Игорь Изборцев

Реки не замерзают

Игорь Изборцев

РЕКИ НЕ ЗАМЕРЗАЮТ

повесть, рассказы

Содержание

Реки не замерзают        Помни последняя своя…       Свадьба         Шапырдык   Решето          Варфоломеевская ночь          Квипрокво, или чужие сны  На левом берегу  Скорбный архипелаг    Русская плясовая             Реки не замерзают

(рассказ)

Верующий в Меня, если и умрет, оживет (Ин. 11, 25)

В райцентр П… Анна приехала еще затемно. Водитель автобуса, нервный, издерганный субъект, первым выскочил наружу и, подняв крышку капота, склонился над чихающим, словно простуженным на холодном послевоенном бездорожье, мотором. Пассажиры быстро растворились в предрассветных сумерках, и Анна растерянно застыла под одиноким фонарем. Похоже, только мороз никуда не спешил, он неторопливо наседал, обмазав для начала студеным колючим клейстером щеки и нос, а потом, сквозь тонкие подошвы ботинок, пробрался к ногам и безжалостно стиснул их ледяными тисками.

"Полтора километра вперед, а за МТС направо, — притопывая по утрамбованному снегу автостоянки, повторяла про себя Анна полученные давеча в автобусе указания насчет дороги, — Вроде бы так? Да. А дальше полем и через лесок километра три. Там, как поднимешься на горку, увидишь, то есть увижу, погост и деревеньку за ним. Все просто…"

Анна потерла варежками застывшие как от наркоза щеки и осмотрелась. Лишь под фонарем отчетливыми белыми точками повисли редкие снежинки, а далее все терялось и путалось в заснеженном полумраке: таяли в пространстве белые саваны замороженных деревьев, черными пятнами расплывались силуэты домов, кое-где теплящиеся подслеповатыми огоньками окон. "Господи, но куда же идти, — тряхнув головой, прошептала Анна, — где это "прямо"? Она попробовала было выяснить что-нибудь у водителя, но тот лишь невнятно что-то пробурчал и раздраженно махнул из-за спины рукой, не соизволив даже обернуться. Ничего и не выяснив, Анна вышла на дорогу. "Господи, благослови", — мысленно перекрестилась она и зашагала направо. Метров через сто, у сельмага, она поравнялась с запряженными санями, стоящими прямо под фонарем. У лошади, поправляя упряжь, суетился невысокий мужичонка в длинном рыжем тулупе. Он неловко переступал огромными валенками и что-то, под нос себе, напевал.

— Извините, гражданин, — подступилась Анна, — на Никольский погост я верно иду?

Мужичек обернулся и настороженно на нее посмотрел.

— Никольский погост? — переспросил он и сдвинул к носу косую черту заиндевевших бровей, изломав их кривой загогулиной. Некоторое время он молча с головы до ног рассматривал Анну, затем брови его расправились прежним порядком, и он полуобернулся к пегой лошаденке.

— А чевой-то тебе в таких ботиках за нужда в Никольском? — безцеремонно полюбопытствовал он, по-хозяйски оглаживая лошадиный круп.

— Нужда? — Анна оторопела, сердце ее на мгновение замерло. "Почему он спрашивает?", — испуганно подумала она не находясь с ответом. Но мужик, разом потеряв к ней интерес, опять взялся напевать. Теперь Анна услышала.

— Вьется в тесной печурке огонь… — бубнил мужичек почти в самое ухо лошади, а та обдавала его паром и просительно тыкалась мордой в руки.

— Тамо твой погост, так и иди, — сказал вдруг мужик, оборвав песню на полуслове, — за балкой повернешь. А снега там — во! — мужик прочертил себе ребром ладони по животу. — Ботикам твоим в самый раз работа будет.

— А мне говорили, что за МТС поворачивать, — растерянно сказала Анна, с ужасом представляя, как побредет она по безкрайнему заснеженному полю. Одно успокаивало: давешний, испугавший ее, вопрос мужика, похоже, был пустой формальностью и ничего серьезного в себе не содержал. — Послушайте, — решилась вдруг Анна, — а может быть вы меня довезете? Я заплачу. — Она за лямку потянула с плеча вещмешок. Мужик внимательно проследил ее движение, в его глазах отразилась тень некой умственной работы. Анна, скинув варежку прямо на снег, уже освобождала от стягивающей петли горловину мешка… Однако мужик ее остановил.

— Не-е, мне Клавку дождаться, — протянул, указывая рукой на магазин, — Потом домой, в Зайцево, — он опять указал рукой, теперь куда-то налево, где рассевающаяся тьма уже открывала все то же заснеженное поле, окаймленное на горизонте лесом. — Не по дороге нам. А ты не боись, по санному следу пойдешь, укатано там. За МТС балка, перейдешь ее и оттудова полем…

— Спасибо, — вздохнула Анна, понимая, что дальнейшие разговоры не имеют смысла. Она закинула за плечо мешок, подняла варежку и зашагала вперед, пытаясь не думать о морозе и своих безпомощных перед здешними сугробами ботинках…

Отмеривая шагами первый заснеженный километр, она вспоминала тот прошлогодний снег в Ленинграде; мороз, легкий и совсем не донимающий; февральское солнце, холодное, но ослепительно яркое... Они идут по тихой, полупустынной улице — она и отец Прохор — идут не торопясь, чтобы не нарушать чин и естество задушевной беседы, и трудно даже предположить, что лишь накануне вечером впервые подошла она к батюшке под благословение. Сейчас отец Прохор выглядит как рядовой советский гражданин, ученый-филолог, например, отпустившей для пущей "научной" солидности бороду по грудь. Подрясник его аккуратно подоткнут под полы пальто, так что ничто в его внешним облике не свидетельствует о принадлежности к духовному сословию.

— Посмотри, — батюшка указывает рукой на уже стряхнувшие с себя снег, но еще словно неживые, деревья. — Видишь, как замерли они в своем зимнем успении? Они кажутся мертвыми, но мы-то знаем наверняка, что живы. Так и вся земля спит и ожидает воскресения. Скоро мы запоем: "Христос Воскресе из мертвых смертию смерть поправ…" и земля, и деревья, и весь мир воскреснет и оживет вместе с нашим Спасителем. Это ли не знак, это ли не символ вечности, безсмертия нашего бытия?

Анна слушает затаив дыхание и благодарит Господа, что послал ее вчера вечером в храм, и что встретила она там свою бывшую соседку по коммунальной квартире Нину Григорьевну, приехавшую буквально на несколько дней в Ленинград…

Обнялись, расцеловались и расплакались. Нет, расплакалась, кажется, лишь она, Анна, а Нина Григорьевна все больше матерински утешала, да поглаживала по плечу. Сколько уж лет миновало, а все живо, словно пред глазами: и блокада, и бомбежки, и студеная вода из Невы… "За маму-то молишься?" — спросила Нина Григорьевна, а она, всхлипывая, кивнула и перекрестилась. "Мы с батюшкой нашим приехали, — прошептала Нина Григорьевна, — с отцом Прохором. Ему Минеи и Октоих нашли в Питере. Заберем — и к себе во Псков: у нас, ужас, как трудно с богослужебными книгами, все больше от руки переписанное. Старое погорело, а новых нет. С Божьей помощью только и служим. А батюшка в алтаре с вашим отцом Алексием. Подожди, познакомлю, чудесный у нас батюшка." И вот — первое благословение, мягкая батюшкина улыбка, добрый взгляд умных серых глаз и тихий, проникновенный голос…

— Душа для вечности, для Бога, но не для смерти. У Бога все живы, — говорит отец Прохор…

Навстречу идет женщина в черном флотском бушлате, за ней тянутся санки с дровами. Лицо ее хмурое и безжизненное, и даже солнечные лучи, словно боясь окоченеть, обегают его стороной. Женщина равнодушно скользит по ним взглядом и медленно уплывает за их спины.

— Это лишь кажется, что человек окончательно погиб, что безнадежно высохла его душа, — продолжает Батюшка, — и из камней Господь в силах создать сынов Авраамовых. Если оросит Господь живительным дождем благодати, то каждый оживет. Душа человеческая, она — как река: может и замерзнуть, но обязательно вскроется лед и сойдет; может и обмелеть, но все равно однажды наполнится водами; может и в преграду упереться, но преодолеет, зашумит перекатами и в море устремится — к морю ее путь. И душа к Богу единому устремляется, чтобы ей не мнилось. Это закон. Вот погоди, и у нас все изменится, встанет на пути своя. Заживем еще: и церкви откроются, и новые будут ставить, и потянется в храм народ. Буди, буди…

На душе у Анны спокойно и тепло. Она переполняется уверенностью, что все именно так и есть, как говорит батюшка и что все так и сбудется. Лишь одна тень остается, хотя и отдалилась. Одна! Это — отец. С тридцать седьмого, как увели его из дома — лишь единая весточка и была, но Анна надеялась, что жив — всему вопреки.

— Батюшка, — волнуясь начинает вдруг она, когда отец Прохор на минуту умолкает, — мне сон часто снится. Вот вы говорили про реки… И я вижу во сне папу: плывет он на льдине и машет мне, кричит, а я на берегу, хочу помочь как-нибудь, но не выходит — в реку лезть страшно, а с берега — как?

Тут Анна, боясь что не дослушает ее батюшка, торопливо рассказывает обо всем: и про арест отца, и о войне, и о смерти матери в сорок третьем, и о голоде, ужасе, о зажигалках на крыше, которые тушили их дворовые пацаны. Рассказывает сумбурно, перескакивая с одного на другое, сама чувствует это и еще больше волнуется. Но отец Прохор слушает внимательно, лишь чуткими тонкими пальцами теребит на груди крупную, с муаровым отливом, пуговицу пальто и молчит. Заговаривает он только с минуту после, как замолкает Анна.

— Ты верь, что жив отец, — говорит он тихо, но уверенно, отчего Анна сразу успокаивается от всех, пережитых только что волнений, — и молись за него. И вот что: акафист святителю Николаю сорок раз прочти…

Она прочитала сколько было благословлено. Читала, и веря и не веря, что это хоть чем-то поможет. Выполнила, замерла в ожидании… и ничего…

Письмо пришло через неделю, и Анна сразу не нашлась с мыслью, чтобы связать это столь долго ожидаемое чудо с выполненным благословением. Плакала, всматриваясь в неровные, выписанные знакомым почерком строки, лишь чуть более обычного издерганные по диагонали, и от того чуть менее разборчивые, и повторяла вслух: "Жив… здоров… переведен на поселение… даст Бог, скоро увидимся…". Письмо было адресовано маме. "Он до сих пор не знает", — обдавало Анну холодом, и она терзала себя вопросами: "Почему, почему он не написал раньше? Может быть у мамы хватило бы сил? Почему?"… Потом, спохватившись, она побежала в храм и дрожащей рукой поставила свечу у образа святителя Николая, где прежде долгих сорок дней старательно вычитывала акафист…

Как-то совсем незаметно Анна преодолела поле, лесок и опять вышла в поле, теперь, наверное, последнее, потому как впереди замаячил островок из деревьев и вроде бы среди них луковка храма. Сердце защемило от мысли о предстоящей вот-вот столь долгожданной встрече и она прибавила шагу…

Деревья на погосте были огромные, такие только и вырастают на погостах, они словно стремятся оторваться от земли и умчаться в небо, но корни крепко сжимают застывшие руки усопших — не улетишь.

Анна прошла вдоль заваленной сугробом кладбищенской ограды и за поворотом увидела бревенчатый пятистенок, отделенный от кладбища дорогой. Из трубы искручивался дымок, тут же растворяясь в наседающей сверху снежной лавине. Напротив, рядом с полуобрушенными кладбищенские вратами, прямо к ограде прилепился еще один домишка, крохотный и кособокий. У входа на погост Анна остановилась, чтобы перекреститься на храм и, в испуге, вздрогнула: прямо на нее из снежной завесы вышел высокий сутулый старик с деревянной лопатой в руках. Он стряхнул с засаленного черного ватника снег и сердито сверкнул на нее глазами из-под опущенного на лоб козырька солдатского треуха.

— Чего надо? — спросил он грубо, буравя ее неприветливым, настороженным взглядом. Голос его был хриплым и, как показалось Анне, простуженным. Подтверждая ее догадку, старик закашлялся, прикрыв рот большой коричневой ладонью и повторил вопрос:

— Надо, говорю, чего? Что-то не припомню тебя, ты к кому тут?

— Я к батюшке, отцу Прохору, — ответила Анна. У нее промелькнула мысль, что сердитый старик сейчас ее прогонит и она заторопилась: — Из Ленинграда я, батюшка сам меня приглашал, когда в прошлом году был у нас...

— К батюшке, к батюшке. Все к батюшке — покоя нет! — проворчал дед и указал рукой через дорогу на пятистенок: — Там он. В окно стучи, Нина откроет.

— Спасибо, — облегченно вздохнула Анна и заспешила к дому. Вслед ей донеслось глухое бурчание старика:

— Эка важность, а все к батюшке норовят…

Анна несколько раз стукнула в окно, и на крыльцо тут же выскочила Нина Григорьевна.

— Батюшки-светы! — вскрикнула она и распахнула объятия…

Отец Прохор совсем не изменился, разве что профессорская борода его чуть более побелела, но глаза, сквозь круглые, в тонкой металлической оправе, очки, смотрели также проницательно и также лучились добротой и теплом.

— Вот и молодчинка, что приехала, — сказал он благословляя и, как ребенка, поцеловал гостью в маковку.

Анну поразила необыкновенная простота настоятельского дома. После тесных Ленинградских коммуналок, загроможденных чемоданами, коробками, велосипедами и всяким хламом, странным было видеть здешние пустые бревенчатые стены и углы. Из мебели в доме имелись лишь непокрытый дощатый стол, скамьи и пара табуретов, да в красном углу под иконами аналой — вот, пожалуй, и вся обстановка, не считая нескольких стопок книг на подоконниках. Была еще, конечно, обширная русская печь с плитой, но она-то как раз являлась частью дома, причем самой неотъемлемой, наполняющей жизнью и теплом и эту, самую большую комнату, и две спаленки, в которых проводили ночи батюшка и Нина Григорьевна.

Анне не терпелось рассказать про письмо, но сначала пришлось подчиниться напору хозяйского гостеприимства и отведать борща из пышущего жаром чугунка.

— Только из печи, — весело прощебетала Нина Григорьевна, — где там у вас в столицах такого поешь? — она утерла вспотевший лоб рукой и, кивнув головой на Анну, сказала батюшке: — Она ведь как дочь мне, как мать ее в сорок третьем умерла, так мы вместе и жили, душа в душу. В пятидесятом только и расстались. Я в Саратов уехала, потом к вам, а Аня дома осталась. Вот так. Ну, она уж большой тогда была — двадцать годков. Пять лет с тех пор миновало, теперь уж детей пора нянчить. Замуж-то скоро? И жених, поди, есть?

— Есть, — кивнула Анна, — вот дождусь… — она хотела сказать "отца", но вспомнила, что еще не сообщила про письмо. — Простите, я же ничего не рассказала. Вот… — она достала драгоценный конверт и подняла над головой, — письмо от папы пришло. Жив он, обещал скоро приехать. Я поэтому и к вам всего на три денька, для встречи с папой хочу отпуск сберечь.

— Ну вот и славно, — улыбнулся в бороду отец Прохор, и Анне показалось, что никакая для него это не новость, что все-то он знает, и что в прошлом году в Ленинграде уже знал. Рука ее безсильно опустилась на стол, и Нина Григорьевна тут же схватила конверт.

— Можно? — спросила она нетерпеливо.

— Да, — Анна растерянно смотрела на отца Прохора и думала: спросить или нет насчет своей догадки? Но батюшка опередил.

— Вот какая за нами сила, — сказал он продолжая улыбаться, — Кто бы из людей смог так помочь? Только Господь единый. Не зря говорят, что вера и молитва горы передвигает. Вера и молитва, — повторил он, словно убеждая, что сам тут совершенно не причем.

Анна почувствовала, что вот-вот расплачется и постаралась быстро переменить тему разговора. Она рассказала, как трудно приходится верующим в их приходе. Как вызывали накануне Крещения отца Алексия к уполномоченному и строго наказали народа в праздник не собирать и никого водой святой не приманивать. А люди все равно шли и шли: с банками, с бидонами; кто прямо, а кто и тайком.

Нина Григорьевна переглянулась с батюшкой и весело сообщила:

— А у нас-то велия радость была! Иордань освящали, после службы колядки пели, а батюшка стихи духовные читал. Батюшка? — Нина Григорьевна вопросительно посмотрела на отца Прохора. Тот для вида — мол, недоволен — покачал головой, но тут же начал протяжно декламировать:

"Развивался святой лес зеленый

А то не святой лес был зеленый,

Но была то свята церковь Софья,

Поют в ней ангелы шестокрылы;

Пришла к ним Мария, Святая Дева,

На руках держит Христа Бога истинна,

Говорят ей ангелы шестокрылы:

«Ради Бога, Мария Святая Дева!

Ты поди в тот сад зеленый,

Нарви Ты Божьяго Древа,

Поди потом к Крестителю-Ивану,

Перед ним Ты поклонися,

Поцелуй Ты черную землю

И тогда ему говори Ты:

— Будь мне кумом ты, Иван-Креститель,

Окрести ты Христа Бога истинна!

Ясное небо растворилось,

Черная земля затряслася,

Как крестили Христа Бога истинна…"

— Вот так благозвучно переложили в народе Евангельскую историю, — закончил свое чтение батюшка, — народу ведь и книги-то не всегда потребны, он веру и знания духовные в сердце хранит, умом того даже порой не разумея. Но верно хранит и, чуть что, все припомнит — этого так просто не выколотишь…

Чуть позже к отцу Прохору приехали какие-то люди, и он ушел в храм, а Анна, вдруг вспомнив, спросила у Нины Григорьевны:

— А что это за старик у вас такой? Все допытывался, кто я, да что, чуть прочь не прогнал.

— Старик? — Нина Григорьевна на мгновение вскинула вверх брови и тут же улыбнулась. — А, Маркел Афиногенович. Ты не обращай внимание, он поначалу ко всем незнакомым так. Изломанной судьбы человек. Года полтора уж у нас. Да, и какой он старик? Ему и сорока то нет еще.

— Как? — удивилась Анна. — Я подумала за шестьдесят ему, не меньше.

— Я ж говорю, изломанной судьбы человек, — повторила Нина Григорьевна, — такое пережил, что не приведи Господь. Фронтовик он, командовал на войне взводом разведки. Чего уж там у него было, я точно не знаю, но фашистов он много положил. И стрелял их, и резал, и душил. Все хотел боль свою сердечную заглушить: жена у него с сыном от бомбежки немецкой погибли. Да где там заглушишь? В такое остервенение впал человек, так ожесточился, что уж словно зверь какой сделался. Войне конец, а у него внутри все еще взрывы, да стрельба, все крови душа просит. Метался он после войны и туда и сюда — нигде покоя нет. Все искал чего-то, да только все растерял, и себя самого в том числе. Так вот, оказался он однажды на вокзале во Пскове: с поезда его какого-то ссадили. Несколько дней не ел ничего — грязный, оборванный, одичалый. Таким и встретил нашего отца Прохора. Тот из Дно приехал, тетку свою престарелую навещал, шел с вокзала на автобусную станцию и как раз попался на глаза Маркелу. Батюшка рассказывал, что подошел вдруг к нему дикого вида оборванец и спрашивает: что, мол, ты за человек? куда идешь? Батюшка: прохожий, мол, я, домой возвращаюсь. А мужик ему: возьми меня с собой. Батюшка, догадавшись, что бедняга не совсем в своем уме, стал его ласково утешать, да возьми и скажи, что, священнослужитель, мол, я, сам от чужого милосердия живу, куда, мол, мне еще кого-то прокормить? Мужик, как услышал, что перед ним священник, упал на четвереньки и давай лаять, как настоящий пес, только что не укусил... Да, вот так наш батюшка почти что гадаринского страдальца встретил. Струхнул, конечно, какие, мол, мои силы, подумал и заспешил. А Маркел за ним: до самой автостанции так на четвереньках и бежал. А там отпустило его, упал он перед батюшкой, ноги его обхватил и давай рыдать: возьми, мол меня, родненький, с собой; пропаду я, только ты, мол, и можешь помочь, ведь тебя-то я и искал везде, извелся весь… Почувствовал тогда батюшка, что не лукавит мужик, что за болью его и страданием — правда, истинное желание духовного исцеления. В общем, приехали они вдвоем. С тех пор и живет у нас Маркел Афиногенович в строжке церковной, что напротив нас. Сколько я с ним натерпелась — не пересказать.

Нина Григорьевна вздохнула и подошла к окну, Анна шагнула следом. На улице полускрытый снегопадом Маркел энергично махал лопатой, расчищая дорогу.

— И чего это он так старается, — удивилась Анна, — ведь все равно засыплет.

— А он без дела не может, — грустно улыбнулась Нина Григорьевна, — мысли его одолевают дурные как без работы сидит: вот и машет все время то топором, то лопатой, то в хлеву ковыряется, с кобылой нашей Вишней разговаривает. Уж ей-то он все может рассказать без утайки.

Маркел, словно почувствовав интерес к своей персоне, остановился и безпокойно завертел головой по сторонам, потом махнул рукой и еще более резво замельтешил лопатой.

— Он у нас на службах поначалу и лаял, и рычал, особенно на молебнах водосвятных, — Нина Григорьевна отошла от окна и села на скамью у стола, — Вот, — она положила руку на большую книгу в темном кожаном переплете, — Псалтирь понемногу теперь читает, Евангелие, вроде отпустило его, не так корежит. А батюшку-то он крепко любит, отсюда и злится на людей — ревнует. Так что, ты уж прости его и пожалей. А трудяга-то он великий, теперь все тяжелое на нем, без него уж никуда. Помоги ему, Господи…

Вечером Анна расспросила про Маркела и у отца Прохора: как, мол, одолеет ли страдалец свой духовный недуг? Батюшка неуверенно пожал плечами.

— В таких вещах, — сказал, — определенности нет никакой. Господь попустил, Господь лишь и освободит, если будет то для Маркела во спасение. А то ведь как бывает? Когда болезнь к земле прижмет, то и вспоминает человек про Бога, а как отпустит — и не нужен ему уже Бог. Лучше уж больным спастись, чем здоровым для погибели жить. Согласна?

— Конечно, — охотно кивнула Анна.

— А вообще, — продолжал батюшка, — если уж про Маркела конкретно говорить, то его чуть не погубили ненависть, да отчаяние. Ведь злое, ожесточенное сердце, оно даже если и за правду станет бороться, справедливости искать и даже если добьется чего — все равно радости никому не принесет, а себе-то в первую очередь. Одно что-то поправит, а остальное, все что вокруг, измарает, измажет и на обочину столкнет, а то и вовсе разрушит. И ничего тут не попишешь — не от Бога сила его, а от извечного противника Божия. Вот и Маркел наш вроде бы и за справедливость сражался, врагов уничтожал, но не так, как следует это делать. Не с врагами Отчества он бился, — на такое святые отцы русское воинство всегда благословляли, — а с личными, собственными врагами. А как раз в этом случае ненависти быть и не должно. Вот и одолела его злая сила, поскольку любовь всю он из себя выпустил.

— И что же с ним дальше будет? — чуть слышно спросила Анна.

— Дальше? Одумался человек, выправляется, даст Бог, и совсем выправится. Ладно, — батюшка встал со скамьи, — сейчас пойдем спать, завтра нам спозаранку с Ниной Григорьевной больную ехать причащать, а ты, голубушка, хозяйствуй, да с Маркелом не ссорься, нам же дай Бог погоды благоприятной в дорогу, без пурги…

К утру, хотя снегопад и ослаб, усилился северный ветер и завьюжил, закружил, вздымая вверх вихри из снежинок. Маркел, запрягая в сани Вишню, ворчал:

— Вон как тащит поползуха, куда в такую заметь ехать? Пропадете.

— Ничего, с Божией помощью доедем, — бодро воскликнула Нина Григорьевна. Но Анна приметила, как неуверенно ежится она в тяжелом тулупе, переминается с ноги на ногу и все поглядывает на отца Прохора. Тот же был спокоен и молчалив. Усадил Нину Григорьевну за кучера, сам пристроился сзади и негромко скомандовал:

— Трогай, с Богом…

Сани давно уже скрылись, а Маркел все ворчал, да ругал поползуху с поносухой. Он вынес было лопату, но тут же плюнул, махнул рукой и скрылся в сторожке. Анна отправилась заниматься стряпней, успокаивая себя, что с батюшкой ровным счетом ничего не может случиться, с кем угодно может, а с ним нет. Однако смутные безпокойства не оставляли ее и тревожно донимали сердце. Она словно чего-то ждала и когда на улице раздался какой-то шум, стрелой метнулась к двери. "Вернулись", — подумала она и выскочила на крыльцо. Снежный вихрь мгновенно ослепил, и она не сразу поняла, что перед ней стоит какой-то посторонний человек.

— Мне бы батюшку, — просипел он, закрывая лицо рукавицей.

— Войдите в дом, — махнула рукой Анна, приглашая незнакомца за собой.

Мужчина долго копошился в сенях, сбивая с себя снег, а когда наконец вошел, Анна оторопела. Это был тот самый дядька в рыжем тулупе, который посмеялся над ее ботинками и отказался подвезти. Мужичек похоже, тоже ее узнал, но признаваться в этом не спешил.

— А где батюшка? — огляделся он по сторонам и знакомо изломал загогулиной брови.

— Нет батюшки, — развела Анна руками, со стыдом чувствуя, что испытывает нечто похожее на удовлетворение, — уехали они час назад на требу, обещали вернуться к обеду, а может и позже, буран-то вон какой.

— Как это уехали? — мужичек непонимающе вытаращился на Анну. — У меня ж мать помирает, у ней одно только в уме и осталось — батюшку ей вези. Как же мне теперь? Жаль старуху, ейная жизнь — одно горе, лыком подпоясанное — сахарком не забалуешь. Теперь что ль и помереть по-человечески нельзя?

— Ничего, все образуется, — заволновалась Анна, — вы не переживайте, они наверняка к обеду вернуться. Дождетесь и поедете к маме.

— Дождешься тут, — мужичек кивнул головой на окно, за которым вовсю бушевал буран и вдруг спохватился: — А куда поехали-то? Может быть я их перехвачу?

— Куда? — Анна напряглась, пытаясь вспомнить, называла ли Нина Григорьевна место поездки. — Нет, не помню куда.

— Эх ты, — сердито резанул рукой воздух мужичек и добавил: — Ладно, поеду домой, а как вернутся, накажи батюшке в Зайцево ехать к Митрофановой Анфисе, он знает. И еще, — он виновато склонил голову, — ты зла не держи, что не довез вчера, делов с полвоза было, да и много тут разных ходит… тьфу ты, — оборвал он сам себя, сообразив, что говорит что-то не то, — ладно, прощевай. Да я ведь и не думал что ты сюда, думал ты в Горелово, с полверсты вперед до нее, а так бы довез.

— Ну что вы, — улыбнулась Анна, — дошла нормально, воздухом подышала — только на пользу. Езжайте с Богом, я передам, они уж скоро, вот-вот…

Однако ни к обеду, ни даже к ужину батюшка с Ниной Григрьевгной не вернулись. Маркел не находил себе места и все метался по двору, да по дороге, безтолково хватаясь то за лопату, то за топор.

— Беда, беда, беда, — бормотал он и с силой хлопал себя рукой по голове.

— Вы бы лучше помолились, — предложила было Анна, но Маркел лишь ожег ее диким взглядом. Как только стемнело, Маркел запалил керосиновый фонарь и, размахивая им, умчался куда-то в поле.

— Господи, спаси и помилуй, укажи им дорогу, домой выведи, — молилась Анна стоя в красном углу и внимательно прислушивалась к каждому шороху: не едут ли?

Ближе к ночи вьюга затихла. Снег продолжал падать, но ровно и спокойно, не закручиваясь, как прежде, в истеричные протуберанцы. Анна вышла на крыльцо, впереди в темноте маячил огонек — это Маркел продолжал нести свою вахту на дороге. "Вот приехала и принесла с собой беду, — сокрушенно подумала Анна, ощущая ноющую боль в груди под сердцем, — жили себе люди тихо, молились, службы правили, а тут я со своими грехами, да бедами — все разрушила и поломала. Господи, помилуй мя грешную…" В этот момент со стороны поля, где маялся с фонарем Маркел, донесся какой-то шум: голоса и вроде бы фырканье лошади. Сердце у Анны обмерло, и она вся превратилась в слух. А огонек заметался из стороны в сторону и понемногу стал приближаться. "Слава Богу, — едут," — облегченно вздохнула Анна и кинулась встречать. Первым шел отец Прохор, и Анна с разбега чуть не ткнулась ему в грудь.

— Батюшка! — всплеснула она руками. — Вы? А мы уж все передумали.

— Мы, мы, — тряхнул тот заснеженной бородой. — Заждались родимые? А мы —вот они. Все слава Богу.

Чуть поотставший Маркел вел под уздцы Вишню и что-то ей тихо выговаривал, а Нина Григорьевна сидела на санях, укрыв голову воротником тулупа.

— Слава Богу, — прошептала Анна и засеменила вслед за батюшкой…

Чуть позже Анна разливала по кружкам горячий чай, а Нина Григорьевна сидела на табурете у самой печи, отогревала руки и молчала. С первых минут в доме она показалась Анне како-то чересчур напряженной, отстраненно-сосредоточенной. Отец Прохор с Маркелом сразу же ушли в храм, а Анна, горя нетерпением, все никак не решалась начать расспросы. "Устала? Или все таки случилось чего?", — терзала она себя вопросами. — Что ж, так и будет молчать?". Но Нина Григорьевна вдруг заговорила.

— Послушай Аня, после нашего отъезда был тут Семен, конюх из Зайцево?

— Кто? — не сразу поняла девушка, но вдруг, вспомнив, спохватилась: — Ах да, был конечно, невысокий такой мужчина в рыжем тулупе. Батюшку спрашивал, хотел отвезти к себе, мать у него при смерти. Но я объяснила, что вы уехали на требу, к больной. Обещала, как приедете, передать. — Анна вдруг испугалась, что еще ничего не сообщила отцу Прохору.

— Ой, а я батюшке забыла сказать, — повинилась она и прикрыла губы ладошкой.

— Да и не надо, глупышка, — Нина Григорьевна улыбнулась, подошла к девушке и погладила ее по плечу. — Не надо. Исполнил уже батюшка эту требу: напутствовал Анфису по полному чину — и исповедовал, и причастил. А старушка-то как счастлива была! Глаза так и сияли.

— Как это? — удивилась Анна. — Кто ж ему сказал? Ведь я не смогла вспомнить куда вы уехали, хотя мужчина и пытал. Как же он вас нашел?

— Не он, Сам Господь нас привел. Чудо, одним словом.

Нина Григорьевна присела к столу рядышком с Анной и принялась рассказывать…

— В Подсевки мы добрались нормально, хотя уже и вьюжило. Батюшка причастил больную, и мы тут же не мешкая отправились домой. Думали до бурана успеем, но в дороге так закрутило, так замело, что не видать ничего. Я лошадь куда не поверну, все снегу по живот. Мучались долго. То постоим, то немножко продвинемся, а лошадь молодая, рвется. Я и говорю батюшке: "Погибнем в дороге. Все сравнялось, замело ни канав, ни дороги ничего не видно". А он: "Нина Григорьевна, пустите Вишню, она лучше нас знает где дом, сама нас привезет". Я и пустила вожжи. Вишня постояла и потихоньку двинулась. То поворачивала куда-то, то опять прямо шла. Постоит и опять пойдет. Уж стемнело, а мы все едем и не знаем куда. Потом видим огонечек, на него и пошли. Так и оказались в деревне. Батюшка говорит, мол, надо постучать спросить что это за деревня, а тут как раз человек к нам подбегает. Радостный такой — чуть не обнимать нас кинулся. "Сюда, батюшка, сюда, — кричит, — уж как мы вас ждали, думали не приедете, а вы тут как тут. Спасибо! А мать-то уж совсем плоха". "А что это за деревня?" — спрашивает батюшка, не подавая вида, что удивлен таким восторженным приемом. "Зайцево это, — отвечает мужик и вроде как удивляется. — Вы что ж, не признали меня? Конюх я, Семен Митрофанов, сын Анфисы Петровны Митрофановой. Вы же к нам и едете? Успели. А мы-то с девушкой вашей, гостьей, то есть, головы ломали: успеете, нет? А вы успели". "Та-ак, — протянул батюшка, как видно уж начиная что-то понимать, — веди к матери". А я-то все в толк не могла взять: почему это нас тут ждут, и почему радость такая? Потом уж, как батюшка к напутствию приступил, еще раз обо всем Семена расспросила, тогда уж и дошло… А старушка-то совсем плоха была. Лежала, в лице ни кровинки, глазки закрыты, чуть дышит. Но как батюшка вошел, встрепенулась, глазки открыла, и искорки счастливые в них засверкали. А батюшка ни о чем и не расспрашивал. Он сразу столик велел чистым накрыть, Дары Святые достал, — он всегда с собой несколько частиц берет на всякий случай, — крест, Евангелие, Требник — в общем, все, что в таком случае нужно — и молитвы начал читать. А я Семену и говорю, что не были мы, мол, дома, из Подсевок ехали и заплутали в пурге, а в Зайцево случайно оказались. Он все рукой махал, не верил. "Как это, — говорит, — случайно. Подсевки — вон они где: больше шести верст, за рекой. Вы бы скорее в Шумилово попали или в Сорокино". "Так нас же в Зайцево ждали", — отвечаю. Он осекся, и рот у него варежкой открылся… Обратно поехали, так нам уж вьюга-пурга совсем нипочем были. Раз такое случилось, то чего ж теперь бояться? Батюшка молчал всю дорогу: молился, наверное. А я так все события в голове перекрутила и такой на меня страх вдруг напал. Это ж надо? Читали мы и слышали про чудеса, да знамения, а тут такое и прямо с нами случилось. Ведь настоящее чудо! Не каждый и поверит!

Нина Григорьевна замолчала: может быть опять мысленно окунулась в круговерть минувших невероятных событий или же ожидала каких-то слов от Анны? А та, не находя нужных слов, медлила. Говорить что-то холодное и банальное не хотелось, ведь событие и верно было из ряда вон, но за живое оно Анну еще не ухватило, не проняло душу. Но тут вошел отец Прохор, и Анна облегченно перевела дух. Батюшка скинул тулуп, улыбнулся Анне и потер друг о дружку ладошки.

— А у вас чаек готов? Вот и слава Богу!

Он перекрестился на иконы, прочитал молитву и, сев за стол, спросил:

— Ну что, все тебе рассказала Нина Григорьевна? Небось так расписала, что хоть в Патерик пиши?

— А что? — подала та голос. — И напишем. Пусть все знают. А то, видишь ли, учат людей атеизму. Еще и научным его называют. Вот погодите…

— Ну, уж раздухарилась, мать, — широко улыбнулся батюшка, — кому надо знать, уже знает, а кому надо узнать — узнает. Любящим Бога все способствует ко благу: и знание, и незнание, и ночь, и день, и непогода, и бездорожье, и болезнь и даже сама смерть. Так или иначе — верующий в Бога не постыдится. Вот такой урок. Что ж, — батюшка встал из-за стола, — давайте молиться на сон грядущий, утро вечера мудренее…

Ночью Анне снилась мама. Она сидела в саду на скамейке и мирно беседовала с кем-то, очень похожим на отца Прохора, по крайней мере, таким же мудрым и лучащимся добрым теплом…

Рано утром всех разбудил стук в окно. Приехал Семен известить батюшку о смерти матери.

— Вы как уехали, — ломая в руках шапку говорил он, — она через час и отошла. Перекрестила меня, вздохнула и все. Токмо вас и ждала…

Анна заметила, как внимательно смотрел отец Прохор на Семена, словно призывал к чему-то, но только молча, без слов. А тот ежился под его взглядом и кривая загогулина его бровей ходила ходуном… Договорились насчет отпевания, батюшка ушел, а Семен еще долго о чем-то говорил с Маркелом. Оба они размахивали руками и энергично утаптывали валенками снег, а Маркел вдобавок то хватался за свою лопату, то нервно отталкивал ее прочь…

День пролетел незаметно. Анна беседовала с батюшкой, помогала Нине Григорьевне готовить обед, чистила в храме подсвечники. А под вечер, когда отец Прохор с Ниной Григорьевной отлучились ненадолго в деревню, в избу, пару раз кашлянув перед дверью, вошел Маркел. Он обстучал шапку о дверной косяк и, тряхнув кудлатой головой, сказал:

— Вот ведь чудо, кому сказать?

Он виновато посмотрел на Анну, словно прощение просил за недавние свои грубые слова. А та вдруг заметила, что лицо его странным образом просветлело и помолодело. Сейчас Маркел действительно выглядел на свои годы.

— Я вот все думаю, — протянул он с расстановкой, будто вел свой привычной разговор с кобылой Вишней, которая, известное дело, требовала в общении обстоятельных разъяснений, — есть все таки в жизни справедливость, есть. Вот представь, кабы померла Анфиса без напутствия, тогда бы точно не было. Ведь всю жизнь ходила бабка в Церковь. Я вот недавно тут, а видел ее частенько — пешком приходила, уж и хворая была. Так-то! Но не осталась! Почувствовал отец Прохор. Он такой! Он все видит и всех жалеет. Вот и Семен говорит, что как поглядел на него батюшка, словно насквозь прожег. Перевернулось, говорит, все у меня. Ведь злодей я, душегуб. Над матерью-то, говорит, своей как измывался? Хоть бы раз до церкви-то подвез. Мол, хочешь старая дура ходить, так ногами пешими ходи. А теперь, говорит, я и сам пойду. Пусть хоть с работы погонят, все одно пойду! Вот так человека разом развернуло. А какой, если подумать, он душегуб-то? Вот я, другое дело. Я уж из душегубов душегуб. Если бы не батюшка, не знаю что и было бы со мной. Меня ведь такая злоба прежде душила: всему миру хотел в глотку вцепиться. Э-эх… — он сокрушенно махнул рукой и продолжал: — Я вот что тебе скажу: если Христос такой, как наш отец Прохор, я никогда от Христа не отстану, всегда с Ним буду…

Анна хотела поправить Маркела, ведь не правильно он сказал, да батюшка и сам бы поправил. Не возможное это дело, чтобы Христос на кого-то из нас был похож, даже на самых достойных. Это мы можем лишь подражать Ему, и уже одно это делает нас лучшими, такими, как батюшка, например. Анна уже готовилась все это сказать, но тут заметила на лице Маркела, как раз в уголке глаза, крупную слезинку, словно большая снежинка из снежного водоворота, который закручивал он весь день своей лопатой, затаилась на его лице и теперь вот, растаяв, себя обнаружила. Нет, вовсе не нужно было никаких слов — Анна совершенно ясно это поняла, молча подошла и просто коснулась его большой и темной, словно вырубленной из куска мореного дуба, ладони.

Всегда буду с Ним, — эхом повторил Маркел свои последние слова и, резко развернувшись, выбежал из дома…

Вернулись батюшка и Анна Григорьевна. Разговаривали, ужинали, молились — и все это время Анна переполнялась чувством какого-то странного восторга. Внутри нее все ликовало и пело, она ощущала себя в центре необыкновенной тайны, когда самое неведомое и сокровенное вдруг проясняется, становится близким и понятным. Это чудесное ее состояние продолжалось до тех пор, пока глаза ее наконец не сомкнулись, и она не погрузилась в глубокий сон…

Утром отец Прохор благословил ее в дорогу.

— Не забывай поминать в своих святых молитвах, — напутствовал он, — ждем и будем всегда тебе рады.

Анна последний раз спустилась с крыльца во двор и немного постояла, глядя на деревья Никольского погоста. Потом обошла дом, перешагнула низкую, наполовину скрытую сугробом изгородь и остановилась на краю поля…

Застывшее над выбеленным горизонтом солнце сверкало нестерпимо ярко и изливало свою огненную мощь на заснеженное поле. Казалось, еще немного, чуть-чуть, и отступит мороз, разомкнутся его сковывающие землю объятия, и весь мир, разом потянувшись к свету, воспрянет и оживет… Но нет, не возымели еще солнечные лучи должной против мороза силы. Они, едва лишь коснувшись снежного наста, расплавлялись и вскипали ослепительным, но, увы, не способным одолеть зиму, огненным заревом… Не имея возможности ничего рассмотреть впереди, Анна закрыла глаза, однако, и зашторенная веками, все продолжала видеть ярко-желтые всполохи, которые никак не хотели уходить и метались внутри. "Слава Тебе, Боже", — прошептала она и слепо шагнула вперед; проваливаясь, пошатнулась, но выпрямилась и сделала еще несколько шагов так и не открыв глаз. Да и к чему? Все это время она ясно представляла себе и расправившееся от внутреннего напряжение лицо Маркела Афиногеновича, и кривую загогулину вздернутых бровей Семена, и мать его, никогда не виданную старушку Анфису в светлом ситцевом платочке. Всем им — она чувствовала отчетливо и достоверно — было радостно и хорошо. И ее также переполнили легкость и отрада. "Господь обнадежил и утешил, воскресил и упокоил", — подумала она и представила себе, что вокруг тепло, нет никакого снега и река не покрыта льдом. "Да разве ж может что-нибудь замерзнуть?" — прошептала она и, приставив ко лбу ладонь, открыла глаза…. Нет, снег, конечно же оставался где и следовало ему быть, лед, верное, тоже, но воздух вокруг был так тих и спокоен, что совсем не верилось в недавнюю небывалую непроглядь и метель. Ничто не напоминало о них, на душе было безмятежно и радостно и совсем не хотелось уезжать…

Псков, июнь 2002 г.

Помни последняя своя…

(рассказ)

В Лисово и в летние дни вечерело на удивление скоро. Когда окончательно пустели здешние аллейки, кусты жасмина завертывались в темные туманные лоскуты, сумрак тушевал белизну березовых стволов, крался по траве, исхищая ее изумрудную живость, выползал на центральные аллеи, как нива накануне жатвы тучнел, наливаясь сочными темными красками и… созревал. В это время в городе еще и не начинали зажигать фонари…

Хрупкость дневного бодрствования ощущалась в Лисово необыкновенно отчетливо: неожиданно, словно подчиняясь неслышному уху сигналу, голубая небесная сфера начинала гаснуть, темнела, меркла ее хрустальная глубина; исполненный печали полуденный художник послушно складывал мольберт, прятал в футляр играющую солнечными красками палитру и, вздыхая, уходил…

Антон любил бывать здесь именно в такие минуты, когда для него (а может быть и только для него) с необычайной достоверностью открывалась непреходящая сила природы. Город, рядящийся в одежды истинного мироздания, казался отсюда суетным и безсильным, фантомом цепенеющей в сумерках мысли, приснившимся в ночи пожаром, тут же ускользающим в безвременье подсознания… И отблеск голубых экранов в тысячах окон, и шум машин на проспектах, и пьяный гомон кафешек на набережной — все это представлялось слепками ложной памяти? Было ли? Звучала ли когда настырная и истеричная песня: "Нас не догонят, нас не догонят…"? Да полно, кому вы нужны?

Антон рассеянно вслушивался в шелест листвы и перебирал мысли, пытаясь найти главную, способную все связать, выстроить, сделать понятным. Отчего-то виделась ему крытая ветхим дерматином дверь и косо прибитый пластмассовый прямоугольник с номером "46". Черная краска на пластмассе выцвела, и номер едва читался. Впрочем, убогость его была вполне уместна на изувеченном множеством прорывов коричневом дерматине. Антон, как от комара, отмахивался от навязчивой картинки. Не сейчас! Зачем сейчас? Каждый день, по крайней мере, дважды, кто-то открывал эту дверь. Кто-то… Да будь оно все неладно! Он изловчился, мысленно зачерпнул горсть лисовского сумрака и швырнул в назойливое видение. Темное пятно на мгновение повисло перед глазами и растворилось, распылив на атомы коричневый дерматин. Лишь цифра "46" какое-то время упрямо не желала исчезать, но и она, наконец, лопнула, уступив место более уместным здесь, в Лисово, мыслям и образам… Полчаса назад на этой самой скамейке, рядом с ним, сидела мама. Теперь же место ее сиротливо пустовало. Вот так: не заметил, как ушла — тоже мне, сын. Он потянулся, сорвал кленовый листок, но тут же бросил: показалось, что коснулся проношенного временем дерматина. Тьфу! Пытался вспомнить, как давеча увидел ее. Ну да, от того вот, выступающего мыском на дорожку, куста сирени. Как всегда грустная и молчаливая, она застыла, сложив руки на коленках, и глядела прямо перед собой. Простоволосая, заметил Антон, холодно ей, вечер, поди.

— Здравствуй, мама, — сказал он осторожно, словно боясь как-то помять, повредить столь дорогое слово.

Мама чуть шевельнула губами и как всегда не ответила. Антон присел рядом, повернулся и внимательно посмотрел. Абрис родного до боли профиля колебался и уплывал в сумрак.

— Почему без платка, застынешь? — спросил Антон. — Нету? Ладно, я передам.

Он потянулся, чтобы коснуться плеча, но рука застыла в воздухе… Тряхнул головой:

— Прости, — немного помолчав, продолжил: — Савельичу из сорок седьмой вчера скорую вызывали, сердце прихватило. А ты помнишь, как он однажды с похмелья керосину выпил? Помнишь, как жена его тогда кричала: "помогите, помогите!"? — Антон чуть тронул губы улыбкой. — Теперь ведь он, не поверишь, не пьет. Совсем! Вот как все меняется. Впрочем, что делать — стареем. Только ты мама, — Антон опять повернулся к ней, — не стареешь, все такая, как была. А город, тьфу, — Антон растер что-то невидимое на земле каблуком, — весь пивнухами, как лишаями, зарос, сосет кровушку людскую. Пьют, только Савельич наш, может быть, и бросил. Так ведь у него сердце… С таким как пить? Да, Игнатьев умер недавно. Вот такие, мама, дела. А тебе я все, что надо, передам. Не сомневайся, я знаю, что надо!

Антон задумался, вспомнив высокого, крепкого телом Игнатьева, всегдашнего весельчака и острослова. Хитрые, глубоко посаженые глазки, завешенные рыжими бровями, чувственный, охочий до всего вкусного и хмельного, большегубый рот, крупный нос, проросший редкими рыжими щетинками… Скряжничал человек, копил, хитрил, лукавил… но жил добротно: и квартира, и дача, и машина — всего полна коробочка. Добротно и толково… А умер бездарно: в отхожее место зашел (мог ли знать, что в последний раз?), сел на седалище… тут его, видно, и посетила костлявая старуха. Косой разок, другой взмахнула и… душа вон. Выносили соседи… Жене-то как? Она хрупкая, ломкая, словно истаявший кусочек сахара в стакане. Вот так — помни последняя своя и вовек не согрешишь… Кто это говорил? Ну, да, Мармеладыч, конечно… "Коль хотите угостить, так мармеладику извольте граммов сто", — говаривал старик. Отсюда и прозвище такое сладкое и тягучее — Мармеладыч.  Как-то рассуждали о политике. Антон, — к месту ли, нет? — сказал, что нет пророков в отчестве своем. Мармеладыч грустно улыбнулся, головой покачал, нет, говорит, сейчас нету отечества в своих пророках. Мудро сказал и точно. Антон это уже после разговора понял. А тогда просто хмыкнул, словно услышал нечто расхожее и хорошо знакомое. Мармеладыч и дальше поучал: "Душеньки-то их безсмертные, пророков наших, захрящевели, к сокровищам суетным земным приросли, сердечки-то их по земному только обвыкли стучать, по небесному не умеют, дорожку в вечность позабыли, отсюда и совесть их оземленела, заскорузла, от дома отчего отбилась, она ведь к небу рученьки тянет, а ее лицом в землю, в грязь, стало быть. И все оттого, что последняя своя помнить не хотят, иначе бы и не согрешали…"

Ах, Мармеладыч — святая простота! Как же он слушал, когда Антон читал ему выборки из затертой книжки (не старой, но затертой, а значит часто бываемой добычей ищущих глаз).

— Это фра Иероним Савонарола, — пояснил Антон.

Мармеладыч повертел в руках, с сомнением покачивая головой: мол, не знаю, не читал.

— Игумен монастыря святого Марка, был повешен, после смерти сожжен, а прах его ввергли в мутные воды Арно.

— Монах значит, — оживился Мармеладыч, но, узнав, что монах этот католический, из папской Флоренции, сник и с сожалением взглянул на Антона.

— Да нет, вы не спешите, — заволновался тот, — послушайте, как пишет, о таких не признанных пророках я и говорил вам. Вот это место, например: "Почему же ты все медлишь, душа моя? Восстань! Не стыдись поучиться у детей и женщин! Не стыдись пойти по их стопам! Восстань, говорю я, и беги с ними! Ах! Беги от этих варварских берегов, беги от этого негостеприимного берега, беги из земли Содома и Гоморры! Беги из Египта и от фараона! Беги из этой страны, где порок восхваляется, и добродетель подвергается осмеянию, где человек, изучающий искусства и философию, называется мечтателем, где скромно и честно живущий называется безумцем, где к добродетельному человеку и верующему в величие Божие относятся, как к глупцу, где уповающий на Христа становится предметом издевательства и над тем, кто человеколюбив, все ругаются, как над женщиной! Беги из этой земли, где тот называется благоразумным, кто грабит бедного, вдову и сироту; тот считается мудрым, кто думает только о накоплении богатств; тот благочестивым, кто грабит другого с наибольшим искусством! Нигде ничего не видно, кроме нечестия, ростовщичества, грабежа, грубого богохульства, хищничества, содомства и распутства; зависть и человекоубийство, гордость и честолюбие, лицемерие и ложь, нечестие и беззаконие господствуют повсюду. В этом мире порок есть добродетель, и добродетель есть порок", — читая, Антон, нет-нет, поглядывал на Мармеладыча и видел, как меняется его лицо, испаряются сомнения, даже тень их скрывается в уголках глаз и исчезает совсем. Как же он слушал!  Антон, воодушевленный, чувствовал, как меняется его собственный голос, очищается, исполняется силой. Он уже не читал, — декламировал: — "Дети, молодые люди и девицы, убежденные в тщетности земных сокровищ, бегут от мира и его прелестей. А мы добиваемся этих самых вещей с такой ревностью, что если бы кто-нибудь увидел нас, то непременно сказал бы, что мы сделались свиньями Эпикура. Перед людьми мы рассуждаем о добродетелях, а в глубине наших сердец мы думаем вместе с циниками, что физическое удовольствие есть наивысшее благо. Ах, какая я несчастная тварь! Что я делаю здесь? Почему я все еще медлю и откладываю? Не видишь ли ты, что мир переполнен нечистотой, нечестием и всякого рода беззаконием? Не видишь ли ты, что глаза народов ослеплены, и сердца народов ожесточены? Не видишь ли ты, что города и деревни отданы на расхищение разбойников и мародеров?.. Ты, хотящий хорошо жить: научись мудрости от муравья, от полевой мыши, от кузнечика и от паука и помышляй о смерти и о том, что тебя ждет загробная жизнь. И если ты пожелаешь научиться от них, ты будешь хорошо жить и будешь более мудрым, чем оные немудрые мудрецы… ибо истинная мудрость заключается в памятовании о смерти", — Антон прервался, захлопнул книгу и тут заметил, как увлажнились глаза Мармеладыча, прикрыв горько-соленой пеленой наплывшую изнутри вечность.

— Да, так все и есть, — тяжело вздохнул старик, — так и живем, как скотинка несмышленая, последняя своя помнить не умеем и не хотим. Слушай, — с надеждой взглянул он вдруг на Антона, — а может быть и не католик этот фра, может из нашего монастыря?

— Нет, тут никакой ошибки нет, — пожал плечами Антон и указал на обложку, — Вот, в предисловии сказано, что был он настоятелем монастыря святого Марка, генеральным викарием Тусканской конгрегации Доминиканского ордена, а после смерти Лоренцо Медичи — и самым видным человеком во Флоренции.

— Что ж, — Мармеладыч вытер тыльной стороной ладони глаза и закивал головой, — тут одно верно: ин суд Божий, и ин суд человеческий. На вон, я тоже кое-что тебе дам, — он достал из кармана сложенный вчетверо листок с каким-то отпечатанным типографским способом текстом, — прочтешь, как время выдастся…

Иногда Антон заставал у Мармеладыча инженера Харитонова — субъекта не очень-то, для него, Антона, приятного, но отчего-то нужного Мармеладычу. Иначе, зачем тот терпеливо сносил банальное, а порой и пошловатое, — что совсем не в духе старика Мармеладыча, — губошлепство отставного инженера? (Хотя "сносил" — это до известной меры). Ну, завели свое "многая лета — а многих уж и нету!" — такими словами частенько обрывал Харитонов серьезные размышления Антона или наставительные Мармеладыча.

— Время наше золотое, — утверждал инженер, — разве ж раньше такое мыслимо было, чтобы каждый себе конь-голова? Вот я, к примеру, потомственный инженер, дед мой механиком был, отец — электромехаником, я — по электротехнике и электронике спец. А сколько получали? С гулькин клюв. А теперь я и миллион, и два могу заработать, да не в деревянных, а в твердой, как говорится, валюте. Вот так-то!

— Где ж твои миллионы? — хмыкал Антон, разглядывая штопанные перештопанные кримпленовые штаны, причудливо пузырящиеся на тощих инженерских ногах. — Вот опять у Мармеладыча просил червонец.

— Дело времени, — самодовольно поглаживал себя по впалой груди Харитонов, — на днях заявление подаю в суд на директора завода, который меня, шельма, выпер. Отсужу пол завода. А его, гада, посажу.

— Так тебя ж за пьянку и выперли, — улыбался Антон, — вытрезвителю то, небось, сколько должен? До смерти не расплатиться?

— На себя посмотри, лохудра! — кипятился Харитонов, — а директор и сам залить за воротник мастер. Злые вы!

"Злые" — это и Антону, и Мармеладычу, хотя старик и полслова еще не сказал. Впрочем, остывал инженер моментально, тут же дурачился и пытался рассказать какой-нибудь скабрезный анекдот или нескромный эпизод из фильма. Но здесь Мармеладыч уж молчать не желал, строго пресекал и даже пальцем грозил:

— Ну тебя нечестивец, рот закрой, не погань воздух.

— Да вспомнил просто к слову, — хихикал Харитонов, — раньше, опять же, таких фильмов не показывали. Опять же плюс времени нашему. Золотое!

— Золотое! — передразнивал Мармеладыч, скорчив смешную гримасу, — Помирать-то будешь, с собой это "золото" потянешь? Смерть ведь таинство великое! Из земной, временной жизни рождается человек в вечность. Недаром сказано, что смерть — святым блаженство, праведным — радость, а грешникам и нечестивым — скорбь и отчаяние.

— Ну, завел свою шарманку, — Харитонов помахивал в воздухе руками, словно собирался сплясать гопака, — ты еще про чертей мне расскажи.

— А что бы ты думал? — Мармеладыч колол инженера укоризненным взглядом. — Где ты, там и они. Гремят над тобой веселыми громами и вниз к себе манят — мол, у нас-то как хорошо! Нашептывают, что ты уже умер, и что смерть твоя и есть самая жизнь. Нет, не жизнь это, не золото — мрак, погибель. Кто не верит в вечную жизнь, в Воскресение? Как говорит пророк — люди, идущие оскверненными путями и проводящие нечистую жизнь. А тебе все "золото". Аукнется оно тебе, будешь знать…

Вертелись вокруг Мармеладыча и вовсе необычные личности. Например, Петя Шкаф с Дусей Тумбочкой — странная парочка, как два разнокалиберных огурца, прошлогодней засолки: местами горько-соленые, местами кисловатые с налетом плесени (да уж, сладкой парочкой их никакой язык назвать бы не повернулся). К своим прозвищам (а на их жаргоне — кликухам) относились они спокойно, а Петя — так и вовсе с некоторой даже гордостью. "У Стекляхи Петю Шкапа (он так именно и произносил — через "п") каждый знает, — говаривал он важно, тыча себя в грудь, — скажешь, что Шкапа знаешь — никто ни в жизть не наедет (то есть, не обидит)".  Если по справедливости, то до шкафа Петя не дотягивал. Хотя и большой был, широкий, но плоский и корявый, как первый тещин блин. Скорее походил он на покосившийся трельяж с раскинутыми в сторону крыльями-зеркалами рук. Впрочем, может быть прежде и дотягивал? Время, оно ведь еще как сушит, да корежит? Но если и было, то прошло. Сейчас в этих тусклых зеркалах прошлое не просматривалось — сколы, царапины вдоль и поперек, да уродливые кляксы утраченной амальгамы, обнажающие оборотную внутреннюю черноту.  Верно, лишь Мармеладыч способен был разглядеть, что солнечный свет не минует и издерганную Петину тусклость, и от нее отражается,  радостным лучиком колет глаза собеседнику, слепит и вызывает улыбку. Иначе, почему Мармеладыч улыбался, когда Петя что-то бурчал ему в ухо, поглаживал корявую Петину руку и что-то ласково шептал в ответ? Почему и сам Петя тогда теплел, словно нагреваясь в отраженном, теперь уж от Мармеладыча, собственном лучике? Все это было Антону непонятно. А как, например, можно привечать существо, подобное Дусе? (Вот к ее-то, словно лениво набитой тряпьем сумке-трансформеру, фигуре прозвище подходило в самый раз.) Глядеть в ее глаза — все равно, что на сцену, навечно задернутую серым занавесом. Но ведь Мармеладыч зачем-то глядел? Что мог он видеть в этом "ничто"? Загадка… Почти что безсловесная Дуся расслабленно утыкалась взглядом в кончик бороды Мармеладыча и, вяло двигая губами, пережевывала неслышный шепот старика, а на подбородок ее выкатывалась струйка слюны… Б-р-р-р… —  ежился Антон. А Мармеладыч и не  замечал, что ли? Все время улыбался — и ей, и Пете… впрочем, и Харитонову, и самому Антону — всем. Мармеладыч, словно увлеченный коллекционер, расставлял перед собой эти потраченные жизнью глиняные фигурки, бережно, с непонятной для стороннего человека любовью, касался их руками и… реставрировал.  Да, именно такое сравнение и пришло в голову Антону. Как? — это другой вопрос, на него сразу ответа не дашь. Но и без ответа смысл во всем происходящем вокруг старика Мармеладыча появлялся. Он — реставратор, а они — хоть и пропащие, но чувствуют, вероятно, того даже не понимая, что старик ловко подправляет их ущербы, замазывает глинкой трещины и сколы. Отсюда и доверчивая привязанность к нему. Только откуда у него? Что? Что мог им дать? Ведь и говорил-то все больше о смерти: помни, мол, последняя своя… А кому это охота помнить? Разве что ему, Антону, но он — совсем другое дело…

Да, приходила еще одна — Домна Николаевна, старуха из-за свечного ящика.  Обстоятельная, крепкая, как повязанная платком глиняная крынка, через края наполненная правильными словами, чересчур наполненная. Вот ей Мармеладыч на улыбку как будто скупился. Нет, улыбался, конечно, но как-то не так, по иному, и про смерть говорил не так: как будто не ей, а про других, а ей-то самой — еще жить, да не пережить. Наверное, из-за этого ее "чересчур" — не может, не должно в одном человеке умещаться столько! Домна Николаевна и просфорку приносила от литургии, и пирожок домашний, но все это приправляла своим приторным "чересчур" — так, забывши меру и разум, перестарок учитель обучает "за жизнь" несмышленышей-первоклашек. Холерик Харитонов в ее присутствии мерк, словно в нем кто-то сдвигал на уменьшение ручку реостата, делался незаметным и начинал походить на действительного инженера, только что скромно пережившего двадцатое число и тоскливо ожидающего четвертого числа следующего месяца.  Шкаф пятился, толкал спиной медлительную на поступок Дусю, и оба они исчезали.  Антон оставался… Мама, когда бывали они вместе в церкви, надевала такой же платочек — узорчик чуть-чуть другой, но лишь чуть-чуть. И фигурой мама была такая же основательная… Антон представлял, что это ему и маме говорит Мармеладыч, когда удавалось тому втиснуться промеж правильных "чересчур" Домны Николаевны. Когда та задерживала на вдохе слова, старик делился своим (хотя, "той" уже как бы и не было; были только они — Мармеладыч, Антон и мама…):

— Я тут данько напоминал Петру, — ему полезно, — что отцы святые говорили.  Надо нам ежедневно умирать, чтобы жить вечно — это потому, что только боящийся Бога будет жив вовеки. Страх Божий — лучшее от греха лекарство.

Ох уж этот Мармеладыч! Никак не шел из головы. И добродушное его лицо с реденькой седой бородкой, и безпомощно открывающая себя миру лысоватость, лишь на висках и затылке скудно обрамленная пожелтевшими завитушками волос. Да, о Мармеладыче здесь, в Лисово, думалось хорошо. Ладно и ловко вписывался его образ в лисовскую обнаженную необъятность. Играющие на ветру сережками березки готовы были приподнять для него мягкий шелестящий полог, строгие еловые пирамидки вот-вот бы и расступились, потеснили бы ряды, чтобы принять в средь себя его щуплую, сутуловатую фигуру, и лисовский сумрак готов был укутать его, укрыть, успокоить… Иное дело город, — колючий, холодный, равнодушный, — до него здесь совсем не было дела. Антон замер, боясь потревожить пойманную вдруг мыслью вечность и мирно пребывающего в ней Мармеладыча и маму, конечно же... Маму… Увы, скамейка рядом опустела, мама ушла. И ему пора. Антон поднялся и одиноко застучал ногами по пустым лисовским аллейкам, теряя в грустном сумраке годные к употреблению лишь здесь, в Лисово, мысли. Да и какой в них прок там, где отечества, по словам Мармеладыча (а уж он-то не может ошибаться), нет даже в пророках? "Мы, итальянцы,  безрелигиозны и испорчены более всех других", — прошептал Антон. Макиавелли, делая таковое признание, возможно, просто играл словами. Это куда как легко, коль чувствуешь себя хозяином всякого слова. Но Антон сгибался под тяжестью этих слов —  когда ты не хозяин, то вовсе не до игры.

Залитая густой темнотой трава отступала назад, дальше начинались проплешины, зияющие пустоты, перетекающие в тоскливую пустыню с редкими, едва различимыми оазисами…

Ночью Антону приснился старик Мармеладыч. Он сидел на своем обычном рабочем месте, напротив гастронома с общенародным названием "Стекляха" и назидательно говорил Антону: "Просящему следует дать и от желающего занять нечего лицо воротить". Старик явно куда-то собирался.

— Ты что, увольняешься? — спросил Антон.

— Видишь вот эти заведенные часы, — Мармеладыч указал рукой куда-то в небо на север, — они непрестанно идут. Спим мы или бодрствуем, делаем что или не делаем, они непрестанно движутся и приближаются к пределу своему. Такова и жизнь наша — непрестанно течет и убавляется; покоимся или трудимся, бодрствуем или спим, беседуем или молчим, непрестанно совершает она течение свое и приближается к концу. И уже сегодня стала ближе к концу, чем вчера и третьего дня. Так неприметно сокращается наша жизнь, так проходят часы и минуты! А когда кончится цепочка и перестанет ударять маятник — того мы не знаем. Промысл Божий скрыл это от нас, чтобы всегда были готовы к отходу, когда бы ни позвал нас к Себе наш Владыка.

— О чем ты, Мармеладыч? — Антон непонимающе глядел на крепко увязанный скудный дорожный мешок. — Ты ж говорил, что тебе нравится тут работать — и сытно, и привольно?

Но старик, словно и не слушая Антона, назидательно помахивая пальцем перед своим носом, сказал невпопад, о своем:

— Окаянны те, которых Он застанет погруженными в греховный сон, — после чего встал и закинул за плечо мешок.

Потом Антон долго искал его средь запутанных улочек старого Запсковья, почти догнал у Мишариной горки, но опять потерял, теперь уж окончательно; метался по ипподрому среди кривых хохочущих рож, на беговой дорожке угодил под копыта черного рысака, который неожиданно оказался рогатым и, пытаясь забодать его, страшным голосом гоготал: "Громы стучат друг о друга! Прячься внизу, не лепись к уходящему!"…

На этом месте Антон проснулся, сев на постели, сделал несколько глубоких вдохов, выталкивая из себя ночной кошмар. Было три часа пополуночи. Спать совсем не хотелось. Антон выпил на кухне воды и, как был в трусах, пристроился за кухонный стол читать подаренный Мармеладычем листок.

"Перед смертью аввы Сисоя лицо его просияло, как солнце. И он сказал сидящим около него отцам: “Вот пришел авва Антоний”. Немного после опять сказал: “Вот пришел лик пророков”. И лицо его просияло еще светлее. Потом он сказал: “Вот вижу лик апостолов”. Потом свет лица его стал еще вдвое сильнее, и он с кем-то разговаривал. Тогда старцы стали спрашивать его: “С кем ты, отец, беседуешь?” Он отвечал: “Вот пришли Ангелы взять меня, а я прошу, чтобы на несколько минут оставили меня для покаяния”. Старцы сказали ему: “Ты, отец, не имеешь нужды в покаянии”. А он отвечал им: “Нет, я уверен, что еще и не начинал покаяния”. А все знали, что он совершен. Вдруг лицо его опять просияло подобно солнцу. Все пришли в ужас, а он говорит им: “Смотрите, вот Господь... Он говорит: несите ко Мне избранный сосуд пустыни”... И тотчас он предал дух и стал светлым, как молния. Вся келлия исполнилась благоухания…"

Антон повел носом, испытывая какими ароматами наполнена его ночная келлия. Увы, благоухания не было, и лишь не вынесенное загодя ведро простодушно опорожняло в воздух запахи помоев. Вот тебе наша жизнь! Антон поморщился и тут же задумался: любит ли он смерть? Полно, можно ли ее любить? Не есть ли это изощренная форма духовного мазохизма? Но с другой сторону — это закон, подавляющий неизбежностью. Не есть ли забвение его безумием? Да, помнить — понятно, но любить? Что-то в этом не так… Но Мармеладыч? Ведь он искренний человек, не может же он… (ниже, как подземный ручей, струился поток под названием "Мармеладыч": его слова, мысли, его улыбка, движение плеч, сухие, желтоватые ладошки;  поток этот касался его, Антона, размышлений — не вмешиваясь, не тревожа, но лишь чуть-чуть недосадливо покалывая). А может быть Мармеладыч таким образом возвышает себя? Ведь смерть всех уравнивает — она для всех. Может быть, для него это форма самоутверждения? Да, но пред кем? Перед ним, Антоном? Это возможно. И перед Харитоновым — понятно. Но пред Дусей… Зачем перед ней? Да и Шкаф лишь кулак перед носом способен понять. Для него это все пустые слова. Но ведь слушает? Опять и опять приходит и слушает. Что во всем этом? Какая тайна? Вечная жизнь? Да… она есть, есть… Но ведь она — как пещера с сокровищами из сказки: руки не просунешь, что бы взять или хотя бы потрогать, да и представить трудно? Но все равно — вечная жизнь… Для Мармеладыча — она иное, чем для него, Антона, да и для других… А если он может представить и даже потрогать? Может быть так? Ладно, завтра к Мармеладычу…

Захотелось сделать это немедленно, сейчас же. Антон представил, как встает со стула, одевается и идет прочь из этого дома, города… (ведь, безспорно, Мармеладыч — это не "город", это "вне"). Не удалось: и в воображении дверь, криво отштампованная с той стороны номером "46", не желала открываться. Мысль, словно пойманная лучом  парализующего прожектора, трепетала на месте. Виски набрякли тяжелой пульсирующей болью. Как это сделать?  Как?.. Боль разливалась шире и хищно стискивала затылок… Просто выйти из комнаты… Это просто… просто. Но если ты сам и есть эта комната? Как тогда? Если ты сам и есть этот город, и весь его мусор и дурь — это ты сам, это твое, от тебя? Как тогда? Куда тогда?

Он впал в забытье и оттуда, из глубины, почувствовал, что необходимо проснуться. С чудовищными усилиями открывал глаза, — еще и еще, — но все время видел колеблющееся марево того же сонного провала — сон держал его на длинном поводке.  Наконец удалось, и он, как мокрый пес, стряхнул с себя сонное оцепенение. Потянулся за книгой фра Савонаролы, открыл наугад (похоже, книга всегда распахивалась именно на этом месте, где обрез ее выпячивался затертой черной полосой) и прочел: "Привыкни иногда думать наедине с собою о смерти и скажи: так или иначе мне предстоит умереть; и посмотри иногда на твою плоть и твои руки и скажи: эти руки и эта плоть должны будут обратиться в прах и пепел; скоро все станет гноем. Кто этот мертвец? Тот был гран маэстро, тот был молодой, тот был богатый, тот был красивый, тот был сильный. Не так давно они были живы, а сейчас — мертвые: все гной и пепел… О, Флоренция! О, Рим! О, Италия! Дни песни и празднеств прошли для тебя!"

Спать уже не имело смысла. Он прошел в спальню — мамину… Тут она пела ему колыбельные, качала на руках… Он представлял, как это было, одновременно понимая, что это было не здесь — в другом доме… и даже в другой стране… Но сейчас это стало неважным: годы и воспоминания перемешались, и из них, как из кирпичиков, выстраивалось нечто желаемое и родное. Только не потревожить и не разбить… Антон заставил себя переключиться на другое. Рассвет, звуки пробуждения, новое начало — но все это было как-то серо и отчужденно. На улице зашумели первые утренние машины, еще пока редкие, но раз от разу интервалы между их движением становились короче. Антон подумал, что если сейчас посмотрит в окно, то непременно увидит дворничиху тетю Клаву, махающую метлой с той стороны дома, где-то у козырька над входом в магазин. Решил проверить себя, открыл оконную створку и выглянул. Фигурка с метлой маячила уже почти у угла дома. Однако, быстро, — подумал Антон, вглядываясь, как ходко заметает тротуар метла  тети Клавы и тут заметил, что вовсе это не тетя Клава, а какой-то мужчина, молодой. Сын? Или кто-то новый, взятый на ее место? А она? "Смерть похищает без разбора старых и молодых, младенцев и юношей, готовых и неготовых, праведных и грешных". Он задумался: откуда это? Из Мармеладыча? И тут же согласившись с собственным предположением, — ну, конечно! — закрыл окно.

Все утро в голове у него, на мотив какой-то полузабытой оперной арии, крутилась неожиданно сложившаяся поэтическая строка: "О, мой город! Дни песни и празднеств прошли для тебя!" Пристала как банный лист. Лишь тот самый мамин платочек, вытащенный из недр платяного шкафа, освободил. Антон вздохнул: "Ну вот, и нашел тебя, навещу Мармеладыча и маме тебя передам…" Он аккуратно свернул его, положил в полиэтиленовый пакет. Потом написал записку — но это уже для Домны Николаевны. Теперь, кажется, все…

Внизу, у входа в подъезд, Антон неожиданно столкнулся с тетей Клавой. Ну и ну, жива, здорова? — удивился он, будто кто-то действительно сообщал ему о ее безвременной кончине. Он поздоровался и, не утерпев, поинтересовался:

— Вы, что же, уже не работаете у нас?

— Почему не работаю? Кто сказал? — опешила тетя Клава. — В отпуску я, имею право.

— Да, да, конечно, извините.

Антон торопливо кивнул и заспешил в сторону автобусной остановки. Но по дороге передумал: лучше пешком. Пошел через старое Запсковье, где город не так шумлив и нахрапист, где еще может представиться вдруг, что вот-вот, за следующим поворотом, откроется какой-нибудь тихий уголок — из последних, настоящих, не лишенных жизни… Нет, не откроется, конечно, — Антон знал это совершенно определенно. Но предчувствие таковой возможности все равно оставалось, и даже это было отрадным и успокоительным… Издалека он полюбовался красавцем Свято-Троицким собором, утопающим куполами в облаках, миновал церковь Косьмы и Дамиана и вышел к реке Пскове.  На мосту за ним увязался какой-то тщедушный субъект. Спутанная шапка черных волос накрывала его узкое вытянутое вниз лицо; чечевицы глаз в темной своей глубине исполнены были лихорадочного блеска, недоброго и — как мгновенно представилось Антону — опасного. Откуда взялся сей странный человек, Антон не заметил. Вроде бы и неоткуда было? Разве только шагнул с той стороны перил, где разверзался провал до плоскости воды? Субъект, держа перед собой руки ладонями вверх и вытягивая их к нему, Антону, дребезжащим тенорком бормотал что-то чудное:

— Близится время ухода твоего из этой яви. Смерть ощущаешь в себе. Земля погружается в холодную воду. Свинцовая тягость заливается, рождая озноб и холод. Вода переходит в огонь. Жар и холод сменяют друг друга. Огонь переходит в воздух, взрываясь и распадаясь гаснущими искрами в пустоте…

Сумасшедший, подумал Антон, ощущая тонкое бередящее душу тревожное чувство. Он полуобернулся и, поймав боковым зрением безумный взгляд незнакомца, ускорил шаг, но тот не отставал.

— Не спеши! — забубнил он на полтона громче, — Не пугайся! Ты умер! Пойми это и не прилепляйся к ушедшему, не береди чувства, не давай им разыграться и поглотить тебя. В страшные места могут увлечь волны переживаний. Соберись и гляди вокруг себя. Услышишь громы, будто стучат друг о дружку тысячи гигантских ладоней. Это звуки последней сути. Не пугайся! Ничего не может тебе повредить, ибо тебя — нет! Стань этим звуком, откликнись на него. Эти миражи — ты сам! Тот, кого нет, заключает в себе ничего и все!

— Отстаньте от меня, — выкрикнул Антон, но вдруг остановился, резко обернувшись назад, так что незнакомец едва не ткнулся своим длинным хрящеватым носом в его, Антона, подбородок. — Отстаньте! Пойдите лучше туда, — Антон указал на взметнувшуюся в небо громаду Свято-Троицкого собора, — там вам станет легче, поверьте. Спросите отца Андрея…

— Вы не понимаете, — незнакомец отшатнулся вбок к перилам, — не мучьте меня, зачем меня мучить? — рот его болезненно искривился, а глаза разом потускнели.

— Да, к отцу Андрею, он не откажет, — еще раз повторил Антон, глядя, как незнакомец медленно пятится, с тихим шуршанием обтирая перила.

— Вы не понимаете, — мямлил незнакомец слабеющим голосом, — то, что находится внизу, подобно находящемуся внизу, ради выполнения чуда единства… Камаель поддержит вас, Гимель научит, Далете успокоит…

— Он вам и водосвятный молебен отслужит и панихиду выправит, — продолжал Антон, все еще встревоженный, но уже упокаивающийся на гребне собственных слов, как-то незаметно вдруг связавших его с таинственными и умиротворительными действами там за белыми соборными стенами. Смысл слов незнакомца по-прежнему не проникал в него, но веяло от них в лицо чем-то чужим, вязко ознобным, и руки словно погружались в холодный ил у придонных камней. Антон уцепился взглядом за возносящееся пятиглавие с золочеными крестами и, не думая, зачем это делает, перекрестился.

— Избегай голубоватой тусклости! — прошипел незнакомец уже в полном отдалении. — Если пойдешь к ней — вернешься к новой жизни, рождению, старости, болезни и новой смерти без озарения… — фигура его извернулась штопором и неуловимо быстро скользнула за спины приближающейся к Антону парочки юнцов, оседланных змейками плеерных наушников, и потом, когда юнцы миновали Антона, она уже себя не обнаружила —  исчезла, испарилась, словно опять шагнула в шумящее внизу водой заперилье…

Город, он всех сводит с ума, — подумал Антон и хотел уж было пойти прочь, но вдруг с ним что-то произошло: внутри помутилось, — словно кто-то схватил его и с бешеной скоростью стал наклонять из стороны в сторону, — перед глазами все покрылось туманом и поплыло… Он пошатнулся, ухватился за перила… Ему показалось, что он падает, уже упал… Или только показалось? Иначе кто-нибудь обязательно подошел бы, выказал свое равнодушное участие… Никто не подошел… Значит, не упал… Просто на мгновение потерял сознание… Антон попытался поднять глаза и увидеть Собор, но не смог. Эта безпомощность испугала — жутко, до самой глубины. Мысли взорвались паническим облаком пыли и запорошили сознание… Антон пытался поймать в этой безумной взвеси какие-то спасительные слова, расставить их в нужном порядке… "Господи!" — наконец вырвалось у него. И более ничего… Лишь крепостная стена и продолжающая ее стена Собора… Он их увидел! Осознание этого принесло облегчение, буря в голове утихла. Осталась лишь какая-то вязкая дымка, тормозящая мысли, но не пугающая… Потирая виски, Антон тронулся с места и медленно зашагал вперед, к гастроному, прозываемому в народе "Стекляха"…

Кинотеатр "Октябрь"… билетики… каникулы… нет ли лишнего билета?.. эскимо на палочке… одиннадцать копеек… Власьевская башня… крутая лестница в темноте… высота… бревенчатый шатер… восторг и ветер в лицо… (мысли перекатывались пластилиновыми шариками, задевали друг друга, слипались в безформенные комки). Мама давала тридцать копеек… тридцать стаканов газировки, если без сиропа… кино, мороженное, газировка… мама… не ходи на красный свет… это она?..  говорила?.. Гражданин, вы на красный свет! Стойте, куда вы?..

Словно локомотив ворвался в его голову и разметал комочки пластилина. Антон почувствовал, что кто-то схватил его сзади за плечи и держит. Попытался вырваться, но вдруг увидел, что стоит на краю проезжей части и мимо, поворачивая с площади Ленина на Ольгинский мост, проносится поток машин. Он машинально отшатнулся и угодил в объятья полной тетки, которая все еще продолжала его энергично встряхивать.

— Куда вы? Стойте, стойте! — она восклицала это с таким ужасом в голосе, словно сама только что чуть не угодила под колеса.

— Да, да, спасибо, я вижу, — Антон благодарно склонил голову, едва сдерживая себя, чтобы не рассмеяться. (Что она так разволновалась? А ну как удар хватит? Лицо-то вон как раскраснелось…) Сам он чувствовал себя совершенно спокойным, дышал, в отличие от своей спасительницы, ровно и слушал, как, срывающимся от волнения голосом, излагает она события последней минуты:

— Красный свет загорелся, я стою, машины, вон, как сумасшедшие несутся и вдруг этот (тетка махнула сумкой в сторону Антона), словно спит на ходу, прямо под автобус шагает.  И как я успела ухватить? Ума не приложу! Лежать бы ему нынче на асфальте… И скорая бы не понадобилась. И не пьяный, вроде, а прямо под колеса.

— Нынче пить не актуально — укололся и забылся, — подал кто-то голос из толпы. — Пусть бы себе лежал. Зачем тащить?

Антон вздрогнул (знакомым показался этот дребезжащий тенорок) и тревожно оглядел окруживших его зевак: нет, гнусного типа с моста среди них не было. Значит, показалось…

— И когда этих обдолбанных наркоманов выведут? В клетку их сажать! — как сирена воздушной тревоги включился в разговор здоровенный лысый мужик с военной выправкой.

— Раньше хоть на сто первый километр высылали, — поддакнул ему небольшенький плюгавый мужичек и зло зыркнул глазами на Антона.

Полная тетка укоризненно покачала головой и пошла через переход.

— Да что вы? Я и не пробовал, — виновато улыбнулся Антон в сторону лысого мужика, — к Мармеладычу я шел, задумался…

— Что? — не расслышав, переспросил лысый.

— Да к мармеладу он дрянь добавляет, — пояснил плюгавый.

— Извращенец, — лысый плюнул Антону под ноги, — была б моя воля… — Он не договорил и тоже заспешил через переход.

— Да к Мармеладычу я, он тут неподалеку, —  Антон попытался, было объясниться с плюгавым мужичком, но тот, оказавшись без боевой поддержки лысого, затравленно зыркнул глазами по сторонам и юркнул за спины прохожих.

— К Мармеладычу я, — Антон на мигающий зеленый побежал через переход.

— Беги, беги… — продребезжал ему в спину ехидный тенорок, — Иных уж нет, а те далече…

— Сам ты извращенец, отстань, — выдохнул на ходу Антон и, не услышав ответа, перевел дух — не облегченно: привычное состояние вернулось, но притащило с собой тревогу всех недавних событий. Антон внутренне сжался, испуганный необходимостью сейчас что-то обдумывать и разрешать. Потом, позже, — приказывал он себе и цеплялся взглядом за серый асфальт. И воздух вдруг посерел, сгустился, так что он с трудом заставил себя повернуть в знакомую арку. Но рабочее место Мармеладыча пустовало… Где? — Антон почувствовал щемящую боль в груди. — Я пришел, Мармеладыч, ты где?

— Дяденька, дай на хлеб.

Антон вздрогнул и увидел рядом с собой девочку лет восьми в тяжелых ботинках, словно реквизитных — из старых военных фильмов. Дитя войны… (Думая о Мармеладыче, он подумал и об этом и даже вспомнил какие-то смутные эпизоды из тех самых фильмов.) А Мармеладыч, наверное, был тогда такой же…

— Возьми, — он протянул девочке горсть монет, — А ты не знаешь…, — он не договорил: увидев в стороне Домну Николаевну и молодого высокого священника, метнулся к ним. Однако подойти отчего-то не решился и вслушивался в их разговор издали.

— Он вчера вечером ко мне подошел, — говорил батюшка, задумчиво теребя свою небольшую бородку, — мне бы, говорит, поисповедоваться и причаститься. Я ему: Иван, что за спешка? Давай, мол, сегодня поисповедую, а причащу, как положено, за литургией. А он: нет, мол, поздно мне завтра. А голос такой тихий, а сам весь собранный, внимательный. Я ему: ты что ж, помирать собрался? А он так виновато кивает: мол, да. Хотел я его отчитать, да присмотрелся: вижу, не шутит старик. Подумал: вдруг и вправду сегодня же отойдет, а я его без напутствия оставлю? Тем более, Дары запасные есть. Он мне: не бойся, мол, батюшка, я сегодня в рот не брал ничего и не пил даже. Тут уж я согласился: быть по-твоему. Хотя все же думал, что блажь это стариковская — мало ли что на ум придет? А он ведь не соврал. Так и вышло: к утру, сказали, отошел.

— Жалко старика, — поддакнула Домна Николаевна, — он хоть и с голытьбой водился, мужик-то безвредный был.

— Что ты? — священник укоризненно покачал головой. — Он под Архангелами столько лет сидел, людям добрым словом помогал. Знаю я кое-что. Если он и учил чему, то сам прежде сделал. Не про него ли и сказано: "Изыди, душа, туда, где тебе уготовано место, иди с радостью, Христос призрит тебя"?

О ком это они? Антона чувствовал, как леденящий холод наполняет все его естество. Надо найти Мармеладыча, спросить… Ему нестерпимо захотелось найти Мармеладыча сейчас же, немедленно. Бежать для этого куда угодно. Но разум уже разложил все по полочкам: никуда бежать не надо. Некуда! Туда, где теперь Мармеладыч, уже не добежишь… Антон вдруг с ужасом понял, что минувшей ночью он уже все знал — еще тогда, когда привиделся ему во сне старик. Знал, но пытался обмануть себя, — или судьбу? — и прятал это чудовищное знание в глубину подсознания. Как же теперь?.. Он механически мял в руках пакет с маминым платком, словно пытаясь ощутить сквозь полиэтилен его шелковую невесомую плоть. Кто же теперь передаст? Ответ появился мгновенно, сам собой, когда рассеянный его взгляд наткнулся на девочку-побирушку. Он окликнул ее, и когда та подошла, протянул пакет.

— Возьми, это для мамы.

Он не пояснил, для чьей, и у нее не возникло вопросов: дают для мамы — надо нести домой. Она приняла подарок так непринужденно, как умеют это делать только такие вот маленькие побирушки: благодарно шевельнула губами и, если бы умела, непременно сделала бы книксен — если бы этому ее научила та, которой  сейчас отнесет она и этот платок, и деньги "на хлеб", оттягивающие правый кармашек кургузой ее курточки. И не известно, скажет ли ей та, ждущая дома, спасибо? Может быть, выбранит, что принесла недостаточно и не то?  Прогонит опять за следующей порцией "чужой доброты"? Или, все-таки, найдет ласковое слово, прижмет к себе, приголубит?.. Антон смотрел на удаляющуюся маленькую фигурку. Почему я обо всем этом думаю? Разве об этом надо? Он попытался, было, переменить ход мыслей, но не смог: думать об этом было естественным и успокоительным. На душе стало легче, и он словно почувствовал присутствие Мармеладыча. "Что ж ты? Хотя бы предупредил", — прошептал он в пустоту… И та вдруг отозвалась голосом Домны Николаевны:

— Говорила я ему: не води дружбы с голытьбой сивушной, говорила, помнил бы мои слова, может быть, и пожил еще

— А он и помнил, — всматриваясь в гулкий коридор арки, убежденно сказал Антон, — помнил последняя своя. Вот так. Наверное, это поважнее будет?

— Тоже мне, нашли чудотворца, — пробормотала себе под нос Домна Николаевна, — обыкновенный старик…

Антон резко развернулся и пошел прочь, но, и удалясь, все еще слышал ее дребезжащий тенорок.

* * *

На третий день, когда хоронили Мармеладыча, в город прибыли Высокие гости — из министерства каких-то важных дел. Город напрягся, втянул под себя лапки, пытаясь скрыть непристойную обрюзглость, и ощетинился колючками патрулей и постов ГИБДД. Траурный кортеж, состоящий, собственно, из одного старенького ПАЗика, трижды останавливали для досмотра. Проверяющие подозрительно оглядывали сосновую домовину, и Антону казалось, что он чувствует подспудное их желание приподнять крышку гроба и убедиться: действительно ли под ней лежит Мармеладыч? Каждый раз он замирал в тревожном ожидании, уверяя себя, — вздор! такого не бывает! — что ничего подобного не произойдет. Но когда, действительно, не происходило — он, вместо облегчения ощущал в душе лишь скверноту и раздражение.  "Они хотят избавиться от тебя, изблевать. Ты понимаешь, Мармеладыч?", — беззвучно шептал он, глядя на прислоненный к гробу нелепый венок.

— Ты чего бормочешь? — толкнул его в бок Харитонов. — Могилу, как думаешь, Петька подготовил? Не запил со своей братией?

Антон пожал плечами. Ему показалось, что от инженера разит одеколоном. Неужели принял на грудь? — подумал тоскливо. — Ведь договаривались…

— Ты это, — он пристально взглянул инженеру в глаза и щелкнул себя указательным пальцем по горлу, — Как?

— Да что ты, — Харитонов обиженно вытянулся лицом, словно такое предположение было для него последним оскорблением. — Как можно? При этаком марафете пить? — он поправил галстук и огладил ладонями грудь и колени. — Я этот клифт, может быть, последний раз на защиту диплома одевал. Прикинь?

Антон еще раз взглянул на черную пару Харитонова, которая, как заметил он еще утром, болталась на том пиратским парусом, и подумал: какой же, должно быть, кубышкой, был инженер в студенческие годы?

— А разит-то от тебя чем? — спросил, чтобы окончательно развеять сомнения.

— На базар с утреца забежал, с понтом воды туалетной купить, ну и набрызгал на себя с дюжину разных сортов. — Харитонов ухмыльнулся, но быстро вернул себе деловой вид: — А вдруг нажрались орлы-то наши? Приедем, а там ничего не готово?

— Не думаю, — Антон неопределенно пожал плечами, — посмотрим, как приедем.

С похоронами, вообще-то, все складывалось ладно. Деньги собрали сообща, каждый давал сколько мог. У Мармеладыча оказалось немало знакомых, некоторых Антон и не знал. Однако, какие деньги у знакомых Мармеладыча? Антон перекладывал купюры (будто ожидая от этого некоего прибавления), пересчитывал и прикидывал: как уложиться? Но когда Петька Шкаф внес астрономическую сумму в четыреста рублей, хватило на все — и на гроб, и на венок, и за место. Откуда у Петьки? — Антон недоумевал, но спрашивать не стал — не до того. Уговор — не пить и даже водкой не поминать (больно этого не любил Мармеладыч) — приняли не все. Но, самое главное, что с этим согласились и Петька Шкаф, и Харитонов. А на них и легли основные заботы: могила и транспорт. Этот самый ПАЗик выпросил на заводе Харитонов — у директора, с которым расскандалился и собирался судиться. Как? какой ценой? — неведомо. Однако, как догадывался Антон, чтобы ехать сейчас в этом безплатно предоставленном автобусе, поступиться Харитонову пришлось многим. Каково это самолюбивому инженеру? Антон ощущал рядом плечо Харитонова, и ощущение это рождало какое-то особое чувство единения и уверенности, что все будет хорошо, как надо. Факт присутствия в гробу тела Мармеладыча перестал казаться каким-то чудовищным недоразумением. Ведь это всего лишь тело, а сам Мармеладыч сидит рядом с каждым из них, держит за руки и заставляет быть лучше и честнее…

Могила была готовой. Петька Шкаф в заляпанных глиной ботинках суетился, срывался на крик, командуя, как и куда ставить гроб. Трое его помощников жуткого похмельного вида старались выполнять его команды, но выходило у них неловко, от чего Петька свирепел и еще пуще орал. Антон, жалея мужиков, которые с тайной надеждой осматривали каждого выходящего из автобуса, — не блеснет ли у кого в руках заветное стекло? — сам включился в работу. Петька, чувствуя их страстные позывы (а может и сам снедаемый ими?), кипятился и изливал из себя много лишних слов. Желваки на его еще более запавших щеках ходили ходуном, но глаза все равно светились радостью: как же, выдержал обещание! Антон похлопал Петьку по плечу:

— Все нормально.

— А как же! — с вызовом отозвался тот. — Уговор есть уговор.

Гроб поставили на козлы, и Петька, успокоившись, пристроился у его изголовья, рядом с Харитоновым. Крышку открывать не стали (так наказал батюшка, когда просыпал по погребальному покрывалу крест из песка… "Господня земля и исполнение ее вселенная…") — не хотелось ничего нарушать и делать вопреки. Антон заметил Дусю, стоявшую на краю могилы и пристально глядевшую в ее разверстую глубину. Выглядела Дуся необычно: печать всегдашнего безмыслия словно слетела с нее и от того она странным образом изменилась — и не только выражением лица, но и фигурой, разгладившейся и  полегчавшей. Антон вспомнил услышанную в предпохоронной суете трагическую, словно выпавшую из-под пера какого-нибудь неведомого мира постсоветского Шекспира, историю Дусиной семьи. Ее отец, до разбойничьего 1991 года, служил прапорщиком где-то в Казахстане. Вместе с ним, в таком же чине, подвизался и молодой тогда еще Петя Шкаф. Мужики, хотя и была у них разница в возрасте, дружили и, как водилось, пропивали понемногу армейское добро. Петя тогда уже развелся и жил бобылем. В том самом девяносто первом, когда все затрещало по швам, и произошла трагедия: машина, в которой ехала вся Дусина семья, попала в жуткую аварию. Мать погибла сразу, а Дусю и отца в тяжелейшем состояние доставили в реанимацию. Здесь-то, на смертном одре, и вытянул умирающий однополчанин из своего корешка Пети страшное обещание: что бы там ни случилось, не бросать его дочь, но уберечь и доглядеть. Услышал то, что хотел и, облегченно вздохнув, скончался, а Петя остался, может быть и ругая себя за столь необдуманный шаг. Действительно, что ему было делать с полусумасшедшей инвалидкой, в которую после аварии превратилась Дуся? По словам рассказчика, от дурного лечения из стройной, миниатюрной куколки она раздулась в безформенный бурдюк. О чем думал тогда Петя? Жалел свою нежданную иждивенку? Или надеялся, что заберет ее все-таки костлявая? Может быть, планировал как-то избавиться от нее? Или слишком уж страшное слово дал покойному товарищу? В общем, что бы там ни было, остался он при Дусе, которую и сдали ему, в конце концов, на руки врачи, расписавшись в собственном безсилии как-то еще ей помочь. Петю тогда уже уволили из армии, и был у него на всем белом свете один единственный приют: у престарелой тетушки в Пскове. Здесь-то и осел он со своей, как все считали, подругой… (А кто она ему на самом деле: дочь? сестра? — размышлял Антон. В любом случае, смотрел он теперь на Петю иными глазами. Может быть, немножко, глазами Мармеладыча?) А Дуся… Такой, как сейчас, Дусю ему еще видеть не доводилось: в ней будто бы появилась какая-то загадка, и трудно было предположить, что несла в себе родившаяся в ней мысль. Антону показалось, что она готовится прыгнуть вниз, и он шагнул ближе, чтобы, если что, удержать. Но тут рядом нервно закхекал Харитонов, явно порываясь что-то сказать. Антон подбадривающе кивнул:

— Что ж, — решился наконец Харитонов, — если мне будет позволено, так сказать… э-э.. в последний путь… — он тяжело вздохнул и не услышав возражений, продолжил запинаясь: — трудно говорить вот так о Мармеладыче. Сколько раз я.. мы… э-э… приходили к нему, и он говорил нам о смерти... Думалось, что он и проводит э-э, так сказать, в последний путь… А вышло вон как… На гроб, значится, собрали… Хорошо… И место, в общем, неплохое нашли…

Ощущая досаду от нашпигованных паузами безпомощных слов Харитонова (Не то! Что он говорит?), Антон поежился. (Разве это главное? Сейчас надо так сказать, что бы мужики, вон, Петькины мыслями про водку перестали маяться, чтобы позабыли, чтобы поняли, перед какой дверью все стоим. Перед какой!) Антон видел, как затравленно бродят из стороны в сторону отстраненные взгляды Петькиных помощников, как шушукаются некоторые из присутствующих, явно уже тяготясь происходящим, и лишь Дуся все также стынет птицей на краю могилы…. Мысли его разбегались: нет, нужен завершающий аккорд… такой трагической высоты, чтобы небо расступилось… чтобы поняли, что такое для нас был Мармеладыч… (Инженер мямлил про какие-то воображаемые стаканы, в которые следует, дескать, налить воображаемую водку и помянуть…). Антон потянулся и, тронув Харитонова за рукав, жестом предложил ему остановиться: довольно…

— Да я что? — тут же, стушевавшись, пожал плечами инженер. — Я ведь только так, не по настоящему, в воображении, так сказать, предлагаю помянуть нашего товарища… А это — и потом... можно…

— Вечная память, — вдруг громко, так что все взгляды разом обратились на него, сказал Антон, — вечная память рабу Божию… (он чуть не произнес "Мармеладычу", но, вовремя вспомнив, избежал досадной ошибки) Ивану. Он ушел, закрыл за собой дверь… Иван, Иван Сергеевич… Ушел. Да, так бывает однажды с каждым. Простите за нелепые, быть может, слова… — тут голос Антона задрожал, он запнулся, оглядел присутствующих (он чувствовал, что растирает что-то невидимое между пальцами, влажными и горячими, смутился, спрятал руку в карман брюк, но тут же вытащил) и взволнованно продолжил: — Ушел, но кое-что оставил, всем нам. "Что?" — быть может, спросит кто-то. — "Что мог оставить после себя нищий старик, много лет просящий подаяние у стен храма?" Я мог бы не отвечать, в этом нет нужны: каждый знает, что ему оставил Мармеладыч. Но все равно скажу: этот воздух, этот солнечный свет, эту землю, этот город, наконец, которого мы себя лишили. Теперь мы можем жить здесь. Теперь мы знаем как! Ведь и здесь есть часть того, что в полноте скрыто там, за дверью. Осколки — но если их разглядеть, то и это хорошо, и с этим можно жить, зная, что где-то есть целое. А оно есть, от него и отделяет дверь, в которую ушел наш Мармеладыч. Потому и говорил он о смерти — чтобы достойно открыть однажды вот эту самую дверь; самим открыть и войти достойно, и быть встреченными с радостью, ибо отсюда, как не раз напоминал Мармеладыч, мы начинаем или жить вечно, или вечно умирать (Антон автоматически отметил, что повторяется, и удивился тому, что сейчас его это не волнует; сквозь окружающие его лица он с какой-то необыкновенной отчетливостью увидел мамино лицо: она улыбалась, поправляла свой шелковый платочек и слушала его, и он сам слушал, слушал свой теперь спокойный голос.) — И еще — это очень важно! — чтобы кто-то остался за спиной… и хотел помочь… и знал, как... Все это и оставил нам Мармеладыч. Вечная ему память!

Все молчали. Может быть, ждали еще слов? Но Антон чувствовал — больше не надо (хотя и сомневался, что слова его прозвучали тем самым желаемым аккордом), все сказано и пора завершать церемонию… Молчание не нарушали и чьи-то едва различимые всхлипывания; они отслаивались от тишины и каплями дождя падали на комья нарытой вокруг могилы земли. Плакала Дуся, — но так, будто не она, а кто-то внутри нее, — и Антон понял это лишь тогда, когда она, сделав несколько мелких утиных шажков, приблизилась к нему вплотную, обняла и прижала голову к его груди. Он зашептал ей что-то успокоительное, неслышное для других. Тишина треснула, раздвинулась, и в новой мизансцене кто-то уже ладил веревки и перебирал их над опускающейся в вечный покой сосновой домовиной; кто-то уже бросал первые гулкие горсти земли. Антон, бережно придерживая Дусю под руку, склонился и зачерпнул ладонью свою прощальную горсть…

Разбредались поодиночке и мелкими группами (заводской ПАЗик умчался, едва сгрузили гроб). Антон, убедившись, что потяжелевшая опять Дусина фигура причалила к единственному для себя верному берегу, успокоился.  Рассматривая ее, полускрытую сейчас широким Петиным телом, он с грустью подумал о том, как быстро обратилась она в себя прежнюю — безформенную и безмысленную. Лишь только вырос над могилой песчаный холмик, как витавшая над ней загадочная своей невысказанностью мысль более себя уже не обнаруживала… Неужели все? Да нет же, и в ней, как и в каждом, есть эта мощная живая сила, которой и смерти не избыть. Пусть мы не видим, пусть забываем, пусть только таким, как Мармеладыч, она открыта. Но она есть! Живая душа! И после смерти живая! Почему это так трудно понять?.. Терзая себя, Антон плыл мучительно одинаковыми протоками кладбища, не замечая, что за ним, след в след, давно тащится Харитонов и все бормочет про свою давешнюю оплошность с воображаемыми поминальными ста граммами… Антон остановился в каком-то смутно знакомом месте и, поискав глазами, нашел памятник из черного камня. С лицевой отполированной плоскости ему беззаботно улыбался бывший сосед Игнатьев. Нет! Не верилось ни в эту беззаботность, ни в улыбку. "Вот так-то, — прошептал Антон, — тебе, по крайней мере, все уже стало ясным".

— Соболезную. Знакомый? — вкрадчиво спросил из-за спины Харитонов.

— Что? — Антон вздрогнул, но, разглядев инженера, устало согласился: — Знакомый. А ты что? За мной шел?

— Ну, шел. Давно не был в Лисово. Растет! Скоро город перегонит.

— К чему им соревноваться? Они — одно… — не имея желания продолжать, Антон поклонился: — Извини, пойду, мне еще кое-куда надо зайти.

— Насильно мил не будешь, — Харитонов картинно развел в стороны руками, — вышло это у него пошловато, в обычной его скабрезной манере, — после чего развернулся и, подталкиваемый ветром в черный парус костюма, затрусил к дороге. А Антон, знакомыми до боли аллейками, отправился к самому для него здесь важному и дорогому месту…

Пустая скамейка словно хранила еще чье-то ускользающее присутствие.

— Я знаю, ты была тут, мама, — в полголоса сказал Антон, — теперь тебе не зябко в платочке.

Он прошел чуть дальше и остановился у высокого деревянного креста, сработанного из основательного бруса. Стряхнул с перекладин налетевшую грязь и посмотрел на мраморную плиту, прилаженную под косым углом к могильной раке. Художник не знал о тайной маминой мечте всегда оставаться молодой, он просто выполнил заказ по предоставленной ему фотографии и ему было безразлично, сколько лет назад сделан этот фотоснимок… Много. До его, Антона, рождения… Сложились в шепот привычные слова молитвы: "Упокой, Господи, душу усопшей рыбы Твоей…" И еще: "Мама, вы теперь вместе с Мармеладычем… Мы вместе… Знаешь, что он говорил? Всегда ожидай, но не бойся смерти, то и другое — признаки мудрости. Я буду ждать и не буду бояться…" Что-то зашумело в отдалении за кустами — то ли заскрипел старый крест, то ли подгнивший древесный ствол раскачивался на ветру? Но Антону будто бы послышалось, как гнусный дребезжащий тенорок царапает железом по стеклу: "Зачем ждать? Зачем помнить? Безумец, беги!"

— Я останусь, — крикнул Антон, — буду помнить и буду говорить об этом другим.

Он еще не окончил, голос его еще звучал, а ветер уже сорвался с места и умчался в сторону города, оставив в Лисово привычные здесь тишину и покой.

Сентябрь 2003 г..

Свадьба

(рассказ)

Потому и казни всяческие принимаем от Бога

и набеги врагов; по Божиему повелению

принимаем наказание за грехи наши.

Прп. Нестор Летописец

Что тебе во всем мире, когда душа погибает?

Святитель Тихон Задонский

Ивана Васильевича никуда не приглашали. Лет десять уж — не меньше. Тогда-то гостем званным в последний раз и сидел… за поминальным столом. Бабу Нюшу, родственницу его дальнюю, провожали в путь всея земли. Царствия ей Небесного… Потом года три в деревне вообще никто обществом не собирался. В себя всё придти не могли: затылки чесали, да нули считали в новых деньгах. А уж как сосчитали — разом друг к дружке и охладели. Лешка Дашев — крестник — женился, так про Ивана Васильевича — не последнего для Лешки человека — вспомнить не захотели. Тогда он подумал: оплошность, мол, мало ли что бывает, за память, мол, зашло? Незваным явился, графин хрустальный принес в подарок. Приняли, конечно, усадили в уголок, но посмотрели так неласково, что зарекся Иван Васильевич впредь незваным ходить — себе дороже: глядишь, за воротник, да и на холодок. Это ж раньше было: красному гостю, красное место… Теперь же — много едоков и без ваших дураков. Так-то…

Нынче, после Петра и Павла, затеяли Касмановы ладить сыну Федьке свадьбу. Дом Касмановых на холме в конце деревни — со всех сторон догляд, так что Иван Васильевич, собирая в палисаднике первую малину, видел, как с понедельника уж засуетилась у своего дома мать жениха Авдотья: колотила половики, одеяла, подушки; скоблила на скамейке под окном кастрюли да чугуны. Со среды начали подъезжать первые гости — которые издалека; заставили улицу перед домом машинами, и сновали те туда-сюда — в поселок да обратно — нагруженные сумками. Федька выставлял в окошко громкоговорители и врубал на всю катушку современную музыку, от которой и у куриц вяли уши, так что сыпались они горохом по сторонам от окон, а в саду под яблонями устраивали свадебные столы. Что ж, — размышлял Иван Васильевич, пощипывая пегий стариковский ус, — умели поить-кормить, умейте и снарядить.

В четверг пахнуло от дома Касмановых сдобным пироговым духом. Иван Васильевич глубоко вздохнул, вспоминая как, бывало, и на его столе доходили на блюде под полотенцем пышнотелые расстегаи, чиненые творогом да грибами. Скора и умела на руку была его жена-покойница Анастасия по пирогам. Достает, бывало, из печи и приговаривает: с пылу, с жару, кипит, шипит, чуть не говорит. Да уж, теперь и на поминки некому будет испечь… От печальных воспоминаний грудь переполнилась тягостной истомой. Манящее и будто бы что-то обещающее чувство увлекало его мысль к клубящейся на границе сознания радужной дымке… Нет, нет там ничего, — дал себе задний ход Ивана Васильевич, — однова безысходная стариковская грусть-тоска. Он резко встряхнулся, разгоняя наваждение… крякнул, поперхнулся и смачно чихнул, распугав с завалинки тучных сине-зеленых мух. А пригревшийся там же под июльскими лучами кот Калач, привыкший к стариковским немощам хозяина, и не шелохнулся — лишь лениво повел в сторону бдящим треугольным ухом. Это что ж, — рассердился на себя Иван Васильевич, — старые кости захотели в гости? Сиди уж на печи…

Детская обида, однако, тонюсеньким голоском свербела в голове и целый день не давала успокоиться. Был бы Алексей жив, первым меня пригласил, — изводился Иван Васильевич, — поди, уж не забыл бы… Авдотьин муж, Алексей Данилович, погиб двенадцать лет назад: пилил дрова, да запнулся и упал грудью на циркулярную пилу. Поговаривали, что, дескать, сын Федька случайно полешко ему под ногу обронил, а тот и зашибся… Только тут — полный мрак, да и кто доискиваться будет? А смерть, одно слово, — жуткая, хотя и мгновенная, без мучений. Иные и тихо умирали, в постели, а какую муку несли через болезнь? Но суд Божий разбирать — пустое дело: каждому своя смерть, в свой срок — по делам да грехам… Нет уж, — взял себя в узду Иван Васильевич укладываясь спать, — без пирогов обойдусь — сухой краюхой; в русском брюхе, как говорится, и долото сгниет. Да и какая это свадьба, если на то пошло? Если в рассуждение войти, то свадьбы с Воздвиженья ладятся и до Филиппова поста. А нынче разгар сенокоса, по примете народной — нету счастья в таком браке. Не по-людски… Иван Васильевич хмурился, понимая, что лукавит. Ладно уж, — махнул рукой, — сенокос-то свой они, что говорить, справно доводят. Вон стогов сколько уж наметано, что кочек на болоте. А отцовские обычаи и заветы кто ж нынче соблюдает? "Сам-то? На себя посмотри…" Иван Васильевич нервно извивал ус в тонкую пегую нить, вслушиваясь в подсердечный укорливый голос совести… "Сам-то в Великий пост с женой расписывался и греха не боялся", — "Какой там пост? — ворчливо ответствовал рассудочный оправдательный шепоток. — Это когда было? До поста ли тогда?" — "Пост — он всегда пост, также, как и неправда — всегда неправда". Да ну вас… — Иван Васильевич взбил по удобнее ко сну подушку и погасил лампу, словно надеясь покровом темноты усыпить нелицеприятного подсердечного увещевателя. Не тут-то было: с совестью, как говорится, не разминуться…

Он долго по-стариковски ворочался, но угодить обремененным годами костям — дело непростое. Да и дому не спалось. Он скрипел половицами, ворочал рассохшимися потолочными досками, просыпая вниз чердачную труху. Комнату наполняли невнятные шепотки, вздохи, отголоски давно умерших или покинувших эти стены людей. Невесть в какие годы забытые здесь мысли безцеремонно проникали в голову и напрасно Иван Васильевич закрывался от них подушкой: они еще сильнее язвили его утоптанные временем воспоминания, отрывая клочки из туманных образов и картинок… Вот он доказывает сыну, что в стране победившего социализма стыдно сомневаться в словах руководителей… снимает со стены вожжи и отхаживает худые мальчишеские плечи… А вот — закрывает грудью дверь матери и жене, собравшимся идти на ночную Пасхальную службу: коммунизм, дескать, на дворе, а вы за подол вчерашнего дня уцепились… Слышит гармошку, наигрыш "скобаря": жена мужа полюбила: в тюрьме место закупила… Что-то горит, трещит и рушится…

Во сне Иван Васильевич увидел жену, Анастасию Романовну; увидел, как сидит она за столом, выложив перед собой большие, натруженные руки.

— Ваня, я пироги испекла, поешь, родимый, — говорит нараспев, словно причитает.

В центре стола — большое глиняное блюдо, на котом в прежние благословенные деньки доходили Настины пироги. Расшитое красными цветами полотенце откинуто, и перед глазами — кучка сухих заплесневелых корок, источенных жуками. Иван Васильевич слышит возню за стеной в сенцах — кто-то чужой и враждебный шебуршится там, среди банок и кринок, хихикает и неопрятно чавкает…

— Я пироги испекла, поешь, — слышит он опять знакомый до боли голос и понимает, что не уберег Настино угощение, проворонил, упустил.

— Сейчас, Настя, сейчас, я принесу, — шепчет он и пытается подняться, но чувствует, что сил нет, силы оставили его: вязкий, цепенящий члены страх, сковал его тело, сделал безпомощным, безполезным…

Ему больно, стыдно за свою слабость, совесть не дает ему покоя…

Иван Васильевич поднялся задолго до света, вышел на двор и посмотрел на ясную круторогую луну. К суху и теплу, — решил, — дождю нынче не бывать. Да и в ухе правом звенело, а уж это у него самая верная примета к предстоящему жаркому дню. Сейчас же, за полночь, было еще зябко, так что Иван Васильевич скоренько накинул на себя ватную телогрейку и отправился в сарайчик, в столярную мастерскую, где уж второй день обтесывал бревнышки взамен прогнивших на мостке через садовый пруд.

Не спеша тюкал по дереву топориком, аккуратно, блюдя порядок, складывал в сторонку щепу. Наперед, — думал, — лесом едва ли удастся разжиться. Слышал он, что бор их сосновый, да рощу собирается купить какой-то Кучумов — не иначе, татарин. А тогда за каждое бревнышко плати втридорога. Куда ж тут с его пенсией? В соседнем районе, говорят, мужиков за порубку леса к деревьям наручниками цепляют. Плохо, конечно, брать чужое, но так уж повелось — леса соседские своими считать. Выходит, что ворам с рук сходит, за то воришек бьют? Да и что купит сейчас мужик, когда заработка на заплату для портов не хватает? Опять же, не по-людски это, не по-русски — с народом так обходиться. Давеча ездил он на карьер заброшенный, за Изборск, песочка в телегу накидать — на их суглинках-то песка с роду не водилось. Накидал, как говорится! Подбежал мужик с ружьем: не моги, мол, частная собственность! — Какая собственность? С этого карьера уж двести лет вся округа песок берет. — Нет и все! Таперича выкуплен! — И кем? — Каким-то польским паном Полубенским. — Вот те раз! Мало своих инородцев, так еще и паны с татарами в хозяева наши лезут. И что происходит? Чей недогляд? Говорят, президент порядок наведет. Что-то долго наводит, да и не в ту сторону, поди? Деревням их будто бы под снос судьбу определили: людишек по рукам и ногам повязали нищетой да безправием, раздор промеж всех посеяли да зависть и раскидывают теперь по сторонам. Что приглянется — к себе подбирают, остальное — в выгребную яму. Выборы вот были. Приехали, привезли ящик выборный, протоколы. Говорят: ставьте здесь галочки. — А почему здесь? Какие ж это выборы? — Здесь и все! А не то совсем худо будет, последнего, мол, лишитесь… Вот и выходит, что за Кучумовых и Полубенских мы голосовали. Они же хозяевами новыми после выборов пришли? Им ведь деньги дали, что б лес наш да землю покупать? Мужику-то за труд от зари до зари копейку жалеют, а им, значит, просто так миллионы — нате вам? Иван Васильевич тяжело вздохнул и шибче затюкал топором…

Как рассвело, вернулся в дом, вскипятил воду и, благословясь, сел чаевать. Пил в накладку, обмакивая кусочки сахара в точащую благоухания полевых трав обжигающе-горячую янтарную жидкость. С расстановкой делал маленькие глоточки, стараясь подольше задержать ощущение того, как истаивает во рту набухшая луговыми ароматами сахарная плоть. Со стены, с портрета в деревянной перламутровой рамочке укоризненно смотрела на него незабвенная Анастасия Романовна. Строгие глаза ее будто бы обличали: экий ты угодник чреву, Иван! Оставила тебя на минуту одного, а ты и дела другого не знаешь, как, чуть свет, сластям предаваться!

— Прости, Анастасья, — повинился Иван Васильевич, — тебе-то прохлаждаться, да бока греть вдосталь не довелось, иной тебе вышел Божий суд, а я уж за тебя тут бока погрею, пока Господь обновя нас не соединит. Я уж, прости, обленился совсем, больше все на печи лежу. Нынче вон свадьба у Федьки Авдотьиного. Помнишь, как нянчила его на руках? Наш-то Федор-пострел уж на девок заглядывался, а их Федька еще в пеленки писал. А ты, чуть минута свободная, к Авдотье бежать и, ну, мальца ее пестовать — вот ведь радость тебе была! Как за своих обоих, тех что Господь прибрал — ну, тут, опять же, Божий суд, — Иван Васильевич перевернул пустую чашку вверх дном и накрыл ее ладонью. — Так что свадьба у любимца твоего Федьки... — Иван Васильевич опустил вниз глаза и покачал головой. — Только я не пойду, прости, так уж вышло. А поглядеть, погляжу и тебе потом расскажу. Ну, да ладно, — вздохнул он тяжело, вставая, — пока роса, травку под окнами обкошу, а то пред людьми стыдно.

С утра пораньше у дома Касмановых загремела музыка.

"Послушай, все в твоих руках... Все в твоих руках, все в твоих руках…", — занудливо мямлил, не понять чей — то ли мужской, то ли женский? — голос.

Иван Васильевич, подкашивавший дотоле траву у крыльца, остановился и в недоумении пожал плечами. И что у них за песни? Никакого тебе смысла… Когда же очередной певец под грохот и вой инструментов шкодливо затянул на всю Ивановскую: "Все равно, СПИД или рак, Грядущее — пепел, прошлое — мрак. Срази меня гром, если это не так…", — Иван Васильевич плюнул и вовсе отставил косу. Откуда ж, из какой выгребной ямы берут они такие слова? Он вышел к палисаднику, посмотрел в сторону дома Касмановых. Из окон нараспашку гремела музыка, мужики покуривали в теньке, женщины сновали туда-сюда с кастрюлями и стопками тарелок, молодежь суетилась у машин, наряжая их лентами и шарами. Эко вас, — скривил губы Иван Васильевич, — и старые за молодыми вдогон. Забыли вы, бедные, как по-нашему петь, по-русски. Наши-то песни из земли родной происходят. Первая мать, как говорят, — Пресвятая Богородица, вторая мать — сыра-земля, из нее-то и хлебушек родится, и песня сердечная — о сторонушке родимой, о судьбе и горькой долюшке, об удали богатырской — как цветок полевой, из нее прорастает и радует душу. А это что ж такое: "Грядущее — пепел, прошлое — мрак. Срази меня гром, если это не так…"? Срам один и морока для головы.

Иван Васильевич двинулся было во двор, но вдруг передумал; размышляя, постоял несколько минут неподвижно; потом махнул на себя рукой и вышел на дорогу. По правую ее сторону, ближе к дому Касмановых, с поля наползал густой кустарник — молодая поросль ивняка. Туда и засеменил Иван Васильевич, коря себя за любопытство и сторожась, как бы кто не приметил. Глазком лишь одним посмотрю, чтобы Анастасье доложить, — оправдывал он постыдную свою слабость пред взявшим над ним верх пытливым духом, — оттуда ведь сподручней будет, а я лишь одним глазком взгляну, как и что, — и домой. Не успел толком обосноваться на месте, как по дороге мимо него проследовала шумная ватажка деревенских во главе с шебутной бабенкой Шуркой Скуратовой, прозванной за неистовый нрав Малютихой. Была она заводилой всех деревенских неурядиц. Так уж повелось: где Малютиха во двор проберется, там, глядишь, пьянка и свара — жди беды. Муж ее покойный, Григорий Лукьянович, — тот вообще был звериного норова человек. Косая сажень, взгляд исподлобья — того и гляди в горло вцепится. Тиранил он мужиков нещадно, прислуживая нынешнему колхозному хозяину Девлету Гирееву: чуть что — кулаком под сопатку или за шиворот, да об землю. Как пес хозяина своего сторожил, да и было за что — Гиреев, говорят, ему исправно платил за каждый лесовоз, что в Прибалтику отправлял. Вот тебе и колхозное добро! Нас, значит, за бревно сухостойное в наручники, а с него и за десять гектар строевого леса спроса нет? Как в пословице народной: шмель проскочит, а муха увязнет. Но недавно настиг их обоих Божий суд. Гиреев литовца какого-то обманул, а тот, возьми да и приедь для разбора. Григория Лукьяновича наповал из ружья уложил, а Гирееву ногу отстрелил — не пришел, видно, тому еще его срок помирать. Без ноги нынче ковыляет хозяин, вроде бы как и аппетиты поумерил. Только надолго ли? А Малютиха, как обезмужела, совсем с катушек сошла — и при муже-то удержа не знала, а тут вообще как бес в нее вошел. Одним словом, не баба — а смута и дебош. И никакая лихоманка ее не берет. Сегодня же для нее первый день — велия радость! В кои-то веки свадьба на деревне? Пей, гуляй, веселись! А приглашения ей — за ненадобностью, сама свое возьмет.

Иван Васильевич наблюдал, как, вздымая пыль, тянут за собой метлами по дороге Малютихины сотоварищи — Васька Грязный да Петька Заяц — свежесрубленные молодые березки. Заставу будут ставить на пути, — усмехнулся Иван Васильевич, — думают, много им подадут. А торбу-то какую прихватили? Знать, прибытка большого ждут? Вот они — дураки наши, без пастуха бродят. Пьем, мол, да людей бьем: знай наших, поминай своих! Иван Васильевич прищурился, разглядывая, кто там еще увязался за Малютихой? Вот ведь неймется! Сколько ж времени пройдет, пока жених за молодухой съездит, пока распишутся они, да повенчаются? Это ж только на обратном пути свадебный поезд у заставы тормозить будут да выкуп брать за проезд? Ну, да — полдня пройдет. Погодь, — Иван Васильевич растерянно почесал затылок, — а как же мне-то выбираться? Ведь заметят, шельмецы, на смех поднимут. Вот, дескать, старый дед, умом рехнулся, в кусты запихнулся? От вас, де, старых дураков, молодым житья нет? Так что ж, выходит, я кругом дурак? Нет, — зарекся он, — буду сидеть, пока не отойдут куда. На смех выставляться — тут уж, выкусите!

Молодежь у дома Касмановых резвилась. Кто-то репетировал будущее застолье и зычно выкрикивал:

— Горько! Горько!

Как-то там мои? — подумал Иван Васильевич.

— Олька! — у кустов, прямо под его носом, остановился ребетенок и восторженно заблажил: — Олька! Олька!

Это "горько" значит по евоному, — сообразил Иван Васильевич. Он чуть тряхнул ветками и глухо заворчал медведем. Сквозь зеленое решето листвы видел, как ребенок разом застыл, насторожился, и вдруг, взвизгнув, замельтешил пятками по дороге.

— Медведя! Медведя!

Хоть это-то умеет сказать, — удовлетворенно перевел дух Иван Васильевич, — а то заладил свое "олька".

Он попытался представить, как выглядят сейчас его внуки, которых три года уж не видел. Двое их у сына Федора — Боря и Вася. Поди, школу закончили? Заныло сердце: забыли совсем. Неужели не тянет к родному дому, к колыбели своей? Федька ведь вырос здесь, и после армии четыре года отжил, а как уехал к шуринам, Даниле и Никите, в Тулу, на завод оружейный — большими заработками поманился — год от года все реже и реже нос казать стал. Теперь уж и вовсе позабыл родимую сторону. Федька-то ладно — он уж сам мужик немолодой, а вот внучат хотелось бы повидать. Как бабка померла, так отрезало их совсем от деда. Иван Васильевич вспомнил, как посмеивалась поначалу Анастасия Романовна над сынком, ставшем в одночасье туляком:

— Туляне за семь верст комара искали, а комар на носу.

— А вы, псковичи, — небо кольями подпирали, — отбояривался тот, — и вообще, вы — капустники, мякинники и ершееды.

— А вы — самоварники, — смеялась Анастасия Романовна.

— Вот, гляди, не буду приезжать, — кипятился Федор.

— Без корня и полынь не растет, — улыбалась Анастасия Романовна, но тут лицо ее строжало, и она уж с серьезными нотками в голосе добавляла: — Глупа та птица, которой гнездо свое немило.

Выходит, немило гнездо-то наше. Нарожать-то нарожали, а научить не научили. Иван Васильевич сокрушенно склонил голову. Задумчиво сорвал сухой стебелек, потянул в рот. Нарожали… Первенец-то Митька во младенчестве умер, второй вот — Федор, а третьего он опять Дмитрием назвал. Уж как Анастасия против была! Куда там? Он на своем умел стоять! А сердце материнское вещее — чуяло беду. Шесть лет было Дмитрию. Повели его в воскресенье в кино, а там буза какая-то возникла промеж парнями. И как Митька им под руку подвернулся, под чей-то нож? Ума не приложить. Разом жизни и лишился. Такая вот туга-беда… "Живем, поколе Господь грехам нашим терпит", — говаривал покойный отец Сильвестр. Только какие у Митьки-то грехи? Нет, не по его винам, — по родительским. Отец Сильвестр — это прежний батюшка; нынешний, что венчать Федьку Касманова будет, — отец Никон. Молодой — и тридцати-то лет, поди, нет? К тому же — полная отцу Сильвестру противоположность. Тот маленький, тщедушный был, борода — седой паклей на грудь, доброта в глазах и улыбка завсегда на ясном детском личике. Отец же Никон, хоть и худой, но высокий, борода стрижена, в глазах огонь, а губы, как месяц перевернутый, уголками вниз смотрят. Обличает всех, а на слово доброе скуп. Отец Сильвестр тоже поучать любил, но делал это ласково, с отеческой теплотой. "Детушек воспитать — не курочек пересчитать… Кто к Богу, к тому и Бог… Одно проси: Господи, прости…" — просто у него это выходило и на сердце легко ложилось.

Иван Васильевич припомнил оставшиеся от Анастасии Романовны записки с наставлениями покойного батюшки. Она для памяти их хранила и в последние годы вечерами читала вслух. Особенно часто — письмо батюшкино к своему сыну. Многое из него Иван Васильевич запомнил почти что дословно. Начиналось оно так:

"Благословение от благовещенского попа Сельвестра возлюбленному моему единородно сыну Анфиму". И далее:

"Милое мое чадо дорогое! Послушай наставление отца твоего, родившего тебя и воспитавшего в добром поучении и в заповедях Господних… Чадо, берегись неправедного собрания и твори добрые дела; имей, чадо, великую веру в Бога, все надежды возлагай на Господа: ибо никто, уповая на Христа, не погибнет… Живи, чадо, по христианскому закону во всех делах без лукавства и без всякой хитрости во всем, да и не всякому духу верь, доброму подражай, лукавых и закон преступающих во всяких делах отнюдь не привечай. Законный же брак со всей осторожностью соблюдай до конца твоей жизни, кроме жены своей никого не знай, а также и пьянственного недуга берегись — в тех двух причинах все зло заводится, вплоть до преисподнего ада: и дом пуст — богатству разорение, и Богом не будешь помилован…"

И еще много о чем там было, но всего Иван Васильевич припомнить не мог. А к отцу Никону он и вовсе не ходил. Был как-то раз, а потом — все, как отрезало: не может под его епитрахиль встать и баста! Не сумел, видно, забыть Иван Васильевич, как кричал однажды отец Никон на весь храм: будем, мол, все менять на новый лад; старину вашу, дескать, с красным попом вашим — козе под хвост; хватит бабкиными байками жить, теперь, дескать, все по-иному будет; власть теперь нам не указ, будем по Уставу жить, а кому не нравится — вот он порог! И что ж это выходит? Кто ж это красный поп? Отец Сильвестр? А кто же книги старые служебные сберег от пограбления, храм отстоял от закрытия в начале шестидесятых? Кто прежде поднял его из углищ? Нет, — думал Иван Васильевич, — вот когда другого настоятеля пришлют, тогда можно будет и на исповедь, и на причастие.

Отец Никон, к слову сказать, через свою резкость и прямоту имел много неприятностей. Так, явился однажды к Гирееву: дай, мол, леса на церковный дом. Тот: откуда, дескать, возьму? — Воруешь же лесовозами, вот один к нам и заверни, не поскупись. Бога не боишься, так хоть людей постыдись. Гиреев, говорят, лицом пожелтел. Ты что, мула? — вскричал, — Мой Бог, дескать, мне все простит! — Нет тут твоего Бога! — отрезал отец Никон. — Наш тут, Единый, во Святой Троице славимый и поклоняемый, и земля наша, и вода, и воздух наш. Махнул Гиреев своему янычару Григорию Лукьяновичу: мол, выведи прочь. А тот не понял, — подумал: кончать ему велели попа, — схватил батяню за грудки, на диванчик кинул и ну его душить подушкой-думкой. Еле, медведя этакого, оттащили… После всего Гиреев леса конечно дал — два лесовоза, а отец Никон, знамо дело, простил — не стал делу хода давать. Еще и говорил: вот он, дескать, промысел Божий! Не мытьем, так катаньем — а лес нам вышел! Такой характер!

А еще было… Дед Алексей на своей кобыле одноглазой проезжал как-то мимо церкви. Шарахнулась его савраска от беды какой-то, телегу занесло и — на тебе! — прямо на "жигуль" поповский. А там — и вмятины, и царапины. Отец Никон как выскочит, да как закричит: что ж ты, дескать, старый, надел? что натворил? Тот: без умысла, мол, я, кобыла — такая сякая — шарахнулась. — Я тебе дам кобылу! Да знаешь кто я? Я тебе сам апостол! А то и выше бери! Ты на кого руку поднял? В геенну пойдешь! Струхнул Алексей Михайлович — он сызмальства Бога боялся; после войны помогал отцу Сильвестру этот самый храм из пепелища поднимать. Прости, мол, Христа ради, батюшка, — взмолился, — я отработаю свой грех! И ведь отработал, не смотри, что старого леса кочерга: и возил, и косил, и дрова рубил. Только стали после этого на отца Никона совсем косо посматривать: больно суров, да немилостив — жестко стелет!

Отец-то Сильвестр куда как не такой был человек. Он, если и укорял кого, то с любовью, без всякой обиды. Гляди, мол, Ивашка, — говаривал Ивану Васильевичу (тот ведь после войны совсем мальцом был), — Бог не Никитка, повыломает лытки. Бога не обманешь, хоть и пораньше нашего встанешь... Но куда ему о ту пору о Божьем было думать? Горяч был, да скор — сердце яро, места мало, расходиться негде! Он и в комсомол, и в передовики, и в звеньевые. Вымпел на тараторе да звезда — какой уж тут храм? Это когда Митьку младшего Господь прибрал, тогда только характер его переломился. Выл громче Анастасьи, так что и в петлю хотел. Отец Сильвестр приходил, утешал. Бог по силе крест налагает, — говорил, — покайся, помолись, пошлет Господь утешение. Всяк про себя, а Господь про всех! А сынки твои — и малый и старший — в небесных кущах; о них не печалься, Сам Христос их привечает…

Еще много чего говорил отец Сильвестр и ведь нашел какие-то нужные, самые правильные слова, так что поглядел на себя вскоре Иван Васильевич, и не узнал: я ли это? быть не может! Теперь лишь с горечью и стыдом вспоминал, как лютовал с женой да матерью, как к службе Божией не пускал, словами черными веру их костил, как в посты скоромное заставлял есть… Двадцать лет уж минуло с тех пор, — старший сын его, Федор, теперь уж почти в его тогдашнюю пору вошел, — а все стыдно. И прощение у жены просил, и каялся у аналоя пред отцом Сильвестром да и с женой повенчался. Все одно — муторно и стыдно… Указала как-то Анастасья на могилки сыновьи: вот она, мол, женитьба твоя в пост Великий! Он чуть волком не взвыл: "Что же делать?" — "Кабы я знала", — у самой плечи вздрагивают, а на лице не слезинки — без слез плачет…

Сердце невыносимо защемило. Иван Васильевич зажмурился и, что есть силы, стиснул зубы. Тряхнул головой, отгоняя горький дурман. Потом открыл глаза и резко вздернул голову вверх. Солнечные лучи, сквозь лоскутную зеленую шапку, ударили в лицо и расплескались в глазах колючими огненными брызгами. "Так тебе!" — прошептал Иван Васильевич и утер выплавившиеся в уголках глаз слезинки. "Господи, помоги, ослобони!" — добавил уже беззвучно и почувствовал, как разжимаются в груди тиски, и горечь быстрыми боязливыми струями стекает в землю, а та, — как и всякая мать, нераздумно готовая подъять на себя каждую сыновнию боль-тоску, — принимает и растворяет ее в своем материнском сердце. Мать сыра-земля...

Иван Васильевич услышал, как у Касмановых, готовясь к отъезду, зашумели, захлопали автомобильными дверями. Присмотрелся и увидел Федьку — большущего, что коломенская верста, в новом черном костюме. Отец-то его, Алексей Данилович, хоть и помельче в кости был, но пожилистей и в работе посноровистей, — отчего-то подумал Иван Васильевич и совсем уж огорчился, глядя как усаживается жених в разнаряженную светлую иномарку. До дрожи неприятно было ему видеть эти иностранные, похожие на расплющенных по сторонам жуков, автомобили. Вроде и ладные, и удобные, но… чужие, одним словом.

Машина жениха тронулась с места и поползла по ухабистой дороге, встряхивая на колдобинах навязанными на крыше и капоте шарами; следом потянулись остальные, опять же сплошь иностранные, машины с родственниками и гостями. Свадебный поезд миновал возбужденно горланящую Шуркину компанию и поравнялся с кустами, где укрывался Иван Васильевич.

— На старости две радости: один сын — вор, другой — пьяница, — невесть к чему орала вслед пыльному облаку уже успевшая захмелеть Малютиха.

Бабий язык — чертово помело, — подумал Иван Васильевич. — А ведь добрая когда-то девка была, завидная невеста. Коль под мой возраст подходила бы, глядишь, и я бы к ней в ворота постучался. Хорошо, позднее она заневестилась, так что эта чашу Григорий Лукьянович пил… бил, да не разбил… Никто в машинах не обращал на Малютиху внимания. Иван Васильевич за широкими окнами видел Федьку, закаменевшего от предстоящего ему пугающего и таинственного действа, и оживленные, от того же предстоящего, лица гостей.

Любо им чужедомное, — опять вернулся он мыслями к прежнему. — Или своя разруха опостылела? Чужая радость своей печали дороже? А не от того ли и разруха, что чужое родным стало? Чужбинка, однако, не по шерсти гладит. Свое ломаем, не бережем. Верно Анастасьюшка-то говорила: худая та птица, которая гнездо свое марает. Комбайны, на полях брошенные, в землю врастают да ржей покрываются, как оные камни мхом. Деревни, что вдовы соломенные, пучат пустые глазницы на пашни заросшие. Словно мор лютый прошел по земле. Что осталось, за грош продаем и на хлам нерусский меняем. Ни орут нас, ни сеют, сами мы что ли дураками родимся? Или все ж сеют?

Иван Васильевич припомнил гладкого, как голыш из ручья, комиссара из Европы. Гиреев так его и представил колхозному обществу: комиссар, дескать, из Европы Ричард Ченслер. Взошел тот на клубную трибуну, глазами пострелял по залу, — словно выискивал кого-то? — и улыбнулся, как савраска деда Алексея, выставив напоказ белющие, ровно перхотью посыпанные, лошадиного размера зубы: вон, мол, мы какие; не то что вы — гнилозубы да желтозубы. Народ-то наш подзапущен — что верно, то верно. Только где ж ему лекарства-то покупать, с какого достатка? От всех напастей самогоном пользует себя, будь оно не ладно. Только этот Ричард не зубы приехал обществу лечить, не с пьянством бороться. Он, вроде как, головы решил народу поправить: поучить, как жить разумно. Вот, дескать, меньшинства у вас нарушаются, права их щемятся — в Европе того не любят и не приветствуют. Иван Васильевич, как понял, что о содомитах гость толкует, так вознамерился, было, плюнуть да уйти, но как тот про иные меньшинства заговорил — решил повременить. А гнул этот комиссар к тому, что веруют, де, в здешних местах неправильно, дремуче — в европах так давно никто не верует. Вот, говорит, есть, дескать, у вас уважаемый Девлет Гиреев — он, как раз из меньшинств происходит. Почему ему мечеть не ставите? Почему щемите его права? Гиреев улыбался, лицо, как желтый блин, лоснилось и тоже кивал: да, дескать, почему? А давайте, дальше гнул свое Ричард, спросим еще одного из меньшинств. Есть у вас, спрашивает, такой Бекбулатович? (Все ведь наперед прознал, шельма!) Есть, ответили. Тут и сам Бекбулатович к трибуне выступил. Он уж прорву лет прожил в поселке — из крещеных татар был. Почесал Бекбулатович затылок плешивый. На кой мне, говорит, мечеть ваша? Мы крестов не боимся. Так прямо и сказал, а комиссару тому и крыть нечем. Спрятал он свои зубы лошадиные, скривился, будто клюквы ему в рот натолкали, и ушел. А тут припоздавший отец Никон вбежал, хорошо — не поспел, а то быть международному скандалу. Уж он-то комиссара с его меньшинствами срамными еще бы как взгрел!

Ездил черт в Ростов, да напугался крестов, — улыбнулся Иван Васильевич. Последнее воспоминание прибавило ему духу: хоть что-то свое сохранили — слава Богу! Однако, сомнения не уходили и — нет-нет — тревожно цепляли за живое. А если поднапрут комиссары эти? Они ведь — языком, что рычагом? Да деньгами поманят? Устоим? Иван Васильевич посмотрел на томящуюся в пыли под солнцем Малютихину компанию. Эти, вон, — подумал, — ради чарки дармовой ни себя, ни других не пожалеют — горы свернут, да на спины наши обрушат. Какой разум в такой голове? Одно слово: ехал к Фоме, а заехал к куме. Родился мал, вырос пьян, помер глуп... Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест, — Иван Васильевич откинулся на спину, — Отдохну малость… Сквозь рваное зеленое сито ветвей капала ему в глаза прозрачная небесная голубизна, затекала в голову и, смешиваясь с пряным запахом свежескошенных трав, кружила там пьянящим хороводом. Вот она, земля-то родная, да небо наше… Мысли стали вязнуть, путаться… Иван Васильевич понял, что, если сей момент не поднимется, то уснет. Противится не стал, закрыл глаза и тут же, словно провалившись куда-то, действительно уснул…

Солнце, луна, звезды… — все это, открытое ему одновременно, не смешивается друг с другом, но наполняет живым неземным светом огромный мир, в котором он — мельчайшая песчинка. Кто я? Он боится хоть что-то сказать — что его слово в этой невместимой в разум огромности? Но чей-то голос отражается эхом от звезд, обтекает словами луну, касается солнца… "Господь наказывал меня за грехи то потопом, то мором. И все я не каялся, наконец Бог наслал великие пожары, и вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, смирился дух мой…" Чьи это слова? Чей это голос? Мой… Он пугается… Кажется, все звезды смотрят сейчас только на него — он в самом центре этого необъятного мира…

Небесная твердь лопается, он падает, летит куда-то вниз… Вот он уже в просторной комнате, за столом. Горят свечи… Множество свечей в массивных подсвечниках.  Он видит себя со стороны: он в крытой красным бархатом собольей шубе с большим отложным воротником… золотые пуговицы, жемчуга… на ногах — красные сафьяновые ичеги… Он что-то пишет, обмакивая перо в золотую чернильницу…

"Се аз, многогрешный и худый раб Божий Иоанн, пишу сие исповедание своим целым разумом. Душею убо осквернен есмь и телом окалях. Яко же убо от Иерусалима божественных заповедей и ко ерихонским страстем пришед, и житейских ради подвиг прелстихся мира сего мимотекущею красотою…

Се заповедаю вам, да любите друг друга, и Бог мира да буди с вами. Аще бо сия сохраните, и вся благая достигните; веру к Богу тверду и непостыдну держите крепко, за нее страждите крепко и до смерти. А сами живите в любви. А воинству, поелику возможно, навыкните…

И вы б, дети мои, Иван и Федор, жили бы в любви и в согласии заодин, и сей мой наказ памятовали бы крепко. Аще бо благо учнете творити, вся вам благая будет. Аще ли злая сотворите, вся вам злая сключатся, яко же речено бысть во Евангелии: аще кто преслушает отца, смертию да умрет…"

Он вчитывается и ужасается: кому я пишу? Федор — в Твери. А Иван? Кто Иван? Но тут его пронзает ужасающее прозрение.

— Нет, — шепчет он, словно отмахиваясь, — не может быть!

— А что бы ты хотел, грешный Ивашка?

Он оборачивается и видит отца Сильвестра. Тот в белоснежном подряснике с золотым крестом; борода его не седой паклей на груди, а как чистейший первый снег.

Он чувствует себя послевоенным юнцом, да и одежда на нем теперь самая обыкновенная — повседневная деревенская. Дорогой шубы, да золотых украшений — нет как нет.

— Батюшка, благослови, — тянется он руками к священнику.

— А на что тебе благословить? — отец Сильвестр пугающе строг. — На что тебя благословить, — повторяет, — на какие добрые дела?

— Я не знаю, — он чувствует себя совсем растерянным и вдруг спрашивает: — А где мой сын Иван?

— Так ты ж его убил.

— Когда? — спрашивает он и с ужасом понимает, что все так и есть, что он и убил. Только как?

— А жену свою кто, на слезы ее не смотря, в больницу взашей гнал к убийцам-врачам? То-то! Вот тот убитый во чреве младенец и был твой сын Иван.

— Как же? Я ведь не знал.

— Да все ты знал, — отец Сильвестр строго грозит пальцем, — а ну-ка припомни!

Он вспоминает… Плачет Анастасья, на живот свой указывает: "Он ведь живой, Ваня, как же его под нож?.. Теперь он сам плачет, и слезы его, как капли расплавленной смолы, опаляют щеки, капают на грудь и прожигают до самого сердца…

— Говоришь, в деревнях ваших жить некому? — продолжает отец Сильвестр. — Умирают деревни? А что ж вы детей своих губите: они бы вам и землю пахали, и сеяли, и дома строили. Ты все татар, да литовцев коришь, воюешь все с ними мыслями пустыми, а ближних-то своих ты поберег? Ведь и их-то, если не делом, то словом, мыслью, побил, да грязью зачернил. Начальники тебе плохи! Не по праву, де, и истине правят. А сам-то в мыслях не мечтал о том? Не царствовал? Царствовал! Суд, да расправу вершил? Было! А правый ли суд? То-то. Все у тебя плохи — воры да пьяницы, все тебя не привечают, в гости не зовут. А ты-то кого позвал? Последним с кем поделился? Кого из беды вызволил?

— Да что я могу? Стар я уже, да гол как сокол, — он пытается оправдаться, но сразу видит свое лукавство и неправоту. А отец Сильвестр тут же обличает:

— Беден, гол, говоришь? Так и другие не лучше. Вот и позвал бы к трапезе своей. Жене-то, помнишь, наказывал: "что в печи, все на стол мечи"? Вот и сам бы так. Не в богатстве дело, а доброте сердечной. Что по любви, от сердца открытого делается — тому и ближний рад, и Господь за то наградит. Господь-то все приемлет — и горбушку, с ближним разделенную, и копеечку последнюю, и слово милосердное; Он и дела принимает и намерения приветствует; и труды почитает и жертвы хвалит. Но только что ты сделал из этого? Ничего! Так что сам и есть всему виной — и разрухи, и запустения, и всего доброго забвения.

Он ищет оправданий, которых там, в его избе, куда взгляд ни кинь — пруд пруди. Но здесь их нет. И совесть его, как власть имеющая, велит ему молчать… Он думает о жене, — как она? — но не смеет спросить. И молчит…

— Ладно уж, — отец Сильвестр вдруг мягчает и за строгостью его проступает та самая давешняя земная доброта, — об Анастасии хочешь узнать? Что дозволительно тебе ведать, скажу. Не оставил ее Господь. За муки ее земные, за смиренное, покорливое сердце не знает она нынче ни в чем нужды, и печали более не ведает. Это все, что положено тебе пока знать. Если будет на то для тебя Божия воля, узнаешь поболее. Только помни: сейчас ты под вопросом. А как дело свое поправить, ты уж теперь сам рассуждай.

— Да, я понял, все понял, — он сокрушенно кивает головой и замечает свои, все еще протянутые за благословением, ладони. И вдруг видит, что батюшка осеняет его Крестом и подает руку.

Он бережно принимает ее, целует с чувством детского восторга и никак не хочет отпустить. Но отец Сильвестр осторожно отнимает и говорит, словно прощается:

— А на отца Никона ты обид никаких не держи, на исповедь к нему ходи, Таинства принимай. Ему же еще много поправок выйдет: так что исправится и в силу войдет. Да у него и фамилия-то знаешь какая? О-о! — отец Сильвестр сворачивает губы в трубочку и улыбается…

Это действительно прощальные слова… Разом все исчезает, пред глазами пестрая невнятная суматоха… Какие-то звуки врываются извне и выталкивают разум на поверхность, к свету, к воздуху, к небу…

Первое, что почувствовал Иван Васильевич проснувшись — приютившегося под боком кота. Невесть как разыскавший хозяина Калач, выражая свое полное довольство и преданность, старательно мурлыкал.

— Молодчинка-скотинка, любишь деда своего, — Иван Васильевич приласкал кота и задумался над последним из сна вопросом батюшки Сильвестра. Какая же фамилия? Вроде бы слышал? Он рассеянно поглаживал выгнутую тугим луком спину Калача и все никак не мог вспомнить. Какая же? И вдруг всплыло, как легкое облачко — не иначе подарок от батюшки Сильвестра. Оттуда! Колычев его фамилия. Отец Никон Колычев! И все же? В чем закавыка? Фамилия, как фамилия? И чего это батюшка так восторженно губки округлил? Нет, — мысленно сдался он, — не доискаться сейчас. Потом спрошу у кого. Да и вообще… Давешний сон в своей необыкновенной пугающей достоверности и, в тоже время, полной своей невозможности, никак не укладывался в голове. Не сейчас! — отодвинул он от себя целый ворох вот-вот готовых нахлынуть мыслей. — Позже, еще будет время…

А у Касмановых гремела музыка, народ вовсю гулял и веселился. Сколько ж я проспал? — Иван Васильевич растерянно почесал затылок. — Не иначе уж к вечеру дело? Он разглядел небрежно раскиданную по сторонам дороги Малютихинскую заставу. Это означало одно: свадебный поезд давным-давно прибыл и все получили, кто что хотел. Действительно, с другого конца деревни доносился веселый наигрыш гармони; кто-то во весь голос распевал частушку:

Погляди, дроля, на небо.

После неба — на меня.

Как на небе тучи ходят,

Так на сердце у меня.

А со стороны Касмановых, словно соревнуясь с озорным бабьим распевом, звериный мужичий голос орал под грохот электрогитар:

Он съел живьем крысу, он выпил кровь кобры,

Спалил дотла ведьму, собрал ее пепел,

Посыпал им тело.

"Господи, помилуй!", — прошептал Иван Васильевич и перекрестился. Он похлопал себя по бокам, стряхивая налипшую сухую траву и побрел к своему дому — прятаться теперь не имело никакого смысла. Он добрался до палисадника и услышал, что пение, с противоположного от Касмановых конца деревни, вроде как приближается. Действительно, гармонь резвилась уж где-то рядом, да и слова частушек звучали совсем явственно и разборчиво:

Золото мое колечко,

На колечке есть печать.

Кто завлек мое сердечко,

Тот и будет отвечать.

Машка Темлюкова поет, — сообразил Иван Васильевич. Уж ее-то голос он не спутает ни с каким иным. Как овдовел, было дело — сватали ее за него. Ничего из этого не вышло — и слава Богу!  А поет-то хорошо! Он заслушался и чуть не пропустил момент появления под его окнами шумного общества деревенских, неспешно перемещающихся в сторону разгуляй-свадьбы. Метнулся за угол, в тень и уж оттуда украдкой смотрел за дальнейшим. Разглядел Анну Колтавскую и Марию Наговую — тоже почти что его невест… Не сиделось на месте деревенским свахам — все бы им судьбу чью-то устраивать, тем паче — вдовцов. Но не решился Иван Васильевич жизнь свою менять: пусть, дескать, как есть — и, опять же, слава Богу! Была в обществе и Малютиха с сотоварищи, но уже не атаманила — набралась, так что еле плелась в конце…

Девочки, во поле ветер,

Девочки, во поле дождь,

Девочки, не наша воля,

Не полюбишь, кого хошь.

Машка Темлюкова пела, пританцовывая; рядом двигала боками Колтавская и стучала в ложки…

Навстречу, от Касмановых, неслось что уже более спокойное, но, все равно, невнятное:

Прогоняй настальгию мимо дыма в потолок

И не трогай телефон и заусенца…

Деревенское общество миновало его дом и потянулось в гору. Там, в самой уж близости друг от дружки, обоюдное пение слилось в какую-то не разбери кашу… и вдруг все замолкло. В минуты этой напряженной тишины Иван Васильевич и сам занервничал, томясь ожиданием: как-то решится? Нальют и вон сопроводят или  примут и за стол усадят?.. Внезапно тишина треснула от, тихого сначала, а потом — все более решительного и громкого вступления гармони. Высокий голос гармониста прорезал набухающее уже сумерками небо над деревней и изогнулся над ней радугой:

По проселочной дороге шел я молча,

И была она пуста и длинна.

Только грянули гармошки что есть мочи,

И руками развела тишина…

И вдруг взорвалось уже общим — и тех, и этих — хором, так что Иван Васильевич чуть не присел от неожиданности — столько нерастраченной народной силы разом выплеснулось в окружающее пространство:

А это свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала,

И крылья эту свадьбу вдаль несли.

Широкой этой свадьбе было места мало

И неба было мало, и земли.

Кот Калач стремглав дунул в кусты, а Иван Васильевич улыбнулся: наша ведь вышла победа! Наша!

Он готовил ужин, чаевничал и все слышал, как гуляет у Касмановых свадьба. Но уж не гудели более постылыми словами громкоговорители. Общество, не стесняя себя, пело что-то знакомое и родное:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит —

То мое сердечко стонет,

Как осенний лист дрожит…

Вскоре он, однако, совсем перестал прислушиваться. Пережитое, — по преимуществу из давешнего сонного видения, — обрушилось на него таким собранием мыслей и раздумий, что сердце зашлось болью, а душа — тягостным томлением. И во сне не было ему покоя: он метался в постели и что-то вскрикивал, так что приткнувшийся в ногах Калач то и дело вздрагивал и тревожно поводил из стороны в сторону треугольниками ушей…

Под утро Иван Васильевич проснулся и прошептал в сторону невидимого в темноте портрета Анастасии Романовны: "Я сумею, не смотри, что выстарился. Сдюжу. Ты подумай-ка только: каково в мои-то годы, да под вопросом жить?"

Апрель 2004 г.

Шапырдык

(рассказ)

Заплати долги твои, а что останется,

тем будешь жить с сыновьями твоими

(4 Цар. 4, 7)

Ночью Семену Никифоровичу приснилась больница в окрестностях Кизыл-Кая и давно забытое, заплывшее бараньем жиром, лицо врача Расима Газанфаровича. Тот самый, тридцатилетней давности, ужас опять обездвижил, пришпилил к постели, и Семен Никифорович лишь безпомощно наблюдал, как раздутый, словно одетый в желтый скафандр, Расим Газанфарович не спеша мыл в пиале с чаем любимый скальпель, нацеливая свои щелевидные глазные амбразуры на его, Семена Никифоровича, беззащитный живот…

Семен Никифорович наверное вскрикнул, потому как рядом заворчала  спросонья жена:

— Спи, чего расшумелся?

— Да приснилось невесть что, — прошептал Семен Никифорович, — Представляешь…

— Потом, — раздраженно оборвала жена, — утром расскажешь, спи.

Заснуть Семену Никифоровичу не удалось. Он ворочался, кряхтел, пытаясь припомнить как зовут врача, к которому сегодня идти на прием. "Да нет же, нет! — мысленно отмахивался он от страшных предположений. — Откуда он здесь? Столько лет уж прошло. Он, поди, Туркменбаши лечит… Ну да, будет Туркменбаши у такого пользоваться. Такого!". Наплывали недобрые воспоминания молодых лет. Жуткие воспоминания… Середина семидесятых… Туркмения... на пропыленной центральной площади забытого Богом Кизыл-Кая большой портрет вождя-основоположника с тюбетейкой в руке и хитрым туркменским прищуром в бородку… стройотряд… жара… тупые морды овец… пропахший красным перцем гарын из вяленой баранины… синие мухи… Наконец нестерпимая боль в животе… больница на две палаты, полупустая — в ней лишь два аксакала, высохшие как год не евшие дромедары[1], молчаливые до немоты, до подозрения в ампутации языков…

— Ничего, у нас теперь врач, настоящий с дипломом, — успокаивала пожилая медсестра тетя Паша, — Расим Газанфарович, неделю как приехал. А раньше совсем беда была. Никто в больницу не шел, разве что в Красноводск. Аппендицит-то твой ему удалить — что барана зарезать. Чепухенция.

Тетя Паша русская, в начале пятидесятых агитветрами занесло ее сюда аж с брянщины. Был и почти что муж, но накануне свадьбы, подчинившись призывно-завораживающему зову верблюдов, откочевал куда-то в пустыню. Она осталась. Теперь вот при больнице. А Расим Газанфарович… Ох уж этот Расим Газанфарович — молодой, но уже толстый как тюлень. Хотя, какой тут тюлень? Скорее — откормленный на кокмач баран.

Расим Газанфарович ощупывал у больного живот, цокал языком, и, утирая набегающий на глаза густой, как бульон догрома-чорба, пот, пялился в книгу. Учебник? От коликов, но еще более от дурных предчувствий, Семен испуганно сжимался, представляя какая она, смерть, в неполных двадцать годков? Расим Газанфарович напрягал мозги, говорил что-то по-туркменски, потом по-русски, но тоже непонятно. И Семен думал: о том, что не оставил завещания (впрочем в его-то годы? кому и что?) и еще о том, за сколько мог этот молодой туркменский эскулап купить себе диплом? Расим Газанфарович стиснул в кулаке висящий на груди в распахе халата треугольный амулет, так что пальцы побелели и наконец что-то решил. "Носящий дагдан[2] не споткнется, — пробормотал на вполне внятном русском, — а споткнется — не упадет". Он отдал тете Паши распоряжение — по-русски, но опять невразумительно. Однако Семен понял и без слов: будет резать! Уже на операционном столе он вспомнил анекдот про Маресьева, — как прыгали вокруг того врачи и пели "давайте, давайте отрежем ему ноги!", — вспомнил и чуть не заплакал. "Не надо", — прошептал почти беззвучно, но осекся, поймав на себе задумчивые взгляды двух молчаливых аксакалов, невесть зачем припершихся в операционную. Расим Газанфарович видно в силу обычаев не смел их вытурить. "А может они будут ассистировать?" — опять ужаснулся Семен. Но те стояли вполне безучастно, рассматривая теперь как старательно моет руки Расим Газанфарович. Тот уже сменил ватный халат на медицинский и полосатую тюбетейку — на белоснежную, как видно тоже медицинскую. А руки мыл долго. В ведре, из которого поливала тетя Паша, вода уже кончалась, а он все тер и тер ладошку о ладошку… И вдруг плюнул, истерично, как бешеный верблюд, что-то заорал, оттолкнул тетю Пашу и кинулся к телефону. Нервно, срываясь пальцем с диска, набирал номер, долго, то на просительных тонах, то срываясь на крик, что-то объяснял невидимому собеседнику и все время кивал в сторону Семена, безумно уставшего от ожидания и боли… Наконец Расим Газанфарович выдохся, обмяк и, выслушав напоследок наверное что-то весьма нелицеприятное, кажется еще больше пожелтел лицом. Опустил трубку и безучастно махнул рукой: ладно, мол. Тетя Паша засуетилась, раскладывая на столике хирургический инструментарий, а Семен приготовился к самому худшему…

Поздно вечером, когда отошла местная заморозка, Семена крючило от жуткой боли: успокоительные уколы совсем не помогали. Тетя Паша сидела у постели сложив на коленях натруженные извитые синими венами руки. Говорила спокойно и мерно, словно убаюкивала:

— Завтра жарко будет, вон лягушки в арыках не угомонятся никак. В рубашке ты родился, вовремя Расим Газанфарович флегмонозу твою удалил, еще бы чуть-чуть… А осень-то у нас нынче урожайная выйдет, виноград-то, посмотри, как блестит… Ничего, дело молодое, через три дня вставать начнешь, еще и дыньки нашей поешь… И Расима Газанфаровича с удачным почином, а то боялся — практикант, мол. Все получилось, это ж — как барана резать. Вот обгуркается, глядишь, и у нас останется. Точно останется, да и как же мы без врача?

Между вспышками боли, которые раскаленными точками промеж коротеньких успокоительных тире проскакивали через перекопанную хирургическим железом внутренность, Семен неловко ворочал грузными мыслями: "Без диплома… у, зараза… совсем зарезал… убью..."

Утром пришел Расим Газанфарович, долго желтел над кроватью, жмурился и самодовольно улыбался: "хорош урус": Спрашивал что-то про живот и самочувствие, но Семен больше молчал и презрительным взглядом отталкивал от себя эту масленичную гору в полосатой тюбетейке…

"Чуть не сдох под ножом мясника", — думал Семен, ковыляя в уборную. Эта мысль доводила его до отчаяния, заставляла снова и снова возвращаться на операционный стол и переживать все заново. "Хватит, живой ведь!" — гнал он от себя дурь, но куда там? Лишь тетя Паша грела и успокаивала своим присутствием. Кутала зачем-то в большой пестрый платок.

— Это мой шапырдык, — объяснила, — перед свадьбой жених мне подарил, в нем особая сила.

Семен дулся, чувствовал как лопаются внутри дурные пузыри и обдают мозги брызгами ядовитых слов; переполнялся ими и наконец не выдержал:

— Зачем врала, что с дипломом? Как же так? Пришел толстый человек без всякого диплома, взял нож и стал резать, меня живого резать? А ели бы я умер?

— Так ведь не умер, — вздохнула тетя Паша, — а как не стал бы резать, то кто знает? До Красноводска куда ж тебе дотерпеть? У нас и машины-то нет, райком забрал. А диплом может быть у него и есть. Я ведь откуда могу знать, простая баба? Какой-то временный точно есть, а потом и настоящий дадут, как учебу закончит.

— Временный! — передразнил Семен. — Убиваете людей. Вот в суд на вас подам.

Тетя Паша покачала головой и оправила лежащий у него на плечах платок.

— Ты шапырдык-то мой не снимай, он большой целебной силы. Возьми его насовсем, в подарок — память тебе будет и здоровье…

Через неделю Семен выписался и уехал домой, оставив в Кизыл-Кая пропыленный, умученный жарой и приторно-сладким дынным соком, стройотряд. Уехал, наперед наказав себе никогда более не вспоминать ни о медицинской тюбетейке желтого эскулапа, ни о своем разверзнутом испуганном чреве, ни о молчаливых аксакалах, читавших ночами ломкие от ветхости страницы таинственного манускрипта "Муигнил мюрт"[3]…

Утром жена успокоила:

— Да какой там Расим Газанфарович? Я ж тебе сто раз говорила: Афер Абдулраззар-Оглы, мануальный терапевт из Москвы. Самый известный костоправ. Все хвори у людей от позвоночника. Вот выправит тебе позвонки, разом помолодеешь. Да и в твоем ли возрасте врачей бояться? Болезней надо бояться, а не врачей.

— А диплом у него есть? — пытался выяснить Семен Никифорович. — Спросить бы надо.

— А вот и спроси! — жена уперла руки в бока и зло сверкнула глазами. — Спроси! Разом вылетишь. Будет тебе от ворот поворот. Разве ж можно из Москвы, да без диплома?

— Надо бы все ж поточней узнать, а то кто их знает? — пробурчал себе под нос Семен Никифорович. Он вздернул вверх плечи, пытаясь разобрать жив ли еще засевший в спине застарелый остеохондроз, но тот затаился и даже не пикнул, наверное заметив промелькнувшую в голове Семена Никифоровича грозную тень скальпеля Расима Газанфаровича…

Собирался долго. Старательно расправлял складки на рубашке, сбивал пылинки с пиджака, попытался было упросить жену закрепить на рукаве ослабевшую пуговицу. Жена сердито фыркнула и поднесла к самым его глазам будильник:

— Дуй, а то опоздаешь.

— Ладно, — он как курица согласно клюнул носом и зашаркал ногами в прихожей.

У подъезда окликнули:

— Погодь, Семен…

Семен Никифорович, хотя и заселился в этот многоквартирный дом лет десять назад, знал всего лишь несколько человек — с ними и здоровался. А сотни остальных день за днем, месяц за месяцем безликими равнодушными тенями проскальзывали мимо, не имея желания хоть как-то прорасти в его жизнь. Впрочем, последнее было и его главным желанием… Семен Никифорович недовольно крякнул и обернулся. Сосед Аркадий, — из тех немногих, — шагнул от скамейки. Как всегда понурый, в надвинутой на глаза кепке, обвисшей вниз сосульками редких волос, он смотрел себе под ноги.

— Я к тебе домой собрался, — промямлил, — червонец до получки одолжи? На хлеб.

Это продолжалось уже целую вечность: Аркадий занимал до получки, отдавал, а назавтра приходил опять, и Семен Никифорович, лишь сутки обладавший своим законным червонцем, снова расставался с ним на месяц. Все это стало привычным ритуалом. Семен Никифорович опасался лишь одного: как бы однажды сосед не попросил больше. Сегодня было как обычно, только вот сам Семен Никифорович выскочил из привычного лада. Ах, Расим Газанфарович…

— Ко мне домой? — сердито процедил Семен Никифорович, — Да? А меня нет. Ушел я, ко врачам. Потом заходи.

— А? — Аркадий непонимающе застыл, рассматривая квадратный метр под ногами. — Когда зайти?

— Никогда, надоел, — отрезал вдруг Семен Никифорович и быстро метнулся прочь.

— Когда… — донеслось ему в спину, но Семен Никифорович уже сворачивал за угол дома и более ничего не услышал…

Все образуется, — успокаивал он себя дорогой, — скорей бы только закончить дело и амба. Скорей бы… Но автобус, даром что «Мерседес», тащился еле-еле. Словно в насмешку в салоне гремела безконечная как лента Мебиуса песня: «Нас не догонят, нас не догонят…». Однако, догоняли все кому не лень. Семен Никифорович ерзал на пластмассовом сиденье и посматривал в окно на пролетающие вперед машины. Даже раздолбанный «Запорожец», растопырив карманы, уверенно пропыхтел на обгон, оставив после себя насмешливое облако черного дыма. А иномарки? Эти мелькали мимо как молнии. Иномарки… Семен Никифорович припомнил, как пару, примерно, лет назад младшая дочка Света вдруг огорошила.

— Знаешь папа, — сказала важно, оглядывая себя в маленькое зеркальце, — я теперь в школу на белом «Мерседесе» езжу, как белый человек.

У Семена Никифоровича похолодело в груди, сердце чуть не оборвалось. Разом нарисовалась в голове отвратительная картинка, как некто толстый, с напомаженной прической и золотыми перстнями сажает в свой импортный драндулет его Светку-конфетку.

— Да ты… — задохнулся Семен Никифорович, — да я тебя…

Дочка, глядя как тянется отец к затянутому ремнем поясу, отступила на шаг:

— Ты что, отец, шуток не понимаешь? Сейчас все на белых «мерсах» катаются. Все, кому не лень. И семнадцатый маршрут, и тройка, и четырнадцатый…

Тут только дошло до Семена Никифоровича: автобусы это, будь они не ладны. Это они — «Мерседесы» и все белые, как на подбор: недавно нагнали их в город целый табун.

— Ай, да, ну, тебя, — махнул он рукой, — своего, поди, уж скоро ничего не останется, хлеб с молоком из Турции будем завозить.

Автобус меж тем остановился. «Магазин Маяк», — низким барионом вмешался в текст безконечной песни водитель. Со вздохом распахнулись стеклянные двери, в салон вскарабкалась бабуля с костыльком и какой-то подвыпивший мужик в спортивном костюме образца середины шестидесятых.

— Ваши документы на проезд? – надвинулась на него кондуктор.

— Сей момент, – охотно откликнулся мужичек и вывернул единственный карман вылинявших спортивных трико. Семен Никифорович машинально подметил, что наружу не выпало ни крошки, не единой даже самой наималейшей дрянинки, которые неизбежно заводятся в каждом кармане, если, конечно, не опорожнять их по нескольку раз на дню. Мужичек тщательно ощупывал вывороченный мешочек кармана и дурашливо пожимал плечами:

— Было, было. Сей момент.

— Гражданин, предъявляйте! – напирала кондуктор.

— Сейчас, уже скоро, — опять пообещал мужичек.

Эти его последние слова… нет, сам этот голос, показался Семену Никифоровичу необыкновенно знакомым. В груди захолодело, а в голове автоматом сработала бормашина памяти; застрекотала, рассверливая утоптанные жизнью и забытые пласты времени… Семен Никифорович вспомнил, узнал… и это, надо сказать, стало еще одним неприятным сюрпризом сегодняшнего дня. Мысленно он примерил на дурашливого мужичка клетчатый пиджак с кожаными латками на локтях. Ну, конечно, он — Володька, инженер технолог из их БТИ. Но в каком же виде! Семен Никифорович испугался, что вот сейчас придется признаться к Володьке, поздороваться, что-то сказать. Только как? Стыдно! Что люди подумают? Он отвернулся к окну, пытаясь припомнить сколько они не виделись. Лет десять, поди, или поболее того?

Володька меж тем вытворял невесть что. Он вдруг встал на четвереньки и вскинул по козлиному ноги вверх.

— Гражданин, — опешила кондуктор, — вы что делаете? Поднимитесь. Не хотите платить –  выходите.

— Эх, жисть козлячья, — заблеял Володька, —  по мне, что на ногах, что на башке прыгать. Граждане, подайте инвалиду второй группы, жертве тоталитарного режима. Червонец на лекарство.

— Залил зенки, змей, — заквохтала бабка, взмахнула костыльком и стукнула по полу, — алкаши, людям прохода не даете!

Кондуктор закричала водителю, чтоб остановился, пассажиры зашумели, бабка вспомнила про милицию и еще пуще замельтешила в воздухе своим костыльком. А Семен Никифорович, желая стать совсем невидимым, прижался лбом к стеклу. Он тоже кое-что вспомнил… Конец восьмидесятых. Их институт тогда затрещал по всем швам и начал заваливаться набок. Народ с непривычки перепугался, а потом засуетился и намылился разбегаться кто куда. И ведь понадобился ему этот злополучный червонец — красный, нынче уже подзабытый, тот самый, что с профилем[4]. Помнится, Володька расставался с ним неохотно.

— Когда отдашь? — спросил испытующе заглядывая в глаза.

— Да сто раз еще увидимся, — пообещал Семен Никифорович, — недельку подождешь?

— Недельку — да, — Володька на прощание протянул руку, — позвонишь.

Но Семен Никифорович не позвонил — ни через неделю, ни через месяц. С деньгами было худо, и он все откладывал. Позже подумал, что уж слишком много времени прошло. "Встречу — отдам", — успокаивал себя. Но не встретил, а потом вроде как и вовсе забыл. Ан нет, оказывается помнил: где-то в подспудной памятной глубине краснел тот давний червонец краской стыда будущей встречи — сегодняшней! Стоило лишь увидеть Володьку, и все разворошилось. Стыд ожег щеки снаружи и мозг изнутри. Семен Никифорович  раз-другой ударился лбом о стекло. "Сейчас он попросит отдать, — подумал с ужасом, — и будет прав. При всех скажет, мол, отдавай червонец, негодяй! Может не заметил? Да нет, заметил. Иначе зачем про червонец сказал? А я еще и Аркадию давеча отказал. Вот ведь сволочь…". Семен Никифорович еще сильнее и звонче боднул стекло. Звук привлек внимание.

— Гражданин, вам плохо? — спросил сидящий сзади пожилой мужчина.

— Что? — испуганным шепотом отозвался Семен Никифорович. — Нет, нет, все нормально.

Автобус меж тем остановился. Водитель вышел из кабины в салон и вместе с кондуктором взялся вытуривать Володьку на улицу. Тот огрызался и медленно на четвереньках пятился к выходу. Водитель, высоко вздымая грудь, набирал воздух, словно вот-вот собирался запеть, но не пел; двигая в сторону Володьки руками, он драматическим баритоном выдыхал каждый раз по два слова: "Поше-е-л, поше-е-л!".  Похоже, баритон его был не вполне певческого свойства.

— Всего червонец, на лекарство! — хрипел Володька. — Что, пожалели, оглоеды?

— Вот пьянь! Сам оглоед, — сердито кудахтала бабка и все норовила сунуть Володьке костыликом в лицо. — Это из-за вас, антихристов, воду отключают честным людям. Вы не платите, а нам морду не умыть! В подъездах гадите, всю страну разворовали!

— Меня самого разворовали! — тявкнул Володька. — А ты, карга старая, своим алкоголикам дома мозги вправляй! Меня не трожь!

Он, как видно, угодил в самую что ни на есть цель — за самое больное клацнул зубами старушку. Та охнула, выронила костылик и схватилась за грудь.

— Убивают! — хрипнула. — Помогите!

— Ща-а-ас! — пробаритонил водитель и, изловчившись, пнул Володьку ногой в плечо. Тот, взвизгнув, покатился на улицу. В этом позорном падении он успел зыркнуть глазами в салон и поймать взгляд как раз повернувшегося от окна Семена Никифоровича — на одно мгновение, прежде чем грохнуться на асфальт. Но и силы этого мгновения хватило, чтобы сдернуть Семена Никифоровича с места.

— За чем же вы так? — закричал он, ухватив водителя за руку. — Ведь человек!

— Поше-е-л! — вырываясь, истерично дернул плечом водитель. Похоже, он решил, что Володька сумел проскочить в автобус и напал сзади: — В чем дело? — Он резко обернулся и оторопело уставился на Семена Никифоровича.

Тот опустил руку и пожал плечами:

— Зачем вы так грубо с человеком?

— А ка-а-к? — водитель широко вздохнул, но, не сумев сразу выдохнуть, поперхнулся, от натуги покраснел, и глаза его полезли выпячиваться из орбит наружу. Он начал судорожно дирижировать рукой, словно подгонял невидимый оркестр от адажио к аллегро.

— У этого пассажира проездной, — неизвестно для чего сообщила всем кондуктор. Но водителю от этих слов почему-то полегчало, и он стал медленно выпускать воздух...

— Ай-яй-яй! Как вам не стыдно, нехорошо потакать тунеядцам! — подала голос бабка и, кивнув на Семена Никифоровича, усмехнулась: — Небось деткам своим лишнюю карамельку не купит, а пьяницам ларечным — нате вам, пожалуйста! Все вы одним миром мазаны…

Семен Никифорович опустил глаза и обнаружил в своей собственной руке десятку: как видно достал не помня себя. Смутившись, он попытался незаметно замять ее в кулак. Но уж и кондуктор разглядела.

— Действительно, гражданин, зачем? — присоединилась она к вопросу старухи и непонимающе развела руками.

Водитель окинул презрительным взглядом Семена Никифоровича, потом посмотрел на улицу — на шевелящегося там нелепой кучей Володьку,  раздраженно плюнул на пол и отправился в кабину.

На минуту в салоне установилось молчание. Семен Никифорович незамедлил воспользоваться этим, шагнул спиной назад и тяжело плюхнулся на свое место. На него накатило туманом, непроницаемо-ядовитым, в глубине которого завертелось-замаячило щенячье Володькино тявканье: " Меня самого разворовали…". "Ты и разворовал! — рубануло Семена Никифоровича откуда-то из глубины. — Совести нет! Отдал бы червонец, может быть и не погиб человек, не выпал весь в осадок". "Абсурд", — отпарировал было Семен Никифорович, но вдруг понял, что окончательно раздавлен и нет ему никакого оправдания…

Водитель резко рванул автобус, потом осадил, так что в салоне все всколыхнулось и дернулось туда-сюда. Бабка вмиг позеленела от злости (Володька был тут же забыт) и аллюром с места взялась перемывать косточки всему шоферскому племени, бойко потрясая боевым костыльком, однако, нет-нет, бдительно поглядывала и на Семена Никифоровича, не выпуская того совсем из поля зрения: мол, кто его знает — человек подозрительный…

Водитель решил повредничать и врубил радио на всю мощь, причем совсем перестал объявлять остановки. Старуха сразу заметила и пригрозила завтра же сообщить куда следует. Достало бы времени, она наверняка организовала бы сбор подписей, но тут ей приспело выходить. Уже опустившись на первую ступеньку, она сунула свой костылик назад и ловко, — мол, знай наших! — поразила ногу кондуктора. Та испуганно ойкнула, а с улицы донеслось:

— Завтра ждите! Я так не оставлю! Я вас…

Через остановку сошел и сам Семен Никифорович. В голове его какие-то неведомые существа барабанили молотками, а перед глазами все стоял Володька…

Семен Никифорович забылся и представил, как отдает Володьке червонец, расплачивается за него с кондуктором и сажает рядом с собой, расспрашивает,  думает как помочь… И совсем уже не стыдно, напротив — легко… И совесть отпускает: давно бы так…

Тут рассеянный взгляд Семена Никифоровича задержался на лотке с мороженным. Он явственно ощутил его холодную сладость и возвратился к реальности. Нет! Ничего этого не было! Ничего… Опять застучали в голове немилосердные молотки, сердце защемило, готовое вот-вот разорваться…

До библиотеки, где почему-то и пользовал народ заезжий мануальный терапевт, Семен Никифорович продвигался словно сквозь непроницаемый матовый коридор; по сторонам он ничего не замечал, и лишь какие-то колючие, жалящие его картинки из прошлого кружили вокруг…  Были там и Володька, и Аркадий, и… Расим Газанфарович… "Ведь он спас тебя! А ты? — слова доброго не сказал. Ты и ему должен!", — безжалостно дубасил по больному внутриутробный ментор. "И ему?" — еще более испугался Семен Никифорович. Он попытался нащупать столь знакомый мешочек с обидами, но тот лопнул и утратил свое содержимое. "А ведь так и есть! — прихлопнул себя Семен Никифорович — словно наглухо заткнул над собой крышку в темной бочке. — И что же делать? Что?" — "Думай", — неопределенно посоветовал ментор. "О чем?" … Ответа не последовало, Семен Никифорович чувствовал лишь строгий, припирающий к стенке взгляд своего обличителя, пронзающий все его внутреннее пространство аж до глубин самых темных подвалов. Мысль порхала, ища упокоительного шестка, но не находила. "Платок, шапырдык", — вспомнил Семен Никифорович и попытался воспроизвести в памяти его пестрый узор. В перламутровом полумраке обрисовалось улыбающееся лицо тети Пашы; в ее руках мягкими волнами колыхалось пестрое озеро — тот самый дареный шапырдык. "Вот и пригодилась тебе его целебная сила", — прошептала тетя Паша, неуловимым движением набросила платок Семену Никифоровичу на плечи… и исчезла, рассеяв матовые сумерки…

В библиотеку Семен Никифорович вошел довольно бодро. Перед началом целебного действа предстояло выслушать лекцию. Народу собралось скудно — человек десять. Смуглолицый москвич Афер Абдулраззар-Оглы оказался человеком высоким, худым с эйнштейновской, включая лысину, шевелюрой — ни малейшего сходства с Расимом Газанфаровичем. Впрочем, сейчас Семена Никифоровича это уже не волновало; сейчас он готов был взойти на любой эшафот и склониться там в благодарном поклоне. "А чего мне еще? — думал. — Чего я еще достоин? Мне это как искупление, как возвращение хотя бы части долга… Володьке, тете Паше, Расиму Газанфаровичу, жене… многим…" Поток этих "многих" расширялся, грозя увлечь за собой чуть ли не всех. Семен Никифорович попытался как-то сузить, ограничить порыв своей мысли, но… не смог. "А ведь действительно всем, — ужаснулся он, — хоть чем-то… малостью какой… тем, что свет не погасили, воду не отключили, хлеб вырастили… тем, что просто есть они… всем".

Мануальный врач, между тем, выразив недовольство несознательностью горожан, взялся объяснять достоинства и преимущества свой научно-медицинской дисциплины.

— Актуальность мануальной терапии, — утверждал он, мерно расхаживая по проходу меж столами, — связана с тем, что современные неврология и ортопедия потерпели “фиаско” в лечении тяжелых компрессионно-корешковых и компрессионно-сосудистых заболеваниях позвоночника…

Семен Никифорович слушал рассеянно: свое сейчас было важнее. "Ну, всем не всем, а Аркашке дам десятку без возврату, — мысленно загибал он пальцы, — Володьку найду. Найду! И ему… Что ему? — Семен Никифорович замялся, понимая, что тут червонцем не отмахнешься. — Я ведь жизнь человеку испортил. Надо что-то для него придумать…" Но не придумывалось. Не отдавать же, в самом деле, отложенные дочке на свадьбу деньги?..

— Почти каждый человек в жизни испытывал те или иные симптомы, связанные с позвоночником, — продолжал просвещать аудиторию Афер Абдулраззар-Оглы, — но связывал их то с миозитом, то с отложением солей. Далее появилась целая когорта костоправов, “детей лейтенанта Шмидта”, которые за различную плату, на ощупь, без рентгена, часто не в медицинском учреждении — на дому или в деревне, вправляли несчастным людям выпавший позвонок, подтверждая это движениями и хрустом в позвоночнике…

Семен Никифорович посмотрел на заполненные книгами библиотечные стеллажи и вспомнил о своем давешнем желании проверить у  терапевта диплом, но тут же пресек эту крамольную мысль: "Опять за старое? Лучше уж вовсе не слушать… Да, а свадьбу можно и попроще справить, без излишеств…". Он вновь погрузился в расчеты и услышал лишь самый конец лекции:

— Однако процесс фибротизации диска не дело одного сеанса, лечение курсовое, продолжается от года до пяти лет — альтернатива операция и далее инвалидность. Что касается медикаментозного лечения, то оно носит в данном случае вспомогательный характер. Такс, а теперь переходим к практической части, — Афер Абдулраззар-Оглы пригласил первого пациента пройти в кабинет директора.

Во время сеанса в позвоночнике у Семена Никифоровича двигалось и хрустело, но он улыбался, представляя, что это баритонистый водитель безжалостно трамбует его в пол автобуса — его, а не Володьку… И поделом!

Дома Семен Никифорович вел себя странно: что-то бормотал, глупо улыбался, а то вдруг хмурился и загибал пальцы. Жена, сочтя это последствиями медицинских процедур, не тревожила…

За ужином Семен Никифорович неожиданно спросил:

— Послушай, Дусь, а ведь свадьбу Свете можно и дома справить. Зачем в кафе? Вдвое сэкономим. И машину стиральную можно сразу не покупать. Со временем сами обживутся.

— А куда ж ты деньги хочешь? — настороженно поинтересовалась она, не понимая к чему клонит супруг. — В путешествие их отправить? Так это…

— Да нет! — нетерпеливо перебил Семен Никифорович. — Долг мне надо отдать. Дело чести.

Жена, открыв рот, впала в оторопь и  закаменела. Ей припомнился давешний фильм "Карты, деньги, два ствола". В голове, по змеиному изгибаясь, завертелись пугающие, одна другой страшнее, мысли: "Мафия? Проигрался? Наехали, прижали к стене? Грозят убить? Похитить? Требуют выкуп?"

— От Игнатовых мы тарелки брали в твои именины, — живо продолжал Семен Никифорович, — не отдали ведь до сих пор. Надо отдать и отблагодарить чем. Да, Борис Борисович в прошлом году мне рулон линолеума подвозил, я обещал с ремонтом ему помочь. Не помог. Надо позвонить и договориться, когда мне приходить. А ты, помнится, у Егоровны утюг дважды брала, когда наш сгорел? Узнай, не надо ли ей чего? Может обои поклеить?

Жена вдруг побелела и прикрыла рот ладошкой.

— Сема, — сдавленным голосом прошептала она, — тебе врач что сказал? Что? Ты не верь! У него и диплома-то, поди, нет! Я тебя к другим сведу. Мало что наболтает? Самозванец…

— Врач? — непонимающе переспросил Семен Никифорович. — Да ничего он мне не говорил. Я его попросил привет передать Расиму Газанфаровичу, поклониться, поблагодарить от моего имени, ну и извиниться, конечно. А он сказал, что не знает такого и Кизыл-Кая не знает, и в Туркмении никогда не бывал. Как это не бывал? Какой же он тогда Оглы?

— Ты не таись, Сема, — ласково-ласково попросила жена и украдкой утерла слезу, — выговорись, легче станет. И не бойся, сейчас лекарства, знаешь какие?

— Да, про лекарства! — Семен Никифорович хлопнул себя по лбу. — Фаине Кузьминичне от печени надо купить. Она, ты говорила, жалуется, что дорогие очень лекарства, а денег нет. Мы и купим.

— Какая Фаина Кузьминична? — раздраженно отмахнулась жена. — Она мне седьмая вода на киселе. Чего это вдруг нам на нее деньги тратить? Ты успокойся, Семочка! Я завтра договорюсь, сразу же и пойдем. А сейчас давай спать. Я тебя уложу…

Не привыкший к ласке Семен Никифорович покорился и отправился в спальню. Но и в постели, загибая пальцы, поминал про себя Аркашу, Володю и еще каких-то оставленных в прошлом и давно забытых людей…

— Спи, мой хороший, — поглаживала его по голове жена.

Сладкая истома овладела Семеном Никифоровичем, он впал в дрему и расслабленно подумал: "А к чему суетиться? Прожил почти пять десятков лет — и ничего. Пусть оно все идет своим чередом. Метаться, искать, отдавать — глупость какая-то. Зачем?" Он медленно, как в болото, погружался в сон и даже видел над собой бурую ряску с пестрым узором, так похожую на… Он вдруг дернулся и резко вскочил с постели, до смерти испугав уж было успокоившуюся жену.

— Где шапырдык? Где мой шапырдык?

— Чего? Чего тебе опять? — недовольно спросила жена Она продолжала сидеть на краешке постели и нервно теребила полу халата.

— Где, говорю, мой студенческий чемодан? — Семен Никифорович напряженным взглядом обводил комнату. — Помнишь? Коричневый, со сломанным замком.

— В прихожей на антресолях, — жена встала, — ты не волнуйся. Зачем он тебе?

— Не мне, Светлане нашей… — Семен Никифорович схватил стул и кинулся в прихожую. Чемодан лежал себе под грудой коробок с обувью. Потревоженная пыльная шуба едким облаком выметнулась наружу и растеклась по квартире настырным запахом нафталина. Стоявшая рядом жена чихнула и закрыла лицо руками. Но Семен Никифорович, казалось, не чувствовал. Он уже доставал из чемодана ненужные старые вещи, оставленные, как водится, по необъяснимым скопидомским мотивам. На дне — слава Богу, цел! — пестрел тот самый платок — шапырдык. Семен Никифорович принял его в руки и бережно прижал к груди.

— Ну вот, — сказал успокоительно, — теперь все будет хорошо!

— Что будет хорошо, — жена округлила глаза. — Это что, для Светки? Зачем ей это старье?

Семен Никифорович, баюкая платок у сердца, медленно двинулся в спальню.

— Это мой ей подарок, — он задумался, подыскивая подходящие, самые убедительные для объяснения слова, — понимаешь, это очень важно — подарить кому-нибудь шапырдык, иначе как жить?.. — Он более не нашел слов и замолк.

— Может скорую вызвать, Сема? — жена в растерянности взялась за телефонную трубку.

— Не надо! — уже из спальни отозвался Семен Никифорович. — Не надо никого вызывать. Просто отдам ей в подарок, чтоб помнила…

Псков, декабрь, 2002

Решето

(рассказ)

Из сердца человеческого исходят злые помыслы,

прелюбодеяния…  кражи… злоба… гордость… безумство…

(Мк. 7, 21-22)

С рассветом за окном дома старика Филиппыча зашумело воронье. Крупные черные птицы носились над грядками с пожелтевшим укропом и луком, задевали крыльями кусты смородины, заляпанные темными гроздями по сию пору неубранных ягод, и непрерывно клокотали, плотно заполняя пространство гортанными “кар-кар”. Своими большими  клювами они словно скребли по прозрачному стеклу порассветного неба, исчеркивая его письменами извечного мистического ужаса, таящегося где-то за гранью бытия. Давящее ощущение беды, как невидимое глазу ядовитое облако, расползалось отсюда к ближайшим домам и далее по всей деревне, проникая сквозь запертые двери и окна прямо в постели не пробудившихся еще поселян, и заставляя их поеживаться от невыразимых безсознательных страхов. “Свят, Свят, Свят…”, — крестилась на самом краю деревни испуганная до смерти Аполинария Петровна, вырванная непонятной жуткой силой из крепкого утреннего сна. А на другом конце так же испуганно замер в своей постели псаломщик Петруня, натянув одеяло по самые глаза и чуть слышно вышептывая привычную спасительную молитовку: “Господи, помилуй, Господи помилуй…”. Кто-то, изнуренный до оторопи непосильным трудом, быть может и не проснулся, упрямо вычерпывая ложкой затуманенного сознания последние капельки сна, но и таковых тревога все равно достала, ледяным дыханием коснулась некой сердечной глубины и оставила там студеный морозный след, который отзовется утром острой болью в груди или хотя бы вспышкой непонятной, разрывающей душу надвое, тоски…

Сам же Филиппыч неподвижно сидел у окна, сидел давно, быть может, что и с самого вечера. Ложился ли?  Уж и не вспомнить… Впрочем, это мало его волновало. День, ночь, сон, явь — все это давно стало одинаково безрадостным, серо-монотонным; все это отдалилось и с трудом теперь пробивалось к нему сквозь коросту старческих немощей, безпрестанных покалываний, поламываний и поскрипываний, расшатывающих и без того усталый и немощный строй его мыслей.  И сейчас шумно кипящая за окном черная воронья туча безпокоила его не слишком сильно. Хотя… Хотя, нет… Дыхание изменилось, став более частым и боль в подреберье пронзала чуть сильнее, чем прежде; крутящиеся перед глазами мушки поярчали, и совсем перестал видеться сломанный журавль над колодцем, так похожий на бином Ньютона. Еще он чувствовал, что воздух словно наполнился жесткой металлической пылью и зло царапал бронхи и легкие. Зло царапал… Филиппыч зацепился за это, последнее. Да-да, именно так — зло. Его пронзила догадка, и он задышал еще чаще. Недаром вороны всегда считались предвестниками беды. Что-то должно случиться! Что-то страшное. Или уже?.. Филиппыч не боялся за себя. Что ему старику? Отбоялся свое. Молодость, как говорят в народе, не грех, а старость не смех; от старости могила лечит.  Боялся он за других, сам точно и не зная за кого. Может пожар или опять, не дай Бог, война? Хотя война-то давно идет, не такая, конечно, как та, на которой довелось побывать ему, но тоже кровавая и алчная до молодых жизней. Опять же взрывы, как там их, бишь?.. Теракты. Филиппыч стал вслушиваться в резкий вороний гомон, словно пытаясь различить в нем нечто такое, что откроет ему страшную тайну нашедшего и витающего вокруг зла. От напряжения обострилось зрение, и он ясно увидел то, что прежде было скрыто катарактным туманом: зеленую крону яблони, пронизанную темными толстыми жилами ветвей и густо вкрапленные в зелень листвы зеленые же кругляшки яблок; высохшую сливу, похожую на перепутанную связку интегралов, обернувшийся колодезным журавлем, бином Ньютона и… больше, увы, ничего — никаких откровений и догадок. Ему лишь почудилось, что он слышит шторм, гудение ветра и грохот падающих волн.  Но это, верно, обратный поток сознания, не ко времени притянул воз воспоминаний… После войны он жил в Мурманске, учил математике оторванных войной от школьных парт переростков, и шум моря то и дело врывался в открытые форточки… Он хорошо знал злой, рыкающий голос северного шторма, так же как и голоса корабельных сирен и тихий плач жен моряков, тайком крестящих море и горизонт, за которым где-то там у самого неба их мужья…   Да, все это он хорошо знал, но почему это выплыло сейчас? Воронье и море, море и воронье с ощущением неотвратимо надвигающейся беды? А в ногах, напротив, боль поутихла и можно было спокойно ими шевелить. Вот и разберись во всем этом…

Утром Филиппыч вышел за калитку и хрустнув суставами присел на маленькую скамеечку, лет уж десять верно поджидающую его каждое утро и никуда не спешащую. За низким заборчиком вспухал яркими георгинно-мальвовыми пятнами палисадник, похожий на заляпанный красно-фиолетовыми кляксами прямоугольник в тетради двоечника. Нет, скорее это была пятерашная контрольная по тригонометрии, которую, как подарок, преподносила ему живущая по соседству Зинаида, племянница его умерший семь лет назад жены. Ее же, Зинаиды, трудами возделывались и грядки в огороде. Да и где уж ему самому, немощному, сирому вдовцу?.. Цветочные запахи проникали внутрь и рождали головокружение — легкое, но приятное. А сидеть все равно было неудобно, поворачивайся хоть так, хоть этак — старость действительно совсем не радость. Одно было хорошо, что ему, как и этой самой скамеечке, спешить уже никуда не требовалось. Филиппыч принялся думать про море. Вспомнилось, как однажды в пятьдесят шестом, не вернулся в срок с боевого дежурства сторожевик “Быстрый”, а нутро не явился в школу сын старпома Колька Горохов, лучше всех успевающий по математике. Ни через день, ни через два он больше не вошел в свой класс; так же, как ни когда уже не вошел в порт и корабль его отца. “Вечная слава героям!” — так, кажется, называлась памятная доска в их школьном коридоре, заполненная снимками кораблей и моряков, погибших на войне и в боевые послевоенные будни. Заполнена она была плотно, но почему-то всегда находилось место для очередной фотокарточки... Колька Горохов уехал вместе с почерневшей от горя матерью в Кострому к ее престарелым родителям…

Филиппыч дивился себе, отчего это он вспоминает столь давние истории именно сегодня, в тихое августовское воскресенье, спустя, ажн, сорок четыре года? Ох уж этот обратный поток сознания…

— Здравствуйте, Семен Филиппович, — поздоровался незаметно оказавшийся рядом тридцатилетний бобыль Петруня, безсменный псаломщик в местном Рождественском храме.

—        Здравствуй, — отозвался Филиппыч и поинтересовался: — Тихо?

— Вроде как, — неопределенно ответил Петруня, — царя вот нынче канонизировать будут, собор в Москве собрался, будут решать. Наконец-то…

— А войны нет, не слыхать? Что-то сердце болит, не к беде ли какой?

— Нынче, что ни день — беда, — пожал плечами Петруня, — то в Чечне, то в Москве, то еще где. Время такое — одним словом, апока.., — Петруня сбился, пытаясь вспомнить как правильно сказать, почесал лоб и, махнув рукой, закончил: …липсить, как его, бишь. Антихрист, одним словом.

— Сегодня-то праздник какой есть? — зачем-то поинтересовался Филиппыч.

— Как же, — кивнул Петруня, — каждый раз праздник, на то и есть святцы. Сегодня священномученика Вениамина Петроградского, и заговенье на Успенский пост. Завтра — первый Спас, медовый. Вам тоже хорошо бы поговеть к причастию в аккурат к Преображению. Пост!

— Хорошо бы, — эхом отозвался Филиппыч и, помолчав немого, попросил: — Напомни, что за праздник завтрешний, когда мед будете святить, вроде и помнил раньше, а что-то подзабыл.

— Происхождение Честных Древ Креста Господня, — охотно взялся объяснять Петруня. — В Константинополе был порядок такой — выносить Древо Креста на улицы для их освящения и для отгнания болезней. До самого Успения народ кланялся Кресту. Еще в этот день наши воины победили язычников, а византийский царь — сарацинов, и были дивные знамения от святых икон. Вот и установили праздник. Святой князь Владимир крестил в этот день Русь, а на службе мед святят поэтому и медовый Спас. Так.

— Хорошо, — чуть кивнул Филиппыч и добавил: — Только бы войны не было. Только бы не было…

— Вестимо хорошо, побегу я, — заторопился Петруня, — надо лампады зажигать, кадило готовить. Не забудьте про говение, а то в деревне густо, а в храме пусто.

Сказав, Петруня шагнул прочь и исчез в катарактной дымке. Эх, старость не радость…

* * *

Наутро в понедельник медового Спаса Филиппыч опять сидел на заветной скамеечке. Но, насупротив вчерашнего, сегодня все было иначе. Будний день выволок свои текущие заботы, которые выливались шумом моторов то и дело ползущих мимо лесовозов. В иные дни из кабин кто-то выскакивал и просил пить. Филиппыч молча указывал на колодец за калиткой в глубине двора и слушал, как шоферня честит на чем свет стоит какого-то Карапетяна. Хозяина! “Был в районе начальником Симаков, потом Савельев, нешто армянина поставили?” —  сомневался поначалу Филиппыч, но позднее узнал, что Карапетян — это глава какой-то там фирмы, откупившей здешние леса и вывозящий деловую древесину за границу. “Этак и не останется ничего, — безпокоился Филиппыч, глядя на безконечные автомашины хорошо, видать, знавшего свое дело Карапетяна, — куда там на верху смотрят, чай ослепли?” Но шли недели месяцы, а все оставалось по-прежнему.

И сегодня Филиппыч смотрел, как очередной зеленый “Урал” с красными полустертыми звездами на дверках, натужно рыча и выхаркивая черный вонючий дым, тащил на своем горбу огромную связку длинных сосновых стволов. Филиппыч чувствовал, что деревьям не нравится лежать вот так унизительно в плотную прижавшись друг к дружке. Сквозь катарактную завесу ему казалось, что они извиваются, пытаясь вырваться и ускользнуть обратно в лес, но стальные кандалы тросов не пускают… “Подождите… немного…”, — шептал им Филиппыч, но они не слышали и продолжали свою отчаянную борьбу…  Вот уже исчезала в туманной дымке кабина, туда же тянулись и верхушки стволов. Они исчезали и словно растворялись в гигантском воздушном стакане, превращаясь в сухую взвесь мелких частиц материи…  А потом в дело вступал ветер. Он тугой, упругой струей  обрушивал в лицо Филиппычу эту песчано-пылевую массу и Филиппыч явственно ощущал, как стремительно несется сквозь него, словно через некое решето, поток частиц, только что еще бывших огромным груженым под завязку лесовозом; как вихрем проносится он сквозь крупные ячейки, практически не оставляя ничего по эту сторону, как исчезает за спиной там, куда ему невозможно посмотреть… “Зачем, для чего, — устало думал Филиппыч, — возить такую прорву деревьев, все равно они всегда возвращаются обратно? Зачем?”

К обеду заявился Иван Евдокимович, старый друг-приятель, крепенький мужичек лет семидесяти пяти, похожий на десятичный логарифм. Он всегда приносил свежие теле-радио-новости (всемирные известия, как он их называл), но выкладывал не сразу. Прежде справлялся о здоровье, говорил о погоде, о сельских склоках-передрягах, ссорах-раздорах, а потом уже шли парламенты, саммиты, президенты и кворумы. Но сегодня Иван Евдокимович изменил обычному правилу и, не отдышавшись даже с дороги, сразу начал со “всемирного”:

— Слышал, Филиппыч, беда-то какая опять у нас в стране? — выложил он заметно волнуясь; потянул из кармана пачку “Примы”, выронил, закряхтев, нагнулся к земле и оттуда, снизу, еще раз поинтересовался: — Так слышал?

Филиппыч внутренне всколыхнулся, как бочонок с огурцами в кузове попавшей на ухаб полуторки. Заныло сердце, всплыла в памяти черная воронья туча, ставшая теперь одновременно и облаком мурманских чаек, тревожно мечущихся над студеным северным морем. “Что? Что? Война?” — хотел было крикнуть Филиппыч, но рот почему-то не открылся и лишь едва слышный стон прорвался сквозь сжатые зубные протезы, словно гудок скрывающегося на горизонте корабля. А Иван Евдокимович закурил и, глядя в напряженное лицо приятеля, констатировал:

— Не знаешь! Все уж знают акромя тебя. Атомная лодка “Курск” легла на грунт в Баренцовом море. Самый наш лучший атомный крейсер, проект 949А “Антей” (Иван Евдокимович всегда скрупулезно запоминал подробности интересующего его события, каждую, что ни на есть малейшую цифирь), два миллиарда долларов стоит, ракеты крылатые на борту. Ее называли убийцей авианосцев. В субботу это случилось, но сообщили только сегодня. Говорят, что внутри живые есть, стучат по обшивке.  Вот такие дела, сто с лишним человек внутри лодки и воздуха в обрез.

Филиппыч молча покачал головой, внутренне выстраивая в ряд все накопившиеся за последние два дня переживания и страхи. “Так вот оно что… Чайки, море, Мурманск… Слава Богу, что не война…  Эх, морячки…”

— Ты представляешь Филиппыч? — сокрушался меж тем Иван Евдокимович. — Самая современная лодка, два миллиарда? Что с ней случилось? Диверсия какая или воровство? Все у нас разворовали, так-перетак, разрушили. Правительство виновато и этот самый, как его? Чубайс! — Иван Евдокимович в сердцах кинул сигарету на землю и растоптал. — А, что б его!

— Нет, — тихо сказал Филиппыч и опять покачал головой, — Нет…

— Что нет? — горячился Иван Евдокимович. — Что нет? Ты кого выгораживаешь? Они же продали все, карманы свои набили, они же живьем нас едят, сволочи…

— Да в другом дело.

Иван Евдокимович замолчал, ожидая разъяснений, но Филиппыч, похоже и сам толком не знал в чем же причина произошедшей беды.  Пока не знал. Но что-то чуть заметно маячило на грани сознания, какая-то этакая правда. Разглядеть ее еще не представлялось возможным, но по крайней мере, по исходящим от нее колючим флюидам, было ясно, что правда эта суровая и не очень-то приятная и ему самому, и Ивану Евдокимовичу, и всем жителям их деревни Пеньки, и далее — в райцентре, и Карапетяну, и даже самому Чубайсу.

— Эх, вечно ты… Все у тебя в другом дело … — махнул рукой так и не дождавшийся ответа Иван Евдокимович и опять потянулся за сигаретой. Закурил и, подергивая по обычаю вверх подбородком, пустил в небо густую струю дыма. — Довели страну, вот скоро, Филиппыч, и от наших Пеньков одни пеньки останутся. Растащат все Карапетяны, а у нас все так и будет “в другом дело”. Эх, ты!

Иван Евдокимович замолчал и несколько раз глубоко затянулся, так, что огонек добрался до желтых заскорузлых пальцев, давно, впрочем, научившихся не чувствовать жара, потом сказал смягчив тон:

— Эх, Филиппыч сами мы с тобой пеньки. Год другой и раструхлявимся в конец, так что и пеньков уж не будет.

Филиппыч молчал и смотрел вперед себя, туда, где через несколько шагов все начинало расплываться колеблющимся катарактным туманом и откуда слегка сквозил пыльный ветерок…

— Сколько нам осталось с тобой? Год? Месяц? — продолжал Иван Евдокимович, — Пойдем мы с тобой, Филиппыч, на Пеньковский погост, в сосновые домовинки. Крестики бы поставить только не забыли…

Он грустно посмотрел на Филиппыча, в его обесцвеченные возрастом глаза, на дрожащий подбородок… и было, в общем-то, совершенно ясно, к кому прежде всего относятся эти его жалостливо-сентиментальные словечки. Сам-то Иван Евдокимович считал себя мужиком еще крепким. Любил хорошо покушать, выпить и обстоятельно поговорить под это дело. Совсем другое дело Филиппыч…

А Филиппыч совсем затих, он сосредоточенно доискивался правды, той, которая хотя и далеко, но все-таки есть (а как иначе?), только пока не давалось — не время, знать.  “Истина от земли возсия и правда с небесе приниче”, — вспомнились ему слова из Писания. “Вот ведь как? Когда еще прочел, а память до сель сохранила. Чудно!” — подивился он и вдруг спросил:

— Иван, ты говел-то когда последний раз?

— Что-что? — не понял тот.

— Ну, причащался когда в храме?

— Зачем, мне еще рано помирать, вот когда соберусь, тогда…

— А как не успеешь? Кто знает когда эта пора-то придет? — задумчиво спросил Филиппыч, опять пытаясь уловить нечто ускользающее, некую недоступную его внутреннему взору связь, способную, как казалось ему, разом все соединить и сделать понятным.

— Да ты на себя посмотри! — вдруг рассердился Иван Евдокимович. — Я то помоложе тебя буду.

— Верно говоришь, — легко согласился Филиппыч, — я о себе может быть и толкую, мне-то давно пора думать. Да я, признаться, и думаю, но мешает что-то. Может то, что в партии состоял, но туда на фронте вступил, искренне, перед наступлением нашим. Была у нас такая идея и вера такая была. Может быть и не верная, но от сердца. А невером завзятым я не был никогда. Перед боем крестился, да все крестились и молитвы читали, даже генералы. И партийными все при этом были. Я и в школе, слава Богу, математику преподавал, религии не касался, поэтому греха на душу лишнего не брал…

— Что-то понесло тебя, Филиппыч, — криво усмехнулся Иван Евдокимович, — тебе, верно, и правда пора к отцу Иннокентию на прием. Эк, тебя закрутило-то! Экий грешник! А вообще, кого вести надо, так это Анку Кузьмину, опять, говорят, корову у Петровны потравила, в палисадник, вишь,  к ней зашла, клумбу съела. Да какая у нее клумба, так-раз-так! Видали мы ее клумбы! Три лопуха  с крапивой пополам! Опять же, самогоном дрянным народ травит, а цену какую дерет? Вот ее-то пора вести, ее-то — точно, потому как креста на ней нет!

— А может быть подбили лодку, — спросил Филиппыч, — может быть все-таки война?

— Да какая там война? С кем? У чеченцев и оружия такого нет, что бы лодки наши бить, а с кем еще нам воевать? У нас свои хуже врагов, вон Чубайс, отключит у армии свет, так и пойдет все взрываться. Да-а-а… — протянул Иван Евдокимович и достал очередную сигарету, а закурив, опять перешел на местные проблемы: — А Колька Маленький давеча напился и Куприяновым окно в сенцах разбил за то, что похмелиться не дали. Вот ведь времена! Нешто прежде такое было?

— А разве нет? — усмехнулся Филиппыч. — Что, тогда разве не пили? И вообще, не в том все дело, не так ты рассуждаешь. Тут, если вдуматься, мы все виноваты…

— Это в чем же? — строго спросил Иван Евдокимович. — В чем же конкретно моя вина? Ладно, о себе ты можешь что угодно говорить — выстарился, видно, в конец, а я так нет. Я не виноват ни в чем. Богатств не имею, живу своим трудом. Говорят же, что правдою жить — палат каменных не нажить. У меня и нет палат — значит правдой живу. В чем же моя вина? Не убил, не украл… — но вдруг Иван Евдокимович осекся и замолчал, словно надавили на него туманные глаза Филиппыча, заставив вспомнить, как работал он когда-то начальником МТС, и неплохо использовал свое положение в личных, корыстных, что называется, целях. Весьма неплохо использовал…

— Ай, да ну тебя, пенька старого, вечно ты…- махнул рукой Иван Евдокимович и не прощаясь пошел восвояси.

— Да не пенек я, — прошептал вслед приятелю, без всякой, впрочем обиды, Филиппыч, — я старое решето, быть может чуть дырявое, чуть-чуть…

* * *

К вечеру заглянул Петруня все с той же скорбной вестью. Узнав, что Филиппыч в курсе, спросил: “Спасут ли?” Не у Филиппыча конечно спросил, откуда тому знать? Верно у Него, Которому ежедневно молился, к тому же, так и закончил, сказав: “Помоги им, Господи”. Филиппыч согласно кивнул и похоже тоже прошептал эту же молитву, только беззвучно.

— Скажи вот что, — неожиданно спросил он у Петруни, — Чубайс, он какой?

— В каком смысле? — не понял Петруня и удивленно взглянул на старика.

— Ну, выглядит как?

— А вы что не видели никогда, по телевизору?

— Да нет у меня ящика вашего, — махнул рукой Филиппыч, — да и глаза болят, плохо вижу, очень плохо — катаракта у меня.

— Ах вон что! Ну, как выглядит? Обыкновенно: рыжий; высокий; упитанный, но не толстый, скорее — холеный; глаза хитрые, язык подвешен. Городской, одним словом, навоза не нюхал…

Филиппыч слушал и с сомнением качал головой, так что Петруня спросил:

— Что-то не так? Да что у вас за интерес?

— Сон я видел давеча, — сказал Филиппыч, — после обеда прикорнул и тут же привиделось мне чудное.

— И что же? — заинтересовался Петруня, не могущий взять в толк с какого бока тут припекся Чубайс.

— Вижу поле за деревней, где картофель нынче сажают, но только там, вижу, пшеница теперь без края колосится, да такой колос — сроду крупнее не видел. А поле все желтое-желтое, — Филиппыч на мгновение замолк, словно давая Петруне возможность представить красоту этого желтого безкрайнего поля, потом продолжил: — Хорошо мне было смотреть, радостно. Но вдруг вижу что-то темное надвигается со стороны райцентра через поле прямо на нашу деревню. Вижу огромную железную бочку с дом высотой, она вся черная и льется из нее по сторонам черный вонючий деготь, все кругом заливает, так, что позади этой бочки все поле примятое и черное. А катит бочку какой-то огромный,  толстый мужик с черной густой бородой и длинными волосами, глаза так и горят злым огнем. Присматриваюсь к нему и понимаю вдруг, что это тот самый Чубайс, которого поминают все. А он смотрит все злым-зло, да кулаком мне грозит, мол, погоди, и до тебя докатим. Смотрю я еще и замечаю, что рядом с Чубайсом-то Анна Кузьмина железный смоляной бок толкает. “Эк, — думаю, — ты-то куда? Ведь сама же здесь живешь!” Потом, глядь, вижу и Евдокимыч тоже толкает, и Аполинария Петровна, и Сомовы всем семейством, Труновы… Да что там — вся деревня налицо.

— Неужели все? И… —– тихо и как-то испуганно спросил Петруня, не довершив вопрос, в чем, собственно,  не было необходимости, потому как совершенно явственно проступало, что недоговорил он о себе самом, и, может быть, о своем духовном начальстве, отце Иннокентии.

— Все! — отрезал Филиппыч, безжалостно обрушив Петрунину надежду на непричастность его родного цеха.

— Так-так, значит все? — несколько ядовито прошептал Петруня. — А сами-то вы как же?

— И я, — тут же признался Филиппыч, — я тоже увидал себя со всеми. Толкал, значит, бок о бок с самим Чубайсом. Вот так!

— А дальше? — чуть слышно спросил Петруня.

— Дальше? Дальше я не очень понял. Как-то все быстро завертелось-закрутилось, стало шириться, словно в прогрессии геометрической. Деревню мы разом перемахнули, пошли под нами города, реки, озера, до самого моря дошли, до Мурманска, а народу вокруг — прорва, и у всех от смолы руки чернущии… Как чайки вокруг закричали, волны забились, так я разом и проснулся. Вот такой сон.

— Вот такой сон, — эхом повторил Петруня и встрепенулся: — Сон! Надо батюшке рассказать. Непростой сон! Ох, не простой.

— Раз так, расскажи, — кивнул головой Филиппыч, — может разъяснит…

* * *

Про лодку говорили всю неделю. Судили и рядили, жалели и наделись, а когда сообщили о гибели всех моряков, решали, кто же виноват. Впрочем, говорили и о Петровниной корове, которая после потравки совсем перестала доиться, и об очередном пьяном выкрутасе Кольки Маленького, а в конце недели и того пуще: с пятницы на субботу внезапно помер пенсионер Иван Евдокимович. Инсульт. А мужик-то был крепкий… Филиппыч качал головой. Так и не успел он сказать другу правду, до которой таки почти добрался. “Не успел, — сокрушался Филиппыч, — вот тебе и «рано мне еще», вот тебе «когда соберусь». Собрался ли? Все ли справил в дальний путь? Так-то…”

Хоронили Ивана Евдокимовича в понедельник. Филиппыч доковылял вместе со всеми до храма, поцеловал образ Спасителя, стоящий во гробе на груди усопшего, прикоснулся на мгновение к сосновой плоти домовины, совсем не пугающей своей близостью и отошел. Он сидел в углу храма на лавке и слушал, как псаломщик Петруня нарочитым баском выводит стихи девяностого псалма, как тянет потом “Господи, помилуй” и “Подай, Господи”, как читает, понижая тон до хрипа, Апостол, и как сам отец Иннокентий поет высоким фальцетом: “Яко да Господь Бог учинит душу его, идежи праведнии упокояются…” и позвякивает кадилом. “Каково ему там? — отчего-то подумал вдруг Филиппыч. — Ведь ни в чем не виноватым считал себя человек, а руки-то в дегте все…” Петруня вслед за батюшкой пропел вечную память, и в голос зарыдала Агрофена, сестра Ивана Евдокимовича. С покойным простились и батюшка сказал напутственную проповедь про память смертную, про путь христианина и про долги его пред Богом, ближним и самим собой, а закончил словами о грехах человека.

— Мятеж, бегство, удаление от Церкви, расточение своих природных сил, жизнь во блуде — вот путь греха, — говорил батюшка. — Бытует ошибочное мнение, что своими грехами мы “обижаем Бога”, заставляем Его “гневаться” и “наказывать нас”. Однако Бог нелицеприятен, Он любит всех людей, наши грехи не изменяют Его природы. Грехами мы в первую очередь сами себя ввергаем в различные бедствия. Грех — это уничтожение мира, который вверил нам Господь, грех — это наше самоуничтожение. Мы имеем власть над миром, но не бережем его. Мы его не спасаем, мы выплескиваем в него горы зла. Это и зависти, и убийства, и клевета, и непрощения, это нравственная нечистота. Весь этот мутный поток буквально разрывает мир на части. Отсюда моры, трусы, потопы, отсюда катастрофы, взрывы. Не обольщайтесь, все мы причастны к этому. Скорбь и теснота всякой душе человека, делающего злое * говорит апостол. Скорбь, печаль, горечь и страдания — это неизбежные спутники греха.  Есть лишь один путь спасения — это путь покаяния, только на этом пути возможно уничтожение гибельных последствий греха. А иначе, иначе будет так, как говорил Спаситель о погребенных под развалинами Силоамской башни: если не покаетесь, все так погибнете…

— Кто погиб, какая башня упала? — зашептал вдруг кто-то прямо в ухо Филиппычу.

Он повернулся и по чудовищному духу перегара узнал Колю Маленького. Тот же продолжал пьяно гундосить свое:

— Что за башня, говорю, никак Останкинская? Упала что ли? Не может быть! Она же во… железная! — Коля Маленький смачно рыгнул, еще более отравив воздух.

Филиппыч молча покачал головой и отвернулся, спасаясь от невыносимого сивушного смрада. Впрочем, Колю тут же подхватили старушки и вытолкали взашей. А Филиппыч думал: “Вот оно, оно самое… мой сон… точно так и я думал: все виноваты… Вот секрет! Жалко Иван так и не узнал, вернее, слишком поздно, поздно узнает…”

* * *

На поминки Филиппыч не пошел. Звали конечно, но он представил, как запоет после третьей рюмки Анка Кузьмина, как спляшет гопака Коля Маленький (ведь обязательно спляшет!), вспомнил премерзкий вкус местного самогона, так что горло разом перехватило — все это живо себе вообразив, он попросил племянницу Зинулю проводить его до дома. Она и довела до самой почти скамейки. В сенцах Филиппыча повело, он оступился, шагнул как-то не так, немного не в ту сторону, запутался ногами в какой-то рухляди и упал в темноту, загремев пустыми ведрами. Не повезло, вот ведь как бывает! Ему показалось, что путь к кровати вылился в безконечно долгую историю с какими-то невнятными шептаниями, всполохами непонятных, словно чужих, воспоминаний, просто рваными клубами черного тумана, а в правом боку невыносимо болели ребра, и темнота то и дело взрывалась снопами ярких злых искр.

Филиппыч проболел целую неделю, временами (в первые три дня) впадая в бредовые состояния. “Ты все какой-то деготь вспоминал, — рассказывала после Зинаида, — руки, кричал, у всех в дегте, звал отца Иннокентия, вот я и привела”. И действительно ведь привела. А было дело так…

Первым пришел Петруня с потертым батюшкиным портфелем, подошел к Филиппычу, сочувственно что-то пробормотал и тут же засуетился, забегал, вовлекая в эту суету и Зинаиду.

— Скатерть чистую давай, — командовал он, — лучше новую, если есть, ведь таинство святое будем свершать…

— Откуда у деда новое? — оправдывалась Зинаида. — Ну, да ладно, я из дома принесу.

— Блюдо с зерном, чтобы свечи ставить и лучины, — перечислял Петруня, потом, вспомнив, крикнул уже ей вдогонку: — Да, а масло и кагор? Про них тоже не забудь.

Филиппыч только дивился, затаившись в своем углу. Его никогда не соборовали, поэтому все было непонятным. Появился отец Иннокентий, высокий сутулый, лет сорока пяти, с задумчивым лицом учителя литературы. Он поправил на носу очки в тонкой металлической оправе, потеребил длинную реденькую бородку и тоном врача-терапевта, не то чтобы строго, но достаточно серьезно, спросил:

— Что ж вы так, Семен Филиппович, храм позабыли? Надо бы вам себя побуждать к этому, вон, Зинаиду просить, она ведь частенько бывает. Для вас храм — первое лекарство. А то ведь только когда нас припирать начинает, тогда только бежим, мол, помоги Господи. А раньше что? Господь ведь так спросит.

Филиппыч хотел объяснить, что он никуда в общем-то и не бегал, но почему-то сразу передумал. А то вдруг обидится батюшка, уйдет? Ведь раньше-то хотел? Хотел. Вот и подал Бог…

— Говорил ведь, надо поговеть, говорил? — встрял Петруня. — Вот Господь скорбями и торопит. Так-то…

— Многие ведь как думают? — продолжал, между тем, батюшка. — Раз соборуешься, так значит непременно помирать надо. Говорят, что после соборования нельзя мыться, нельзя есть мясо, поститься нужно даже по понедельникам. Все это неправда. В Евангелии от Марка сказано, как апостолы, проповедуя в Палестине, мазали больных маслом и исцеляли их. Это таинство исцеления. И в болезни человеку необходимо обращаться к Богу с молитвой, не надеясь на врача только. Врач конечно тоже есть орудие Божьего Промысла, но если Господь не благословит, то и врач никакой не поможет. А елей, которым будем вас мазать, есть образ милости Божией, любви и сострадания. Но прежде поисповедую вас, батенька, вы ведь верно давно не были на исповеди?

Филиппыч лишь покачал головой.

— Принеси-ка, Петр, требник, — распорядился Батюшка и принялся читать молитвы из поданной Петруней книги. “Господу помолимся. Господи помилуй. Боже, Спасителю наш, иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениях оставление даровавый…” Закончив, батюшка подошел к кровати, присел рядом и наклонился пониже, что бы выслушать Филиппыча, блюдя от присутствующих тайну исповеди… Филиппыч поначалу не знал, как и что говорить, но вспомнив про деготь, про грязные свои руки, про то, что виноват, тихо зашептал что-то в самое ухо батюшке. Он словно разглядел вдруг на своих руках черные пятна от предательства,  зловонную ляпку супружеской измены, грязные подтеки от обманов и неверности своему слову, мусор наговоров, пересудов, зложелательств и даже кое-где кучки угольков от покраж (надо же, и сам подивился, и такое когда-то было!). Удивительная штука память! Вдруг разом наворотила всякого такого, о чем ни сном ни духом лет шестьдесят не думал, не вспоминал. Вот ведь дивны дела Твои, Господи! Разговор вышел длинным. Филиппыч и не заметил, как стал называть свои прегрешения в полный голос. Зинаида всплеснула руками и вышла в сенцы, за ней вскоре последовал и Петруня. А Филиппыч устал. Дышал тяжело, через боль в правом боку, но — удивительное дело! — все равно ему стало легче, будто вдруг помолодел лет на двадцать. Об этом тоже не преминул открыть батюшке. Тот улыбнулся.

— Было бы странно, если бы вышло не так. Вот вам легче стало? А представьте, что и всему миру сейчас стало легче. Столько давних грехов, которые уже вплелись в древо бытия, вросли в него и разъедали, как злокачественная опухоль, вдруг растворились, исчезли, словно их и не было никогда. Одним словом, меньше в мире зла стало. А это, не передать словами, как важно! Если бы все так делали, сколько бы страшных событий могло бы не произойти.

— И с лодкой?

— И с лодкой, — утвердительно сказал священник.

— Зло и добро, — вздохнул Филиппыч, — извечная борьба между ними и человек посередке этой борьбы со своей голубой мечтой о счастье.

— Да вы, батенька, мыслитель, поэт прямо, — удивился отец Иннокентий.

— Нет, просто старый, выживший из ума учитель математики, восьмидесяти трех лет от роду, растерявший все на свете. Летит все сквозь меня, как через дырявое решето. Застревают всякие пустячки, а главное все мимо…

— Решето, говорите? — покачал головой священник. — Любопытно! Только не правильно вы мыслите о добре и зле, об извечной их борьбе — выдумки! Зло не имеет сущности. То есть, оно не от Бога, его не было в начале. Это скорее состояние души человека после падения. Отпадение от добра. Как темнота — это отсутствие света, так и зло — отсутствие добра. Поэтому, как учат святые отцы, каждый да признает себя виновником и собственного зла, и злого повреждения всего мира вокруг. А с решетом аналогия серьезная. Действительно, все несется прочь, не задерживаясь; только не важное, как вы говорите, а пустое, мнимо-ценное, преходящее, как сказано о нем, а все главное, напротив, остается — добро, любовь, прощение. Это у тех, кто верно живет; у тех же, кто не верно — нелюбовь остается, жадность, жестокость… С этими деяниями им потом и в вечность. Тяжело!

— Поздно мне переучиваться, — слабо махнул рукой Филиппыч, — умереть бы спокойно, чтоб не в тягость кому. Хотя… кой чего упущенного мне жалковато… Но сейчас это пустое…

Закончили соборовать Филиппыча уже к вечеру. Семь раз батюшка нараспев читал Евангелие, потом — долгие молитвы и помазывал каждый раз старику-страдальцу голову, грудь, руки и ноги. Устали все. Но спал Филиппыч в эту ночь спокойно. Спал и сам себе дивился, будто не он это спит, а кто-то другой,  приехал к нему в гости, улегся на его постель, да задал храпака. Чудно!

* * *

На Успение, к удивлению многих, Филиппыч бодренько пришел в храм и отбыл всю службу до конца. Причастился. Заметили, что он улыбался, чего за ним давным-давно не водилось. Он улыбался так, что прямо весь светился, и будто бы смотрел вокруг не так туманно, как прежде. По крайней мере, Аполинария Петровна не преминула подойти к нему и украдкой прикоснуться, словно к теплой печке озябшей рукой. Почувствовав в кончиках пальцев какой-то живительный ток, она встрепенулась и, едва не вскрикнув по обычаю: “Свят, Свят, Свят”, трижды перекрестилась с поклоном в сторону алтаря, а потом широко по молодецки улыбнулась. Филиппыч же был счастлив, он и думал об этом, пока шел домой под руку с Зинаидой. Шел и дивился сам себе: “В мои-то годы? Разве ж можно об этом думать?”

Этим же днем загорелась Останкинская башня. Горела во всю и вечером и ночью, да так, что едва вовсе не упала. Не Силоамская — Останкинская! И как только догадался шельмец Коля Маленький? Словно каким-то боком был причастен к тому…

Изборск, август-сентябрь, 2000

Варфоломеевская ночь

(рассказ)

Накануне местный гидрометцентр в прогнозе назавтра пообещал ясную и безветренную погоду, но, похоже, очередной раз обмишурился: с раннего утра небо насупилось облаками и наглухо зашторило ими солнце. «Расстоится?» — с сомнением думал Петр Варфоломеевич, поглядывая за окошко; на то, как нахрапистый ветер измывается над худосочными дворовыми деревцами. Петр Варфоломеевич прихлебывал остывающий, высветленный долькой лимона, чай и мысленно повторял загодя приготовленные к предстоящей встрече слова. Выходило, вроде бы, гладко и вполне убедительно. «Аргументы железные, куда супротив них?», — успокаивал себя Петр Варфоломеевич, однако буравчики сомнений нехорошо свербели в душе и донимали сердце. Масла в огонь как всегда добавила супруга, Александра Георгиевна, не ко времени выскочившая из ванны. Она утерла красными, распаренными от стирки, руками лицо и едко поддела:

— Что, самым умным хочешь быть? Зря стараешься, не выйдет у тебя ни чего. Лучше бы стекло на лоджии вставил.

Петр Варфоломеевич молча ковырял пальцем треугольную заусенцию на клеенке, с незапамятных времен лежащую на обеденном столе и теперь уж представляющую из себя нечто с ним единое и неделимое. Красные клеточки на клеенке вытерлись и поблекли, а белые, напротив, болезненно пожелтели и напоминали скучные лица соседей по палате в гепатитном отделении, где Петр Варфоломеевич в прошлом году провел три недели кряду. «Зарекался ведь открывать ей свои планы, — попенял он на себя, — и чего давеча не сдержался и все ей выложил?».

— Что, помоложе не нашли? – бурчала жена, колыхаясь дебелым телом у плиты, — будешь там крутить носом перед молодыми секретаршами.

— Да какие секретарши? – не сдержался Петр Варфоломеевич. – Какие? Знаешь же зачем иду. Божье дело. Меня на это батюшка благословил.

— Благословил, — передразнила жена, заталкивая палкой в исходящее паром ведро вздувающуюся пузырем простынь, — Кто тебе подаст, старому хрычу? Шел бы на паперть и просил Христа ради на свое Божье дело.

— Язва ты, Шурка, — обиделся Петр Варфоломеевич и в сердцах потянул на себя заусенцию. Та крякнула, поддалась и красно-желтым клином потянулась вверх, обнажая заляпанную частичками ее клеевидного естества бурую столешницу.

— Язвой ты была, — повторил Петр Варфоломеевич, испуганно прикрывая ладонью только что созданную им на столе клиновидную брешь, — язвой и помрешь. Прости, Господи…

— Вот-вот, — Александра Георгиевна колыхнулась телом в сторону супруга, — жену ты мастер обидеть. Покаяться не забудь на исповеди, а то все пыль пускаешь людям в глаза: вот, мол, какой я праведник.

— Да, ну, тебя! – махнул рукой Петр Варфоломеевич и подался из кухни прочь.

В комнате он затеплил лампадку пред иконой Божией Матери Казанской, перекрестился и зашептал: «Милосердия двери отверзи нам, благословенная Богородице, надеющиися на Тя да не погибнем, но да избавимся Тобою от бед: Ты бо еси спасение рода христианскаго». Этот тропарь из вечернего правила следовало прочитать сорок раз для успеха предстоящего дела. «Милосердия двери отверзи нам… — снова и снова твердил Петр Варфоломеевич.

С молитовкой этой у Петра Варфоломеевича было связано одно приятное воспоминание — тогда он лишь начинал ходить в храм, и каждый шаг сопряжен был с опасениями сделать что-то не так. Случилось ему познакомиться со старушкой Макриной — имя редкое, доселе такого и не встречал. Помнится, замедлил он у свечного ящика, где только что купил с большую пятирублевую свечу, и растерянно озирался по сторонам, оглядывая подсвечники пред иконами. Стоящая рядом пожилая женщина легко коснулась его руки и тихо спросила:

— Что задумался, мил человек?

— Не знаю, куда поставить, — признался Петр Варфоломеевич.

— А ты о чем молиться хочешь? Если о здравии, – старушка кивнула на стоящий в центре храма аналой с иконой, — туда ставь. А коли за упокой, то надо к кресту.

Петр Варфоломеевич проследил за ее указующим перстом и у северной стены храма увидел большой крест с распятием.

— Да нет, — замялся Петр Варфоломеевич. – мне другое надо.

— И чего же? Чего же главнее, чем помолиться о здравии и спасение родных и близких, или о родителях покойных? – старушка перекрестилась и склонила голову в поклоне.

— Да я понимаю, — Петр Варфоломеевич тоже торопливо перекрестился, — но чтобы здоровым быть, нужно хлеб покупать, за квартиру вовремя платить, в общем деньги какие никакие иметь. А если зарплату не платят, тогда как?

— И что ж, совсем туго? – участливо склонила голову старушка.

— Совсем, — закивал Петр Варфоломеевич, — куда уж хуже. И, главное, начальство получает, и бригадир наш, и кое-кто из моей смены, а мне все задерживают. И пенсию зажимают.

Старушка на минуту задумалась, а потом, тронув Петра Варфоломеевича за рукав, сказала:

— Ты вот что, ты Божией Матери свечку поставь, Она главная наша заступница и молитвенница. И молитву ей прочитай «Милосердия двери отверзи нам…» Знаешь такую молитву?

Петр Варфоломеевич отрицательно покачал головой.

— Найдешь ее в начале вечерних молитв. Молитвослов купи и заучи на память. А перед тем, как пойдешь просить, сорок раз прочитай, Пресвятая Богородица тогда и поможет…

Петр Варфоломеевич был человеком самостоятельным, с собственным на все мнением, но, удивительное дело, старушкиному наказу последовал. Ухватился, как утопающий за соломинку, и прямо-таки загорелся тайной надеждой. Нет, сомневался конечно, — что было, то было, — но исполнил, однако, все в точности и с внутренним трепетом пошел в заводскую бухгалтерию. И что же? Выдали зарплату. Выдали! Кому-то опять не хватило, а ему отсчитали все как положено. Вот так! И как не верить ему после этого в силу молитвы?

Закончив правило, Петр Варфоломеевич с сожалением взглянул на дрожащий золотистый огонек и осторожно дунул. “У Макрины неугасимая горит, — подумал, — а здесь? Она, конечно, другое дело – сама себе хозяйка”. Но что тут попишешь, у них в семье свой уклад, у них – голова всему Александра Георгиевна.

— Ты что, из ума выжил? – вскипела она, как только увидела теплящуюся, по ее мнению, без дела лампаду. – Пожар устроить хочешь? Погорим, по миру пойдем.

— С чего вдруг? – попытался успокоить супругу Петр Варфоломеевич. – Бог не выдаст, свинья не съест. Просто так ничего не бывает, на все Божья воля.

— Нет уж, — отрезала Александра Георгиевна, — Я на старости лет по углам мыкаться не собираюсь!

Впрочем, таким порядком жили они с той поры, как вышли из-под венца — на супругу характера Петру Варфоломеевичу никогда не хватало…

И как же странно все у них складывалось. Петр Варфоломеевич, когда был помоложе, на хождение жены в церковь смотрел искоса. Посмеивался даже, глядя как крестится она у иконы и что-то шепчет. Если б кто сказал ему тогда, что сам он в свое время будет терпеливо выстаивать каждую воскресную и праздничную службу, приходя загодя к началу; научится аккуратно креститься и класть поклоны — рассмеялся бы в лучшем случае. Вот так… Но человек, как известно, предполагает, а Бог располагает. Перевернулась вся его жизнь, как-то тихо и незаметно. Вроде бы и скорби особливо не одолевали — так, мелкие неурядицы, да неудобства, хроническая нехватка денег, например. Но разве ж это скорби? Тем не менее, со свечечки пятирублевой, да с молитовки, заученной на память, началась для него другая жизнь. "Будем теперь с женой на пару", — думал он выстаивая первую литургию, — она ведь у нас давняя богомолка". Однако, не так все просто оказалось. Хотя Александра Георгиевна умела и покреститься у божницы и пошептать что-то, но в церковь не шибко ходить любила. Зайдет лишь свечку поставить на Пасху, да на Рождество — вот и вся недолга. Что уж там говорить об исповеди да причащении? И так уж вышло, что теперь она посмеивалась над своим благоверным. "Ну, что, богомольник, — поддевала она с ехидцей, — грехи-то все батюшке своему отнес или утаил чего? Смотри, иначе в Рай не пустят." Петр Варфоломеевич, хоть и неопытен был в делах духовных, быстро распознал в чем дело, понял, что есть Вера и вера. Первая — живая, деятельная, как у Макрины, например. Такую веру с большой буквы нужно писать. А другая — холодная и словно мертвая, с маленькой буквы, одним словом. Держась такой веры, можно и перекреститься и пошептать что-то, но только пустым это останется делом — не шевельнется ничего в душе, не зазвучит. "Эх, Щурка, Шурка, — жалел Петр Варфоломеевич супругу, — не научили тебя толком ничему. Кособокая твоя вера, хворая на обе ноги. Вот и дочка наша такая же — вся в тебя". К нему же самому это пришло — накатило откуда-то изнутри, из глубины сердечной. Все разом стало на свои места, понятным все стало и от того — разумным и нужным. Зачем каяться и причащаться? Да разве ж это объяснишь кому, пока сам не испытаешь, пока не ощутишь спокойствие и радость от понимания что наконец-то сделал в жизни что-то важное и нужное. А легкость какая приходит? Словно неземная — вот-вот и взлетишь, словно груз многотонный с плеч долой. Ну, как такое растолкуешь? Где слов нужных найдешь? Пытался объяснять что-то супруге, да без толку…

Петр Варфоломеевич спустился по лестнице и вышел из подъезда. Ветер, словно только его и поджидая, тут же швырнул ему в лицо пригоршню злых холодных дождинок. Петр Варфоломеевич втянул голову в плечи и поднял воротник плаща. На мгновение он замедли взглядом на разбитом "Москвиче" пенсионера Семенова из двадцать первой квартиры. Машинешка уж невесть сколько времени стояла на приколе прямо под хозяйскими окнами, мозоля своим неряшливым видом глаза здешнему народу. Семенов давно махнул на нее рукой и жильцы свыклись, а Петр Варфоломеевич все никак не мог преодолеть чувство брезгливости и каждый раз, проходя мимо, мысленно вышвыривал развалюху прочь со двора. Он хотел сделать это и сейчас, но увидев, как по коричневому от грязи лобовому стеклу слезинками сбегают тонкие дождевые струйки, пожалел: "Пусть себе стоит, может и починит когда хозяин". Сунув зонтик под мышку, он посмотрел на часы. "До назначенного времени час с четвертью", — отметил он удовлетворенно и, невзирая на непогоду, решил идти пешком. Вспомнил, как с сомнением давеча качал головой батюшка. На визит-то благословил, но не было уверенности в его глазах.

— Ладно, — махнул наконец рукой, — на все Божья воля, может быть и дадут чего. Богачи ведь тоже люди.

— А то как же, — поддакнул Петр Варфоломеевич, — газеты не зря ведь пишут. Есть, конечно, такие, что никому ни в жизнь ни рубля, но другие помогают. На Божье ведь дело. Грибов точно даст. У него денег, что фантиков.

Петр Варфоломеевич лично не знал ни Грибова, ни других богачей, разве что по телевизору видел. Про всех остальных Петр Варфоломеевич определенного мнения не имел, но вот о господине Грибове много чего слышал. Уж больно красиво расписывал тот свои добродетели, когда в депутаты выдвигался. Не так давно это было; тогда газетами с его портретами завалили все почтовые ящики, так что, хочешь не хочешь, а узнаешь, что Грибов и детей любит, и старикам помогает, и на дорогие операции тяжелобольным денег не жалеет. Вот такой вырисовывался человек — щедрый на милости и безотказный.

— Нет, не откажет, — убежденно повторил Петр Варфоломеевич, глядя как батюшка задумчиво теребит бороду. — Нам же не для себя. Понятное дело, если крыша в храме и дальше будет течь, рушится все начнет. Опять же, пол подгнил — перестелить надо? Надо. Ему же все обратно вернется. Ведь сказано: не оскудеет рука дающего. Сказано?

— Сказано, — подтвердил батюшка. — Вот только если бы все на Бога упование имели, разве ж пришлось тогда просить? Сами бы принесли. Ан, не несут.

— Грибов даст, — Петр Варфоломеевич ладонь на ладонь сложил перед собой руки. — Благословите, пойду просить…

Петр Варфоломеевич еще раз потеребил свою память, вспоминая все ли необходимое исполнил? Выходило, что все: и Божией Матери помолился, и о своем предстоящем визите заблаговременно предупредил. Накануне Петр Варфоломеевич лично дважды звонил в приемную Ивана Сергеевича: в первый раз его просьбу о встрече записали и обещали доложить самому. Во второй раз передали высочайшее согласие и время назначали — аккурат на одиннадцать утра. "Ну, вот, раз сам назначил, значит примет, — успокаивал себя Петр Варфоломеевич. — А там уж, думаю, не откажет". Ему представлялось, как встречает его сановитый Иван Сергеевич с распростертыми объятиями и внимательно выслушивает о горестях и бедах православного прихода, украдкой вытирая слезу. Умиляется его, Петра Варфоломеевича, стараниями и трудами. "Да что, вы, Господи, говорит, и просите-то всего? Я втрое супротив этого дам, да еще и иконостас новый вам выстрою"…

Такими мыслями Петр Варфоломеевич незаметно не на шутку растрогал свое сердце и чуть не пустил слезу. "Какой же, все-таки замечательный человек", — с теплотой и благодарностью думал он о Грибове, уже более не сомневаясь в положительном исходе дела, как будто все уже было подписано, согласовано и, более того, выдано на руки…

Петр Варфоломеевич шел по мосту через Великую. Дождик уже окончился, и только тяжелые темные облака напоминали о непогоде. Они раздутыми овечьими шкурами наползали из-за спины Петра Варфоломеевича и массивными террасами громоздились впереди., как раз там, где предположительно и находилась конечная цель его путешествия…

Петр Варфоломеевич попытался вызвать в памяти не раз виденное на портретах крупное волевое лицо Грибова, быть может чуть-чуть одутловатое и обрюзгшее от бессонных ночей, проведенных в заботах и трудах, но выходило как-то не так: то брови слишком густыми выходили, то лысина великоватой. Оставив это пустое занятие, Петр Варфоломеевич взялся прикидывать, где сподручнее мастеров найти, чтоб пили не шибко и дело знали. На заводе, где уж второй год Петр Варфоломеевич работал вахтером, вроде бы и имелись кандидаты на такое дело, — своя строительная бригада, — да только все, как на подбор, сильно пьющие, да и с ленцой. А уж то, что через каждое слово, матерщина, про то и вообще вспоминать не хотелось. Как таких на Божье дело? Никак нельзя…

В последнее время в жизни Петр Варфоломеевич появилось много этих самых "нельзя". Но привык, стерпелся, и большие и маленькие "нельзя" его уже не тяготили. С маленькими, конечно, было труднее. Ну, что за беда, к примеру, яичко в пост съесть или кифирчика испить? Смешные запреты, но… нельзя. Если в этом себе слабинку дашь, то и в большем не устоишь. Таков закон. Вроде бы и жалко Терентьевича, пытающегося что-нибудь с завода уворовать — мелочь какую, ведь свойский мужик… но нельзя. Нельзя потворствовать воровству, чем тогда сам лучше? Назвался груздем, полезай в кузов; на вахте сидишь — пусть и не своему, но сторож. Терентьевич теперь недобро косится, бормочет что-то по углам, но в его смену нести не рискует… Однажды ночью Петр Варфоломеевич задержал целую группу "несунов": разобрали ценный японский прибор — и ну его через проходную по мелким частям. Остановил. То-то слез пролилось, ведь три девицы в это дело нечистое вляпались. И жалко их было, по человечески жалко, но нельзя на такое сквозь пальцы смотреть. Директор потом выяснял: "В чье, мол дежурство, кто задержал?" — "Да Варфоломеич и задержал", — сказали. "Молодцом", — директор пожал руку и с улыбкой добавил: "Устроил ты им Варфоломеевскую ночь". Так , с легкой руки директора, и стали дежурства Петра Варфоломеевича называться "варфоломеевскими ночами": "Чей черед завтра?" — "Варфоломеевская ночь" — "Ну, да? Эх, и выпить не придется…" В другое-то время несли, находили общий язык с охраной — известное ведь дело, если нельзя, но очень хочется… то можно. Можно, все можно! А раз так, то давай, Емеля, пили сук на котором сидишь. Можно! "Вот так и пилим, — с тревогой думал Петр Варфоломеевич, — и падаем себе вниз, а скоро, глядишь, и все дерево рухнет. Где ему устоять, если все можно? Нет, нельзя так…" Частенько размышлял об этом Петр Варфоломеевич, вот только с кем поделиться? На заводе кому это интересно или в семье? Посмеются. Чем это, скажут, на старости лет голову забиваешь? Ну, батюшке можно доверить, без ответа не останешься. Только он больше старушками занят, обихаживает их, с требы на требу спешит. Можно и с Макриной… Да, вот с ней действительно можно. Старушка Макрина на удивление легко входила в затруднения Петра Варфоломеевича и давала советы. Чаще всего сводилось к одному — молитве. "Молись, Петр Варфоломеевич, молитва все превозможет и, как должно, образует…"

— Ведь как бывает, – объясняла Макрина, — ты просишь Заступницу нашу усердную помочь тебе, умягчить чье-то черствое сердце, раз другой, третий просишь, и Она, как скорая помощница, нисходит по твоим молитвам и касается Своей благословляющей десницей этого омертвевшего сердца. И то сразу оживает, как засохший цветок после дождя и откликается помощью на твою просьбу и нужду. Потом этот человек и сам может быть удивляться будет, с чего это он вдруг тебе милость оказал. Но такова сила Божия, которая и мертвого способна оживить…

У входа в офис Грибова Петр Варфоломеевич замедлил, перекрестился, "Господи, благослови, Пресвятая Богородица, помоги", — попросил и тронул рукой большую стеклянную дверь. Охранники долго куда-то звонили, выясняя, действительно ли следует пропустить к Самому пенсионера такого-то. Трубка о чем-то невнятно шипела, и стражи с подозрительным прищуром с ног до головы оглядывали Петра Варфоломеевича. А тот оробел, даром что и сам-то был таким же охранником-вахтером. Хотел уж было сказать об этом, но не решился. А тут как раз и пропустили… Приемная, не в пример их директорской, была меблирована изящно, с иностранным вкусом: легкие удобные кресла и низкие столики с журналами для посетителей; широкие, как среднеевропейская равнина, секретарские столы, уставленные телефонами, компьютерами и прочей офисной премудростью; под стать всему — дородные стенные шкафы, заполненные книгами и толстенными папками. Петру Варфоломеевичу указали на свободное кресло и велели подождать, однако присесть он не отважился — больно хрупким показалось кожаное седалище — и подошел к книжному шкафу. Среди объемных фолиантов со сводами законов он тут же усмотрел два знакомых, тисненых золотом, корешка: жития святых Димитрия Ростовского за июль и сентябрь. "Ага, бывает тут наш брат, — подумал Петр Варфоломеевич, — им помогли, а они, значит, одарили благодетеля". Воодушевленный этой догадкой, он подошел к креслу и испытующе покачал его рукой за подлокотник.

— Да не бойтесь, они и слона выдержат, — пропыхтел сидящий рядом толстяк и ткнул свернутой газетой, которой только что помахивал перед лицом, в кожаное сиденье, — Италия — не какая-нибудь там Середка.

— Почему, и у нас могут делать, — возразил Петр Варфоломеевич, опускаясь в кресло.

— У нас только бананами могут торговать, — пренебрежительно просипел толстяк, — да и то африканскими.

Петр Варфоломеевич, хотя и не согласен был, промолчал и оглядел прочий, собравший по случаю в приемной народ. Рядом с толстяком примостились две скромного вида женщины, похожие на учительниц, далее — насупленная особа в очках, тоже женского пола, по виду бухгалтер или кадровик. Ее как раз пригласили в начальственный кабинет и освободившееся место занял нервный молодой человек с кипой бумаг в руках. В приемную вообще непрерывно кто-то заходил, справлялся о чем-то у секретарей и тут же удалялся прочь. При все этом постоянно звонили телефоны и стрекотали факсы. "Ну и жизнь, — подумал Петр Варфоломеевич, — не позавидуешь".

— Примет до обеда или нет? — с сомнением покачал головой толстяк. — Сегодня вроде в настроении хозяин?

— А у меня на одиннадцать, — глядя на часы, показывающие уже одиннадцать с четвертью, поделился Петр Варфоломеевич, — сейчас, наверное, меня…

— А! — пренебрежительно махнул рукой толстяк. — Забудьте. Эти вон с девяти сидят, — он кивнул в сторону словно окаменевших учительниц, — и еще столько же просидят, будьте уверены.

— Я конечно не знаю, — пожал плечами Петр Варфоломеевич, — но ведь должен быть порядок…

— Это я не знаю, — оборвал его толстяк, — денег сунут в зубы или просто в зубы.

— А вы по какой надобности? — спросил Петр Варфоломеевич, предположив, что и сосед пришел к Грибову с какой-то просьбой.

— По самой насущной, — скривился толстяк, — вот думаю, уволят меня или премией поощрят? Работаю я у хозяина директором одного производства. Вроде и нормально все, но, с другой стороны, может место мое кому понадобилось? Вчера по телефону наорал, вызвал срочно. Вот и думай, зачем?

Тут на Петра Варфоломеевича накатило и обволокло густое парфюмерное облако. Он оторвал взгляд от собеседника и увидел как в приемную вплывает массивных размеров женщина, плотно упакованная в куцую во все стороны одежонку, уж слишком явно недостаточную для столь крупных габаритов хозяйки. Все, что оставалось вне костюмчика, неопрятно выпирало и колыхалось, как студенистое желе. Однако, женщину, похоже, это вовсе не смущало. Она уверено подошла к секретарским столам, постучала пальцем по своим ручным часикам и кивнула на дверь кабинета Грибова. Одна из секретарш отправилась к хозяину для выяснений, а обширная мамзель, кокетливо оглядев всех присутствующих мужчин, махнула из-за спины рукой: в приемную стайкой, как юные гусыньки, втянулись несколько молодых девиц в вызывающе коротких юбках. Парфюмерный запах совсем загустел, и Петр Варфоломеевич, сделав задумчивый вид, устремил взгляд на свои колени и незаметно зажал нос. Все же он успел заметить — или показалось? — что обложенные тушью глаза новых посетительниц внутри пустые, словно выедены червями — не глаза, а дыры, одним словом. Прогоняя это глупое видение, Петр Варфоломеевич все же озадачился: "А этим-то что тут надо?"

— Мамка привела новых абитуриенток, — зашептал толстяк ему прямо в ухо.

— Каких абитуриенток? — так же шепотом спросил Петр Варфоломеевич.

— Ну, — толстяк хихикнул, — девиц, для гостиничного бизнеса.

— А причем тут Грибов, — искренне удивился Петр Варфоломеевич, — Они-то что у Грибова будут просить?

— А чего им просить? — самодовольно ухмыльнулся толстяк. — Они у хозяина статья дохода, если и не основная, то достаточно существенная. Сейчас их сам осмотрит, ощупает и в дело направит…

Петр Варфоломеевич отвернулся сделав вид, что ему совсем не интересно слушать соседа. "Может и врет со злости, наговаривает? — мысленно успокаивал он сам себя. — Мало ли за чем люди пришли?" Однако на сердце у него стало как-то грустновато, да и стрелка часов перевалила за двенадцать…

Около часа пополудни, когда в кабинете у Ивана Сергеевича Грибова успели побывать и мамзель с девицами, и сосед-толстяк (выскочивший прочь как ошпаренный, с перекошенным красным лицом: может и правда в зубы получил?), и какие-то бритоголовые молодцы, шумно обещавшие кого-то завалить и заколбасить, Петр Варфоломеевич совсем загрустил и только мужественный вид закаменевших от ожидания учительниц, удерживал его на месте. А те, наконец, дождались…

— Вашу просьбу Иван Сергеевич частично удовлетворил, — сказала им улыбающаяся секретарша, — к сожалению принять он вас сегодня не сможет, но вот, — секретарша потрясла перед их глазами листом бумаги, — на вашем письме сам написал: выделить для детского дома одну бочку краски. Так что не напрасно сидели.

— Но зачем краска? — растерянно спросила одна из учительниц. — Нам же мебель заменить обещали, постельное белье, денег на продукты. А краска зачем?

— Ну, этого я не знаю, — спрятала улыбку разом построжавшая секретарша. — Краску можете получить на складе в любое время.

Учительницы молча переглянулись, взяли письмо и двинулись прочь из приемной.

— Ишь, еще и не довольны, — проворчала им вслед секретарша, — им, видишь ли, бесплатно дают, а они…

Петру Варфоломеевичу стало совсем невмоготу, и он выскочил в коридор.

— Подождите, — окликнул он удаляющихся женщин, — одну минутку.

Женщины обернулись и вопросительно посмотрели на семенящего к ним Петра Варфоломеевича.

— Постойте, — выдохнул он на ходу, — давайте я адрес ваш запишу, телефон. Мы с батюшкой что-нибудь придумаем, прихожан подключим, на заводе, в конце концов, что-нибудь попрошу…

— Да не в этом дело, — покачала головой та самая женщина, что только что разговаривала с секретаршей, — мы ведь и раньше жили без помощи Грибова и дальше проживем. Но ведь он сам обещал: перед выборами был у нас с телевидением, уговорил нас подтвердить, что, дескать регулярно оказывает помощь нашему детскому дому — тут тебе и мебель, и постельное белье, и продукты. Золотые горы обещал: ни в чем, мол, не будете знать недостатка. Мы, как дуры, поверили и наговорили всего в объектив и теперь вот бочка краски…

— Да ладно, Мария, Бог ему судья, — устало махнула рукой вторая женщина, — пойдем, нам еще вон сколько обратно добираться. Извините, — склонила она голову в сторону Петра Варфоломеевича.

— Вы адрес все же оставьте, — настойчиво попросил он.

— А вот берите, — Мария протянула Петру Варфоломеевичу письмо с резолюцией Грибова, — там все написано, можете, кстати, и краску получить: нам она все равно без надобности…

После ухода женщин Петр Варфоломеевич в растерянности гулял по полутемному коридору. В голове у него что-то перепуталось и поменялось местами: ему вдруг вообразилось, что он сейчас у себя на заводе, несет свою вахту и что сейчас ночь — его, варфоломеевская. Мимо проходили люди и он подозрительно их оглядывал: мало ли что несут? Но потом, оказавшись в очередной раз у двери в приемную, вспомнил про Грибова и застыл. Его вдруг осенила важная мысль. "Как это Макрина говорила? — припомнил он. — Нисходит Пресвятая Богородица и касается Своими пречистыми перстами омертвевшего сердца? Так?" Петр Варфоломеевич зажмурился и хлопнул себя ладонью по лбу: "Да как же я, старый недоумок, могу Ее просить коснуться такого сердца? Оно же не просто омертвевшее, оно разлагается и смердит". Петр Варфоломеевич ужаснулся от такой мысли и хотел уж было бежать прочь, но отчего-то совершил обратное: потянул на себя ручку двери в приемную и вошел…

У секретарских столов стоял сам Иван Сергеевич Грибов. Он полуобнимал молодую секретаршу и, улыбаясь, шептал ей что-то на ушко. Та же вся цвела и трепетала, словно прижимался к ней не плешивый и животастый Грибов, а какой-нибудь Ален Делон.

— Вы ко мне? — строго спросил Грибов, заметив Петра Варфоломеевича, и скинул руку со спины секретарши. — Я сегодня прием закончил.

— Этот гражданин с утра ждет, он из церкви какой-то, — подала голос секретарша, — его письмо у вас на столе, Иван Сергеевич.

— Да? — Грибов насупился. — А почему гражданин? Господин. Теперь все господа. Чего вы просите?

Петр Варфоломеевич молчал и задумчиво смотрел на книжные стеллажи.

— Так чего? — нетерпеливо переспросил Грибов. — Может вам бочку краски? Нам тут два вагона лишних… — он оборвал себя на полуслове, видно не желая далее откровенничать о делах и вопросительно взглянул на Петра Варфоломеевича. А тот, выйдя наконец из задумчивости, указал на книжную полку:

— Нет, мне вот это, — он быстро подошел к книжному шкафу и вытащил два томика с житиями святых, — мне вот эти книги, не откажите, пожалуйста.

— Книги? — Грибов удивленно поднял брови. — Зачем? Для библиотеки или вы молитесь по ним?

— Да, да! — нетерпеливо кивнул Петр Варфоломеевич. Ему совсем не хотелось вдаваться в рассуждения, к горлу подкатывал тошнотворный ком и хотелось скорей уйти прочь, на воздух.

— Ну если для библиотеки, берите, на благое дело не жалко, — Грибов вальяжно махнул рукой, — только они там вроде подписаны мне, вы заклейте. Да, Нинель, — кивнул он секретарше, — отметь для какого храма отпускаем, потом в газету: пусть знают избиратели. Всего хорошего, — Грибов широко улыбнулся и протянул Петру Варфоломеевичу руку. Тот на мгновение опешил, потом сделал вид, что подавился, закашлялся и, схватившись за живот, выбежал прочь…

На улице было светло и ясно, тяжелые тучи расползлись, да и ветра совсем не стало. Однако Петр Варфоломеевич ничего этого не замечал: для него все еще продолжалась начавшаяся в офисном коридоре варфоломеевская ночь. Он бережно, словно спасенное от недоброжелателей ценное имущество, нес под мышкой книги с житиями. "Ничего, чай не пустой иду, — утешал сам себя, — не зря сходил. Да и каково им было бы там стоять?"

Только на подходе к мосту через Великую он заметил солнце. Ночь затаилась у него за спиной, а потом неслышно унеслась в сторону родного завода, чтобы дожидаться там своей привычной череды. Все возвращалось на круги своя…

Псков, июль 2002

Квипрокво[5] или чужие сны

(рассказ)

Уже и секира при корне дерев лежит… (Мф. 3, 10)

Нет, не взирая ни на что, вечер прошел весьма насыщенно. Comme il faut! Началось все за беседой в его кабинете с авторитетом N. под коньячок. Решали вопросы. И, кажется, кое-что решили. После отбытия N., появился повод продолжить…

В VIP-зале “Метелицы” Сбитнев мягко присоединился к группе плотно и давно сидящих здесь коллег-единомышленников. Наконец он позволил себе немного расслабиться и неспешно закусывал Водку “Смирнофф” отварными бараньими ребрышками под соусом Руби-Порт и фаршированным муссом из гребешков и креветок. Все было достойно и ненавязчиво: и черная бабочка, оттеняющая четко отштампованную улыбку официанта, и корректные разговоры о погоде в Санта-Крус-де-Тенерифе, и даже ароматы расставленных там и сям вальяжно-развязных лилий. Тихая музыка навевала сонливость, и Сбитнев, расслаблено отдаваясь этому чувству, вяло отвечал на пустое щебетанье Вероники Карловны, жены финансиста Якова Циха. Краем уха он слышал, как на другом конце стола только что вернувшийся с Земли Обетованной Толик Шиманович живо объясняет своему соседу, носатому востроглазому художнику Симоняну, что значит правильно совершать “нетилат ядаим”. Сбитнев старался не терять из поля зрения язву Шимановича, от которого (по определению) в любое мгновение жди какой-нибудь гадости, но сейчас тот, похоже, действительно был увлечен демонстрацией собственной эрудиции. При этом он прямо-таки мелко вибрировал от самодовольства. “Не всякая вода пригодна, — говорил он с большим знанием дела, важно пощипывая себя за подбородок. — Не годится та, чей цвет, не дай Бог, изменился, например, если в ней растворилось какое-нибудь вещество. Но если это случилось, так сказать, само по себе или вода, скажем, мутна из-за естественных примесей, например, глины, но, однако, не настолько, чтобы ее отказалась пить собака — она пригодна. — Шиманович чертил в воздухе синусоиды, едва не касаясь нацменского носа Симоняна. — Если нет достойного сосуда, можно омыть руки из крана — попеременно то правую, то левую. Однако каждый раз надо открывать кран другой рукой заново, чтобы вода поступала именно под действием силы человека…”

Тут Сбитнев отвлекся, потому что Вероника Карловна вдруг больно ущипнула его под столом за коленку. Сбитнев, сделав серьезное лицо, посмотрел на дрожащие полураскрытые губы банкирши со следами майонеза поверх помады, на выкатившуюся каплю слюны и ему стало дурно. Преодолев легкую волну рвотных спазмов, он улыбнулся… и вдруг, закатив в потолок глаза и щелкнув себя по лбу, “вспомнил” про срочный звонок.  “Простите, но это совершенно необходимо, — пятясь назад, лепетал он, — Совершеннейше!” С Яшей Цихом у Сбитнева были некоторые финансовые взаимоотношения, которые несколько укрепляли благополучие его семьи, так что ссориться с его нимфоманкой женой было никак не возможно, но, с другой стороны, смотреть в ее мутные от постоянного желания глаза было тоже невмоготу.

В общем зале он прошел мимо стола, за которым пьяно извивался, как дымовой шлейф над горящим мусорным баком, известный беззубый певец. Даже секундная с ним близость еще более ухудшила самочувствие. Не помогла и короткая утешительная беседа с остекленевшим экранным генералом, любителем национальных охот и рыбалок. Тот дружелюбно рыгнул прямо в лицо Сбитневу и нежно пощекотал кокетливо выглядывающий из верхнего кармана пиджака расшитый золотом генеральский погон. Полегчало лишь после выпитого в баре стакана холодной минералки. Бармен узнавающе кивнул и попытался спросить, что-то насчет последней программы… “Нет, нет и нет!”, — возмущенно оборвал его Сбитнев, и на всякий случай назвал все клеветой завистников и врагов демократии. Он хотел еще более усилить акцент на последнем, но тут появился пьяный в стельку народный артист с громкой фамилией. Он фамильярно облапал Сбитнева и  проревел, похоже, играя что-то из самого себя времен какой-то там молодости:

— Веня, сукин ты сын, ты чего ж меня не зовешь на свое шоу? Я бы там задал жару! Я бы насыпал им перцу на хвосты! Замахнулись, вишь, на святое — свободу!

Народный сделал вид, что вот-вот зарыдает, достал огромный, как пеленка младенца, носовой платок и вытер гноящиеся, заплывшие от запоя глаза. Сбитнев утешающе похлопал его по плечу и тут же юрким ужом ускользнул прочь, от греха подальше. “То же мне, нашел друга, — со злым раздражением думал Сбитнев, на ходу стряхивая с себя перхоть и остатки гнусных запахов Народного, — хам, тебе только пилюли от поноса рекламировать…”

Вернувшись в VIP-зал, он сел на свое место и стал для вида тыкать вилкой в тарелку с чем-то остывшим и не вызывающим желания себя попробовать. На счастье, Вероники Карловны рядом уже не было. Ее напоминающая заполненную перебродившим вином греческую амфору спина колыхалась в углу, открывая то один, то другой бок, зажатого там Шимоновича. Тот, умеренно повизгивая, сопротивлялся. Известное дело: его скорее бы заинтересовал ее объевшийся груш супруг-банкир. “Так тебе!” — злорадно подумал Сбитнев… К неудовольствию, он не успел вдосталь насладиться страданиями недруга Шимановича: появился Голим Голимыч с интересными новостями из генпрокуратуры.

Голим Голимыч… этот непременный персонаж их тусовки всегда вызывал у Сбитнева неподдельный интерес. Так уж получилось, что Борю Либермана он знал лет этак пятнадцать, а может и все двадцать. Был тот в далекое советское время мелким спекулянтом-фарцовщиком, потом потянулся выше и превратился в Бориса Мануфактурыча, известного цеховика. Вокруг него буквально горела земля — народ сажали штабелями, но Мануфактурыч всегда ускользал — таким он был склизким. Говорили, что сдавал он всех подряд без всяких угрызений совести, но уличить его в этом не удалось и по сию пору. Теперь он стал известным адвокатом, успешно защищающим интересы их компании. Диплом он, понятное дело, купил, но хозяин ценил его не за выстраданные в долгие безсонные ночи сессий знания юридических законов и прецедентов, а за изумительные безпринципность и изворотливость, которые вкупе успешно компенсировали Борюсе отсутствие специального образования. А Голим Голимычем его прозвали за появившуюся однажды привычку, в ответ на просьбу дать денег, выворачивать наружу пустые карманы брюк: мол, нате, ешьте, сам гол, как сокол! Сбитнев, конечно же, знал про его гонорары от хозяина: цифры совсем непостыдные и для управляющего среднего столичного банка. При этот Борик успевал подхватывать кое-что и на стороне.

— Все, похоже, утряслось, — прошипел в ухо Голим Голимыч, и похлопал рукой по тощему портфелю, — папа велел нам обрешать кое-какие вопросы. Будем, так сказать, защищать свободу слова и демократию. Вернее средства не придумаешь. Ты как сегодня? Располагаешь?

— Да, только поедем ко мне, — тут же согласился Сбитнев и ущипнул себя за левый ус: неохота, конечно, но в данной ситуации капризничать было опасно: слишком важным для шефа был этот вопрос.

— Когда?

— С полчасика посидим для приличия и поедем? — предложил Сбитнев, взглянув на часы.

— Принимается! — кивнул Голим Голимыч, неторопливо огладил свою лысину и внимательно обвел взглядом переполненный изысканной снедью стол. Глаза его вспыхнули хищными огоньками, и он потянулся к ближайшему, безстыдно вздувшемуся горой копченых мясопродуктов, блюду…

— Внимание, Господа! — прозвучало на весь зал и Сбитнев внутренне сжался, узнав голос Шимановича. “Вырвался, шельмец”, — успел он только подумать, а Шиманович уже продолжал, сжимая в своей обезьяньей лапке рюмку с водкой.

— Минуточку внимания! Я хочу поднять тост за одного из присутствующих за этим дружеским столом…

Потное лицо Шимановича приняло какое-то особенно глумливо-агрессивное выражение. Сейчас он напоминал Сбитневу притворяющуюся анакондой мартышку. “Да что б тебя…” — выругался он про себя грубо, но, однако, проникновенно. Ему захотелось оказаться в каком-нибудь  темном, изолированном месте, например, в портфеле у Голим Голимыча…

— Именно от него мы узнаем совершенно необходимые архиважные вещи, — глубокомысленно витийствовал Шиманович. — Он обладает удивительной способностью так освещать действительность, что свершившиеся события вдруг предстают совершенно в неожиданном свете, а порой и вовсе изменяют русло проистечения. Он просто меняет ход событий, господа! Его тонкий ум помогает людям труда, не имеющим времени для самостоятельного анализа происходящего, верно ориентироваться в историческом процессе; отшелушивать наросты грязной тоталитарной лжи от истинных ценностей свободного мира. Свобода слова и демократия — вот его кумиры, которым готов он самозабвенно служить, не щадя самое себя. Посмотрите на его мужественное, волевое лицо: разве способен такой человек дрогнуть, отступить перед врагами демократии? Нет! Посмотрите в его глаза — внимательные, проникновенные… честные. Обратите внимание, как цепко, как далеко смотрит он поверх своих знаменитых очков. Все это  вселяет в наших соотечественников уверенность в незыблемости идеалов свободы и демократии. Он — гарант нашего спокойного, безмятежного существования в новом тысячелетии. При все этом, он верный товарищ, надежный и исполнительный член трудового коллектива нашей компании, четко и безпрекословно выполняющий все указания руководства. На таких как он стояла и будет стоять… — Тут Шиманович поперхнулся, почувствовав, что где-то уже перегибает палку, в запале махнул обезьяньей лапкой с зажатой в ней рюмкой, плеснув водкой на сидящего рядом Симоняна и, чуть помедлив, продолжил:

— О нем можно говорить безконечно, ибо нет предела его достоинствам. Закончу же поэтическими строчками-размышлениями, пришедшими на ум на досуге, заранее прошу прощение за их невысокие поэтические достоинства у тонких ценителей поэзии. Итак:

Какой он? Какой же? Давайте обсудим.

Иным он казался простым и приятным,

Другим — не совсем образованным людям –

Он виделся злым и совсем непонятным.

Твердили они, что он просто мужчина, —

Их сотни повсюду найдешь при желанье, —

А он был великих событий причина,

А он бы морщиной на лбу мирозданья.

И если бы кто-то на глобус любимый

Взглянул в окуляр микроскопа однажды,

То рядом с изломанной нитью Гольфстрима

Увидел бы след его ног х-образных.

Он ловко шагал по морям и по суше,

Бывал, говорят, и на дне океана,

Истории шепот внимательно слушал

И складывал все, что услышит, в карманы.

Потом доставал и, глядя в объективы,

Сжимал он руками событья и время…

Простите, так кто ж он, узнать вы хотите?

Извольте услышать: зовут его Веня!

Их (Сбитнева и, разумеется, Шимановича) обсыпали аплодисментами и юродивыми комплиментами. Сбитнев до боли сжал свои колени под столом, испытывая острое желания стукнуть Шимановича несколько раз головой об стену. Отчасти справедливый суд свершился: кое-чего тому перепало от облитого водкой Симоняна: по крайней мере пара злых коротких ударов под ребра — что для замухрышки Шимановича было подобно прямому попаданию авиабомбы. “Как все отвратительно” — подумал Сбитнев и потянул за руку Голим Голимыча…

* * *

Наконец все это осталось позади: слегка уже поблекшие лилии, пустые бутылки на столе в VIP-зале, пошлый пройдоха Шиманович, истекающая похотью Вероника Карловна и прочие — необходимые, но такие обрыдлые… Они ехали домой, и Голим Голимыч утробно урчал, переваривая обильно съеденное и выпитое. “Тебе это надо?” — тихо нашептывал он своему раздутому чреву и осторожно постукивал его ноготком указательного пальца. Расстроенный же Сбитнев предался печальным думам. “Что за невезение? — думал он. — Что за чудовищная черная полоса?” Действительно, в последнее время и в его жизни, и в жизни компании дела пошли как-то странно, будто некая сила выворачивала события наперекосяк, совсем не тем, каким бы следовало, боком. Некие странные стечения обстоятельств сменялись невыгодными совпадениями и неудобными поворотами — с подвыподвертом, как говорили они в студенческие годы. Например, эта странная история с вдовой офицера…

Случилось это неделю назад. Утром он, как всегда, вышел из дома, где у самых дверей квартиры его поджидал охранник, а внизу у подъезда — еще один. Проводили, как положено до машины. Та стояла в готовности с приоткрытой задней дверью. Все, вроде бы, в полном порядке: никого на горизонте, лишь на скамеечке сидела особа женского пола — невзрачное существо средних лет. В руках — стеклянная баночка. Ну, мало ли что? До машины ему оставалось шага два, не более, и вдруг эта женщина резво вскочила и выплеснула на него содержимое своей злосчастной баночки. Слава Богу, хоть не кислота — обыкновенные помои, самые заурядные бытовые. К счастью, плеснула она, не подрассчитав, издалека, и попала лишь на солпину брюк. Но кричала-то как при этом? Прямо комикадзе, Милош Обилич, убивающий султана! Скрутили ее, конечно, вызвали по мобильному милицию, но какой неприятный осадок? А ведь целый день после этого работать, с приличными людьми встречаться! Сумасшедшая особа оказалась вдовой какого-то капитана, безвременно почившего в Чечне от бандитской пули. Видишь ли, не понравился ей его комментарии событий?! Родину ее, видишь ли, унизили. Да с какой это стати? Быдло, хлебала бы из своего корыта…

— Послушай, Борис, — спросил Сбитнев, — а что там с той дамой, вдовой офицера, ну, с которой конфликт вышел.

— С Сергеевой? — рыгнув, переспросил Голим Голимыч. — Что с ней может быть? Денег ей выделили от комитета солдатских матерей — две тысячи долларов, квартиру пообещали, чтобы успокоилась, ну, и предупредили, конечно, что неприятности могут быть у ее детей если еще что-нибудь себе позволит.

— Почему еще и денег дали? — недовольно пробурчал Сбитнев. — И почему от комитета солдатских матерей?  Ее бы посадить за хулиганство следовало.

— Ты думаешь, что говоришь? — прошипел Голим Голимыч. — Посадить вдову Героя России, да еще с двумя детьми? Веня, ты конечно мужик умный, но ты представляешь что бы было? А денег от нас она бы не взяла, хотя и нуждается. Вот так!

Голим Голимыч замолчал и опять уткнулся в свое чрево, а Сбитнев, взглянув в окно на мелькающие темные и косматые кроны деревьев, припомнил вдруг свои мрачные ночные кошмары, которые в последнее время его буквально одолевали, да так,  что он собирался уже на консультацию психиатру. Буквально каждую ночь вваливался (иначе и не скажешь!) к нему в сон какой-то огромный волосатый нечесаный мужик — потный и, похоже, нетрезвый. Он обрушивался сверху всей своей чудовищной массой, давил и при этом злорадно сипел: “Я тебя научу Родину любить, паршивец!” Сбитнев чувствовал, как мужик вытаскивает из брюк ремень и понимал, что сейчас его будут нещадно пороть. От этого становилось, ужас как, страшно, но мочи кричать не было… Каждый раз Сбитнев просыпался в поту и до утра уже никак не мог заснуть. Самое странное, что голос этого чудовища был до боли знаком. Только вот чей? Мучительно напрягая память, Сбитнев копался в ее пыльных кладовых, но, увы, кроме англоязычных инструкций и каких-то листков, исписанных на малопонятном иврите, ничего не отыскивалось. С кошмара ночного он перескочил на кошмар недавний — бред Шимановича. “Тонкая бестия, — припоминая все сказанное о нем, подумал Сбитнев, — погоди у меня паршивец. Но как красиво сказал: мужественное, волевое лицо! (Тут Сбитнев почувствовал, как приятная, теплая волна растекается по всему телу). А что? Прав ведь шельмец: и мужественный и волевой…” Но вдруг выпал из какого-то темного закуточка заплесневелый памятный блокнотик, и Сбитнев отчетливо вспомнил, как лет восемь назад, когда его еще не возили в персональном автомобиле под охраной мордоворотов, когда ездил он на метро, как и прочие граждане, повстречали его в подворотне два подпитых уголовника — щуплые, низкорослые с тупыми неодухотворенными лицами, но изрядно разгоряченные спиртным и от того нагловатые и безцеремонные. “Мужик, — прогундосил, легко ухватив его за  руку один из них, — тудема-сюдема, дай закурить, в натуре”. Сбитнев хотел отбросить руку и отбрить нахала резким словцом, но от чего-то вдруг онемел языком и одеревенел мышцами. Он вдруг отчетливо понял, что оказался один в этой темной подворотне, и, кричи не кричи, никто не придет на помощь. Он почувствовал, как оборвалось куда-то вниз его сердце и как подгибаются разом ставшие ватными колени. “Не надо-о-о!” — протяжно, как-то совсем по бабьи, пропищал он. Граждане уголовнички сами оторопели от такой его реакции. Они переглянулись и стали торопливо шарить по его карманам. “Возьмите все, только не убивайте” — просяще шептал Сбитнев, чувствуя  абсурдность ситуации. “Очень надо о тебя мараться, мерин, — прошепелявил другой мужичек, вытряхивая на асфальт содержимое его бумажника, — ты сам нам отдался, как девка дворовая, мы не просили, но раз дают — бери” Сбитнева обрыскали-ощупали, два раза вполсилы ударили в живот, от чего он согнулся и упал на колени; потом ему влепили подзатыльник и на этом оставили в покое. А он все сидел и сидел, привалившись к холодной спине и плакал от унижения и обиды… И еще долго потом его мучили страхи, что кто-то узнает про таковой его позор… Он учился придавать своему лицу выражение непреклонности, смелости, отваги даже (кто, мол, подступит к такому?) и, что говорить, достиг определенных успехов. И все-таки по-прежнему иногда вспоминал и боялся: вдруг прознают? Как прежде, много раньше, боялся, что каким-то образом всплывет информация о его привычке в двадцатилетнем возрасте носить на шее серебряный бабушкин крестик (чего только не натворишь по молодости-то!).

Машина остановилась у подъезда. Вздрогнул, встрепенулся задремавший было Голим Голимыч и неуклюже полез прочь из салона. Затуманенный мыслями Сбитнев механически последовал за ним…

Через час, когда покончили с делами, Сбитнев позволил себе маленькое утешение в виде стаканчика мартини. Голим Голимыч же, как человек безусловно грубый, пиявкой присосался к коллекционному коньячку и при этом глубокомысленно порол всякий вздор, известный распоследнему статисту:

— Надо учитывать, что в сей момент три разновекторные политические силы борются за влияние на президента. Первая — это ура-патриоты в лице генералов и спецслужб, которые кучкуются вокруг Совета безопасности. Их влияние, несомненно, усиливается, но пока они слабоваты. Вторая — безусловно семейно-олигархический клан, с дядей Сашей во главе. Эти — хамелеоны: сегодня патриоты, завтра — завзятые космополиты западники. Одним словом: сними-ка, брат Елдырин, пальто. Главная их задача — уцелеть и сохранить свое влияние и, слава Богу, силы пока у них на то есть. И третья — питерская команда сподвижников Чубайса, которые занимают практически все ключевые посты в правительстве и оказывают серьезное влияние на экономическую политику. Вот и скажи, как нам скакать меж этих хряков, что б не потоптали? Папу-то нашего, что говорить, потеснили. Ах, потеснили! Его теперь, чуть что, не то что в Испании, на дне моря достанут. Что-то надо делать, Веня, бегом делать.

— Ты никак с революционными матросами мосты наводишь? — осторожно поинтересовался Сбитнев, внимательно из-под очков взглянув на Голим Голимыча. Тот нервно погладил лысину и пожал плечами:

— А что? Мудрый телок, как известно,  двух маток сосет. Они порядок в своих рядах навели. Оргвопросы решили. Так что запросто. Ну… — Голимыч вдруг заюлил, — шучу конечно, на кой мне надо эту головную боль, чтоб я так жил. Шучу.

— Ласковый. Ласковый, а не мудрый, Борис — так русские говорят, — глотнув мартини, сказал Сбитнев и пришпилил Голимыча строгим взглядом к спинке кресла. — Стратег из тебя хреновый. У нашего любезного Народно-патриотического союза сейчас как раз полная дизурия. Президент всех объехал на кривой, заговорив державным языком, и этим практически увел от левой оппозиции белых государственников-патриотов. Власть заняла патриотическую нишу, потеснив коммунистов и разных там маргиналов-националистов. Таким образом красно-белая идеология потерпела провал. А папу ты зря похоронил, у него сил достаточно.

— Да чтоб я так жил! — замахал руками Голим Голимыч. — Я костьми лягу за папу, если надо будет. На рельсы лягу! По Садовому Кольцу голым пойду! Да я за папу…

После отъезда Голим Голимыча блики от его лысины еще долго метались по дорогой викторианской мебели и темно-зеленому шелку стен…

Желания что-либо делать уже не было, кроме мягкой постели, ничего в голову не лезло и Сбитнев отправился в ванну. Заснул он на удивление мягко и безболезненно, как это бывает свойственно людям без угрызений совести. Закрыл глаза и почувствовал, как во сне ровно вздымается его грудь. Потом вокруг чуть слышно зашуршали какие-то бумаги и кто-то отдаленно не то хихикал, не то подхрюкивал. Где-то в стороне испуганно, боясь потревожить его священный сон, жались какие-то затененные неопределимые личности и среди них некто-то голосом Шимановича с чувством декламировал давешнее стихотворение… Позже, мимо скакали какие-то настырные точки и тире:  безконечным канатом они протягивались сквозь сон, становясь все светлее, все ярче, ярче, ярче…

* * *

Он брел по необозримо огромному пшеничному полю, через край залитому светом. От золота под ногами и до безконечности вокруг, в глазах разгорался сущий пожар.  Рядом шла высокая молодая женщина, очень высокая — так что он едва достигал ей до пояса. Она держала его за руку и вела куда-то к горизонту. Пшеничные колосья щекотали ему лицо. Они так нежно, так трогательно касались его упругих детских щек, что ему хотелось кричать от восторга. Он был совсем маленьким и его разрывало на части от желания запеть.

— А ты не бойся, пой, — угадала его мысль женщина, — ты пой, Венечка, ведь это все твое, до самого горизонта: и вперед, и назад, и вширь. Твое. Пой!

— А-а-а! — заголосил он, но вдруг понял, что не знает слов, совсем никаких слов, которые можно было бы сейчас петь. Вертелись в голове какие-то кворумы, социальные гарантии, советы Европы, но разве можно это петь? От обиды у него потекли слезы и он, подняв кверху глаза, взглянул женщине в лицо.

— Мама, мама, — прошептал он, заметив, что женщина тоже плачет. Но кроме слез, он разглядел на ее красивом лице кровоточащие ссадины и шрамы.

— Прости меня мама, прости, — быстро залепетал он, — я больше не буду. Никогда! Тебе больно?

— Ничего, я потерплю, — женщина нежно погладила его по голове, — мне не привыкать, ведь я тебя люблю.

— Я больше никогда не буду, мама! — теперь уже в голос закричал он. — Никогда, поверь!

— Я верю сынок, верю, — продолжала она ласково его оглаживать. — Верю…

* * *

До обеда Сбитнев чувствовал себя неважно. Его слегка поташнивало и на душе было муторно и тоскливо, словно он по ошибке обманул кого-то весьма нужного и полезного. Но к полудню он сумел взять себя в руки: он умел это делать; он, вообще, многое, чего умел. После обеда он подписал кое-какие документы, аргументировано доказал необходимость отмены очередной загранкомандировки для Шимановича и со спокойной совестью отправился на прием к психиатру.

Псков, ноябрь 2000

На левом берегу

(Сказка ночного города)

В час пополуночи, когда в Сосновке умер старый священник, когда его истонченная страданиями душа покинула изможденное тело и отправилась в путь всея земли, на верхушке кривой сосны проснулся задремавший, было, ветер. Он встрепенулся и что есть сил дунул в сторону гнилого болота. Торопливо взлохматив на ходу шапку березовой рощи, он ухнул в дупле вздыбившегося могучей кроной старого дуба и, вспугнув серого филина, влетел под большую болотную корягу. Черная полусгнившая древесная масса шевельнулась, крякнула и слегка повернулась набок, всколыхнув покой вековой бездонной трясины. Зашевелились дремучие мхи, болото глухо заворчало, и возмущенные метановые пузыри снизу вверх пробуравили ее плоть, разогнав на поверхности сотней торопливых кругов зелено-бурую ряску. Именно в этот миг и проснулся ленивый лесной дед — леший. От долгого сна он совсем высох и превратился в корявый еловый сучок, затерявшийся в ставшем теперь не по размеру большим, запахнутом навыворот, кафтане. Правый лапоток, надетый по обычаю на левую ногу, свободно колыхался и щекотал безпомощные пальцы стопы. Леший раздраженно поежился, двинул треугольным ухом и прислушался к суетливому болотному бульканью. «Цыц, — сердито рявкнул он, что бы упорядочить суматошные ночные голоса, — не все сразу!» Волнение послушно улеглось, и суетливый отголосок ветра тут же сообщил последнюю новость. Леший резко двинул еловыми ножками, так что синяя его кровь встрепенулась и резво заструилась по набирающим силу жилам. Все члены его ожили, наполнились энергией и объемом. Через несколько мгновений он уже стал живым и полнотелым, таким, как был прежде, до своего глупого и безсрочного сна. «Наконец-то, — двинул он закипевшим жизнью телом, — пришло наше время. Пора!» Он оттолкнулся ногами от спрессованного торфяного дна,  разом выскочил прочь из болота и, легко пролетев метров пятьдесят по воздуху, угодил прямо в крону приземистой ели. «Ну, вот, — удовлетворенно прошептал леший, — довольно быть водяным пузырем. Леший я, еловый, плоть от плоти лесной!» Он спрыгнул вниз и гигантскими скачками понесся сквозь лесную чащу. Мчался он, не разбирая дороги, как стадо обезумевших лосей, и лес испуганно хрустел, словно засохший пирог, который неумело разрезают тупым столовым ножом…

Проскочив сосновый бор, уродливую проплешину вырубки и умирающее озеро, леший замер подле огромного замшелого валуна, на три четверти ушедшего в землю. «Кажись здесь», — прошептал он и уперся руками в могучую грудь камня. От его напряженных усилий в воздухе повис сухой треск,  будто стайка невидимых молний коротко и зло рассекала вокруг пространство. Камень задрожал и медленно двинулся, а земля вокруг него ожила и с недобрым бурчанием зашевелилась. Через минуту все было кончено, и леший нырнул в разом открывшейся в земле черный провал. «Шел, нашел, потерял», — ворчал он и шарил в темноте руками. Лесную бабу он обнаружил прямо у себя под ногами. Не сразу и понял, что небольшой берестяной свиток — это именно и есть она, крючконосая старуха. «Эка тебя скочевряжило», — обезкуражено пожал он плечами и прошептал первую часть магической формулы:

— Мы часть той силы, что вечно хочет зла…

— И вечно его творит, — едва различимо донеслось из глубины берестяного свитка.

Но леший, даром, что корноухий, сумел расслышать и разобрать.

— Сейчас оклемаешься, — успокоительно прогундосил он, отряхивая свиток от налипших земляных комочков, — время к тому располагает. Наше сейчас время.

Он вырвал несколько волосинок с острой макушки уха, прошептал какие-то заветные колдовские слова… но ничего, ровным счетом, не произошло, разве что краешек берестяного свитка чуть шевельнулся.

— Не желаешь просыпаться?  — сердито ухнул леший, — Не стыдно тебе? Кто за нас работать будет? Все на свете проспали!

Он принялся хлопать в ладоши, топать ногами и крутиться вокруг себя, однако свернувшаяся в берестяную трубочку лесная баба никак не желала оживать.

— Эка незадача, — леший растерянно почесал плешивый затылок, потом протянул вверх руку и достал вдруг невесть откуда появившийся мешок с лямками.

— Ну, ладно, мы тебя покудова в котомку, — пробурчал он тихо, сунул берестяной свиток в мешок и закинул тот за плечи, — а сейчас пора, время дорого…

И опять под натиском его стремительного движения трещал лес, тряслись и осыпались зеленой хвоей ели и сосны, а звери забивались поглубже в норы и испуганно замирали… Лишь на околице деревни Сосновка леший замедлил свой сумасшедший бег и приостановился.

— Значит помер ваш поп Ляксей? — торжествующе проблеял он. — Теперь держись, худосочное племя!

— Ась? — донесся из торбы слабенький голосок.

—  Вот-вот, говорю же, наше время приспело — помер здешний поп,  никто нам сегодня мешать не будет! — леший зашелся в булькающем смехе. Потом вдруг напрягся, раздул ноздри и засвистал, да так по-богатырски залихватски, что у живущей на краю деревни бабки Аксиньи повалился забор, а колодезный журавель, взмахнул ведром, да и закрутился шумной каруселью вокруг своей оси, пока, вовсе скрутившись, не упал в луковую гряду.

— Ась? Чевой ты? — испуганно выпростала голову из торбы лесная баба. — Нешто тише нельзя?

— А чего нам теперь бояться? — загоготал леший, перекрывая разноголосое бреханье деревенских собак. — Теперь мы все можем!

С этими словами он разбежался и с силой влепил свое тело в угол пятистенка бабки Аксиньи. Дом вздрогнул и клацнул оторвавшимися на миг друг от дружки венцами бревен. Зазвенели стекла, густо посыпалась сверху мшистая труха, а внутри дома зажегся свет. Леший приник к окну и взглянул в прореху меж занавесками. Он увидел, как старая хозяйка, озираясь по сторонам и мелко крестясь, семенит куда-то в угол. Там, у теплившейся лампадки, она на мгновение замерла, потом встала на персточки и отдернула ситцевую шторку. Почувствовав опасность, леший отпрянул от окна, но луч необыкновенного, обжигающего света, вырвавшийся из чего-то, скрытого досель за шторкой, настиг его, ужалил и подбросил высоко в воздух. Леший заверещал, как подбитая палкой крыса, грохнулся оземь и ужом пополз в сторону дороги.

— Чур меня, чур меня! — хрипел он.

— Чевой ты гундосишь, болезный? — жалостливо спросила выглядывающая из торбы, более похожая на плоский блин, маленькая головка лесной бабы. — Нешто на тебя ладаном покурили?

— Цыц, нечисть лесная, — леший поднялся и как мокрый пес встряхнулся всем телом, — то, что я видел, тебе бы век не видеть. Жуть просто.

— Не повезло тебе, а говорил: «поп помер, все теперь можно», — сникла баба и опять начала кукситься, оборачиваясь куском бересты.

— Да не трусь, старая, — леший приосанился, пытаясь придать себе бодрости, — не все же, чуть что, к иконам полезут, небось, без попа живого про то позабудут? Ладно, надо в город двигать, там для нас поболее простора будет. Есть, где развернуться.

Лесная баба не ответила, она уже скрутила себя свитком в мешок и затаилась…

Леший, дав левого крюка, обогнул деревню и, поправив за спиной котомку, стрелой дунул на юг, в сторону спящего города. Он бежал кромкой леса, вдоль шоссе и видел сквозь просветы меж деревьев, как лихо обгоняли его редкие ночные автомобили. «Вот ведь времячко настало, — сокрушенно думал он про себя, — разве ж раньше меня кто-то мог обогнать? Да ни в жисть! Впрочем, и в болото от хорошей ли жизни забрался? Разве там мне место? Эвон как выходит: кругом поджимает нас худое людское племя!» Видно, он забылся и заговорил вслух, потому как из торбы подала голос лесная баба.

— А ты бы не гордился собой, да зарылся бы поглубжее в земельку, как я,  глядишь, да и продержался бы век другой.

— Кто тебя спрашивает? — строго пресек старуху леший. — Ты бы лучше веник свой летучий достала, по воздуху сподручней будет.

Лесная баба заквохтала, зашебуршилась в торбе и, высунув наружу скромного размера метелку, постучала ей по плешивой лешачиной маковке.

— Так уж и быть, — проворчала, — возьми, пользуйся, только знаешь ли как?

— Разберусь! — отрезал леший.

Однако разбирался он долго, безтолково крутил в руках миниатюрное помело, сердито бормотал какие-то заклинания и непрерывно сплевывал на землю.

— Что с этой дрянью делать? — наконец разразился он. — Это же не летающее устройство, а драный сорочий хвост!

— Не боись, — ехидно хихикнула из торбы баба, — сдюжит, в ней четыре табуна скакунов. С толком надо подходить, с умом.

Леший ругнулся, просунул метелку между ног и, рванув пучок шерсти из-за уха, опять что-то зашептал, теперь, видно, то, что надо, потому как помело вдруг ожило, рвануло вверх и леший взвился над макушками сосен…

Летели, что б не сбиться, прямо над шоссе, легко обгоняя  попадающиеся попутные автомобили.

— Теперь другое дело, — удовлетворенно проворчал леший, — нет бы сразу выдать механизм.

Баба за его плечами заворочалась, но ничего не ответила. А мимо низом пролетали темные деревни, пронеслась подмигивающая редкими огоньками Середка, грозно насупившаяся острогом, и опять замелькали какие-то слепые одинокие домишки… Над Елизарово летуны дали большого левого крюка: леший забоялся блистающего в лунном свете креста над куполом монастырского храма. Далее было совсем спокойно, лишь на кривой версте к ним в хвост попытались пристроиться какие-то взбалмошные белые тени, вспорхнувшие с крыши психбольницы, но леший грозно цыкнул, и они сразу отстали.  Баба за спиной в котомке вела себя примерно и только тихо заунывно напевала что-то из своего лесного репертуара. Она ожила на подлете к деревне Струково.

— Ктой-то под нами? — заинтересованно спросила она, резко высунувшись из мешка.

— Машина какая-то, — равнодушно пожал плечами леший, — сколько их уже обошли.

— А давай-ка пониже, милок, — жалостливо попросила баба, — окажи милость, что тебе стоит?

Леший не стал спорить и резко спикировал вниз.

— Чувствуешь, чем пахнет? — заегозила в котомке старуха. — Прямо две конфетки, так бы и слизнула.

— Это не по моей части, — равнодушно отмахнулся леший.

— А ты пониже, пониже, милок, — нетерпеливо взвизгнула баба, — дай насладиться, дай потешиться.

Леший уровнял свою скорость с машиной и словно завис в метре над ее крышей. Все это время баба поводила из стороны в стороны крючковатым, обвислым носом и с жутким посвистом втягивала в себя воздух.

— Нравится же тебе такая мерзость, сущее извращение какое-то, — сплюнув, сказал леший своей наезднице, чувствуя как неотвратимо раздувается и тяжелеет его котомка…

* * *

В салоне «BMB» было прохладно и шумно. Магнитола ревела голосом шансонье Круга, что-то, там, про Владимирский централ. Лысый водитель густо дымил набитой какой-то дрянью беломориной, а пассажир, с мощным выстриженным затылком, тщательно снюхивал белую порошковую дорожку, просыпанную на тыльной стороне левой ладони.

— Все ништяк, Пинцет, — прохрипел он, закатывая глаза, — жизнь прекрасна!

— Ништяк, — охотно согласился водитель и затискал в переполненную пепельницу догоревшую до мундштука папиросу, — сейчас ГАИ будем проезжать, собери мозги в кучу, Мурзила.

— Какое ГАИ? — хохотнул пассажир и проговорил по слогам: ГРИ-БЭ-ДЭ-ДЭ.

— Один хрен — ГАИ, ГИБДД, — процедил Пинцет, — если бы они теперь грибами брали абиссинский налог[6], так ведь все баксами норовят.

— Косарем,[7] если что, обойдутся, — хмыкнул Мурзила, — или вилы в бок.

— Засохни, — рявкнул Пинцет, — побереги силы для дела.

— Да я этого фраера один вытрясу, — растопырил перед собой пальцы Мурзила, — душу выну.

— Смотри не лоханись, — Пинцет снизил скорость и выключил магнитолу, — все, подъезжаем…

Однако у поста ДПС было пустынно и тихо. Похоже, милиционеры благополучно почивали, укрывшись за тонированным стеклом дежурки.

— Лафа, проскочили, — облегченно вздохнул Пинцет, — теперь корки мочить не будем, а сразу за дело.

— Лафа, — поддакнул Мурзила, — вытряхнем паренька, а потом в кабачок, в «Мефисто».

— Только запомни, Шварцнеггер, — Пинцет повернулся и строго взглянул на своего соседа, — шею в этот раз ломать не надо и костей тоже — это не оплачивали. Усек?

— Усек, Пинцетик, усек, — хмыкнул Мурзила, — разве ж я виноват, что все больше дохлые клиенты попадают?

— А ты мозги в кучу перед делом собирай, — отрезал Пинцет, — лучше будет получаться.

Мурзила хотел, было, ответить, но в этот миг что-то громыхнуло по крыше и машина мелко завибрировала.

— Какого хрена? — успел ругнуться Пинцет и почувствовал, что из него, словно пылесосом, вытягивается вся его внутренность. Рядом, переживая нечто подобное, хрипел Мурзила. Их словно выворачивало наизнанку, выкручивало, выдирало… Все это длилось несколько секунд, а потом резко прекратилось. Внутренности, к удивлению, остались на месте. Однако оба, и водитель, и пассажир, почувствовали себя основательно опустошенными, словно хорошо вычищенные ассенизаторами дворовые уборные…

В это время на крыше автомобиля неподвижно распласталось задебелевшее тело лесной бабы, увеличившееся в объеме до размеров добропорядочной пенсионерки. Баба утробно похрюкивала, словно после чрезмерно обильного обеда. Леший, пощипывая себя за ухо, висел прямо над ней.

— Ну, что, потешилась ноздря поросячья? — брезгливо спросил он. — Теперь мой черед, сгинь из-под руки.

Баба тяжело вздохнула, прильнула напоследок к металлической крыше, потом резко от нее оттолкнулась и, взмыв вверх, взгромоздилась на спину к лешему. Тот пошатнулся  в воздухе, скрипнул зубами, но сдержал равновесие и взялся делать пассы руками в сторону автомобиля. Вокруг заклубилось туманное облако, оно становилось все гуще и гуще и наконец совсем поглотило в себе черное блестящее тело «BMB»…

Пинцет едва-едва начал приходить в себя, когда вдруг что-то случилось с дорогой. Сначала резко потемнело, так что дороги вовсе не стало видно, потом появился свет, но какой-то неестественно-рассеянный и словно неживой. За окнами исчезли деревья, поле,  да и вообще все исчезло: машина сейчас двигалась по какому-то пестрому искусственному ковру, в зеленых, голубых и коричневых разводах. Мелькали какие-то странные, смутно знакомые слова, написанные прямо на поверхности ковра: Киров… Березняки… Серов… Тобольск… Туруханск…

— Смотри, змейка голубая вьется, — с глупой ухмылкой прошлепал губами Мурзила, — а над ней написано «Нижняя Тунгуска». Это речка такая. Я в атласе видел.

— Какой атлас? Что за хренотень? — чувствуя, что теряет рассудок, выдавил из себя Пинцет.

— Атлас по географии, я у брата моего видел, — еще шире растянулся в улыбке Мурзила. — Мы, кажется, сейчас по этому атласу и едем.

— Что-о-о? — прохрипел Пинцет, а в следующее мгновение чудовищной силы удар вытряхнул их обоих из автомобиля наружу и уложил в глубокий голубой мох…

Первым поднялся на ноги Мурзила. Он осмотрелся, ошалело поглядел на родной «BMB», намертво застрявший меж двух огромных древесных стволов; на глухо смыкающиеся высоко вверху кроны деревьев, так что небо сквозь них едва-едва просматривалось и тихо по-собачьи заскулил.

— Где дорога? — спросил только что поднявший голову со мхов Пинцет. — Где эта хренова дорога?

Дороги не было и быть не могло. Вокруг расстилалась глухая первозданная тайга, и до места падения Тунгусского метеорита оставалось всего-то каких-нибудь сто верст…

* * *

До города леший дотянул уже с трудом, баба настолько потяжелела, что даже четырем табунам скакунов нести ее стало не по силам. «Это ж надо так перебрать гадости человеческой? — глухо ворчал леший. — А в них-то самих сколь дрянца этого вмещается? Силы лесные! Вот тебе и худое слабосильное племя!» Когда внизу промелькнули корпуса двух технических лицеев, леший наконец сдался.

— Все, садимся, мочи нет, — прохрипел он, — далее пешим ходом.

— Слабэньки нынче лесные мужики, — шумно гукнула баба, — не то, что в прежние времена, вот тогда…

— Цыц, — оборвал леший, — ответишь, когда спрошу, а сейчас без лишнего шороху за мной. Когда разрешу пошуметь, пошумишь, а так — ни-ни.

— Заметано, — пообещала баба и, икнув, начала сдуваться.

Худела она прямо-таки  на глазах, видно не очень-то калорийная пища ей перепала. Леший с раздражением оглядел ее пульсирующее тело, поправил пустую котомку за спиной и протянул попутчице помело.

— Спрячь до времени, — наказал строго, — пригодится еще.

— Сей момент, — баба ловко скомкала летающий агрегат до размеров небольшого шарика и затолкала его себе за щеку. — Сделано!

Они неспешно двинулись по улице Леона Поземского, как обычные городские жители, изрядно обносившиеся и общипанные нестроениями и претрудностями жизни. Даже безразмерный, шитый в позапрошлом веке сарафан лесной бабы, не очень-то бросался в глаза на фоне бомжеватых прикидов редких ночных прохожих. За светофором леший остановился и задумчиво посмотрел на огромный, заросший лопухами и кустарником пустырь, упирающийся в унылый железный ангар с надписью: «Разборка. Б/у запчасти».

— Здесь, кажись, раньше Кузьма жил, — озадаченно почесал плешину леший, — аккуратный такой старик, исполнительный. Каждый день ходил к сторожам футлярной фабрики и подсыпал им в брагу сонного зелья. Да, сколько же я тут не был? Лет двадцать, поди? И куда же все делось? Один бурьян.

Из темноты послышался шум и какая-то возня, вслед за которыми из-за гигантского лопуха возникли две скособоченные мужские фигуры. Бережно поддерживая друг друга, они с завидным усердием волокли кучу мятого картона.  Леший посторонился и с удивлением посмотрел на одежку одного из мужичков, очень похожую на его собственный кафтан. Мужчины, явно приняв лесных гостей за своих, приветливо поздоровались и продефилировали мимо. Впрочем, старуха, похоже, впала в аналогичную ошибку.

— Это из каких же будут? — с сомнением спросила она. — Из домовых-доможилов или из дворовых?

— Это из пьющих часто и без всякой меры, — ухмыльнулся леший, — Дура ты старая, неужели носом своим аршинным не почуяла духа человечьего?

— Да не было там человечьего, — попыталась оправдаться старуха, — подвалом только сильно разило, ну, и сивухой.

— Подвалом пьяным разило, верно, — согласился леший, — только с человечьей отдушинкой, слабоватой, не спорю, но человечьей. Тут уж я не спутаю.

— А может это какой новый вид? — попыталась вывернуться старуха. — Может скурвились домовые, да и с людьми схлестнулись?

— Ай, да, ну, тебя, — махнул рукой леший, — мелешь, что непоподя.

Однако, сам себе он вынужден был признаться, что только что встреченные ими человеческие существа вызывали чувства странные и весьма противоречивые. Недаром, не возникло у него и мысли взяться их морочить и обколдовывать. Действительно, какие-то половинчатые твари. «Разберемся после», — решил леший.

На перекрестке, где на улицу Леона Поземского поворачивал забор мясокомбината, их кто-то окликнул:

— Эй, молодые люди, одну минуту.

— Это кого ж? — лесная баба растерянно оглядела себя и лешего. — Нас что ль?

— Вас, вас!

Затрещали кусты к ним навстречу вывалился полнотелый высокий мужик в зеленом двубортном пиджаке с золотыми пуговицами. Он покачивался туда-сюда, и то и дело сдвигал вверх рукав, что бы поглядеть на аккуратные блестящие часики. Однако, эта весьма простая операция никак ему не удавалась, отчего мужик сердился и сопел, но вальяжного барского вида не терял.

— Сколько время, ребятки, — спросил он важно, с некоторой долей нарочитой вежливости, — папке не пора ли еще домой?

Леший поднял вверх палец, взглянул на него и тут же дал ответ:

— Два часа пополуночи.

— Врешь, — отмахнулся мужик и скривил свое большое, похожее на коровью морду, лицо — не может того быть. Мы в одиннадцать закончили в вист играть, я вышел подышать. Подышал. И что, уже два часа? Вре-е-ешь!

Леший задумчиво смотрел куда-то в сторону, а лесная баба хищно водила носом по сторонам. Она уже немного прибавила в объеме.

— Это ж надо, такие молодые и уже научены врать, — мужик строго погрозил пальцем, — а если я вас процентов по вкладам лишу? Тогда как?

Леший опять не ответил, он уже теребил свое ухо, готовясь сорвать с него пару-тройку волосков.

— Эта, — вспомнил вдруг еще о чем-то мужик и с подозрением оглядел своих собеседников, — а где мой «мерин»?

— Во! — обрадовано вскликнула раздувшаяся пузырем старуха. — Ездют же еще люди на конях? Не все на железные таратайки пересели?

— Какие кони? — икнул мужик. — Я говорю, где мой «мерс»? Если не покажете, сейчас вам ножки ваши тонкие поотрываю и в ушки вставлю, чтобы не шалили. А знаете что, ребятки? — мужика явно понесло. — Дам-ка я вам за красивые глазки баксик, — он полез в карман, вытащил мятую зеленую купюру и повертел ее перед глазами, потом медленно разорвал на две половинки. — Нет, лучше каждому по равной доле, что б никому не обидно. Вы ведь компаньоны?

— Во дает мужик!  Во дает! — старухе явно нравился новый знакомец, она чуть ли не тыкалась в него носом и готова была крутиться рядом безконечно долго, однако у лешего для этого терпения явно недоставало. Он наконец вырвал необходимое число волосков, подбросил их в воздух и прошептал некие заветные слова. Мужик осекся, застыл. Он вдруг увидел, как его блестящие часики сами собой сорвались с руки и завертелись-закружились, быстро увеличиваясь в размерах; догнав величиной телефонную будку, они зависли прямо над головой и безжалостно тюкнули его точно по темечку…

* * *

Михал Михалычу Федунькову показалось, что он провалился сквозь землю и летит по черной безконечной трубе. На стенках ее извивались какие-то красные черви и пытались укусить. Михал Михалыч кричал, как не делал этого никогда прежде. Даже в колыбели, нагадив очередной раз в пеленку, он проявлял в этом гораздо меньше энтузиазма. Он позабыл, что еще совсем недавно владел большим магазином и маленьким заводом, что сотни рабочих за один лишь его благосклонный взгляд готовы были чуть ли не взойти на эшафот. Он обо всем позабыл, и только крик стал теперь его настоящей и единственной целью в жизни…

Однажды все это прекратилось, и Михал Михалыч оказался в чистом поле, посередь колдобистой проселочной дороги. Кто-то ехал к нему навстречу. Михал Михалыч глупо улыбался и вытирал с лица рукавом зеленого пиджака то и дело набегающие слезинки. Наконец, совсем рядом оказалась двуколка с впряженным в нее пегим жеребцом, а позади — всадник в белом полицейском кителе с погонами. Михал Михалыч вежливо кивнул и попытался припомнить, что надо спросить. В памяти всплыл лишь один единственный вопрос, и он поспешил его выложить:

— Мерина моего не видели?

Сидящий в двуколке мужиченка в сдвинутом на затылок картузе обернулся к своему спутнику и спросил:

— Ваше высокородие, никак Мишка, беглый лакей помещика Зубова? Пинжак, никак, евоный?

— Погодь, — полицейский чин прищурился и пристально оглядел безмятежно улыбающегося Михал Михалыча, — точно он, вяжи его Поликарп, мышь чердачную.

Когда Михал Михалычу тонким витым шнуром вязали руки, он ничуть и не пытался сопротивляться, лишь вытягивал голову и все искал взглядом, где выходит на белый свет злосчастная труба, чтобы твердо запомнить и наперед наказать всем, — и дальним, и близким, — за версту обходить стороной это проклятое, гиблое место…

* * *

Следующую часть пути леший и лесная баба проделали молча, и лишь у незатейливого питейного заведения под названием «Трактир», леший разразился вопросом:

— Я уж, было, засомневался, кто из нас леший, и кто кого должен заморочить и околдовать?

— Может и впрямь домовые скурвились, крови своей подлой подлили? — вопросом на вопрос ответила старуха.

— Да разве ж домового я смог бы так словом своим повязать? — резонно возразил леший. — Я этого мужика знаешь куда зафинтюшил? О-го-го! Странно, на деле-то все они такими легкими оказались, как перья лебединые. Фукни и унесутся на край света. У меня ведь допреж такого ни с кем не выходило. Так, заморочу немного, поплутать заставлю и вся тебе карусель, а тут прямо «тысяча и одна ночь», прямо джин какой! Что-то и в самом деле случилось? Чудно!

— А ведь и вкусные они какие, просто ужас, — облизнулась баба.

— Тьфу на тебя! Ты бы лучше, чем есть на дармовщинку, колдовством своим занялась, — леший плюнул и прибавил шагу.

— Чевойто-то нет настроя, — схитрила, было, баба, но потом повинилась: — да, и не вспомнить-то мне ничего из слов заветных, одни деликатесы в голове.

— И зачем я тебя потащил? — проворчал леший и остановился — Однако, дальше нам не пройти. Опасно.

— Ась? — спросила баба и искоса взглянула на заплечный мешок лешего.

— Церковь Варлаама впереди, — объяснил леший, — не любит он нашего брата, а дальше — Воскресенская. Так что лучше поберечься. Дадим, значит, левого крюка, так сподручней будет, и чтоб без лишнего шума…

Когда перебирались через остов крепостной стены, баба заворчала: в печенке, мол, у меня твой левые крюки, на что леший лишь глухо цыкнул и лихо перемахнул сразу через два покосившихся сарая. Но когда прыгали через высоченный каменный забор, ограждающий необъятные двухэтажные хоромы, не выдержал уже и сам леший. Он неловко зацепился кафтаном за длинные кривые гвозди, хитро вцементированные  в заборный гребень и порвал полу.

— Ишь, понастроили живоглоты острогов, да теремов! Что-то я и в тридевятом царстве таких не видал? — вскипел он и в сердцах пнул провинившийся забор пяткой. Тот испуганно вздрогнул и в три секунды по всему периметру с грохотом рассыпался на отдельные кирпичики.

— А говорил: «без лишнего шума», — съехидничала баба…

Завершился левый маршбросок у старинных палат Постникова, с грустными от безтолкового ремонта фасадами. Впрочем, на фоне расползающихся рядом руин, бывшей юридической консультации, они смотрелись еще достаточно браво. Впереди показалась будочка газетного киоска. Баба тут же насторожилась и повела носом.

— Погодь, — придержала она лешего, когда киоск оказался совсем рядом, — не торопись, дай осмотреться.

— Что еще? — сердито спросил леший и подпер бока руками, но баба его уже не слышала. Она прильнула носом к стеклу и, казалось, пыталась засосать  в себя все, что содержалось внутри. Тело ее на глазах росло и вот-вот должно было достигнуть размеров самого киоска.

— Прекрати, лопнешь, — попытался образумить старуху леший, — но та на его слова никак не реагировала. — Как знаешь, — махнул рукой леший и отошел в сторону.

Он с опаской посмотрел на виднеющиеся впереди купола огромного Свято-Троицкого собора и взялся обдумывать, как бы половчее его обойти-миновать. Из раздумий его вывел чей-то развязанный хрипловатый тенорок:

— Дед, одолжи-ка пацанам закурить.

Леший взглянул налево от себя и увидел двух тощих, нагло ухмыляющихся юнцов. Какая-то тайная сила заставляла их дрыгать и вихлять всеми частями тела, словно нанизанных на веревочку паяцев. Леший ощутил исходящий от них приторный гнусноватый аромат и подивился себе, ведь прежде на это был годен лишь крючковатый нос лесной бабы. Вспомнив о ней, леший обернулся. Старуха распухла уже до совершенно невероятных размеров и полностью обволокла своим телом газетный киоск. Теперь она и сама походила на уродливую фруктовую палатку, оттого-то, верно, и не вызвала со стороны юнцов ни малейшего интереса — отождествить ее с каким-либо живым существом стало уже, положительно, невозможно… Леший с недоумением пожал плечами и опять повернулся к малолеткам.

— Не имею чести знать, о чем вы просите, — чопорно поклонился он им, — разрешаю вам следовать дальше.

Ему и впрямь отчего-то не хотелось испытывать на них свою силу. «А ну их, — подумал он раздраженно, — пусть себе катятся». Но юнцы думали иначе.

— Ты че, дед, колбасы переел? — гаркнул один из них. — А по печени?

Второй, повторяя какую-то нелепую фразу: «металл, металл, металл…», нагло напирал и виртуозно двигал в воздухе руками, словно мыл невидимое стекло. «Ворожит, что ль?» — засомневался, было, леший и принюхался, но кроме знакомого гнусного аромата, никакого магического присутствия не ощутил. «Ладно, так уж и быть, уважу вас», — подумал он и выдернул очередной пучок шерсти… В следующий момент, он сунул руку за пазуху кафтана и извлек довольно внушительных размеров папиросу. Пока он передавал ее юнцам, она еще более увеличилась и стала, наконец, похожей на небольшую мортиру. А малолетки, разом потеряв весь свой кураж, притихли и безвольно приняли в четыре руки огромный белый мундштук, внутрь которого теперь запросто возможно было просунуть целиком голову. Не понимая сами, что с ними творится, они, сдвинув лица вплотную друг к дружке, жадно приникли к папиросному жерлу, словно пытались там рассмотреть нечто совершенно невероятное. Со стороны они теперь походили на заправских дудцов в трембиту. Между тем, противоположный конец папиросы вдруг зарделся пламенем и задымился… После первой затяжки обоим малолеткам, показалось что они стремительно сходят с ума, после второй — их легкие наверняка бы взорвались, как гнилые помидоры… Однако, взорваться, как раз в этот момент, приспичило перебравшей газетной дряни лесной бабе. С ее стороны это был, в некотором роде, благородный поступок, ибо в результате него сохранились две, не столь может быть и ценные, но, безусловно, молодые жизни… Рвануло же так, что на близлежащих улицах погасли все фонари, а в соседнем здании районной администрации рухнула на пол огромная хрустальная люстра. Леший, как и следовало тому быть, остался невредим, а вот юнцов подхватило смрадным вихревым потоком и зашвырнуло на крышу дома бывшего заводоуправления канатной фабрики Мейера. Вверх по крутому шатру декоративной мееровской башенки они вкарабкались уже вполне самостоятельно и на удивление быстро…

* * *

С крыши их снимали под самое  утро. Вызванному приехавшим ранее нарядом милиции пожарному расчету пришлось трудиться до седьмого пота: молодые люди, Юра и Рома, намертво вцепились во флюгер башни  и ни на какие уговоры поддаваться не желали. Как не усердствовал дюжий брандмейстер разжать их окаменевшие скрюченные пальцы, ни чего доброго у него, увы, не выходило. Все это время молодые люди кричали, не то, чтобы громко, но как-то по-птичьи трогательно и безпомощно… Наконец, терпение брандмейстера истощилось, и флюгер, к великому сожалению окрестных жителей, пришлось банальным образом спилить. Вместе с поющими неведомую птичью песнь юношами, его погрузили в фургончик поджидающей внизу «скорой помощи»…

* * *

Леший торопился, кривой суковатой ладонью он суетливо заметал остатки лесной бабы в заплечную котомку. «Чего-то мы и впрямь лишку дали, навели шуму, — с тревогой думал он, — кабы чего не вышло». Тут его мысль немного передвинулась и он, вспомнив о своей, вдруг открывшейся, великой магической силе, самодовольно ухмыльнулся. «Теперь я всем голова, — подумал, — любого скручу, заморочу и зашлю куда подальше». Ему тут же захотелось пуститься в пляс, и он, лишь с трудом себя сдерживая, продолжал скучную уборку тротуара от остатков своей невоздержанной спутницы, однако при этом он пыжился и горделиво поводил плечами. В запале он загреб в котомку опрокинутую урну и забытый кем-то из нахальных пацанов мощный ботинок на литой подошве…

— Все кажись? — леший остановился и почесал затылок. — Главное, похоже, собрал, а если что забыл, перебьешься — сама виновата.

Он закинул за плечо котомку, невольно согнувшись под ее ощутимой тяжестью, воровато огляделся по сторонам и юркнул в темноту глухих дворов. Реку Пскову он преодолел вброд, пробрался сквозь живописные руины и, с трудом вскарабкавшись по крутому склону, выбрался к пригородной автостанции. Он уже хотел, было, поставить котомку на землю и передохнуть, как неожиданно с двух сторон его подхватили под руки дюжие молодцы в одинаковых серо-голубых мундирах.

— Спокойно, гражданин, — грозно процедил один из них, — не дергаемся и  по-хорошему предъявляем документы…

* * *

Дежурство началось суматошно и безтолково. Старший наряда сержант милиции Клювов сердился и с тоской думал про застолье, которое сейчас на квартире у шурина, наверняка, в самом разгаре. Ему же, в течение последних двух часов, пришлось удовлетвориться лишь отобранной у малолеток бутылкой пива, да парой пирожков. А так хотелось чего-нибудь более существенного. «Пьют, сволочи!», — раздраженно думал он и поглядывал на напарника, рядового Дукина, похожего всем своим обликом на потраченный вредителями баклажан. Тот, давясь отрыжкой, мужественно боролся с бунтующим от похмелья желудком. Сам Клювов, на фоне сослуживца, выглядел этаким бравым парниковым огурцом, выгодно отличаясь ростом и представительным видом.

— Кому сейчас легко? — философски изрек сержант.

— Чего? — не понял его напарник и захлебнулся очередным горьким выхлопом.

— Ни «чего», а «что», — Клювов поправил напарнику скривившуюся набок фуражку, — пить надо меньше.

— Я в нерабочее время, — отбоярился Дукин, — имею право.

— Имеешь, имеешь, — успокоил сержант.

Некоторое время они прогуливались по вверенному им участку и охраняли  порядок, пока это изрядно их не обезсилило.

— Слушай, Дука, — таинственно прошептал Клювов, — знаю я тут недалеча, у вещевого рынка, один ларек, хозяин его после двенадцати всегда приходит туда глушить водку, а уходит готовый в хлам. Вот, думаю, не проверить ли его на предмет нарушений общественной безопасности? Вдруг чего обломится?

— Ну! — без раздумий согласился Дукин, с пониманием взглянув на командира. — Давно пора мерзавца призвать к ответу.

Однако, в засаде у ларька пришлось сидеть около двух часов — хозяин никак не желал угомониться, и до патрульных то и дело доносился отголосок его грустного пения: «Степь, да степь кругом…» Наконец, он вывалился из задней двери наружу, и, крикнув напоследок что-то невнятное продавцу, заковылял прочь, в сторону реки Псковы. Впрочем, далеко уйти ему не удалось, так как он угодил в самую, что ни на есть, операцию «Перехват». Его долго обыскивали на предмет обнаружения оружия и наркотиков. Из вышеназванного, у него обнаружились полбутылки водки и два пожеванных червонца, причем сдал  он их совершенно добровольно, поэтому протокол изъятия, по обоюдному согласию сторон, оформлять не стали.

— Пшел прочь, — вежливо спровадил его домой щербатый блюститель закона Дукин и ласково пнул ногой пониже спины…

Деньги, на правах старшего, забрал себе Клювов, а водку по-братски распили в укромном месте за павильоном автостанции «Рынок».

— Ну, что, пойдем дежурить дальше? — предложил разом повеселевший Клювов. — Обстановка в городе, сам знаешь. Нарушают!

Дукин не спорил, он прислушивался к довольному урчанию ублаженного водкой желудка.

Как раз в этот момент со стороны берега реки послышался шорох, и из кустов, кряхтя, выбрался дед с огромным заплечным мешком. Клювов прижал палец к губам.

— Берем! — прошептал он и крадучись двинулся за незнакомцем к крытой галерее остановок пригородных автобусов, обходя ее с тыльной стороны.

Взяли они незнакомца легко и грациозно, зажав его в тиски с двух сторон.

— Спокойно, гражданин, — грозно процедил Клювов, — не дергаемся и  по-хорошему предъявляем документы.

Дед, похоже, струхнул и не нашелся сразу с ответом. Он засуетился, сунул руку за пазуху видавшего виды тулупчика и взялся выкидывать наружу довольно странные вещи. Так, на землю, кроме всякой мелочевки, полетели ржавые кандалы, огромный амбарный замок, источенный многолетней жатвой серп, булава, кривой турецкий кинжал и потемневший от древности кремневый пистоль.

— Ты смотри-ка, что у него, — не вполне доверяя тому, что видит, промямлил сержант Клювов.

— Будем оформлять? — деревянным голосом предложил Дукин. Он почему-то отвернулся и смотрел на появляющиеся на земле предметы боковым зрением. А там, в добавок к прочему, появились еще три чугунных ядра и устрашающего вида огромный мясницкий топор…

— Гражданин, вы имеете право хранить молчание… — вдруг зачем-то напомнил деду Клюев, хотя  тот до сих пор не проронил еще ни полслова.

Дукин, тем временем, сделав вид, что все происходящее его ровным счетом не касается, отошел в сторону, к стене галереи, и с неизвестной целью начал протирать рукавом мундира шершавые крашенные доски. Благодаря этому занятию, он так и не увидел самого главного, того, что потом всю жизнь не будет давать покоя его менее счастливому напарнику: из заплечной дедовой котомки, как нежданный китайский болванчик, вдруг выскочила огромная старушечья голова. Ее гигантский крючковатый нос вихлял из стороны в сторону, а неестественно широко разинутый рот обнажал кривые желтые клыки.

— Надоели, оглоеды! Оставить деда в покое! — зарычала старуха и зычно скомандовала: — Смирно! Кругом, марш!

Первым выполнил команду Дукин и зашагал, чеканя шаг, в сторону горотдела. Клювов догнал его через несколько минут и, поймав нужный такт, пристроился рядом. Их безумный марш, теперь уже на месте (под удивленные возгласы всего личного состава, включая работников медвытрезвителя), продолжался еще несколько часов прямо в отделение, пока их физические к тому возможности полностью не исчерпались…

Через два дня Дукин уехал к себе на родину, выращивать баклажаны. А Клювов, выйдя в отставку, с ужасом дожидался каждого вторника и четверга. Именно в ночь под эти дни ему неизменно снилась огромная старушечья голова, которая, голосом начальника таможни капитана Верещагина, говорила всегда одни и те же слова:  «За Державу обидно!»…

* * *

Как только браво марширующая милицейская шеренга скрылась в перспективе улицы Карла Маркса, леший, наконец, нашел то, что так долго искал.

— Фу ту, ну ты, палки гнуты, вот же он, — воскликнул он, держа навесу огромную амбарную книгу, — вот же он, мой документ, еще самим кощеем покойным подписанный.

— Ладно тебе, — подала голос из-за спины лесная баба, — хорош выпендряться, сдрейфил, так и скажи. А то разошелся: маг, мол, я великий.

— Да я с детства служилых людей опасаюсь, робею от них и ничего собой поделать не могу, — признался леший и посетовал: — Да, с Кузьмой мне куда легче обращаться было, послушный был мужичек, исполнительный, при старом еще режиме воспитанный.

— Все тебе отговорки, — ехидно хихикнула баба, — а говорил, мол, легкие они, как пушинки.

— А ты сама-то чего? — парировал он. — Чего ж не обслюнявила их, как прочих, не вкусила от их дурного нутреца?

— Да уж чересчур вкусными мне енти хлопцы показались, с перебором. Тут, не ровен час, и до смерти отравиться можно. А ты мне хотя б единое доброе слово сказал, невежа, кто тебя от беды-то избавил, не я ли?

— Ничего, и я отыграюсь, время еще мал мала есть, — пообещал леший и скомандовал: — ну, в путь.

Одним движением руки он смахнул весь наваленный на земле хлам, и тот, пылью взвившись в воздух, в мгновение ока напрочь рассеялся. Леший похлопал себя по бокам, пару раз для бодрости подпрыгнул и двинулся через площадь в сторону стоящего неподалеку здания пединститута. Бредущую на встречу невзрачную тень он  заметил издали и сразу напрягся:

— Вот и отыграюсь, — хищно прорычал он, — не долго ждать пришлось.

— Мне кажется, как раз сейчас не стоит, — настороженно принюхиваясь, предостерегла баба.

— Буду я тебя слушать, — леший заранее вырвал из-за уха пучок шерсти, — сейчас в момент скручу и заморочу.

Тень приблизилась и оказалась миниатюрой старушкой в шелковом голубом платочке. В руках она несла пол-литровую стеклянную баночку под крышкой, в которой плескалась какая-то прозрачная жидкость.

— О-го-го! — закричал леший и подкинул в воздух разорванные клочки шерсти…

Однако, ничего не изменилось. Он сделал несколько пассов в сторону старушки и опять потянулся за порцией шерсти. В этот момент его и накрыл блистающий светом огненный поток…

* * *

После окончания вечерней службы, батюшка, благословив всех прихожан крестом, жестом подозвал к себе Пелагию Антоновну.

— Послушай, мать, — по свойски обратился он к старушке, просительно заглядывая ей в глаза, — тут такое дело: передали мне сегодня, что Вера, бывшая наша певчая клиросная,  занемогла тяжело. Просили пособоровать ее срочно, ну, и причастить, а у меня, как на грех, сегодня уже заказана треба на дому и отказать никак невозможно. Ты вот что, милая, сделай: возьми водицы святой почаевской, которой давеча я всех вас кропил — из самой Почаевской Лавры мне ее паломники привезли. Так вот, водицы этой чудной возьми и святого маслица из Афона от Хиландарской Одигитрии. Маслицем болящую помажь, водицей покропи и испить дай — все страдалице облегчение будет, а завтра, скажи, утром я сам непременно буду. Пусть потерпит, болезная, а Господь укрепит. Сделаешь такую милость, дорогая наша?

— Да сделаю батюшка, отчего ж не сделать, — закивала головой Пелагия Антоновна, вспоминая большие, переполненные страданием, но удивительно кроткие глаза певчей Веры, — Она уж сколько натерпелась, бедная, ахти тошно! Посещает ее скорбями Господь.

— Ты утешь ее, как можешь, — попросил батюшка, явно обрадованный легким согласием старушки, — канон почитай о болящей, акафист великомученику Пантилеймону, ну, одним словом, сама все знаешь. Домой забеги, поужинай, дочку предупреди и к Вере. И не бойся, что поздно придешь — она, сказывают, вообще глаз не смыкает.

Батюшка на минутку скрылся в алтаре и вынес оттуда банку со святой водой и пузырек с маслицем.

— Вот возьми, — сказал, — Пелагия, духовные врачевства, и с Богом. Божие тебе Благословение…

Дома Пелагия Антоновна, наскоро поужинав, засобиралась.

— Ты куда ж на ночь глядя? — спросила дочь.

— Да одну болящую рабу Божию навестить, батюшка благословил, — и Пелагия Антоновна поведала дочери о своем давешнем разговоре со священником.

— Ты это брось, мама, — тут же встала на дыбы дочь, — куда же ты в такую пору пойдешь? У нас же хулиганы прохода людям не дают. Третьего дня женщину пожилую на Углах избили и ограбили. Чудом только живой осталась. Нет, как хочешь, не пущу. Завтра утром пойдешь…

Пелагия Антоновна пыталась, было, спорить и просить, но дочь ее, точно кремень, не поддавалась ни на какие уговоры. Впрочем, и сама Пелагия Антоновна изрядно побаивалась этих самых хулиганов — прямо таки, до коликов в животе. Поэтому поплакала она, да и согласилась. С тем и легла. Однако уснуть — не тут-то было. Мучила и терзала ее совесть, жалила в самое сердце, покоя не давала. «А вдруг как помрет страдалица Вера? —  с ужасом думала Пелагия Антоновна. — Как же тогда дальше жить? Как в глаза людям смотреть? Как к батюшке под благословение подойти? Нет, надо идти…». Глянула Пелагия Антоновна на часы — два пополуночи. Поднялась тихохонько, как мышка собралась и безшумно выскользнула за дверь. Когда спускалась по темной лестнице, сердце ее трепетало от страха, как угодившая в силки птичка. Идти же следовало далече: через ближнее Завеличье к самому колхозному рынку. «Ничего, Бог поможет, оборонит», — успокаивала себя Пелагия Антоновна и твердила Иисусову молитву…

Без помех добралась она до Ольгинского моста, пересекла площадь и вышла к корпусу пединститута. И тут впереди замаячила одинокая мужская фигура. Сердце Пелагии Антоновны сразу почуяло недоброе. Усиленно крестясь, она зашептала знакомую с детства охранительную молитву: «Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящего Твоего Креста, сохрани мя от всякого зла…» А старик, между прочим, вел себя престранным образом: рвал с головы волосы, топал ногами и махал в ее сторону руками. «Колдует», — обмерла Пелагия Антоновна и взмолилась Пресвятой Богородице: «Спаси…Помилуй…Защити…» И откуда взялись тут у нее силы? Перекрестила она мерзкого старика и прошептала в его сторону: «Изыди, враг рода человеческого!» Тут же деда объяло белое нестерпимо-яркое пламя, и он с воем заплясал-забился, как в припадке падучей. Некто невидимый высоким тоном вторил ему, мерзко по-кошачьи подвизгивая. Старик вдруг высоко подпрыгнул вверх и, ударившись оземь, куда-то пропал. Пелагия Антоновна, к собственному удивлению совсем не испытывая страха, подошла поближе и увидела дымящуюся дыру в асфальте. Она аккуратно сняла с баночки капроновую крышку, плеснула в яму немного святой водицы и быстренько отскочила. Поступила она, надо отметить, очень мудро, потому как в следующее мгновение из ямы с шумом вырвался поток багрового огня и кровавой стрелой унесся в небо. Клубы черного дыма окутали старушку и она, подрастеряв весь свой боевой настрой, решила больше не испытывать судьбу и двигать отсюда куда подальше. Так и сделала. Слава Богу, что до дома страдалицы Веры оставалось уж рукой подать…

* * *

В двадцать три часа тридцать четыре минуты по Гринвичу американский спутник-шпион системы раннего предупреждения зафиксировал на территории северо-запада России старт баллистической ракеты, предположительно типа РС-18. Точка запуска соответствовала координатам областного центра Псковской области — города Пскова. О происшедшем, согласно директивы PDD-60, тотчас был поставлен в известность Президент США. Его рука потянулась к ядерному чемоданчику... Несколько минут мир находился на грани начала глобальной  войны. Инцидент был исчерпан лишь после того, как глава Белого Дома в экстренном порядке связался с Президентом России, находящимся в данный момент в рабочей поездке по Ненецкому автономному округу, а главком Стратегического командования США генерал Юджин Памперс и главнокомандующий РВСН России генералом армии Блинов обменялись всей необходимой информацией. Войны на этот раз удалось избежать…

* * *

Последней раз лешему было так плохо лет тридцать назад, когда по несчастливой случайности угодил он под кропило сосновского попа, отца Алексия. Дело же тогда вышло такое. Сидел, себе, леший в кустах по надобности какого-то совершенно незначительного вредительства, а мимо случилось проходить, во главе Крестного хода, местному попу. И с чего это он вдруг брызнул ядреной Крещенской водицей как раз в ту строну, где притаился леший? Была ли такая необходимость?  Едва ли… В общем, взвился леший, как ошпаренный, дунул в лес и сорок раз обскакал галопом вокруг гнилого болота. Глядь, а вся-то его роскошная зеленая шевелюра отпала сама собой… Так леший оплешивел. Загрустил он после того, закручинился, да и завалился с горя спать. Не в берлогу, как по обычаю ему полагалось, а именно в то самое болото, где, кстати, до самой своей безвременной кончины, обитал последний водяной тамошнего лесного края…

Нет, сейчас пожалуй было еще хуже. Тогда хоть крохи шевелюры уцелели, а сейчас за ухом топорщились три-четыре одинокие шерстинки. И как же теперь, скажите, жить?  Обо всем этом тоскливо и безнадежно размышлял леший, распластавшись на тротуаре у дома номер три по улице Ленина. Три минуты назад он, вместе с котомкой, в которой теперь жалобно мяукала лесная баба, как обреченный метеор, рухнул сюда из пустынного ночного неба…

— Сейчас начнет ныть, что, дескать, предупреждала меня, — предвосхищая события, подумал леший и оказался прав.

— Говорила же тебе, что не стоит, — как расстроенная скрипка, гнусно запиликала старуха из мешка, — Тоже мне: «скручу, заморочу»… У, гриб поганый! Чтоб тебя самого скрутило!

— Заглохни, — сердито ухнул леший и встал на ноги, — не до тебя. Надо где-то отсидеться, в себя придти. Живо вылазь и пойдем.

Старуха со скрипом и скрежетом выпросталась наружу.

— Ну, — зло стрельнула она глазами в лешего, — и куда двинем?

— А вот сюда и двинем, — леший указал на двустворчатую коричневую деревянную дверь с фигурными филенками, на стене, по обе стороны от которой, налеплено было четыре доски-вывески, с названиями каких-то учреждений. «Управление культуры», «Областная писательская организация», — успел прочитать леший, покуда баба не подтолкнула его в спину:

— Ну, давай, открывай, что ли?

Леший засунул в прорезь замка длинный ноготь мизинца и резко крутанул. Замок податливо щелкнул и открылся. Они вошли в темный подъезд и двинулись вверх по лестнице, чувствуя себя в кромешном мраке, как и все лесные жители, достаточно непринужденно. На площадке второго этажа леший замер у входа в музей.

— Нет, сюда не пойдем, — быстро принял он решение, — повыше сподручней будет. Зайдем налево, вот там и отсидимся.

— Все тебя налево тянет, — проворчала баба, но подчинилась.

Нужная дверь на третьем этаже, согласно наклеенной табличке, вела в писательскую организацию.

— В самый раз, — удовлетворенно сказал леший, преодолевая слабое сопротивление врезного замка, — тут подвоха не жди…

Леший дважды прогулялся по длинному узкому коридору, потом настежь распахнул двери всех трех кабинетов и поочередно их обошел. Здешние мебель и интерьеры походили обликом на скромную провинциальную девицу из бедной дворянской семьи, не лишенную некоторой чопорности и жеманства, но, не смотря на все свои незатейливые уловки, обреченную вечно оставаться и бедной, и провинциальной… На сиротствующей кухне, под обкалупанной раковиной, леший к немалому своему удивлению, обнаружил колонию давно и безнадежно засохших домовых, среди которых нахально затесалась особь heteroptera, или клопа постельного. Последний мумифицировался явно из корыстных побуждений и лишь поджидал удобного для себя случая…

— Эка вас, братцы, скрутило, — посочувствовал леший и возмущенно сковырнул самозванца на пол.

В среднем, очевидно начальственном, кабинете, он неспешно осмотрел книжные шкафы и заваленный живописной грудой рукописей письменный стол. Со стены куда-то в пространство грустно смотрел великий русский поэт...  Леший вдруг ощутил слабые магические флюиды.  «Интересно, интересно», — подумал он, присматриваясь, и у самого потолка разглядел слабо колышущуюся в невидимом воздушном потоке паутинку. Она чуть заметно искрилась и что-то сама себе нашептывала. Вероятно, кто-то однажды задел ее крылом своей магии, и с той поры затеплилась в ней никому неведомая инфернальная жизнь, жадно впитывающая и запоминающая все здесь происходящее. Леший насторожил свое единственное ухо и прислушался, а паутинка, обрадованная уделенным ей в кои-то веки вниманием, заспешила, торопясь выложить как можно больше из накопленных и давно уже отягощающих ее знаний…

Баба все это время тщательно обнюхивала помещения, поводя из стороны в сторону вислым носом.

— Подь сюда, — кликнул ее леший и, указав ей на письменный стол, попросил: — понюхай, чем это пахнет?

— Ничего приятного не чувствую, — сморщилась прибежавшая на зов баба, — не в моем вкусе, я бы этого есть не стала. И вообще, лучше бы это сжечь.

Леший прислушался и, чутко уловив шепот паутинки, покачал головой:

— Как раз вот это и безполезно, кое-кто утверждает, что они не горят, — он выдержал паузу и продолжил: — Есть, правда, один способ…

— Да? — баба настороженно замерла.

— Они боятся сонного зелья. Стоит лишь слегка их припорошить, и они пропали.

— Вот как? — засуетилась баба. — Жаль, нет его у меня, растеряла все в дороге. Хотя, приготовить-то его, умеючи, раз плюнуть. Надо лишь трошки мышиного помета, да еще кое-что по мелочи. Сейчас разом и приготовлю…

Она живо метнулась прочь из кабинета. Леший же подошел к начальственному креслу, желая, как видно, присесть, но от чего-то не решился и остался стоять, чувствуя, как вместе с потоком слов, изливаемых словоохотливой паутинкой, врываются к нему в сознание неведомые тени каких-то событий и людей,  заполняя все пространство своим громоздким и угловатым багажом…

Через некоторое время в кабинет заглянула озабоченная поисками баба.

— Не хлопочи, — махнул ей рукой леший, — не надо никакого зелья.

—  Это почему так? — обезкураженно застыла она. — Что-то, однако, я тебя не пойму.

— Ни к чему их усыплять, — леший присел на краешек стула для посетителей, — Они и так спят и будут, похоже, спать еще долго-долго.

— Откуда ты это знаешь? — недоверчиво спросила баба.

— Если не одним только носом думать,  то много кое-чего узнаешь, — загадочно изрек леший и задумчиво продолжил: — Чтоб они заговорили, кое-что нужно. Чепуха вроде – бумажки никчемные, но только без них никуда. Так уж люди жизнь свою устроили — деньги у них всему голова. Так вот, как раз сюда бумажки энти никто не понесет. У кого они есть, будут строить себе терема и заборы, проедать их будут, пропивать или просто на ветер пускать. Но сюда — ни-ни! Так что, выполнили они уже нашу работу. Без всякой магии!

— Странно это как-то, — баба, как запотевший огурец, обеими руками протирала свой нос и безпокойно зыркала глазами по сторонам. С ней тоже что-то происходило; недоступные ее обонянию флюиды уже проникли внутрь и совершали там какую-то непонятную работу…

— Что ж нам тогда делать? – спросила она и, словно отгоняя мух, замахала вокруг себя руками.

— Что делать? — леший на минуту задумался и медленно, с расстановкой, произнес:  — Похоже, нечего нам здесь делать. Все, что надо, они сами вытворяют. Для них злодейства наши безполезны —всему они научены и, пожалуй, уже поболее нашего. А супротив других нам просто не потянуть. Вот такая выходит карусель!

— Что-то не разумею я, — скривилась, было, баба, но потом воскликнула: — Ловко ты, однако, все рассудил — будь здоров!

— С кем поведешься, — леший с загадочным видом взглянул на потолок и повторил: — С кем поведешься! А нам уж пора, время на исходе…

Сборы были не долгими. Баба, не удержавшись, напоследок запорошила все вокруг раздорным зельем, щепоть которого отыскала где-то в недрах своего безразмерного сарафана.

— Кто-то тут и до меня постарался, — проворчала она добродушно, — не жалея сыпал, от всего сердца…

А леший, молчаливо простившись с мудрой паутинкой, поставил точку:

— Ну, что, двинем на наш левый берег? Впрочем, теперь непонятно чей он — этот левый берег?..

* * *

Когда предрассветный город остался далеко позади, лесная баба вдруг подала голос из котомки:

— Послушай, а чего это они сами себе зловредствуют и друг друга морочат?

— Может быть боятся? — пожал плечами леший. — А может быть просто и сами не знают. Кабы знали, разве бы так жили?

Псков, декабрь 2001

Скорбный архипелаг

(отрывок из повести)

Как только наступали теплые деньки, настоящие, не какие-нибудь апрельские перевертыши, когда сегодня пригреет, а назавтра, словно из холодного подвала, пахнет февралем, Федор Федорович отправлялся прогуляться по Корытовскому лесопарку...  Он всегда брал с собой перочинный нож и первым делом вырезал из приглянувшейся толстой ветки палку, на которую потом старательно (без всякой, впрочем, нужды) опирался. Возможно, этим он подражал кому-то, на которого хотел в этот момент быть похожим, или же просто опасался собак — определенно по этому поводу сообщить нечего, так как сам Федор Федорович ни с кем своими соображениями на этот счет не делился. Хотя, рассуждая о его натуре, можно сказать, что до известной степени он был человеком прямодушным. Если бы кому-то удалось подсмотреть ему внутрь, то без сомнения обнаружился бы уходящий вдаль прямой широкий проспект, светлый и ровный, дающий возможность разглядеть каждый метр тротуара и ухоженных газонов. Но в некотором удаление все равно существовал некий угол, за который означенный проспект вдруг резко поворачивал, и вот что находилось там, за этим поворотом, узнать было уже положительно невозможно. Федор Федорович о многом конечно же догадывался, если не сказать, что знал, но это было его личным делом и посторонних совершеннейшим образом не касалось...

Неспешно прогуливаясь под сенью вековых сосен, вдыхая целебный их аромат, Федор Федорович неизбежно выходил из леса там, где его кромка соприкасалась с дорогой, к грандиозному городскому погосту. Через сто метров от этого места прямая асфальтированная лента упиралась в кладбищенские ворота и тянулась дальше к белому Воскресенскому храму, недавно здесь возведенному, но уже ставшему неотъемлемой частью ландшафта. Федор Федорович, конечно же, вступал на успевший уже прогреться и от того перебивающий резким гудронным духом лесные хвойные запахи асфальт, и шел в сторону серебристого церковного купола. Вход в кладбищенскую ограду лежал меж двух, сложенных из известняка, привратных  помещений, на стены которых были привешены металлические створки ворот. Все это изрядно обветшало, а ворота так и вовсе намертво “вмерзли”  в асфальт.

Федор Федорович сворачивал в какой-нибудь ряд и медленно брел, иногда просто глядя перед собой, а иногда читая однообразные надгробные надписи: “Вечная память... Помним, любим, скорбим... Забыть нельзя, вернуть невозможно...” Изредка глаза оживали на разбивающих скудную монотонность строчках эпитафий.

Ты жизнь,

Ты утренний рассвет,

Ты вся моя судьба,

Но нет тебя,

И свет померк

И наступила тьма.

Чья-то боль, каких-то неведомых Федор Федоровичу людей, ощутимо витала над этими могилами, касаясь и его больного сердца. Он с грустью шел дальше, шепча: “Помяни их, Господи, во царствии Твоем...” Это тоже было как бы эпитафией, но, одновременно, и евангельской молитвой, хорошо знакомой Федор Федоровичу с детства и поэтому близкой и успокаивающей.

Кладбищенская антропонимика была чрезвычайно разнообразна и это, отчасти, тоже увлекало Федор Федоровича.  Рядом с Ивановым и Смирновой лежали Пильнес Фира Львовна, Гюнтер Фридрих Карлович, чуть дальше Черешня Петр Васильевич, Карапетян Фрунзик Арменович и пр. пр. — читалась как бы география всего мира. Сотни тысяч толстейших фолиантов не смогли бы вместить этих жизней, да что там — и на одну единственную понадобились бы тысячи страниц... Впрочем, здесь они вполне укладывались в короткую черту меж датами.

Набродившись, Федор Федорович усаживался где-нибудь в укромном уголке и наблюдал, как тянутся вниз зеленые руки березы, силясь коснуться холодного надмогильного камня. И казалось ему, что мягкие, чуть колышимые ветром, березовые кружева — это слезы Матери-Земли, сотканные солнцем из земного праха и вознесенные на белые ситцевые стволы, чтобы напоминать об очевидном - бренности существования и близком-предстоящем каждому: из земли взят, и в землю отыдеши...

Он вставал, шел дальше и опять замирал в раздумье у какого-нибудь захоронения... Вот семейное: Никифоров Олег Петрович, 1954-86 гг., рядом — Никифорова Надежда Семеновна, 1956-96 гг. Въявь виделось Федор Федоровичу, как провожает в последний путь скорбящая жена своего молодого мужа, как долго собирает деньги, чтобы обиходить могилу, поставить  камень, чтобы не хуже, чем у людей. И делает: ставит недорогой, но достойный, из мраморной крошки, каких сотни, но ведь не хуже, чем у других. И ходит десять лет каждое воскресенье, а может и не каждое, но, по крайней мере, раз в месяц точно. Выпалывает траву, сажает цветы, кладет конфетку и листик печенья. А потом вдруг и сама навечно переселяется сюда, в соседнюю могилу. И кто-то провожает ее, но верно менее заботливый или просто стесненный в средствах, потому что у нее лишь простой деревянный крест и никаких цветов над песчаным холмом.

Могилы действительно, как и люди при жизни, разнятся. Иные пышные, гордо пыжатся и выставляются напоказ, взлетая вверх дорогим черным гранитом, иные, словно стыдясь, скромно склоняются долу,  косятся набок старыми крестами, укрываются густой сорной травой. Но все равно — и те, и другие — по требованию естественных законов, тянутся к земле, чтобы однажды слиться с ней и раствориться.  Сколько бы не говорили и не писали на камне о вечной памяти, это лишь мечта — всему этому суждено исчезнуть. А вечное — оно есть, но не здесь, не сейчас, а там в зауголье, где исчезает горизонт, а небо, поднимаясь высоко и необъятно, разверзается, обнажая великие тайны времен, которые собственно и завершаются там, в полной недвижимости и тьме, где стрелка часов никогда не осмелится сделать и одного шага, и куда путь лишь через этот скорбный архипелаг...

Федор Федорович размышлял и думалось ему, что многие из лежащих здесь не покинули землю в муках и болезнях, цепляясь за каждую возможность остаться, не сгинули под колесами грузовиков и локомотивов, но смертельно устав, однажды пришли сюда сами.  Они укладывались, каждый на свое место, не входя в рассуждение о его престижности и удаленности от центра Вселенной. Они поворачивались набок, натягивали на голову песчаного цвета одеяло и сразу засыпали, может быть пару раз с облегчением вздохнув. Нет, не все конечно так. Лишь некоторые. Многих, как подозревал Федор Федорович, тут вовсе не было. Их лишь на краткое время уложили в мягкие песчаные постели, а потом, под покровом ночи, незаметно куда-то увели. Куда, доподлинно Федор Федорович  не знал, да и не хотел. Он предчувствовал, что ответ можно найти за углом знакомого проспекта, но ответ этот не очень приятен, и Федор Федорович не торопился искать, предпочитая прямой участок пути. Будто теперь ему не шестьдесят четыре, а по-прежнему тридцать, будто и не пора  уже начинать осваиваться там за поворотом, разогнать всех посторонних и навести маломальский порядок…

Русская плясовая

(повесть)

Не будь побежден злом

(Рим. 12, 21)

Так уж случилось, что угораздило Петру Петровичу родиться в деревне Гусинец. «И что за фортель судьбы? – думал он об истории своего появления на свет Божий многие годы спустя. По справедливости, следовало ему родиться в другом месте, в другой деревеньке с совершенно нормальным названием «Зайцево», где и стоял испокон века его родительский дом. Но вышло все так, а не иначе, и именно Гусинец осчастливил Петр Петрович своим первым младенческим криком. Повернись судьба другим боком, может быть потекла его жизнь по иному руслу; глядишь, и миновал бы он тогда кой-какие подводные камни, о которые било его, перебило, да так, что со временем и места живого на нем, поди, не осталось…

А произошло все в июле пятьдесят первого. Мать его, Мария Поликарповна, была на сносях, и вот-вот подходило ей время разрешиться. Но тут вышла оказия: старый мужнин фронтовой друг Антон прислал весточку, дескать, приезжайте на именины и чтоб без отказа. Мария Поликарповна в слезы: куда мне, мол, в таком виде? Но Петр Иванович был мужик твердый - кремень, одним словом. Сказал, как отрезал: «Поедем и баста!» В Гусинец, значит…

«И что это за Гусинец разэтакий?» — трясясь в кабине старой полуторки думала Мария Поликарповна, напоследок цепляясь взглядом за исчезающие родные зайцевские ландшафты. Думала молча, потому как перечить мужу приучена не была…

Впрочем, оказалось, деревня, как деревня: избы, крытые соломой и щепой; рожь да овес на полях; кое-где лен, который, как говорят, с ярью не ладит, хотя нужны в хозяйстве оба: этот одевает, а та кормит… Раскинулась она в живописном месте в трех километрах на юго-запад от знаменитой Мальской долины, что в Изборской волости. Вот только почему «Гусинец»? Об этом определенно никто сказать не мог. Впоследствии, Петр Петрович слышал много невероятных историй насчет происхождения сего названия. Так, некий заезжий литератор предположил, что в незапамятные времена здесь культивировали особый вид гусей, — дескать, потомков тех, которые Рим спасли. Но эта его фантазия не нашла ни малейшей поддержки, оттого, возможно, что историю древнего мира тут сроду никто не изучал — своих историй хоть пруд пруди. Все же следует отдать должное топонимическим изысканиям городского гостя: не пропали они втуне, а, напротив, вызвали кое-какие движения в местных умах. По крайней мере, волостной бухгалтер Семен Авдотьевич поднатужился и вспомнил некое совершенно забытое происшествие, то ли из прошлого, толи — и того хуже! — позапрошлого века. Напали будто бы тогда на здешние окрестности ужас, какие прожорливые гусеницы. Поедали все, даже, говорят, камни грызли, и не было с ними ни какого сладу. Решили, что это не иначе, как козни нечистого, и пригласили кое-кого опытного в подобных делах. И вот, когда прибыл из монастыря маститый иеромонах Вассиан с пятью мантийными монахами и с десятком послушников; когда с пением молитв и псалмов прошли они Крестным ходом по здешним полям и лугам, попятилась тогда нечисть прожорливая, да и сгинула в одночасье. А после всего старушка одна поведала народу, что самолично видела, как заползало все это мерзкое гусеничное нашествие в некий колодец. И место указала — именно в деревне Гусинец (тогда еще называвшейся как-то иначе). Народ в ту пору страх, какой доверчивый был: колодец засыпали, а деревеньку, после недолгих раздумий, переиначили в «Гусениц», в память о страшном гусеничном исходе. Чуть погодя некий помощник писаря, как видно в силу неполного знания грамоты, совершил досадную ошибку, переставив местами в названии сей деревеньки две всего махонькие буковки, — то есть вместо «Гусениц» прописал «Гусинец», — так что не сразу и заметили-то. А потом поздно стало исправлять: бумага та уж в Губернию ушла. Староста местный, конечно, вознегодовал: «Батюшки, мол, светы! Беда-то, мол, какая!» — кулаком по столу пару раз приложил. Хотел и помощнику писаря по шее по свойски выдать, да махнул потом на все рукой: «Пусть, мол, как есть, на все воля Господня!..» Так, дескать, и появился на свет Божий «Гусинец», прежде называвшийся «Гусенцем», а еще ранее — вообще невесть как. Правда, никто из краеведов и историков о подобном случае слыхом не слыхивал: некоторые посмеивались, говоря, что, травка тут такая в изобилии произрастает, «гусинцем» зовущаяся, но другие и с этим не соглашались, отмахиваясь от всего руками, а один, говорят, самый образованный знаток-краеведец, так от возмущения просто грохнулся в обморок… Впрочем, как и было сказано, все это происходило много позднее, а тогда, в июле пятьдесят первого, события развивались своим чередом…

Приехали родители Петра Петровича в Гусинец и разом угодили в широкие дружеские объятья Антона Григорьевича.

— Чего это ты размахнулся так? – с удивлением спросил Петр Иванович, глядя на длинный стол, выставленный под сенью яблоневого сада.

— А может, в последний раз гуляю? – со смехом, все еще тиская друга за плечи, ответил Антон Григорьевич.

— Уезжаешь куда? – насторожился Петр Иванович.

Спросил-то спокойно, но сердце замерло: знал он хорошо о тяжелых фронтовых ранениях друга.

— Да дурачусь я! – отшутился Антон Григорьевич. – По друзьям соскучился просто, да соседей желаю от души угостить. Вот и все.

Все, так все… Гуляли и впрямь всей деревней. Широко гуляли: две гармони до утра не умолкали; бабы голосили частушки, мужики выдавали русскую плясовую, да «Барыню» с выходом; пустели одна за другой четверти с ядреным самогоном, и некоторые, кто послабее, завалились под яблони и, перекрывая стрекотание всего садового братства кузнечиков, пугали храпом окрестных собак. Тут-то и подошли у Марии Поликарповны самые, что ни на есть схватки — рожать начала. Хорошо рядом оказался кто-то, способный здраво мыслить (Петр Иванович-то ее уж «никакой» был), привели бабку, сведущую в повивальном, то бишь акушерском, деле, и вскоре, возвещая о себе, слабенько заголосил новоявленный младенец — в Гусинце прибыло…

Роды, к слову сказать, прошли на удивление гладко.

— Ангел-хранитель, не иначе, помогал тебе, — сказала Марии Поликарповне, перекрестившись на образа, бабка повитуха, — ишь тебя, болезную, занесло-то куды. Время ли тебе для гульбы-то?

Молчала Мария Поликарповна и лишь прижимала к себе младенчика, кровинушку свою. «Петенькой назовем, — прошептала потом чуть слышно, — в честь деда мужнина…» Под утро прибежал протрезвевший Петр Иванович, таращил глаза, и все хлопал себя по бокам руками — чувствовал за собой вину. Подошел к роженице и какой-то карапуз лет трех. Долго, вытягивая шею, смотрел на младенца. Его отодвигали в сторону, не мешайся, мол, под ногами, по попке даже шлепали, а он все равно упрямо пробирался к кровати и смотрел (и что понимал-то?). Да еще странно как-то смотрел, совсем не по детски, будто знал что-то наперед, ну, о том, что будет когда-то. Никто, правда, этого не заметил: до него ли — карапуза, два вершка от горшка? Однако, когда он хозяйке, матери своей, под ноги попал, то получил взбучку и, со словами «что, тебе здесь Колька за дело?» был окончательно изгнан. Напоследок, успел он таки еще раз взглянуть на попискивающего младенца. Взглянул обещающе: «Мол, свидимся; какие, мол, наши годы?»

Антон Григорьевич умер через год в районной больнице от открывшихся старых ран…

* * *

«А годы летят, словно птицы…». Вот уж воистину так! Словно пташки полевые упорхнули — глядь, и нет уж лет двадцати с гаком; промчались — не заметил никто, будто ветром сдуло. Изменилось многое в родных деревеньках: солому с крыш, словно корова языком слизнула - шифером накрылись; доской-вагонкой зашились стены домов и лишь каменные, из известнякового плитняка, древней изборской кладки дворы все также радовали глаз.

— Мальские мастера клали, - со знанием дела рассказывал другу Пете Николай, тот самый, бывший в июле пятьдесят первого любопытным трехлетним карапузом. – У нас в деревне есть амбары еще дореволюционной кладки. У вас-то, небось, нету такого? И колхоз наш побогаче будет…

Петр слушал старшего товарища, глядя на обширные гусинские поля, на темнеющий вдалеке лес и молчал. Привык, что любит Николай хоть чем-то прихвастнуть, хоть малостью какой выделить себя. Возможно оттого, что без отца вырос? Вот он, Петр, при отце живом, а он, Николай, – без. Разве справедливо? Опять же, перерос он Николая, - вытянулся в армии на пол аршина, – так что тот ему теперь едва до уха дотягивался (и, странное дело, вроде бы даже и сердился на это?). Молчал Петр, хотя и уверен был, что и у них в деревне не хуже: «Колхоз наш тоже не бедный, - думал, - река рядом с домом, а тут одни мочила…»

Оба они уж вернулись из армии: Николай три года назад, он механизатором теперь работал в родном колхозе «Красный Изборск»; Петр же только что. Побыл недельку дома и сразу сюда, на свою вторую родину: и раньше он тут часто гостил, и теперь приехать посчитал своим первым долгом.

— Жениться-то не надумал? – спросил он Николая.

— Нет пока, - ответил тот, снисходительно глянув на друга. – Это тебе, наверное, горит, а я учиться поеду в город.

— На кого? – удивился Петр.

— Не решил пока, но поеду. Тебя ведь отец, небось, пристроит куда, а мне надо самому жизнь свою ладить. Вот буду начальником, тогда и посмотрим…

— Что посмотрим? – переспросил Петр.

Но Николай не ответил, взглянул лишь молча на друга и поджал губы…

Вскоре действительно устроил Петра отец к себе на МТС слесарем-ремонтником. Не ахти, какая синекура, но работать под отцовским крылом было легко, тем более, когда весь заработок тратишь на себя. Костюм даже новый купил, самый модный, и поехал в Гусинец другу обновку показать...

По деревне шел Петр важно, смахивал пылинки с добротного двубортного пиджака и платочек в кармашке нагрудном оправлял. По сторонам от важности почти не смотрел, лишь искоса в те дворы, где, знал, девицы молодые водились. Так павой гордой и вошел в избу к товарищу своему.

Николая не было, а мать его кинулась навстречу, захлопотала, молоко, творог на стол подала.

— Костюм вот купил, — похвастался Петр, — в Пскове в универмаге.

— Красавец ты у нас, - улыбнулась женщина, - парень хоть куда.

Вернулся Николай. Петр протянул руку и тут же не удержался похвастать насчет обновки. Николай смерил друга взглядом и сквозь зубы процедил:

— Не слепой, вижу. Всей деревни, наверное, растрезвонил? Сияешь, как тот масленый блин. Вырядился, как секретарь райкома.

— Да что ты, сынок? – всплеснула руками мать. – И ты купи себе такой же.

— Ни к чему мне — отрезал Николай и как-то не по доброму взглянул на товарища…

Да, не заладилось у них чего-то в этот раз. И вечером, когда на танцы шли в Изборск, больше молчали. Петр пылинок с костюма уж не стряхивал, да и платок в боковой карман переложил, а Николай отчего-то напялил заношенный отцовский пиджак, хотя свой имелся неплохой.

И в клубе врозь веселились: Николай больше на улице, на скамейке с дружками сидел, семечки поплевывал, да смеялся, когда Петр отдышаться выходил. «Это он в мой адрес, точно в мой», — хмурился Петр, но, впрочем, сердиться ему было недосуг: познакомился он с изборской красавицей, веселой девушкой Клавой. Приглашал ее на все танцы подряд, а она озорно смеялась и не отказывала; прижималась доверчиво, и ее пушистая прядка волос нежно щекотало ему щеку.

Потом Петр провожал ее до дома, и они долго стояли у калитки, неумело целовались и говорили о пустяках… Отпел, умолк соловей, а они все не могли расстаться. И лишь когда, напившись воды с березового листка, соловей вновь выдал свою первую утреннюю трель, Петр, наконец, засобирался.

— Ждать будешь? — спросил напоследок.

—        Буду, буду, — кивнула она и озорно рассмеялась.

— В следующий выходной жди, - пообещал он.

Николай проводил друга молча, сухо кивнул и вяло пожал руку.

—        Так я приеду через неделю, ты не против? — прощаясь, спросил Петр.

Николай пожал плечами, и непонятным, двусмысленным был этот ответ. Петр-то подметил это — как же не подметить? — но вида не подал: больно хотелось повидать свою ненаглядную.

Однако, вышло так, что ни через неделю, ни через две Петр быть в Гусинце не смог: мешали какие-то вроде бы пустяковые, но, одновременно, и нужные дела. Кабы знал он, чем это обернется, так верно все бы бросил, ведь думал же ежеминутно о красавице Клаве; подарки ей купил — лакированную сумочку с блестящей металлической пряжкой, да еще сластей и угощений всяких. Но, увы…

На четвертую неделю, как выехал, наконец, в Изборск, отчего-то защемило сердце, заныло, и страх легким облаком затрепетал в груди. Может виной был дождь, нудный, серый, затяжной, укутавший лоскутной хламидой дорогу и настойчиво стучащий в окна автобуса? Петр размазывал по стеклу прокравшиеся внутрь струйки и безмолвно торопил водителя: «Скорей, ну, скорей же!» Как будто от этих, спасенных скоростью, пяти минут, ну, хоть что-то могло зависеть?

Почти бегом он промчался по длиной, выставившейся высокими каменными заборами, улице; мимо потемневших от дождя древних крепостных стен и спрятавшихся в серой пелене святых храмов, и сходу рванул на себя знакомую калитку. На стук в дверь вышла женщина, смутно похожая на красавицу Клаву, только постаревшую разом лет на двадцать, потяжелевшую от забот да труда непосильного.

—        Тебе чего? — спросила.

—        Мне Клаву, — ответил Петр и вытянул шею, пытаясь заглянуть за спину женщины и высмотреть там свою красу-девицу.

—        Так нет ее, — сказала женщина, склонив голову набок и рассматривая незваного гостя, — они с Колькой куда-то лыжи навострили, верно, скоро придут, если не загостятся у кого — дождь ведь.

—        С каким Колькой? — похолодел Петр.

—        Да с этим, — женщина хлопнула себя по боку, — с этим самым, из Гусинца, Антона Фролова сына. А ты сам-то кто будешь, не из изборских ведь?

—        С Колькой? — резко переспросил Петр, пропустив последний вопрос мимо ушей.

—        С ним. А что? — удивленно сказала женщина и добавила: — Он парень серьезный, обстоятельный, уже и замуж за него предложил, хотя ухаживает меньше месяца…

—        Три недели, — убитым голосом поправил Петр и медленно пошел прочь со двора.

—        Ты кто ж будешь? — сердито крикнула вдогонку женщина, — Никак дружок Колькин Петька, про которого он сказывал, что подружки у него в каждой деревне, да и в городе с десяток? Тот, что ли?

Но Петр уже с силой закрыл за собой калитку. Он шел не разбирая дороги, разгоняя ногами по сторонам ядреные изборские лужи. Голова кипела от горьких мыслей, и рвались наружу обидные слова: «Колька подлец, подлец, оговорил… За что так? Друзья ведь поди… Жениться, видишь ли, он собрался. А говорил что? Нет, никогда не прощу…А ведь, наверное, им тоже пел соловей? Она смеялась, а он прижимал ее к себе… Не прощу!..» Как раскаленный железный шар перекатывалась внутри обида, ожигая нестерпимо, так, что хотелось пасть разом на землю, бить ее руками и ногами, кусать ее, грызть… Долго ему было и плохо, и горько, а потом чуть-чуть улеглось: закатилась обидушка куда-то в темную пустоту его души, да и засела там занозой свербящей. И прежде в этой ямине было черно, не прибрано и недобро, а теперь и вовсе худо там стало. Но как же и прибирать-то в этакой глубине?

С той поры всякое дружество и знакомство промеж прежних друзей прекратились. Вбила судьбинушка между ними клин, да такой, что через всю жизнь, как сквозь масло, пошел. Видно, верно иной раз судьбу злодейкой называют? Или это дела наши злодеи так ее выворачивают? Эх, если бы кто точно про то ведал…

«Глаза бы мои не видели, уши не слышали», — думал Петр, но о товарище бывшем, нет-нет, да вспоминал. Тем более, как узнал, что женился тот таки на Клаве, и зажили они в отцовском гусинском доме. «Вот ведь подлец! Мне же назло, — кипел как самовар Петр. — И не собирался, а женился. Ну, погоди же у меня!» Рождались в голове фантастические картинки о том, что, будто бы, приедет он однажды в Гусинец сущим богачом, на персональной «Волге», с карманами, набитыми деньгами. «Лопнет тогда Колька от зависти. Хватит его удар, — недобро мечтал Петр, — и на кладбище его — туда и дорога! А Клавка мне в ноги упадет: прости, мол, ошибка вышла, не признала тебя в свое время. А я — ноль внимания. Я еще и на могиле его спляшу. А что? Спляшу! Русскую плясовую. Так и завелась в его душе, как раз в той самой темной ямине, дурная мысль — сплясать на могиле бывшего сотоварища — пристала, как пластырь к болячке. Просто беда!

Он, как один оставался, так иной раз и впрямь плясал, воображая невесть что. Вроде бы как репетировал…

* * *

А жизнь шла своим чередом. Петр Петрович переехал в город Псков, устроился на машзавод, в общежитие комнату получил… Потом, как время прошло, женился, дите первое родилось, а через год другой он и квартирой однокомнатной обзавелся. Повезло, что называется. Но богатства никакого так и не нажил. В мечтах все схоронилось: и «Волга», и сберкнижка со многими нулями, и раздутые от денег карманы… Про Николая теперь вспоминал редко: так, как выпьет иной раз в праздник какой, но русская плясовая в памяти засела крепко. Иногда он срывался и зачинал в квартире дикий танец. Плясал с остервенением, выкидывая ноги высоко вверх. Детей пугал, а жену - кому сказать? - доводил этим прямо до исступления. Про Николая с Клавкой краем уха слышал, что тоже где-то в городе обосновались. Колька мечту свою исполнил, выучился-таки на начальника, важным стал.

Может быть, так и прожил бы Петр Петрович врозь со старым дружком, не сталкиваясь, как говорится, лбами, да и позабыл бы того вовсе; раз от разу реже приплясывал бы себе после двухсот граммов выпитого, попыхивая, как выкипающий самовар, но вмешалась та самая судьба-судьбинушка. К той поре оттрубил Петр Петрович на родном заводе более пятнадцати лет. Очередь подходила на расширение жилплощади, так что на досуге уж обдумывали с женой какую мебель прикупать, но тут принесла нелегкая на их завод злополучного дружка-приятеля Кольку, теперь уж Николая Антоновича. Определился тот мастером в соседний цех. Петр Петрович первым про то узнал; а как узнал — так душа разом и обмерла. Прилила к груди слабость и вязкая тяжесть обволокла сердце. «И что за напасть? — думал. — Не бить же меня будет, да и не такой дюжий мужик-то Николай». А тот, кстати сказать, постарел — тут уж без дураков — животик основательно распирал пиджачок, плешина вылезла на лоб, да и лицо скуксилось, покраснело, еще и очки кургузые на нос прилепились. В общем, — никакой тебе мужицкой стати и вида — все растерял. Не мужик, а плюнуть и растереть. «И на кого меня Клавка променяла?» — дивился Петр Петрович, но все равно боялся встречи и как мог ее берегся: в другую смену перевелся и следил, чтобы не перекрестились их пути. «Работяг, как я, много, — успокаивал себя Петр Петрович, — авось и не повстречаемся. А то, может быть, и уйдет куда-нибудь Колька?» Но тот не уходил, и пути их все же вскоре перекрестились…

Пришел как-то Николай Антонович по надобности на завод не в свою смену, и лоб в лоб столкнулись они в раздевалке, прямо у шкафчика Петра Петровича (и зачем, окаянный, забрел-то сюда?). Закаменел Николай Антонович лицом, очки зачем-то снял, взялся протирать… но узнал. Узнал!

— Вот так встреча! — сказал он ровным, спокойным голосом (однако, видно было, что переворачивает его всего, что нелегко дается ему это его спокойствие). — Ты что тут делаешь?

— Я-то? — не сразу отозвался Петр Петрович, — я-то тут работаю, уж боле пятнадцати лет будет…

И вдруг закипело у него внутри, наперло, выплеснулась из ямины какая-то чернота. Одним словом, не сдержал себя и про страхи давешние все разом позабыл.

— Шестнадцать с гаком, если точнее, — выпалил он, — а вот тебя-то какой леший принес? Неужто места мало в городе? Специально, знать, разыскал? Счеты сводить собрался? У, лешак!

—        Ты чего мелешь? — поперхнулся на вздохе Николай Антонович, разом побагровел лицом и задышал часто-часто, как брошенная на берег рыба. — Что ты несешь? Я тебя искал? Да на кой ты мне сдался, брюхо толоконное? Ты ведь Клавдию мне простить не можешь, да? Что она меня выбрала? Так ты кто? Небось, работяга простой, а я «руководящее звено», скоро в замначальника цеха выйду. Понимаешь разницу?

—        Да знаю я тебя, ботало коровье, — взорвался в ответ Петр Петрович и резко рубанул воздух рукой — ты не бельмеса правды не скажешь. Она тебя выбрала? Да украл ты ее! Из зависти и злости. Ворюга ты! Тоже мне, начальничек, очки нацепил… Не боюсь я тебя! Так и знай и запомни, я еще на похоронах твоих погуляю и спляшу вприсядку. Так и знай!

На последнем Петр Петрович осекся, осознав вдруг, что выдал нежданно самую страшную свою тайну; главную тайну всей своей жизни…

— Ты что? — Николай Антонович испуганно отшатнулся и на всякий случай спрятал очки в карман. — Угрожаешь? Да за это, знаешь? За это под суд, под суд пойдешь!

Он задом попятился к выходу, быстро развернулся и выскочил прочь. Вот такая вышла у них встреча…

Дома Петр Петрович достал припрятанную на черный день поллитровку, рванул зубами прочь белую головку и налил полный стакан. Опрокинул залпом и не поморщился даже. Жена за спиной ойкнула, руками, как утка крылами всплеснула и бутылку быстро со стола ухватила.

— Что случилась? — заквохтала. — Что случилось?

— Случилось! — коротко отрезал Петр Петрович и пошел спать.

Только до сна ли ему было? И хмель вроде как не брал? Под утро растолкал жену и, как на исповеди все ей выложил: и про Клавку, и про встречу нежданную, и про русскую плясовую.

Жена в слезы:

— Да разве ж можно на могиле плясовую заводить? Грех-то какой удумал? Совсем с ума тронулся. Образумься!

Отчего-то сильно ее испугало это мужнино откровение — опомниться не могла. А Петр Петрович ощетинился, зарычал на свою половину:

— И ты туда же, старая? Нет, что бы мужа поддержать. А, ну, тебя!

Он резко отвернулся к стене и нарочито громко засопел…

Утром Петр Петрович от чая демонстративно отказался, даже на кухню не вышел. Жене ни пол слова — обиделся. Как из подъезда выходил, чей-то черный кот из-под скамейки под ноги кинулся и шмыг внутрь. Петр Петрович поперхнулся, плюнул через левое плечо и еще более помрачнел: в приметы хотя особенно и не верил, но котов черных по старой привычке чурался. «Вот ведь шельмец, — проворчал он, — и без тебя тошно, куда прешь?» Но кота уж и след простыл; умчался куда-то вверх по этажам, туда где остывал без дела в белой фарфоровой чашечке не тронутый Петром Петровичем чай.

День прошел как обычно, но к концу смены вызвал Петра Петровича к себе начальник цеха. Рассматривал долго, сидя за начальственным столом, теребил ручку, и вроде бы заметил Петр Петрович в этом взгляде некоторое удивление и досаду. А начальник меж тем встал, подошел совсем близко и носом повел, как гончий пес — обнюхал, одним словом.

— Что это ты, Петр, — спросил с укоризной, — столько лет держал себя в руках, замечен не был, а тут — на тебе — напился в зюзю на рабочем месте, да еще и дебоширил?

— Кто напился? — опешил Петр Петрович.

— Да ты! Имей совесть признаться — строго продолжал начальник и зачем-то указал рукой на висящий на стене портрет Президента страны. — Не знаю прямо, что с тобой делать?

В первое мгновение Петру Петровичу стало непонятно, ему ли все это говорится или самому Михаилу Сергеевичу, с сомнением сквозь тонкие золотые очки вглядывающемуся в необозримое российское пространство: не велико ли, мол, по цивилизованным европейским меркам? Однако, дошло до Петра Петровича: ему сказано, кому же еще? Кто ж так запросто замахнется на главу Великой, покамест еще, Державы?

— Да не пил я, — растерянно промямлил Петр Петрович, — вы же знаете, я ни-ни на работе.

— Да знаю я, — махнул рукой начальник, — поэтому и удивился, не скрою. И не поверил бы, если бы не партийный ответственный человек об этом рассказал. Тут уж нельзя не поверить.

«Колька, шельма, — тут же догадался Петр Петрович, — точно Колька». Кровь прилила ему к голове и застучала в висках.

— Набрехал он, — тихо сказал Петр Петрович, от обиды едва переводя дыхание, — Неправду сказал. Это он от злости, чтобы нагадить мне. У нас старые счеты, он специально меня искал…

— Знать ничего не хочу! — резко оборвал начальник, — виноват, так повинись; нет, так иди договорись с человеком, тем более, что давно, говоришь, знакомы. А то заладил, как баба: «Не виновата я!». Я, если хочешь знать, и сам ему предлагал: давай, мол, по тихому разберемся; зачем, мол, сор из избы выносить. А он ни в какую — в партком, мол, пойду, а нет — так и выше. Так что пойми меня, Петр, я оставить это так теперь не могу — не в моей власти. Разве ж ты сам с ним порешишь все по мирному? А?

Петр Петрович лишь растерянно пожал плечами. Он и сам сейчас не понимал, как лучше: и идти просить, с одной стороны, невозможно, и под наказание напрасное, с другой стороны, не с руки попадать.

— Иди подумай, — махнул рукой начальник, — Вижу, темная это история, но если не помиришься, так тебе это не пройдет. Подумай семь раз прежде.

В заводском дворике Петр Петрович привалился спиной к понурой, чахлой березке, задавленной густой ядовитой пылью и чудовищным несмолкающим грохотом. Непонятно было, кто из них сейчас более несчастен: она, по чьей-то злой прихоти выросшая в негодном для жизни месте; или он, безвинно пострадавший и не понимающий в этакой ситуации ровным счетом ничего? «Что делать, как быть? — мучительно тяжело ворочались в голове вопросы и от безсилия накатывали слезы. Только не было им дороги наружу: не для работяги эта забава, не для мужика. А березка тянула к нему свои чахлые веточки, словно силилась коснуться и успокоить: «Ничего, брат, бывает и хуже, не тебе одному тяжело…»

Он дождался, таки, у проходной бывшего друга, переборол себя и сделал шаг навстречу. Но Николай Антонович, как увидел, кто его поджидает, надулся, покраснел, потом, как от чумного, шарахнулся в сторону, плюнув прямо под ноги в конец растерявшегося Петра Петровича. В общем, вторая встреча вышла-таки, прямо сказать, не краше первой…

— Да я его придушу, гада, — дома стучал Петр Петрович по столу кулаком, пугая домашних, — да я его за проходной монтажкой по башке ошарашу и вся недолга. Да я его…

— Окстись, Бога побойся — оборвала разом жена и указала на икону Спасителя в углу, — Бог терпел и нам велел. У тебя семья, дом; повинись пойди еще раз, простит. Человек ведь чай, не ирод какой. Простит, и ты его прости.

— Нет, я не прощу! — как железом по стеклу проскрежетал Петр Петрович. — Теперь уж точно никогда! С завода уйду, но дождусь, когда он подохнет. Вот тогда уж попляшу! Вволюшку натешусь!

— Бес тебе в ребро вошел! — заголосила жена. — Как это уйдешь? А квартира? У нас же дочка на выданье, сын подрастает, и все в одной комнате ютимся. Как же дальше?

— Не пропадем, руки у меня на месте, а с завода все равно уйду, — сказал, как отрезал Петр Петрович, — сраму напрасного не хочу нести и точка!

Начальник цеха поначалу отговаривал.

— Ты подумай, что делаешь, Петр? — попросил по дружески. — Времена-то нынче наступают аховые. Что дальше будет? Здесь-то ты как родной, свой, одним словом. А там, куда уйдешь? Все заново?

— Да уж свой, — пробурчал Петр Петрович. — Был бы свой, не поступили со мной так. Не меня, а Кольку бы под зад коленкой.

— Да не гоню я тебя, — развел руками начальник, — ты уж потерпи, разберем мы тебя на месткоме, я посодействую, чтобы не очень-то тебя наказали. А ты все равно повинись, пусть и не виноват. Делать-то нечего?

— Не буду я виниться. Вот мое заявление. Подписывайте. Все! С ним работать не буду.

Начальник хлопнул, было по столу ладонью, прикрикнул, а потом махнул рукой:

— Ладно, — сказал, — может быть, оно и лучше так для тебя. Вместе вам, видно, все одно не работать. Я уж помогу, чтобы не по статье тебя уволили. По собственному желанию уйдешь. Тут уж дудки, слабины не дам…

На том и порешили. Ушел Петр Петрович с родного завода, скрепя сердце. Выговор с занесением на память остался. Все равно, жалко до слез было и станка родного, и друзей, и, вестимо, новой квартиры, которой не видать теперь, видно, во век, как ушей своих. Пару раз довелось напоследок повстречаться и с недругом своим. Отвернулись оба друг от друга, носы отворотили. Так и расстались до поры.

* * *

А страну качало, как кораблик в десятибалльный шторм. Словно шабаш какой разразился вокруг. Метались над ней какие-то расхристанные черные тени; то гоготали, то кричали по гусиному, то березой шелестели, а то вовсе невесть как изгалялись. На бумаге, которая, бедняга, все терпит, появлялись невиданные прежде дерзкие, погибельные слова, а в эфире, сталкиваясь, меж собой, проносились аспидные и злоехидные шептания: «Вот придет девятый вал…», «Идет уж…», «Ждемс, ждемс-с…» Если и было что отрадного в эту пору, так это то, что звона колокольного существенно поприбавилось, да кресты покосившиеся на забытых до времени храмах выровнялись и позолотой покрылись.

Петр Петрович же неприкаянной щепочкой носился от берега к берегу: то там пристанет, то там приткнется. Только не было, кажется, тогда уже ни чего незыблемого и постоянного, как, прежди, например, их завод. Все рушилось, разворовывалось, разорялось и закрывалось… На одном заводике его сократили, другой и вовсе закрылся, а на третьем совсем ничего не платили, выдавая вместо зарплаты болты, гайки, да какие-то реле и катушки. И как же этим существовать? Сил уж никаких не стало: все, что за жизнь сберегли и поднакопили, вышло. Директор этого самого завода, правда, оказался человеком очень бережливым. У него, видно, столько припасено было, что и в этакое смутное время хватило ему и на особняк новый, и на машину заграничную, еще и дочку за море учиться отправил. Кое-кто поговаривал, что на все эти нужды прихватывает он средства из заводского кармана, но Петр Петрович не верил. «Вот если б Колька на этом месте был, тот, конечно бы да… Но не все ж такие? Да разве ж можно, что бы сам директор до такой подлости докатился? Нет, вестимо! Просто человек тороватый, сумел за жизнь сберечь-накопить». Так думал Петр Петрович, но с заводика все-таки вынужден был уйти. Не болты же с гайками, в конце концов, грызть? После, он опять и там поработал, и сям: и шабашил по районам, и бутылки принимал, и дачу новому русскому сторожил. Но везде обманывали, недоплачивали - одним словом, в душу плевали. От расстройства Петр Петрович однажды сильно заболел и слег. Врач прописал лекарства, да такие дорогие, что где уж и купить-то? А напоследок, вообще, словно посмеялся. Сказал, мол, в санаторий вам желательно съездить, грязью целебной нервы подлечить.

— Может продадим чего? — задумчиво спросила присевшая на краешек дивана жена. — Путевку тебе купим.

— Еще чего, — сердито обрезал Петр Петрович, — сейчас грязи и так хоть пруд пруди, далеко не надо ехать. Так поправлюсь…

Жена вздохнула и пошла в храм заказывать сорокоуст о здравии. Батюшка посоветовал еще и молебен отслужить великомученику Пантелеимону. Так и сделали. И что же? На второй день Петр Петрович поднялся с одра бодреньким и здоровым. Жену, правда, слушать не стал: да ну, мол, тебя с твоими молитвами, сам поправился и баста. А жена и не настаивала; она лишь крестилась на иконы, да Бога благодарила.

Дочка же за это время замуж вышла и упорхнула к мужу, у которого в районе «Универсама» ларек имелся, да пара торговых палаток. Она размечталась, что будет как сыр в масле кататься в мужнином богатстве. Ан нет! Тот ее быстро к делу приставил, за прилавок. Так, что теперь она, бедная, по двенадцать часов кряду мытарила, да еще без выходных. «Что ж, — думал по этому поводу Петр Петрович, — зато с голоду не помрут, внук, опять же, в достатке вырастет». А сын после армии контракт подписал и теперь мотался то в Таджикистан, то в Чечню…

Оставшись в очередной раз без работы, сидел Петр Петрович с мрачным видом на скамеечке в Летнем саду. «Это Колька, змей, виноват во всех моих бедах, — думал с горечью. — Останься я тогда на заводе родном, и квартиру бы получил, и, глядишь, когда до приватизации дело дошло, собственником бы каким никаким стал. А то ведь на бобах остался. Ну, Колька!..» Душили Петра Петровича злость и обида: «Эх, я бы ему … Ничего, еще спляшу на кладбище у поганца… И жену-то, как на грех, в последнее время хвори одолели. Того и гляди, с фабрики сократят. Беда просто…».

Домой он ехал в переполненном автобусе, а рядом полная приземистая бабуля все ругала какую-то Клавку. «Не мою ли зазнобу изборскую?», — подумал Петр Петрович и прислушался.

— Клавка-то соседка меня безмозглой старухой обозвала, мол, сплетни я переношу. Представляешь? Разве ж такое можно простить? — шипела бабка своей товарке, тоже пожилой женщине, но повыше росточком и потощее телом, — Я конечно ей все высказала. Так она теперь, — представляешь? — сглазила нас. У меня бок заболел, Мишка двойки одни хватает, а, зять, так вообще, всю зарплату пропил.

— Ахти тошно! — испуганно воздохнула ее собеседница, сжав ладошками щеки. — И что ж ты?

— А что я, терпеть буду? — повысила голос приземистая бабуля. — Я посоветовалась с умными людьми, они подсказали, что делать. Теперь выхожу ночью и подливаю ей кое-что под дверь. Пусть нюхает, да нос воротит. Пусть знает…

Стоящий рядом плюгавенький мужичок хихикнул и толкнул Петра Петровича в бок:

— Гляди, вот неугомонное бабье племя. Из за фигни разной воюют, ссорятся меж собой, ссаку подливают под дверь. А дел-то? Ее видишь ли обозвали? Беда какая. Видно и впрямь хороша, поделом такой. Нет чтобы просто забыть, да простить? Так нет же, будут теперь до смерти друг другу нервы портить. Вот ведь курицы, а?

Мужичек опять хихикнул, призывая, видно, к тому же и Петра Петровича, но тот лишь криво улыбнулся, потом отвернулся в сторону и помрачнел…

В конце концов, привела судьба Петра Петровича на какой-то оптовый склад, притулившийся на Запсковье, прямо на берегу реки Великой и соседствующий с десятком других, ему подобных. Накануне Петру Петровичу точно пообещали, что там вакантно место грузчика. Все складывалось удачно: сам хозяин, азербайджанец Муса, оказался на месте. Он прищуренным взглядом с головы до ног осмотрел Петра Петровича, почесал сквозь расстегнутую рубаху толстую волосатую грудь и милостиво кивнул:

— Работай, только если что сопрешь, ноги-руки вырву. Если пьешь на работе, лучше сам сразу уходи, потом хуже будет. Накажу. Я знаю вашего брата: как свиньи пьете. Воруете и пьете!

Впрочем, говорил все это Муса вполне доброжелательно; вальяжно разместив свое жирное тело в дорогом кресле, он покручивал на пальце огромный золотой перстень и то и дело почесывал грудь, словно целый полк насекомых проводил там военные маневры. Петр Петрович, хоть и тошно было, терпел, да уж и привык ко всякому, стоял столбом и не мигая слушал хозяина, а тот не спеша продолжал, что называется, вводить в курс дела:

— Платить тебе будут каждую неделю, — говорил он самодовольно, с чувством глубокого достоинства и почти что без акцента, — по началу по пятьдесят рублей за день. Тут у нас завскладом руководит, Антоныч. Как с отпуска выйдет, будешь его во всем слушать. Все понятно? Если да, завтра выходи.

— Понятно, — хмуро кивнул Петр Петрович и пошел восвояси.

Дней пять Петр Петрович работал без всяких происшествий и недоумений. Таскал, себе, с места на место мешки, ящики да коробки. Изредка появлялся хозяин в сопровождении гомонящих по своему земляков и, иногда, молодых полуголых местных девиц.

— Прывык? — спросил в первое такое посещение Муса и с силой хлопнул Петра Петровича по спине…

В присутствии земляков Муса почему-то старался говорить с нарочитым акцентом. А вообще-то, как рассказали Петру Петровичу знающие люди, Муса чуть ли не всю жизнь провел во Пскове, работал оператором котельной, рубщиком мяса на базаре и даже, вроде бы, участковым милиционером. Так что с давних пор в здешних местах был он человеком свойским и вполне обрусевшим, но нынче старался напустить на себя пришлый, заграничный вид, даже четки взялся носить на руке, что твой мулла. Но что делать? Знать, время такое приспело, что не в почете стало наше исконное.

Петр Петрович криво улыбнулся хозяйской ласке и сказал, что всем, мол, доволен. Муса в ответ что-то похабно гаркнул по своему, так что земляки заржали, как жеребцы.

Но в остальном все у Петра Петровича было нормально и работать он собирался здесь долго, сколь сил его на то хватит. А на шестой день вышел на работы из отпуска завскладом Антоныч…

Это для Петра Петровича стало тем еще сюрпризом. Оказывается, звали-то Антоныча Николаем. И был он тем самым Николаем Антоновичем из деревни Гусинец, который сквозь всю-то жизнь Петра Петровича пророс как зловредный сорняк. «Не может быть!» — только и подумал Петр Петрович, а потом напал на него сущий столбняк, так что даже мысли в голове перестали ворочаться.

Николай Антонович совсем полысел, усох, ссутулился, голову в плечи втянул, но глаза из-под очков смотрели цепко и зло. А повел он себя при встрече как-то странно и непонятно; так, словно не двенадцать лет миновало с последней их встречи, а какая-нибудь паршивенькая неделька другая.

— Удивляюсь я тебе, — сказал он буквально сразу, как увидел бывшего дружка, — Удивляюсь, говорю, я тебе Петруха. Чего ты все приключений на свой зад ищешь? Судьбу испытываешь? Нашел меня, значит? Рад? А я ведь здесь тебя, чуть что, в рог бараний сверну. Я здесь большой человек. Чего добиться-то хочешь?

— Да не знал я, что ты здесь работаешь, иначе не пошел бы, — честно признался Петр Петрович, — мне бы тебя хоть век не видеть.

— Говори, говори, — сморщился Николай Антонович, — я про твои задумки и мечтания не забыл. Помнишь, как угрожал мне? Тоже мне, неуловимый мститель. Я бы тебя тогда раздавил, как клопа, но повезло тебе — ускользнул. Что, по новому все начать хочешь?

— Нет, — обескуражено помотал головой Петр Петрович, — точно говорю — знал бы, не пришел сюда. Просто туго совсем стало, жена болеет, жить не на что.

— Туго, говоришь? — несколько помягчал голосом Николай Антонович. — Что ж, тогда покедова работай. Только сахара тебе тут не обещаю. Будешь в чем перечить, пущу под молотки. Так и знай.

— Чего мне перечить? Годы уж не те. — повинно склонил голову Петр Петрович, но про себя подумал: «Не прощу я тебя, Колька, и как случай представится, за все заплачу, отпляшу свое на твоей заднице».

Впрочем, вопреки всем его недобрым ожиданиям, особенно ничего в его трудовой жизни не поменялось. Бывало, что и прикрикнет Николай Антонович на него: чего ты, мол, там волынишь? чего, мол, дело не делаешь? Так он и на других также голос возвышал — работа такая. Подметать, правда, заставлял сверхурочно после смены — но это дело вполне терпимое. Петр Петрович не противился; мел, себе, цементные полы, потупив глаза. А когда взгляд-то невзначай поднимал, то казалось ему, что наблюдает за ним из-за стекла своей будочки Николай Антонович и недобро улыбается. «Ну, погоди, Колька, — думал тогда Петр Петрович, — поквитаемся!»

Как-то, отработав положенное, Петр Петрович с сомнением глянул на метлу: мол, браться ли за тебя сегодня? Николай Антонович-то после обеда отсутствовал — ушел куда-то по личным делам. «Да уж ладно, не убудет с меня, махну разок другой, — убедил себя таки Петр Петрович и взялся за сверхурочное свое послушание. Мел и вспоминал, как плакалась давеча матери в подол дочка: что сил, мол ее больше нет, света белого не видит — все работа, работа, да с хитростью, увертками разными, обманом. У мужа, мол, одно на уме: деньги, деньги, будь они неладны. Магазин мечтает открыть, на богача Савицкого смотрит: и я, мол, таким стану. «Да где ему, ротозею?, — всхлипывала дочка. — Он копейку сбережет, а десятку тут же потеряет. Мне туфли новые из экономии не купит, а с друзьями возьмет, да и тысячу иной раз пропьет. Пропади все пропадом!». И жена в плачь, а сама за сердце держится и отодвигает от себя дочкин подарочек: сахара кило, да масла растительного литр. Ты чего, мол, у нас своего в достатке, не ровен час муж узнает. А дочка и того пуще в слезы…

«Да, где ж она, правда-то? — сокрушался Петр Петрович, мерно двигая из стороны в сторону метлой. — Почему Колька, подлец, припеваючи живет, в ус не дует, а у нас маята одна? Чем мы хуже? Где правда?»

Из-за расстроенных чувств не заметил Петр Петрович, что уж не один в помещении, что кое-кто наблюдает за ним, притулившись себе на ящичке. Лишь как голос услышал, вздрогнул и чуть орудие труда не выронил.

— Что грустишь-то, Петруха? — спросил невесть как оказавшийся здесь Николай Антонович. — Кончай работу, иди, посидим рядком, поговорим.

— Напугал, — замер на месте Петр Петрович, крепче ухватившись за метлу. — Как вошел-то? Дверь, вроде бы, не открывалась? Проверяешь что ли?

— Да не досуг мне тебя проверять, — слабо махнул рукой Николай Антонович, — не до тебя сегодня. А вошел через задний ход. У меня же ключ. А ты присядь, присядь.

Петр Петрович поглядел на начальника своего и заметил, что тот еще более съежился и сжался - совсем жалким стал.

— Стряслось что? — спросил и осторожно присел рядом.

— Да уж не без этого, — кивнул Николай Антонович.

Тут Петр Петрович ощутил, что исходит от старого друга-недруга водочный дух и подивился: «Никак выпил? Что-то раньше не заметно было за ним»; глянул еще раз повнимательнее и не ускользнуло от него, что охвачен Николай Антонович какой-то сугубой внутренней дрожью, какай-то внутренней борьбой, вроде как сказать что-то хочет и не решается. «Не ужели опять вспоминать прошлое начнет? — заранее испугался Петр Петрович. — Повздорим, глядишь, и погонит меня прочь. А куда мне идти?» И действительно, Николай Антонович вдруг вздохнул тяжело и ошарашил вопросом:

— Что, Петруха, Клавдию-то все не можешь мне простить? Все маешься, что не тебя, а меня она избрала? Так?

— А чего мне маяться? — осторожно, боясь сказать что-то не то, ответил Петр Петрович. — Зря ты, Николай, старое ворошишь, что уж теперь, столько лет прошло.

— Нет, ты мне по совести ответь, — напряг голос Николай Антонович, — Было или не было?

— Ну, может и было что, так это уж когда? Забыл теперь, — покривил душой Петр Петрович , — Теперь уж и наши дети переженились.

— Верно говоришь, дети семьями обзавелись. Сын-то у меня старший хоть куда — инженер, специалист по компьютерам, да и младший не хуже. А вот с Клавдией, признаюсь я тебе, намучился я. Крест это мой. Знал бы ты, Петруха, все, так век бы меня благодарил, что освободил я тебя от нее…

— Да что ты, Николай Антонович? — Петр Петрович просто поперхнулся от удивления. — Что ты говоришь-то?

— Правду говорю, — Николай Антонович подпер было подбородок рукой, но она соскользнула, и голова живо ухнула вниз.

«Да он пьян совсем, — окончательно убедился Петр Петрович и спросил:

— Зачем мне все это говоришь, Николай? Зачем мне это знать?

— Так ведь надо ж иногда правду сказать, жжет она меня, веришь? — Николай Антонович резко выпрямился, повернул голову и пристально взглянул на Петра Петровича, прямо в глаза. И такая боль была в его взгляде, такая мука, что тот не нашелся с ответом и замолчал. А Николай Антонович продолжал:

— Скажу тебе, как на духу, раньше я выпить был не прочь. Это когда мы на заводе с тобой повстречались. Выпивал по поводу и без поводов. Праздников и юбилеев, сам знаешь, хватало. Приглашали меня часто и туда и сюда. Клавдия-то сердилась поначалу, а потом и сама со мной рюмку другую стала принимать. Я и не заметил, как втянулась она. Потом уж поздно стало. Потом, как у меня приступ случился, микроинсульт, так я вовсе пить зарекся. А Клавдию-то поди заставь бросить? Она подруг стала приглашать пьющих, работу бросила. Я за порог, а к ней уж цепочкой тянется, за стены держась, всякая пьянь синемордая. И чего я только не делал? И разгонял всех, и в милицию подруг ее сдавал — все безполезно. Она потом пропадать стала где-то: уйдет, и нет ее дня два-три. Уж как я ее просил? Как просил, на коленях стоял: брось! Нет, не в ее это было, видно, уже власти — скрутила ее эта лихоманка злая в бараний рог. До чего дошло? Уж дети мне говорят: разводись, мол, отец. Стыдно ведь им матери такой!

— И что же? — совсем тихо спросил Петр Петрович, которого эти нежданные откровения ввергли, прямо таки, в ужас. «Вот ведь как, — думал он, — мне и во сне такое не приснилось бы. Как же, с Клавкой и такое?»

— Что-что? — Николай Антонович вдруг закашлялся и схватился руками за голову, — Что-что? — продолжил, отдышавшись. — Хотел я не раз на развод подавать, да духу не хватило. И на работе не хотел неприятностей, да и любил я ее, и сейчас, кажется, еще люблю. Она ведь как отойдет, ласковой становится, прощение просит. Так-то, брат Петруха…

Николай Антонович замолчал и сидел тихо, покачивая в такт головой, словно музыку какую слышал. И Петр Петрович молчал, искоса поглядывая на старого друга. Да и о чем говорить-то еще было? Сочувствовать? Советы давать? Так нужно ли это сейчас? Наверное, лучше просто рядом посидеть, помолчать…

— Ты не жалей меня, — сказал вдруг Николай Антонович, словно догадавшись о тайных думах Петра Петровича, — Я жалости твоей не достоин. Я, если хочешь знать, презрения твоего достоин, потому как много гадости и вреда тебе сделал.

— Да чего уж там? — промямлил Петр Петрович. — Брось ты Николай.

— Вот тебе и «чего уж там». Бог шельму метит. Вот и пометил Он меня такой-то Клавдиеной болезнью. Поделом, как говорится.

Николай Антонович опять закашлялся и потер виски.

— Ты не думай, — продолжил, — что это я по пьяни тебе говорю. Напился, мол, мужик и нюни распустил. Я, если хочешь знать, лет десять уж ни капли в рот не брал. И сегодня граммов сто пятьдесят всего выпил, с горя. Руки опустились: Клавдии-то четвертый день уж нет. Не знаю, уж, жива ли? А ведь клялась мне самыми страшными клятвами. И что делать?

«Вот тебе и все Колькино счастье, — размышлял Петр Петрович и глядел с жалостью на бывшего сотоварища, — я-то завидовал ему, мол, как сыр в масле он катается. А у него-то похлеще моего будет? Вот ведь судьба-судьбинушка!»

— Не знаю я, что тебе делать, — признался он, — неожиданно это все для меня. Я, так, напротив, считал тебя чуть ли не баловнем судьбы. Завидовал даже.

— Теперь можешь перекреститься, — Николай Антонович поднялся, — получил, мол, Колька свое. Слава Богу! Так ему, аспиду!

— Да что ж я, иуда какой? — развел Петр Петрович в стороны руками и хотел уж обидеться, да вспомнив про злые свои мысли, опустил голову.

В этот самый момент ворота со скрипом приоткрылись и внутрь протиснулся выстриженный на лысо парень, здоровенный, что твоя оглобля. Он зыркнул глазами по сторонам и, заметив мужиков, неспешно вразвалку двинулся к ним. Шел он, поводя широченными плечами и поигрывая мощными бицепсами, словно демонстрировал свою выхоленную и надутую плоть: вот, мол, я каков, смотрите. Так и не вставший со своего ящика Петр Петрович ощутил в груди холодок. Повидал он такую публику: от них добра не жди. Он до боли в ладонях стиснул острые края ящика и отвернулся в сторону: что, мол, я? Я человек маленький. А Николай Антонович, напротив, сделал шаг вперед и, как мог, строго спросил:

— Тебе чего?

— Мне Муса, край, нужен, мужики, — растопырил в их сторону пальцы парень, — пацан приехал из Питера, край, ящик водяры нужен.

— Хозяина сегодня уже не будет, а без него никакого разговора нет, — твердо отрезал Николай Антонович. — Завтра подходите.

— Да ты не понял, мужик, — парень подошел вплотную к Николаю Антоновичу и ухватил его за руку, — мне, в натуре, край ящик водяры нужен. С Мусой мы потом перетрем. Скажешь, Леха Чех был. Он меня знает.

— Сказал же нет! Без хозяина дел никаких не будет! — Николай Антонович брезгливо откинул держащую его руку. — Завтра!

— Да ты чего, в натуре? — лысый здоровяк просто опешил от такого отпора. — Ты кто такой? Ты чего, борзой очень, мужик?

Он поднял вверх широкую, как лопата ладонь и сделал движение, словно, как надоевшую муху, хотел разом прихлопнуть Николая Антоновича. Тот отшатнулся и закрыл голову рукой.

— Да я тебя… — наседал лысый парень.

В это время в ворота сунулся еще один субъект, с помятым и словно изжеванным лицом.

— Ты скоро Чех? — спросил он.

— Да тут непонятка какая-то, — не оборачиваясь крикнул лысый, — мужики дуру гонят.

— Что, нет Мусы? — опять спросил помятый и оценив обстановку, добавил: — Если нет, поехали, в другом месте возьмем, чего на мужиков-то наезжать?

— Да это не мужики, а козлы какие-то, — рявкнул Чех и двинул тыльной стороной ладони уж опустившего вниз руки Николая Антоновича по лбу. Не так уж больно и ударил, но подло как-то и обидно, до ужаса.

— Кончай безпредельничать, Чех, поехали, — крикнул от ворот помятый.

— Ладно, свидимся еще, козлы, — лысый скорчил гнусную рожу и вразвалку вышел прочь со склада.

Николай Антонович стоял молча и слегка покачивался вперед-назад. Глаза его, широко раскрытые, смотрели прямо перед собой.

— Николай, ты как, в порядке? — спросил вскочивший разом с места Петр Петрович.

Он с трудом стряхнул с себя оцепенение и, испытывая чувства неловкости и стыда, подошел к товарищу совсем близко.

— Чего молчишь-то, Николай? — спросил участливо заглядывая тому прямо в глаза.

Но Николай Антонович никак не отзывался. Вдруг он сильно пошатнулся, сделал неловкий шаг вперед и, теряя сознание, рухнул лицом вниз.

— Ты что? — подхватив его под руки, воскликнул Петр Петрович. — Что с тобой?..

«Скорая» приехала минут через пятнадцать. Врачи захлопотали, уложили так и не вернувшегося в сознание Николая Антоновича на носилки и с включенной сиреной увезли в больницу. Однако, и там он уже не пришел в себя — умер под утро. Обширный инсульт — страшное дело!

Муса разводил руками: случайность, никто не виноват, больной, мол, был человек. А грузчики шептались по углам: и чего, мол, не отдал? Чего, мол, за чужое добро башку свою подставил? Виноватых и правда не искали. Порешили, что, мол обычная скоропостижная смерть. Переволновался, мол, человек из-за семейных передряг. С кем не бывает? Петра Петровича Муса в отпуск отправил, что б языком много не болтал. А тот, сам вину за собой чувствуя, особо и не рвался правду искать, да виновного наказывать. Совсем он растерялся, на похороны даже не пошел. Но на третью ночь, как схоронили сотоварища, видит сон. Сидит он в деревенской избе за дощатым, не крытым скатертью столом, а напротив него какой-то дед сурового вида с густыми насупленными бровями.

— Ты чего ж это, Петька, — говорит грозно и зло, — задуманного не хочешь исполнить? Ты раз решил, так, исправляй, шельмец!

— Чего исполнить? — спрашивает Петр Петрович, а сам силится вспомнить, что же это за суровый старик?

И вдруг, разом всплывает в памяти: Иван Григорьевич, председатель сельсовета. Его Петр Петрович лишь пацаном видел, умер тот в конце пятидесятых. Говорили про него, что в свое время был несгибаемым борцом с кулаками, да с попами-захребетниками. Одних в Сибирь, других — под суд за контрреволюцию. Храмы закрывал, колокола — с колоколен вниз долой, иконы — в костер. Много, говорили, за его плечами людского горя да слез схоронилось…

— Ты мне Ваньку не валяй! — грозно наседает, меж тем, Иван Григорьевич, — знаешь прекрасно, что тебе след исполнить. Что б завтра же и сделал!

— А как вы меня нашли? — спрашивает Петр Петрович. — Ведь больше сорока лет не видались?

— А что мне тебя искать-то, охламона? — стучит по столу кулаком дед. — Ты у меня всю жизнь перед глазами. Учу я тебя, учу уму-разуму, да, вижу, что не туда ты хочешь пойти, не в мою сторону. Да я тебя в порошок! Да я тебя свиньям скормлю, если не выполнишь, что решил! Да я тебя своими руками… — дед тянет через стол высохшие темные, словно измазанные какой грязью руки с огромными загнутыми вниз желтыми ногтями, — Задавлю, как кутенка…

Тут Петр Петрович проснулся в холодном поту и в тот же миг сообразил, чего от него добивался мерзкий злобный старик. «Это что б я сплясал, — подумал со страхом, — точно, что б на могиле русскую плясовую сбацал, я ведь всю жизнь свою об этом мечтал. Но только как же теперь, после всего, что было? Теперь никак не возможно…»

Утром жене о сне ни пол слова не сказал, но на кладбище все-таки решил побывать — на всякий случай. Съездил на работу, расспросил у грузчиков, где могила и прямиком в Орлецы. Сначала там к храму подошел, ровненькому и стройному, как свеча восковая. Не так давно его здесь возвели и Петр Петрович прежде его ни разу не видел. Постоял, посмотрел, хотел, было, и перекреститься, но рука от чего-то не поднялась. Словно, через руку дед Иван на него сурово взглянул и пальцем погрозил: смотри, мол, у меня, помни за чем пришел!

Брел Петр Петрович по тихим кладбищенским аллейкам, пугаясь каждого своего шага, словно ноги уже плясовую зачинают заводить. «Да не буду я, — старался он убедить самого себя, — не буду я плясать. Что ж я ирод какой?» — «Будешь, еще как будешь, — шипел где-то в темной глубине, в ямине поганой, злой голос старика Ивана, — я тебе дам, «не буду», попомнишь меня!» И слева, и справа вздымались от земли кресты, да камни надгробные, цветочки качали головами, деревья листиками трясли и все как бы говорили, что не место здесь для непотребства, тут, мол, место тишины и покоя. «Да что ж это со мной? — в конец раздосадовался Петр Петрович, — что ж за напасть такая?» Сел он на первую подвернувшуюся скамейку, зажал свои коленки и к земле притиснул: не пущу, мол, никуда! И сидел так, пока не оказался рядом какой-то прохожий в плаще длиннополом. Взглянул Петр Петрович и видит: священник идет мимо, не молодой уж, видно, но прямой и стройный как юноша. И вышло как-то само собой, что он поздоровался:

— Здравствуйте, батюшка, — сказал и подивился себе: «Чего это я?»

Батюшка поздоровался в ответ и приостановился:

— К родным пришли? — спросил. — К отцу или матери?

— Нет, — покачал головой Петр Петрович, — мои родные далеко от сюда покоятся, в деревне родной. Тут я по другому поводу… И вдруг начал  он рассказ о всей своей жизни; о дружбе и размолвке с Николаем, теперь новопреставленном; о нелюбви своей и муках душевных (утаил лишь о русской плясовой — больно стыдно было говорить-то об этом). Батюшка присел рядом и слушал внимательно, не перебивая; с живым участием слушал, иногда покачивая головой.

— Отпевал я три дня назад вашего друга Николая, — сказал, как только Петр Петрович закончил свой мучительный рассказ. — Да, так зачастую и бывает. Трудно нам в душу-то друг другу заглянуть, в сердце: чего-то там затаилось? Какая такая боль? Пожалеть нам впору друг другу, помочь, руку навстречу друг другу протянуть, а мы все во вражде сущей пребываем, не прощаем друг друга. А уж сколь Бог нам Милосердный простил и прощает? Сколь долготерпит нас, грешных? Расскажу вам одну историю назидательную, чтобы ясно стало насколько велик грех непрощения. В Киево-Печерском монастыре это было. Подвизались там два инока. Блаженный пресвитер Тит и брат его по духу, диакон Евагрий. Блаженный Тит питал к нему крепкую и нелицемерную любовь. Но завистник всего доброго диавол посеял из-за чего-то между ними вражду. Он помрачил их таким гневом и ненавистью, что они не могли даже видеть друг друга, и когда один из них шел с кадильницей в церкви, — то другой уходил от фимиама. В таком мраке духовном жили они долгое время не смотря на то, что братия монастыря неоднократно умоляла их примириться. Но об этом они и слышать не хотели.

Однажды пресвитер Тит сильно заболел. Находясь уже при смерти, он начал горько плакать о своем грехе и послал к диакону Евагрию, прося того о прощении; но тот не только не простил, а даже начал проклинать пресвитера жестокими словами. Тогда братия привлекла Евагрия силой проститься с умирающим братом. Увидев его, больной тотчас пал ниц пред его ногами и со слезами просил прощение. Но Евагрий оказался столь немилостив, что отвратился от брата и сказал: “Никогда не примирюсь я с ним, ни в сей век , ни в будущий”. Едва он это проговорил, как тотчас же пал замертво. Больной же пресвитер Тит встал с одра своего совсем здоровым, как бы и не болел .

Всех поразила такая смерть Евагрия и чудесное исцеление пресвитера Тита. А тот рассказал, что когда он болел, то, будучи в гневе, видел ангелов, отступающих от него и плачущих о погибели его души. Когда же он одумался, попросил привести Евагрия и поклонился ему, а тот отвернулся в сторону, то вдруг подступил к немилостивому диакону ангел, держащий пламенное копье, и поразил его в самое сердце.

Устрашенная братия много плакала об умершем лютой смертью Евагрии и погребла его; очи и уста тот имел открытыми, руки же распростертыми. Сама же братия стала бдительно остерегаться от гнева, твердо помня, благодаря случившемуся наказанию, следующие слова Господа: яко всякий гневающийся на брата своего всуе, повинен есть суду[8], а также и изречение Ефрема Сирина: “Если кому случится умереть во вражде, таковой обрящет неумолимый суд”. Вот такая поучительная история.

— Что ж мне теперь делать? — растерянно спросил Петр Петрович. — Выходит, теперь я кругом виноват?

— Унывать не надо, — сказал батюшка, — средство помочь вашему горю есть: это и молитва церковная и домашняя об упокоении, чтение Псалтири, милостыня. Все в ваших руках.

— Не приучен я к молитве, — признался Петр Петрович, — да и в церковь-то не больно ходок.

— Лучше поздно, чем никогда, — улыбнулся батюшка. — Все ваших руках. Если соблаговолите начать, Господь силами не оставит, тут уж поверьте. Собственно, чем вы лучше ваших дедов и прадедов, которые имели труд и попечение и о своей душе и о душах своих умерших близких? Они ведь верили в Бога, крестится зазорным не считали, в храм ходить не ленились?  Что за затмение нынче нашло на людей. Куда ж без Бога? Да ни куда! Вражда одна, ненависть, жадность, да разврат. Пропадете без Бога, так и знайте…

Батюшка ушел в храм, а Петр Петрович добрел-таки до могилки незабвенного Николая Антоновича и долго переминался там с ноги на ногу, не зная, как себя следует сейчас вести и что сказать усопшему. Где-то в глубокой черной ямине хрипел что-то невразумительное злой голос, заходясь от бессильной ненависти, но Петр Петрович уж не обращал на него внимания и не боялся, что вдруг не выдержит и пустится в мерзкий пляс. «Да ты не думай, друг мой Коля, — шептал он, — я бы и прежде не смог, дулся только от злости пустой, но не стал бы плясать. Что ж я, ирод какой? Ты уж прости меня, подлеца. Не держи зла…» Петр Петрович изломал в руках стебель сорванного по дороге полевого цветка, а вспомнив, зачем сорвал, махнул на себя рукой и, отделив поврежденную часть, осторожно положил уцелевшее на свежий холмик. «Спи спокойно, — думал, шагая в сторону невидимого отсюда храма, — А я за тебя свечку сейчас поставлю. Батюшка так велел…»

Сороковины выпали на двадцать четвертое июля. Странное и знаменательное совпадение — ведь именно в этот день стукнуло Петру Петровичу пятьдесят лет. Дата круглая и значительная, но не было у него в голове мыслей о веселье. Жене он сказался больным, - мол, к врачу пойду, - а сам двинул прямиком в Орлецы, в храм Воскресения Христова, ну, и друга, вестимо, проведать. Оказалось, что попал он в самый что ни на есть праздник — Ольгин день. В храме шла служба, и батюшка как раз читал проповедь. Говорил он о святой равноапостольной Великой княгине; о том, как из мрака языческого, с его ненавистью и мщением, вышла она после крещения светлой и очистившейся, с обновленной душой, не способной уж к творению неправды и непрощению обид...

Батюшка спешил, поясняя, что торопится успеть на всеобщий Крестный ход и молебен в Троицком соборе, но отчего-то все не получалось у него закончить свое поучение, и он продолжал наставлять прихожан (может быть усмотрел, что за их спинами застыл-притаился Петр Петрович; почувствовал, что тому страх как необходимо услышать именно такое духовное наставление?).

— Ни одно гневливое и злостное движение нашего сердца не утаить от всевидящего ока Божия, — говорил батюшка, — и не укрыть от Его карающего гнева. За злой поступок злого раба государь предал его истязателям, пока не отдаст своего долга. Так поступает Господь и с нами, если не прощаем согрешений ближнему — отвергает Он нас от лица Своего и предает вечному мучению.

Таков вечный и непреложный закон правды, таково неизбежное следствие жестокосердия к ближнему.

Может ли человек раздражительный и мстительный быть в Царстве Божием, которое есть царство любви, мира и радости о Духе Святе? Достойно ли сострадания и милосердия Отца Небесного сердце жестокое и безжалостное к своему брату? Кто преследует гневом и мщением других, не заслуживает ли сам отмщения и гнева Божия? Суд без милости не оказавшему милости...[9], — нам нужно это и помнить, и исполнять.

Не будь побежден злом, но побеждай зло добром [10], — тогда и Господь помилует тебя не только в этом веке, но и в будущей жизни. Ибо только милостивые помилованы будут. Аминь.

Проповедь наконец завершилась и батюшка скрылся в алтаре. Петр Петрович же пробрался к свечному ящику и спросил, что следует заказать по случаю сороковин. Ему объяснили. Он купил свечей и написал поминальную записку, потом, поставив к распятию свечи, опустил в ящик для пожертвований несколько монет и перекрестился, глядя на царские врата. На душе стало легче, и он пошел на могилку, не искушаемый более никакими дурными мыслями…

* * *

Утром тридцать первого июля, неделю спустя после своего невеселого дня рождения, Петр Петрович отправился на автовокзал и купил билет на печорский автобус до деревни Гусинец. Желание такое возникло накануне импульсивно, без видимых на то причин. Да и, правда, зачем ему туда было ехать, ведь, поди, и знакомых там не единой души не осталось? Но Петр Петрович подчинился какому-то таинственному глубинному зову и поехал. От шоссе он шел по хорошо укатанной, отсыпанной щебенкой дороге и думал, что такая в любую непогоду не раскиснет и устоит. «Может и Николай в этом как-то поучаствовал? — пришла внезапно в голову мысль — по начальству какому ходил, пробивал, ведь и сам не последним человеком был?» Петр Петрович тяжело вздохнул и встряхнул головой, словно отгоняя от себя невидимую назойливую муху. Показались заборы, сараюшки, дома… Кое-что было знакомо, но обветшало и покосилось, а кое-чего не было и вовсе. Но в большинстве своем, дома оставались ухоженными и справными. Во дворе у дома Фроловых красовалась ладная, явно недавно срубленная банька под шифером, у крыльца стоял старенький «Москвичок».

Петр Петрович застыл у калитки и задумчиво смотрел на свежевыкрашенные окна, на яблоню перед ними, на густо обсыпанные ягодами кусты смородины и думал о том, что именно здесь, в этих самых стенах, он и родился пятьдесят лет назад. Странная штука жизнь…

— Вам кого? — вывел его из задумчивости чей-то голос.

Перед ним стоял молодой мужчина на вид лет тридцати, худощавый, загорелый, коротко стриженный, но с заметными уже залысинами на лбу.

«Сын, — догадался Петр Петрович, — хотя и не очень похож. Отдыхает, верно, здесь с семьей летом».

— Вы, по-видимому, насчет покупки дома? — опять спросил мужчина. — Так? Вы уж простите, мы пока передумали продавать. Хотели, было, после смерти отца, ведь дом дедовский, постоянно в нем не жил никто. Но теперь передумали. Вы уж простите.

— Хорошо, хорошо, — кивнул Петр Петрович, — хорошо, что передумали. Дедовские корни рвать не надо…

Пошел дождь, но Петр Петрович все неспешно бродил по деревне и думал о том, что было и чего можно было бы миновать, если бы… «Эх, — качал он головой, — молодо-зелено». У одного из домов за оградой из жердей стоял дед, смутно знакомый. «Он ведь и тридцать лет назад был немолодым, — вспомнил вдруг Петр Петрович, — Сергей, точно — дед Сергей».

— Здравствуйте, — поздоровался Петр Петрович, — вы ведь Сергей? По отчеству, простите, не помню.

— Так, — кивнул дед, совсем не удивившись явно неожиданному вопросу, — он самый. Откель меня знаешь?

— Бывал я тут в молодости, — усмехнулся Петр Петрович, — родился даже здесь.

— Вот как? — дед, похоже, опять ничуть не удивился.

— У Фроловых отец мой с матерью гостили, да подошло матери время родить. Вот и родился здесь.

— Так-так, — кивнул дед, и непонятно было, верит он или нет, или же просто все это ему безразлично? Однако, спустя минуту неловкого молчания, дед Сергей вдруг заговорил:

— Отчего ж не помнить? Гулял я тогда у Атошки и батьку твоего помню. Крепкий был мужик. Живой?

— Давно схоронил и его, и мать, — ответил Петр Петрович и, опершись руками о верхнюю жердину, спросил: — Годов вам уж, поди, за восемьдесят будет?

— Восемьдесят два, — уточнил дед Сергей, — с сорокового года здесь, чай, живу.

— Хорошая у вас память, позавидовать можно.

— Не жалуюсь, — дед Сергей двинул вверх бровями, — однако, все больше помню прежние годы, военные, да послевоенные, а что надысь, давеча было, бывает, подзабываю.

Петр Петрович сочувственно кивнул. И вдруг припомнились ему юношеские его изыскания о названии этой деревеньки. «Отчего ж не полюбопытствовать?», — подумал он и спросил:

— Послушайте, а может быть, вы помните, отчего деревня ваша зовется «Гусинец»?

— Гусинец-то? — переспросил дед и покачал головой: — Отец-то мой знал, точно знал, да вот спросить-то я у него забыл. Так-то.

Постояли еще с минуту молча. Деду, как видно, было привычно такое вот молчаливое соседствование; поди, успел уж наговориться за свои-то годы? А Петр Петрович, неловко переминался с ноги на ногу и, наконец, раскланялся.

— Ну, ладно, бывайте здоровы, пойду я, на автобус надо успеть, домой.

— Давай-давай, — сказал дед и сделал прощальное движение бровями.

И вдруг, когда Петр Петрович уж ступил на дорогу, он неожиданно подал голос:

— Вспомнил я почему «Гусинец», озерко тут раньше было и мочил больших много, так гуси, как мимо пролетали, садились передохнуть. Вот и «Гусинец».

— Спасибо, — Петр Петрович еще раз, напоследок, махнул рукой и зашагал в сторону шоссе.

«Нет, работать на прежнем месте больше не стану, — разрешил он наконец для себя сомнения последних дней, — не хорошо это — там работать. Не уважение это к Николаю, да и стыдно: ведь русские же мы, перед кем унижаемся? На завод пойду места искать. Слава Богу, они теперь опять заработали — и мне место найдется…»

После дождя было по-особенному свежо, дышалось легко и свободно, а в небо впереди, как раз со стороны Изборска, круто вздымалась яркая радуга. Уже возле шоссе Петр Петрович нагнал медленно бредущую старушку. Поздоровался и хотел было пройти мимо, но она вдруг остановила.

— Погляди, сынок, — она указала рукой на радугу, — чудо-то какое! Мостик от земли на небо. По нему сейчас святые Божии люди спускаются, в храмах изборских служба вечерняя началась, преподобному Серафиму Саровскому сегодня праздник. Вот Господь и мостик сотворил, что бы святые помолиться вместе с нами пришли. Чудо!

Не зная, что ответить, Петр Петрович просто молча кивнул и повернул налево, в сторону остановки, а бабка зашагала направо к Изборску, до которого оставалось еще около трех километров. Вот уж действительно чудо — преодолеть их ее старым ногам.

Через пятнадцать минут Петр Петрович ехал в автобусе. Радуга впереди все так же сияла; он смотрел на нее и теперь будто бы и впрямь видел, как чинно и неторопливо спускаются по ее крутому боку блистающие нимбами святые, и даже слышалось ему какое-то пение, ласкающее слух и успокаивающее душу. И от того, верно, или же от усталости и чрезмерного обилия грустных воспоминаний, выкатилась ему на щеку крупная слезинка. Он поднял было руку, чтобы просто смахнуть, но отчего-то пожалел, осторожно перенял ее на палец руки и долго держал перед глазами, словно пытаясь рассмотреть в ней что-то важное, пусть до времени и позабытое. А радуга впереди, ухватившись концами за небо и землю, все сияла и словно тянула их друг к дружке… И все еще звучала в ушах чудесная небесная песня…

Псков — Изборск, 2001 г.

[1] Одногорбый верблюд. В диком виде не встречается. Домашних дромедаров разводят в Передней и Средней Азии, Северной Африке, Австралии.

[2] Дагдан — талисман у туркмен.

[3] Богословский трактат автора XIV века Ших Шереза Хорезми.

[4] Десять рублей образца 1961 года.

* (Рим. 2, 9),

[5] Квипрокво – недоразумение (устарев.)

[6] взятки (жарг.)

[7] тысяча рублей (жарг.)

[8] (Мф. 5, 22)

[9] (Иак. 2, 13)

[10] (Рим. 12, 21)

Content

Игорь Изборцев Реки не замерзают