какой Лизаветой?

– Так ты что, эту историю не знаешь, что ли? Мать не рассказывала тебе?

– Нет… Она никогда про прежнюю свою жизнь не рассказывала. А если я спрашивать начинала, она тут же отмахивалась, а потом еще и плакала…

– Да? – помолчав, с сомнением глянула на Дилю тетя Таня. – Ну, так и я, стало быть, тоже языком трепать не буду, раз Машенька не хотела…

– Ой, теть Тань, ну пожалуйста! Расскажите мне, пожалуйста! Я же должна знать!

– Да зачем тебе? Мамку-то этим все равно не вернешь.

– Ой, ну как вы не понимаете! Зачем, главное… Это же моя мама! Хотя бы ради памяти о ней… И еще, знаете… Я все время в детстве как будто виноватой себя перед ней чувствовала… сама не знаю за что. Она плакала, а я совестью мучилась. И папа тоже очень переживал, когда она плакала. Я думала, что он просто из-за слез маминых переживает, я ж не знала, что у них тут какая-то история была! Мне казалось, что мама папу всегда любила…

– Нет. В том-то и дело, что нет… – тяжело вздохнула тетя Таня. – Она писала мне, что через силу с Амирчоном живет. Я, как письмо от нее получала, сразу вся насквозь уплакивалась! Она в каждом письме просила меня разузнать, как там судьба у Сашки сложилась после смерти Лизаветы-то. И про сестру спрашивала, про Зину. А я чего откуда узнаю? Никак и не узнаю…

Не ехать же мне было в ее деревню специально, чтоб Зину с Сашкой разыскивать да обо всем у них выспрашивать!

– Так, значит, у мамы действительно родная сестра была?

– О господи… Так она и про Зину тебе не стала рассказывать?

– Не-е-ет…

– Что ж, значит, не смогла Маша таки пережить эту историю, и Зинаиде не простила…

– Чего не простила? Теть Тань, расскажите мне все с самого начала, пожалуйста! Что там за история была?

– Ой, да ничего особенного и не было! Когда Маша с учебы в деревню вернулась, Сашка уже женатый был. Ну, она поплакала да и успокоилась вроде, тем более некогда было особо плакать-то. Работы много, одна амбулатория на четыре окрестные деревни, они там со старенькой фельдшерицей только успевали поворачиваться. Это уж потом, когда Амирчона на практику прислали, немного вроде полегче стало. Но опять же хозяйство надо было держать, кормиться как-то. Маша с Зинаидой сиротами остались, вместе жили, одним домом, хоть они и не совсем родные, по отцу единокровные. Зинаида ее на пять годков постарше была – по деревенским меркам вообще перестарок. Ну а тут захаживать к ней стал один мужик приблудный – вроде как не свой, не деревенский. А домик-то маленький, комната да кухня, особо и не разгуляешься. Вот Зинаида на Машу и начала психовать – вроде как мешает она ей личную жизнь устраивать. Пусть вроде выходит замуж за своего «басурмана» да идет к нему жить в казенное жилье при амбулатории. Это она Амирчона так звала – басурман. А Маша вовсе за него и не собиралась, и в мыслях не было… Мало ли что любил!

– Хм… Ничего себе! Басурман, главное! – тихо возмутилась Диля.

– Ну, ты шибко не обижайся, это слово вроде как и не ругательное. В деревнях так всех подряд называют, которые не местные да сильно чернявые. Чего с них возьмешь, с деревенских-то? Культурам не сильно обучены.

– Да я и не обижаюсь… Ну а дальше что было?

– А дальше эта история с Лизаветой приключилась, прямо все один к одному… В жизни оно всегда так и случается – все к одному…

Тетя Таня вяло махнула натруженной, в толстых венах ладонью, качнула полным станом, вздохнула и замолчала, глядя куда-то поверх Дилиной головы. Диля сидела замерев и боясь потревожить ее вопросами, ждала терпеливо. Наконец, опять вздохнув, женщина тихо продолжила, будто перерубая тянущуюся от нее в пространство ниточку памяти:

– Померла Лизавета-то! Прямо на руках Марусиных и померла. Беременная она была, на сносях уже. Схватки начались, дома в это время никого не было, она взяла да и притопала сама к Марусе в амбулаторию. И как на грех, в этот день никого, кроме Маруси, там не погодилось – фельдшерица в соседнюю деревню с прививками уехала, а Амирчона в город зачем-то вызвали. Пришлось Марусе роды самой принимать. Опыту практического никакого, страху больше было, чем опыту. Ребеночка кое-как на свет вытянула, у него неправильное предлежание было, а Лизавете помочь не успела. Потом, конечно, проверка была из горздрава, и объяснительных она гору написала, и в прокуратуру ее вызывали… Никто, конечно, Марусиной вины в случившемся не увидел. Все она правильно делала. В условиях амбулатории нельзя было Лизавету спасти. А только деревне разве это докажешь? Деревня, она же слухам верит, а не бумагам. Все в один голос и заговорили, что, мол, специально Маруся Лизавету извела, из любви к Сашке на смертоубийство пошла. Обстановка создалась вокруг Маруси невыносимая, из дому лишний раз на улицу не выйдешь. Я знаю, как это бывает, сама в деревне выросла. Да еще и Зинаида масла в огонь подлила – на каждом шагу пела, что Маруся по Сашке сохнет, за врача-басурмана замуж идти не хочет. Одной ночью им даже окна в доме выбили, а другой – ворота дегтем измазали, вроде как выказали Марусе свое отношение. Ну, Маруся и не выдержала…

– И замуж за папу вышла? – закончила Диля конец фразы, болезненно дрогнув лицом.

– Ну да. Только свадьбы у них по-настоящему не было. Приехали в город, расписались, мы с моим Серегой у них свидетелями в ЗАГСе были. Помню, лицо у Маруси совсем было белое, как бумага, а глаза отчаянные, внутрь провалившиеся. Такая вот невеста оказалась без места. Увез ее Амирчон к себе в Душанбе – совсем там пропадать начала. Такие письма писала грустные! Все время душа ее в родные края тянулась.

– Да. Я знаю. Она мне рассказывала. Про душу. И про деревню свою рассказывала, как там хорошо. Я ей говорила – давай съездим, а она – нет, говорит, нельзя… И сразу плакать начинала…

– Да уж… – вздохнула тетя Таня, – чего уж говорить, тосковала она сильно. Потом только немного смирилась, когда ты родилась. К этому времени она уж, почитай, десять лет на чужбине-то прожила. – И, помолчав немного, изрекла важно, почти философски: – Русскому человеку, Дилечка, в чужой жизни жить – только маяться. Особенно в азиатщине вашей тяжело. Ты уж прости, что я так говорю…

– Да нет, ничего. А только… я бы с вами в этом вопросе поспорила, тетя Таня. У нас в Душанбе раньше очень много русских было. И жили все нормально, душа в душу, и никто в Россию особо не рвался. Это уж потом, когда война началась…

– Вот-вот! Я про то и говорю! Кто вас, горячих азиатов, знает, чего вам в голову взбредет? Решите воевать, и русскому тут же секир-башка!

– Значит, у мамы где-то сестра есть, Зинаида… – задумчиво протянула Диля, пытаясь вывернуть разговор в прежнее русло. – А вы не знаете, она жива еще?

– Нет. Ничего я такого не знаю. Да и зачем тебе? Съездить туда, что ли, хочешь?

– Хочу. А почему нет?

– Да ну, брось… Душу растравишь, и все. Зинаида ж тебя никогда не видела и знать о тебе не знает. Не примет она тебя. Зачем ей? Она себе совесть годами замазала, все забыла. Ты появишься, и обратно расколупывать память да совесть придется. А люди свою совесть ой как не любят расколупывать!

– А может, у меня брат или сестра там есть? Она ведь, наверное, вышла замуж за этого… приблудного? Когда мама уехала и дом ей для личной жизни освободила?

– Ну так и что с того, что есть… Они ж тебе все равно чужие, хоть брат, хоть сестра! Ты ж их не видела! Тем более двоюродные!

– Ну да, не видела. Это так. Просто… Просто очень хочется знать, что где-то есть хоть и далекие по крови, но родственники. У меня ведь никого нет, тетя Таня. Я же полукровка – ни там меня не признали, ни здесь…

– Ну, тогда съезди! Чего уж. По голове, я думаю, не ударят. Только будь готова ко всему. Могут и на порог не пустить.

– Да. Я обязательно поеду. А как деревня называется? Какой там адрес?

– Сейчас, погоди, вспомню. То ли Горелово, то ли Поспелово – простое такое название. Где-то в Пригожинском районе. Да у меня записано, ты мне потом напомни, я посмотрю. И адрес есть. Но я бы на твоем месте об этом пока не думала, девка… Тебе бы с работой да с местом определиться надо, а на родственников рассчитывать – гиблое дело, по-моему.

– Да я на них и не рассчитываю! Мне бы просто посмотреть то место, где мама жила. Но это уж потом, вы правы. Надо сначала работу найти.

Прорезавший квартирную тишину короткий дверной звонок заставил их обеих вздрогнуть, и тетя Таня подхватилась, зашаркала тяжело в прихожую, бурча себе под нос что-то сердитое, вроде того – еще на ее бедную голову кого-то в гости несет… Вскоре из прихожей послышались громкие голоса, один был тети-Танин, низко, но довольно приветливо бубнящий, другой был женский, высокий, на что-то весело жалующийся.

– …Да проходи, проходи на кухню, Ирина Григорьевна! Мы тут как раз чаи гоняем. Вот, это Дилечка, познакомься. Она дочка моей давней подруги, из Душанбе сегодня приехала.

– Из Душанбе? – появилась в дверях сухопарая невысокая блондинка неопределенного возраста. – Что, прямо из самого Душанбе? Там, наверное, все еще лето, не то что у нас, промозглая простудная осень…

Улыбнувшись мило-равнодушно Диле и, видимо посчитав, что на этом вежливое знакомство закончилось, блондинка изобразила комически слезное лицо, затараторила быстро, как из пулемета:

– Тетечка Танечка, милая моя соседушка, выручай! Посидишь месяц с моим Шуриком, а? Мне на операцию в больницу надо ложиться, черт его знает, сколько я там проваляюсь, а куда собаченцию пристроить, ума не приложу… А я заплачу, сколько скажешь! И корма оставлю…

– Так… Так я ж не могу, Ирина Григорьевна! – кое-как вклинилась в быстрый поток ее слов тетя Таня. – Я и сама завтра к Тамарке уезжаю! Вызвала меня с внуком сидеть. Чего-то не заладилось у нее там с новым мужиком, не справляется ни с ним, ни с ребенком. Так что поеду, родному дитю не откажешь.

– Ой, как жаль! Боже, как вы меня расстроили, тетя Таня, прямо без ножа зарезали…

Блондинка Ирина Григорьевна скорчила горестную гримаску, опустилась легко и быстро на кухонный стул, как птичка на ветку, грустно уставилась в серое, дождливое окно. Вздохнула с тихим писком, будто чирикнула. Профиль ее с обвисшей унылой складочкой под подбородком аккурат оказался в поле зрения Дили, и вдруг стало очень заметно, как тяжело и натужно дается блондинке ее птичья легкость. Тут же полезли в глаза и другие, вроде совсем не нужные Диле подробности, например, что и не блондинка она вовсе. Пергидрольные желто-белые волосы хоть и уложены взбитой и налакированной волной так, что седые отросшие корни сильно в глаза не бросаются, но в то же время сразу видна в этом старательная уловка, обманка для окружающих, призванная скрыть истинный возраст женщины. А настоящего возрасту там, похоже, о-го-го сколько.

– А с работой как же, Ирина Григорьевна? Отпустят вас поболеть-то? Нынче, я знаю, с пенсионерами не шибко цацкаются.

– И с работой тоже проблемы, тетя Таня… – не отрывая грустного взгляда от окна, тихо пролепетала блондинка. – Сказали, чтобы я себе замену на этот месяц подыскала. А где я им найду эту замену? Они же полагают, что хорошие офис-менеджеры штабелями на улице валяются и сами на работу просятся…

– А… офис-менеджер, это кто? Вы чего там делаете-то, Ирина Григорьевна? Сильно важные у вас дела или как? – коротко глянув на Дилю, осторожно подсела к соседке тетя Таня.

– Ну, что вам сказать… – коротко и капризно пожала узкими плечиками Ирина Григорьевна. – Слово «важные», конечно, для моих служебных обязанностей не очень подходит, но…

– А все-таки?

– Ну, я слежу за порядком в офисе, за исполнительской дисциплиной, за материальным обеспечением сотрудников… Да они без меня даже бумагу для принтера и факса купить не смогут, господи! Беспечные, бестолковые, неорганизованные, как малые дети! Все им подай, все положи на место вовремя…

– Так это что… У вас должность навроде кастелянши, что ли?

– Ой, да какая кастелянша, тетя Таня! Что вы такое говорите! Кастелянша в больнице простыни выдает, а на моей шее целиком все офисное хозяйство держится!

– Ну, тогда навроде завхоза… Да вы не сердитесь, Ирина Григорьевна! Я ведь к чему клоню… Может, вон Дилечку пока на ваше место приспособить? Пока вы болеете-то? А там видно будет… Может, вы больше на эту работу и пойти не захотите, после операции-то? А если захотите вернуться, она вам тут же место и освободит!

Диле видно было сбоку, как напрягся профиль Ирины Григорьевны. Как мелко, едва заметно затрепетала складочка под подбородком. Как медленно поворачивается в ее сторону лицо. Вот оно, успевшее приобрести то самое, особое выражение. Едва уловимое, но все-таки особое. Взгляд оценивающий и отстраненный, но в то же время не исключающий самой возможности национального панибратства. Но только там, в далекой перспективе, не исключающий. Где все люди когда-нибудь и в конце концов станут братьями. Или сестрами. А пока – все, что можем. Извините. Только вежливая горделивая улыбка и отстраненность.

– А… Вы таджичка, Диля? – спросила осторожно и тут же улыбнулась натянуто.

– Да она не совсем, не совсем таджичка! – тут же сунулась к соседке с объяснениями тетя Таня. – У нее мама русская была, Маша Коновалова, померла месяц назад, царствие ей небесное… Вот Дилечка и приехала! А папа у нее таджик был, главврачом работал! Уважаемый человек! А сама Дилечка в университете ихнем училась, только не закончила, потому что ребеночка родила! Да вы берите, берите ее, Ирина Григорьевна, не пожалеете! Она девочка хорошая, она вас не подведет!

– Ну, не знаю… – закрылась худосочной ладошкой от тети-Таниного напора Ирина Григорьевна. – Попробовать, конечно, можно, только я ничего не обещаю… Не знаю, как мое руководство к этому отнесется…

– Так вы завтра и попробуйте! А вдруг да выгорит? А уж Дилечка себя покажет! Уж она расстарается! Кстати, она здесь у меня будет жить этот месяц, и с Шуриком вашим заодно повозится…

– Правда? – немедленно оживилась лицом Ирина Григорьевна, с надеждой глянув на Дилю. – Вы сможете последить за моей собачкой? Она у меня маленькая, спокойная, вы к ней быстро привыкнете! Вы вообще любите пекинесов?

– Это маленькие такие? Пучеглазенькие? – пожала плечами Диля, улыбнувшись.

– Да, да! У вас с ней хлопот не будет!

– Конечно… Я могу за ней последить, конечно. И погулять, и покормить. Проблем нет.

– Ну что ж… Тогда завтра я к себе в офис позвоню, попытаюсь насчет вас договориться…

– Ага! Ага! – обрадовалась тетя Таня. – Завтра поутру мы с Дилечкой на почту сгоняем, зарегистрируемся, а потом вы ее, Ирина Григорьевна, берите в охапку да на работу к себе и ведите! Чтоб сразу – к делу! Вот, мол, новая офис-менеджерица вместо меня, и точка. А чего по телефону-то договариваться? По телефону и отказать могут…

– Да. Пожалуй что так. Если по телефону, то наверняка откажут, – задумчиво покивала Ирина Григорьевна. Прищурив глаза и помолчав еще немного, добавила решительно: – Значит, завтра мы туда и пойдем. Сразу после обеда. Вы к обеду все свои дела сделаете?

– Конечно! Конечно сделаем!

– Хорошо. Что ж, Диля, пойдемте с моим Шуриком знакомиться…

Шурик принял Дилю благожелательно. Разрешил взять свое дрожащее тельце на руки, долго вглядывался в ее лицо круглыми влажными глазами, потом неожиданно лизнул в губы маленьким язычком и затрепетал, засучил ножками, просясь на свободу.

– Слава богу, признал. Он у меня вообще-то капризный к старости стал, – грустно прокомментировала состоявшееся знакомство Ирина Григорьевна. – Вы уж с ним поласковее обходитесь, Дилечка…

– Вы не волнуйтесь, я все сделаю. И накормлю, и погуляю. Да и Алишер с ним может гулять, мой сын.

– А сколько ему?

– Шесть лет.

– Ой, маленький какой… А вы что, сына одного дома будете оставлять? На работу с ним нельзя, учтите! Там этого не любят! Не принято!

– Ничего, один посидит. Это плохо, конечно, но что делать? Все равно другого выхода у меня нет. Но Алишер, он такой… он все понимает, он у меня, знаете, мудрый не по годам… – медленно проговорила Диля, незаметно разглядывая жилище Ирины Григорьевны.

Женственным, беззащитным и одиноким было жилище. Достаточно бедным, но и не без претензии. Все здесь было приспособлено в основном для хозяйкиного сопротивления надвигающейся старости, казалось, каждый квадратный сантиметр квартирной территории взят под организацию плацдарма военных действий. Весь угол комнаты занимало сооружение вроде большого трельяжа, с полками, уставленными баллонами, флаконами и всякого рода баночками, в другом углу красовались дорогой вело-тренажер и беговая дорожка, и даже шведская стенка имела место быть, и шумел тихонько кондиционер, отчего воздух в квартире был свежим и холодным.

– Да, Дилечка, да… – поймав ее взгляд, грустно улыбнулась женщина, – все пыталась от старости убежать, сама видишь. А только от нее, от заразы, и не убежишь никуда. Все это – жалкие потуги. Результат все равно один. Чтобы на всю эту хренотень денег заработать, – обвела она рукой косметическое хозяйство, разложенное по полочкам, – надо на работу таскаться да подпрыгивать там перед молодыми да наглыми, никакого покою не знать. А раз покою нет, значит, и болезни тут как тут. Вот и получается, что результат у старости один… Лучше уж смириться, махнуть на себя рукой да жить на пенсию, как твоя тетя Таня. Бедно, но спокойно. Хотя кто его разберет, как оно лучше?

* * *

Новый, за ночь продуманный образ потенциальной «офис-менеджерицы» вполне вписался в зеркальное отражение, как будто все это и всегда в ее жизни присутствовало. Тщательная укладка феном, чтоб волосок к волоску, чтоб залихватских вихорков нигде не торчало, потом чуть пудры, чуть румян, чуть помады, плюс к этому черная строгая юбка с белой блузкой, с узкой полоской стильного галстука, да колготки новые, из неприкосновенного стратегического запаса, да полуботинки на шпильке. Все, можно идти.

– Мам… А можно мне с тобой?

Голосок Алишера прозвучал за спиной нетребовательно, но немного с тоскливой ноткой. Она повернулась к нему от зеркала, присела на корточки, глянула в глаза:

– Нет, сынок. Ты здесь останешься. Без меня. Считай, что это твоя первая трудность. Помнишь, как мы говорили? Что смело будем бороться с трудностями?

– Да, мам. Помню. Конечно. Да это ерунда, а не трудность! Подумаешь! Я и один могу, я просто так сказал, не подумав.

– Ну вот и молодец… Сиди тихо, не приставай к тете Тане, ладно? Книжку почитай. И вообще… Мы с тобой жутко удачливые оказались! Смотри, как нам с работой повезло!

– Да погоди ты, Торопыга Ивановна! – сердито махнула рукой тетя Таня, проходя мимо. —

Пусть сначала на нее возьмут, на работу-то, а потом и радуйся на здоровье! Сглазишь ведь!

– Да ничего, тетя Таня! Все будет хорошо. Я буду очень стараться, я им понравлюсь.

– Ну, давай, давай…

– Тогда я пошла?

– Ага. Иди…

Ирина Григорьевна ее внешний вид тоже одобрила. Вслух не сказала, но по лицу было видно, что одобрила. Диле показалось, будто даже вздохнула с тайным облегчением. А что, собственно, она там себе думала? Что навязанная протеже вместо укладки феном хиджаб на голову накрутит? А вместо белой блузки с галстуком – цветастый халат?

– Ирина Григорьевна, вы сразу представьте меня Диной. Так, наверное, лучше будет.

– Ну, Диной так Диной. А ты имени своего стесняешься, что ли?

– Нет. Не стесняюсь. Просто мне так удобнее. Моей русской половине удобнее, пони маете?

– Хорошо. А теперь слушай меня внимательно, девочка. Коллектив у нас очень даже непростой, и тебе надо научиться гнуться во все стороны, в хорошем смысле слова, конечно. В мудром. Я ведь тоже гнусь, знаешь. Я там одна пенсионерка, все остальные молодые, резвые, циничные. Да сама увидишь… В общем, что бы тебе ни сказали, перетерпи.

– Я перетерплю, Ирина Григорьевна. Долго нам еще идти?

– Да нет, вон в том здании наш офис! Рядом совсем, пять минут ходьбы. Потому я и за место держусь, что на транспорте через весь город пилить не надо.

– А начальник ваш – он кто?

– Не начальник, а директор. Семен Максимович. Мы его за глаза просто Сёмой зовем. Да он и есть Сёма – балбес балбесом…

– Как это – балбес балбесом? Он же директор!

– Это одно только название, что директор. Отец у него в Хорватии свой бизнес имеет, а для сына здесь фирму учредил.

– А почему – здесь?

– Ну… Там, в Хорватии, у него другая семья, жена молодая, ребенок маленький. А поскольку Сёма тоже ему сын, он его не бросает. Чтобы он вроде как тоже при деле да при деньгах был. Сейчас многие состоятельные люди так поступают. По молодости детей недосуг было воспитывать, вот и выросло поколение Семенов Максимовичей, детей дикого русского капитализма. При няньках да при служанках, но без особого родительского вклада. В удовольствиях они толк знают, а заработать на них не умеют. У нашего Сёмы и сейчас нянька есть, отцом хорошо оплачиваемая. Наш финансовый директор. Ларой зовут. Да ты сама со временем все увидишь… Вот, мы уже и пришли! Ну, с богом…

Ирина Петровна по-хозяйски распахнула перед ней дверь, прошла стремительно мимо охранника, кивнув ему едва заметно. Потом они быстро прошли по короткому белому коридорчику, потом по небольшому холлу с черными кожаными диванами полукругом, с чудом уместившейся в тесном пространстве зеленой растительностью, от карликовых смешных деревцев в аккуратных горшочках до высоких вальяжных пальм, изнывающих под тяжестью собственных листьев. Проходя мимо журчащего пузырьками аквариума, Ирина Григорьевна остановилась на секунду, побарабанила коготками по стеклу. На зов из-за камня выплыла красная пучеглазая уродина – то ли рыба, то ли зверюга плавающая, открыла маленький рот, будто собиралась проговорить что-то. Или обругать.

– Ну что, Симочка, как дела? Кормили тебя вчера или опять забыли? У-ти, красавица ты моя… – сюсюкнула она уже на ходу, направляясь к арочному широкому проему внутри холла.

За аркой оказалась приемная. Юная секретарша подняла от монитора личико, растянула пухлые губы в улыбке, радостной и дежурной одновременно.

– Здравствуй, Наточка. Семен Максимович у себя? – ткнула пальцем в закрытую дверь Ирина Григорьевна.

– Да. У себя. Раздевайтесь, проходите, – милостиво разрешила Наточка, успев окинуть Дилю быстрым оценивающим взглядом. – Там, в шкафу, плечики можно взять…

Балбесом Семеном Максимовичем оказался рыхлый, как недоспелое тесто, но довольно симпатичный парень с голубыми глазами доброго пофигиста. Слушал он Ирину Григорьевну очень внимательно, изредка взглядывал на Дилю, качался в кресле, выпячивал толстой трубочкой губы, будто соображая и прикидывая что-то. Потом, еще раз глянув на Дилю, проговорил со смешком:

– Совсем с ума сошла, Григорьевна? С чего ты решила, что мы тут отделение миграционной службы открывать собираемся? Какая Дина из Душанбе, бог с тобой? Над нами же все в голос ржать будут… Вроде того – совсем дела плохи, раз на гастарбайтеров перешли?

Сердце у Дили подпрыгнуло, стиснулось в горячий комок и будто кровью в желудок плеснуло от обиды. Видимо, и в лицо кровь бросилась, потому что Ирина Григорьевна, нащупав ее ладонь, сильно и незаметно сжала ей пальцы, потом затараторила возмущенно:

– Да вы что говорите, Семен Максимович! С чего вы вообще взяли, что она мигрантка?

– А кто она? Сама же сказала – только что из Душанбе приехала. Прописки наверняка нет.

– Зато у нее регистрация есть! И вообще… У нее мама русская, родом из наших краев, а папа работал там, в Душанбе, главным врачом в больнице…

– А фамилия у папы какая? Неужто Иванов?

– Да хоть бы и не Иванов! А Дина, между прочим, в университете училась! Да она знаете, как стараться будет, чтоб место за собой удержать? Она у вас тут землю носом рыть будет! Да вы жить будете как у Христа за пазухой! Понимать же надо…

– Ну-у-у, я не зна-а-аю! – вяло протянул, махнув ухоженной ручкой, Семен Максимович, медленно разворачиваясь на крутящемся стуле и демонстрируя раннюю проплешинку на темени. Вообще, своим рыхлым и нежным обликом он сильно напоминал трехлетнего ребеночка-лапочку – те же мягкие редкие волосики, те же голубые веселые глазки, та же довольная улыбка маленького, залюбленного и зацелованного родителями эгоиста.

– Ага! Вот и договорились, Семен Максимович! Сейчас я ей тут все покажу, все расскажу, и она прямо сегодня и приступит!

– А Лара, когда приедет, что скажет?

– Хм… А кто у нас тут генеральный директор, Семен Максимович? Вы или Лара?

– Я. Я, конечно. Но все-таки.

– А что – Лара… Она, можно сказать, уже с готовым фактом в лице Дины столкнется. Ничего, обойдется, я думаю. В смысле не Лара обойдется, а ситуация сама по себе обойдется…

– Хорошо. Договорились. Идите! Некогда мне тут с вами. Лезут и лезут со всякой мелочью, работать не дают… – неожиданно раздражаясь, проговорил он звонким высоким голосом.

Диля про себя усмехнулась – хорошо, хоть ножками капризно не засучил и на пол с ревом не грохнулся. И на том спасибо.

– Ну, видела? – сердитым шепотом спросила Ирина Григорьевна, когда они очутились в небольшой комнатке с полками, заставленными всякой хозяйственной мелочью. – Поняла, с кем тебе работать придется?

– Да. Поняла, – обреченно закивала Диля.

– Но ты должна зубы сжать и кровь из носу терпеть, чтобы удержаться. Здесь платят, между прочим, очень даже неплохо.

– А сколько я буду получать?

– Как офис-менеджер – шестьсот долларов.

– Сколько?! – ахнула Диля, подавшись корпусом вперед. – За принеси-подай – шестьсот долларов?! У нас такую зарплату только большие начальники получают…

– Ну, ты особо не обольщайся на этот счет. Здесь и жизнь намного дороже.

– Так можно же по-всякому жить… И дорого можно, и дешево можно. Ирина Григорьевна, а Лара – это кто?

– Я ж тебе уже говорила! Это наш финансовый директор. Ох и умнющая девка! Она сейчас в отъезде, у нее отец в Калининграде в больнице лежит. Она тут все основные дела и вершит, Лара-то. А Сёма так, не пришей кобыле хвост, но для видимости будто главнее его и нет. В общем, генеральный генерал. Поняла?

– Поняла…

– Так что работай, Диля. То бишь Дина. Старайся, как можешь, изо всех сил. Из штанов выпрыгивай. Если покажешь себя хорошо, то, может, и надолго тут приживешься.

– А… вы? Вы же после операции… вернетесь?

– А оно еще неизвестно, как будет после операции. Может, я уже и на ноги свои не встану. В моем-то возрасте.

– Да какой у вас возраст…

– Ладно. Замнем для ясности. Мне льстить совсем не обязательно. А вот Сёма, учти, прямую и грубую лесть ужас как любит. Глазки по возможности восхищенные делай, когда на него смотришь. Ну, знаешь, по-женски так, будто бы ты совсем дурочка искренняя.

– В смысле? Он что, приставать любит?

– Ага, размечталась! Он любит, когда его любят, а в обратную сторону он не умеет. Ну, в общем, сама со временем разберешься. Сейчас я тебе все тут покажу, расскажу, со всеми познакомлю. Ой, чуть не забыла, я же главного тебе не сказала! У них тут обычай заведен – по утрам всем вместе завтракать. И это тоже твоя обязанность будет – кофе варить, апельсиновый сок давить, йогурты, колбасу-сыр для бутербродов покупать. На это специальные деньги выделяются. В общем, ничего сложного, как сама понимаешь. А только к вечеру ноги гудят и матерятся так, что до дому их едва волочешь.

– Ну, за шестьсот-то долларов можно…

– Ага. Давай. Флаг тебе в руки. Что ж, идем, хозяйство принимать будешь…

Ноги действительно к вечеру «загудели» и «заматерились», как образно выразилась Ирина Григорьевна. Хотя вроде ничего особенного они и не делали. Разве что по магазинам прогулялись, где Ирина Григорьевна закупала обычно всякую офисную канцелярщину. Ну, в супермаркет продуктовый еще зашли, продуктов купили, чтобы офисный холодильник заполнить.

– А они только бутерброды на завтрак едят или можно еще что-нибудь приготовить? – задумчиво спросила Диля, когда они возвращались в офис, нагруженные пакетами.

– В смысле? Чего приготовить? – удивленно вскинула на нее глаза Ирина Григорьевна.

– Ну… Можно дома испечь что-нибудь вкусненькое, например…

– Не знаю. Я никогда такого не практиковала. Еще чего – домашним баловать. Потом на шею сядут и сама не заметишь, как в обязанности войдет. А впрочем… Вот возьми да и прояви фантазию! Может, оценят. Хотя это вряд ли… Сама же видела, какой там народец! Чем больше для них стараешься, тем меньше тебя уважают. Но тебе на первых порах и в самом деле надо прогнуться. Так что валяй. Пеки свое вкусненькое.

– А я тогда самбусу им завтра принесу! Можно было бы и кетламу испечь, и чевати, но тандыра-то я все равно нигде не возьму!

Ирина Григорьевна остановилась, глянула на нее насмешливо и несколько настороженно, потом проговорила тихо, будто сама своих же слов стесняясь:

– Ты это, Дин… Ты не очень-то словечками этими щеголяй, ладно? А то звучит как-то… не по-офисному. Боюсь, не поймут тебя. Ты не обижайся, но… лучше не надо. Тем более ты же сама решила не Дилей, а Диной стать. Вот и становись потихоньку. А, кстати, тандыр – это что?

– Это печка такая, в которой лепешки пекутся – кулча, кетлама, чевати…

– А, поняла! Я как-то в кино это видела. Тесто в руках раскатывается, а потом – шлеп! – и к горячей стенке прилепляется. Вкусно, наверное. А самбуса – это что?

– Это слоеные пирожки с бараниной.

– А для них тандыр не нужен?

– Нет. Их в духовке можно испечь.

– А… Так это навроде наших беляшей? Ну, стало быть, и пеки свою самбусу на здоровье! Завтра всех стряпней и поразишь…

Домой Диля против ожидания припозднилась – пришлось в супермаркет заскочить за продуктами. Да и не в один. Хорошая свежая баранина нашлась только в третьем по счету, и потому застала она тетю Таню уже на выходе из квартиры. Тут же сунулась было проводить ее на вокзал, но женщина отмахнулась сердито:

– Да что я, сахарная барыня, что ли, провожать меня? Оставайся уж, домовничай… Да смотри, чтобы все в порядке было! Я тебе доверилась, так что не подведи. Хотя и рискую я, оно понятно… Ну да ладно, пусть в память о Маше будет. Она бы моей Тамарке, если доведись, тоже бы помогла. Добрая она была, Маша-то, и душою тонкая. Помню, все подряд книжки запоем читала, стихов наизусть всяких знавала – страсть! Жалко, пропала ее жизнь ни зазря…

– Ну почему же – пропала? Она не про пала… – опасливо возразила Диля, дернув плечами.

– А мальчонка-то у тебя и впрямь спокойный, не балованный, себе на уме, – не слушая ее, продолжала рассуждать тетя Таня. – Хотите, говорит, бабушка, я вам стихи почитаю, чтобы скучно не было? И так, шельмец, чешет эти стихи складно, как настоящий артист в телевизоре! Чудеса, да и только.

Прижавшийся к Дилиному боку Алишер выслушал похвалу достойно, лишь улыбнулся чуть, потупив глаза. Тетя Таня длинно вздохнула, помолчала немного, потом тяжело поднялась с маленькой скамеечки в прихожей, на которую она приспособила свое грузное тело «присесть на дорожку».

– Ладно, оставайтесь, не то. Хозяйничайте. Если другую квартиру найдете, ключи соседям снизу оставьте. Пользуйте все тут, как захотите…

– А пироги можно в духовке испечь, тетя Таня?

– Да ради бога, пеки, коль умеешь.

Проводив добрую женщину, Диля остаток вечера провозилась с пирогами. Очень старалась. Однако и получилось все так, как надо, – слоеное тесто поднялось в духовке нежно и воздушно, а бараний фарш горячо брызгал изнутри мясным-луковым соком. Просто прелесть, а не самбуса получилась.

Утром Диля заявилась на новое место работы раньше всех. Охранник долго разглядывал ее через стеклянные двери, потом открыл, бурча под нос что-то очень недовольное, и она прошмыгнула мимо него, бережно неся впереди себя пакет с завернутой в полотенце кастрюлькой. Еще и успела аппетитно разместить на большой тарелке свое кулинарное произведение, пока никого не было, и в микроволновке подогреть. И кофе сварила. И бутербродов нарезала – так, на всякий случай. Хотя никто потом к этим бутербродам не притронулся…

– Вот это да! Вот это завтрак! Дина, да ты настоящая мастерица! – весело блестела глазками полненькая бухгалтерша Наташа, уплетая четвертую по счету самбусу. – Тебя, Дин, случайно, не из кулинарного техникума к нам занесло? У вас в Душанбе кулинарный техникум есть?

– Не знаю. Может, и есть, – скромно потупилась Дина.

– А это что, национальное блюдо такое? Вкусно! Как оно называется?

– Самбуса.

– Ух ты! Надо же! Смешно… Самбуса, главное. А все равно вкусно!

Диля осторожно улыбнулась. Послышались ей в этой насмешливой похвале обидные снисходительные нотки, но она тут же мысленно от них отмахнулась, до себя не допуская. Как, впрочем, не допустила до себя и пристального взгляда другой бухгалтерши, Марины, которая, в отличие от Наташи, ни одного пирожка не съела, а лишь глянула на блюдо и скривила губы в едва уловимой брезгливой гримаске.

– А ты и в самом деле в университете училась, Дин? Или Ирина Григорьевна про тебя приврала? – сыпала болтливой скороговоркой и никак не могла уняться Наташа. – А я еще, такая, подумала – неужели в Душанбе университет есть? Представляешь? Вообще-то ты извини, что я так сомневаюсь! Просто у меня дома перед окном стройка идет, и там таджики работают, ну такие, знаешь… Совсем не университетские личности!

Расхохотавшись, она откинулась на спинку дивана, красиво качнув большой мягкой грудью и чуть не расплескав кофе по стильной бежевой блузочке. Диля глянула на нее озадаченно – то ли реагировать на этот монолог, то ли промолчать многозначительно. Вот уж, действительно, и не поймешь, что является более для нее обидным – Маринино надменное подергивание лицом или этот дурацкий смех? А вообще, бог с ним. Ей, в конце концов, без разницы. Тем более вон и другие сотрудники к завтраку подтянулись, еще и не хватить может на всех самбусы с бараниной…

– Слышь, Марин… А когда Лара приедет? – вдруг, перестав жевать, озабоченно спросил белобрысенький субтильный мужчина с узким и бледным лицом – Диля его имя с первого раза и не запомнила. Всего и замечательного в нем было – ядовито-розовый галстук на фоне коричневой рубашки.

– Лара в понедельник обещала приехать… – задумчиво протянула Марина, потом усмехнулась довольно ядовито: – А что, у тебя без Лары тоже ни одна проблема не решается, Славик?

– А то! – подавшись немного вперед, горестно выпучил глаза этот самый Славик. – И все, главное, как назло происходит! Когда Лары нет, начинает изо всех углов всякая хрень выползать. Вон, к примеру, вчера иск на огромную сумму пришел и посоветоваться не с кем… А я без Лары в суд не пойду, хоть меня режьте! Не пойду, и все тут!

– А при чем тут Лара, Славик? Ты же у нас юрисконсульт! А Лара – финансовый директор.

– Да ладно тебе, Марин… Не придирайся к словам, и без тебя тошно. Так в понедельник, говоришь, она точно появится?

– Ну да. Мне Семен Максимович сказал. Он тоже ее ждет не дождется.

– А что у нас сегодня? Четверг? Значит, одну пятницу пережить осталось?

– Ну, ты, Славик, без Лары как малое дитя без мамкиной титьки, ей-богу! И не стыдно тебе?

– А ты, что ль, другая? Можно подумать…

– Ребята, не ссорьтесь! – развел руки в стороны крепкий мужик с красиво подстриженной бородкой и продекламировал, нарочито картавя: – Лара всякому важна, Лара всякому нужна! И у нас, у менеджеров, тоже куча бумаг без подписи скоро сдохнет, так что не вы одни такие обездоленные! Ждем-с, ждем-с!

Позавтракав, они дружно разошлись по своим кабинетам, и даже спасибо Диле никто не сказал. Не принято у них, наверное. А потом и думать некогда про это «спасибо» стало, потому что повалились на ее голову проговариваемые капризным приказом задания, и непонятно было, которое из них срочнее и в какую сторону наперед мчаться – то ли в Маринину налоговую инспекцию бумаги отвозить, то ли Славиков договор на почту, то ли в магазин цветочный бежать за букетом по поручению Максима Семеновича. Приспичило ему с этим букетом. Сам, что ли, не мог к вечернему свиданию с дамой подготовиться?

В общем, домой она вечером шла без сил и совсем без настроения. Поселилось внутри нехорошее чувство загнанности, будто на нее весь день палкой замахивались. Да еще и на улице стояла пеленой серая морось, сквозь которую будущее рисовалось полной безнадегой, тоской и одиночеством чужих квартир. От вче рашней эйфории по поводу головокружительного трудоустройства не осталось и следа, наоборот, очень хотелось поплакать, сильно, навзрыд. «Сейчас в ванной закроюсь и пореву! – решила она, прибавляя шагу. – Заберусь под горячий душ и буду стоять долго-долго, пока все слезы не вытекут…»

Ключ никак не хотел попадать из дрожащих ладоней в замочную скважину, но вскоре с той стороны двери послышалось отчаянное звонкое тявканье, и довольное Алишерово личико само нарисовалось перед ней:

– Мам, а тетенька нам собаку принесла! Сказала, что она с нами пусть поживет! Ее Шуриком зовут, мама!

– Погоди, Алишер… Она ж просила только кормить и гулять… Мы так не договаривались!

– Не знаю, мам! Она сама так сказала! Говорит, ей с людьми веселее будет. Ой, да пусть, мамочка! А когда у тебя выходной будет?

– Послезавтра…

– Ну вот! Мы возьмем Шурика и пойдем в город гулять! Здорово же, правда?

– Хорошо, пойдем. Конечно же пойдем…

Плакать ей вдруг расхотелось. Да и в самом деле, чего плакать-то? Ну, безнадега, это понятно. Из-за нее можно и поплакать, конечно. Хотя от этой процедуры она в надежду точно не превратится. Зато и одиночество, которое только что тоскливо плелось в паре с безнадегой, вообще полностью обломалось! Какое же одиночество в таком шуме, простите? Собака лает, Алишер что-то верещит, сплошной звон стоит в ушах, и никакого покоя нет уставшей от офисных трудов женщине…

К выходным небо расчистилось. Уже в пятницу вечером подул сильный ветер, захлопал открытыми форточками, а утром в субботу Диля проснулась от звонкого голоска Алишера:

– Мам, вставай! Солнце на улице! Светит, как у нас в Душанбе!

– Ну уж, скажешь тоже, как в Душанбе… – недоверчиво приподняла голову с подушки Диля.

– Да правда, мам! Сама посмотри!

– Ммм… Я еще посплю немножко, ладно?

– Ну, мам! Ты же говорила, что мы гулять пойдем! Я и Шурику уже пообещал…

– Пойдем. Конечно пойдем. Раз обещал.

– Тогда вставай!

– Встаю.

Она села на постели, потрясла немного головой, потом встала, прошлепала босыми ногами к окну. На улице и впрямь было солнце – неожиданно яркое, горячо проникающее сквозь основательно поредевшие листьями тополиные ветки, хотя наверняка и обманчивое в этой видимой глазу горячности. Точно, воздух из открытой форточки плеснул в лицо холодком, знобко прошелся по плечам, по груди, и Диля поежилась, обхватив себя худыми руками.

– Мам, ну пойдем уже… – тихо простонал за спиной Алишер. – Сколько живем, а города не видели…

– Пойдем, пойдем! Сейчас, я только умоюсь. Завари чай, пожалуйста.

– Давно уже заварил! И позавтракал, и Шурика накормил.

– Молодец. Я сейчас мигом соберусь…

Для начала они решили обследовать самый центр города, что расположился вдоль закованного в гранит берега реки. Шли мимо витых чугунных ограждений, мимо тяжелых и надменных в своей серой помпезности сооружений, мимо блеклых, слегка отдающих желтизной газонов, оглядывались по сторонам, не давая друг другу никаких комментариев. Диля скосила глаза, глянула осторожно в Алишерово личико, пытаясь угадать впечатления, но ничего, кроме обычного любопытства, на нем не увидела. Впрочем, она и собственных впечатлений не смогла бы точно определить, хорошие они были или плохие. Там, в Душанбе, в той еще жизни, мамин город представлялся по ее рассказам совсем другим, не похожим на эту серую грозную громадину. Представлялся ласковым, немного сентиментальным и уютным, как старый диван с круглыми ва ликами из довоенной кинокартины. И центр города на маминых черно-белых фотографиях тоже выглядел другим. Не было там ни белого гранита, ни фонтанов, бьющих из середины реки, ни стеклянных сине-голубых вы соток, выстроившихся на втором плане и будто охраняющих лакированную помпезную старину.

– Алишер, вон кафе прямо над водой. Пойдем посидим? – предложила она весело. – Я бы, например, кофе с удовольствием выпила. И пирожное бы съела.

– Ага. Пойдем. Погоди, Шурик свои дела сделает…

Шурик, отбежав на длинном поводке в глубь газона, спрятался под чахлым кустиком и напрягся, изо всех сил выпучив свои влажные круглые глаза. Диля сделала несколько шагов вперед, приподнялась на цыпочки, пытаясь разглядеть, с какой стороны можно подняться на распластавшуюся над водой деревянную террасу кафе. И тут же вздрогнула от грубого, раздавшегося за спиной окрика:

– Ты чё творишь, морда черномазая? Кто тебе тут гадить позволил?

Обернувшись, она растерянно уставилась на двух странного вида парней, выстроившихся по бокам от Алишера худосочными изваяниями. Руки в бока, черные куртки, широкие штаны с карманами, некрасиво болтающиеся на тонких ногах, туго стянутые на скошенных лбах повязки-банданы, плавно перетекающие в тронутые искренним гневом лица. Юные совсем. Надменно глупые. С пушком на щеках. И будто перевернутые наружу злобной изнанкой, страшной, дурно пахнущей, пугающей. У нее аж ноги отнялись на секунду, заледенели пустотой в коленках, и внутри что-то опасливо пискнуло, толкнулось нетерпеливо в грудь – беги, хватай сына, спасайся…

– Ребята, погодите! – кинулась она на помощь Алишеру, растерянно поднявшему к ним свое круглое узкоглазое личико. – Не надо, ребята! Это мой сын, отпустите его! Мы сейчас отсюда уйдем, и собаку уберем…

– Ну да. Гадить вы, черномазые, все мастера, а убирать за вами кто должен? Мы? – старательно изображая голосом крутую взрослую хрипотцу, подступился к ней один из парней.

– Так это не мы гадим, это Шурик! – испуганно подтянул за поводок упирающуюся и повизгивающую собачонку Алишер. – Он больше не будет, честное слово!

– Кто? Шурик? Это что, собаку зовут – Шурик? Зачем же ты, черномазый, свое поганое животное русским именем называешь? А? Кто тебе это позволил? – тихим, будто севшим от гнева голосом подступил к Алишеру второй парень, и мальчишка отпрянул от него, вжимая голову в плечи. На лице его маской застыло испуганное изумление, маленький рот приоткрылся, будто он хотел что-то сказать, но не мог найти подходящих слов. Зато Шурик заскулил так отчаянно, будто его маленькой собачьей жизни угрожала неминуемая смертельная опасность. А может, так оно и было на самом деле.

– А ну, дай сюда свое животное! – вдруг быстро наклонился к собаке парень, норовя схватить ускользающий собачий загривок цепкими пальцами с обгрызенными по самое ничего ногтями.

– Ребята, ладно вам… Ну чего вы к нам привязались? – попыталась уладить дело миром Диля, оттаскивая Алишера вместе с Шуриком в сторону и прижимая его к себе за худые плечики. – Прошу вас, отстаньте…

– Да пошла ты! – злобно ощерился мелкими желтыми зубами тот, который пытался схватить Шурика. – Вали давай отсюда! Приехала тут со своим узкоглазым…

Злобное матерное выражение в прибавку к «узкоглазому» легко слетело с его злых губ, ударило походя, обожгло Дилины щеки. Шагнув за ними вслед, парень снова наклонился, пытаясь ухватить дрожащую собачонку, и совсем уже было дотянулся до нее, но Алишер вдруг выскользнул из Дилиных рук и рухнул маленьким тельцем прямиком на Шурика. И свернулся твердым клубочком, пряча отчаянно визжащую собаку там, внутри, меж асфальтом и подтянутыми к пузу коленками. Голова его тоже подтянулась вовнутрь, образовав из тела что-то навроде капсулы для Шурика. Прошло всего несколько секунд, растянувшихся в тягостное ожидание дальнейших событий. Хотя и смешно с ее стороны было ожидать, что события будут развиваться в хорошую сторону. Глянув в лица парней, она тут же поняла, что будет дальше. Алишера будут бить. Да и он сам будто к этому приготовился, напряг сильно спину, выставив вверх худосочные локотки. И голову поглубже вовнутрь втянул, как черепаха.

Кинув отчаянный быстрый взгляд во все стороны и убедившись, что никто не бежит их вытаскивать из сложившейся дурной ситуации, Диля набрала в себя побольше воздуха и упала плашмя на Алишера, успев торопливо подумать: «Хорошо, что джинсы надела, а не юбку…» Почуяв под собой дрожащее тельце сына, она последовала его примеру, то есть тоже подтянула коленки, закрыла сбоку руками и подогнула по-черепашьи го лову внутрь, заключив его в свою собственную капсулу. И тут же ощутила жгучую боль в правом боку – ага, бьют. Значит, парень одним сильным пинком попытался столкнуть ее с Алишера. Другой вцепился в ее джинсовку на спине, сграбастал, потянул вверх, как мешок с мукой, сдавил худыми цепкими пальцами плечо, выворачивая его наизнанку. Потом ей показалось, что они вместе с Алишером полетели куда-то, перекатились, и вот вроде бы она уже лежит спиной на асфальте, отчаянно дрыгая ногами и не выпуская тело Алишера из рук, и вонзается в голову то ли крик Алишера, то ли захлебывающийся визгливый лай Шурика. И снова пинок под бок. И снова – боль. И голова вдруг летит в сторону, и зубы лязгнули от удара, но, главное, удалось-таки перевернуться, снова спрятать Алишера под собой. И даже закрепиться коленками и локтями об асфальт – хрен вам, больше не перевернете! Насмерть за пинаете, а не перевернете!

Впрочем, больше никто ее и не пинал. Что-то странное происходило вверху, будто не имеющее к ним с Алишером никакого отношения. Голоса, звуки ударов, матерщина. И сквозь эту какофонию – таджикская вдруг речь! Неужели у нее галлюцинации начались? Или она сознание от боли потеряла, перенеслась в прежнюю свою жизнь, где ее никто и никогда не бил?..

Осторожно повернув голову, она увидела перед собой переплетающееся месиво из тяжелых ботинок и старых раздолбанных кроссовок, и одни из ботинок вдруг ткнулись в них с Алишером, и кто-то перелетел через эту живую преграду, глухо шлепнувшись в траву газона. Потом кроссовочная и ботиночная суета успокоилась, и перед ее лицом оказались только кроссовки, и твердая рука легла ей на плечо. Мужской голос прошелестел сверху:

– Вставай, девочка… Не бойся, бритоголовые ушли. Пойдем скорее отсюда, они вернуться могут!

Последнее обстоятельство заставило ее разомкнуть на Алишеровом, а может, и на Шуриковом пузе руки – они уже ничего толком не чувствовали. Кто-то подхватил ее за локти, легко поднял на ноги, и ей, наконец, удалось взглянуть в лица своих спасителей. Ей-богу, это были таджики! Отмеченные вечным загаром родные лица, черные глаза, черные брови, специфический разрез глаз, азиатские высокие скулы и неприхотливая простецкая улыбка. Нет, но так не бывает… Как же они осмелились? Здесь, в чужом городе, ввязались в драку со скинхедами?.. Такого просто по определению быть не могло!

– Мальчик, вставай! – поднял с асфальта Алишера второй спаситель, принялся отряхивать въевшуюся в джинсовый костюмчик грязь. И без того мелко дрожащий Шурик напрягся, грозно тявкнул, и слегка ухватил спасителя за палец, и тут же заскулил виновато, будто извиняясь за свою нервную несдержанность.

– С тобой все в порядке? Тебя не задело? Нигде не болит? – сунулась к сыну Диля, но тут же и осеклась, увидев, как напряглось непролитыми слезами мальчишечье личико, как из последних сил оно крепится, чтобы не выпустить слабые немужские слезы на волю. Улыбнувшись через силу, она протянула руки, возложила их сыну на плечи и совершенно серьезно, стараясь придать голосу побольше материнского тщеславия, произнесла: – Молодец, сын! Молодец, не отдал Шурика! Я горжусь тобой, честное слово! – И, обращаясь уже к двум спасителям, которые смотрели на этот пафос несколько недоуменно, добавила: – Представляете, мой сын двоих скинхедов не испугался! Они собирались собачку у нас забрать, а он не отдал…

– Ай, молодец! – расплылся в улыбке небритыми щеками один из спасителей и чуть сдвинул со лба засаленную черную шапочку. – Настоящий мужчина будешь, значит!

– А вы тоже молодцы… Спасибо вам, ребята! Тоже их не испугались, заступились за нас! Спасибо!

– Да вообще-то это не настоящие скинхеды были… – скромно выступил из-за спины небритого и в шапочке тот, который был помоложе, – эти под скинхедов просто косят, больше на словах, чем на деле. А от настоящих просто так не уйдешь, они стаями ходят, как шакалы. Илхома один раз так изувечили – три месяца в больнице лежал.

– Это я – Илхом, – представился тот, что в шапочке. И, показав рукой на другого спасителя, уточнил: – А это брат мой, Сафар. Он недавно из Душанбе приехал.

– Так и мы три дня всего здесь живем… Тоже из Душанбе приехали… – тихо проговорила Диля и поморщилась от боли в боку. – Хотели вот погулять, город посмотреть…

– О! Так вы, значит, наши! Ты таджичка, да? Точик? Значит, мы за своих заступились?

Диля помолчала секунду, потом уверенно подтвердила:

– Выходит, что так… За своих… Я таджичка, да.

Не захотелось ей почему-то рассказывать этим ребятам про свою русскую половину. Черт его знает почему. Что-то щелкнуло в голове, повернулось в другую сторону. А может, просто обыкновенного сочувствия захотелось, искреннего участия от братского, с неба свалившегося незатейливого землячества.

– Ой, точик, дорогая, какая же ты грязная… Ай-ай, как домой пойдешь? – сочувственно по-цокал языком Сафар, оглядывая Дилю. – Штаны вон сзади порвала, ногу голышом видно… Далеко живешь, точик?

– Далеко. Но это ничего, я машину поймаю.

– Зачем машину? – встрял в разговор Илхом, тот, который был в шапочке. – Я здесь недалеко квартиру снимаю, пойдем к нам. Жена моя тебе штаны зашьет, одежду почистит. У меня хорошая жена, три месяца назад из Душанбе приехала. Зебе ее зовут.

– Ой, да неудобно… – слабо махнула рукой Диля.

На самом деле ей очень хотелось пойти. Конечно же. Хотелось, чтоб кто-то похлопотал над ней, пожалел, поохал и чтоб неведомая Зебе приняла ее по-свойски, пошепталась о своем, о пустяковом, о женском. Душа внутри прямо-таки на дыбы встала, затребовала срочного выхода из напряжения, и она, враз одумавшись, быстро проговорила, трогая рукой прореху на штанах, образовавшуюся в самом что ни на есть неприличном месте, прямо под ягодицами:

– А сильно сзади порвано, да? И штаны грязные, наверно? Меня и в машину-то, пожалуй, никто в таком виде не посадит…

– Пойдем! – решительно мотнул головой Илхом. – Это рядом, с той стороны плотинки.

Обняв за плечи Алишера, он двинулся вперед, оглянулся, улыбнулся ей ободряюще. Прихрамывая, она пристроилась рядом, пошла, морщась от боли в боку.

– А ты, значит, давно здесь живешь, Илхом? Раз квартиру снимаешь, жену выписал…

– Да. Давно живу. Шесть лет уже. Еще год осталось.

– Почему – год?

– Ну, еще год поработать, и можно уже дом начинать в Душанбе строить… У меня уже и участок есть. Матери дали, как заслуженному учителю.

– Да все так говорят – дом, дом… – тихо перебил его Сафар. – Пока ты здесь на дом зарабатываешь, цены на стройматериалы в Душанбе втрое вырастут.

– Я заработаю! Я все равно построю! – быстро и резко обернулся к нему Илхом, и Диле показалось, что разговор этот меж братьями – тема давняя и болезненная и лучше благополучно свернуть от нее в сторону.

– Ребята, а как тут… вообще? Трудно тут жить?

– Да как тебе сказать… Это от многого зависит. Как повезет. Если к своим попадешь, к душанбинцам, то ничего еще. У нас на стройке все душанбинцы. А уж если с подрядчиком повезет и честным окажется – это вообще большая удача. А вообще, к здешней жизни долго привыкать надо. К тому, как к тебе относятся.

– А как относятся?

– Ну что тебе сказать… Если свое самолюбие спрятать куда подальше, то ничего еще, жить можно. Мы же ни на что не претендуем, делаем черную работу, на которую местные не идут. А на остальное глаза закрыть можно.

– Ага. Конечно, можно, – тихо, но зло проговорил Сафар. – Те же скинхеды нас постоянно бьют, а суды потом это простым хулиганством называют. Помнишь, какой процесс был, когда убийц таджикской девочки оправдали?

– Да помню, помню… – поморщившись, отмахнулся от него Илхом. – Чужая страна чужих не защищает, это понятно. Россия – большая, но она вроде мачехи, пришлых со стороны не жалует. Да это и правильно, наверное.

– Да почему – правильно? – снова резко возразил Сафар. – Почему правильно, брат? Возьми вот Америку, например! Там гораздо лучше к мигрантам относятся!

– Да откуда ты знаешь про Америку? Выдумал себе – Америка…

– Я знаю, я читал!

– Ну так и поезжай в свою Америку, если такой умный. Там тоже, между прочим, работать надо. Какая разница, где работать? Если ты приехал свои руки продавать, а не наркотики… Нет, мне никакая Америка не нужна. Я здесь привык. Хотя иногда очень, очень обидно бывает, когда на тебя как на черного рабочего осла смотрят… Понимаешь, мы тут для них все на одно лицо, будто из Средневековья выпавшие. А у меня, между прочим, дед за Москву в Великую Отечественную воевал, родители высшее образование имеют, я сам хотел учиться, да женился рано… Теперь мне Зебе пятерых родила, надо дом строить.

– Вон там, на той стороне, клуб есть… – снова вкрадчиво встрял в разговор Сафар, тронув Дилю за плечо, и показал куда-то вдаль ладонью, – там, знаешь, на входе табличка всегда висела: «Таджиков не пускать». Представляешь? Как будто мы все заразные. Обидно, да?

– Сафар у нас больше по клубам страдает, чем по заработку! – коротко мотнул в сторону родственника головой Илхом, усмехнувшись. – Готов даже свинину есть, только чтоб его здесь за своего приняли. Молодой еще, что с него возьмешь? Пусть танцует, пока молодой… А по мне, так хоть сто табличек на двери повесьте, лишь бы с зарплатой не кинули.

– А вы где в Душанбе живете, ребята? – быстро переменила тему Диля, чувствуя, как Сафар напрягся и приготовился дать Илхому словесный отпор. – Я в Гиссарском районе жила, на Колхозной улице…

Дальше разговор пошел уже в более спокойном русле, выяснились и общие знакомые, и больницу ребята знали, в которой Дилин отец работал. А за разговором и дошли быстро.

– Нам эту квартиру бабушка одна нашла, вахтерша с нашей стройки, – открывая перед Дилей ржавую железную дверь подъезда, пояснил Илхом. – Хорошая такая бабушка, помогает нам здорово. На почту ходит, деньги наши домой отправляет. Нам самим опасно на почту ходить, там караулят уже, отбирают сразу. А на русскую бабушку кто подумает? Хорошая женщина, добрая, понимающая… Мы ее «матушкой» называем. Осторожно, точик, там ступеньки сломанные!

Квартирка, как и сам дом, в который они пришли, оказалась убогонькой. Голые стены, старая допотопная хозяйская мебель, вытертый ковер на полу, на тахте сложены большой аккуратной стопкой одеяла, постельное белье. В комнатах было чисто, вкусный мясной запах сразу ударил в ноздри, чувствовалось, что еды здесь готовили много. Зебе, полноватая, приветливая, в длинном свободном платье, разглядывала Дилю с Алишером очень сочувственно, потом предложила, передавая годовалого малыша на руки Илхому:

– Я тебе свое платье дам, а одежду надо зашить, постирать… Снимай, я постираю.

– Нет, спасибо, стирать не надо. Ты мне щетку дай, я сама почищу. И нитку с иголкой. И умыться бы…

– Иди в ванную. Я сейчас все принесу. Вы у нас ночевать будете?

Это «ночевать» прозвучало у нее даже не вопросом, а, скорее, некоей неотвратимой готовностью принять незнакомых людей на ночлег. Илхом, усмехнувшись, пояснил Диле:

– Она у меня уже привыкла, что все время кто-то ночует. У нас тут как перевалочный пункт – приезжают, уезжают, иногда человек по двадцать к ночи набирается. И еды надо много готовить. Но Зебе хорошая жена, она справляется.

Зебе закивала радостно, с любовью глянув на мужа. Потом присела перед Алишером на корточки, потянулась было погладить по голове, но Шурик тявкнул, заворчал сердито, и женщина засмеялась, отдернула ладонь.

– Он собачку защищал, ее отобрать хотели, – очень серьезно пояснил жене Илхом. – Молодец, не испугался. Сейчас они умоются, почистятся и обедать будем. У тебя плов готов?

– Да. У меня всегда все готово, ты же знаешь. И для тебя, и для гостей.

Диля вздохнула, улыбнулась про себя – как же она счастлива в своей покорности, эта обычная таджикская женщина! Тихая улыбка, наивный взгляд из-под платка, детское ожидание похвалы за хорошее поведение. Да и сама Зебе, несмотря на ее полноту, скорее походила на девочку, чем на мать пятерых детей. Даже похожее на зависть чувство шевельнулось внутри – хорошо этой женщине, ни о чем думать не надо, рожай себе и рожай, и жди, когда муж денег заработает и дом в Душанбе построит. А может, это была не зависть. Может, это папина в ней половина, таджикская, взяла и взыграла болезненно генами, напомнила о себе таким образом.

Когда они с Алишером, умытые и почищенные, вышли из ванной, Зебе уже вовсю хлопотала вокруг большого обеденного стола. Диля хотела было предложить ей свою помощь, но внимание ее привлекла комнатная стена. Странная это была стена – вся в пришпиленных и приклеенных маленьких бумажках. Подойдя поближе, она попыталась их разглядеть – имена какие-то, телефоны, адреса, фамилии…

– Это у нас «стена плача» называется. Как у евреев, – грустно проговорил за ее спиной Илхом. – Все, кто здесь бывает, на всякий случай координаты свои оставляют. Наших знаешь, как много пропадает? Вот, иногда по этим бумажкам и находимся… И ты оставь на всякий случай. Напиши адрес, телефон, где тебя знают.

– Да ну… – отмахнулась от него испуганно Диля. – Я пропадать не собираюсь.

– А ты все равно оставь. Мало ли что. Вон, возьми бумагу и ручку, на тумбочке лежат. И кнопки там есть.

Диля вздохнула, покорно записала на бумажке номер своего мобильника, номер квартирного телефона тети Тани, потом, подумав, и адрес тети-Танин туда же записала. Пришпилив бумажку к стене, отступила на два шага, будто любуясь своей работой, потом вернулась и приписала зачем-то еще и адрес Ирины Григорьевны. Подумала секунду и вывела рядом имя – Шурик. Вдруг стало самой смешно – а чье еще имя, кроме Шурика, ей сюда записать? Тетя Таня уехала, Ирина Григорьевна в больнице, никто ее искать больше и не кинется…

Ушли они из гостеприимного дома только к вечеру – Илхом проводил их до автобусной остановки.

– Хорошая у тебя жена, – чтобы сделать ему приятное, в десятый уже раз, наверное, проговорила Диля. – Повезло тебе.

– Да. Хорошая. Только по детям скучает, по ночам плачет… – вздохнул Илхом. – Старшие в Душанбе с бабушкой, сюда только самого маленького взяли. Я тоже один здесь не могу, от тоски вою. Но ничего, немного осталось. Дом за меня все равно никто не построит, правда?

– Правда. Это хорошо, когда цель есть. А мне здесь как-то устраиваться надо. Навсегда.

– Почему так?

– Да долго рассказывать…

– Ну хорошо. Не хочешь, не рассказывай. Трудно будет, заходи. Мы всегда поможем.

– Зайду. Обязательно зайду. Спасибо тебе, Илхом. Все, пока, вон наш автобус идет…

Дома, уложив спать Алишера, она подошла к окну, глянула в сырую, исходящую мелким дождем темноту, вздохнула и вдруг заплакала. Вовсе она не собиралась плакать, само собой вышло. А может, так надо было. Душевная неприкаянность своей положенной порции слез требует. И неустроенности тоже надо слезный долг отдать. И страху. И темноте за окном. В конце концов, она же не русская суперженщина, которая коня на скаку и все такое прочее, она всего лишь ее жалкая, заблудшая в чужих краях половинка, хилая полукровка, ни там и ни сям не пригодившаяся, везде чужая… Пусть душа поплачет. Ей надо.

В понедельник Диля собиралась на работу с трепетом – кто его знает, как отреагирует на нее неведомая Лара? Вдруг в позу встанет, оскорбится ее мигрантским недостойным происхождением? Тем более из комментариев и интонаций, из отдельных реплик сотрудников она уже сделала вывод – Лара та еще штучка. Волевая, властная. Как раз та самая суперженщина, которая «коня на скаку».

В офисе еще никого не было, но из открытой двери Лариного кабинета слышался весело похрюкивающий голос Семена Максимовича, переплетающийся с чьим-то женским, звучащим спокойно, даже несколько снисходительно. Приехала, значит, суперженщина. Что ж, увидим…

К утреннему завтраку, против Дилиного испуганного ожидания, вышла довольно приятная блондинка, да еще и с голым пузом. Правда, слегка голым – оставалась меж поясом узких джинсиков и стильным коротким пуловером маленькая полоска гладкой, чуть загорелой кожи. Красиво, конечно, и даже офисным неприличием не попахивает, будто так и положено здесь ходить. Причем одной только Ларе. Раз у нее тут особое положение. А на других это положение, похоже, не распространяется. Диля это обстоятельство сразу для себя и уяснила без лишнего удивления, как само собой разумеющееся.

Усевшись на диван перед чашкой кофе, Лара поглядела на Дилю несколько равнодушно, моргнула серыми глазами. Ни удивления, ни улыбки на лице – ничего. Только пухлые губы чуть выгнулись уголками вниз, то ли от недовольства новым человеком, то ли просто из капризности. Кого-то она этим капризным выражением лица Диле сильно напоминала, актрису какую-то или певицу…

Небрежно прихватив в ладонь чашку вместе с блюдцем, Лара откинулась на спинку дивана, грациозным жестом вытянула перед собой длинные, обтянутые джинсовой тканью слегка полноватые ножки, снова глянула на Дилю чуть припухшими глазами. Без раздражения глянула, но и без интереса. Отхлебнула кофе, задумалась, будто пыталась оценить его на вкус. И вдруг Диля поняла, просто ясно увидела, на кого эта Лара своим гладким и капризным лицом похожа! На Бритни же Спирс! На любимую певицу! Ну чистая же Бритнюха, ну просто один к одному! Она даже улыбнулась радостно и немного облегченно, будто это обстоятельство давало ей некие преимущества.

– Лар… Это Ирина Григорьевна вместо себя привела, ей в больницу пришлось лечь, – присаживаясь рядом с Ларой, торопливо пояснил подоспевший к завтраку Семен Максимович. – Она так просила за эту женщину, Лар… У нее документы в порядке, я проверял! И регистрация есть. Ну, я и взял, раз она просила…

– А чего ты оправдываешься, Сём? Взял и взял. В чем проблема-то?

– Так она ж того… Вроде как мигрантка. Оттуда, из Средней Азии.

– Да я вижу, что не из Прибалтики… И что? Ты думал, я ногами на тебя затопаю, Сёма? Изойду пеной национальной спесивости? Щас! Хорошо же ты обо мне думаешь…

Голосок у Лары тоже был капризный, слегка с ленцой. Но чувствовалось, что голосок этот при определенных обстоятельствах может и скрежетом металлическим прозвучать, и плетью ударить.

– А с Ириной Григорьевной что, Сём?

– Да я не знаю, что с ней. Она не сказала.

– А ты конечно же не спросил.

– Ну, знаешь! Я вовсе не обязан! Если я каждого о таких вещах спрашивать буду!..

– А надолго она в больницу легла? – резко, но спокойно перебила Семена Максимовича Лара, будто и не замечая его всплеснувшегося вдруг недовольства.

– На месяц примерно… – торопливо ответила за начальника Диля и улыбнулась робко. – А может, и больше. Смотря, как операция пройдет. Но вы не волнуйтесь, я буду хорошо работать, я буду стараться… Я…

– Как зовут? – потянувшись губами к чашке, перебила ее Лара. Хлебнув большой глоток кофе, закрыла глаза удовлетворенно.

– Кого? Меня как зовут? – уточнила на всякий случай Диля.

– Ну да. Надеюсь, меня ты уже знаешь, как зовут.

– Я… Я Диля… Ой! То есть, извините, меня Диной зовут! Диной конечно же!

– Вкусный кофе варишь, Дина. Молодец. Ты таджичка? Или узбечка?

– У меня мама русская.

– Что ж, понятно. А папа не юрист, я на деюсь?

– Нет… Почему юрист? Он врачом был…

Лара дрогнула уголками пухлых губ, вскинула на нее прелестно-ленивый, чуть насмешливый взгляд. Однако не было в этом взгляде для Дили ничего обидного – она так почувствовала. Да и не насмешливость это была, а просто неловконькая досада на то, что не оценила Диля расхожей, давно уже обросшей седой бородой шуточки про папу-юриста. Потому и растерялась немного. И ничего лучшего не нашла, как повторить:

– Я буду очень стараться, Лариса… Как вас по отчеству?

– А у нас тут нет отчеств, у нас полная демократия. Я – Лара, ты – Дина. И давай ко мне на «ты». А насчет старания… Что ж, старайся, Дина. Посмотрим на тебя. Мы все тут стараемся, как можем.

– А как твой отец, Лар? – заботливо подсунулся к ней Семен Максимович. – Лучше ему?

– Да. Вроде лучше. Из больницы выписали. Хотела его с собой сюда привезти, а он – ни в какую. Говорит, климат ему здешний не подходит. Хотя врачи наоборот говорят. В общем, не уговорила я его.

– Ты? И не уговорила? Странно, странно… Мне казалось, что нет в мире такого человека, которого ты не смогла бы уболтать.

– Да ладно, Сём! Не льсти мне. Лучше скажи – где можно хорошую няньку найти?

– Няньку? Откуда я знаю? У меня такой проблемы пока нет, бог миловал! Погоди, ты же вроде находила для Машки няньку!

– Да она сбежала, Сём… От моей чингис-ханки кто хочешь сбежит. Она и в детском саду успела уже поколотить кого-то, пока меня не было. И сама же забастовку по этому случаю объявила. Не пойду, говорит, туда, и все тут. Я за этот сад бешеные деньги плачу, а она – не пойду… Сегодня утром кое-как ее туда спровадила. Воспитательница полчаса плакалась, рассказывала, как Машка ей хамит. Ну вот что с ней делать, а? Я хотела ее от домашнего воспитания оторвать, чтобы она там общалась да развивалась, а она еще капризнее стала… И нянька, как назло, ушла.

– Так пусть свекровь с ней сидит! Она ж ей родная бабушка! Если вы с Гришкой развелись, это еще не значит, что…

– Нет, Сёма! Этот вариант исключается! – резко вздернула перед его лицом ладонь Лара. – Эту гребаную интриганку я и близко к ребенку не подпущу!

Прозвучало это на фоне Лариной прелестной лености довольно неожиданно, Диля вздрогнула и обернулась от стола, где нарезала большим ножом сыр. И поразилась метаморфозе, которая мгновенно произошла с Ларой. Нежной и обаятельной Бритни Спирс больше не было. Сидела на диване большая злая кошка с длинными отточенными коготками, напряженная, уверенная в своей злобной решимости напасть, впиться зубами, загрызть до крови. Теперь понятно, почему они тут все от одного только имени Лара в священный трепет приходят.

– Ну, не заводись, не заводись, – осторожно погладил ее по коленке Сёма. – Я ведь просто так это предложил, не подумавши. Прости, прости, Ларочка…

– Чего ты так на меня уставилась, Дина? Я тебя испугала? – тут же полетел в лицо Диле резкий вопрос.

– Да нет… – торопливо пожала она плечами, отвернувшись.

– А у тебя, Дина, дети есть?

– Да. Есть. Мальчик. Ему шесть лет.

– А он где сейчас? С кем?

– Да ни с кем… Один дома сидит.

– Как один?

– А кому с ним сидеть? У нас здесь никого нет. Ни друзей, ни родственников.

– И… тебе не страшно? Ты за него не волнуешься разве?

– Волнуюсь, конечно. Но мне не страшно. Он у меня вполне самостоятельный. У него просто другого варианта поведения нет, кроме как быть самостоятельным.

– Класс! Ты слышал? – то ли возмущаясь, то ли, наоборот, восхищаясь ответом, проговорила у нее за спиной Лара. – Вот она, правда жизни, Сёма! У него просто другого варианта поведения нет…

Она задумчиво опрокинула в себя остатки кофе из чашки, потом со вздохом поднялась с дивана, мотнула головой в сторону своего кабинета:

– Пойдем, Сёма, у нас работы невпроворот. Расслабились вы тут без меня. Смотри, никого в офисе до сих пор нет!

– Так без пяти еще… Придут, куда денутся. Иногда и расслабиться надо.

Действительно, с приездом Лары офисная жизнь оживилась, забила рабочим ключом, на лицах все чаще замелькало выражение испуганной озабоченности, и Диля даже видела один раз, как, спрятавшись в холле за пальмой, горько всхлипывала и утирала дрожащими пальчиками слезы бухгалтерша Наташа. Даже рыбы в аквариуме, казалось, оживились, таращились удивленно и презрительно сквозь стекло. Неделя пробежала как один день. И хотя особенно важных, определяющих течение офисной жизни обязанностей у Дили не было, к вечеру набиралось на плечи порядочное бремя суетливой усталости, и лип к душе мелочный тревожный страх, что не успела, забыла, упустила чего-нибудь, и это «чего-нибудь» выплывет неожиданной проблемой на следующее утро. Что делать – у страха глаза велики. Особенно они велики у страха неустроенности, когда не имеешь права даже на маленькую ошибку. Она мерещится тебе везде, эта ошибка, и потому ждешь хоть чьей-нибудь, хоть самой маленькой, но все-таки похвалы за свои старания. Так рабочая лошадка ждет, когда сердобольный хозяин небрежно, но одобрительно хлопнет ее по крупу, чтобы исполниться новыми силами для работы.

Никто из офисных сотрудников Дилиных стараний не замечал. Принимали как должное. Лишь однажды бухгалтерша Наташа, увидев, как Диля тащит из магазина несколько пачек бумаги, проговорила довольно равнодушно:

– Ты бы машину взяла, зачем на себе все прешь?

Диля только улыбнулась ей в ответ, но возражать не стала. А зачем? Эта Наташа и сама прекрасно знает, что офисная машина никогда не бывает свободной. А бумага – не дай бог если кончится! Так что лучше ее «переть на себе» от греха подальше.

Тот день тоже ничем особенным от других не отличался. С утра все позавтракали, разбрелись по кабинетам, потом заспорили о чем-то на повышенных тонах Лара с Семеном Максимовичем – слышно было из-за закрытой двери. Вернее, это Лара говорила с претензией в голосе, а «самый генеральный из генеральных», как шутливо отзывались о директоре сотрудники, скорее оправдывался, чем спорил. Потом Лара ушла к себе, но вскоре выскочила, будто ее кипятком ошпарили, столкнулась с выходящим из своего кабинета Семеном Максимовичем:

– Сёма, мне надо уехать! Срочно!

– Куда? – отпрянул он от нее испуганно.

– Куда, куда! В Калининград! Отцу опять плохо, соседка сейчас позвонила! Он в реанимации!

– О господи, Лара… Поезжай, конечно!

– Да легко говорить – поезжай! У меня же няньки нет! С кем я Машку оставлю? С завтрашнего дня садик закрывается – у них ветрянка. Карантин, понимаешь? И Гришки в городе нет, как назло, он в командировке. Сволота Антоновна… то есть свекруха моя бывшая только что мне с удовольствием об этом по телефону сообщила. Что делать, Сём?

– Так с Софьей Антоновной и оставь, чего ты! Это она для тебя сволота, а для Машки родная бабушка!

– Ну, это уж нет! Да и не останется она, и просить бесполезно… С собой Машку везти? А куда ее там девать? Я у отца в больнице все время буду, а она где?

Лара беспомощно развела руки в стороны, завертела головой, с трудом сглатывая тяжелые слезы. Совсем не походила она в эту минуту на лощёную американскую певицу. На растерянную девчонку походила, к которой хочется кинуться со всех ног, приласкать, погладить по голове. Диля даже едва уловимое движение навстречу ей сделала, дернулась чуть, будто и впрямь собиралась все это в натуральном виде произвести. Пожалеть, по голове погладить. Или предложить свою помощь, например. Может, у нее в эту минуту и взгляд был такой – сочувствующий и ко всякой помощи располагающий. Не зря же Лара за него глазами зацепилась, шагнула навстречу молча, уставилась вопросительно. Наверное, надо было сказать ей что-то, вслух проговорить в порыве сочувствия, да Диля робела. Так и не решилась ни на что, пока не услышала тихое Ларино:

– Дин, может, ты…

– Ой, да конечно! Конечно, я посижу с девочкой! Вы езжайте, там отец все-таки! – с готовностью рванула к ней Диля, протягивая руки и краем глаза наблюдая, как поползли вверх от удивления брови Семена Максимовича.

– Лар, ты что? Она же… – тихо тронул он за плечо Лару и тут же осекся, будто и сам не знал, что стояло за этим «она же». А что он мог сказать, собственно? Что Лара ее, Дилю, совсем не знает? Что она мигрантка-гастарбайтерша и вроде как женщина второго сорта? Хорошо, хоть вслух все это не проговорил…

– Едем, Дина! – решительно сбросила с плеча его руку Лара. – Сначала в сад за моей Машкой, потом за твоим… как, кстати, зовут твоего сына, я забыла?

– Алишер. Алька. Только… Только у нас же еще собака! Нам Ирина Григорьевна свою собаку оставила!

– Да знаю я эту собаку! Там не собака, а недоразумение. Поехали, Дина! Мне надо на вечерний рейс успеть! Сначала в сад, потом за твоим сыном, потом ко мне… Поехали!

Уже садясь в Ларину приземистую серебристую иномарку, Диля вдруг подумала мельком – вот же несет ее куда-то судьба! Ни вздохнуть, ни подумать, ни опомниться не дает. Картинка жизни крутится калейдоскопом, успевай только из кадра в кадр перепрыгивать. Лара, будто почувствовав ее смятение, глянула сбоку, проговорила тихо:

– Не трусь, Дина. Конечно, моя Машка далеко не подарок, но ты сразу строгий тон с ней возьми, чтоб слушалась. А дома у меня сама разберешься, что к чему. В холодильнике вроде еда есть… Денег я тебе оставлю.

– А… надолго ты уезжаешь?

– Не знаю. Даже примерно сказать не могу. Может, на три дня, может, на неделю. А то и больше. А ты с этой… с детской ветрянкой управляться умеешь? У тебя сын болел?

– Да. Болел. Да там ничего особенного – надо прыщики зеленкой вовремя прижигать, и все.

– Ну, это как сказать… Мою Машку попробуй прижги! Такую истерику закатит, что будь здоров. Только если в сонном состоянии… Да сейчас сама увидишь мое чудо, уже к саду подъезжаем…

За окном мелькал дачный богатый пригород, окутанный дождевой хмарью, мокрые кирпичные коттеджи надменно проглядывали терракотой сквозь реденькие сосновые перелески. Около одного из таких коттеджей Лара остановила машину, вышла, бросив Диле коротко:

– Ты не ходи со мной. Посиди пока. Я скоро.

Диля торопливо открыла сумочку, сунулась к зеркальцу, осмотрела себя критически, будто предстояло ей знакомство с интересным мужчиной, а не с маленькой капризной девочкой. Даже губы слегка подмазала. Потом улыбнулась нервно – вот же идиотка… Достав салфетку, тщательно стерла помаду, бросила зеркальце обратно в сумку. И приказала себе успокоиться.

По песчаной дорожке от высокого крыльца коттеджа уже поспешала к машине Лара, волоча за собой девчонку лет пяти, в ярком оранжевом комбинезоне. Девчонка не то чтобы упиралась, но вела себя как-то странно – подпрыгивала на каждом шажке и будто стремилась присесть на корточки, широко расставляя ноги в крепких ботинках на толстой подошве. Открыв заднюю дверь машины, Лара пропихнула ее на сиденье, слегка поддав по попке, потом быстро уселась на водительское место и сразу потянулась к ключу зажигания, одновременно сообщив скороговоркой:

– Машка, это тетя Дина, она с тобой поживет, пока меня не будет! И только попробуй какой-нибудь фокус выкинуть, поняла?

– Мм! – издала короткий и визгливый, какой-то нутряной звук Машка и даже ручонкой замахнулась слегка, когда Диля повернула к ней улыбающееся лицо.

– Машк, а по заднице? – выруливая на трассу, с той же торопливой озабоченностью произнесла Лара. – Учти, Машка, тетя Дина – не нянька. В том смысле, что она педагогических институтов не кончала и вокруг тебя с правильным воспитанием носиться не будет. Если что, сразу в лоб даст. И все дела. Поняла? А для правильного воспитания у нее свой собственный сынок имеется.

Дина покосилась на Лару неодобрительно – зачем так? Чего уж из нее монстра какого-то делать? В лоб, главное… Сроду у нее рука не поднимется, чтоб дать малому ребенку «в лоб». Зря, зря она так.

– Мм! – снова замахнулась ручонкой Машка, но уже без прежнего энтузиазма. И глянула со злобной опаской, тут же отвернувшись к окну.

– Видала? – скосила глаза в сторону Дили Лара и мотнула слегка головой назад. – Не ребенок, а чистый депутат Жириновский! В принципе никого слушать не умеет. – И, снова обращаясь к Машке, произнесла громко: – Маш, там дедушка опять в больницу попал, понимаешь ты человеческий язык или нет? Не могу я тебя с собой взять! Так что веди себя прилично! Пожалуйста, дочь…

– Да все она понимает! И будет вести себя хорошо. Правда, Маш? – бодренько произнесла Диля, снова обернувшись к девчонке. – Я думаю, мы даже подружимся… Да, Маш?

Девчонка закусила нижнюю губку и, втянув голову в плечи, резко мотнула головой из стороны в сторону, что могло означать либо несогласие с предложенной дружбой, либо просьбу оставить ее в покое, что для Дили было одинаково нехорошо.

Тут же ворохнулась в голове пугливая мысль – что она дальше будет с этим нахохлившимся воробышком делать? А вдруг девчонка, например, в знак протеста голодовку объявит? Или с прогулки убежит, не дай бог? Может, зря она вообще в это дело ввязалась?

– Как бы мне на самолет не опоздать… – вывел ее из задумчивости Ларин голос. – Если сейчас на въезде в город пробка образуется, уже точно не успею. Хотя время еще не пиковое – может, пронесет. За твоим малышом куда заезжать, говори быстро адрес!

– …Алишер, собирайся! – с порога заполошно крикнула Диля, влетев в тети-Танину квартиру.

Пробежав в комнату, она засуетилась, спихивая в большой пакет все, что по па далось под руку, – свои джинсы, кроссовки, Алишеровы брючки с рубашками, косметичку, альбом с рисунками, рассыпанные по столу фломастеры. Шурик мельтешил под ногами, тявкал звонко и возмущенно и даже норовил цапнуть за пятку, что с его стороны вообще было проявлением крайней собачьей наглости – в конце концов, она ему на сегодняшний день хозяйкой приходится, хоть и временной. Алишер, глядя на мать, застыл на месте, в ужасе открыв круглый ротик, потом произнес тихо и очень испуганно:

– Мам… А куда мы? Нас выгоняют, да? А как же Шурик, мам?

– Да уйми ты своего Шурика, мешает же! – сердито прикрикнула она на сына. – И никто нас не выгоняет, мы сами уходим… Сделаем хорошее дело и назад вернемся. Сбегай лучше в ванную, забери наши зубные щетки!

– А Шурик?! – со слезой в голосе перебил ее мальчишка, подхватывая вертящееся собачье тулово на руки и с нежностью прижимая его к груди.

– Да куда ж мы без Шурика, и Шурика с собой возьмем… Давай пошустрее, Алишер! Там, внизу, машина ждет! И это… Вот еще что… Девчонка там вредная сидит, в машине, ты ее возьми на себя, ладно? Ну, пообщайся как-нибудь, включи мужицкое обаяние… Хотя что я несу, господи! Ладно, пошли, по ходу дела разберемся…

Под непрекращающееся ни на минуту звонкое тявканье Шурика они вывалили из подъезда суетливой компанией, и Диля быстро пропихнула Алишера на заднее сиденье машины, захлопнув за ним дверь. Сама же птицей порхнула на переднее, втянула себе под ноги пакет, отерла со лба испарину торопливости. Лара тут же рванула с места, вырулила на дорогу, остановилась на красный сигнал светофора, нетерпеливо барабаня коготками по рулю:

– Неужели-таки попали в пробку, собака! Придется по дворам объезжать! Не успею!

Однако после зеленого сигнала длинный ряд машин задвигался довольно шустро, и двадцати минут не прошло, как машина навострилась выруливать в ухоженный двор красивого дома, поднимающегося модной желтой кукурузой над панельными унылыми пятиэтажками.

– Я сейчас домой заскочу и сразу убегу, а ты потом в квартире сама ориентируйся. – На ходу пыталась дать Лара указания. – Консьержку снизу я тоже предупрежу, чтобы за вами присматривала. В смысле помощи всякой. Если что-то случится из ряда вон – Сёме звони. Он поможет. Хотя чего уж такого может случиться… Как чего включать-выключать, у Машки спросишь, она в этих делах соображучая. Машк, покажешь тете Дине все, ладно? – улыбнулась она чуть заискивающе в зеркало заднего вида и замерла, с опаской ожидая реакции строптивой дочери.

Только никакой реакции она вообще не дождалась. Ни строптивой, ни благосклонной. Похоже, Машка даже и голоса материнского не услышала, увлекшись новыми впечатлениями. Раскрыв кукольные голубые глаза, девчонка завороженно разглядывала незнакомого мальчика, прижимающего к груди маленькую дрожащую и чуть поскуливающую от страха собачку. Потом протянула к ней осторожно руку и тут же отдернула ее, улыбнувшись и показав щербину на месте выпавших передних молочных зубов. Алишер тут же продемонстрировал и свою точно такую щербину, оторвал от себя Шурика, возложил его щедро на Машкины коленки:

– Да он не кусается… Тебя как зовут?

– Маша… А тебя?

– А меня – Алишер! Можно называть просто Алькой.

– Ага, ладно… – доверчиво мотнула головой Машка, снова улыбнувшись и сверкнув голубыми глазищами.

Лара, наблюдающая эту сцену в зеркале, чуть наклонилась к Диле, произнесла ей на ухо:

– Слава богу, нашли общий язык… А я боялась. Хороший мальчик, молодец. Считай, полдела уже сделано. Чтоб с моей Машкой общий язык найти, это ж наизнанку надо вывернуться, а тут раз, и готово, и вот она – Маша, я вся ваша… Надо же! Кто бы мог подумать…

Диля улыбнулась ей, даже кивнула, вежливо соглашаясь. А про себя подумала – что ж удивительного в том, что дети сразу общий язык нашли? Они ж дети! Они презренного душка от слов «гастарбайтер» и «трудовой мигрант» еще не ведают и уж тем более не учились напрягаться вынужденной толерантностью. Они пока души цельные, искренние, спесивостью и обидами не траченные. Главное, общая человеческая эмоция из воздуха образовалась, а кто из них таджик, кто не таджик – какая разница…

Ларин дом поразил Дилю уже с парадной лестницы – сроду она такой красоты не видела, чтоб в подъезде так бело, так чисто было. И деревья в кадках росли. Вежливая ухоженная тетка за стеклом кивнула Ларе с улыбкой, окинула внимательным взглядом их с Алишером. Значит, это и есть консьержка? Скорее, на учительницу похожа…

Отомкнув тяжелую сейфовую дверь, Лара юркнула вперед, махнув им торопливо – заходите, не стойте на площадке!

– Дина, сама, сама! Мне некогда, я побежала! – тут же появилась она в прихожей, на ходу застегивая щегольский дорожный саквояж. – Манечка, солнышко, прости, – чмокнула торопливо дочку в щеку. – Я позвоню вечером из Калининграда! Дина, ключи на тумбочке! Замок легкий, разберешься!

Дверь за ней тяжело захлопнулась, и Шурик на руках у Алишера вздрогнул, потом дернулся и, ловко выскользнув на пол, потрусил по коридору, тихо цокая коготками по светлому паркету. Диля сняла ботинки, пошла за ним, отчего-то ступая на цыпочках. Обернувшись к пыхтящей над «молнией» комбинезона девчонке, произнесла просительно:

– Маш… Ты нам покажешь, что тут где? Ты же хозяюшка…

Машка не удостоила ее ответом, лишь глянула сердито. Сопнув, снова принялась дергать вниз собачку «молнии».

– Давай я тебе помогу… – сунулась к ней Диля, но девчонка так резко мотнула головой, словно хотела сбросить ее долой с плеч.

– Да не дергай так сильно! Тут тихонько надо. Погоди, я тебе сейчас покажу! – решительно подступил к Машке Алишер, и юная строптивица с готовностью потянулась к нему пузом, разведя руки в стороны.

Диля только головой покачала, подивившись Алишеровым способностям. Потом осторожно ступила несколько шагов по коридору, вошла в гостиную, огляделась.

В большой, освещенной предвечерним, будто наспех выглянувшим из-за дождевых облаков солнцем комнате, царил беспорядок пополам с роскошью. Хотя, может, это была и не роскошь вовсе. Просто она в таких квартирах никогда не бывала, только в журналах красивых видела. Откуда ей было знать, где тут роскошь, а где нет?

Конечно, по душанбинским меркам, пока папа был жив, они неплохо жили. Все у них было крепенько и как следует – и ремонт, и кондиционер, и холодильник большой современный, и мебель импортная. А потом, когда отца не стало, будто и домашняя обстановка съежилась, припылилась грустной допотопной немодностью. Состарилась раньше времени, как стареет вдова – не столько от возраста, сколько от жизненной безнадеги.

В комнате, куда ее занесли обстоятельства, никакой безнадегой и близко не пахло. Немного пахло пылью, дорогими духами, едва уловимо – табачным дымом. И ленью. Сразу виделось, что хозяйка не из тех женщин, что с утра до ночи носятся по своим владениям с тряпочкой и пылесосом, блюдут гнездышко в чистоте и уюте. Нет, особого бардака, конечно, тоже не было, но и порядка не наблюдалось – окна давно не мыты, портьеры от пыли тяжелые, на светлой диванной обивке старое расползшееся пятно, то ли от кофе, то ли от вина. На спинку кресла небрежно брошена какая-то вещь, скользкая, шелковая. Наверное, пижама. А на подушке другого кресла какое-то косметическое барахло рассыпано – тюбики, пакетики, кисточки большие и маленькие. Французское, кстати, барахло-то. Дорогое. Только почему оно в кресле оказалось? Другого места ему не нашлось, что ли? О, а это уж вообще полное безобразие – на стеклянной столешнице плоская тарелка с обгрызенной куриной косточкой и остатками какой-то еды. Наверное, с ужина еще осталась. Хозяйка, значит, с утра про французскую косметику вспомнила, а тарелку вымыть забыла…

– Мам, Маша есть хочет! – вздрогнула она от прозвучавшего за спиной голоска Алишера и обернулась испуганно, будто дети могли уличить ее в крамольных мыслях.

Они стояли рядышком, держась за руки, черноволосый мальчишка с явно восточным разрезом глаз, с жестким несмываемым загаром на щечках и беленькая девочка с голубыми глазами-блюдечками смотрели на нее в ожидании.

– Только я ёгуль не хочу! – вытянула вперед ладошку Машка.

– Какой ёгуль? – переспросила испуганно Диля и уставилась на сына в надежде, что он объяснит ей немедленно, чего хочет эта капризная девочка.

– А кашу вместо йогурта будешь? – повернулся он к Машке, сдвинув бровки. – Мама такую вкусную манную кашу умеет делать! А я, наоборот, йогурта бы поел…

Машка тоже сдвинула бровки, подумала минуту, потом милостиво кивнула – согласна, мол, с предложенным меню. И потянула Алишера за руку вон из гостиной:

– Пойдем, я тебе свои игрушки покажу…

С развитием правильной речи, как Диля отметила, у ребенка совсем плохо обстояло дело. Это в пять-то лет! Ну ладно, «ёгуль» еще куда ни шел, но «иглуски» и «показу» – это уж вообще от логопеда вылезать не стоит. Что с ней, интересно, нянька с педагогическим образованием вытворяла?

Вздохнув, она отправилась на кухню, заранее предполагая, что для начала ее там ждет полная мойка грязной посуды. По-другому просто и быть не могло, нарушением стиля этого ленивого жилища было бы. Ну да, так и есть – вот она, полная мойка посуды, с горкой даже. Кто бы сомневался…

Зато холодильник приятно поразил запасом продуктов. И молоко для каши там присутствовало. Что ж, пусть будет каша. Хорошая еда, простая грубая пища. Мама, например, ее в детстве всегда кашей кормила, и Алишера тоже. Говорила – самое здоровое детское питание, особенно на ночь.

Машка на кашу отреагировала «однозначно», как бы выразился похожий, со слов матери, на нее господин Жириновский. То есть с возмущением отодвинула от себя тарелку, презрительно скуксившись личиком.

– Ешь! Вкусно же! – решительно вернул ей под нос тарелку Алишер. И, будто стараясь отобразить личным примером, как вкусна мамина каша, принялся быстро орудовать ложкой, полуприкрыв глаза и причмокивая от удовольствия.

Диля едва сдержала благодарную улыбку, умиленная его трогательными педагогическими стараниями.

На Машку Алишеровы старания тоже произвели должное действие. Съела несколько ложек, постепенно отпустив презрительное напряжение с личика, потом и сама не заметила, как опустела тарелка.

– Машенька, хочешь добавки? – как ни в чем не бывало повернулась к ней от плиты Диля.

Девчонка посмотрела на нее сначала возмущенно, потом облизала ложку, задумалась и, глянув на Алишера, неуверенно прошептала:

– Хочу… Хочу добавки…

– Ну вот и молодец! – удовлетворенно произнесла Диля, плюхая ей в тарелку еще каши. Потом коротко переглянулась с Алишером, подмигнула ему едва заметно – произвели-таки, мол, мы с тобой ласковое насилие над капризной девчачьей личностью?

Потом, после ужина и просмотра по телевизору детской незамысловатой передачки, стали готовиться ко сну. Однако и тут у них возникла проблема – Маша во что бы то ни стало возжелала спать в одной комнате с Алишером, и пришлось Диле тащить в ее комнату громоздкое раскладное кресло из гостиной.

Сама она в хозяйской спальне определиться с ночевкой не решилась – постелила себе на диване в гостиной. Перед сном поплелась на кухню попить чаю – осталась у нее такая привычка из прежней жизни. Там, в Душанбе, они с мамой всегда много зеленого чая пили, от вечерней духоты спасались. Потому и сейчас, хоть никакой духоты в квартире и не было, организм запросил приложиться губами к горячей чашке. Придя на кухню, Диля набрала воды в чайник, нажала кнопку, стала ждать, когда он забулькает быстрым кипятком. Блуждающий ожиданием взгляд прошелся по влажной черноте окна, по матовой бежевой глади кухонных шкафов, зацепился за роскошную гору фруктов, лениво расположившихся натюрмортом в плоской вазе на обеденном столе. Яблоки, виноград, груши, персики. Протянув руку, она дотронулась до шершавой поверхности персика, слегка сжала пальцы. Твердый. Невкусный, наверное. Тут же всплыло в памяти, ткнуло в сердце нежданной тоской…

Большое персиковое дерево росло под окнами их душанбинской квартиры столько, сколько она себя помнила. По весне, несмотря на свой пожилой по меркам фруктовых деревьев возраст, упорно полыхало цветением, заглядывало в окна, щедро источая розово-сиреневую и по-настоящему юную нежность. А летом предлагало персики – большие, сочные, наполненные терпким азиатским солнцем и мудростью родившего их дерева. Совсем не такие это были персики, что лежали здесь, в случайном пристанище холодного города. И близко на них не похожие.

Быстрая тоска, не дав Диле опомниться, тут же кинулась в глаза, вышибла первую скороспелую слезу, и она вздохнула громко, потянув в себя воздух захлюпавшим носом. Очень хотелось поплакать по-настоящему, чтоб в голос, чтоб выпустить из себя хоть малую толику страха перед неустроенностью случившегося с нею бездомья. Она даже кулак сама себе показала – не смей, мол! Это ж понятно, что каждая такая минута – как спичка, поднесенная к костерку отчаяния. Но уж очень хотелось, до дрожи. Прямо готовая капитуляция получалась, и что обидно – практически на ровном месте. Из-за какого-то несчастного персика…

– Мам!

Испуганный шепоток Алишера прозвучал сигналом к капитуляции, и она, торопливо шмыгнув носом и смахнув набежавшую слезу, заставила себя улыбнуться.

– Ты чего, сынок? Почему не спишь?

– Ты что, плачешь, мам? Мы же с тобой договаривались…

– Да, да, я помню. И вовсе я не плачу, тебе показалось. Ты чего встал?

– Там Машка попить просит…

– Иди ложись. Я сейчас принесу.

Алишер стоял в кухонном проеме, смотрел, как она наливает воду из красивого кувшина, как предательски подрагивает чашка в ее руках. Вдруг затарахтела звонком лежащая на столе телефонная трубка, и они, переглянувшись испуганно, уставились на нее в нерешительности. Сунув сыну в руки чашку с водой, Диля взяла трубку осторожно, будто она была живая, будто могла укусить или обругать нехорошим словом по меньшей мере.

– Алё… – нажав на кнопку включения, проговорила робко, сама не узнавая своего голоса. Жалконьким оказался голос, писклявым и извиняющимся, с запоздалой ноткой слезливости.

– Дина, это я, Лара.

Лариного голоса она тоже не узнала. Тихий, шуршащий, будто вусмерть усталый. Подумалось даже, что это и не Лара звонит, а старуха какая-то.

– Да, Лара. Я тебя слышу. Как ты долетела? – уже бодрее затараторила Диля, махнув Алишеру, чтобы уходил спать.

– Да… Долетела…

– А что у тебя с голосом, Лара? Ты уже была у папы в больнице? Как он себя чувствует?

– Он умер.

Диля вздрогнула, сглотнула нервный, подступивший к горлу комок неожиданности. Открыла было рот, чтобы сказать что-то, да не нашла подходящих слов. Никогда нельзя найти эти проклятые слова в такую минуту, потому что пусты они, малоценны, застревают на языке ничтожной противной вязкостью. Если б Лара была сейчас рядом, она б ее обняла, принялась бы по плечам гладить, и слова бы сразу нашлись, хоть и пустые, но все-таки живые, согретые близким объятием.

– Как же так, Лара… – только и сумела выдохнуть Диля в трубку.

– Я не успела. Я приехала в больницу, а он уже умер.

Лара то ли всхлипнула на том конце провода, то ли, наоборот, вздохнула коротко. Наверное, героически слезы сдерживала. Потому что произнесла в трубку достаточно сухо:

– Ты Машке ничего не говори, Дина. Я потом сама скажу. Как ты там с ней?

– Да нормально. Все хорошо. В том смысле, что все у нас тут в порядке. И вообще, ты это… Ты держись как-то, Лара…

– Я держусь. Дин, меня еще дней десять не будет. Надо хоронить, поминки делать и все такое…

– Да, конечно! Не беспокойся об этом.

– Спасибо тебе. Ну все, пока. Я буду звонить…

Разговор оборвался, и трубка заплакала короткими гудками, будто приглашая поплакать вместе с ней над чужим горем. Быстро нажав на кнопку отбоя, Диля прижала ее к груди, подошла к темному окну, стала смотреть на равнодушный, сияющий яркими вечерними огнями город. Живо представилось, как там, в далеком Калининграде, плачет эта молодая женщина с властным, железным характером и прекрасной ленивой грацией Бритни Спирс – сочетание несочетаемого. Или женщины с железным характером не плачут?

Сама она все-таки дала волю слезам, забравшись под одеяло и уткнув лицо в подушку. От наволочки пахло дорогими духами и стиральным порошком, и лунный свет желто и неуютно лежал на светлом паркете, и оставленный для детской нужды огонек ночника в коридоре светил блеклым голубым глазом, будто подглядывал за ее слезами. Но плакала она недолго – побоялась, что встанет с припухшими глазами. Нельзя – Алишер сразу все поймет. Договаривались же все-таки…

Разбудило ее робкое цоканье Шуриковых коготков по паркету. Собака вспрыгнула к ней на диван, уставилась круглыми жалкими глазищами в лицо, заскулила пискляво.

– Тебе чего, малыш? Кушать хочешь или писать? – выпростала Диля руку из-под одеяла, погладила Шурика по трясущейся спинке. – Погоди, сейчас все будет…

Вслед за Шуриком притопала из детской комнаты Машка – неумытая, косматая, в пижамке с зайчиками.

– Алик умываться посёл! – доверительно сообщила она Диле.

– Машенька, надо говорить пош-ш-шел! – старательно прошипела Диля, садясь на постели. – Давай с тобой будем учиться говорить правильно! Ты же большая уже девочка. Вот Алик, например, умеет все слова очень правильно говорить! Это легко, я тебя научу…

– М! – недовольно дернула плечиком Машка.

– А умываться сама ты тоже не умеешь?

– Умею! Я умею умываться! И плисёсываться!

– При-че-сы-вать-ся! – громко и чуть менторски повторила Диля, снова рискуя навлечь на себя Машкин гнев. – Давай повторяй за мной! При-че-сы-вать-ся!

– М! – дернулась уже всем тельцем Машка, замерла в напряжении, и Диля решила временно преисполниться благоразумием, не лезть к чужому ребенку с родительскими уроками.

– Ладно, беги умывайся. Сейчас завтракать будем. А потом пойдем Шурика выводить, заодно и прогуляемся. У вас тут есть где гулять?

– Да! Есть! Мы гулять в лес ходили! Я тебе показу, куда надо идти! – весело запрыгала в сторону ванной Машка.

«Лесом» оказался сохраненный добрым архитектором при планировке района кусочек природы – два десятка стройных сосен и впрямь создавали иллюзию леса. И трава была самая настоящая – высокая, мокрая от ночного дождя, не потерявшая к октябрю изумрудной зелени. У них в Душанбе уже к середине лета трава становилась сухой и жесткой, как одежная щетка, и выгорала до серо-коричневого оттенка. Правда, гулять в этом «лесу» оказалось не очень приятно – высокие гордые сосны с сердитым удовольствием сбрасывали сверху на прохожих остатки застрявшего в иглах дождя, и ветер меж стволов гулял до костей пронизывающий. А может, им с Алишером просто казалось, что он пронизывающий. Может, для этого города это был вполне нормальный осенний ветер.

Придя домой, Диля занялась обедом. Хотела после обеда уложить Машку спать, чтоб соблюсти все нянькины режимные обязанности, да не тут-то было. Девчонка ложиться в постель категорически отказалась. Но на компромисс пошла – заявила, что она «просто так полежит», пока Алик ей книжку про Чиполлино читает. Уснула она на третьей странице, так и не восприняв пролога в истории про итальянского лукового мальчика. Алишер поднял на мать глаза, усмехнулся по-взрослому, даже несколько скептически. Потом проговорил шепотом:

– Да она хорошая, мам… Только вредная очень. Она боится, что мама с папой ее не любят.

– А у нее и папа есть? – тоже шепотом полюбопытничала Диля.

– Говорит, что есть. Она с ним гуляет иногда.

– Ладно, Алишер. Не будем об этом. Какое нам с тобой дело? – пресекла она на корню природный, но пошловатый интерес к чужой жизни. – Наше с тобой дело на сегодняшний день самое обыкновенное, нянькино. Завтрак-обед, прогулка-сон, книжки-рисунки. А больше нас никто ни о чем и не просит.

И тем не менее Диля решила-таки навести в Лариной квартире генеральный порядок. Черт его знает почему. Может, просто руки чесались и очень хотелось глазами посмотреть, как эта интерьерная красота будет выглядеть в чистом обихоженном состоянии, а может, Ларино горе ее на такой поступок подвигло – захотелось что-нибудь сделать для нее приятное.

Начала она с окна – промыла стекло дочиста, сняла хитро переплетенные меж собой полоски портьер, перестирала их в ванной. Потом, правда, мучилась долго, вспоминая, как оно все висело и переплеталось в прежнем пыльном, но изысканно дизайнерском состоянии. А после уже и за саму гостиную принялась. Как мама говаривала, когда делала уборку в их душанбинской квартире, – «все насквозь чихвостить». Тряпки, щетки, пылесос мелькали у нее в руках, как у хорошего циркового жонглера, ноги сами по себе успевали пританцовывать под бодрые песенки из динамиков музыкального центра. Когда с гостиной было покончено, она отошла к дверям, окинула взглядом свою работу – и впрямь как журнальная картинка получилась. Приятно посмотреть. А завтра и за спальню хозяйскую можно взяться, и за Машкину комнату. Да и кухня полной и безоговорочной чистоты требует. В общем, работы тут на неделю, не меньше. А на сегодня хватит. В конце концов, ее в няньки позвали, а не в горничные. Разошлась тут с личными инициативами…

Тихо-мирно накормив детей ужином, она уселась перед телевизором, вполглаза наблюдая за действом на экране, где шел юбилейный концерт молодого полненького певца с капризным лицом юного херувима. На ковре у ее ног расположились Машка с Алишером, складывали огромный пазл, ползали вокруг него увлеченно, сопели от старания. Совершенно идиллическая семейная картинка получилась. Диля даже вздохнула потихоньку – как хорошо тому, у кого крыша над головой есть! Пусть и не такая комфортабельная. За окном – дождь, в доме чисто, тепло, певец так трогательно и самолюбиво поет про себя, что он «натуральный блондин, на всю страну такой один»… Шурик, сидя с ней рядом на диване, вдруг подскочил на ноги, тявкнул сердито, будто возмущаясь хвалебным заявлением певца. Диля потянулась было погладить его по дрожащей спинке, но рука замерла на полпути – полился вдруг из прихожей мелодичный, но тревожный звук. Кто-то нажимал на кнопку дверного звонка с той стороны.

– Маш, кто это? – испуганно спросила она, будто девчонка могла видеть через дверь. И тут же пожалела о том, что не получила от Лары никаких инструкций на случай прихода гостей.

– Не знаю… – легкомысленно пожала плечиками Машка, не отрываясь от увлекательного занятия.

Алишер с испугом посмотрел на мать, будто ее тревога моментально передалась и ему, вскочил на ноги, застыл в ожидании.

– Я пойду посмотрю… – почему-то шепотом произнесла Диля, на цыпочках перебегая гостиную.

В дверном глазке выпукло обозначилось мужское лицо, обыкновенное, совсем не разбойничье. «Чего я испугалась, будто преступница какая? – ворохнулась у нее в голове успокоительная мысль. – Это, наверное, какой-нибудь Ларин знакомый в гости решил зайти. Чего тут особенного? И консьержка внизу его пропустила. Значит, он свой…»

Осторожно повернув рычажок замка, она приоткрыла дверь, натянула на лицо вежливую улыбку. Мужчина за дверью тоже ей улыбнулся, правда, несколько удивленно. Был он приличного совершенно вида – одет с иголочки, светловолос, румян, ухожен. Чем-то походил даже на того певца, который «натуральный блондин, на всю страну такой один».

– Здравствуйте. Войти-то можно? – решительно шагнул он в прихожую. – А вы кто? Новая нянька, что ли? – И тут же прокричал зычно в сторону гостиной: – Машулька, дочь! Иди сюда, лапа моя!

– Папа! Папочка! – шустрым колобком вылетела ему навстречу Машка, впрыгнула в подставленные руки, цепко впилась руками в шею. – Папочка мой пришел!

– Ага, пришел. Я за тобой. Собирайся, к бабушке поедем. Бабушка по тебе соскучилась.

– Погодите… Что значит – собирайся? – растерянно проговорила Диля, отступая в сторону. – Вы извините, конечно, но Лара ребенка мне доверила, и я не могу… Она мне никаких распоряжений на этот счет не давала…

– Лара? И не давала распоряжений? Как это на нее не похоже! – саркастически улыбнулся мужчина, опуская ребенка с рук. – Наша Лара всю жизнь только тем и занимается, что дает всякие распоряжения!

– Ну, этого я с вами, простите, обсуждать не буду! – решительно взяла Машку за руку Дина. – Вы уж меня извините, но ребенка я с вами не отпущу. Пусть Лара скажет, тогда…

– Ну так позвони ей, получи свои драгоценные распоряжения! Где она, кстати? Все на работе пропадает?

– Нет. Она в Калининграде.

– А… Понятно. К папе подалась, значит. А на дочь ей наплевать, пусть тут дочь с нянькой время проводит.

– Не говорите так… У Лары в Калининграде отец умер.

Мужчина вдруг дернулся, посмотрел на нее потерянно и как-то сразу сник, проговорил тихо и неуверенно:

– Что ж она… Что же она даже не позвонила… Я бы поехал к ней, помог бы…

Пошарив в кармане пальто, он извлек на свет мобильник, уставился на него задумчиво, словно не знал, что с ним делать и как он вообще в руках оказался. Потом поднял на Дилю красивые виноватые глаза, улыбнулся жалко:

– Вот вся она в этом, Ларка… Ни за что сама не позвонит. Если человек ушел от ее властного влияния, то он для нее будто уже и не существует. Выкинула меня из своей жизни, будто я умер. Ну да ладно, что ж теперь…

Набрав номер, он прижал трубку к уху и сосредоточился ожиданием. Лицо его вмиг посерело, будто стекло вниз, губы сжались, рассеянный взгляд прошел через Дилю насквозь. Так стоял он долго, потом отнял трубку от уха, протянул ее Диле, произнес, будто оправдываясь:

– Не отвечает… Видит, что я звоню, и не отвечает. Значит, не отпустите со мной Машку?

– Нет, извините…

– Ну хорошо. А пройти-то мне хотя бы можно? Имею я право с дочерью пообщаться? А, нянюшка?

– Проходите, что ж… – отступила в сторону Диля. – Только я здесь вовсе не нянюшка.

– Да? А кто же? – глянул он на нее уже более заинтересованно, снимая пальто и проходя в гостиную.

– Я… Ну, скажем, я коллега по работе. Вас устраивает?

В гостиной он плюхнулся на диван, посмотрел на нее очень внимательно. Диля тут же уловила, как мелькнуло на миг в его взгляде то самое отстраненное выражение, особое, не то чтобы недоверчивое, но будто мысленно разделяющее пространство на две территории. На одной территории он, а на другой – она. Потом его взгляд легко скользнул по смуглому личику Алишера и тоже будто переместил его на Дилину территорию. Нет, ничего, в общем, обидного в этом не было, проскользнуло на уровне ощущений, лишь немного царапнуло по самолюбию. А может, ей вообще все это показалось.

– Коллега, говоришь? Что ж, пусть будет коллега. Мне без разницы. А это сын твой, да?

– Это мой сын. Его Алишером зовут. А я – Дина.

– А я Гриша. Бывший Ларин муж. Прости, а… можно нескромный вопрос, Дина? Вы с Алишером кто по национальности? Узбеки? Таджики?

– Мы из Душанбе приехали.

– Ага. Таджики, значит. И давно вы здесь живете?

– Нет. Недавно совсем.

– У нас здесь вообще никого нет… – счел нужным вступить в разговор Алишер, видимо решив, что мать нуждается в поддержке. – Но мы все равно навсегда сюда приехали, мы здесь жить будем!

– Гастарбайтеры, что ли? Ничего себе, Ларкина фирма уже на гастарбайтеров перешла! Совсем плохи дела, значит! – произнес он немного насмешливо, немного грустно, будто рассуждая сам с собой.

– Ну, знаете! Вы никакого права не имеете! Вы… – вдруг возмутилась Диля, сама от себя не ожидая такой смелости. – И вообще, при чем здесь гастарбайтеры? А если даже и так, что в этом такого?

– Да нет… Ничего такого… – пожал плечами Гриша и улыбнулся вполне миролюбиво. – Ты не обижайся на меня, Дина. Я и сам сейчас будто обиженный. А как ты тут вообще справляешься с Машкой? Она у нас девушка вредная, с характером. Вся в мать.

– Нормально справляюсь… – буркнула Диля, сердито поджимая губы. – Или вы считаете, что мне, как гастарбайтерше, и ребенка доверить нельзя?

– Да ладно, не сердись! Ну, ляпнул глупость, прости. Вообще-то я абсолютно к этому вопросу фиолетово отношусь, национальной спесью не страдаю.

– Толерантность проявляете, да? – тихо усмехнулась она.

– Ага. Ее самую и проявляю. Не обижайся. И это… давай на «ты», ладно?

– Что, совсем, до конца толерантным быть хочешь? – никак не могла она унять свою язвительность. – А мне тоже, между прочим, на нее фиолетово, на твою толерантность, понял? Достали уже… Смотрите все на нас, как на обезьян недоделанных! Объели их тут, обобрали! Как будто человек виноват в том, что в Азии родился, а не в Европе. Город-то ваш, между прочим, тоже не в Европе находится! А вы… Сделали из нас Равшанов с Джумшудами, и потешаетесь все как один. Прежде чем над другими смеяться, на себя бы пальцем показали сначала. Можно подумать, у вас тут одни гении да интеллектуалы живут…

Она и сама понимала, что ее несет. Гриша молчал, слушал, смотрел удивленно и задумчиво. В голове у нее вдруг щелкнуло, будто сигнал прошел, что перегнула палку с выплеском затаившейся в подсознании болезненной обиженности, и она замолчала, уставилась на Гришу в испуганном ожидании. А встретив его взгляд, тут же поняла, что бояться его не стоит. Шло от этого мягкотелого парня какое-то непонятное расположение, чуть насмешливое и нисколько не обидное. Может, это и была та самая пресловутая толерантность в самом хорошем ее проявлении?

– Ну-ну, говори, чего ты замолчала? – подбодрил он ее даже несколько настойчиво. – Высказывайся уж до конца. Тебя, наверное, недавно обидел кто-то, да?

– Нет, ну в самом деле… Что в этом плохого, если люди к вам подработать едут? Они же на хорошие места не претендуют, они самую черную работу делают! Вот в Душанбе, например, давно уже невозможно работу найти. А если найдешь, то платят копейки. Жалко вам, что ли?

– Да нет, не в этом дело, что жалко… – медленно протянул Гриша и снова замолчал, задумавшись. Потом вздохнул, повторил грустно: – Нет, не жалко! А только знаешь, как у нас говорят? Если видишь перед глазами таджика – ищи рядом второго. Нашел второго – ищи третьего. Но третий обязательно окажется с героином…

– Ага, нашли виноватых… Как будто у русского этого героина нет! – уже не так уверенно проговорила Диля, покосившись на Алишера, который явно держал ушки на макушке, прислушиваясь к их разговору.

– Ты знаешь, у меня приятель один есть, врачом в поликлинике работает. Так вот, он мне недавно рассказывал, что они на работу врача-таджика приняли. И к нему, как сама понимаешь, тропа соотечественников не зарастает, со всего города за нужными справками съезжаются. И ведь что еще придумали, хитрецы? Один таджик придет, а при нем двадцать паспортов. И этот врач его одного за всех на флюорографию проводит. Двадцать паспортов, двадцать штампиков. Для наших медсестричек все таджики на одно лицо…

– И что?

– А то! Мне этот же приятель рассказывал, что ежегодно на лечение гастарбайтеров-туберкулезников у нас по двадцать миллионов тратится. Хороша цифра? А? Как ты считаешь, не лучше ли было бы ее нашим нищим старикам раздать?

– Ага. Лучше, конечно. А туберкулезников убить, да? Они же таджики, зачем их лечить?

– Да пусть их в своей стране лечат, если уж на то пошло! Оно понятно, что страна бедная, и все такое прочее… Так ведь и у нас не шибко богатая!

– Ты знаешь, у меня отец ведь тоже врачом был… И русских в Душанбе раньше тоже много было. Так вот, он не разбирал, кто русский, а кто таджик. Для него все были просто больные люди. Которым нужно помочь. А ты сейчас рассуждаешь, как последний скинхед!

– Нет. Я не скинхед. Ты скинхедов, матушка, еще и не видела.

– Почему же, имела уже удовольствие… Вспоминать не хочу. Злые вы тут все, и лица у вас злые.

– Однако тебя эти злые на работу взяли? Кто-то пожить на первое время к себе пустил? Ларка вон тебе ребенка доверила? Хотя этот ее поступок, если честно, меня очень удивил…

– Почему это?

– Да потому! Это надо Ларку знать… Она ничего просто так не делает, все время для себя чего-нибудь выторговывает. Причем так, чтоб до конца обобрать. Покупает с потрохами человеческую дружбу, любовь, просто симпатию… Ты вот, например, что ей предложила взамен? Дружбу? Или до дружбы еще дело не дошло?

– А ты что предложил? Любовь, наверное?

– Да. Я ее любил. Я так ее любил, что…

Он вздохнул, опустил плечи и замолчал. Спокойный его взгляд затуманился, потом, наоборот, резко вдруг вспыхнул обидой. Повернув к ней лицо, он заговорил быстро, будто торопился, что она его перебьет на полуслове:

– Понимаешь, она полностью меня забрала! Всего целиком, со всеми потрохами. Ничего вокруг себя не видел – только Лара перед глазами была. Что сказала, да как сказала, да что бы такое сделать, чтоб довольна была… А иначе никак нельзя! Иначе она не умеет. Ей полностью мужиком владеть надо. И ведь до чего дошла в своей одержимости, и зачем, главное… Я бы и так ее любил, и без этого… Зачем?

Это последнее «зачем» он проговорил отчаянным шепотом, будто прокричал. Потом уставился перед собой куда-то в пространство, взмахнул руками, еще пробормотал что-то совсем тихо, будто сам с собой разговаривал. Диля смотрела на него с немым изумлением, боясь перебить. Слишком уж у него лицо в эту минуту было… жалким.

– Зачем, зачем она это сделала? Что ей, мало было того, как я ее любил?

– Да что, что сделала-то? – не утерпела и все-таки полюбопытничала Диля.

– Что сделала, говоришь? Я тебе скажу! Она к черному магу пошла, вот что сделала! Сейчас, говорят, это страшно популярно – всякую ворожбу на мужиков наводить. Вот и Ларка такая же оказалась – навсегда захотела меня в безраздельную собственность получить. Мало ей моей натуральной любви было.

– К какому магу? Глупости какие…

– Нет. Это не глупости. Есть у нас тут в городе один человек, очень известный. Магистр вуду, он всякие привороты черные делает. Альберт Чумаков. Не слышала про такого?

– Нет…

– Ну, ты, мать, от жизни совсем отстала! Этот Альберт теперь страшно популярный, он даже передачу на телевидении ведет, его везде и всюду приглашают! Как ни включишь ящик – везде рожа этого Альберта, и все вокруг него с благодарностями и восхищениями тусуются. Говорят, он все может. Вот и Ларке помог на меня какую-то хрень навести, что я перед ней скакал, как козлик стреноженный.

– Хм… И ты в это веришь?

– А как не верить, если сам Альберт Чумаков лично мне об этом сказал? Если бы не моя мама, я бы и не знал ничего!

– А при чем тут твоя мама?

– Так она первая мне глаза открыла! Я сначала ей не поверил, думал, она просто ревнует по-матерински. А потом я сам к этому магу сходил, показал ему Ларкину фотографию. Он ее узнал… Сказал, что именно по ее просьбе и наложил на меня приворот.

– Да ну, ерунда какая…

– Да. Вот такая вышла ерунда. А у меня после этой ерунды будто крышу снесло. Я все, все мог от Ларки вытерпеть, абсолютно все! Но такого психологического насилия не смог. Не дай бог никому такого испытать…

Диля смотрела на него во все глаза, боясь вымолвить хоть слово. Чувствовала, что нельзя сейчас больше ничего говорить. И в то же время изумление не покидало ее, и было оно сродни жалости, которую испытываешь порой к умному и хорошему, но будто враз поглупевшему человеку. Видно, и Гриша почувствовал ее состояние, скосил глаза настороженно и будто встрепенулся внутренне, тряхнул белобрысой головой:

– Ладно, проехали… Чего это я с тобой разговорился? Странно даже. Тебе и неинтересно, наверное. У каждого свои проблемы… Пойду я, пожалуй. Если до Ларки дозвонишься, скажи, что я приходил. Пусть она тебе добро даст, чтоб я Машку к матери свозил. Она имеет право, она бабушка.

– Да, конечно…

– Ну, все. Бывай здорова, Дина. Я еще зайду на днях. А ты хорошая девчонка, добрая… Ларка, она свое дело знает, она плохого и злого рядом с собой не потерпит. Но и ты ей до конца не отдавайся, держи ухо востро. А если отдашься, то не продешеви. Доброе расположение нынче в дорогой цене.

Быстро подскочив с дивана, он шагнул к дочери, присел перед ней на корточки.

– Манюнь… Я за тобой потом приеду, ладно? Хочешь, в зоопарк сходим или в кукольный театр…

– Ладно! – отмахнулась от него Машка, увлеченно заталкивая в дырочку кусочек пазла.

Он посидел еще немного на корточках, потом протянул руку, решив погладить дочку по голове, но она только мотнула строптиво волосенками – не мешай, мол. Гриша улыбнулся грустно, медленно выпрямился, понуро пошел в прихожую. Уже просовывая руки в рукава пальто, взглянул на вышедшую его проводить Дилю, проговорил насмешливо:

– Нет, чего это меня вдруг понесло с тобой так откровенничать? Даже и неловко как-то…

Диля стояла, переминаясь с ноги на ногу и опустив глаза в пол. Ей тоже было неловко, будто она против воли подглядела в чужую душу, как в замочную скважину. Потом все-таки отважилась поднять на него глаза, заставила себя улыбнуться:

– Да все нормально, Гриш! И я тоже хороша – даже чаем тебя не напоила…

Ночью она никак не могла заснуть. Представлялось ей в темноте Ларино лицо, а рядом —

Гришино. Хорошая получалась пара, красивая, как на картинке. И что самое странное, виделась ей в этой картинке некая нерушимая цельность, будто сделана она была из очень прочного материала. Хотя какое ей, собственно, дело до этой красивой картинки? Кто она им, разведенным супругам Ларе и Грише, чтоб чего-то там видеть? Всего лишь случайно залетевшая в дом нянька, да и то не полноценная, а приехавшая устраивать свою неприкаянную судьбу гастарбайтерша…

Лара позвонила ей рано утром. Чувствовалось, что говорила она будто на бегу – фразы были сухими, короткими, задыхающимися. Узнав, что в доме все в порядке, хотела было уже отключиться, но Диля таки успела сообщить ей о вчерашнем Гришином визите и о его просьбе отпустить с ним Машку.

– Конечно, пусть забирает… Мы сразу так и договаривались – в любое время. Я и не собиралась никаких препятствий чинить. Что я, на истеричную идиотку похожа?

– А… когда ты приедешь, Лар?

– Не знаю. Похороны сегодня. Тут дождь уже третий день льет, я все время мокрая, уже вконец потерялась в горе и пространстве… Не знаю, Дина. Все, пока…

Последнюю фразу она не проговорила, а будто глухо прогундосила. Наверное, заплакала сразу, как нажала на кнопку отбоя. Диля снова откинулась на подушку, закрыла глаза, вздохнула тяжко. Надо вставать – все равно уже сна не будет. Надо начинать новый день, кормить детей завтраком, гулять, идти в магазин… Исполнять все нянькины обязанности, в общем. Хотя не такие они и трудные. Приятные даже. Сплошной санаторий, а не обязанности. Может, в ней и впрямь талантливая нянька пропадает? Хотя, если бы не Алишер, хлебнула бы она со строптивицей Машкой горя…

К вечеру снова заявился Гриша – улыбчивый, бодрый, веселый. Хотя Диле показалось, что всего этого было в нем слишком. И это «слишком» очень уж откровенно бросалось в глаза – так иногда многие люди за нарочито жизнерадостным насмешливым напором прячут свою неловкость.

– Ну что, нянька, соизволилась хозяйка разрешением? Могу я дочку забрать?

– Да, конечно… – неловко улыбнулась Дина, поежившись от этого «соизволилась».

– Ура! Машка, одевайся быстрее! Какое счастье, отцу разрешают с родной дочкой погулять!

– Гриш, ну зачем ты так… – не выдержала его веселого ерничанья Диля. – У нее там похороны, а ты…

– А я что? Я ничего. Я, между прочим, очень Ларке сочувствую. Отчим у нее классный мужик был.

– Отчим?!

– Ну да… Она, правда, его отцом звала. Хотя он ее и не воспитывал – мать замуж вышла, когда Ларка уже взрослая была. Это после смерти матери они уже друг к другу привязались, объединились общей памятью.

– Надо же, как бывает…

– А с Ларкой, знаешь, и не такое бывает. Я ж говорю, умеет она к себе привязать… Так, стоп! Опять я откровенничать начинаю! И что у тебя за натура такая, нянька? Так и хочется перед тобой душу голышом выставить! Глаза у тебя, что ли, слишком добрые…

– Спасибо… – отчего-то засмущавшись, скромно потупилась Диля.

– Да не за что! Машк, ну где ты там? Собирайся, к бабушке поедем!

– Да, папочка! Мы с Аликом сейчас игрушки дособираем и поедем! – выкатилась в прихожую уже одетая и причесанная Машка.

– С Аликом? – озадаченно переспросил Гриша и метнул короткий взгляд в сторону Дили, будто просил у нее помощи. – Ты уверена, что к бабушке надо ехать с… Аликом?

– Да! Я без Алика никуда не поеду! – капризно выкрикнула, как отрезала, Машка.

– Машенька, пусть Алик со мной останется, можно? – присела перед ней на корточки Диля. – Мне же надо в магазин идти, я сумки с продуктами одна не донесу…

– Неть! – топнула ножкой девчонка и тут же скуксилась лицом, собираясь закатить слезную истерику. – Неть, я без Алика не поеду!

– Ладно, Дина, не старайся, – услышала Диля за своей спиной тихий насмешливый Гришин комментарий, – все твои доводы разобьются о твердость Машкиного характера, аки волны об скалы. Она у нас вся в мать…

– И… что же теперь делать? – нерешительно уставилась она на него.

– Да ничего. Значит, поедем с Аликом. Алик! – весело крикнул он в глубину квартиры. – Собирайся, поедем с нами!

– Но погоди, как же… – попыталась возразить Диля, но Гриша только рукой махнул нетерпеливо, проговорив со смешком: – Ничего, ничего! Моей маман полезно будет в этом детском саду встряхнуться! По крайней мере, хоть я отдохну от ее пристального внимания.

– А ты вместе с мамой живешь, да?

– Нет. Но во мне ее любви и навязчивой заботы уже впрок накопилось. Так что…

– А разве можно дать любовь и заботу впрок? – удивленно моргнула Диля.

– Еще как можно! – Он посмотрел на нее несколько снисходительно, как смотрит взрослый на задавшего глупый вопрос ребенка. – Ты же нянька-воспитательница, ты должна такие вещи знать! Хотя, прости, забыл… Ты же у нас не нянька, ты просто коллега по работе!

– Мам, а мне что, и правда нужно ехать? – неуверенно подергал ее за рукав тихо подошедший Алишер.

– Я не знаю… Видишь, Машка без тебя не соглашается.

– Все, дети, идемте! Одеваемся! – весело скомандовал Гриша, снимая с вешалки курточку Алишера.

– Ты смотри там, веди себя… осторожно! – успела шепнуть сыну на ушко Диля. Хотела сказать – «хорошо», да само собой вдруг вырвалось это «осторожно». – Ни в какие взрослые разговоры не вступай, помалкивай больше…

– Ладно, мам. Я понимаю.

– Алик! Пусть Алик! – заблажила вдруг не своим голосом Машка, когда Гриша попытался застегнуть ей «молнию» на комбинезоне.

– Давай уже, застегну, апа… – ласково прожурчал Алишер, поворачиваясь к девчонке.

– Как? Как ты ее назвал? Апа? – зашелся тихим смехом Гриша. – Это что такое?

– Ну, это у нас так к девушкам, к женщинам обращаются… – досадливо покосившись на сына, принялась торопливо объяснять Диля. – Когда хотят выказать любовь и уважение, говорят – апа…

– Я – апа! Я – апа! – радостно запрыгала к дверям Машка, подхватив для полного счастья еще и Шурика на руки, и Диля закрыла глаза, со страхом представив себе, как они там, в гостях у грозной Гришиной матери, с этой «апой», с Алишером и с Шуриком уживутся…

– Когда хоть вас ждать-то? – тоскливо проговорила она в Гришину спину.

– Не знаю. Насколько у маман терпения на этот детский сад хватит. Я думаю, ненадолго.

Оставшись одна, Диля медленно прошлась по будто оглохшей без детских голосов квартире, потом уселась на диван, подтянула колени к подбородку. Внутри было неприютно, словно находилась она сейчас не в теплой уютной гостиной, а на холодном пыльном сквозняке, и почти физически чувствовалось, как ощущение смутной неприкаянности поднимается из солнечного сплетения и идет дрожащим холодком к горлу. Нет, зря она все-таки Алишера от себя отпустила. Еще неизвестно, как поведет себя эта незнакомая Гришина матушка, вдруг чем обидит мальчишку…

Вообще, можно было бы сейчас и поплакать на воле, да, однако, не получалось. Она и вздыхала горестно, и лицом слезно куксилась – слезы не шли. Черт его знает почему. Тонкая эта субстанция – слезы. Когда нельзя плакать – они тут как тут, когда можно – сидят внутри, и ничем их наружу не выманишь. Хорошо, что глаза начали слипаться, лучше и впрямь уснуть, быстрее время пройдет…

Приснился ей яркий сон, вспыхнул в мозгу странной короткой картинкой. Будто сидят они все – Лара с Гришей, она, Алишер с Машкой – на скамейке под цветущим персиковым деревом в их душанбинском дворе. Плечом к плечу сидят, ничего не говорят, только улыбаются довольно, как будто щелчка фотоаппарата ждут. И на душе у Дили светло и празднично, и чувствует она себя вроде как хозяйкой положения, как мать большого и дружного семейства. Даже уходить из этого сна не хотелось. Но что-то будто толкнуло в плечо, и она встрепенулась, подняла от коленок голову, огляделась. Обстановка чужого дома тут же полезла в глаза, напомнила о себе усмешливо – ишь, размечталась короткими снами, чужачка! Вот приедет скоро настоящая хозяйка, и уйдешь отсюда. Потому и нечего себе всякими снами голову морочить.

Пробурчав мысленно что-то вроде «не особенно и хотелось», Диля сползла с дивана, медленно поплелась на кухню, решив сварить себе крепкий кофе. Все-таки нет хуже состояния, чем вынужденное безделье! Она ж работать сюда приехала, жизнь как-то определять, а сама сидит в этой квартире, ждет неизвестно чего. Время теряет. А по закону, между прочим, для нее всего-то три месяца определено на легальное здесь пребывание и определение с дальнейшей жизнью. И ей надо обязательно договор с каким-нибудь работодателем в миграционную службу отнести, чтоб ей срок этот хотя бы до года продлили, а не отсиживаться здесь в няньках!

Втайне она конечно же надеялась, что Ирина Григорьевна все же уступит ей это место, не вернется. Тогда и договор вожделенный можно у Лары попросить. И комнату на зарплату снимать. Как говорится – все вперед. Вот приедет Лара, она сразу и поговорит с ней об этом. А вдруг Ирина Григорьевна все-таки вернется? Тогда опять же Ларе надо будет в ножки падать, чтобы порекомендовала ее куда… В общем, как ни крути, а не зря она здесь в няньках сидит. Есть, есть у нее здесь свой шкурный интерес. А без интереса ей никак нельзя. Слишком в ее положении шикарно будет, чтоб о своем ничтожном расчете не думать.

Держа в руках чашку с кофе, она уселась перед телевизором и, по-прежнему увязая в своих тревожных мыслях, начала бездумно переключать каналы. Надо бы сосредоточиться на чем-то, потому как – она уже по опыту знала – тревожные расчетные мысли до добра не доведут. И как последние силы в этом нервном костерке сгорят – не заметишь. Кино, что ль, хорошее посмотреть? На каком-то из каналов вроде гайдаевская комедия шла…

Вдруг она встрепенулась, услышав с экрана знакомое, тут же всплывшее в памяти имя:

– …С вами опять я, Альберт Чумаков, уважаемые телезрители! Сегодня я преподам вам урок магии вуду, как наказать любого вашего обидчика…

Подсунувшись поближе к экрану, Диля сделала погромче звук, с интересом принялась разглядывать лицо мага, взятое крупным объемным планом. Оплывшее, белое, будто мукой присыпанное, с черными, старательно нарисованными ободками вокруг глаз. Интеллектом явно не попорченное. И выражение на нем вовсе не колдовское, а будто бабье, деревенское, наивно-сытенькое. И словами сыплет по-бабьи, простецкой скороговоркой:

– …А наказать любого вашего обидчика довольно просто, уважаемые мои телезрители! Достаточно слепить ритуальную куклу, можно из обыкновенного пластилина, и совершить над ней магический обряд, о всех тайнах которого я вам сейчас расскажу. Итак, берем куклу, которая в данном случае и является вашим обидчиком…

Диля с ужасом вслушивалась и всматривалась в происходящее на экране действо, почти физически ощущая внутри брезгливое отторжение. Нет, как такое безобразие могли в эфир пропустить? У них тут никакой цензуры не существует, что ли? И что это вообще значит – наказать обидчика? Может, этот несчастный обидчик и не подозревает, что кто-то на него вусмерть обиделся? Может, справедливый начальник отчитал нерадивого подчиненного, а тот теперь послушает этого Альберта и начнет лепить ритуальную куклу да иголки в нее втыкать… Ужас какой! Ну нельзя же этого делать! Что они, телевизионные редакторы, сами не понимают? Оно понятно, конечно, что Альберт Чумаков немалые деньги за этот безобразный пиар платит, но нельзя же так бездарно душу этому дьяволу продавать…

Так она и возмущалась потихоньку, пока передача не кончилась. Хотя и вышла от такого возмущения польза – от мыслей своих тревожных отвлеклась. И время прошло незаметно.

Гриша привез детей поздним вечером. Машка капризничала, стягивая с себя одежку, личико ее было измазано шоколадом, в руке судорожно зажата початая упаковка с чипсами. Диля взглянула на Гришу укоризненно, прошипела сердито:

– Кто ж маленького ребенка чипсами на ночь кормит? С ума сошли?

– Да это все маман… – виновато пожал плечами Гриша. – Говорит, не так уж часто она с внучкой общается, чтоб не позволить себе ее побаловать…

– Это чипсами-то – побаловать? Этой дрянью взрослого убить можно, а ребенка, значит, побаловать?!

– Ну и строга ты, нянюшка! Разворчалась! – насмешливо махнул рукой Гриша улыбнувшись.

– Во-первых, никакая я не нянюшка!

– Ах да, я совсем забыл, ты же у нас коллега по работе! И тем не менее – строга-а-а…

– А во-вторых, – перебивая его, сухо проговорила Диля, – ведь действительно – нельзя! Мне-то что, мое дело временное, это вы, родители, за здоровье своего ребенка в полном ответе!

– Ну все, я пошел, – заторопился Гриша, будто и впрямь испугался ответственности за нанесенный здоровью дочери урон. Уже обернувшись от двери, спросил быстро: – Ларка звонила, пока нас не было?

– Нет.

– Ладно. Понятно. Ну, я еще приду! Может быть, послезавтра… Бывай здорова, нянюшка! То бишь коллега…

После его ухода Диля принялась помогать Алишеру стягивать с Машки комбинезон, одновременно пытаясь заглянуть ему в лицо и понять по его выражению, каково ему было там, в гостях у Машкиной бабушки. Однако мальчишка будто оттолкнулся от нее грустным ответным взглядом – не спрашивай, мол. Сердце у Дили рухнуло, полное вины, – очень уж понимающим, по-мужски умным и щадящим был этот взгляд. Как рано он повзрослел, ее сынок, маленький таджик Алишер…

Ранним утром Дилю снова разбудил звонок – на этот раз в дверь. «Чего это он в такую рань?» – недовольно подумала она, имея в виду конечно же Гришу. Спешно скинув с себя пижаму и натянув джинсы с футболкой – в Ларино шикарное кимоно, висевшее в ванной, так и не решилась нарядиться, – она поторопилась в прихожую, с ходу прокрутила рычажок замка, даже не глянув в глазок. И тут же отпрянула от неожиданности – в дверях стояла Лара. Бледная, наглухо застегнутая на все пуговицы длинного черного пальто, в черной косыночке, плотно обнимающей скулы и повязанной узелком сзади на шее.

– Чего стоишь, помоги… – тихим, бесцветным голосом прошелестела Лара, показывая рукой на стоящую у ног сумку. – У меня больше сил нет, кое-как до двери доплелась… Ну, как вы тут? Машка спит еще?

– Спит! Спит, конечно! – быстро проговорила Диля, наклоняясь вперед и хватаясь за ручки сумки. – Разбудить?

– Зачем, не надо…

– Может, тебе пока кофе сварить? Или завтрак сделать? – сердобольно глянула она в бледное Ларино лицо.

– Нет. Я лучше ванну приму. А потом спать лягу. Мне кажется, я сто лет не спала. А все остальное – потом, потом…

Дрожащие Ларины пальцы заскользили по пуговицам пальто, и Диле показалось, что они вот-вот сломаются на полпути, так и не добравшись до конца. Порыв жалости будто толкнул ее в спину – вдруг захотелось помочь этой усталой и красивой женщине, и она и впрямь чуть было не бросилась ей эти пуговицы расстегивать, да вовремя опомнилась. Что она, Лара, малое дитя, что ли? Еще обидится…

Проснулась Лара только к обеду. Диля чутко блюла тишину под дверью ее спальни, заставив даже Машку ходить на цыпочках, что стоило ей поначалу огромных трудов, пока в этот процесс творчески не вмешался Алишер, соединив приятное с полезным. Диля едва сдерживала смех, наблюдая, как они, взявшись за руки, ходили на цыпочках по гостиной, приговаривая в такт каждому шагу:

– Шла… Саша… по шоссе… – начинал четко выговаривать Алишер и замолкал, призывно глядя на Машку.

– …И сосала суску! – громким шепотом сообщала ему в ответ девчонка, радостно хихикнув.

– Да нет, Маш… Давай сначала! – в который уже раз исполнялся терпеливыми объяснениями Алишер. – Ну, пошипи на меня! Скажи – ш-ш-ш…

– Ш-ш-ш! – брызгая от старания слюной, шипела Машка.

– Молодец! А теперь ты начинай! Ну? Пошли…

– Шла… Шаша… по шошше…

– Да нет же, Маш! Не так! Шла Саша!.. Са-ша! Поняла?

– Ага!

– Ну, тогда давай сначала!

– Сла! Саса! По соссе! – выпучивала несчастная Машка от старания глаза, преданно заглядывая в лицо своему маленькому истязателю.

– Так… Это что у нас тут за Саса по соссе бродит и мне спать не дает? – показалась в проеме гостиной заспанная Лара.

– Мама! – кинулась к ней радостно Машка, чуть не сбив с ног. – Мама, я уже умею, шлу-шай! Шла Шаша по шошше и шошала шушку!

– Ух ты! Молодец, дочь! Вот видишь, и ни к какому логопеду ходить не надо!

– Это меня Алик научил, мам!

– И Алик, стало быть, молодец!

– А у меня обед готов… – улыбнулась пришедшая из кухни Диля. – Стол накрывать?

– А что у нас на обед? – сильно потянулась, прогнувшись в спине, Лара.

– Я лагман сварила и котлет на пару сделала. А на гарнир – овощи в томатном соусе.

– Ух ты! Лагман, овощи… Я и не помню, когда последний раз домашним обедом питалась! – грустно протянула Лара. – Сейчас я умоюсь и буду есть все подряд, пока не лопну!

– А на завтрак нам тетя Дина овсяную кашу варила! – похвастала Машка матери.

– И что? Ты ела кашу? – недоверчиво уставилась она на нее.

– Ну да… Она же вкусная! Очень вкусная, мамочка!

– О господи… – быстро и благодарно глянула на Дилю Лара улыбнувшись. – Прямо чудеса в решете…

Машкины «чудеса», однако, на этом вовсе не кончились, и Ларе пришлось радостно удивиться еще несколько раз, пока они все дружно на кухне обедали. А уж чопорное Машкино «спасибо, тетя Дина» при выходе из-за стола вообще повергло ее в шок, и она долго смотрела дочери вслед.

– Слушай, да ты, оказывается, настоящая профессиональная воспитательница! Тебя не Мэри Поппинс зовут, случайно? Такое с моим маленьким Жириновским сотворить…

– Ты не называй ее больше Жириновским, Лар… Она обижается. А сотворила все это с Машей вовсе не я, это Алишер с ней занимался.

– Да я уж вижу, что она без твоего Алишера больше и шагу не ступит…

Явственно прозвучала, как показалось Диле, ревнивая нотка в Ларином голосе, и она поняла это по-своему, соскочила с места, проговорила торопливо:

– Ну что ж, нам пора уходить… У меня уже и вещи собраны. Так я утром в офис приду, как обычно?

– Да погоди… – задумчиво протянула Лара. – Погоди ты со своей работой…

– Почему? – испуганно повернулась к ней Диля.

– Слушай, Дин… А поживи у меня, а?

– То есть как это – поживи? – помолчав, осторожно переспросила Диля. – Я не поняла…

– Ой, да что тут понимать? Будем считать, что я тебя на работу нанимаю. Этой… Домоправительницей. Будешь фрекен Бок и Мэри Поппинс в одном лице.

– Нет, но я же не могу…

– А ты не торопись с отказом, Дина! Дай себе подумать. И мне тоже дай опомниться, мне же эта мысль спонтанно в голову пришла, от сытости и приятных воспитательных впечатлений. Давай вместе будем рассуждать… Вот что ты теряешь, если согласишься?

– Но я же… я же не умею! Какая из меня домоправительница? Да и нянька… Я Машенькой и не занималась особо, это все Алишер! Просто дети подружились, а Машке твоей, видимо, раньше обыкновенной теплоты и внимания не хватало, ну и… Ой, прости, я кажется, что-то не то сказала!

– Да все ты правильно говоришь, к сожалению… – тяжело вздохнула Лара, грустно покачав головой. – Именно теплоты ей от нас и не хватает. Мы с мужем только тем и занимались последнее время, что отношения выясняли. Он, знаешь, вбил себе в голову такую чушь, что и повторить стыдно.

– Да. Я знаю, Лар. Он мне про это рассказал в случайном порыве откровенности.

– Да-а-а? – удивленно взлетели вверх Ларины аккуратные бровки. – Пожаловался на меня, на коварную собственницу, что я колдовской приворот сделала?

– А… ты не делала? – осторожно переспросила Диля, глянув на нее исподлобья.

Лара посмотрела на нее так, будто сердитой молнией насквозь пробила. Потом прикрыла глаза, опустила вниз плечи, всем своим видом показывая, как она устала от всей этой глупости. Так и не открыв глаз, проговорила сухо:

– Я что, и впрямь на идиотку похожа? Произвожу впечатление озабоченной мужиками истерички? Или ты считаешь, что мне больше делать нечего, как бегать по колдунам и при воротами заниматься?

– Но Гриша сказал, что он сам ходил… И тебя по фотографии узнали…

Лара открыла глаза, улыбнулась, уставилась на Дилю насмешливо:

– Да знаешь, мне по фигу, кого они там на фотографии узнали! Главное, Сволота Антоновна своего добилась, развела нас. Это я свекровь свою так называю – Сволота Антоновна. А вообще-то она в миру – Софья Антоновна. Милейшая женщина, только невестку свою не любит. Да и никакую другую не полюбит, потому что ни одна ее сына по-настоящему не будет достойна. Ситуация обыденная, можно сказать, рядовая, как сама понимаешь.

– А ты его на самом деле любила? Гришу?

– Да. Любила. И он меня любил. Все у нас хорошо, можно сказать, сверхидеально было. Мы как две детали одного механизма друг другу подошли, в точности до миллиметра. Хоть и разные совсем. Наверное, счастливая фишка как раз в том и была, что мы слишком разные. Как награда за то, что две разности так удачно сложились.

Она хмыкнула, горько улыбнулась и замолчала грустно. Постепенно улыбка ее будто поплыла по лицу, глаза затуманились памятью, и она снова заговорила, медленно, со сладкой болью растягивая слова:

– Он вокруг меня носился, как заполошная скворчиха над гнездом с яйцами… Ничего вокруг себя не видел. Когда я беременная Машкой ходила, старался даже на работе около меня сидеть… Сёма, помню, ржал над нами в голос: говорил, что наш ребенок ошибся адресом – надо было ему в Гришкином животе расти. А когда Машка родилась, там уж вообще, по словам Сволоты Антоновны, полный беспредел начался! В том смысле, что ей как матери совсем уж крохи сыновнего внимания перепадать стали. Он ей втолковывает, что люблю, мол, мамочка, свою жену, а она ему – что ненормально все это… Почему, почему ненормально-то? Вот и пойди докажи ей!

– Так она просто ревновала, наверное!

– Это и понятно, что ревновала. Ко всему, помню, придиралась. Даже к тому, что я с Гришки как жена больших заработков не требую. По ее понятиям, я должна была скалкой его по башке бить за маленькую зарплату.

– Так наоборот вроде должно быть! – поддакнула Ларе Диля, пожав плечами. – Она же радоваться должна была тому, что не требуешь!

– Ну да. А мне и в голову такое не приходило – с Гришки чего-то там требовать. А денег нам и моих хватало – Сёма мне очень хорошо платит. Вернее, папа его. Фирму-то я держу на плаву, он же понимает…

– Ты думаешь… она все это подстроила? Сволота твоя? Ну… с магом этим?

– Не знаю я, Дин. Главное, Гришка во все это поверил. Развелись, разбежались, теперь живем оба как бог на душу положит. Я одна, и он один. Только Сволота Антоновна и счастлива.

– Да уж, ситуация… – задумчиво протянула Диля.

– Ну вот! Поэтому и говорю – оставайся! Знаешь, как тяжело одной сюда каждый вечер возвращаться? И Машка мои настроения чувствует, психует по-своему, по-детски. Наверное, она одна тоже жить не умеет. Смотри, как к твоему мальчику привязалась! Вот и будем все вместе жить…

– Но я правда не могу, Лар! – жалобно прижав руки к груди, виновато проговорила Диля. – У меня же свои проблемы!

– А какие у тебя проблемы?

– Понимаешь, мне же официальный договор о трудоустройстве нужен, чтоб срок пребывания в миграционной службе хотя бы до года продлили…

– И что, в этом вся проблема? Если только в этом, я тебе любой договор нарисую! Да хоть десять! С печатями, подписями и штампами! И даже апостель нарисую, если скажешь! Снесешь в свою миграционную службу, и живи себе!

– Ну, я не знаю… – развела руки в стороны Диля, сраженная ее напором.

– Да тут и знать больше нечего! Дети будут жить в детской, тебе оборудуем комнатку, которая вроде кладовки рядом со спальней, видела? Там, правда, окна нет, зато вентиляция есть. А можешь в гостиной на диване спать, если хочешь.

– Да не в этом же дело, Лар! – нетерпеливо перебила ее Диля. – Понимаешь… Я даже не знаю, как это объяснить… Я же сюда навсегда приехала, мне назад нельзя. Мне каким-то образом надо здесь основательно устраиваться.

– А у меня что, не основательно? Или у тебя средства имеются на покупку собственного жилья?

– Нет… Нет у меня никаких средств…

– Ну, а тогда в чем дело? Считай, что я – это и есть твой основной шанс. Живи на всем готовом, копи себе денежку. Зарплату я тебе достойную положу. Берем твою зарплату офис-менеджера и умножаем на два. За няньку и за повариху с горничной. Ты думаешь, я не заметила, какой ты у меня порядок навела? Еще как заметила! У меня сроду такого не бывало, даже в лучшие времена. Оставайся, Дин! И тебе хорошо, и мне тоже… Когда знаешь, что тебя дома кто-то с тарелкой горячего супа ждет, всегда жить легче. И когда ребенок твой добрым теплом целый день согрет… Оставайся, Дин! Пожалуйста!

– Ну хорошо… – неуверенно пожала плечами Диля. – Только непривычно мне все это как-то. Слушай, а кто будет на фирме офис-менеджерские обязанности исполнять, пока Ирина Григорьевна болеет?

– Ой! Подумаешь, обязанности! Не смеши меня! Секретарша с ними прекрасно справится, побегает, растрясет красивую задницу. Да и Ирина Григорьевна недели через две точно появится, зуб даю! Испугается заработка лишиться. Прямо с больничной койки приползет, вот увидишь. Так что ты в данном случае ничего не теряешь, а, наоборот, счастливый билет вытаскиваешь.

– Да. Если так, то ты права. Действительно, вытаскиваю, – покивала Диля, взглянув на Лару уже с другого ракурса. То есть уже как на хозяйку взглянула. Немного трусливо, немного с подобострастием. Видимо, какой-то ген, присущий половине ее восточной природы, в этот момент голову поднял. Извечная робость подчиненного перед начальником, «большим человеком». Но и у русских, она знала, такая поговорка есть, этот ген оправдывающая, что-то там про начальника и про дурака…

– Ну вот и договорились наконец! – хлопнула ладонями по столешнице Лара. – Только давай уж я тебя сразу предупрежу. Характер у меня отвратительный. Если начну орать ни с того ни с сего – не бери в голову. Считай, что это я не на тебя ору, а зверя из себя выпускаю.

– Какого зверя? – испуганно подняла на нее глаза Диля.

– А бог его знает! Иногда, если разозлюсь, организм вдруг совершенно неадекватные реакции выдает, я в эти моменты сама себе не принадлежу – крышу будто напрочь сносит. Правда, на фирме к моим странностям уже привыкнуть успели. И Гришка в свое время привык. Так что в случае чего – спрячься, перетерпи. А потом я обычно долго и нудно мучаюсь совестью, прошу прощения за свой неадекват. Что делать – организм так устроен…

– Ладно. Как у вас говорится, поживем – увидим?

Диля улыбнулась, подняла на хозяйку веселые, смелые глаза. По крайней мере, ей очень хотелось, чтоб они были веселыми и смелыми. Ну его, этот восточный ген. Тем более она в домоправительницы на двойную зарплату и не навязывалась, никто Лару за язык не тянул, сама уговорила…

Жизнь в Лариной квартире потекла для них с Алишером как теплый песок меж пальцев – занятие приятное и по сути своей бестолковое. Ну, живут. Пьют, едят, с Машкой нянькаются. С одной стороны, хорошо и сытно, и над головой не капает, а с другой… Душа мучается неопределенностью положения. Ни тебе нового круга знакомых, ни мало-мальски профессионального поля деятельности. Когда сюда ехала, по-всякому в это поле внедриться хотела – хоть кем. Хоть строительной разнорабочей, хоть судомойкой, хоть торговкой на рынке, лишь бы денег на жизнь да на съемное жилье заработать. А если повезет, хотелось бы и понадежнее пристроиться – в каком-нибудь рабочем общежитии, например. Люди, говорят, в таких общежитиях годами живут, и ничего, привыкают как-то. И вовсе она не видела себя ни офис-менеджером, ни тем более – домоправительницей. Шикарно слишком. Хотя относительно денег Лара была права – при таком жизненном раскладе, то есть на всем готовом, хорошую заначку скопить можно. На будущую трудную и непредсказуемую жизнь. Под этим теплым крылышком долго не протянешь, трудности и непредсказуемости рано или поздно все равно нагрянут, и никуда от них не денешься. И лучше бы побыстрее в них окунуться, принять, привыкнуть да жить потихоньку, а не сидеть тут сложа руки, не гонять в голове зыбкие страхи.

Хотя организм, как она вскорости почувствовала, оценил ситуацию по-своему. То есть очень для себя хорошо оценил. Быстро появился под кожей свеженький жирок, исчезли впадины над ключицами, огладились выпирающие наружу ребра, и кожа на лице приобрела оттенок дозревшего до сочной спелости персика – у нее такая кожа только в шестнадцать лет была. Разглядывая себя в зеркале, Диля хмыкала – надо же, прямо хоть замуж за кого просись… И тут же себя одергивала сердито – вернись, мол, в реальность, девушка! Кто тут на тебя, на неприкаянную полукровку и мать-одиночку, бросится? Надо простыми надеждами жить да громко петь внутри себя песенку «не верь, не бойся, не проси», а не сопливиться девчачьими мечтами.

Но все равно, идя по улице, нет-нет да бросала взгляд на свое отражение в зеркальных витринах. Благо что зеркальных витрин в этом городе было достаточно, чуть ли не на каждом шагу. Иногда совсем уж основательный соблазн нападал – так и хотелось постоять, повертеться, оглядеть себя, красивую, хорошо и дорого одетую. У нее и одежды раньше такой никогда не было. И даже мысленных к ней вожделений, которые у каждой уважающей себя женщины в потаенных уголках сознания прячутся, не было, пока Лара в душевном порыве однажды дверцы шкафа не распахнула и не начала бросать ей в руки красивые тряпочки одну за другой, решительно приговаривая при этом:

– Это мне мало… Это я так ни разу и не надела… А это я вообще не помню, откуда взялось! Бери, Динка, носи на здоровье!

– Ой… Это же ужасно дорого, Лар… – растерялась она в первый момент, бережно расправляя в руках брюки, блузки, мягкие пуловеры. – А эта куртка… Она же новая, вон даже этикетка не оторвана!

– Да? Может быть… – равнодушно глянула Лара на гордо блеснувшую фирменным лейблом этикетку. – Я вообще-то по магазинам ходить не любительница, захожу и скупаю сразу все в кучу, а потом забываю. Нет у меня страсти к шопингу, хоть убей. Гришка недаром всегда повторял, что относительно меня природа ошиблась, вселила, мол, в чисто женское блондинистое обличье грубый мужской характер. Так что мне все эти тряпочки действительно по фигу! Бери, не жалко!

– Спасибо, конечно… – ловко поймала Диля летящую из-под Лариных рук очередную тряпочку. Тряпочка оказалась толстым шерстяным шарфиком в синюю и белую клеточку, и Диля проговорила непроизвольно: – Ой, а это Алишеру подойдет… У него как раз теплого шарфа на зиму нет!

– А кстати, это мысль! – живо обернулась от шкафа Лара. – Надо и парня твоего приодеть поприличнее. В смысле потеплее. Скоро снег ляжет, а он у тебя в тоненькой куртке мерзнет!

– Да. Я как раз в следующий выходной хотела…

– А чего следующего выходного ждать? Поехали прямо сейчас! Я знаю хороший магазин, там есть отличные детские вещи, европейские.

– Наверное, дорого, Лар…

– Не твоя забота! Я приглашаю, я и покупаю. Да не кисни ты лицом, Динка! Ничего в этом особенного нет, когда один человек к другому добрыми намерениями расположился. Не зря же говорят, что дающий больше кайфа испытывает, чем берущий. Так что не лишай меня удовольствия от порыва. Знаешь, как я сама себе сейчас нравлюсь? О-о-о… Давай собирайся, поехали…

Так они и жили – располагаясь друг к другу добрыми намерениями, как выразилась Лара. Правда, Ларины намерения были как ветер в поле, резкий, порывистый и теплый и были более заметны агрессивной своей материальностью. Дилины же добрые намерения были не так видны, но она изо всех сил старалась. Дом блестел чистотой, исходил ежевечерними вкусными запахами, ворковал Машкиными скороговорками, в которых девочка Саша уже совершенно правильно шла по шоссе и кушала свою вечную сушку, а дрова, лежащие на траве, тихо гордились вымученной таки наконец звонкой буквой «р». Да и сама Машка больше не смахивала на злобного ежонка, прыгала вокруг приходящей вечерами матери рыжим румяным колобком.

Так прошел месяц. Однажды Лара, придя вечером с работы, устало опустилась на кухонный стул, произнесла усмехаясь:

– А я насчет Ирины Григорьевны оказалась права, Динк! Прилетела сегодня, бурную деятельность развела. Так что пришлось бы тебе место ей уступать, хочешь не хочешь. Хорошо, что ты у меня осталась, правда?

– Правда, Лара. Спасибо тебе.

– Да тебе спасибо, глупая! Сама не понимаешь, какой ты для меня ценный клад.

– Лар… А договор? – робко напомнила Диля, опустив глаза в стол. – У меня через полтора месяца законный срок пребывания кончается. Чтоб его продлить, надо разрешение на работу оформить. Помнишь, я тебе говорила, что мне обязательно трудовой договор нужен?

– А… Точно, я и забыла… Да не волнуйся ты, Динка! Сделаем! У нас еще уйма времени впереди – полтора месяца! Я вообще-то сейчас о другом беспокоюсь – утром тебе предстоит серьезное испытание…

– А что такое, Лар? – подняла на нее враз потемневшие глаза Диля.

– Да не пугайся ты так, господи! Ну, подумаешь, Машка поскандалит немножко! Просто Ирина Григорьевна Шурика назад требует. Я думаю, что утром эту операцию проверну, а? Пока они спать будут. Просто увезу его, и все. А ты уж потом выкрутишься как-нибудь.

– Фу-ты… – выдохнула из себя тревогу Диля. – Я уж думала, и впрямь что серьезное!

– А тебе есть чего бояться? У тебя такое лицо сейчас было… Почему ты мне никогда ничего о себе не рассказываешь, Дин? Несправедливо как-то. Я – вот она, вся перед тобой, как на ладони, а ты… скрытничаешь.

– Нет, Лар, я не скрытничаю. Просто… мне нечего о себе рассказывать. Вернее, ничего интересного в моей жизни не было. И любовь у меня как таковая не состоялась, и университет я не смогла закончить – Алишера родила. Так что…

– А чего тогда боишься?

– Чего боюсь? Да как тебе сказать… Всего боюсь! Зимы вашей боюсь, людей боюсь, их особого выражения лица боюсь…

Лара усмехнулась задумчиво, потом принялась пристально ее разглядывать, будто видела впервые. И вдруг спросила тихо:

– Динк… А скажи мне честно – у меня тоже это?.. Ну… Особое выражение лица появляется, когда я на тебя смотрю?

– Нет. Сейчас уже – нет. И вообще, давай не будем об этом.

Очень вовремя заверещала в гостиной Машка, призывая их посмотреть на свой очередной акварельный шедевр, и они дружно и весело принялись нахваливать ее, цокая языками. Потом Лара отправилась принимать ванну, а Диля – укладывать детей спать. Шурик путался у них под ногами, пищал жалобно, будто предчувствовал неизбежное расставание, и все норовил вспрыгнуть на Машкину постель, но Диля пресекла его намерение. Если девчонка игривостью разгуляется, потом вертеться будет полночи, изойдет беспокойством. Уж чего-чего, а беспокойства тревожного в ней хватает. Надо бы ее хорошему детскому невропатологу показать…

Впрочем, заботливое это намерение тут же и вышло крайней необходимостью. Наутро, проснувшись и не обнаружив в квартире Шурика, Машка устроила слезную истерику, не детскую и капризную – Диля это сразу почувствовала, – а самую что ни на есть настоящую, болезненно-нервную и надрывную. Плакала так безысходно, будто была несчастною сиротинушкой, выгоняемой злой теткой на мороз. Кое-как ее успокоив, Диля позвонила Ларе, проговорила в трубку решительно:

– Хочешь ты или не хочешь, но я сегодня запишу Машку на прием к невропатологу! И не говори мне, что у тебя годовой отчет и все такое!

– Да я и не говорю… – будто даже растерялась Лара. – Записывай, веди…

– Я?! Я ж не мать!

– Ну и что?

– Нет, Лара! Ты ее поведешь к врачу! Со мной врач и не поговорит толком, сама ж понимаешь…

– Хорошо, Дин. А что, все так серьезно?

– Вот врач тебе и расскажет, серьезно или нет. Я сейчас схожу в поликлинику, возьму талончик и тебе позвоню, поняла?

– Поняла…

Вечером, сидя на кухне, они шепотом, склоняясь голова к голове, обсуждали Ларин с Машкой поход к врачу.

– Представляешь, он говорит, что родительский развод – это жуткий стресс для ребенка. Подумаешь, открытие сделал! Да я и без врача знаю, что стресс! Но что, что я могла, сама посуди? Ничего и не могла… Гришка так болезненно всю эту чушь с моей якобы приворотной ворожбой воспринял, так яростно на разводе настаивал… А еще врач говорил, что психика у ребенка в самом раннем младенческом возрасте формируется, от сложившейся внутрисемейной вокруг него энергетики. Вроде как дети родительские ссоры через себя, как через сито, пропускают.

– Да… Так оно и есть, наверное… – задумчиво покивала Диля.

– Ой, да прям!

Лара сердито встряхнула белокурыми волосами, поджала плотным бантиком пухлые губы.

Вскинув на Дилю ленивые голубые глаза Бритни Спирс, проговорила возмущенным шепотом:

– Покажи мне хоть одних молодых родителей, которые только тем и занимаются, что о внутрисемейной энергетике думают! Все ж поначалу на одних эмоциях живут, ругаются да мирятся. Какая там к черту энергетика! Мы тоже с Гришкой, помню, скандалили, когда Машка маленькая была…

– Он не то хотел сказать, Лар. Совсем не то. Он имел в виду… особую территорию любви, понимаешь? Ребенок вырастает крепким только на территории любви, которая происходит между родителями. И не важно, ругаются они каждый день или мирятся бурно. Вот мои мама с папой, к примеру, никогда не ругались, а только я…

Она вдруг осеклась, прикусила сильно губу, будто устыдилась только что сказанного. Лара смотрела на нее добрым, приглашающим взглядом, ожидая откровений, и Диля решилась – вздохнув, начала рассказывать о себе, о детстве, проведенном в истерзанном то солнцем, то войной городе Душанбе, о маме, устроившей свой горестный внутриквартирный островок ностальгии в окружающем ее мусульманском пространстве, о дяде – ортодоксальном исламисте, посягнувшем на Алишера, об отце, так и не принявшем ни жениной болезненной приверженности ко всему русскому, ни братова национального патриотизма.

– То-то я слышу, когда Машке русские колыбельные песни поешь, голос у тебя такой… страдательный, – грустно произнесла Лара, по-бабьи подперев щеку кулачком. – Бабка моя, помню, раньше такие же пела. Котя, котенька, коток, котя серенький лобок… – затянула она очень высоко, безбожно перевирая мелодию, – приходи к нам поиграть, нашу детку покачать…

А потом они замолчали, уйдя душами в общую грусть, в невеселое женское одиночество, и молчать отчего-то было хорошо, покойно. Может, оттого, что, помноженное надвое, оно уже вовсе и не одиночеством было, а обыкновенной сермяжной бабьей дружбой, которая в напряженных разговорах и не нуждается. А на неловкую молчаливую паузу вообще плюет свысока.

Следующий месяц проскочил незаметно, в первых числах декабря ударил и первый крепкий морозец. Каждое утро, проснувшись, Алишер первым делом подбегал к окну, с немым удивлением распахивал глазенки, тихо проговаривая одну и ту же фразу:

– Нет… Не растаял…

Диля сына понимала. Она и сама будто ждала – проснется утром, а снега за окном уже нет! Как-то не верилось, что это надолго. Нет, не потому, что белая картина за окном ей не нравилась, просто… непривычно было в ней жить. Отталкивалась душа восточными генами от снега. Видимо, все-таки больше в ней этих генов присутствовало – восточных. Тем более их южный с Алишером, слегка синеватый на морозе загар смотрелся на фоне снега совсем уж неприлично. Не в тему. В глаза бросался дисгармонией. Машка же, напротив, только выскочив на мороз, вспыхивала розово-яблочно щечками, сияла глазами, с удовольствием катилась комочком с горки, увлекая за собой непривыкшего к таким зимним развлечениям Алишера.

Лара вечерами пропадала на работе, приходила уже ближе к полуночи, усталая и злая. Ругала нерадивого Сёму на чем свет стоит. Диля боязливо помалкивала, наблюдая, как выскакивают из Лариных красивых глаз и проносятся мимо сполохи запоздалого гнева. Но дела на фирме, как она понимала, обстояли не так уж и плохо на фоне наступающего со всех сторон кризиса, по крайней мере, планы на следующий год зрели и толкались в Лариной голове громадьем.

– Лар… А как насчет моего договора? Время быстро пролетело, у меня через две недели срок пребывания заканчивается… – как-то решилась она напомнить о себе и от неловкости втянула голову в плечи. – Я понимаю, что тебе недосуг сейчас об этом думать, но…

– Фу-ты, господи, Динка! Чтоб тебя! Я же опять про это дело забыла! Чего ты мне не напомнила-то?

– Да неловко как-то было. Сама же говорила, что если сердишься, то мне лучше прятаться… А ты что ни вечер, то чернее тучи приходишь!

– Во идиотка… Здрасте, неловко ей! Скромница какая нашлась! Малолетка пугливая! Да в твоем случае скромностью пользоваться – роскошь непозволительная! Лучше уж бриллиантовое колье себе позволить, чем лишнюю скромность!

– Не ругайся, Лар… Есть же еще время… Целых две недели!

– Да есть-то оно есть… Понимаешь, я же завтра утром уезжаю. Сёмин отец нас к себе зовет. Можно сказать, требует. Будет нам антикризисные консультации давать, наверное. Будто я без него не разберусь…

– А надолго, Лар? – подняла на нее встревоженные глаза Диля.

– Да на неделю всего! Но мы так с тобой поступим: как только я вернусь, сразу ты мне напомнишь. Поняла? Я сделаю, Дин! Не переживай! И договор, и регистрацию сделаю. Там дел-то – на минуту… У меня есть знакомый мужик, он директор строительной фирмы, и квота на трудовых мигрантов у него оформлена честь по чести. Так что будет тебе вполне законный договор! Успеем!

– Хорошо бы… – тревожно вздохнула Диля.

– Да сделаем! Я ж тоже в тебе заинтересована, сама понимаешь. Не трусь, Динка, прорвемся!

Бодрый, уверенный Ларин голос звучал у нее в ушах весь следующий день, отгоняя тревогу. Она и впрямь сделает, и сомневаться не стоит. И вообще, она за Ларой – как за каменной стеной. Можно сказать, крупно повезло в жизни. Лара – уверенная. Лара – деловая. Лара – смелая. Лара – ее шанс на выживание в новых условиях…

На второй день после Лариного отъезда заявился Гриша. Чувствует он, что ли, когда бывшей жены дома нет? Перешагнул порог, вскинул на Дилю грустные замученные глаза.

– Привет, нянька-сотрудница… Ты все еще здесь обитаешь? Ко двору, значит, пришлась?

– Привет… А ты за Машкой пришел? Вообще-то сегодня холодно для прогулок.

– Ага. Холодно. Я и сам замерз, пока от машины шел. Чаем горячим не напоишь?

– Проходи. Машка как раз спит, но скоро уже проснется. Тебе чай черный или зеленый сделать?

– Лучше кофе…

– Ну, кофе так кофе. Пойдем на кухню. А может, ты есть хочешь?

– Хочу. И выпить тоже.

– Ты ж за рулем!

– Да шучу я, шучу… Как тот мужик, который попросил воды попить, потому что так есть хотел, что переночевать негде было. А Ларка на работе?

– Нет. Она уехала.

– Куда?

– По-моему, в Венгрию. Я даже не уточнила…

– А с кем? С кем она уехала?

Голос Гриши прозвучал с такой перепуганной нервной хрипотцой, что половник в руке у Дили дрогнул, горячий борщ чуть было не метнулся мимо тарелки на скатерть. Обернувшись, она глянула Грише в лицо удивленно. И еще больше удивилась, заметив, как набежала на него моментальная серая бледность, как поджались губы, как блеснули подозрительным гневом глаза.

– У нее кто-то появился, да? С кем она уехала? Как его зовут? Кто он? Говори!

Диле захотелось было ответить ему как-нибудь занозисто – вроде того, я тебе докладывать не обязана, или еще можно было бы завернуть что покруче, – но вместо этого губы сами собой растянулись в доброй насмешливой улыбке:

– Ой-ой, как мы всполошились! Злимся, да? Исходим ревностью? Испепеляем гневным взглядом?

– Еще чего… – сердито пробурчал Гриша, придвигая к себе тарелку с борщом. – Кто она мне, чтобы ревновать да испепеляться? Подумаешь – бывшая жена…

Рассеянно повозив ложкой в тарелке, он принялся быстро и с аппетитом есть, встряхивая головой, как взнузданный породистый конь. Диля села напротив, тихо вздохнула навстречу подступившей к горлу неотвратимой бабьей жалости. Голодный парень-то. Видно, что давно не ел горячего. И ворот у рубашки несвежий, и наверняка не брился с утра. Такие вещи всегда первыми в глаза бросаются, когда человеку тускло и уныло живется. Да еще эта ревность – моментом взвилась вверх, как температура при простуде! Вот бы их помирить с Ларой как-то…

Добрая эта мысль, придя на смену уютной и ни за что не отвечающей жалости, будто встряхнула ее коротким соблазном, но она тут же отогнала ее в сторону. Еще чего! Кто она им – родственница, что ли? Ее ли это дело? Подумаешь, какая душевная гастарбайтерша нашлась! Да и вообще… Ну, допустим, даже помирит она их. А дальше что? Они будут жить здесь в любви и согласии, а им с Алишером надо будет уйти? Куда? На улицу? Нет уж… Не готова она на улицу. В ее положении собственная осмотрительность должна душить на корню все добрые душевные порывы. Тем более никто эти порывы и не заказывал.

– Нет, нисколько я не ревную! – снова яростно проговорил Гриша и глянул на нее с тревожным ожиданием. Вроде того – ну же, давай поговори со мной на эту тему, поспорь, опровергни! Давай! Я же так этого хочу…

– Да ревнуешь, ревнуешь… Ясно же, – вздохнув, пошла навстречу его тайному желанию Диля, позволив себе немного лишней язвительности в голосе. От досады, наверное. Не смогли-таки внутренние самоувещевания убить проклятого душевного порыва, а значит, разговор обязательно повернет в то самое русло, провокационное и опасное, но такое для ее собеседника необходимое.

– Что тебе ясно? – не поднимая головы от тарелки, раздраженно проговорил Гриша.

– Ты просто свою жену очень любил, вот что. И сейчас очень любишь.

– Нет. Это не любовь была. Это другое. Я ж рассказывал тебе…

– Что ты мне рассказывал?

– Ну… Что я ничего вокруг, кроме Лары, не видел. Жил как зомби. Она пошевелит пальчиком – и я уже тут как тут перед ней подпрыгиваю… Откуда я знал, что она на меня… психически воздействовала? Я ей нужен был только такой – подпрыгивающий.

– А ты знаешь, что, когда люди любят, они именно так себя и ведут – будто подпрыгивают? Потому что им от счастья все время взлететь хочется! Оторваться от земли и – взлететь! Я знаю, что говорю, сама любила…

– Но я с мамой вообще перестал общаться! И с друзьями! Меня к Ларке будто сила какая-то тянула… Мама первая, кстати, со мной об этом и заговорила. И объяснила, что к чему.

– А что она тебе объяснила?

– Ну, что сейчас это не составляет проблемы – сделать на человека приворот, и что меня надо от этой напасти спасать…

– Что ж, наверное, мама и сама искренне верила, что своего сыночка спасает. Только не от приворота, а от женщины-злодейки, в которую сынок влюбиться посмел. Материнская ревность – штука вообще неуправляемая.

– И что ты этим хочешь сказать?

– Да не было на тебя никакого приворота, Гриша! Ерунда все это. Вот любовь у вас с Ларой была – это да. А психологического воздействия никакого и не было. Не ходила Лара ни к каким черным магистрам.

– Но как же! Я же сам, сам показал ему Ларкину фотографию, и он ее узнал!

– Ну да… Видела я этого вашего магистра по телевизору. Не рожа, а стодолларовая купюра со свинячьими глазками. Видно, что ему все женщины на одно лицо.

– Ты думаешь, он обознался?

– Да нет, Гриш… Я думаю, тут другое… Думаю, что тебя просто мама так развела.

– Мама?! При чем тут мама?

– Скажи, это она тебя отправила к черному магистру? Ну, чтоб он подтвердил, будто Лара к нему приходила?

– Ну да… И что?

– Да ничего. Понятно все. Слушай, а давай эксперимент проведем, а? С вашим магистром?

Он помолчал немного, по-прежнему глядя на нее скептически. То есть ему казалось, что он смотрит скептически. На самом деле ожидание и надежда вовсю плескались в его глазах, едва сдерживаемые остатками мужской гордыни.

– Ну-ну, говори… Какой эксперимент? В чем будет его суть? Кого-то привораживать будем? К тебе? У тебя кто-то на примете есть? Только ты не обижайся!

Гриша коротко хохотнул, сыто откинулся на спинку стула. И, не подумав обидеться, Диля махнула рукой, произнесла заговорщицким тоном:

– Да никого мы не будем привораживать! Просто я приду к вашему хваленому магистру как бы на прием… Скажу, что мой якобы муж влюбился в красавицу блондинку…

– …И чтобы он ее от мужа отворожил?

– Да нет! Чтоб он мужу сказал, что именно эта блондинка на него психологически воз дей ст-во вала! И фотографию блондинки ему покажу.

– Все равно не понял…

– А чего тут не понять? Мама твоя, я думаю, так же сделала – сходила к этому магистру, договорилась, показала Ларину фотографию, денег заплатила, потом тебя послала… А Лара там никогда и не бывала! Ну? Хочешь?

– То есть мы как бы повторяем предполагаемую ситуацию…

– Да, да!

– Ну что ж… Давай. Интересно даже. А фотку можно Викину взять – это Ларина школьная подружка, пять лет уже в Америке живет. Полная и безоговорочная блондинка, кстати. Когда поедем?

– Да хоть завтра!

– Хорошо. Завтра после обеда я за тобой заеду.

– Не за тобой, а за вами! Детей я дома одних не оставлю. С тобой в машине посидят, пока я к магистру хожу.

– Хорошо, хорошо… Значит, завтра в четыре?

Они ударили по рукам, и совершенно вовремя – из детской уже слышалось Машкино веселое повизгивание, а вскоре она и сама ворвалась на кухню, розовая после здорового послеобеденного сна, лохматая, в мягкой пижамке с божьими коровками.

– Папочка пр-р-р-ишел! – обезьянкой вскарабкалась на отцовские колени, обхватила руками за шею. – А я умею все буквы говорить, меня Алишер-р-р научил! Мы гулять пойдем, папочка?

– Нет. Сегодня не пойдем. Сегодня холодно. Лучше завтра.

– А куда завтра пойдем?

– Ну… Сначала мы тетю Дину в одно место отвезем, а потом в детское кафе завалимся. Хочешь?

– Ага! И купим Алишеру то пирожное, с шоколадными рожицами, помнишь?

– Я вижу, ты сильно с Алишером подружилась?

– Да! Я когда вырасту, буду с ним жениться!

– А он сам этого хочет? Ну, чтобы ты с ним женилась?

– Так я же хочу… – развела ручки в стороны Машка, недоуменно уставившись на отца.

– Ну да. Конечно. Молодец… – потрепал дочку по затылку Гриша и выразительно насмешливо глянул на Дилю. – Я ж говорю – яблоко от яблони. Я так хочу, и все! Вынь да положь…

– Да ладно тебе! – вдруг сердито, сама от себя не ожидая, проговорила Диля. – Напридумывал себе комплексов, а на ребенка свалить хочешь! Если уж любят, то любят человека, а не его характер!

– Ладно, ладно, молчу! И откуда ты на мою голову свалилась, умная нянька? Внесла в мою и без того мятущуюся душу сомнения…

– А ты, по-моему, только того и ждал, чтобы эти сомнения преподнесли тебе на блюдечке! Правда?

– Ладно, я пошел… Иначе ты меня окончательно по стенке размажешь. И вообще, мне все это полностью осмыслить надо… До завтра, дочь!

Он пошел в прихожую, натянул куртку, обвязал вокруг шеи теплый шарф. Лицо его застыло выражением изумленной задумчивости, все движения были замедленны, будто он боялся расплескать попусту возникшие после разговора ощущения. Диля закрыла за ним дверь, вздохнула, пожала плечами – даже спасибо не сказал. Эгоист. Будто ей делать больше нечего – только и заниматься его глупыми мужскими сомнениями. То же мне нашлась добрая тетенька – мигрантка из ближнего зарубежья. Хотя чего себя ругать? Никто за подол не тянул в это щекотливое дело ввязываться…

Впрочем, ничем щекотливым это путешествие за истиной вроде как и не должно было обернуться. Гриша заехал за ними после обеда, и они приятно прокатились по зимнему городу, весело взирая на стылость улиц из теплого салона машины. Свернув с центральной улицы и проехав еще немного, Гриша остановил машину около небольшого старинного особнячка, мотнул головой в сторону витого чугунного крыльца:

– Это здесь… Неплохо магистр устроился, правда?

– Ну, я пошла? – бодреньким голосом спросила Диля, доставая из сумочки зеркальце и помаду. – Как ты думаешь, сойду я за жену богатого таджика?

– Хм… Звучит даже странно…

– А чего странного? У тебя слово «таджик» ассоциируется только со стройкой, черной затертой шапочкой и клетчатым баулом? Таджик-миг рант, мигрант-таджик, презренный гастарбайтер…

– Погоди, погоди-ка… – нетерпеливо махнул на нее рукой Гриша, всматриваясь в ветровое стекло, – кажется, лицо знакомое… Точно, это ж Марио!

Бодренько подпрыгнув с сиденья, он выскочил на улицу, раскрыл объятия бредущему по скользкому тротуару мужчинке довольно странного вида. Худенький, смуглый, скукожившийся, как вяленный на солнце инжир, в нелепом лисьем треухе на голове, мужчинка поначалу дернулся из Гришиных объятий, потом вытянул шею из толстой перемотки шарфа, блеснул белозубой улыбкой:

– Салют, Гриш-ь-ь-я!

– Марио! Привет! Ты как здесь оказался?

Небрежным жестом Гриша захлопнул дверцу машины со своей стороны, и продолжения их разговора Диля уже не услышала. Да и чего там слышать? Скорее всего, привычный обмен расхожими фразами, вроде того, как дела – нормально – а у тебя – да тоже ничего. Но как Гриша старательно перед этим Марио выплясывает! И руками машет, и улыбается, будто родного отца встретил, и глазами блестит… А вот быстро-быстро закивал, с чем-то соглашаясь. И расхохотался чересчур весело, запрокинув голову назад. А уж как рукой помахал на прощание – вообще песня отдельная. Как президент, сходящий с трапа самолета.

– Это Марио, программист, он у нас на фирме по договору работал… – садясь в машину и поеживаясь от уличного холода, небрежно бросил он Диле.

– Ага. Трудовой мигрант, значит. Гастарбайтер.

– Ты что?! С ума сошла? Он же итальянец! – удивленно повернулся он к ней.

– Так я и говорю – гастарбайтер… Тоже, как и я, из другой страны приехал, и тоже на работу. Какая разница-то? – сощурившись, глянула она ему в глаза. – Или есть разница?

– Да ну тебя! Любишь же ты… под кожу залезть. И вообще, не пойму – ты сейчас обиделась или пошутила?

– Да ладно… Ни то ни другое. Чтобы понять, надо в моей шкуре оказаться. Из каждой отдельно взятой шкуры на этот вопрос отдельный взгляд имеется. И ваш взгляд на наши разные шкуры – тоже отдельный. Многоликая такая толерантность получается…

– Чего? Не понял я… При чем тут толерантность?

– Ладно, Гриш, я пошла. Ты не забыл, зачем мы сюда приехали?

Она торопливо вышла из машины, ругая себя за неожиданное высказывание. А в самом деле, чего она больше хотела – пошутить или обидеться?

Живьем Альберт Чумаков оказался еще несимпатичнее. Наверное, прежде, чем пустить под камеры, его гримируют по два часа? А может, на фоне довольно устрашающей обстановочки он так невзрачно выглядел – какие-то черные и красные тряпицы с непонятными символами развешаны по стенам, огромные пучки сухих трав по углам торчат, а еще множество непонятных предметов разместилось на полочках – медные ступки, цветные флаконы, еще какие-то подозрительного вида посудины. От пряного духа свечи на столе тут же перехватило горло, и Диля поначалу не могла вымолвить ни слова, только пялилась в белое сытое лицо магистра, наполовину прикрытое жидкой мелированной челочкой, которую он время от времени нежно поправлял, старательно растягивая узкие губы в ласковой дежурной улыбке (лучше бы и не улыбался вовсе, не нагонял дополнительной жути).

Хотя, надо отдать должное магистру, разговор пошел как раз по заданному Дилей руслу. Что и говорить, очень сговорчивым оказался магистр. И десяти минут не прошло, а она уже выскочила в маленькую приемную, где в мягких креслах ожидали своей очереди страждущие приворотов-отворотов и других психологических изнасилований дамочки, быстро натянула куртку и бегом припустила к выходу. Неприятное местечко, лучше здесь не задерживаться, а то пристанет какая-нибудь случайная порча или сглаз, ходи потом с этим хозяйством всю жизнь.

Плюхнувшись рядом с Гришей на переднее сиденье, она перевела дух, посмотрела на него весело:

– Ну все! Эксперимент, можно сказать, удался! Магистр соизволил согласиться на обман. Сказал, чтобы я и дальше внушала мужу, что блондинистая пассия его приворожила. А он вроде как ее ворожбу подтвердит, когда муж к нему за истиной придет. И фотографию «пассии» взял. Правда, предупредил, что такой вариант будет стоить дороже…

– Ничего себе… – моргнул ресницами, как обиженный ребенок, Гриша.

– Ага. Представляешь, что творит? С меня деньги за прием взял, потом бы с «мужа» еще содрал… А за что, собственно?

– Да при чем здесь деньги? У меня, можно сказать, вся личная жизнь под откос пошла. Вот взять бы и заехать ему в харю…

– Не советую. Там, у входа, уже две хари стоят, охранники его, наверное. Пока ты до его личной хари доберешься…

– Ладно, поехали домой. Все ясно. – Он резко повернул ключ зажигания. – Все ясно…

– Пап, ты же обещал в кафе! Я не хочу домой! – возмущенно запищала с заднего сиденья Машка.

– Ну, в кафе так в кафе…

Диля и не считала, сколько Алишер с Машкой уплели в том симпатичном детском заведении пирожных с шоколадными рожицами. Хорошо, хоть пепси-колы не запросили. Весь режим питания насмарку пошел. Гриша сидел за столиком грустный, молчал, смотрел в одну точку, потом развернулся к ней резко:

– Как ты думаешь, Ларка меня простит?

– Я думаю, да, – очень серьезно ответила Диля. – Она тебя все равно любит. Несмотря на то что ты такой придурок и маменькин сынок.

– Ларка сама это говорила? В смысле, что любит?

– Да. Говорила.

– А… Когда она приезжает?

– Я не знаю точной даты… Может быть, завтра.

– Уже завтра? Хорошо… Я сейчас ей огромный букет цветов куплю. Она спросит – откуда, и ты скажешь, что я приходил. Только об эксперименте – ни слова, поняла? Будто бы я сам так решил. А потом уж я сам…

– Хорошо… – покивала Диля, грустно про себя улыбнувшись. Вот и свершилось, считай, окаянное доброе дело. Теперь остается только ждать, как все дальше пойдет. С какой скоростью.

– Ну, наелись шоколадных человечков? Не лопнули? – весело развернулся Гриша к детям. – Тогда – по коням!

Из цветочного магазина, как Диле показалось из окна машины, вышел сначала букет – до того он был огромный. Пышные розы переплетались в какой-то очень мудреной композиции с мелкими беленькими цветочками, и казалось, что их алая знойная нежность выглядывает в мороз через толстое защитное облако. Диля с трудом взгромоздила букет к себе на колени, сердце сладко сжалось от знакомого терпкого запаха – у них в Душанбе розовые кусты везде сами по себе росли, куда ни плюнь…

– Чего загрустила, Мэри Поппинс? Тоже цветов хочешь? Не плачь, найдем мы тебе мужика, за нами с Ларкой не пропадешь!

– Да мне бы работу для начала найти… – вздохнула Диля, отчего-то засмущавшись.

– Ладно, разберемся. Поехали, поздно уже.

Дома они вместе приспособили букет в большую напольную вазу в гостиной, потом Гриша самолично вызвался почитать детям сказку на ночь. Вообще, он повел себя сразу как хозяин – ходил по квартире уверенно, блестел глазами, подпрыгнул в прихожей и ухватился за турник, подтянулся несколько раз. Когда дети заснули, вышел к Диле в гостиную, еще раз критически осмотрел свой букет.

– Слушай, я бы съел что-нибудь… – повернулся он к сидящей на диване Диле.

– Ага. Сейчас, – быстро засуетилась она, вставая.

– Погоди… Погоди, Дин. – Он вдруг взял ее за руку, когда она проходила мимо. – Я хочу это… Ну, в общем… спасибо тебе сказать. Хорошая ты. Даже сама не понимаешь, какая ты хорошая. Если б не ты…

Он ласково дотронулся кончиками пальцев до ее щеки, и Диля улыбнулась ему грустно, собираясь ответить – да не за что, мол, живите себе в семейном счастье еще сто лет. Но ответить не успела.

– Я вам не мешаю, ребята, нет?

Они оба вздрогнули, как нашкодившие котята, обернулись на Ларин голос. Она стояла в дверях, опираясь руками о косяки. Полы распахнутой шубы, как вороновы крылья, трепетали с боков грозною чернотою. Лицо… Диля и не предполагала раньше, что у Лары может быть такое лицо! Бледное и в то же время черное от гнева, оно поразило свершившейся в нем переменой. Ни капризности, ни мягкой лености Бритни Спирс в этом новом лице уже не было, все черты будто заострились до предела, будто кто-то неведомый коснулся неумелой рукой, стер все нежное, обаятельное, розовощекое и пухлогубое. А еще больше Дилю поразили Ларины глаза. Ушел из них прежний умненький голубой свет, уступив место мутной серой поволоке, дрожащей, как желе, ничего не видящей, жестокой. Наверное, такой взгляд бывает у сумасшедших в минуты припадка. Наверное. Но ведь Лара была не сумасшедшая, точно, не сумасшедшая…

– Ларка, ты чего? Ты как вошла, что мы тебя не услышали?

Гришин голос звучал спокойно и в то же время немного вкрадчиво, и сразу чувствовалось по этой вкрадчивости, что есть, есть у него опыт общения с этой новой «Бритни Спирс». С немножко сумасшедшей. По крайней мере, Диле очень хотелось, чтобы он был. Вот Гриша сделал первый шаг ей навстречу, взмахнул рукой, чуть прокашлялся, пытаясь прочистить горло, проговорил почти весело:

– Послушай, Лар…

– Пошел вон… Немедленно пошел вон отсюда… – дрогнув бледными, почти пергаментными крыльями носа, тихо проговорила Лара.

От ее тихого голоса у Дили мороз прошел по коже. Потому что и голос тоже был не Ларин. Жесткий, сухой, исполненный ледяным презрением, он шел откуда-то из груди, будто Лара не говорила, а чревовещала.

– Это ты так, значит, с дочерью приходишь общаться, да? Приятное с полезным совмещаешь? А что для тебя приятнее, что полезнее? Твоя дочь или эта таджичка? И как это ты, чистоплюй, вдруг взял и с таджичкой замутил? Не похоже на тебя…

– Лара! Прекрати! Что ты несешь, опомнись! Ты же не в себе, Лара! – вскинул руки над головой Гриша и почему-то досадливо скосил глаза на Дилю, будто она и впрямь была виновата во всей этой нелепой истории.

– Да я-то как раз в себе. Уйди, слышишь? Не доводи до греха. Ты меня знаешь.

– Но мы же…

– Уйди! Мне нет дела, чем вы тут занимались!

Она вдруг задышала тяжело, схватилась за горло, прямо посмотрела Грише в глаза. Он отшатнулся, как от удара, потом сник, вяло махнул рукой:

– В таком состоянии с тобой бесполезно разговаривать… Все равно не услышишь, я знаю. Ладно, потом поговорим. Когда в себя придешь.

Он быстро прошел мимо нее, и тут же в прихожей хлопнула дверь, будто он выскочил не одевшись. А может, так оно и было. Сбежал, ничего не объяснив. Вот и вся мужская благодарность. Оставайтесь, мол, девушки, разруливайте ситуацию, как можете. Хотя чего тут разруливать? По сути, нечего и разруливать…

– Лар! Я тебе сейчас все расскажу! – как можно тверже произнесла Диля, стараясь не смотреть Ларе в глаза. Очень уж страшно было.

– Не надо мне ничего рассказывать. Собирайся и уходи.

– Но выслушай меня, пожалуйста! Я же ни в чем перед тобой не виновата! Я, наоборот…

– Все, хватит. Я поняла. Я прекрасно видела твое «наоборот». Где твои вещи?

Лара говорила так, будто с трудом сдерживала кипящие внутри злые эмоции. Из последних сил. Видно было, как лихорадка сотрясает ее красивое стройное тело, и челюсти сжимаются с силой, и ладони в кулаки, и горло трепещет от скопившегося там крика. В самом деле, лучше бы уж закричала. Можно было б собраться с духом и прокричать что-то в ответ с надеждой, что услышит, поймет… А не поймет, так гнев наружу выплеснет. Все было бы лучше. А так…

Скинув шубу, Лара решительно шагнула к шкафу, рванула на себя дверь отделения, отведенного для Дилиных вещей, начала выбрасывать и кидать на ковер все подряд. Диля стояла в сторонке, замерев от ужаса и прижав кулачки к горящим щекам. Вот полетела ей под ноги сумка с документами, и почему-то выскользнул и жалко отскочил в сторону ее таджикский паспорт в синей клеенчатой обложке, вот несколько книжечек с фотографиями, увезенными из дома, – она их недавно Ларе показывала, – вот Ларины дареные вещи, совсем новые…

Даже от Лариной спины шел в ее сторону гнев и холод. Нет, не помог бы ей никакой эмоциональный выплеск. Было в ней в этот момент что-то непробиваемое, глухое, железобетонное. И еще – для Дили очень обидное. Все вертелось и вертелось в голове Ларино недавно брошенное: «…как это ты, чистоплюй, с таджичкой замутил»… Надо было что-то делать, что-то говорить, не стоять столбом, а у нее все в голове вертелось. Лишь когда Лара с грохотом достала с верхней полки чемодан на колесиках – свой, большой, очень щегольский – и стала запихивать в него разбросанные по ковру вещи, ей удалось выдавить из себя:

– Ничего мне твоего не надо… Оставь…

Резко выпрямившись, Лара вдруг ткнула ей в лицо указательным пальцем, произнесла уже визгливо, на истерике:

– Да! Я же чуть не забыла! Я же не рассчиталась с тобой за услуги!

Живо оглядевшись по сторонам, она мягкой рысью бросилась в прихожую и тут же вернулась с сумочкой, рванула дрожащими пальцами «молнию». Достав из кошелька пачечку тысячных бумажек, протянула их резко Диле не считая:

– На! Возьми! И мы в расчете, надеюсь!

Диля стояла, глядела на сунутую ей под нос пачечку, на Ларины красивые длинные пальцы с модным французским маникюром. Надо было протянуть руку, взять, но рука отчего-то не поднималась, будто онемела. Казалось, и все пространство гостиной пребывает сейчас в немоте от концентрации Лариного эмоционального безумия. Диля даже не сразу почувствовала, как ткнулась ей в ладонь голова Алишера, как он прижался к ее боку, еще теплый со сна, ничего не понимающий.

– Уходи! Я больше не могу тебя видеть! Ну? – Лара сунула деньги ей в сумку и даже «молнию» на ней сама застегнула. Отойдя от нее на два шага, встала, сжав кулаки и дрожа от нетерпения.

– Беги, одевайся быстрее… – ласково подтолкнула Диля в затылок Алишера. Голос получился заикающимся каким-то, будто она всхлипнула коротко.

Мальчишка беспрекословно подчинился, засеменил на цыпочках в детскую, путаясь в пижамных широких штанинах, и Диля двинулась за ним, чтобы помочь с одежками. А может, чтобы не оставаться наедине с Лариным тихим гневом. Потому что еще минута, и можно разрыдаться от обиды, от вершившейся сейчас по отношению к ней жуткой несправедливости. А слезы – это пока нельзя. Да и не пока, а вообще нельзя. Это все равно что головой о железобетонную стену биться. Голове больно будет, а стене – хоть бы что.

Как они ни старались, от шорохов с одеванием проснулась-таки Машка, села на постели, уставилась сонными глазками:

– А вы куда?

– Мы уходим, Машенька… Ты спи, спи… – ласково провела ладонью по ее розовой щечке Диля.

– А я?!

– Спи, Машенька! Пойдем быстрее, Алишер!

Дальше все происходило как в дурном сне.

Второпях, впопыхах, с Машкиным яростным криком и с цеплянием за Алишерову курточку, с Лариной надсадной, вырвавшейся, наконец, на свободу гневливостью, и надо было поскорее открывать дверь, пока разъяренная мать волочет прочь из прихожей своего захлебнувшегося криком ребенка, и непонятно, кто из них вопит громче, и руки дрожат, и замок никак им не поддается, и поднимается изнутри такое же истерическое отчаяние, и хочется поскорей уже выскочить, захлопнуть за собой дверь…

На улице, наверное, был мороз. Холода она не почувствовала, наоборот, обожгло сразу щеки, будто в них кипятком плеснули. Плюхнувшись на заснеженную скамейку во дворе, проговорила, как в полусне, почти автоматически:

– Застегни курточку Алишер… И шарф завяжи. Холодно, наверное.

Мальчишка сел с ней рядом, подлез под руку, прижался, притих испуганно. Она не помнила, сколько они так просидели. Может, одну минуту всего. А может, и дольше. Время будто отпрыгнуло от них, пялилось надменным желтым теп лом квадратных окон. Диля подняла вверх глаза – вон и Ларины окна на третьем этаже светятся. Горячее обиженное изумление снова зашевелилось внутри, перетекло болью в голову, толкнулось в виски странной ломотою. И в горле стало сухо и горько, и очень хотелось выплюнуть эту горечь, да сил не было. Вдруг до ее уха донесся странный звук, слабый, тоненький, дребезжащий. И звук этот, она чувствовала, имеет к ней самое прямое отношение, будто зовет, требует немедленного к себе внимания. Повернув голову к Алишеру, она вдруг поняла – это он, ее ребенок, сидит и мелко стучит зубами, и она тут же встрепенулась, устыдившись своего несчастного состояния:

– Эй… Ты замерз, что ли? – потрясла она его испуганно.

– Нет. Я не замерз, мам. Мне просто очень плакать хочется.

– Так поплачь…

– Нельзя. Мы же договаривались.

– Ничего, сынок. Сейчас можно. Сейчас поплачь.

Личико его тут же с готовностью скуксилось, но быстро пробежала по нему тень, и в следующий миг он поднял на нее совершенно сухие глаза:

– А куда мы теперь, мам?

– Куда? Ну… Я думаю, к тете Тане надо ехать. А там посмотрим. И вообще, хватит тут сидеть. Замерзнем. Ничего, сынок! По крайней мере, у нас теперь деньги есть…

– Не надо было их брать! – вдруг с недетским ожесточением произнес он, сверкнув в темноте черными глазами.

Диля лишь грустно усмехнулась – ишь ты, какой гордый сын Памира…

– Нет, сынок. Надо. Мы их честно с тобой заработали. Они наши. Пойдем, машину поймаем.

– Ой, Дилечка, здравствуй… А чтой-то ты с чемоданом? И поздно так… – отступила в прихожую, открыв им дверь, тетя Таня.

– Мам, кто пришел? – тут же прилетел в прихожую женский недовольный голос, и тетя Таня обернулась на него испуганно, вобрав голову в плечи.

– Это ко мне, Тамарочка! – крикнула она в глубь квартиры и, обернувшись к Диле и почему-то приставив палец к губам, проговорила шепотом: – Вы раздевайтесь, проходите пока на кухню… Я сейчас…

Она слишком торопливо юркнула в комнату, и слышно было, как виновато-ласково зажурчал там ее быстрый говорок. На кухне Диля села в уголочке за холодильником, Алишер тут же пристроился рядом, прижал голову к плечу, и она машинально провела ладонью по его ершистому затылку, одновременно прислушиваясь к диалогу в комнате. Судя по всему, ничего хорошего им этот диалог не сулил, потому что незнакомый женский голос, по всей видимости принадлежавший тети-Таниной дочке Тамарочке, вдруг резко взмыл до самой высокой возмущенной ноты, а вскоре и сама Тамарочка нарисовалась в кухонном проеме, и Диля чуть привстала на стуле, робко и приветливо улыбаясь:

– Здравствуйте…

Тамарочка ей ничего на приветствие не ответила, лишь просверлила долгим сердитым взглядом. Да и на «Тамарочку» в смысле уменьшительно-ласкательного имени она слабо тянула – высокая, плечистая, обросшая твердым жиром, который почему-то выбрал себе самое неудачное в женском фигурном строении место, то есть решил расположиться по принципу «от талии вверх», а не вниз. Очень внушительно выглядела Тамарочка, и толстые розовые щеки, будто маслом намазанные, выглядели внушительно, и маленькие сердитые глазки посверкивали остро-презрительно, будто стараясь изо всех сил сочетаться с этой внушительностью.

– Как это ты умудрилась, мам, только одну ее зарегистрировать, интересно? – полуобернувшись к стоящей за ее плечом тете Тане, громко проговорила Тамарочка, скорее зло, чем насмешливо. – Могла бы еще пятнадцать таджиков к себе на жительство оформить, с тебя станется…

– Тамарочка, так ведь она ж Машина дочка! Как же я могла…

– Машина, Клашина… Какая разница? Что, всех теперь прописывать, что ли? Совсем у тебя осторожности никакой нет! У меня прям чуть молоко не пропало, когда я узнала!

Тут же, словно испугавшись произнесенной вслух перспективы пропажи молока, послышался из глубины квартиры призывный детский плач, и Тамарочка, мигом всполошившись, кинулась на этот плач, тяжело переступая пятками по коридору.

– Ой, смаялась я с ней совсем, Дилечка, с Тамаркой-то… – тяжело опускаясь на кухонный стул, произнесла тетя Таня и тут же испуганно оглянулась назад, будто Тамара могла вернуться и услышать ее признание. – Не задалось у нее с мужем, вот и бесится девка. Сколь я у них гостила, ни разу своего зятя трезвым не видела. А Томка – она ж у меня отчаянная! Чуть что не по ней – сразу за сковородку хватается. Вот и пришлось ее увезти от греха подальше. Ты уж извини, что она на тебя рыкнула. Ничего, устроимся как-нибудь.

Тетя Таня вздохнула, оглянувшись на дверь, и непонятно было, кому это обнадеживающее «устроимся» было предназначено. Наверное, все-таки дочке Тамарочке.

– Теть Тань… Вы мне хотели адрес маминой сестры дать. Помните?

– А! Да-да, конечно… Сейчас принесу. Где-то у меня открыточка Машина на память оставалась.

Она быстро юркнула в комнату и через некоторое время вернулась, неся в вытянутых руках старую открытку и подслеповато вглядываясь в написанные косым маминым почерком строчки.

– Вот, держи… Деревня Горелово Пригожинского района, улица Ленина, дом пятнадцать. Может, и правильно, что решила туда съездить. Может, Зинаида и примет тебя. Племянница ты ей или кто?

– Мама! Иди помоги мне! – донесся из глубины комнаты раздраженный, почти плачущий Тамарин голос, и тетя Таня, вздрогнув, снова заполошно подскочила со стула.

– Внучка-то у нас приболела немного, температурит! – уже на ходу сообщила она Диле и, обернувшись от двери, добавила: – Я сейчас приду, Дилечка, ты сиди… Хоть чаем вас напою, что ли…

Алишер тихо вздохнул, посмотрел на нее сбоку нерешительно. Диля поплотнее прижала его к себе, одновременно вчитываясь в ничего не значащие открыточные строчки про «поздравляю и желаю счастья в труде и личной жизни» и пытаясь лихорадочно сообразить, что ей предпринять дальше. Перспектива «чая» ее совсем не устраивала. Ну, попьют они чаю, а дальше что? Выйдет на кухню Тамарочка и заявит капризно – простите, мол, дорогие гости, не надоели ли вам хозяева? А ведь она точно заявит и даже скандал бедной матери устроит, вон как ругается на нее там, в комнате… И опять про пятнадцать таджиков поминает, даже здесь, на кухне, слышно. Дались они ей, эти пятнадцать таджиков!

– Пойдем отсюда, Алишер… – легко поднялась она с места решившись.

Он послушно пошел за ней в прихожую, послушно натянул на себя куртку, сунул ноги в ботинки. Вдвоем они выволокли в парадное вещи, тихо захлопнули за собой дверь. Потом Диля долго и безуспешно нажимала на кнопку звонка у другой двери – в квартиру Ирины Григорьевны. Коротко и музыкально тявкающие звуки накладывались один на другой, и ей даже показалось, что сверкнул на секунду желтым огоньком глазок по ту сторону двери и тут же погас. И Шурикова звонкого лая не слышно было. Дома ее нет? Или открывать не хочет? А впрочем, какая ей разница, результат все равно один…

– Мам, а куда мы теперь? – тихо спросил Алишер.

Явственно прозвучавшая нотка обреченности в детском голоске ткнулась холодной иголкой в солнечное сплетение и будто осталась там, задрожала болью. Вздохнув глубоко, она задержала в себе воздух, боясь его обратно выдохнуть. Страшно было выдыхать, потому что все может на этом выдохе произойти. Можно сорваться, например, крикнуть в сердцах на мальчишку, вроде того – откуда я знаю! Могут слезы отчаянные пробить, и тогда ноги в коленках подогнутся слабостью, и она осядет на пыльную метлахскую плитку лестничной клетки, изойдет в безнадеге. Картинки эти пронеслись в голове так быстро и явственно, что она мотнула ею довольно резко – не хочу, не надо! – и выдохнула тихо, и даже губы удалось растянуть в подобии улыбки.

– А давай поедем к Илхому! – как можно беспечнее произнесла она. Может, даже немного переборщила с беспечностью, потому что Алишер глянул на нее с пугливым сомнением, помолчал немного, потом деловито начал пристраивать сумку на плечо.

– Поедем, мам. Опять машину поймаем, да?

– Конечно, поймаем. Ой, только я адреса не знаю… Ну ничего, по памяти найдем…

Первая же машина, навстречу которой Диля призывно подняла руку, затормозила резко и с удовольствием. Еще бы – в такой час для «бомбил» на улицах города наверняка не хватает добычи. Водитель охотно вызвался и с поисковой помощью – покружил в тех местах, где напали на них то ли скинхеды, то ли просто хулиганы, не торопил раздражением. Потому и дом Илхома быстро нашли.

– Вот здесь, мама! Точно, здесь! Я помню, что дом был серый, а скамейка рядом с подъездом – красная! – уверенно заявил Алишер. – А дверь была старая и не закрывалась. Смотри, она и сейчас открыта!

– Ишь ты, следопыт какой! – с уважением произнес водитель. – Малец, а соображает…

Однако содрал он с «мальца» порядочную для такого расстояния сумму. Диля не торговалась – отдала безропотно пятисотрублевую бумажку, еще и поблагодарила вежливо. Дверь в квартиру открылась тут же, будто их ждали на пороге – по лунообразному приветливому лицу Зебе не пробежало ни одной эмоции, которая позволила бы усомниться в ее гостеприимстве. Наверное, она всех так встречает – со смиренной улыбкой хозяйки дома, в котором гости никогда не переводятся. Следом за женой в прихожей появился Илхом – на его помятом, заспанном лице, как и у жены, присутствовало, застывшее гостеприимство – не в смысле вежливого холода присутствовало, а раз и навсегда законсервированным состоянием, данным природой восточному человеку.

– Привет, точик… Заходи! Чего ты с вещами? Жить негде, да? Ну, заходи, заходи… Зебе, разогрей плов, сделай чай гостям… – произнес он на одной спокойной ноте, будто эта ситуация, когда человеку жить негде, была для него совершенно обыденной.

Впрочем, она для него действительно была обыденной – Диля это сразу поняла, зайдя из прихожей в большую комнату и чуть не запнувшись в темноте о чью-то ногу и придержав осторожно рукой Алишера. Приглядевшись, она увидела, что все помещение занято ночевщиками. Люди расположились на полу, лежали рядами, кто-то простуженно сопел во сне, кто-то чуть похрапывал, кто-то скрючился под тонким одеялом. И пахло от этих людей не то чтобы плохо, а… обыкновенной бедностью пахло. Тоскою вынужденной жизненной неустроенности, холодом непривычной зимы, страхом перед лицом злого города, который отвергает, презирает, обманывает, и в то же время страх этот, как ни крути, более терпим, чем страх вернуться в свою нищую семью с пустыми карманами.

– Ребят с Зеленой Рощи прислали, чтоб отогрелись немного… – тихо пояснил ей в спину Илхом, пробираясь следом.

– С какой Зеленой Рощи?

– А ты что, не слышала? Там таджики собрались, уже третью ночь костры жгут. Много, человек триста! Им деньги строительные фирмы за полгода работы не заплатили, будто сговорились. Извините, говорят, кризис, нету у нас, банк прогорел…

– Так все равно разгонят ведь!

– Не думаю… Их уже и по телевизору по всем каналам показали, и в газетах пишут. А вчера какой-то начальник из миграционной службы приезжал, обещал разобраться.

– И что? Думаешь, разберется?

– Нет. Нет, конечно. Тут разборками дела не сделаешь. Тут надо миром, через своих действовать. Завтра Фарух Закиров должен пойти на переговоры с этими… которые не заплатили.

– Кто это – Фарух Закиров?

– Ну… Он вроде как глава нашей диаспоры. Он-то быстро договорится! Правда, у него принцип жесткий – половину отдай…

– Ничего себе, принцип! Бандитский какой-то. У своих отнять! – подняла на него удивленные глаза Диля, усаживаясь за кухонный стол, над которым уже вовсю хлопотала Зебе, расставляя пиалы для чая и плоскую большую тарелку пресных лепешек.

– Ну, свои-то свои, а принципы везде одни. Сам свое отнять не можешь – половину отдай тому, кто может. Или вообще без ничего останешься. Жизнь такая, точик. А что у тебя случилось? Давай рассказывай. Лицо у тебя такое… Что, тоже хозяева кинули? Не заплатили, да?

– Нет, почему? Заплатили. Конечно же заплатили…

– А что тогда у тебя случилось?

– Может, я мальчика спать уложу, Дилфуза? – тихо тронула ее за плечо Зебе, показывая глазами на сомлевшего в тепле Алишера.

От звука своего имени Диля даже вздрогнула поначалу – совсем отвыкла, что она Дилфуза. Но тут же улыбнулась благодарно, закивала:

– Да, Зебе, пожалуйста! Сынок, иди спать. Не бойся.

– Я его в маленькой комнате положу, на полу. Там, где мы с Илхомом спим. И тебе там же постелю. А ты пей чай, не стесняйся! Лепешки вкусные, свежие еще. Там, в холодильнике, плов есть…

– Спасибо, Зебе! Я плов не хочу. Спасибо!

Зебе ушла, поддерживая за плечики Алишера и ласково приговаривая ему что-то на ухо. В дверях он вдруг обернулся, глянул на мать тревожно, и она улыбнулась ему ободряюще, дернув вверх подбородком – все будет хорошо, сынок!

– Ну, рассказывай теперь… Тебя с работы выгнали, да? – снова приступил к ней с расспросами Илхом. – Ты где работала вообще?

– Да. Можно сказать, что выгнали… Но это еще полбеды, Илхом. У меня через три дня срок регистрации кончается. И я не знаю, как мне дальше жить…

Губы ее задрожали, и запрятанные прежними героическими усилиями слезы торопливо рванули на волю, и вот одна побежала уже по щеке и застыла в уголке рта. Сопнув запоздало вмиг набухшим носом, она слизнула ее, почуяла на языке вместо обычной солености неприятную горечь, будто слеза была подпорченной слегка, в организме от срока перегоревшей.

– Не плачь, точик… Что-нибудь придумаем… – с досадой протянул Илхом и тут же тихо взорвался добрым праведным возмущением: – Ай, женщина! Ну где у тебя голова была, скажи? Почему раньше не пришла? Я бы тебе все сделал – и регистрацию сделал, и разрешение на работу бы оформил… Не сам, конечно, но я знаю людей, которые на этих делах деньги зарабатывают!

– Мне хозяйка, у которой я работала, обещала все сделать… – сдавленно то ли проговорила, то ли прохлюпала Диля. – Вот я и надеялась…

– А зря, зря надеялась! Надо было сразу к своим пристать, пусть хоть на какую работу, но к своим! Здесь же полно наших, душанбинских! А ты пошла легким путем – и работа чтоб чистенькая была, и чтоб не кинули тебя. Так здесь не бывает, здесь для нас определенные места для заработков отведены. Понимать же надо…

– Да я понимаю, я все понимаю! Я и ехала сюда, чтоб за любую работу ухватиться! Но что делать, если так получилось? Что мне теперь делать, Илхом?

– А что теперь можно сделать, когда три дня осталось?

– Что – совсем ничего нельзя? – снова тихо всхлипнув, подняла на него несчастные глаза Диля.

– Нет, можно, конечно… Если хорошие деньги дать, то все сделать можно. Только денег много надо, очень много. Сама понимаешь – тому заплати, этому заплати…

– А у меня есть деньги! Я могу заплатить! Может… может, попробуем? А, Илхом?

– А сколько у тебя есть? Тут тысяч двадцать надо, не меньше. Сейчас кризис идет, чиновники в миграционной службе наглые стали, да и посредники свое рвут, словно псы голодные. Наши вон жалуются, что порой заплатишь им больше, чем заработаешь.

– Ну, двадцать так двадцать. Мне назад в Душанбе никак нельзя, Илхом.

– Ладно, точик. Будем думать. Ты пей лучше чай, слезами тут не поможешь. Погоди, я сейчас…

Он встал, вышел из кухни, но тут же и вернулся, держа в руках черную засаленную куртку, похожую скорее на рабочую униформу, начал старательно обыскивать карманы, приговаривая себе под нос:

– Где-то телефон его был записан на бумажке… Нет, я точно его записывал! Хотел сразу в мобильник внести и забыл…

На столе образовалась уже основательная кучка из различного рода бумажек, листочков, вырванных из записных книжек, ярких бело-сине-красных визиток. Шмыгнув носом, Диля почтительно притянула пальцем одну из них к себе, прочитала с придыханием в голосе:

– Директор некоммерческой организации «Фонд содействия сохранению и развитию культурных связей с Республикой Таджикистан»… Ничего себе, какие у тебя знакомые, Илхом!

Он ничего ей не ответил, лишь глянул сердито, продолжая рыться в карманах.

– А это чьи? – притянула Диля к себе еще несколько визиток, начала читать медленно: – «Информационный межнациональный центр помощи мигрантам»… Международная ассоциация «Таджикистан и Россия», Общество Российско-Таджикской дружбы… Что это, Илхом? Ты всех этих людей знаешь, что ли?

– Знаю, конечно. Те еще болтуны. Чем громче называются, тем больше болтают попусту. А нормальной помощи от них не жди – все равно не дождешься. Я поначалу, когда сюда приехал, тоже думал, что они «дружбой» занимаются, даже сходил пару раз на их сборища…

– И что?

– Да ничего! Сфотографировали меня, потом жену, потом ребенка, даже на доску какую-то повесили. Ну, вроде как выставка у них такая. Называется «лица миграции». Руку пожали, про дружбу поговорили, про это еще… как его, собака…

– Про толерантность?

– Точно! Про нее самую. И еще про всякое понимание между народами. Что труд, мол, все нации объединяет. Красиво так говорили – заслушаешься! А глаза – хитрые… Мне потом даже бумагу какую-то подписать дали, что, мол, я в их сборище участвовал и насчет дружбы между народами тоже речь держал. А я и не говорил ничего такого. Но все равно подписал. Жалко мне, что ли?

– А зачем им эта бумага?

– Как зачем? Они ж должны этот отрабатывать… Как его, опять не помню! Всю память на здешних морозах растерял… Ну, когда деньги за просто так американцы дают… Или англичане…

– Грант, что ли?

– Точно! Он самый! Они потом выставку им покажут, бумаги про «дружбу», еще чего-нибудь – так и отчитаются. А некоторым за такую вот болтовню государство даже зарплату платит, без американских грантов. Представляешь? Будто бы за нашу здешнюю цивилизованную адаптацию. Чтоб все как у американцев в этом вопросе было, и даже чтоб лучше. А где она, эта адаптация? Фиг тебе, а не адаптация! Попроси, к примеру, чиновников этих помочь разрешение на работу оформить, они с тебя же и возьмут втридорога за посредничество… Да где же этот листок, неужели я его потерял… – снова начал он лихорадочно перерывать бумажки на столе, – не мог я его потерять, я его точно в карман сунул!

Наконец нужная бумажка нашлась, и он улыбнулся довольно, сверкнув белыми зубами.

– Это наш, душанбинский, Элбой Фархадов его зовут. Недавно закусочную открыл, плов для своих делает. Ну, выпечку еще всякую. У него дешево, все расфасовано, потом по стройкам развозит – наши хорошо берут. Многие, сколько здесь живут, к местной пище так и не привыкают. Он говорил, ему женщины на работу нужны. И связи у него всякие есть, любой документ может сделать… Сейчас позвоним.

Расправив бумажку в ладонях, он потянулся было за телефоном, потом цокнул языком, покачал головой задумчиво:

– Слушай, точик, я на улицу пойду звонить, а ты пока здесь посиди. Вдруг связь плохая будет, кричать придется, ребят перебужу… Сиди, я скоро.

Накинув куртку, он тихо скользнул из кухни в комнату, и было слышно, как он чертыхался извинительно, пробираясь из комнаты в прихожую. Диля крепко переплела пальцы, сглотнула застрявший в горле слезный комок – только бы повезло! Пусть бы этот предприимчивый Элбой Фархадов взялся сделать ей разрешение на работу и регистрацию, хоть бы и липовую, и пусть бы местечко для нее нашлось… Пусть хоть какое! Хоть жирные котлы мыть, хоть мусор убирать, все равно. Лишь бы зацепиться. А с жильем она как-нибудь определится – другие ж определяются. Можно на окраине дешевую комнатку снять…

Илхом вернулся на кухню быстро, передернулся в лихорадке от холода, схватился руками за остывающую пиалу.

– Все нормально, точик! Возьмет он тебя. На раздаче будешь стоять. И документы все сделает. Только я тебя предупреждал – он дорого возьмет. Сама виновата – дотянула до последних дней. Сказал, чтоб ты подошла к нему послезавтра.

– А завтра нельзя?

– Нет. Он уезжает куда-то, завтра никак нельзя. Да он сделает, ты не волнуйся! Он большой человек. Уважаемый. Уже одно то, что сумел здесь коммерцию раскрутить, о многом говорит. Его сам Фарух Закиров уважает. А жить будешь прямо при закусочной, там для своих какая-то бытовка оборудована. Если хочешь, сына до конца зимы можешь у нас оставить…

– Нет. Что ты. Неудобно. И так я к вам навязалась. Пусть уж он со мной будет.

– Что ж, сама решай, точик. Может, ты и права. Жизнь у вас трудная будет, пусть привыкает. Кто привыкает и умеет терпеть, тот и выживает. И еще вот что, точик… Считай, что я за тебя поручился, поэтому не подведи, работай хорошо. У него там выходных дней не бывает и трудовых законов тоже не соблюдается, так что возмущений не поднимай. Зато и заработать прилично сумеешь, он тебя не обидит. Не тот он человек. В общем, я тебя предупредил, поняла?

– Поняла. Спасибо тебе, Илхом… Даже не знаю, как тебя и благодарить. Я завтра схожу в магазин, куплю для Зебе подарок. Можно?

– Нет, не надо. Своей жене я сам подарок куплю, а ты деньги побереги. Они тебе еще пригодятся.

– Спасибо. Значит, завтра у меня день свободный, получается? – улыбнулась она, задумчиво проведя ногтем по чисто вымытой столешнице. – Только завтра?

– Да. Получается, так. А почему ты спрашиваешь?

– Слушай, тут такое дело… У меня же вроде как тут родственники живут, в Пригожинском районе. Деревня такая есть – Горелово. Там мамина родина…

– Родственники?! Так чего ж ты молчала? Наверное, надо было к ним сразу ехать! Они ж помогут, раз родственники!

– В том-то и дело, что я не уверена… Может, они меня вообще знать не захотят? Мы и не виделись никогда!

– Ну и что? Это ничего, что не виделись. Раз родственники – должны помочь! – с уверенностью восточного человека произнес Илхом и ударил ребром ладони по столу, искренне возмущаясь Дилиными сомнениями. – Надо к ним съездить, точик!

– А может, мне как раз завтра… – неуверенно подняла на него глаза Диля.

– Так и давай! Ты съезди к ним пока одна, без мальчика. Завтра, говорят, мороз тридцать градусов, чего его холодом мучить? А ты вроде как сама по себе все разведаешь. Утром уедешь, вечером вернешься. А там видно будет. Я считаю, обязательно надо для начала одной съездить.

– Ты думаешь?

– А что? Один день с Зебе твой мальчик пусть побудет – ничего страшного!

– Ну хорошо… Я поеду. Да, я поеду! Встану раньше всех, чтоб под ногами не путаться, и уйду.

– Ну вот и хорошо. Я слышал про это Пригожино – там наши ребята долго работали, школу строили. И заплатили им нормально. Говорят, деньги прямо по ведомости получали, без всяких посредников. Представляешь? Когда и где такое бывает… Только туда ездить неудобно, автобусы редко ходят. А электричек вообще нет. Так что учти…

– Ага. Я утром сразу на автовокзал поеду.

– А сейчас иди спать, точик. Тем более спать тебе совсем до утра чуть-чуть осталось. Завтра вечером приедешь и все расскажешь, как тебя родственники встретили. Вот увидишь, они обрадуются! Мои бы точно обрадовались…

Заснуть ей в эту ночь так и не удалось. Хотя какая там оставалась ночь – жалкий хвостик. Да и Зебе поднялась рано, еще за окном и не ду мало рассветать. Двигалась бесшумно и ловко по кухне, свежая, улыбчиво-спокойная, будто к празднику стол готовила, а не завтрак накрывала для уставших ночевщиков, озлобленных в борьбе за свое, кровное, заработанное.

– Зебе, я на целый день уеду… Можно, Алишер с тобой побудет? Жалко его по морозу таскать.

Не переставая улыбаться, женщина махнула белой в муке рукой – иди-иди, мол.

– Я его будить не стала. Как проснется, скажи, чтоб меня не терял.

– Скажу. Ты погоди, сейчас лепешки будут. Садись, чаю попей.

– Зебе, ты мне номер сотового телефона Илхома продиктуй, я запишу. Мало ли что. Ты его наизусть помнишь?

– Помню, записывай… И свой оставь, я Илхому скажу. Так чай будешь?

От чая Диля отказалась, побоялась время упустить. Кто его знает, как в это Пригожино автобусы ходят? Может, всего один рейс утренний и есть?

На улице было темно и знобко, и выпавший за ночь снег холодно светил искрами в отблеске редких фонарей. Зато трамвай тут же подошел к остановке, распахнул гостеприимно двери-гармошку. Она села у окна, прижала теплую ладошку к заиндевевшему стеклу, чтоб прогреть себе дырочку для обозрения. Ладонь тут же онемела, потом заныла ледяной болью, но дырочка таки образовалась, хоть и маленькая. Глазок в мир есть, уже хорошо. Правда, сидеть на одном месте было неуютно – сразу изнутри вырастала проклятая дрожь, сначала мелкая, потом крупная, и надо было напрягаться мышцами, удерживать ее в приличном культурном состоянии – не трястись же в лихорадке на виду у людей! Совсем организм не хотел привыкать к новой зиме, колошматился изнутри, и никакими верхними теплыми одежками нельзя его было уговорить.

Зато в «икарусе» до Пригожина, на который она как раз успела купить билет, было относительно тепло. Сразу за городом потянулись заснеженные поля с девственным пухлым снегом, на смену им выскакивали не успевшие стряхнуть с себя ночную зимнюю темень сосновые перелески, и яркий утренний шарик солнца прыгал по верхушкам деревьев, будто играя, обещал крепкий морозный день. Можно было вздремнуть, откинувшись в мягком кресле, но спать Диле почему-то не хотелось. От волнения, наверное. И правда, как ее встретит родная тетка, мамина сестра? Может, Илхом прав и она ей обрадуется? Не каждый же день, наверное, на ее пороге племянницы из небытия вырисовываются.

Вдруг она спохватилась запоздало – подарка не купила! Надо будет зайти в первый попавшийся магазин, присмотреть что-нибудь универсальное. И еще – кто его знает, сколько надо этих подарков покупать? Может, у нее там сестер-братьев двоюродных целый выводок? Интересно, они помнят мамину историю или за были давно? Столько лет прошло, забыли, наверное. Тем более мама и не виновата ни в чем была. Может, мамина сестра Зинаида ее и на кладбище поведет, покажет, где бабушка с дедушкой захоронены? Они поплачут вместе, обнимутся, Диля ей все-все про маму расскажет…

Сердце от этих мыслей стучало тревожно и гулко, с готовностью впуская в себя надуманные надежды. Ах да, чуть не забыла – надо им представиться не Дилей, а Диной, как Ларе когда-то. Дина – совсем уж по-русски звучит. А паспорт с «Дилфузой» можно и не показывать. В самом деле, зачем им паспорт? Она им племянница и сестра, она дочка Марии Коноваловой, и паспорт никакой роли тут не играет. И это ничего, что вторая ее половина, таджикская, папина, сейчас ужалась стыдливо и скребет по сердцу укором. Ничего, пусть не скребет. Она сегодня Дина, а не Дилфуза. И даже пусть Дина… Коновалова. Папина фамилия пусть тоже ее простит хотя бы на сегодня. Это ничего.

Через три часа «икарус» въехал, по всей видимости, в районный центр Пригожино – замелькали крепкие бревенчатые дома, потом даже по широкой улице проехали, застроенной серыми панельными пятиэтажками, и что-то похожее на небольшую площадь с памятником Ленину посередине мелькнуло. А вот и автостанция – надо бежать к кассам, узнать, когда автобус до деревни Горелово пойдет…

Пожилая кассирша с желтыми кудельками химии на голове равнодушно сообщила ей, что утренний автобус на Горелово отошел «аккурат полчасика назад», а следующего автобуса и не будет. То есть тот, который «аккурат полчасика назад» отошел в Горелово, обратно в Пригожино вернется только к вечеру. Вот и все немудреное расписание. Утром – из Пригожина в Горелово, вечером – из Горелова в Пригожино.

– А как же мне уехать? – разочарованно протянула Диля, с тоской глядя в равнодушное лицо кассирши.

– А я знаю? – подняла та на нее маленькие глазки. – Чего я вам тут, справочное бюро? Сейчас все брошу и начну думать, как же вам в Горелово уехать! Совсем уже, женщина, обнаглели, от работы отрываете…

Чтоб не принимать на себя излишки чужого административного раздражения, Диля побыстрее отошла от окошечка, огляделась растерянно. Может, на такси поехать? Интересно, далеко ли вообще это Горелово находится?

– Женщина, извините… Я слышала, вам до Горелова надо? – прошелестел у нее над ухом будто извиняющийся голос, и Диля с готовностью повернула голову:

– Да! А вам тоже туда надо, да? Вы на автобус опоздали?

– Нет. Мне в Каменку надо, но это по пути. Давайте на двоих машину возьмем, подешевле будет.

Подошедшая к ней с предложением женщина была довольно-таки приличного вида – в серой строгой цигейковой шубе, в норковой шапке колоколом. И глаза умные, интеллигентные. Учительница, наверное. И с водителем она договорилась вежливо, но очень ловко – шепнула Диле на ухо, что дешево взял…

Маргарита Антоновна – так представилась Диле попутчица – как выяснилось из разговора, и впрямь оказалась учительницей. И даже более того – директором школы-восьмилетки, расположенной в деревне Каменка. А в Горелове, как сообщила Маргарита Антоновна, была своя школа, которую «чиновники от образования хотели было объединить в этом году с каменской, да передумали».

– А вы к кому в Горелово едете, если не секрет? – доброжелательно поинтересовалась она у Дили и тут же махнула рукой, опережая ее с ответом: – А впрочем, я, наверное, знаю к кому…

– ?!

– Да вы не удивляйтесь… Вы же таджичка, да? Вы, наверное, к мужу едете?

Еще больше округлив глаза, Диля помотала головой, проговорила озадаченно:

– Нет, что вы… Почему вы так решили, что я к мужу еду?

– Ну, просто в Горелове целая бригада таджиков живет, работают на свинокомплексе… А вы не знаете? Ой, там такая история нехорошая получилась, об этом даже в областной прессе писали!

– Нет, я об этом ничего не знаю… А что за история?

– Да директор гореловского совхоза, сволочь такая, решил на своих деревенских сэкономить… – неожиданно бойко вступил в разговор водитель, обернувшись на секунду назад. – Взял и уволил всех своих подчистую! И привез из города бригаду таджиков, договорился с ними на копеечную зарплату. Сволочь, что еще скажешь!

– Ну почему же – сволочь… – тихо, будто оправдываясь, проговорила директриса Маргарита Антоновна. – Он же смаялся совсем с местными работничками-то. Пьяница на пьянице сидит и пьяницей погоняет. А повышения зарплаты требуют, вынь им да положь.

– Ну и правильно, что требуют! Не потребовать, так он и не почешется! Я слышал, они даже забастовку устроили, на работу не вышли?

– Ну да. Так оно и было. А он, не будь дурак, в область сгонял да бригаду таджиков привез. И они работают, не пьют, повышения зарплаты не требуют. Свинокомплекс прибыль начал давать. Какой же он после этого сволочь?

– Все равно – сволочь! Чуркам продался!

– Э… Ты поосторожнее с выражениями, парень! – строго проговорила женщина, коротко глянув на Дилю.

– Да ладно! Развели тут… антимонию. Уж и сказать ничего нельзя. Что думаю, то и говорю. И в Горелове все мужики так же говорят. Они чего натворили-то с этими таджиками, вы слыхали?

– Нет… А что такое?

– Да бытовку, где они всей бригадой жили, ночью взяли да подожгли… Дотла сгорела, и двух часов не прошло.

– Да вы что? Ужас какой… И что теперь?

– А ничего! Таджики прямо в свинокомплекс жить переселились. К хрюшкам. И дальше работают. Им хоть бы где, лишь бы денег с нашего брата огрести.

– Нет. Не с вашего брата. Им от вашего брата вообще ничего не надо, – неожиданно для себя встряла в разговор Диля, заранее решившая благоразумно помалкивать, да не вытерпела, – у них семьи дома, их кормить как-то надо, понимаете?

– Интересно! А мы тут при чем? – резво возмутился водитель и даже чуть подпрыгнул на сиденье, увлекшись неожиданным дорожным диспутом. – Нам и самим не хватает, между прочим! Еще чужих прикармливать!

– На что вам не хватает? На водку?

– А хоть и на водку! Тебя не спросили! Как мужики хотят, так и тратят свои кровные! Ишь, умная какая нашлась. А может, ты вообще с наркотой приехала, а? Вот сейчас возьму и сдам тебя участковому!

– Прекратите, как вам не стыдно! – неожиданно грубым, низким голосом осадила парня Маргарита Антоновна. – Что это за манера – делать преступный акцент на национальности! Вот так вы и детей своих воспитываете! А потом еще удивляемся, откуда у нас всякие скинхеды произрастают!

– Это в деревне-то – скинхеды? Не… У нас тут скинхедов нету.

– Ага. Вы просто бытовку можете сжечь, или побить, или запугать до смерти…

– Ага. Побить – это пожалуйста! Они из свинокомплекса теперь и носа не показывают. Боятся.

– Ну вот как, как с вами говорить? – махнула большой рукой в толстой самовязаной перчатке Маргарита Антоновна. – Что в лоб, что по лбу… – И, обращаясь к Диле, проговорила тихо: – А правда, вы к кому приехали-то?

– Я? Я к тетке… У меня тетка в Горелове живет. Мамина сестра.

– Тоже таджичка, что ли? – с сомнением обернулся к Диле водитель.

– Нет. Она русская. И мама у меня тоже русская. А папа – таджик.

– О! Так ты своя, значит? Стало быть, зазря я на тебя с наркотой наехал?

– А я и сама толком не знаю, своя или не своя… – честно призналась Диля, пожав плечами. – Иногда мне вовсе не хочется быть… своей. Особенно после вашего рассказа.

– Ишь ты… Грамотная какая… – обиженно пробурчал парень себе под нос, а Маргарита Антоновна промолчала, лишь глянула на нее с уважением.

Дальше ехали молча. Дорога забралась на взгорок, старенькая «пятерка» водителя, натужно чихнув, въехала-таки на самую высокую точку и весело потрусила вниз, дребезжа плохо закрываемой дверью. Сразу открылся вид на деревню – снежную, черно-белую, с дымом печных труб, с безлюдьем улиц. У Дили от волнения сжалось комком сердце – вот она, мамина родина.

– Тебе куда надо-то? – обернулся к ней водитель, въезжая на околицу.

– На улицу Ленина…

– А, ну так это здесь! Свернешь направо, и будет тебе улица Ленина. Я уж туда не поеду, напрямки в Каменку махну.

Торопливо сунув ему деньги и благодарно улыбнувшись попутчице, Диля открыла дверь, выскочила на темную наледь деревенской дороги. Постояла, посмотрела вслед удаляющейся машине. Потом медленно пошла по проулку направо, вглядываясь в старые просевшие избушки. За палисадниками лежали пухлые сугробы – снег здесь был удивительно чистый, истошно-белый, искрился под морозным солнцем, визгливо скрипел под ногами. А вот наверняка и улица Ленина – широкая дорога с разъезженной колеей, и дома уже повыше, посолиднее. И опять – ни души. Даже спросить не у кого, который из этих домов пятнадцатый. Хотя вон там, подальше, есть какое-то шевеление, вот скрипнула петлей калитка…

Старая женщина в валенках и толстой синей тужурке, кряхтя, возила огромной деревянной лопатой по рыхлому снегу, пытаясь прочистить дорожку от ворот. Увидев перед собой Дилю, вздрогнула, будто испугалась, и тут же испуг на ее белом морщинистом лице сменился крайним любопытством:

– Тебе чего, касатка? Ищешь кого-то? Смотрю, нездешняя…

– Мне нужен дом номер пятнадцать. Вы не подскажете – это который?

– Так вот он… – махнула она вязаной варежкой через дорогу, – аккурат напротив… А ты к Зинке, что ль?

– Да. Я к Зинаиде Коноваловой.

– И-и-и… Да окстись, матушка! Зинка-то уж сто лет как не Коновалова! Вспомнила бабка, як дивкой була! Она уж давно Попова, Зинка-то… А ты за какой такой к ней надобностью?

– Спасибо, бабушка! – торопливо отступила от старушки Диля, направляясь через дорогу к дому напротив. – Спасибо, что подсказали.

– Ты только стучи шибче, Зинка-то глуховата малость. В девках шустрая была, а сейчас тетеря тетерей. Стучи, дома она. Я надысь в окно видела, как она на колодезь за водой выходила.

Подойдя под приглядом старухи к черным воротцам, она попыталась перевести дух, но бесполезно – сердце прыгало внутри, спина взмокла, и дрожащая рука никак не хотела стучать «шибче», будто ушли из нее все силы. Стучать и впрямь пришлось долго, пока не скрипнула с той стороны дверь и сердитый женский голос не проворчал недовольно:

– Да слышу, слышу, хватит уж колошматиться… Сейчас открою. Светка, ты, что ль?

Диля хотела ответить, что никакая она не Светка, но вовремя опомнилась. Что, через ворота, что ли, кричать, кто она есть такая? Тем более тяжелое астматическое дыхание ее «тетери»-тетушки слышалось уже совсем близко, и воротца, открываясь, загремели железной щеколдой. Диля постаралась улыбнуться выплывшему к ней навстречу из толщи времени родному лицу, но не смогла – губы будто судорогой свело. Да и родное лицо вовсе не располагало к теплой улыбке – было сердитым, отекшим и бледным, как сырая картофелина на срезе, глазки-буравчики вонзились в нее неприязненным любопытством.

– Вам кого нужно? Если к Светке, то ее дома нет. На работе она.

– Нет, я к вам… Я к вам, тетя Зина. Я дочка вашей сестры, Маши Коноваловой. Здравствуйте…

Любопытство вмиг сошло с теткиного лица, сменившись испуганным удивлением. Глянув через Дилино плечо на застывшую за спиной старуху с лопатой, она распахнула пошире воротца, потянула ее вовнутрь за рукав пуховика, проговорила в сторону старухи с одышкой:

– Доброго утречка, Мокеевна! Чего тебе не спится-то?

– Да куды там – спится! – с готовностью откликнулась старуха. – Да рази сейчас утро? Уж обедать пора…

– Проходи в дом, коль приехала, – мотнула головой тетка в сторону невысокого обледенелого крылечка. – Холодно тут стоять-то…

Она заковыляла перед Дилей на толстых ногах, обутых в старые расплющенные валенки, тяжело поднялась по ступенькам, хватаясь за узкие, будто игрушечные перильца. Диля поднялась вслед за ней, прошла через темные сенцы, переступила порог, огляделась. Комнатка с маленькими оконцами, кухня, крашенный коричневой краской дощатый пол, слабая лампочка под потолком. И запах – то ли перекисшего теста, то ли вареной капусты – не очень приятный.

– Заходи, коли приехала. Чего на пороге жмешься? – проговорила тяжело тетка, держась пухлой отечной рукой за грудь и исподволь рассматривая Дилю. – Я сегодня все утро лежу, дыхалку опять прихватило, не сготовила еще ничего. Астма у меня. Так что извини, угощать особо нечем.

– Что вы, я ничего не хочу… – замотала головой Диля, проходя в кухонный закуток и усаживаясь на скамью, крытую домотканой толстой циновкой. – Я просто так… Я познакомиться приехала…

– Ишь ты, познакомиться! А чего мать сама не заявилась, а тебя послала?

– Так умерла она, тетя Зина… Уж четыре месяца как.

– Ой, батюшки святы, царствие небесное! – слезно воскликнула тетя Зина, подняв руки к лицу. Потом перекрестилась торопливо. – Царствие небесное, вечный покой, прости меня, господи, грешную… А отец-то твой жив?

– Нет. Он давно умер. Я совсем одна, тетя Зина…

Что-то пробежало по рыхлому теткиному лицу, будто дернули его изнутри за веревочку, – глаза ушли в щелочки, щеки дрогнули, губы сложились в сморщенный синюшный бантик.

– Так, стало быть, ты потому сюда и заявилась? Как бы на новое место жительства? Да?

– Н… Нет… – растерянно улыбнулась Диля, не зная, куда спрятать глаза, будто виновата была в чем. – Я ж говорю – просто увидеть, познакомиться…

– Ну, увиделись. Познакомились. А дальше что?

Теперь уже будто Дилино лицо, она это почувствовала, дернуло изнутри за веревочку. Гордо вскинув голову, она прямо посмотрела тетке в лицо, проговорила с обидой:

– Да ничего! Не переживайте так, тетя Зина, я уйду сейчас! Отогреюсь немного и уйду! Только если бы у меня была родная сестра, то я бы…

– Молода еще попрекать-то меня, девушка! Я ж не гоню тебя, чего ты? Да и мать твою я не гнала, сама от позора уехала. Так что на мне греха нет. И не думай.

– Я и не думаю… Просто вы странно как-то меня встречаете…

– А чего ты хотела? Я тебя отродясь не видела и знать о тебе ничего не знала. А ты явилась – здрасьте, я Машина дочка! Прямо как в телевизоре, передача такая есть – «Жди меня». Только я тебя и не ждала совсем. Уж извини, коли что не так. Чаю хочешь?

– Нет. Спасибо.

– Да ладно, не обижайся на меня. Я ж не знаю, что у тебя на уме… Может, ты заселиться сюда хочешь? А у нас тут и без тебя повернуться негде. Да и вообще… Не ко времени ты заявилась, племянница, ой не ко времени… Зовут-то тебя хоть как?

– У меня таджикское имя – Дилфуза! – В один миг передумав называться красивым именем Дина, гордо вскинула она голову.

– Ну, Дилфуза так Дилфуза… Тьфу ты, язык сломаешь! Чего, не могла Мария тебе нормальное имя дать? Или отец настоял?

– Не знаю. По-моему, нормальное имя.

– Как хоть она там жила, Мария-то? Не обижал он ее?

– Нет. Не обижал. Наоборот, очень любил. Только она скучала по родным местам, плакала часто.

– Знаю я, по кому она скучала! Не столько по мне да по родным местам, сколько по Сашке Прозорову. Так и сохла по нему дальше, наверное! Потому и на убийство жены его Лизаветы решилась. Вся деревня так и гудела тогда пчелиным ульем, из дому нельзя было носу показать!

– Неправда! Никого мама не убивала! Да и в прокуратуре ее оправдали!

– Ну, мало ли, что там в прокуратуре… Знаешь, как на деревне? В каждом подворье свой прокурор сидит! Уж если решит что людская молва, вовек не отмоешься.

– И все равно – мама никого не убивала…

– Да ладно! Чего теперь ворошить прошлое. Ничего никому не докажешь. Хотя помяни его, прошлое-то, – и оно тут как тут! Нет, не ко времени ты сюда явилась, девка, совсем не ко времени… А у меня ведь, знаешь, тоже дочка родилась, когда Маша уехала! Я уж и не надеялась ни на что – послал Бог счастье на сороковом году. Моей Светке сейчас двадцать восемь. А тебе сколько?

– Тоже двадцать восемь.

– Ишь ты! Значит, мы с Марией в один год… А ты замужем иль как?

– Нет. Я не замужем. Но у меня сын есть, Алишером зовут.

– А где он?

– В городе, у знакомых оставила. Тетя Зина, а почему я не ко времени? У вас что-то случилось, да?

– Так это… Свадьба у Светки на днях будет…

– Ну и что? Я же не напрашиваюсь. А подарок я куплю обязательно. Я теперь знаю, что у меня двоюродная сестра есть… А какая она, ваша Света?

– Да какая, какая! Обыкновенная! Девка как девка. Рыжая, в отца.

– А когда она придет? Я успею ее увидеть?

– Ох, да не надо бы тебе ее вообще видеть… – вдруг горестно вздохнула тетка, возложив пухлую ладонь со взбухшими синими венами на такую же пухлую щеку, и, будто сама испугавшись сказанного, свесила вниз плечи, просев на стуле квашней.

– Но почему? Я же ничего от вас не хочу… Я просто…

– Да ты не обижайся на нас, девушка! Ишь, плакать уже навострилась! Дело-то не в тебе, и не злые мы вовсе. Светка-то замуж выходит за Кольку Прозорова, сына Сашкиного! Понимаешь теперь? – виноватой скороговоркой протараторила тетка, захлебнувшись на выдохе. – Любит его Светка-то, шибко любит! Колька долго в городе жил и подженился там, говорят, а теперь вот сюда, к отцу приехал. Не задалось у него что-то с городской сожительницей. Выгнала она его. А Светка все ждала, будто себя для него берегла… Вот и дождалась. Рада радехонька, чуть только на Кольку этого и не молится. Хотя если б моя воля… Могла бы себе и получше мужика найти, а не подбирать то, что другим негоже оказалось.

Вздохнув, она на минуту будто ушла в свои материнские ревнивые мысли, но тут же и встрепенулась, проговорила торопливо:

– Ну да ладно! Что теперь сделаешь, раз такая любовь. Я не препятствую, ей жить. И вроде все у них с Колькой складывается, а тут вдруг ты выпадешь им на головы, Машина дочка… Ну ты сама подумай, как это все будет? Сашка Прозоров до сих пор уверен, что Маша тогда Лизавету, Колькину мать, убила…

– Моя мама никого не убивала, тетя Зина.

– Да кто его знает, милая? Мать-то твоя мутная была девка, не от мира сего. Все книжки читала да стихи наизусть учила, будто барыня какая. И лицом, и фигурой не деревенская. Напридумывала себе небесную любовь, годами выстрадала, а чего там в Сашке любить-то было? Дурак дураком, прости господи. Теперь вот и породниться через Светку придется. Нет, нельзя им тебя показывать, нельзя. Ты пойми…

– Я все поняла, тетя Зина. Я уеду сейчас. Раз так, я Светиному счастью мешать не буду. В котором часу автобус до Пригожина отправляется?

– Да погоди, погоди, успеешь ты на свой автобус… Не обижайся на меня, ради бога! Я сейчас обед приготовлю, накормлю тебя, картошку с салом нажарю… Картошка нынче знатная выросла, и сало тоже хорошее, с нашего свинокомплекса.

– Нет, не хочу. Пойду я, тетя Зина. Где у вас тут автобус останавливается?

– Так напротив школы, это в конце улицы…

Диля торопливо поднялась, неловко запрокинула голову, с усилием сделала глотательное движение горлом – попыталась не выпустить на свободу слезную, застрявшую внутри очередную обиду. Интересно, есть у человека свой лимит на обиженность? Для нее, похоже, природой не предусмотрен…

– Погоди! Погоди-ка, я сейчас!

Тетка шустро сползла со стула, поковыляла утицей в комнату, и было слышно из кухни, как она сопит натужно, открывая какие-то ящики. Диля так и стояла, запрокинув голову чуть назад, боясь пошевелиться, потом выпрямила шею, глянула на входящую в кухню тетку.

– Вот, возьми. Это тебе.

– Что это? – уставилась Диля на худосочную стопочку тысячных купюр, перехваченных желтой аптекарской резинкой.

– Как – что? Деньги. Не видишь, что ли? Все, что могу. Хотела молодым на свадьбу подарок сделать, да ладно уж… Обойдутся. А ты бери. И не сердись на меня.

– Нет. Спасибо. Я не возьму, – выставила впереди себя ладошку Диля, отступив от тетки на два шага.

– Да бери! Пригодятся же! Чай, ты не с мильёнами сюда приехала?

– Нет. Не с мильёнами. Но вы лучше Свете их отдайте, а мне не нужно. Не возьму я. Прощайте, тетя Зина…

Больше ничего сказать она не сумела. Убегая от слезной судороги, рванула в маленькую прихожую, сунула ноги в ботинки, натянула на себя пуховик. Потом толкнулась плечом в дверь и долго шарила рукой по темным сенцам, отыскивая вторую дверь, ведущую на улицу.

– Да погоди, я тебя провожу… – толкнул ее в спину виноватый теткин голос, и она обернулась на него в последний раз, уже практически прорыдав ответное «не надо».

Пустынная улица уже не казалась ей такой обледенелой, как час назад. Может, из-за горячих слез. Все плыло перед глазами теплой мутью, и взмокла спина, и все внутри сотрясалось от тихих сдерживаемых рыданий, потому как они хоть и тихие, но на самом деле гораздо горше и безысходнее, чем настоящие, в громкий голос.

Приземистое, выполненное из безликого силикатного кирпича здание оказалось школой, а неказистые железные лавки под навесом напротив школьного крыльца – автобусной остановкой. Все это ей рассказала встреченная по пути разговорчивая старушка в детской цигейковой шубке с бомбошками. После внучки, наверное, донашивает. А еще старушка рассказала, что автобус будет только через три часа, потому что «шофер Вовка Хлопушин повез свою жену к матери в Милованово, приспичило ей повидаться», и что «обогреться можно в амбулатории, фельдшер Люся добрая и всех пускает».

Ругнув последними словами шофера Вовку Хлопушина и его скучающую по маме жену, Диля отправилась в амбулаторию, которая располагалась сразу за школой в аккуратном белом домике, села там в уголке на жесткую кушетку, усмехнулась горько. Значит, все те события именно здесь и разворачивались… Сюда пришла на сносях бедная Елизавета Прозорова, и мама вокруг нее суетилась, принимая скорые роды, и ничего не сумела, и не смогла Лизавету спасти, и плакала, наверное, от своей растерянной без вины виноватости…

Потом мысли ее перешли уже в реальную, бытовую плоскость – как бы на последний автобус из Пригожина в город не опоздать! Утром надо быть у Элбоя Фархадова с деньгами и паспортом. А она сидит тут в амбулатории деревни Горелово, горькие слезы льет.

Опасения ее оказались не напрасными – едва-едва поспела к последнему автобусу. Водитель Вовка Хлопушин, учитывая свою вину, выжал из маленького пазика самую распоследнюю скорость. Когда приехали на пригожинскую автостанцию, автобус в город уже стоял, ждал последних пассажиров. Диля с облегчением плюхнулась на свое место у окошка – успела-таки. Впрочем, не одна она такая оказалась – уже перед самым отходом заскочил последним пассажиром парень, сел рядом с ней на свободное сиденье. Диля повернула к нему голову, посмотрела на профиль – таджик…

Он тоже повернулся к ней, будто нехотя. Черная шапочка надвинута на лоб так сильно, что глаз не видно. На подбородке щетина жесткая, трехдневная. Голова втянута в плечи, руки в карманах. Улыбнулся ей одними губами, склонившись к уху:

– Точик, да?

Она неопределенно пожала плечами, улыбнулась тоже неопределенно. И отвернулась к окну. Пусть думает, что хочет. На сегодня ей разговоров достаточно, даже с соотечественниками. Устала – сил нет. За окном – темень холодная, непроглядная, автобус качает на дорожных ухабах, и глаза слипаются сами собой после бессонной ночи и пролитых обиженных слез. Последний раз глянув в темное окно, она вздрогнула, оторвала голову от мягкой спинки кресла – показалось вдруг, что мелькнула Ларина машина в свете встречных фар, и даже сидящая за рулем женщина была на Лару похожа. Надо же, уже и видения беспокойные начались… Надо спать. Спать. Завтра трудный и ответственный день…

– Сумку! У меня сумку украли!

От истошного женского крика Диля проснулась, завертела головой, с трудом соображая, где находится. Сон был таким крепким, что резкий переход в реальность будто ударил по голове, и казалось, крик раздается совсем рядом, вонзается прямо в ухо визжащим сверлом.

– Сумка в проходе стояла, а теперь ее нет! Водитель, не открывайте дверь, я должна найти свою сумку!

– Так пять минут назад парень попросил остановить автобус… Он на переезде вышел, – зазвучал после женского крика эхом спокойный мужской баритон. – Я видел, у него сумка в руках была. Синяя такая, с белыми полосками, большая, кожаная, да?

– Да-да, мы помним этого парня! – тут же поддержало его женское многоголосье. – Он вон на том кресле сидел! Таджик, кажется…

Диля потрясла головой, окончательно просыпаясь и входя в ситуацию. Тут же жгучей молнией побежал страх вниз по позвоночнику, и она лихорадочно схватилась за свою сумку, лежащую на коленях. Сумка была открыта… Неужели… Но этого не может быть!

Дрожащими руками она перебрала содержимое сумки. Кошелька не было. Черт ее дернул взять с собой всю имеющуюся наличность! Всю! Надо ж было деньги у Илхома оставить! Черт, черт!

Она так предалась своей горькой досаде, что не уловила сути дальнейшего расследования и опомнилась лишь в тот момент, когда возникло в проходе и нависло над ней яростное лицо женщины в нелепой норковой шляпке с ниспадающими на лицо полями. Глаза у женщины были круглыми, немигающими, выглядывали из-под меха по очереди, сверкая ненавистью.

– Так они же одна шайка-лейка, это же дураку понятно! Вместе работают! Вы только посмотрите, посмотрите на нее, как она испугалась! Попалась, да? Говори, где мои вещи! Понаехали тут, ворюги! Ишь, пристроились по автобусам шастать!

– Это вы мне говорите? – нелепо ткнув себя пальцем в грудь, растерянно проблеяла Диля.

– А кому же еще! Люди видели, как он тебе шепнул что-то на ухо, когда в автобус сел!

– Да ничего он мне не шепнул! Спросил только, таджичка я или нет…

– Ладно, в милиции быстренько разберутся, кто из вас есть кто! Водитель, не выпускайте никого из автобуса, когда до автовокзала доедем! И милицию вызовите! По горячим следам! Пусть они найдут мою сумку!

– Женщина, да вы что! Не знаю я этого парня, честное слово! Он и у меня кошелек из сумки украл!

– Ага! Рассказывай сказки про кошелек! Знаем, как ваш брат на пару работает! Еще скажи, что у тебя там денег много было!

– И в самом деле – много… – дернулись у Дили губы в жалком подобии улыбки, – там все мои деньги были…

– Да откуда у тебя деньги! Нет, вы посмотрите на нее, люди добрые! Ты мне лапшу-то на уши не вешай, воровка! – все больше распалялась обокраденная женщина, сотрясая жирным пальцем где-то в районе Дилиной переносицы. – И зачем вас только сюда пускают, непонятно? Чтоб вы у нас последнее из-под носа тырили?

Повернувшись лицом к «людям добрым», она таким же звучным и одновременно истерическим голосом попросила «оставаться всех на своих местах до прихода милиции и дачи свидетельских показаний», однако отклика никакого не получила. Время было позднее, людям явно хотелось пренебречь исполнением гражданского и человеческого долга в пользу горячего домашнего ужина и телевизора.

Автобус меж тем уже подруливал к зданию автовокзала, и тетка плюхнулась рядом с ней на сиденье, решив, видимо, подстраховаться и перекрыть для Дили выход своим телом. Пассажиры уже кучковались в проходе, тоскливо поглядывая на дверь и отворачиваясь от гневных теткиных призывов, и, когда дверь открылась, зашевелились, затоптались нетерпеливо, подталкивая стоящих впереди сумками.

– Граждане, позвольте пройти… – втиснулся в толпу выходящих пассажиров высокий милиционер, огляделся над головами, – кто здесь у нас потерпевшая?

– Я! Я потерпевшая! – подпрыгнула на сиденье тетка и замахала навстречу милиционеру сразу двумя руками, будто он каким-то образом мог ее не заметить. – Я и воровку тут держу, идите сюда!

– Я не воровка! Я ничего у этой женщины не украла! Я всю дорогу спала, у меня тоже кошелек из сумки вытащили! – отчаянной скороговоркой, захлебываясь и приложив обе руки к груди, тихо залепетала Диля, с надеждой заглядывая в лицо милиционеру.

– Ладно. В отделении разберемся. Попрошу на выход.

– В каком отделении? – изумленно моргнула Диля.

– Тебе какая разница в каком… Воровка! – злобно ощерилась потерпевшая, вставая с места. – Топай давай, чего расселась!

– Придется везти вас обеих в Октябрьское отделение, район-то Октябрьский… – задумчиво проговорил милиционер, скорее для себя, чем отвечая на Дилин вопрос.

Ей показалось, когда она пошла вслед за милиционером, что у нее совсем нет ног. Исчезли. А передвигается она чудом, плывет сама собой туда, куда ей указывают. И головы тоже не было. Вместо нее образовалось сплошное туманное изумление, а настоящая голова осталась где-то там, в другом пространстве, вместе с исчезнувшими ногами. Рядом резво шевелилась потерпевшая, открывала рот, взмахивала руками, рассказывая свою историю милиционеру, и он взирал на нее сверху досадливо и отчасти равнодушно, как на муху, отогнать которую в данный момент не представляется никакой возможности.

Потом Диля ехала в железной коробке машины, и очень мерзла спина, и трясло, и стучали зубы – не от страха и холода, а будто сами по себе. Потом были обшарпанный коридор, и такой же обшарпанный стол, и мелькание милицейской формы, и разговоры какие-то. Организм отключился полностью, ушел вслед за головой в изумление. Наверное, таким образом инстинкт самосохранения включился.

– …Женщина, вы что, не слышите меня? Я вам прямые вопросы задаю! Вы русский язык понимаете? Вам переводчик нужен?

– Переводчик? Зачем переводчик? – встрепенулась Диля и огляделась вокруг себя так, будто и впрямь только что вернулась из небытия. – Нет, мне не нужен переводчик…

– Вы видели, видели, как она вздрогнула? – заговорщицки потянулась головой к милиционеру тетка, словно хотела боднуть его слегка, привлекая внимание. – Точно они были в сговоре, точно! Я знаю, что говорю! Вы ее прижмите хорошенько, она все расскажет!

– Ладно, гражданочка, разберемся. Вы напишите вот тут и тут: «С моих слов записано верно». И распишитесь. И все. И можете идти. Заявление вы написали, протокол мы составили…

– А когда мою сумку найдут?

– Будем стараться, гражданочка. Завтра следователь придет, ему все материалы передадут. Идите.

Тетка нехотя поднялась со стула и, в последний раз испепелив Дилю взглядом, важно двинулась к двери. Потом обернулась, проскулила неожиданно высоким, невесть откуда взявшимся голоском:

– А меня домой кто-нибудь отвезет? Поздно уже, транспорт не ходит…

– Сейчас патрульная машина как раз по вызову на вашу улицу пойдет. Идите скорее, а то не успеете! – будто подтолкнул ее взглядом милиционер.

Потом, переведя глаза на Дилю, произнес устало и равнодушно:

– Теперь с вами разберемся, гражданка Салохова. Регистрации, как я понял, у вас на сегодняшний день нет.

– Нет. Уже нет, – грустно подтвердила Диля.

– И срок пребывания закончился.

– Да. Закончился.

– И разрешения на работу вы не оформляли. Теперь, стало быть, еще и на краже попались.

– Нет! Я ничего у этой женщины не крала! Честное слово! Я вообще никогда и ни у кого… Ни разу в жизни… Что вы…

Закипевшие в носу, в глазах, в горле слезы не дали ей договорить, да и ни к чему это было, наверное. Слишком уж у милиционера вышло наружу то самое выражение лица – особое. Никаких эмоций не отображающее, кроме, пожалуй, некоторой брезгливости к ее слезам и незаконному статусу мигрантки.

– Ладно. Все равно мне вас полагается задержать до выяснения обстоятельств.

– Каких обстоятельств? Я ничего не украла!

– Вот следователь придет, разберется и все выяснит. Может, и отпустит вас под подписку до депортации. А может, и административное выдворение оформит… Хотя это вряд ли. Это если ваше участие в краже личного имущества не докажут.

– Отпустите меня, пожалуйста… – коротко всхлипнув и понимая уже, что никуда ее не отпустят, в отчаянии прошептала Диля. – У меня ребенок у знакомых оставлен, он же меня потеряет, перепугается… Ну, можно мне хотя бы позвонить…

– Что ж, звоните. Это не воспрещается, один звонок можно хоть кому сделать, – вдруг ни с того ни с сего решил свеликодушничать милиционер, отыскивая среди ее вещей телефон. И было непонятно, что он имел в виду под этим «хоть кому». То ли не важно, русским является задержанный или таджиком, то ли все равно, какому абоненту этот звонок будет адресован.

Илхом сразу же взял трубку, после первого же звонка. Прокричал радостно:

– Эй, точик, ты где? Может, тебя встретить? Поздно уже!

– Илхом, я в милиции… – почему-то загораживая ладошкой трубку, сдавленно проговорила Диля.

– Где?!

– В милиции!

– Ай, как же так… Ну как же так, женщина, у тебя же регистрации нет, срока пребывания больше нет… Ай, женщина! Чтоб тебя! А как так получилось, точик?

Голос у Илхома был очень расстроенным, и снова захотелось плакать, но она сдержалась из последних сил, проговорила торопливо:

– Долго рассказывать, Илхом! Я не смогу тебе больше позвонить! Ты… Ты подержи у себя Алишера, ладно?

– Да без вопросов, точик…

– Ты… скажи ему, чтобы он меня ждал! Чтобы не волновался. Я… обязательно за ним приду… Обязательно… Он знает, пусть ждет меня!

– Ты только держись, точик. Плакать не надо. А за Алишера не волнуйся, пожалуйста. Если депортировать будут, без ребенка не имеют права. Ты им так и скажи! А я постараюсь что-нибудь для тебя сделать… Ты в каком отделении находишься?

– Кажется, в Октябрьском… Да, в Октябрьском!

Милиционер тут же вскинул на нее голову, посмотрел подозрительно, и Диля, вздрогнув, непроизвольно нажала на кнопку отбоя, быстро протянула ему телефон:

– Спасибо…

– Да не за что. Завтра следователю обязательно про ребенка скажите. Его надо будет в бумаги вносить, если миграционная служба распоряжение на депортацию оформлять начнет.

– А без него меня не отправят?

– Нет. Не отправят. – Он встал из-за стола, открыл дверь, прокричал в глубину коридора: – Василюк! Зайди!

Через минуту чернявый плотный милиционер Василюк, дожевывая что-то на ходу, вел ее по длинному коридору, гремя связкой ключей на спущенном с выпуклого пуза поясе. Открывая железную дверь с окошком, скользнул по ее лицу взглядом и отвернулся равнодушно, будто ее заплаканным лицом сильно разочаровавшись. Диля ступила за порог, огляделась. Дверь лязгнула у нее за спиной, закрываясь, и противный тошнотворный холодок, едва задержавшись внизу живота, начал подниматься кверху, парализуя остатки воли. Она стояла, не трогаясь с места, разглядывала почти равнодушно серое жалкое пространство, сплошь состоящее из двухъярусных железных кроватей, насыщенное запахами еды, немытого тела, тоски и тревожного ожидания.

– Чего стоишь? Думаешь, под твою задницу лежанка сама подъедет? – подняла голову с плоской подушки одна из женщин. – Вон койка свободная, наверху… Белье, наверное, только утром принесут.

Взобравшись на твердую лежанку, Диля подтянула коленки к подбородку, ткнулась лицом в серую подушку без наволочки. От подушки пахло хозяйственным мылом и карболкой, и этот медицинский запах вдруг напомнил ей о недавнем совсем прошлом, о папиной больнице, о девочках из регистратуры, о маме, которая ждала с ужином дома, о персиковом дереве во дворе, неизменно дарящем розовое весеннее цветение и летние оранжевые, как маленькие солнца, наполненные соком плоды. Как же хорошо жила она там, в Душанбе… Как жаль, что ничего этого больше нет! И ехать, то есть, говоря местным милицейским языком, депортироваться и административно выдворяться, ей больше некуда. И жить тоже негде. А жить – надо. Там, у Илхома, Алишер ее ждет…

– Эй… Ты плачешь, что ли? – почувствовала она на плече прикосновение чьих-то пальцев.

Диля тронула себя за лицо – правда, мокрое. Наверное, она забылась и заснула и заплакала во сне нечаянно.

– Хочешь чаю? – снова прошелестел снизу женский голос.

Подняв от подушки голову, она увидела перед собой лицо нестарой еще таджички. Коричневая, будто слегка дубленая кожа, сросшиеся черные брови, два металлических зуба блеснули в улыбке, цветастый шелковый платок на голове узелками назад.

– Спускайся давай, чаю попьем… У меня хороший, зеленый. А кипяток здесь всегда есть.

Чаю, несмотря ни на что, и правда хотелось. Горло, казалось, совсем пересохло от слез, требовало спасительной горячей влаги.

– Садись на мою койку, она как раз под твоей. Держи кружку, – тихо прошептала женщина. – Ты ведь тоже таджичка, да? – спросила она уже по-таджикски, осторожной кошкой садясь рядом.

– Нет. Я только по паспорту таджичка. А впрочем… – на секунду задумалась она, нахмурившись. – Да, я таджичка! Конечно же таджичка. И по паспорту, и вообще. Хотела быть русской, но не получилось…

– Ты красивая, точик! – снова тронула ее за плечо женщина сложенными в щепоть пальцами. – Как тебя зовут?

– Диля. Дилфуза. А вас как?

– А меня – Назира. А ты здесь как оказалась, Дилфуза?

Диля жадно сделала большой глоток чаю, оторвалась от кружки, задумчиво пожала плечами. Не хотелось ей про себя ничего рассказывать. Не хотелось, и все. Потому дипломатично ответила вопросом на вопрос:

– А вы как?

– Да что я… Со мной все ясно. Я перевозчица, таскаю туда-сюда травку. А иногда и что позлее.

– Героин?

– Тсс… Тихо ты. Не говори так громко.

Просьба прозвучала уж слишком заговорщицки, задушевно почти, и Диля инстинктивно отодвинулась от собеседницы в сторону, чуть не расплескав на себя чай.

– Ты не бойся меня, чего ты… – повернула к ней голову Назира, обиженно округляя глаза.

– А я и не боюсь. Просто… Не понимаю я этого. Не понимаю и не принимаю. Не хорошо это.

– Да уж конечно, чего тут хорошего! – тяжело вздохнула женщина, покачав головой. – Сама знаю, что ничего хорошего тут нет, подлая эта работа… А только и выхода у меня другого тоже нет. Жить надо, детей растить надо. Да и не по своей воле я в этой работе оказалась. Заставили.

– И все равно, я бы никогда… – гневно прошептала Диля, но собеседница ее перебила:

– А ты не бросай зря такие хорошие слова, точик! Оставь на потом, пригодятся! Если б тебя твоим ребенком пугали, поехала бы, никуда б не делась. У тебя ребенок есть?

– Есть. Но все равно…

– Погоди. Говорю же – не бросайся словами. Послушай лучше меня.

Она вздохнула, горестно уставилась в свою кружку, потом отпила медленно, дернув кадыком на худой коричневой шее, заговорила тихо:

– Меня очень рано замуж отдали, и пятнадцати лет еще не было. Семья наша бедная была, а за меня хороший калым взяли. Муж меня на двадцать лет старше был. Плетками бил, когда вздумается. Я ему детей рожала, а он меня бил. А потом он умер, и еще хуже стало. У нас ведь как? Таджичка при муже – не человек, а без мужа – и вовсе не человек. Оступился мой старший сын, и меня к этому делу привязали, как курдюк с вином к ослу. И ничего не сделаешь – поехала. Первый раз, потом второй… А если бы не поехала, сына бы погубили. Я знаю.

– Но ведь… Вы же другим матерям горе возите! Своего сына спасаете, а других… Поэтому к нам так и относятся, что с этим делом всех подряд связывают!

– Эх, точик, глупая ты еще… Виноватого в своих бедах всегда проще найти, чем на себя пальцем показать. Когда другой виноват, свои огрехи не видятся. Ну вот скажи – мы ж им водку не возим, а они ее все равно пьют!

– Так то водка…

– А какая разница, скажи? Кому не надо, тот за водкой в магазин не пойдет. Как и за травкой – к продавцам. Если б не покупали, мы и не возили бы… Хотя ты, если уж честно, права. Права, конечно. Горе это. И для меня – горе. Но что делать – заставили… Плохой это разговор, точик! Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим.

– Тогда… Тогда объясните мне, пожалуйста… Мне сейчас сказали, что будут документы готовить на депортацию либо на административное выдворение. А какая тут разница, я не понимаю?

– Ой, что ты! Очень большая разница! Если депортируют – это очень даже хорошо! Немного времени отсидишься, и можно обратно сюда ехать. А выдворение – это через суд, это уже на пять лет без права въезда. Но вообще-то они редко кого выдворяют, там возни с бумагами больше. Или депортируют, или уголовное дело заводят и на зону отправляют.

– А выпустить до депортации могут?

– Могут, под подписку.

– А… как сделать, чтоб выпустили?

– Так это уж следователь будет решать.

– Да. Сказали, что завтра мои документы следователю передадут.

– Ну, на завтра ты не сильно надейся. Завтра суббота. Теперь уж только в понедельник.

– В понедельник?!

– Ну да… А как ты хотела? Я вот, например, уже неделю здесь толкаюсь… Жду, когда меня в следственный изолятор переведут. Там, говорят, мест нет. Э, да чего ты скисла опять, точик? Ты держись, нельзя так! Душу под замок запри и держись. Сама говоришь – сын у тебя!

– Да… У меня сын… Алишер… – смахивая со щек слезы, с трудом проговорила Диля и подняла глаза вверх, – пойду я спать, Назира. Устала. Спасибо тебе за чай.

– Иди, иди, спи. Во сне быстрее время проходит. Привыкай.

Однако уснуть долго не получалось – не желала душа принимать новую ситуацию и «держаться» под замком не желала. И привыкать не хотела. Наоборот, билась внутри лихорадкою, заставляла думать о будущем, и если уж не планировать его, то пристраивать как-то к новым обстоятельствам. Хотя как, как к ним пристраивать это «будущее», непонятно… Оно то упорно ускользало, то пряталось, то, поддавшись панике, представлялось на миг личиком Алишера – дотянуться бы, схватить, к себе прижать, а там уж видно будет. Не захотела мамина родина их с Алишером принять – это было уже ясно. Отторгла, вытолкнула. И папина родина не сильно милостива – туда тоже нельзя. Если даже дядя Баходур их не найдет – кому они там нужны? Есть, правда, у папы друг, в Худженте живет, можно у него временно остановиться, но там семья большая, а дом совсем маленький… И работать там негде… Но этом потом, потом. Сейчас, главное, до Алишера дотянуться. А вдруг ей все-таки эту кражу припишут? Говорят, они тут ловко это делают. И что тогда? В тюрьму отправят? Нет-нет, лучше не думать об этом…

Заснула она, наверное, только под утро, как в пропасть провалилась. И спала долго. Просыпалась от разговоров, от звуков, от запахов горячей еды – завтрак, наверное, приносили – и снова с силой загоняла себя в спасительный сон. Кто-то подошел, тронул ее за плечо, и она проснулась на секунду, дернулась всем телом – отстаньте, мол, и вновь удалось провалиться в темное и крепкое забытье.

А потом сон кончился. Организм взял свое, и темная пропасть выплюнула ее в реальность – живи, как хочешь. И физиологические потребности к своему внутреннему режиму призвали, и еды в желудке тоже давно никакой не было. Когда сползла с железной койки вниз, голова закружилась. Умываясь, глянула на себя в небольшое, висящее перед железной раковиной зеркало, отметила равнодушно – изменилось что-то в лице, во взгляде, вроде и не столь явственно, но уже заметно вышло наружу выражение пугливой смиренности перед обстоятельствами. Настоящее лицо таджикской женщины. Только платок повязать и осталось. Одно слово – Дилфуза. И никакая не Дина. И вообще, забыть пора про эту Дину, не пригодилась…

– Я тебя будила, когда завтрак приносили. Каша была, пшенная, – тихо подошла сзади Назира, – теперь уж до обеда ждать придется.

– Ничего, подожду, – равнодушно кивнула Диля, снова забираясь наверх.

– Ты бы не лежала так много. Плохо это – лежать да в потолок смотреть.

– А что надо делать?

– Ну, не знаю… Можно поговорить с кем-ни будь. Тут у каждой своя история. А можно журнал красивый почитать. У меня есть, хочешь?

– Нет. Не надо. Я полежу.

– Так с ума сойдешь! И так вон глаза уже мутные, будто тебя к смертной казни приговорили!

Диля хотела уже рассердиться слегка, чтоб Назира отстала от нее со своими советами, но вдруг загрохотали железом ключи в замочной скважине, и мужской громкий голос выкрикнул в напрягшееся пространство:

– Салохова! На выход! С вещами!

– Ой… А у меня нет никаких вещей… – испуганно моргнув, прошептала Диля и уставилась на Назиру испуганно.

– Ну, нет и нет… Иди, раз приказали. И прощай на всякий случай. Вдруг не вернешься…

Привели ее в тот же обшарпанный затхлый кабинетик, только милиционер был другой. Глянул с любопытством, потом долго разглядывал ее паспорт, наморщив лоб, снова поднял внимательные глаза:

– Хм… Значит, это вы и есть – Салохова Дилфуза Амирчоновна. Хм. Надо же…

Казалось, он крайне был удивлен ее таджикским именем и даже огорчен этим обстоятельством, будто она должна была называться не Салоховой Дилфузой Амирчоновной, а какой-нибудь Пресли Элизабет Элвисовной, и то по меньшей мере.

– Да. Это я… – будто извиняясь, пожала плечами Диля. – А меня к следователю сейчас отправят или куда?

– Да к какому, на хрен, следователю… Идите уже быстрее отсюда.

– То есть как… идите? Куда – идите?

– Откуда я знаю – куда? Вот ваши вещи, распишитесь. Забирайте и идите быстрее. С утра тут из-за вас все отделение на уши поставили… Звонят и звонят…

Он сердито пожал плечами, видимо выражая свое недовольство «стоянием на ушах». Диля быстро просунула руки в рукава пуховика, схватила свою сумку и отступила к двери, еще не веря до конца своему счастью. Потом быстро пошла по коридору, споткнулась на драном куске старого линолеума, пытаясь удержаться на ногах, пролетела бегом несколько шагов и ткнулась с разбегу в дверь, открыла…

– Мама! Мамочка! – тут же оглушил ее радостный визг Алишера.

Он прямо влетел в нее, вцепился ручонками, ткнулся слепо лицом в солнечное сплетение, и она выдохнула коротко, болезненно и счастливо, и вдохнуть обратно не было никакой возможности. Стояла и улыбалась, хватая ртом воздух и ничего не видя вокруг. Лишь выплыло откуда-то сбоку плачущее лицо Зебе на фоне довольной улыбки Илхома.

– Динка! Динка! Слава богу, нашлась!

Ларин голос выплыл откуда-то из-за спины, и тут же цепкие руки крепко обхватили ее за плечи, сжали кольцом, и острый запах духов шибанул в нос. Диля и сама не поняла, как это получилось, но загнанная внутрь обида на Лару вдруг сама по себе подняла голову, перекрыла дыхание. Чуть поведя плечом, словно пытаясь освободиться от Лариного крепкого объятия, она успела лишь тихо удивиться самой себе – откуда, откуда такая в ней гордость взялась? После того, что было, после всего пережитого? С ума она сошла, что ли?

– Лар, я вовсе не Дина. Я Дилфуза. Это мое настоящее таджикское имя. А Дину я просто придумала, очень уж понравиться хотелось, – проговорила она тихим дрожащим голосом, продолжая пребывать в Лариных объятиях и не выпуская из рук Алишера. И тихо удивилась, увидев, как плачущая Зебе почему-то настойчиво подталкивает к ней совершенно незнакомую молодую женщину. И женщина жмется, и смотрит странно, будто жадно приглядывается, сияет рыжими глазами.

– Ой, да какая разница – Дина, Дилфуза! Главное, мы тебя нашли, Динка! Ты это… Ты прости меня, ради бога… Ну, в общем, сама понимаешь…

– Да. Ты меня прогнала. Я помню. Ты сказала, что я…

– Ой, ну не надо, Дин! Ну пожалуйста! Я и без того измучилась вся! Утром проснулась и в ужас пришла, хоть стреляйся от стыда! Позвонила Гришке, он приехал, все объяснил…

– Надо было врезать тебе по ушам, а не объяснять! – послышался сбоку сердитый Гришин голос. – Причем сразу врезать, пока тебя в ревность не понесло!

– Так и врезал бы! Взял и убежал тогда… Знаешь же меня как облупленную! – кокетливо бросила ему Лара, продолжая сжимать Дилю в виноватых объятиях.

– В следующий раз врежу обязательно, – ласково проворчал Гриша, – а Динка мне поможет контрольный удар под дых сделать. – И, обращаясь уже непосредственно к Диле, начал объяснять торопливо: – Мы же тебя на другой день сразу искать поехали! Думали, ты в том доме, у соседки Ирины Григорьевны, у тети Тани…

– …А она говорит – была, мол, и уехала! В деревню, говорит, к родственникам! – подхватила его объяснения Лара. – Мы сразу в это твое Горелово и рванули…

– Ага! Я пришла с работы, а они на меня ка-а-ак напали! Где Дина да где Дина! А я и не в курсе дел – какая такая Дина… – вдруг подала голос стоящая рядом с Зебе молодая женщина и улыбнулась застенчиво.

– Так ты – Света?! – не веря до конца своей догадке, тихо спросила Диля.

– Ага. Света. Здравствуй, сестренка! – рванулась к ней женщина, чуть сдвинув простую вязаную шапку со лба, и яркие рыжие кудряшки выскочили наружу, заплясали колечками на ветру. – Давай хоть обнимемся, что ли! А на маму ты не сердись, она у нас всю жизнь такая – немножко бубука. Вроде в том еще государстве жила, под знаменами «пятнадцати республик – пятнадцати сестер», а при слове «таджичка» ни с того ни с сего начинает вдруг спесью пугливой наливаться, как комар кровью!

– Нет, она мне про это ничего… Она сказала – ты замуж собираешься. А моя мама будто бы у твоего жениха…

– Ой, да не поминай ты эту историю! Глупости какие! И Колька тоже ничего не помнит! Он тоже здесь, кстати, просто за сигаретами отошел.

– Да я уже пришел, Свет… – возник рядом с ними широкоплечий верзила-парень, протянул Диле жесткую ладонь. – Здрасте, родственница. Будем знакомы. Меня Николаем Прозоровым зовут. Нашлась, слава богу, значит? А у нас через неделю свадьба!

– А я знаю! Мне тетя Зина говорила! – радостно подтвердила Диля, торопливо смахивая со щеки счастливую слезу.

– Ага. Мы ее прижали хорошенько, тещу-то. Когда ребята к нам приехали да про тебя начали спрашивать, она и раскололась, что тебе от ворот поворот сделала. Ну, мы тогда все сели в машину да поехали в город – тебя искать…

– Ага… А где искать – и не знаем! – весело подхватил Гриша. – Сидим, голову ломаем… И вдруг – звонок! Ирина Григорьевна сообщает, что пришла к ней соседка и говорит, что таджик какой-то звонил и что ты якобы в милиции, здесь, в Октябрьском отделении…

– …Это я звонил, точик, – покивал Илхом улыбаясь. – Помнишь, как ты телефон на нашей «стене плача» осенью писала?

– Помню…

– А тетя Таня – такая хорошая женщина! И поговорила со мной хорошо, и за тебя испугалась… Потом сама перезвонила, телефон этих ребят дала. Мы с Зебе сразу к ним поехали.

– Динк, мы всех своих знакомых на уши поставили, чтоб тебя немедленно выпустили отсюда! – снова затрясла ее за плечи Лара. – Все старые связи ментовские с Гришкой переворошили, я утром и в миграционную службу сгоняла… Теперь зато знаю, какие надо на тебя правильные бумаги оформлять! Ты знаешь, что мы с Гришкой придумали? Мы тебе вид на жительство сделаем! И у себя пропишем! Там Машка, между прочим, без Алишера уже голодовку объявила… А бумаги я оформлю так, будто ты моя сестра!

– Лар, погоди… Я же сестра! – обиженно оборвала ее Света. – Я тоже могу ей оформить этот…

вид на жительство! У нас в деревне, между прочим, хорошие дома пустуют, задаром можно взять… И школа есть, и амбулатория! В общем, все для нормального жительства есть! – И, обращаясь уже к Диле и скорчив смешную жалобную рожицу, добавила просительно: – Поедем лучше к нам, Дилечка, сестренка… Мы ж родня с тобой, кровная…

– Я ж тебе говорил, точик, что родственники обрадуются! – тихо прокомментировал Светину просьбу Илхом, похлопав по плечу плачущую Зебе. – И друзья у тебя тоже хорошие. Так переживали за тебя! Мы все за тебя переживали, сдружились даже… Все вместе…

Это «все вместе», тихо произнесенное Илхомом, совсем доконало ее. Горячие слезы кинулись в глаза, в голову, в трясущиеся лихорадкой губы, и разом прошло по телу полное изнеможение, такое сильное, что подогнулись ноги в коленках, и пришлось даже опуститься на корточки, вцепиться в Алишера объятием. Хоть и маленькая, но все ж опора. Как оказалось, она и в счастье ей необходима.

– Мам, ты чего… – тихо произнес мальчишка, пытаясь обхватить ее плечи руками. – Все же хорошо, мам…

Да, конечно же все будет теперь хорошо. И поплакать сейчас под музыку льющихся на нее сверху голосов – тоже хорошо. Какая это чудная, красивая музыка! Властные нотки Лариного голоса смешались со Светиной окающей деревенской скороговоркой, с тихими причитаниями Зебе, с радостными восклицаниями Илхома, Гриши и Кольки Прозорова, и звучит эта смесь таджикского с русским настоящей музыкой, единым и звонким, ласкающим слух многоголосьем…

Она улыбнулась, вздохнула, подняла кверху горячие, еще влажные от слез глаза. И вдруг увиделось – на секунду всего, но увиделось же! – вместо шести склонившихся над ней лиц вы плыло и улыбнулось ей другое лицо – единое, единственное, большое, обыкновенное, человеческое. И не было на нем никакого особого выражения. Было просто – ЛИЦО.

Content

Вера Колочкова
Не спорьте со счастьем

* * *