Игорь Изборцев

Всего лишь пепел

Игорь Изборцев

ВСЕГО ЛИШЬ ПЕПЕЛ

повесть

Ученики же Его спросили у Него:

что бы значила притча сия?

(Лк. 8, 9)

Ветер сдувал пепел в озеро. Мельчайшие его частицы кружились над поверхностью, завивались в вихри, словно справляя древний обряд гадателей-туфрамантов, и медленно опускались в воду. Когда порывы ветра достигали особенной силы, зеркальная гладь озера мутнела, приобретая серый оттенок. Но вскоре очищалась, и озеро свободным от пепла зраком опять всматривалось в небо. А отяжелевший прах погружался в придонные глубины. Если ветер вдруг затихал, сидящий у пепелища человек вставал и начинал ворошить его лопатой, вздымая в воздух серые облака пепла. Но в безветрии они не улетали далее нескольких метров и лишь заставляли человека надсадно кашлять. И тогда он призывал ветер. Зов его был подобен парящему в бездне эху; он кричал так, будто дело касалось чего-то самого важного, и предмет его безпокойства являлся единственным в мире сокровищем, а не всего лишь пеплом, прахом под ногами…

* * *

Я мечтаю о вещах, которых никогда не было,

и я говорю: «Почему нет?»

Шоу Б.Д.

Свою новую должность Василий Петрович Пузынёв любил мучительной и, как казалось ему, неразделенной любовью. Продвижения по службе он ожидал несколько лет и уж перестал надеяться. Но наступил 1996 год, его наконец-то повысили в звании и назначили милицейским начальником. По справедливости сказать, не самым большим в городе, но всё же заметным. Это было время, когда люди уже научились жить ярче и интересней, чем в эпоху восьмидесятых. Недостижимое прежде становилось реальностью: и просторные дома, и иностранные машины, и отдых среди пальм на побережьях океанов. Доселе Василий Петрович о таком мог только мечтать, теперь же пришла пора его мечтам сбываться...

Не все складывалось гладко, но, как говаривал дед Василия Петровича, Николай Дорофеевич Пузынёв, коли хочешь есть сладкое, учись терпеть горькое. Василий Петрович умел терпеть. И воля к победе у него имелась. Немаловажная деталь, ведь, как выражался все тот же дед Коля, была бы твердая воля — и гора превратится в поле. Именно в это поле и прорывался Василий Петрович, не стесняя себя в средствах.

Супруга его, Ангелина Ивановна, женщина тихая, придавленная тяжелой пятой мужнина характера, все чаще плакала украдкой и бледнела лицом, заслышав шаги Василия Петровича. Они по-прежнему жили в старой трехкомнатной хрущевке, где всё, невзирая на скромность быта, было ей безконечно дорого. И подаренная на свадьбу фарфоровая пастушка в серванте, и притулившийся на шкафу хрустальный орел, и даже портрет седобородого Николая Дорофеевича над обеденным столом. Василий Петрович же день ото дня укреплялся в ненависти к этим убогим, как думалось ему теперь, стенам.

Как-то за поздним ужином он в очередной раз делился с женой своими планами на будущее.

— Ничего, недолго осталось, — бурчал, отправляя в рот приготовленные Ангелиной Ивановной бараньи тефтельки, — скоро заживем. Еще завидовать нам будут.

— Вася, может быть, ну его? Разве нам тут плохо? — спросила Ангелина Ивановна, виновато пряча глаза. — Вон Гусевы вообще в двушке живут и детей у них двое, а у нас Юрочка один.

— Ты как пенсионерка рассуждаешь, — Василий Петрович взглянул на жену: та все еще сохраняла миловидность и, хотя полнота несколько скрадывала прежнюю миниатюрность фигуры, но отнюдь не портила, напротив — даже привлекала. И откуда, скажúте, эта свойственная старости косность мысли?

— Да что Гусевы? — рассердился он. — Жлобы они. Петька Гусев как был майором, так и помрет. А я, как ты помнишь, теперь подполковник. Начальник! И все, хватит! — Василий Петрович отодвинул тарелку, резко встал… и оказался лицом к лицу с Николаем Дорофеевичем, железным своим естеством буквально выпирающим из висящего на стене фотографического портрета. Пузынёв старший непреклонным крестьянским взглядом гвоздил прямо в лоб и Василий Петрович, дрогнув, отступил.

— Всё равно будет по-моему, — обронил он, покидая кухню.

Истекающий в телевизоре красноречием вальяжный тележурналист Киселев раздражал, и Василий Петрович вышел на балкон, служивший ему на протяжении многих лет местом отдохновения. Здесь он, бывало, блаженно жмурился, выкуривая последнюю перед сном сигарету, или просто вдыхал свежий воздух, любуясь окрестностями. Но не в этот раз. Испытывая сильное раздражение, Василий Петрович смотрел на засыпающий под его ногами город. Воздух казался пропитанным ядом и ложью. «Не притворяйся! Меня не обманешь! Хочешь, не хочешь — а я теперь тебе начальник!» — он едва сдержался, чтобы не крикнуть это вкрапленным в темноту огням, крадущимся в полумраке фигурам людей, ворчащим автомобильным моторам. Вслух же сказал негромко: «Еще узнаете меня!»

В этот момент он показался себе таким большим, что сама надвигающаяся ночь едва достигала ему до пояса, а плывущие в небе звезды как раз ложились на его плечи...

* * *

Что непонятно, то и чудо.

Чехов А.П.

В начале весны Василий Петрович стал владельцем замечательного земельного участка на берегу Окуневского озера рядом с крохотной деревенькой Большие Росы. Пятьдесят соток! А в нескольких метрах — кристально чистое зеркало воды, в котором отражаются и облака, и солнце, а ночью — месяц и звезды. И он сам, если подойдет к обрезу воды и глянет под ноги хозяйским взглядом.

Одно немного портило настроение: больно уж неказистая дорога тянулась к его участку от шоссе — сплошь из колдобин. Впрочем, эта «вторая русская беда» настолько основательно протянулась сквозь всякого российского человека, что и не особенно отягощает душу — привычка, как говорится, вторая натура.

Что же касается «первой беды», то Василий Петрович, как человек из «органов» в сопровождении двух рослых сержантов проверил документы у жителей деревни, коих осталось всего семь человек — исключительно старше шестидесяти лет — и ничего злокозненного не углядел. Впрочем, удивляться тут было нечему. Большие Росы давно пережили свои лучшие времена. Теперь, похоже, не то, что о жизни, о смерти хорошенько подумать здесь становилось некому — среди заросших бурьяном фундаментов, будто в испуге прижавшиеся к земле сараев, полуразрушенных зданий почты и магазина. Какие уж тут неожиданные открытия? Правда в пятом по счету жилом доме вышла некоторая заминка…

На четырех подворьях — избы как избы: косые от старости, почерневшие от сырости и грязи. А пятая избушка вырастала сказочным домиком, сложенным как будто из шоколадных пряников и марципана. Крыша у нее была голубенькая с желтой крапинкой, стены оранжевые, окошки беленькие. Так бы и съел. Сержанты даже принюхались: а ну и впрямь съедобный? Да нет, все из ординарного дерева, спиленного не иначе как в четвертую сталинскую пятилетку, но посмотришь, не налюбуешься: и аккуратно, и нарядно, и светло. Внутри — ласковые скамейки, укрытые самоткаными ковриками, дубовый стол под голубой скатеркой, повсюду вышитые салфетки; на стеночках — фотографии в аккуратных рамочках, в красном углу — святые образа. И печка русская — большая, белая, важная. Воздух был пропитан ароматом полевых трав, вызывающим в носу нежное свербение. Встретила же их посреди всего этого крестьянского благодушия и уюта не какая-нибудь злобная бабуся с палкой в руке и толстыми очками на носу, а вполне благообразная миниатюрная старушка с крохотным фарфоровым личиком — ну прямо Божий одуванчик. Она улыбнулась, кокетливо поправила платочек и неожиданно молодым звонким голосом спросила:

— Что, начальник, проверка паспортного режима?

— Обязательно так! — сурово ответил Василий Петрович.

Стараясь казаться проницательным, он взглянул старушке в глаза и со строгой пытливостью поинтересовался:

— Вы при ком сидели: при Сталине, Хрущеве? Уж больно, судя по речи, вы тертый калач.

— Да не сидела я, родимый, детей, внуков растила, — все также бойко ответила старушка, помахивая зажатым в руке паспортом, — вот бабка моя Нюша, та уж хлебнула горюшка — и при одном батюшке царе сидела, и при другом, и при Ленине, и при Сталине, и при Хруще.

— Вот уж врать! — возмутился Василий Петрович, забирая из рук женщины документ. — Что, и при Хрущеве сидела? — последнее особенно вывело его из себя. — Это сколько ваша бабка прожила? — вознегодовал он, вместе с тем внимательно рассматривая российский паспорт старухи. — Вот вам, Анфиса Сергеевна, восемьдесят один год. Значит, вы и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе могли срок тянуть. А бабка ваша не могла. Столько не живут!

— Да? — старушка Анфиса надула губы, подбоченилась и игриво повела плечами. — А вы, начальник, сами у ей спросите, вона она на печи лежит, поди уж и не спит?

— Шутки? — вскипел Василий Петрович. — Да я вас… — тут он осекся, заметив как дернулась закрывающая печную лежанку шторка, украшенная озорными петухами, и в узкий просвет прямо в его сторону протянулась тоненькая, как хворостинка, ручка. И что-то там в ней было зажато — не то книжица, не то просто свернутая в несколько раз бумага.

Василий Петрович растерялся, не зная что и делать. Выручил один из сержантов. Он по строевому четко и широко шагнул в сторону печи (вроде бы даже скомандовав себе: ать-два!), принял в свою руку документ и передал Василию Петровичу.

Все-таки это была книжица синего цвета, размером примерно десять на пятнадцать сантиметров. На обложке — герб Российской Империи — двуглавый орел. На первой странице — где указывалась цена документа, а именно пятнадцать копеек — значилось, что безсрочная паспортная книжка выдана Псковским управлением полиции 4 апреля 1902 г. за № 290. На второй странице Василий Петрович, чувствуя, как шевелятся на его голове волосы, прочитал: «Владелец книжки: Анна Васильевна Маркова; звание: мещанка города Пскова; время рождения: 17 сентября 1866 года» На остальных тридцати страницах книжки располагались дополнительные сведения о владельце, извлечения из положения о видах на жительство, места для отметки в уплате сборов за полугодия и для прописки полицией. Документ производил впечатление подлинного. Василий Петрович чувствовал это нюхом потомственной ищейки, проросшей в «органах» еще отцовскими корнями. Испытывая в себе некоторое шатание, он собрал волю в кулак и громко, скорее даже чересчур громко, спросил:

— Это чье? Из какого музея? — на последнем слове он сорвался на фальцет. Что б скрыть смущение, топнул ногой. — Ну-ка признаваться!

— Баба Нюша, ты ему покажи другой паспорт! — опять по-юношески живо воскликнула Анфиса Сергеевна

— Ась? Чево? Хруща что ли? — донеслось из-за шторки.

Голос, конечно, был не молодой, но на сто тридцать лет явно не тянул, что Василий Петрович и отметил с удовлетворением.

Хворостинка опять выпросталась наружу, уже с другим паспортом, темно-зеленого цвета с черным советским гербом на обложке. Василий Петрович взял его в руки, с нетерпением открыл… и увидел те же имя-фамилию-отчество, но уже над тусклой черно-белой фотографией, с которой смотрела на него изрядно похожая на Анфису Сергеевну старушка. В пятой графе значилось, что она иждивенка, а в шестой — невоеннообязанная. Во второй графе — «время и место рождения» — стояла почти что соответствующая первому документу дата: 17 сентября одна тысяча восемьсот… следующая цифра была размыта и поэтому походила на восьмерку или на девятку, зато последняя читалась четко — шесть.

— Тут у вас с датой нестыковочка, — указал пальцем Василий Петрович. — А фотография на вас похожа.

— Вот-вот! — радостно закивала Анфиса Сергеевна, — бабуля все же, родимая кровь.

Василий Петрович почувствовал, что его губы тоже собираются растянуться в улыбке. Чтобы не допустить конфуза, он строго на себя прикрикнул:

— Ну-ка прекратить!

Сержанты вздрогнули и вытянулись по стойке «смирно», а Василий Петрович рыкнул теперь уж на бабку Анфису:

— Предъявите подлинный документ, российский! С печатью! — последнее он добавил неведомо зачем. Разве бывают паспорта без печати? Едва ли. Даже сержанты недоуменно переглянулись на высоте своего роста. Однако оказалось, что иногда с документами происходят самые неожиданные вещи…

— А зачем вам, начальник, еще один пачпорт, — спросила разом поскучневшая Анфиса Сергеевна, но уколовшись об острый взгляд милицейского чина, покорно побрела к старому комоду. Она шуршала там несколько минут, и наконец, с явной неохотой подала Василию Петровичу привычную ему до оскомины бордовую книжицу.

— Так-с — протянул тот, раскрывая документ и рассматривая на фотографии опять же похожую на Анфису Сергеевну бабульку, — так-с, — повторил он и осекся: в графе «дата рождения» было пустое место.

Проследив его взгляд, Анфиса Сергеевна виновато поежилась:

— Пачпортистка, будь она неладна, не решилась поставить верную дату. Все твердила, что, дескать, не может такого быть, что надо, дескать, разобраться. Вот и разбиралась, пока Бог ее не прибрал.

— Это как понимать? — вздёрнул подбородк Василий Петрович.

— Ну, померла, значит, — вздохнула Анфиса Сергеевна, — да уж и немолодой чай была.

— Немолодой? — едва не рассмеялся Василий Петрович, вспомнив старорежимный паспорт старухи.

Он решил, было, изъять документы и доставить подозрительных бабусь в местный райотдел для проверки, но подумав немного, плюнул и махнул рукой: вот уж действительно кто не молоды, так это они…

Напоследок все же спросил, указав взглядом на шторку с озорными петухами:

— За что сидела?

— Политическая! — с чувством глубокого достоинства ответила Анфиса Сергеевна.

Нет, с «дураками» в этой деревеньке оказалось все в порядке. «Глупы и безвредны», — подвел для себя черту Василий Петрович. Теперь можно было приступать к строительству дома…

* * *

Всякому безобразию свое приличие. Салтыков-Щедрин М.Е.

Вопрос с проектом решился на удивление быстро: у одного известного архитектора по фамилии Избитнев при неожиданной проверке наряд ППС обнаружил в заднем кармане брюк два патрона от пулемета «Максим». Дело пахло тюрьмой, и архитектор, чтобы облегчить свою участь, сам предложил Василию Петровичу безвозмездные услуги. Он даже подсказал, в какой коммерческом предприятии можно крайне дешево приобрести строительные материалы. Владелец этой компании, справедливо предполагая, что и у него в барсетке может оказаться пакетик с героином, любезно предложил Василию Петровичу за приемлемую сумму в двести долларов всё необходимое для строительства дома: и калиброванное бревно, и доску, а также столярные изделия. Это предложение бизнесмена было любезно принято…

Через шесть месяцев над зеркалом Окуневского озера, словно мановением волшебной палки колдуна, вырос ни на что не похожий, но обстоятельный и серьезный деревянный дом в два с четвертью этажа, общей площадью в триста восемнадцать квадратных метров. Дом поражал небывалой самобытностью, причудливым сочетанием архитектурных стилей. Специалист углядел бы здесь линии и объемы дворянской усадьбы, параллелепипеды и овалы модерна, монументализм сталинизма и минимализм хрущевизма. И все это из простых калиброванных бревен. Вот на что способна прижатая к колючей проволоке двумя пулеметными патронами архитектурная мысль! С особой изощренностью эта самая мысль потрудилась над крышей, изломав и искрутив ее с буйной эклектичной сумасшедшинкой и одев после всего в красную черепицу. Сей шедевр призывал всякого прохожего изумленно снимать перед собой шляпу. В остальном все выглядело пристойно и даже банально. Участок опоясал высокий дощатый забор, в положенном месте встали глухие металлические ворота, а рядом с ними — два рослых сержанта. На закрытой территории ворожила над ландшафтным дизайном несколько воспрянувшая духом Ангелина Ивановна. Ей помогал архитектор Избитнев, отрабатывающий последние (как заверил его участковый инспектор по месту жительства) трудодни…

По вечерам из города приезжал сам Василий Петрович. Он неспешно прогуливался по мощеной камнем дорожке, спускался к озеру и минуты по полторы кряду глядел на воду. В этот момент он воображал себя героем документального фильма, на которого смотрят тысячи его земляков и с восхищением восклицают: «Какой у нас все-таки замечательный мэр!»… Никакой путаницы тут не было: уже более месяца Василий Петрович целеустремленно мечтал о кресле мэра. «Раз сбылись мои прежние мечты, — по-милицейски уверенно думал он, — то сбудется и эта!»

Однако в деревне тоже что-то происходило. За делами и важными размышлениями Василий Петрович совсем упустил из виду свою «первую беду». В Больших Росах появились незнакомые люди, они передвигались с места на место, переносили из стороны в сторону какие-то предметы, выкладывали их штабелями, чем-то стучали и гремели. Поначалу Василий Петрович решил, что это школьники-тимуровцы оказывают шефскую помощь старикам. Но когда к Большим Росам устремились груженые стройматериалами КамАЗы, он забезпокоился и послал сразу обоих сержантов для выяснений. Ему вдруг примерещилось, что здешнюю земельку присмотрела какая-то важная персона, быть может, и из самой Москвы. «Чур меня! — ущипнул он себя за ухо. — Сожрут ведь акулы демократии, сживут со света, тут уж и в баню не ходи». Ему как-то совсем нехорошо сдавило грудь… Но тут подошли сержанты и доложили, что в деревеньку прибыла церковная община и строит православный храм.

— Ах! — вздохнул Василий Петрович и опустился на землю под ноги Ангелины Ивановны, прибежавшей на его зов с кувшином клюквенного морса. Он осушил три стакана целебного напитка и, чувствуя, как освобождается от тяжести грудь, попросил сержантов еще раз доложить про церковную общину.

«Ну и славно, — подвел он черту под своими безпокойствами, — все эти общины глупы и безвредны. Глупы и безвредны!»

* * *

Ты взвешен на весах и найден очень легким

(Дан.5:27)

В разгар лета 1997 года Василий Петрович сооружал у себя на участке баньку, как он сам это называл. Хотя по справедливости ее следовало бы именовать баней, потому что размерами она превосходила все вместе взятые деревенские баньки раза в четыре. Работа близилась к завершению. Как-то в пятницу вечерком он приехал из города, уставший и благодушный. Солнце клонилось к закату, пряча от Василия Петровича свой сановитый взгляд в похожих на ворох денежных купюр облаках. Во всем этом чувствовалось некое пренебрежение, но Василий Петрович не обижался. Если бы он стал вдруг солнцем, то вообще бы ни разу ни на кого не взглянул. «Нет, жить хорошо!», — думал Василий Петрович, очередной раз обходя кругом строительный объект. Всю минувшую неделю дорожники подсыпали и утрамбовывали дорогу до шоссе. Асфальт, конечно, не положили — слишком накладно. Но и после такого ремонта «вторая беда», лишенная колдобин и ям, вовсе не выглядела бедой. Это добавляло оптимизма.

Напевая себе под нос «Белые розы», Василий Петрович с любовью тут и там скреб ногтем янтарные от пропитки бревна. У маленького окошка замешкался, предавшись своим с некоторых пор потяжелевшим мечтам. Ему давно уже и думать забылось о том, чтобы стать мэром: ну никак это дело не срасталось. Да и мелковато будет! Как прагматик и реалист он мечтал теперь о продолжении милицейской карьеры. Через пару лет, думал, стану городским начальником, через пяток — областным, а там — и в столицу в министерство. Местную недвижимость передам в управление сыну, а себе сварганю на Рублевке, ну и в Лондоне, конечно… если досок хватит… Что? Он с трудом вырвал себя из потока мечтаний, и, еще не видя к кому обращается, переспросил:

— Что?

— Да я говорю, если досок хватит, через неделю закончим, — стоящий перед ним бригадир строителей Муслим мял в руках тюбетейку и стрелял из сторону в сторону маленькими вороньими глазками, — но только не хватит досок, так что, хозяин, через неделю никак не закончим.

— Это почему не хватит? — вспылил, было, Василий Петрович, но тут вспомнил гнусновато-хитрое выражение лица поставщика пиломатериалов Лорика Дорецкого, когда тот мамой клялся, что полностью закрывает потребность банного строительства. Ничего, мол, больше не потребуется! Василий Петрович тогда сразу и поймал себя на мысли: врет, паскудник. Так и вышло… «Это что же, мне теперь самому покупать? — закипая раздражением, подумал Василий Петрович. — Пусть рыжие покупают, не про Чубайса будет сказано».

Василий Петрович не знал, сколько стоят элементарные гвозди. Да и зачем ему, право слово, это знать? Пусть другие знают! Лорик Дорецкий, например, не столь давно уличенный в мелкой краже. В багажнике его черного гелендвагена нарядом ППС были обнаружены две коробки с похищенным накануне в одной из аптек аспирином. Доказательная база, конечно, хромала, и вполне имело смысл пободаться с законом, но Дорецкий решил, что себе дороже спорить, лучше уж купить пару-тройку машин стройматериалов для нужного человека. Однако, как выяснилось, и тут не изменил своей натуре…

«Ну, Лорик, ну гад! — еще более распалялся Василий Петрович. — Не обманешь, не проживешь? Так? Ну-ну! Я тебя еще прижучу!»

— Что будем делать, хозяин, ведь не хватит досок? — нудно тянул свое Муслим. — В деревне у соседей на стройке целый штабель нужного калибра лежит. Вы бы у них, что ли, купили?

— Заткнись! — заорал Василий Петрович. — С какого это рожна я буду покупать? Ты что не знаешь, кто я? Давно бы сползал ночью со сворой своих дармоедов, по-тихому загрузил бы машину и сюда. Все учить тебя?

— Да пробовали мы своровать, — спокойно признался Муслим, — там бабки ночью, злые как шакалы, ходят вокруг своей стройки, мимо них суслик не проскочит.

— Да я тебя… — Василий Петрович еще несколько минут, ничуть не сдерживая себя, кричал на Муслима, наконец, исчерпался и замолк.

Из-за озера на участок хищной амебой наползала ночь, накрывая сумрачной желеобразной массой кусты, скамейки, гипсовые фигурки людей с веслами и снопами пшеницы в руках. Василий Петрович косорото зевнул и махнул на прощание рукой нахохлившемуся черной птицей Муслиму:

— Ладно, иди, утром я сам все решу…

Назавтра была суббота, выходной. Василий Петрович основательно выспался, плотно позавтракал и приказал домработнице Фросе приготовить его парадный мундир. Пока та чистила щеткой китель и сдувала пыль с фуражки, Василий Петрович, потягивая китайский зеленый чай, еще раз выслушал отчет бригадира Муслима о глубине обороны на строительном объекте «деревня».

— Так-с, — приговаривал он после каждого третьего глотка, — понятно.

Наконец он отодвинул в сторону чашку и вышел из-за стола. Ему действительно все казалось ясным и понятным, как, например, хищные намерения парящего сейчас в высоком небе ястреба. Василий Петрович, вскинув руку козырьком ко лбу, внимательно рассматривал птицу.

— Да я и мудрить не стану, — сказал он Муслиму, — просто схвачу их когтями за жабры.

— Эскорт будете брать? — спросил бригадир, бросив взгляд на маячивших в отдалении сержантов.

— Ни к чему, — усмехнулся Василий Петрович, — что нам, со стариками воевать?

Через тридцать минут он уже уверенно шел по деревне. Если бы в этот момент его видел кто-то из сослуживцев, то непременно отметил бы, что и походкой, и повадкой коллега Пузынёв явно перешагнул за границы своего звания и должностных полномочий. С такой сановитой важностью, внушающей окружающим трепет и благоговение, ходят лишь трехзвездочные генералы да заместители министров. Но примерно в таких чинах и мнил себя сейчас Василий Петрович, блуждая мыслью в лабиринтах своих грез. О, знал бы областной прокурор с каких высот взирал на него иной раз милицейский чин Пузынёв! Не миновать бы тому Пузынёву беды! Но не научились еще прокуроры блюсти надзор за содержимым голов российских граждан. Не научились! И наверняка в этом нет никакой беды. Иначе бы написал ли свои гениальные строки Александр Сергеевич?

Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Вхожу ль во многолюдный храм,

Сижу ль меж юношей безумных,

Я предаюсь моим мечтам.

Неизвестно... А Василий Петрович как раз тоже подходил к храму. Этот, правда, находился еще в стадии строительства. Десятиметровой высоты сруб окружали леса, на крыше, гремя листами оцинкованного металла, копошились рабочие. Внизу прямо на земле стояла золоченая луковица купола, увенчанная крестом. «Это как же ее будут устанавливать?» — задумался Василий Петрович.

— Автокран заказали на следующий четверг. Операция несложная: и вес маленький, и высота пустяковая.

Василий Петрович обернулся на голос. Перед ним стоял священник в подряснике с крестом на груди, лет сорока, худощавый среднего роста с небольшой русой бородкой.

— А вы из дома у озера? — спросил он у Василия Петровича, непривычно, по-особому мягко, заглянув ему в глаза. — На исповедь? На беседу? Или пожертвование хотите сделать?

Подобным образом на Василия Петровича давно никто не смотрел. С испугом, недоверием, тайной или открытой ненавистью, с чувством презрения или превосходства, с равнодушием, наконец — это всегда-пожалуйста. А вот так, как будто в детстве, словно мать ожила, взяла за плечи, прижимает к себе с любовью, но и строгостью — что, мол, натворил? — такого не бывало уж много лет. Василию Петровичу показалось, что его, как мокрую половую тряпку, выкручивают, выжимают, и из него брызжет во все стороны грязная вода… Он испугался, и чтобы привести себя в норму, встряхнулся, как делает это искупавшийся в болоте пес и выругался. Потом нарочито грубым тоном приказал:

— Так, документы предъявите, гражданин! Оружие, наркотики имеете при себе?

— Бог с вами, — перекрестился священник, — зовут меня отец Николай, я настоятель этого храма, кстати, тоже Никольского. Живу пока в доме Анфисы Сергеевны Воскресенской. Там и документы. Принести?

— Потом! — махнул рукой Василий Петрович, он уже во все глаза осматривал штабеля с досками.

— Это что? — спросил он. — Пиломатериалы? Надеюсь, не краденые? Документы на них имеются?

— Отчего же краденые? Бог с вами, — опять осенил себя крестом отец Николай. — Все бумаги в порядке. Только я этим не занимаюсь. У нас есть староста, Анфиса Сергеевна Воскресенская. Если необходимо, она вам всё расскажет.

От священника отделилось невидимое облачко ладанового фимиама и окутало Василия Петровича. Тот поморщился.

— Знаю я эту старуху из ряженой избушки, — он манерно поправил на голове фуражку, — и родственницу, которая себя за ее бабку выдает, знаю. Аферистки они! Быть может, воровки на доверии. Пока не выяснил, но обязательно выясню! Так что вы мне зубы не заговаривайте, документы на пиломатериалы предъявите. Или я буду вынужден их конфисковать!

— Бюрократы корчатся, хмурят брови, надсаживают свои груди, принимают юпитеровские позы… — прозвучало где-то рядом звонко и задорно.

Василий Петрович резко повернулся и приготовился что-то гаркнуть, но голос пропал. Метрах в пяти от него прямо возле сверкающего купола стояли две воздушные старушки с фарфоровыми личиками. Солнце заливало их яркими лучами, и от того женщины казались радостными золотыми цветками. В одинаковых белых платочках, ситцевых юбках и светлых шерстяных кофтах, они выглядели как две сестрицы, старшая и младшенькая, и ни один здравомыслящий человек не допустил бы мысли, что дни их рождения отдалены один от другого без малого на полвека.

— Это не мои слова, прошу меня простить, — звонко прощебетала Анфиса Сергеевна, — а нашего гениального соотечественника Салтыкова-Щедрина. Анна Васильевна имела счастье встречаться с ним в Санкт-Петербурге в восемьдесят девятом году и добрейший Михаил Евграфович, светлая ему память, подписал ей на память брошюрку «Пошехонская старина». Так, бабуля Нюша?

— Да нет, Анфисушка, в 1889 году Михаил Евграфович преставились, — негромким, чуть надтреснутым голосом возразила Анна Васильевна, — а книгу они мне презентовали в Москве в 1886. Там как раз в это время открыли первую электростанцию в Георгиевском переулке. Михаил Евграфович сказали, что в электричество не верят и готовят по этому поводу фельетон. А в Чикаго бомбисты взорвали семь полицейских, но это не Михаил Евграфович мне рассказали, а одна бывшая курсистка Юлечка в Таганской тюрьме. Ты, наверное, не знаешь, Анфисушка, это в Москве на улице Малые Каменщики рядом с Новоспасским монастырем. Там тогда уже больше политических было, чем уголовных…

Василий Петрович некоторое время переваривал эту информацию, изложенную несвойственным деревенским бабкам языком, на городской, и даже, более того, интеллигентный манер, и вдруг догадался, что при прошлой встрече его откровенно водили за нос. Нет, не насчет возраста, а по поводу уровня образования. Оказывается, не с двумя выжившими из ума сельскими старухами имел он дело, а со злокозненными коварными дамочками, с явно университетским образованием. «Так эти старые клюшки втирали мне очки?» — изумился он и стал набирать в грудь воздух... Ох, как не любил Василий Петрович, когда его дурачили!

— Разговорчики! — прикрикнул он. — Прекратите морочить мне голову вашим Пушкиным! Предъявите документы на треклятые доски, а также на личность гражданки Марковой. Или я вызываю ОМОН.

— Александра Сергеевича мы вам еще не читали, — задорно воскликнула Анфиса Сергеевна и грациозно сделала книксен, — простите великодушно.

— Жил на свете рыцарь бедный, молчаливый и простой, — тут же начала чуть дребезжащим голоском декламировать Анна Васильевна, — с виду сумрачный и бледный, духом смелый и прямой…

— Молчать! — опять крикнул Василий Петрович.

— Да покажи ты ему мой паспорт, Анфисушка, — исполненный жалости голос Анны Васильевны повлажнел и прозвучал мягче, чем прежде, — ты погляди какой он маленький, хрупкий, ветерок подует, он и взовьется горсткой пепла в небо.

Василий Петрович очередной раз задохнулся: да как это ему, крупному широкоплечему мужчине не мене ста килограммов весом говорят такой вздор? Издеваются? Провоцируют? Не иначе последнее… «Хотят, что бы я сорвался, наделал глупостей, а у них тут же куча свидетелей объявится, потом заявление прокурору накатают, адвокатов привлекут и прочую лабуду» Как же они все ловко устроили! Приготовились, шельмецы! Василий Петрович почему-то упустил из виду, что пришел сюда без предупреждения, и никто тут ждать его не мог. Он, лихорадочно соображая, что ему следует предпринять, огляделся вокруг. Поблизости никого не наблюдалось, рабочие спустились с крыши и, скорее всего, отправились на обед. Священник тоже незаметно удалился. На месте оставались лишь он и две безобидные с виду старушки. Василий Петрович перевел дух.

Тут Анфиса Сергеевна со словами «извольте посмотреть» протянула ему паспорт своей так называемой бабуси. Василий Петрович принял и открыл на третьей странице.

— Так-с, посмотрим-с, — процедил он сквозь зубы и ткнул пальцем в графу «дата рождения».

А там аккуратными арабскими цифрами была пропечатана дата: «17.09.1886». Причем паспорт был в полной сохранности, без малейших признаков вмешательства в его целостность.

— Так не было же даты! — Василий Петрович задумчиво почесал лоб, не заметив, что сдвинул фуражку на самый затылок.

— Было — не было? Что теперь разбираться, уважаемый гражданин начальник. Главное, что нынче есть, — уверенно сказала Анфиса Сергеевна — Теперь нет к нам вопросов?

— Почему же? — Василий Петрович вернул фуражку на место. — Вопросы у меня есть. Раньше дата была другая? Значит нестыковка!

— Где другая дата, мил человек? — радостно разулыбалась Анфиса Сергеевна. — В царской, его императорского величества, паспортной книжке? Так она уж восемьдесят годков не имеет юридической силы. Вы, надеюсь, в курсе, что режим тогда насильственным образом поменялся? Ох, — с нарочитой грустью вздохнула старушка, — и не в лучшую, скажу вам, сторону!

— Но и как же вам удалось внести в документ изменения? — Василий Петрович опять ухватил фуражку за козырек, снял ее с головы и утер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. — Клянусь, не для протокола, просто любопытно!

— Что тут такого? — удивленно пожала плечиками Анфиса Сергеевна. — Паспортистка наконец во всем разобралась, пришла и выполнила свою работу.

— Это не та ли, что однажды умерла от старости? — спросил Василий Петрович спокойным голосом. Он понял, что наскоком эту шатию-братию не возьмешь и решил играть в хорошего полицейского. — Позвольте же узнать, как вы ее вызвали? Не на спиритическом ли сеансе?

— Избавь Боже, — подала голос Анна Васильевна, — последний раз видела столоверчение в салоне у профессора Вагнера в Санкт-Петербурге в 1887 году. Но тогда же прочитала записки химика Менделеева и разочаровалась. С тех пор — ни-ни, Анфисушка, поверь мне!

— Успокойся, бабуля, — Анфиса Сергеевна нежно погладила Анну Васильевну по плечику, — я сейчас все объясню нашему визави. Кстати, хорошо бы ему было, наконец, представиться.

После того, как Василий Петрович буркнул свое имя и отчество, старушка продолжала:

— Бабушка Нюша в молодости многое делала неправильно, боролась за права рабочих и крестьян, потом против сталинизма и хрущевизма. За убеждения сидела в тюрьмах и лагерях. Но потом осознала свои ошибка, ведь без Христа жила, не по Евангелию. Она много плакала, каялась и Господь простил. А в оккультизме, уважаемый Василий Петрович, мы никак не замешаны. У нас, православных, свои методы. Мы батюшку, отца Николая попросили: так, мол, и так, помолись, что б дело давнее завершить и точку на нем поставить. Батюшка помолился, был услышан и дело, слава Богу, завершилось. Правда, двадцать лет бабуле пришлось скостить, во избежание искушений. А то ходят всякие и не верят.

— Иными словами, — Василий Петрович криво усмехнулся, — вы утверждаете, что покойная паспортистка после чей-то там молитвы явилась с того света и внесла в паспорт изменения, так?

— Так! — закивали обе старушки, а Анфиса Сергеевна добавила:

— Не чьей-то молитвы, а отца Николая, нашего батюшки.

— Это мы еще разберемся, какого такого отца Николая! — опять стал впадать в истерию Василий Петрович. — Мы еще поищем у него оружие и наркотики и, будьте уверены, найдем! И не у таких находили!

— Ничего ты не найдешь, злюка, — застрекотала вдруг Анна Васильевна хрипловатым голоском старенькой девочки, — уходи к себе домой подобру-поздорову. А досок наших мы тебе не дадим, так и знай, сам покупай! — тут Анна Васильевна топнула ножкой и махнула на него рукой.

— Погодите, каких досок? — ошалело протянул Василий Петрович.

Ему вдруг показалось, что он стоит совсем голый и полностью прозрачный, так что обе старухи видят его насквозь.

— Кто вам про доски сказал, ведьмы? — едва ли не провыл он.

— А нечего на чужое зариться, гляди, как бы свое не потерять! — звонко пропела ему Анфиса Сергеевна.

Тут с Василием Петровичем случилась странная штука: его глаза повернулись на какой-то чудной манер и заглянули внутрь его головы. Там он увидел свою, широко развешенную милицейскую шинель с подполковничьими погонами, на которой неведомо кто написал белой краской всего два слова: «иди домой» и поставил в конце жирный восклицательный знак. Это предложение его заинтересовало, он перечитал его дважды и вынужден был согласился.

— А пойду-ка я домой, — сказал он не своим, словно из другого мира звучащим голосом, — у Фроси, наверное, утюг еще не остыл, надо бы шинель погладить…

Шинель ему, однако, погладить не пришлось, поскольку, сразу по возвращении на свой участок, он слег, и целые сутки сильно хворал, жалуясь на боль в груди. В конце следующего дня ему стало лучше, и он попросил принести графин клюквенного морса. Утолив жажду, позвал к себе Муслима.

— Одурманили меня ведьмы деревенские, — посетовал он бригадиру, — опрыскали чем-то, не иначе наркотой. С ними я разберусь позже, но с досками надо решать сейчас.

— Уже решено, — лукаво сверкнул вороньим глазом Муслим, — завтра Лорик Дорецкий привезет, я ему от вашего имени звонил, нагнал жути. Так что ждем.

— От моего имени, не спросив? — Василий Петрович зло прищурился. — Никогда больше так не делай, — он нервно ткнул пальцем в продубленную ветрами Кызылкума грудь бригадира, — накажу!

* * *

Безбожие поглощает государства и государей,

веру, право и нравы.

Суворов А. В.

Баню Василий Петрович достраивал под заунывную песнь, которую невидимый хор изо дня в день распевал у него в голове. И на работе и дома — все было хорошо. Да не все! Что-то неприятное, чужое мучило его и терзало. Иногда ветер доносил до него явственный запах ладана, и тогда ему вовсе становилось тошно. Горло словно подпирало изнутри чем-то колюче-шершавым, так что дышать становилось трудно, лоб покрывался испариной. «Не иначе мерзкие старухи нашептали, — с ужасом думал он, — а ну как до смерти?»

Между тем, первый банный парок, что называется, шибанул в глаза. Юрка сын юлой вился под веником, визжа от восторга, прокурорские, распаренные до изнеможения и напоенные до потери приличия пивом, оставили воз комплиментов. А на сердце было все также тоскливо: что-то тянуло его снизу, от пяток, за тугие постромки, не оставляя и минутки для покоя. Особенно щемило сердце, когда слышал он доносящиеся из деревни стуки и грохоты продолжающейся стройки. «Хоть бы какое землетрясение или цунами, чтобы все у них на куски разнесло! — мечтал он и представлял этакое буйство стихии, сметающее все с лица земли. Почему-то при этом он и мысли не допускал, что в подобном катаклизме и его владения обратятся в прах. Впрочем, в голове его в ту пору вскипали такие водовороты, что о вдумчивости рассуждений говорить не приходилось. Благо, установившийся на службе штиль не требовал особенных мозговых усилий.

В один из сентябрьских субботних вечеров, расслабившись в мягком кресле на веранде, он пытался забыться за чтением статьи о московских коррупционерах.

— Вот ведь, сволочи, гребут. И как?  Легко и грациозно! — с восхищением в голосе сказал он подавшей ему чай жене. — Мешками, миллионами долларов! Вот это, понимаю, размах! Хозяева жизни!

— О чем это ты? — спросила Ангелина Ивановна, разрезая яблочный пирог.

— Тут с хлеба на квас перебиваешься, а там…, — Василий Петрович, в запальчивости пролив на рубашку горячий чай, взялся дуть себе на грудь и хлопать ладонью. — Воры! — восклицал он. — Все себе? Себе? А другим?

— Воруют? — Ангелина Ивановна с философским спокойствием откусила малюсенький кусочек пирога, грациозно пригубила чай из синенькой фарфоровой чашечки и деликатно поинтересовалась: — А когда же у нас не воровали?

— Да не в том дело, что воруют, — Василий Петрович оставил в покое рубаху и отправил в рот основательный кусок пирога, — не в самом… факте… дело… — продолжал он, энергично работая челюстями, — дело в количестве. Скоро ведь все украдут, что другим-то останется?

— А другие пусть честно живут. Можно, как мы, например, и на зарплату построить и дом, и баню, и даже беседку, — Ангелина Ивановна указала на остатки пирога, — сытный стол, наконец…

— Ан нет, поделом вам! — воскликнул вдруг Василий Петрович и с силой ткнул пальцами в столешницу. — Всем ворам дали срока, в совокупности двадцать четыре года! Вот это я понимаю! Учитесь там за колючкой культуре!

— Кстати о культуре, — Ангелина Ивановна аккуратно промокнула губы салфеткой, — У Юрика нашего в школе предлагают предмет экспериментальный ввести, «Основы православной культуры» называется, мнение родителей спрашивают. Мы что скажем?

— Культура — это нормально, — недорасслышав, махнул рукой Василий Петрович, не отрывая глаз от газеты, — пусть и наш балбес культуре поучится, но без фанатизма, нам мужик нужен, а не Макаренко.

— Значит, соглашаемся, — Ангелина Ивановна удовлетворенно кивнула, — я тоже так подумала: не убей, не укради, не прелюбодействуй — это каждому хорошо бы усвоить, а то столько в мире гадости расплодилось, ступить некуда.

— Что? Какое такое «не прелюбодействуй»? — Василий Петрович поднимался из-за стола, словно встающий на дыбы конь — грозно и неотвратимо. — Какое «не убий»? Поповское что ли?

— Почему поповское? — сникла Ангелина Ивановна. — Это просто культура, развитие представлений о том, что есть добро и зло, хорошее и плохое.

— Вот я вам враз устрою «хорошее и плохое»! — Василий Петрович с размаху грохнул кулаком по столу. — Что за мракобесие? Мы в двух шагах от двадцать первого века, а ты мне о религии. Они ж науку, передовую мысль на кострах жгли!

— Вася, это в средние века было, — Ангелина Ивановна примирительно погладила мужа по руке, — да и не в России. А у нас, ты же слышал, сколько духовенства уничтожили. А церквей сколько разрушили, закрыли? А ведь там только доброму учили.

— Хватит болтать! — Василий Петрович несколько раз резко взмахнул рукой, так что супруга в испуге отшатнулась. — Тысячу лет они дурили мозги народу! Учили-учили! И что? Европа строила дворцы, заводы, у них — Париж, Версаль, Рембрандт, Шекспир! А у нас? Дурдом на кривой версте? Пьяная слобода? Рабов из людей делали? Была б моя воля, я б их опять на Соловки!

— Что ж ты говоришь! — Ангелина Ивановна в ужасе прикрыла лицо руками. — Как это на Соловки? У нас что же, умных людей нет, писателей, поэтов? Чайковский, Достоевский, Чехов! А Патриарх? С ним же сам президент встречается, благословение берет.

— Это политика, — Василий Петрович с силой ударил правым кулаком по левой ладони, — да и вообще, наш президент с кем угодно готов облобызаться, не то, что с Патриархом. У нас, в конце концов, церковь отделена от государства. Пускай у себя там учат, — он указал в сторону Больших Рос, — а мы туда ни ногой! Мы еще посмотрим, какие статьи у них на лбу написаны, — Василий Петрович погрозил в окно кулаком, — пойдут у меня по этапу! — он резко повернулся и вышел из комнаты. На ходу задел рукой лежащую на маленьком столике книгу «Русские полководцы». Та с шумом рухнула на пол, раскрывшись на страницах, с которых на Ангелину Ивановну взглянули два спасителя России — Суворов и Кутузов. Оба в расшитых золотом генеральских мундирах, с блистающими орденами, а у Александра Васильевича прямо посередине груди уместились целых три белого металла креста. Смотрели же оба — генералиссимус и фельдмаршал — строго и внимательно, так что Ангелина Ивановна, смутившись, поспешила поднять книгу и положить на место.

— Да что у этих есть? Что они могут? Чему за тысячу лет научились? — гремел в соседней комнате голос Василия Петровича. — «Аллилуйя» петь? То ли дело у них — Джордж Вашингтон, Кеннеди, Рузвельт! А Всемирный торговый центр? Тысячу лет такой простоит, его никакой динамит не возьмет! А Рокфеллер-центр? Уолт Стрит? Диснейленд? А у этих? Валенки, самогон, да «шумел камыш…»

«Господи, о чем он говорит? — с сокрушением подумала Ангелина Ивановна, — один наш Пушкин перевесит весь Североамериканский континент, вместе с Англией и Западной Европой!»

Перед сном она попыталась вернуться к давешнему разговору, дескать, согласимся, ведь вреда никакого, а польза налицо. Но Василий Петрович накрылся с головой одеялом и оттуда, как филин, лишь единожды ухнул:

— Нет!

Знать сильно осерчал, поняла Ангелина Ивановна, тут уж проси не проси — безполезно! Она отнесла в школу их отказ. Этот голос оказался решающим не в пользу нового предмета. Так что затею отложили. Она сообщила об этом мужу между прочим, думая, что того это ничуть не взволнует. Однако Василий Петрович просто расцвел улыбкой. Более того, и в этот и на следующий день, он безпрерывно улыбался и шутил — такого за ним давно не водилось.

Он действительно решительно и безповоротно выздоровел. Изводящие его голоса замолкли, страхи улетучились, и голова сразу же распухла от новых мыслей и проектов. Напевая себе под нос «Гром победы раздавался», он гулял по участку и мечтал, как бы ему заполучить себе в друзья нового заместителя губернатора Клаунаса…

* * *

Послушай, ври, да знай же меру.

Грибоедов А. С.

В начале октября из Балтии недобрыми посланниками поползли циклоны с сильными ветрами и дождями. От стекающих со склонов долины вод озеро ходило ходуном, но чудом держалось в пределах берегов. Жуткого вида тучи, задевая черными брюшинами кромку леса, двигались крýгом против хода часов. Дождь колотил по крыше и сбивал листву с берез и осин в примыкающей к участку рощице. Зябкая оторопь сковала дом. Пылающий в камине огонь, сколь не силился, не мог прогнать холод и вернуть жизнь в застывшие стены.

Ангелина Ивановна захандрила. Поглядывая на огонь, она вязала безконечный шарф, но глаза то и дело наполнялись слезами, и она откладывала рукоделье. Вечером, когда вернулся с работы муж, едва не кинулась ему в ноги:

— Не могу, сил нет терпеть эту тоску, отпусти нас с сыном в город. Да и ему, представь, по этим раскисшим дорогам утром уезжать и вечером возвращаться. Как тут будешь нормально учиться?

— Да что сын? — вскипел Василий Петрович. — Он что, пешком в город ходит? Его же возят, как барина. А ты что в городе забыла? Вот погоди, с силами соберусь, куплю нормальную квартиру, тогда и поедешь. А то кому сказать: жена подполковника Пузынёва живет хрущевке? Это же подрыв авторитета!

— Тоскливо здесь, Вася, — взмолилась Ангелина Ивановна, — все какое-то чужое, стараюсь, обживаю, дышу на каждую стеночку, на каждое окошко — но все равно чужое. А там наша молодость прошла, Юрочка родился, пеленки на балконе сохли. Помнишь, как ты мне на день рождения шапку песцовую подарил и еще пальмочку в кадке?

— Какую там пальмочку! — Василий Петрович нервными шагами разрезал комнату по диагонали. — В нищете мы жили. В нищете и позоре! Не должны так уважаемые люди жить.

— Но ведь и родители наши так жили. Да что так — еще проще, скромнее жили. И счастливы были. Да и мы… Мы ведь были счастливы, Вася?

— Какое там счастье в нищете? — Василий Петрович махнул рукой. — Отец мой капитаном вышел в отставку, за душой ни гроша. Как заболел — лекарства не на что было купить. Костюма нормального не было. Так в мундире капитанском и похоронили. И мать за ним ушла. Что после них осталось? Квартира наша семейная в три комнаты с совмещенными удобствами? Портреты их да деда на стене?

— Да не то ты говоришь, — Ангелина Ивановна промокнула платочком слезы. — Жили честно, по совести. Я же помню, отец твой, когда участковым работал, его же на руках люди носили. День и ночь на участке. Скольким людям помог, из грязи вытащил! А дед твой, фронтовик, председатель колхоза, ему же памятник даже хотели поставить на центральной усадьбе.

— Где этот колхоз и где эта усадьба? — криво усмехнулся Василий Петрович. — Лопнуло все, как Пузырь. Нету ничего! А уважение… Меня, что ли, не уважают? Ты что же, не видишь? Все везут, везут, да с поклоном, мол, только возьми.

— Не уважение это, — тихо сказала Ангелина Ивановна, — страх. Тебя боятся. А отца твоего и деда любили и уважали — по-настоящему. И не их вина, что все развалилось. Это тех, кто подарки тебе несет. Ты посмотри на их лица? Словно из журнала «Крокодил». Помнишь, там писали про несунов и нечистых на руку крадунов?

— Да что ты понимаешь? Знаешь, чего мне все это стоило? — Василий Петрович широко развел руки в сторону и потряс ладонями, потом приблизился к жене, опустил голову и заглянул ей прямо в глаза: — Да я из кожи вон лезу, чтобы вас с Юркой всем обезпечить, чтобы не стыдно было перед людьми, чтобы ни вы, ни внуки наши нужды не знали…

— А мне стыдно перед людьми и Юре стыдно, — Ангелина Ивановна пыталась говорить спокойно, но голос ее предательски дрожал. — Ты знаешь, что сыну нашему в школе говорят? Что отец его взятки берет, невинных сажает, а преступников отпускает.

— Что? — задохнулся Василий Петрович. — Кто говорит? Фамилии?

— Ты что же и детей станешь сажать? — сквозь слезы усмехнулась Ангелина Ивановна и вдруг в голос зарыдала: — Скажи, Вася, ведь это не так? Это не про тебя? Мы ведь честно живем? Ведь так?

Василий Петрович тяжелым взглядом посмотрел на жену, и та словно уменьшилась, сжалась в точку.

— Так! — сказал он глухо, но твердо. — Как надо мы живем, правильно живем, и не следует вам никого бояться. Есть закон, я его представитель и каждый клеветник за свою клевету ответит! Я понятно объяснил?

— Да, — тихо вздохнула жена и еще тише спросила: — Так можно нам уехать?

— Езжайте, — коротко бросил он, выходя из комнаты.

Ангелина Ивановна подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Дождь с той стороны стучал тысячью молоточков, стараясь достать, уколоть, сделать больно.

— Вдоль да по речке… Вдоль да по Казанке… Серый селезень плывет... — запела она почти что беззвучно, едва шевеля губами.

За окном в пелене дождя кривлялись мутные тени, похожие на размахивающих нагайками всадников. В шуме падающей воды слышались чудные нечеловеческие голоса. Но ей все это вовсе не мешало, она продолжала петь:

Доставались кудри,

Доставались русы

Молодой вдове чесать.

Как она ни чешет,

Как она ни гладит,

Только горьки слезы льет…

* * *

Боже, что за жизнь наша!

Вечный раздор мечты с существенностью!

Гоголь Н.В.

Вечером 13 октября в Больших Росах зазвонили колокола. Только что вернувшийся из города Василий Петрович не сразу осознал этот факт. Просто считал удары, оценивал их — словно взвешивал, пробовал на вкус... И вдруг схватился за голову: «Всё, началось!» Он вообразил себе, как тянутся в Большие Росы по отремонтированным дорогам делегации попов и монахов. Перед глазами завертелись какие-то пестрые бабки с клюками, долгополые бородатые деды с нераспознаваемыми лицами. Все они с неимоверной быстротой мелко крестились, словно солили себя. «Не будет нам теперь жизни!», — он застыл на крыльце, глотая сухой, прохладный воздух.

Погода после дождей установилась ясная, солнечная. Лишняя влага быстро ушла, втянулась в озеро. Все вокруг ожило, словно время опять двинуло к лету. Знать бы себе, отдыхать да радоваться! Если бы не эти колокола… Наваждение какое-то! Хоть бросай все: и дом и землю.

— Ну, уж нет, — он погрозил кулаком в сторону деревни, — не дождетесь!

Хотя особо на что-то рассчитывать не приходилось. Позавчера он побывал в присутственных местах районного центра. Поговорил с руководящими чиновниками, прощупал, что называется, почву. Уяснил следующее: о том, чтобы в Больших Росах что-то пресечь, прекратить, и речи не шло. Все уже прочно утвердилось, словно на камне, так что не одолеешь. Зам главы администрации довел до сведения, что у церковной общины есть серьезная поддержка в столице.

— А как бы вы думали, — рассказывал он, хлопая сонными совиными глазами, — где они деньги на строительство взяли? Тут же сотни тысяч долларов. Крупный международный фонд, между прочим, вложился. Им кто-то напророчил, что после апокалипсиса, когда все под воду уйдет, только та деревенька одна и уцелеет, поэтому именно там храм следует строить. Они и общину организовали, при поддержке местных сил, конечно. У них все по закону. Они, между прочим, и в наш дорожный фонд немалые деньги внесли — на треть района хватит.

Да, «крыша» у церковников из Больших Рос оказалась серьезной. Такую не перекроешь. Однако, кое-какие бреши в обороне у них имелись. Со слов чиновников Василий Петрович понял, что хотя больших репрессий против общины никто не позволит, но в мелочах их вполне можно ущемлять и сдерживать.

— Пусть строятся, Богу молятся, — сказал все тот же зам главы, — только бы на большее не замахивались, как бы им власти не захотелось. А то ведь район маленький, управлять им есть кому, ни единого лишнего властного лоскутка не имеется. Поэтому, хорошо бы им объяснить, чтобы не высовывались и знали свой шесток.

— Согласен. Я уж по-соседски объясню, — недобро улыбнулся Василий Петрович, — у меня не забалуют.

— Вот и славненько, — чиновник потер сухие ладошки, — а вы бы, товарищ подполковник, с нами дружили, мы ж, какая ни есть, а власть. В гости бы пригласили на огонек, испить, так сказать, чайку по-дружески, песни по старому обычаю попеть.

— Непремину, — пообещал Василий Петрович.

И вот колокольный звон… Значит закончили строиться, колокола повесили, звонят, и по какому, спрашивается, поводу? Василий Петрович пожалел, что по служебной надобности отправил в город обоих сержантов. «А проверить бы деревню следовало», — Василий Петрович решил попозже самолично прогуляться в сторону Больших Рос.

Однако, не иначе как от нервной перегрузки, его сморил сон. Заснул он прямо в кресле у холодного камина. Проснулся чуть свет и тут же вспомнил о своем давешнем намерении. «Еще и лучше, — подумал, — все спят, вряд ли кто меня заметит, значит, спокойно осмотрюсь»

Утро 14 октября выдалось на удивление теплым: никаких намеков на заморозки. Так что, одеваясь, Василий Петрович ограничился лишь накинутой на рубашку легкой ветровкой. Пошел он по тропинке вдоль озера: пусть дорога и более дальняя, зато наверняка минуешь всякий догляд. Тропинке — кому по ней ходить? — уместно было бы выглядеть едва заметной, непримятой, но кто-то ее отлично утоптал. Кто? Василий Петрович мысленно перебрал обитателей деревни. «А впрочем, — оборвал он сам себя, — тут теперь столько всякого народа!» Не порыбачишь нормально. О рыбалке, кстати, он больше думал, чем делал: собирался, кого-то приглашал, потом отменял — в итоге лишь дважды порыбачил, обновив по случаю приобретенную лодку «Казанку». А тут и не до рыбалки вовсе стало. И опять он мучил себя неприглядными картинами грядущих событий…

Раз собралась тут эта братия скрываться от конца света, значит, вряд ли ограничатся они строительством храма. Так? Им нужны будут дома, складские помещения, мастерские, гаражи и тому подобное. Деньги у них есть, возможности принятия решений тоже. И что же получается? А получается, что он, Василий Петрович, со своим хозяйством у них как бельмо на глазу. Выведут всю их фамилию под корень, как пить дать! И что делать? Бороться? Как?

Задумавшись, он чуть было не прозевал пристроившегося на спускающемся в озеро деревянном мостке человека с удочкой в руках. Тот стоял к нему спиной, но каким-то образом сумел увидеть его и даже распознать.

— Замечательные у вас тут места, Василий Петрович, — сказал незнакомец, — а рыбалка, просто счастье, у нас в Питере такую ни за какие деньги не купишь.

— Вы кто? — стараясь скрыть удивление, спросил Пузынёв, рассматривая высокую крепкую фигуру чужака, — И меня откуда знаете?

— А я ваш коллега, — рыбак подтянул рукой леску, поправил наживку на крючке, потом повернулся к Пузынёву, — и по иронии судьбы ваш тезка, фамилии, правда, у нас разные. Я — Увин Василий Петрович, работаю опером в 57 райотделе Выборгского района. Сейчас в отпуске по ранению после второй командировки. Вот удостоверение.

Василий Петрович посмотрел на своего коллегу-тезку и, отметив его твердый, решительный взгляд, понял, что документы проверять ни к чему — тот говорил сущую правду, уж в этом Василий Петрович, худо-бедно, разбирался.

— А я тоже был в боевой командировке, — отбросив формальности, признался он, — один раз всего и без ранений. В прошлом — тоже опер. Теперь на руководящей. И все-таки, откуда меня знаешь?

— Земля слухами полнится, кто ж тебя не знает? — коллега из Питера подошел ближе и улыбнулся. На его щеках обозначились ямочки, придающие лицу какое-то особенное обаяние.

— Я как раз из тех, — он указал рукой на хорошо с их места на тропинке просматривающийся купол церкви, плывущий сейчас в легкой туманной дымке. — Похоже, не особенно ты нас любишь, вот пытаешься даже вытурить. Только скажу тебе, напрасно. У церкви было много противников, недоброжелателей, врагов, наконец, облеченных властью, силой, богатством. Ее пытались выкорчевать, уничтожить, подмять под себя, извратить. Ничего не вышло! Где теперь эти сильные мира? А церковь — вот она, даже сюда, в вашу глушь шагнула. Невозможно идти против рожна! Как спорить с Богом? Ты бы угомонился, ведь накличешь на себя беду.

— Ну ты сказанул, сам-то понял, что? — Василий Петрович никак не мог сообразить, как себя вести: и сердиться не хотелось, но и соглашаться нельзя.

— Не пойму я тебя, мы же с тобой менты, — он протянул к собеседнику открытую ладонь, словно искал рукопожатия, — причем тут церковь, вера? Вот мы с тобой воевали, одну и ту же страну защищали, а они? Для чего они вообще нужны?

— Да нет, — резко оборвал его Увин, — как видно разные мы с тобой страны защищали, да и живем в разных странах. Я — в той, которая немцев на льду чудского озера победила под руководством святого князя Александра, татар на Куликовом поле, опять же под водительством святого князя Димитрия; в той стране, которую прославлял родившийся в Вознесение Господне Пушкин. В стране Гоголя, Тютчева, Достоевского, которые, как драгоценный дар, подняли Россию над всем миром, выше всего мира. В стране Суворова, Нахимова, Жукова, наконец, — не знавших поражений. И воевал я за народ русский, который, по слову Некрасова, вынес достаточно и вынесет все, что Господь ниспошлет. А ты, страшно подумать, — за особняки на Рублевке? За право горстки нечестивцев грабить, разорять богатства русские? За свой особняк, наконец? Так?

— Да чтоб тебя! — Василий Петрович с силой хлопнул себя по бедру. — Откуда ты такой взялся? Откуда в тебе пафоса столько, будто на собрании выступаешь? И что же нам теперь, любоваться на предков своих? А самим и не жить? Пусть они герои, кто бы спорил? Но и мы не хуже, и мы имеем право! Нам на то и власть дана!

— Да пойми ты! — Увин воткнул в землю удочку и крепко сжал собеседника за плечо. — Нет у нас права так власть свою использовать. Это же надругательство над правдой, над законом. Ты пойми, сейчас под нашими жадными руками из страны, как из шарика воздушного, последние капли доброты, чистоты, правды, уважения улетучиваются. Год-другой — и не останется ничего. Не поднимемся больше вверх! А что внизу? Жадность, жестокость друг к другу, лишь одна всепоглощающая жажда наживы, денег, удовольствий. Ведь наши дети, без воздуха выросшие, одной грязью будут наполнены. Есть ли что страшнее?

— Ну что ты пугаешь, дуреха? — Василий Петрович усмехнулся, он вдруг подумал, что Увин, скорее всего, перенес сильную контузию и взглянул на него с сожалением: — Нет, это ты пойми, кому от денег плохо было? Вот когда их мало — тогда плохо. Когда совсем нет — еще хуже. Да и вообще, даже если все идет под откос, церковь-то тут каким боком?

— Пойми, — Увин, в подтверждение предположений Василия Петровича, как-то слишком болезненно сморщил лицо, — только у Церкви есть знание, как бороться с одолевающим мир злом, и сила есть, чтоб зло это победить. Только в церкви открыта дорога вверх, небо из церкви видно. Без нее мы забудем, что люди. Что по образу Божию сотворены…

— Ну почему ж забудем? — Василий Петрович опять снисходительно ухмыльнулся и посмотрел на быстро плывущее мимо облако, показавшееся ему похожим на спешащий по вызову автобус с омоновцами. — Я так всегда помню: человек — это звучит гордо. А раз звучит, так и выглядеть все должно соответствующе, как мой дом, например, то есть добротно, чтобы не стыдно было. Кстати, а что это у вас там звучит? Бом-бом! По какому поводу?

— Сегодня большой православный праздник, — ответил Увин и как-то по чужому, отрешенно посмотрел в сторону, мимо Василия Петровича, — Покров Пресвятой Богородицы. Скоро во всех храмах Руси службы начнутся. Это я по слабости душевной решил до литургии успеть удочку закинуть. Грех мой, прости меня, Господи.

— Какой грех? — не понял Василий Петрович, он уже не сердился на контуженого коллегу. — Ты лечись, тезка, а с «опиумом для народа», ты уж извини, буду бороться. Так воспитан.

— Жалко вас, — Увин собрал рыболовные снасти и повернулся, готовясь уходить, — Не избежите наказания. Ведь всякому вору воровское и будет. Кошмары-то не мучают ночами?

— Мне сны вообще не снятся, а ты главное лечиться не забывай, тезка, — Василий Петрович помахал ему на прощание рукой, — а от тюрьмы и сумы никто не застрахован. Вы, кстати, тоже.

— Конечно, — легко согласился Увин, — да только если Бог не выдаст, свинья не съест. И покров Пресвятой Богородицы над нами. Прощай.

— И тебе того же! — бросил вслед уходящему тезке Василий Петрович. — Земля пухом!

Он решил никуда более не ходить и возвращаться домой. А Василий Петрович Увин, поднимаясь по тропинке к храму, постепенно таял в туманной дымке, и словно, теряя вес, отрывался от земли. Пузынёв некоторое время смотрел ему вслед.

— Да ну вас, — он сплюнул, резко развернулся и быстро зашагал в сторону своего участка.

* * *

Хоть убей, следа не видно;

Сбились мы. Что делать нам!

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

Пушкин А.С.

К концу октября озеро потемнело, словно насупилось. Быть может, нет-нет, прорывающееся в последнее время дыхание зимы пугало его? Или отсутствие улетевших птиц? Иль что-то иное, совсем непонятное и чужое?

Впрочем, Василия Петровича это ничуть не волновало. Он, обдумав слова районного чиновника о том, что с властью надо дружить, решил подвести под это дело соответствующую платформу.

Специалисты из городского отдела культуры подсказали, что приближается ставший очень модным в последние годы праздник. Название его было непривычным, — не то что «День милиции» или «Первое Мая», — какой-то «Хэллоуин». Не поймешь, то ли ругательство, то ли насмешка? «Ну и пусть будет Хэллоуин, — решил Василий Петрович, рассматривая врученный ему культработниками сценарий, — и время муторное, и праздники ему под стать».

Из города прибыл Муслим со своей бригадой, чтобы реализовать материальную часть сценария на местности. Стройматериалы и инвентарь пришлось опять покупать Лорику Дорецкому. Василий Петрович не преминул бы привлечь и гения архитектуры Избитнева, но тот поправлял здоровье на Хиловских грязях. Обошлись без него.

Василий Петрович старался руководить лично.

— Что там твои охломоны халтурят, — ругался он на Муслима, — пусть сцену делают шире. А гирлянды из лампочек кто так вешает? Не на детский утренник гостей ждем. Выше поднимайте!

— Все будет нормально, хозяин, — бригадир носился по участку, словно крыльями размахивая руками. Он и кричал как птица — большая черная птица из леса. Хотя откуда в Кызылкуме лес?

Приехал сын Юрик. Оказывается, добирался на автобусе. Василий Петрович вспылил:

— Ты чего, не мог позвонить, я бы машину дал? Ты ведь ни какой-нибудь там майорский сын.

— Да ладно, — Юра махнул рукой, — мама просила сказать, что плохо себя чувствует и на твой праздник не приедет.

Василий Петрович нахмурился. Что-то у них с женой разладилось в последнее время. Ангелина Ивановна отказывалась возвращаться в дом на озере, ссылаясь то на свои болезни, то на недомогание сына, то на плохую погоду. Пришлось даже за ненадобностью уволить домработницу Фросю. Он понимал, все «обстоятельства» жены — это просто отговорки, но применять власть главы семейства не торопился, подспудно понимая, что тут у него и так не обошлось без перегибов. И все-таки, приятного в таком семейном полураспаде было мало.

— А ты сам-то приедешь? — спросил он сына.

— А можно? — тот с плохо скрываемой радостью заглянул ему в глаза.

Василий Петрович, удерживая взгляд сына, долго на него смотрел. Нет, не случайно многие говорили, что они на одно лицо. Сын действительно был его копией: и серо-голубые глаза, и нос с легкой горбинкой, и тяжелый, словно рубленый топором подбородок — все одно к одному. И по росту сын почти догнал отца. Разве что в комплекции раза в полтора уступал. Но какие его годы? «Вот она, родная кровь! Ему после меня всем владеть!», — подумал Василий Петрович и почувствовал, как набухает в уголке глаза слеза. Чтобы не выдать себя, притянул Юрку к груди:

— Конечно можно, приезжай. Будешь главным гостем.

— Спасибо, пап, жалко мамы не будет. А можно я и сегодня останусь?

— Давай, завтра я тебя сам в школу доставлю. Только матери позвони.

Все-таки чувствовалось в Юрке этакая мягкотелость — материнская жилка, да еще и плоды ее деликатного интеллигентского воспитания. «Ничего, — дал себе слово Василий Петрович, — исправим. Нам мужика надо растить, а не слюнтяя».

К вечеру пятницы 31 октября все было готово к открытию праздника. Погода установилась на удивление теплая, словно заблудившийся сентябрьский денек забрел в их усадьбу, да и загостился. «Вот ведь удача», — думал Василий Петрович, встречая гостей. А те и подъезжали, не заставляя себя ждать. Кто-то из районных чиновников пошутил, что, дескать, столько электричества Окуневское озеро не видело с момента окончания ледникового периода. Это вполне походило на правду: все что можно и нельзя светилось, переливалось, горело. За праздничную иллюминацию отвечал начальник местной подстанции Лаврентий Ливеров, специалист своего дела. Он чувствовал себя важной персоной и, чтобы его ни с кем не спутали, специально нарядился в ярко-оранжевый прорезиненный плащ. Так что отчасти мог соперничать с подконтрольными ему лампочками. Но только не с водруженной на специальную эстакаду огромной святящейся тыквой — та просто поражала воображение! Светился даже забор: по его внутренней стороне большими, подсвеченными лампочками, буквами было выложено: «Хэллоуин 1997»

Среди прибывших гостей, в масках оборотней и вурдалаков, по дорожкам прогуливались районный прокурор, главы нескольких волостей, начальник пожарной охраны, зам главы администрации района, коллеги по горотделу, несколько депутатов разных уровней и прочие важные персоны.

Сын Юрка ограничился лишь черной маской Зорро. Он и держался как-то отстраненно, словно избегая разгорающегося веселья. Василий Петрович взял это на заметку, собираясь как-нибудь расширить для сына границы праздника. Пусть повеселится, наконец!

Но сейчас было не до него. На черном джипе «Чероки» подъехал директор городского овощеконсервного завода Семен Моисеевич Чесноков. Толстый, как бочонок с огурцами, он не только плохо выглядел, но и отвратительно себя вел. Его хамство и гадости стали притчами во языцех. А после первых пол-литра выпитых его и на танке невозможно было остановить. Он распахнул свои потные объятья, но Василий Петрович ловко уклонился и, изобразив боксерскую стойку, обозначил удар левой по животу.

— Все худеешь, Сема? — дурашливо проблеял он. — Скоро в тебя пальцем будет не попасть.

— А ты никак подался в богомольцы? — оскаблился в ответ Семен Моисеевич. — Гляжу у тебя монастырек свой под боком. По святым местам, значит, строишься?

— Это они под меня построились, — обиделся Василий Петрович, — тихой сапой свою церковь подняли, я и не заметил. Если б вовремя углядел, разве б позволил?

— Так в чем дело? Прикажи, пусть сворачивают свои пожитки и переезжают куда подальше, откуда их никому не будет видно, — Семен Моисеевич расхохотался, довольный своей шуткой.

— Да пробовал я и так и этак, — в сердцах сплюнул Василий Петрович, — и через колено хотел и через начальство — не выходит. В районе говорят, у них все по закону. Я узнал, почему их там любят: финансировал строительство крупный международный благотворительный фонд «Благая весть». Денег у них, что у дурака махорки, что-то и в район перепадает.

— Денег, говоришь, не меряно? — Семен Моисеевич звучно причмокнул губами. — Ну тогда пусть строят, у кого деньги — тот и хозяин. А хозяев надо уважать, ты, Вася, не хуже меня это знаешь.

Василий Петрович хотел объяснить, что это он здесь хозяин. Это его, пузынёвские, владения! Здесь его воля и его власть! Но ничего не сказал, поскольку Семен Моисеевич уже натянул на себя резиновую маску зомби и, мелко перебирая ногами, побежал в сторону накрытых для гостей столов.

— Вот ведь сволочь, — прошептал Василий Петрович и пошел встречать только что прибывшую персону из числа руководителей района…

Потом с украшенной множественными изображениями тыкв сцены, к присутствующим обратилась директор районного Медиа-центра, полная лысоватая мадам в зеленом плаще-балахоне:

— Сегодня, дамы и господа, у нас великий праздник — день всех святых. Весь просвещенный мир празднует его весело и радостно. И только в России, решением глав крупнейших религиозных конфессий, Хэллоуин, объявлен «вне закона». Но мы, как люди просвещенные и передовые, способны принимать самостоятельные решения. Будем же веселиться, есть пить и радоваться жизни! По преданию в эту ночь открывается граница между мирами мертвых и живых, и тени усопших в прошедшем году навещают землю. Поэтому все надевайте маски нечистой силы, чтобы вас не узнали или приняли за своего…

Присутствующие поддержали полную мадам криками и аплодисментами. После нее на сцену забрался какой-то подвыпивший юнец в нелепой красной курточке и таких же штанишках и начал просвещать публику на предмет хэллоуинских традиций.

— Господа и дамы, для того, чтобы заглянуть в будущее, — пьяным фальцетом кричал он, — сорвите в эту ночь ветку кустарника. Сохраните ее до летнего солнцестояния. Если она к тому времени все еще осталась зеленой, у вас будет счастливый год! А еще, господа, можно гадать на яблоках. Чем длиннее будет лента срезанной кожуры, тем дольше проживешь…

— Смотри не обмочись! — крикнул кто-то из гостей и заржал. Василий Петрович узнал голос Семена Моисеевича.

Веселье набирало обороты, входя какую-то неистовую силу. Гости шумели вокруг нескольких фуршетных столов, каждый из которых напоминал миниатюрный остров-буян. Взрывалось шампанское, звенели вилки тарелки, фужеры, рюмки. На сцене неизвестный мужик терзал гитару и оголтело, не жалея ни себя, ни других орал:

Хэллоуин, в этой смертельной ночи я слышу свой крик...

Я близко, я близко...

Хэллоуин, я борюсь с этим страхом во сне.

Убегай, убегай!

Просто беги, продолжай бежать!

Продолжай бежать!

Просто беги, продолжай бежать!

Продолжай бежать!

Из-за чрезмерного шума, обилия коньяка и шампанского ночь трещала, лопалась, извергая из обнажающихся щелей непроглядную муть, которая устремлялась навстречу свету, смешивалась с ним, отбирая от него силу.

Василий Петрович, употребивший значительное количество коньяку, пытался рассмотреть, кто это так грациозно танцует прямо под фонарем… и не мог. Он подошел совсем близко и только тогда узнал районного прокурора. Тот, аккомпанируя себе голосом, кружился, обнимая гипсовую спортсменку с веслом.

— Эта юная особа стояла у меня за баней, в конце аллеи, — спотыкающимся голосом сообщил он прокурору.

Но тот не слышал, он все кружился и кружился, отступая в темноту.

— По-моему, я набрался! — признался Василий Петрович исчезающему в мутном тумане служителю Фемиды.

Тот опять отмолчался. Зато голос Семена Моисеевича гремел где-то совсем рядом. Василий Петрович вытянул вперед руку и пошел на звук. Его внутренняя реальность, образованная парами выпитого конька, значительно отличалась от реальности внешней. Она мычала голосом премьер-министра, сообщала прогноз погоды на январь 2011 года и сильно отвлекала на себя внимание Василия Петровича. Поэтому ему приходилось идти практически вслепую. Он так и делал, пока не наткнулся на чье-то лицо и чей-то смутно знакомый голос.

— Пап, ты как? Живой? — сказал голос, пытаясь подражать его сыну Юрику. — Там твоя помощь нужна. Этот, как его, Семен Моисеевич, разбушевался, сталкивает людей в бассейн. Он туда все шампанское вылил, пап! А прокурор пытался вынести за пределы участка гипсовую скульптуру. Сержанты не знают, что делать?

— Не надо притворяться моим сыном! — строго попросил Василий Петрович, не открывая глаз, и попытался применить к неизвестному лицу прием боевого самбо. Однако запутался в движениях и упал. Это несколько распрямило его чувства, и он смог открыть глаза. Первое, что увидел, был его сын.

— Привет, Юрик, — бодро воскликнул он, поднимаясь, — ты откуда здесь?

— От верблюда, — чуть не плача, ответил тот.

— С кем надо разбираться? — Василий Петрович, старательно притворяясь трезвым, отряхивал с брюк налипший сор. — Неси кобуру с пистолетом. Нет, лучше ружье, оно в моем кабинете. Патроны с картечью захвати. Сейчас всех прижучим. Хамы! Нахалы!

— Папа, прекрати, давай я отведу тебя в дом, тебе надо отдохнуть, — Юрик, никогда не видевший отца в таком состоянии, был напуган и растерян.

— Отставить! — скомандовал Василий Петрович и, оттолкнув сына, опять зашагал в сторону главного источника шума. Он старался держать прямо, но земля под ногами двигалась, как лента эскалатора, а поручей рядом не имелось. Поэтому он немного пошатывался. Реальности в его голове смешивались, так что в отдельные моменты он терял самого себя неведомо где. Справа он видел кусты, скамейки, фрагменты человеческих тел и пятна масок-лиц, а слева — кухонную стену своей хрущевки, с портретом Николая Дорофеевича Пузынёва. Который вовсе даже и не был портретом, а сидел за столом и прихлебывал из большой глиняной кружки чай. Он в упор смотрел на Василия Петровича и что-то строго и прямолинейно ему говорил. Василий Петрович оставался глух, пока, наконец, не догадался поискать свои уши и обратить их в сторону деда.

— Ах ты, мошенник! — услышал он голос Пузынёва-старшего. — Что же ты, окаянный, творишь? Придется тебе отведать моей палки!

Василий Петрович тут же припомнил и саму эту палку, и то, для чего она имела предназначение. Оказывается, его спина и ягодицы еще не утратили живости ощущений от встреч с этим дедовским экзекутором. Даром, что лет тридцать прошло?

— Не надо, деда! — закричал он и побежал, чтобы спрятаться где-нибудь в дальнем конце участка.

Позади себя он слышал грозную поступь деда Коли: тот не отставал.

— Ах ты, паршивец, — кричал старик, — мало я тебя в детстве порол! Дрянь ты этакая! Верни гражданам награбленное!

От страшных предчувствий Василий Петрович забыл про свое звание и должность. Сейчас он опять был шкодливым Васькой второклассником, боявшимся деда хуже смерти. Надеяться он мог только на свои быстрые ноги, но дед умел бегать еще быстрее, особым крестьянским бегом, нынче уже почти забытым.

— Догоню, — кричал Николай Дорофеевич, — уши-то поотрываю!

Тут Вася вспомнил совет дворового дружка Митьки, уверявшего, что если во время быстрого бега расставить руки широко в стороны и изобразить ртом звук мотора, то обязательно превратишься в самолет и взлетишь. В данный момент у Васи другого выбора не было. Он раскинул по сторонам руки, глубоко вздохнул и загудел:

— Уу-уу-уу!

Воспарил он практически мгновенно. «Что ж это я раньше так никогда не делал? — подумал он восхищенно. — Вот ведь дурень!» Взмывая к небу, он сбил с ног дующую в пустую бутылку из-под шампанского полную даму, еще с вечера возглавлявшую районный Медиа-центр.

— Вы уволены! — крикнул он и расхохотался.

Кто-то, пытаясь удержать, уцепился за его ноги. Василий глянул вниз и разглядел злопыхателей — это были главный по электричеству Лаврентий Ливеров и начитанный юнец, знающий все о Хэллоуине. Безсильная злоба зависти!

— А ну как я вас! — бодро хохотнул он и грациозно лягнулся ногами. Завистники, как две наполненные водой грелки, шмякнулись на землю.

— Легко! — прокричал Василий и тут же оказался значительно выше крыши своего дома и даже всех окрестных деревьев. Он сделал два круга над участком, высматривая деда, но углядеть того, как ни старался, не мог. Хотя голос его слышал отчетливо.

— Я тебе задам, — ругался Пузынёв-старший, — будешь людям улики подбрасывать! Я эти патроны ужо засуну тебе в одно место!

На следующем круге Вася заметил прокурора, которого некое хрупкое существо, очень похожее на гипсовую гимнастку, энергично молотило веслом. Прокурор, не выказывая сопротивления, глухо мычал и, словно дирижируя, размахивал рукой. Чуть далее, у края бассейна визжал как циркулярная пила Семен Моисеевич. Какой-то лысый мужичек с огромными волосатыми ушами пытался затащить его в воду.

— Не надо, дядя Изя, — пропиливал визгом пространство производитель консервов, — Не надо меня в преисподнюю. Я исправлюсь. Я на ди-ее-ту сяду!

Однако дядя неумолимо тащил толстяка-племянника на глубину.

— Не хочу! — визжал Семен Моисеевич, но никто не приходил к нему на помощь.

Да и у Васи было полно своих дел. Один голос деда Коли чего стоил.

— Вот я тебя палкой! — пугал вредный старик.

— Ну-ну, достань меня здесь в небе, — ухмыльнулся Василий и неожиданно почувствовал внушительный удар по ягодицам. Потом еще один. И еще.

— Ой! Ой-ей-ей! — запричитал Вася и вдруг понял, что хитрый дед никуда и не девался, он все это время сидел на нем верхом и ждал только случая, чтобы пустить в ход свою палку. Вася начал выписывать кренделя, стараясь в виртуозном полете сбросить седока. Однако летных часов у него явно недоставало. Вместо того, чтобы нарисовать в небе красивую восьмерку, он долго пикировал, то почти касаясь ногами земли, то взмывая к самым звездам. Наконец со всего размаха влепился в землю. Да так сильно, что голова его взорвалась снопом ярких искр и загудела колоколами…

«Бом-бом-бом…» Он открыл глаза и увидел сидящего рядом на корточках сына… «Бом-бом-бом…», — сказал Юрик и смахнул со щеки слезу.

— Не сметь! — приказал Василий Петрович. — Мужчины не плачут!

Он уже вспомнил, что вырос, дослужился до звания подполковника, имеет жену, взрослого сына и ответственный пост. Одновременно он помнил, что совсем недавно был самолетом и летал по воздуху.

— Где дед Коля? — он огляделся по сторонам. Пузынёв-старший отсутствовал. Зато совсем рядом лежали на траве три человеческие фигуры, — зеленая, красная и ярко-оранжевая, — подающие слабые признаки жизни. «Апофеоз посрамленной зависти», — подумал он и спросил у сына:

— Значит, я и вправду летал?

— Ты с ревом с разбегу влетел, то есть вбежал в группу отдыхающих людей. Они себе спокойно выпивали и вдруг ты. Всех посшибал на землю. — Юрик говорил усталым голосом, происходящее так его измотало, что сил на эмоции уже не оставалось. — Что будем делать? Да, кстати, Семен Моисеевич сошел с ума. Кричал, что покойный дядя хочет забрать его на тот свет, в преисподнюю.

— Дядю случайно не Изей звали? — поинтересовался Василий Петрович. — Такой лысенький мужичонка с большими волосатыми ушами?

— Семен Моисеевич вроде бы так его и называл, а ты откуда знаешь? — удивился сын. — Кроме Семена Моисеевича его никто не видел.

— Я видел сверху, когда летал, — сказал Василий Петрович, и опять отчетливо услышав «бом-бом-бом», спросил: — Откуда колокол?

— Да минут пятнадцать уж в деревне звонят, не пожар ли у них? — доложил подошедший сержант.

— Похоже, это мы горим синим пламенем, — простонал Василий Петрович. В голове его было все еще муторно, реальности не вполне совместились, но прежнего бедлама уже не наблюдалось.

— Где Семен Моисеевич? С остальными все нормально? — спросил он у сержанта и, морщась от боли, поднялся с земли.

— Семена Моисеевича только что увезли, пришлось его связать ремнями, — доложил сержант, — часть гостей, кто не спит, уехали. И прокурор районный только что отбыл. Сильно скандалил, утверждал, что к нему пристала и избила его веслом пьяная спортсменка, требуя освободить из КПЗ какого-то родственника. Обещал принять ко всем присутствующим меры.

— Видели мы кто к кому приставал, — пробурчал Василий Петрович, — и родственников гимнастки знаем, — он посмотрел на уроненного кем-то с пьедестала гипсового мужика с молотом и спросил:

— У прокурора следы побоев были на лице?

— Да, — грустно сказал сержант.

— Очень заметные, вот такой фингал, — добавил Юрик и очертил на своей щеке кружок.

— Не показывай на себе, — Василий Петрович погрозил сыну пальцем и тяжело вздохнул, — тут хочешь — не хочешь, а поверишь в нечистую силу. Ты как думаешь, сержант?

— Думаю, просто лишку хватанули, но может, и бес попутал? — неуверенно предположил тот.

— То-то и оно! — Василий Петрович огляделся по сторонам. — Наши гости не случайные люди, они огонь и воду прошли по части выпивок и банкетов. Так просто тут никого с ног не сшибешь. Нет, что-то нечисто с этим Хэллоуином! Перебор какой-то.

— И с дедом твоим перебор, и с полетом, — вмешался в разговор Юрик, — потому что никуда ты не летал, а просто бегал с закрытыми глазами. А дед твой только на портрете у нас дома и больше нигде.

— Раньше я тоже так думал, — признался Василий Петрович, — а насчет полетов… Ты знаешь, Юра, что если сильно разбежаться, раскинуть в стороны руки и изобразить рев мотора, то обязательно превратишься в самолет?

— В какой самолет, — поинтересовался сержант, — в МИГ или СУ?

— В ТУ, — пошутил Василий Петрович и тут же построжал: — Иди, проверь, что за шум у ворот?

Но тут подбежал второй сержант и доложил:

— Командир, там, это самое, из деревни пришли, с иконами крестами, песни поют, может у них тоже банкет? Прикажете коньяка им дать?

— Да какой коньяк, какие песни? — всполошился Василий Петрович. — Этим что еще надо?

Чем ближе он подходил к воротам, тем явственнее слышал пение или, скорее, распевное чтение молитвы:

— Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство…

Он приоткрыл створку и осторожно, словно опасаясь выстрела с той стороны, выглянул. Увидел священника с золотым крестом в руках, своего тезку, Василия Петровича, держащего что-то вроде флага с изображением Иисуса Христа, заметил и старух из пряничного домика. Те, словно две свечки, светились в ночном сумраке таинственным голубоватым светом. Были и еще люди с большими крестами, церковными знаменами и иконами. Все это довольно большое собрание людей продолжало то ли молиться, то ли петь на понятном ему лишь отчасти языке:

— Радуйся, Кресте, образе неописанный и многоименитый, Древо требогатное, страшно же и всеблаженно; радуйся, Кресте всесвятый и всесильный; радуйся, хранителю жизни нашея, Господень Кресте многопетый. Кресте Честный, хранитель души и тела буди ми, образом своим бесы низлагая, враги отгоняя, страсти упраждняя, и благословение даруя ми, и жизнь и силу, содействием Святаго Духа, и честными Пречистыя мольбами.

— Это они на эстонском поют? — спросил за спиной один из сержантов.

— Уйди, дубина, — оттолкнул его локтем Василий Петрович и полностью вышел за ворота.

— Чем обязан? — спросил он визитеров, стараясь выглядеть как можно строже.

— Да что вы творите, братцы? — вопросом на вопрос ответил тезка Василий Петрович, как-то уж слишком растягивая слова, словно продолжая молиться. — Что у вас за шабаш? Все бесы окрестные к вам слетаются. Ажн свист в воздухе стоит. Далеко ли до большой беды? Тут и землетрясение, и пожар возможен. Всю округу погубите!

— Не понимаю, о чем вы, — Василий Петрович почувствовал сильное головокружение и даже тошноту. Еще он ощутил страх пред этими людьми, перед их крестами, иконами и прочим церковным реквизитом. Ему хотелось спрятаться за створкой ворот. Он так бы и сделал, если бы не являлся подполковником милиции. Положение обязывало проявлять твердость и говорить командным голосом:

— Я жду объяснений! Эта частная территория, на которой я вправе предпринимать любые действия, не вступающие в конфликт с законами Российской Федерации. Я понятно излагаю? И вообще, жены моей Ангелины, здесь не было, и нет, она в настоящий момент в городе проживает, — последние слова Василий Петрович сказал неизвестно зачем, они просто помимо его воли сорвались с языка.

— Еще бы, откуда тут вашей супруге взяться? — голос Анфисы Сергеевны прозвенел серебряным колокольчиком. — Такие безобразия только в отсутствие порядочных жен творятся. А ваша Ангелина Ивановна именно из таких.

— Да она у него не Ангелина, а Ангелица, — подала свой вековой голос Анна Васильевна. — Только за ее слезы и терпит Господь этакого остолопину. Кстати, внучка, спроси-ка ты у него, откуда это он зараз взял столько маленьких мужичков и теток, всех себе под рост? Просто цирк лилипутов!

— Да что ж тут непонятного, бабушка? Некоторые люди сначала вверх растут, пока еще юные годами, потом взрослеют и начинают расти вниз. Иногда совсем на нет сходят. Лишь одно имя и остается. Вот говорят: «Березовский или Чубайс», а посмотришь — и не видно никого.

Василию Петровичу совсем не хотелось возражать, ему почему-то подумалось, что визитеры говорят вполне правильные вещи. Но стоящие сзади сержанты вернули его к реальности, спросив, не следует ли применить против непрошеных гостей спецсредства?

— Нет! — прикрикнул он, повернув голову к плечу. — Кругом марш! Я вам применю! А вы, — обратился он к церковному собранию, — прекратите оскорблять власти, я при исполнении!

— Это он при исполнении коньяка накушался и с бесом по воздуху летал! — охрипшей голубкой проворковала Анна Васильевна. — И граждан чуть насмерть не зашиб, остолопина.

— А мы тут благорастворяем воздýхи молитвой, — попытался сгладить остроту момента отец Николай и высоким тенорком затянул: — Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство…

Священник смотрел ласковым взглядом и осенял крестом ворота, Василия Петровича и сержантов, так никуда и не ушедших. Однако его усилия обстановку не разрядили. В глубине участка послышался разноголосый шум, он приближался и завершился явлением трех диковатого вида фигур.

— Вся районная медиа-культура, — кричала полная дама в, несвежего вида, зеленом балахоне, — подчиняясь ответственности момента, готова единым строем дать отпор религиозному мракобесию… бесию… — она запнулась, икнула и, безпрестанно повторяя последнее слово, скрылась в темноте.

— Нехорошо вы поступили, Василий Петрович, я папе все расскажу! — озираясь по сторонам, хныкал начитанный паренек в сильно измаранном красном прикиде. По характерным следам на штанах было понятно, что касающиеся его персоны давешние опасения Семена Моисеевича оправдались. — Все папе расскажу! — в хныканье юнца послышались угрожающие нотки. Но когда Василий Петрович цыкнул, он, высоко вскидывая тощие ноги, умчался в мрак вслед за медиа-вумен.

Рядом, размахивая фалдами растерзанного ярко-оранжевого плаща, мычал Лаврентий Ливеров:

— На поругание черносотенцам отдали нас! Невинных страдальцев. История еще даст оценку через регулярное отключение электричества…

Конец этому положила Анна Васильевна, с французской хрипотцой скомандовавшая:

— Изыди, нечестивец!

После чего Лаврентий Ливеров исчез с необъяснимой быстротой: только еще был тут, а через мгновение плащ его оранжевой тенью промелькнул уже среди отдаленных деревьев…

— Как тараканы разбежались, — сказал кто-то из церковного собрания.

— Погоди, еще не все, — возразила Анна Васильевна.

Действительно, через несколько мгновений сквозь строй из двух сержантов протиснулся совершенно расхристанного вида лохматый мужик с багровым лицом. Он волочил по земле гитару и, нарушая все законы гармонии, напевал:

— Просто беги, продолжай бежать! Продолжай бежать…

Никто не сказал ему ни слова, и он, не замечая никого вокруг, ушел в свою собственную сторону, выбрав, наверное, самую для себя привлекательную точку в темноте…

— Теперь все! — подвела черту Анна Васильевна. — Можно завершать визит. Батюшка? Домой?

Церковное собрание быстро и ладно перестроилось, организовалось и с пением «Спаси, Господи, люди Твоя» двинулось в Большие Росы.

Заперев ворота, сержанты отправились на боковую — утром им предстояла долгая и нудная работа по уборке территории.

— Опять они меня уели, — посетовал Василий Петрович сыну, — не знаю как, но очень скоро с ними разберусь. Очень сурово!

— А я бы оставил их в покое, — пожал плечами Юрик, — по-моему, хорошие люди, с юмором, такие зла никому не сделают.

— Еще как сделают! И уже сделали! Мне! — Василий Петрович строго взглянул на сына. — Совсем ты в людях не разбираешься. Иди спать!

— Иду, — согласился тот и спросил на прощание: — Значит, ты и вправду летал?

Не дожидаясь ответа, он ушел в дом, а Василий Петрович некоторое время оставался на крыльце. Он думал, что жизнь странная штука. Вот и сын, вроде бы все время рядом, а словно незнакомый человек. Чем живет? Что думает? Чем интересуется? Любит ли, как он сам в юности, бокс и стендовую стрельбу? Неизвестно! Терра инкогнито! Василий Петрович вздохнул и пожалел, что не так давно бросил курить — сигарета в данный момент как никогда оказалась бы кстати.

Над его головой потрескивал единственный сейчас горящий фонарь, выглядевший странно после ураганной хэллоуинской иллюминации. Погруженный во мрак участок, не имея сил успокоиться, недовольно кряхтел. Ночь, как уставшая неприбранная старуха, брела к рубежу своего исхода, где вот-вот должна была встретиться с уже явившимся в мир младенцем — первенцем ноября…

* * *

И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ:

легион имя мне, потому что нас много

(Мк. 5, 9)

Очередную годовщину Октябрьской революции Указом президента переименовали в “День примирения и согласия”. Но большая часть страны еще жила прежними привычками. «День Седьмого ноября — красный день календаря» — эти слова из стихотворения Маршака помнили и милиционеры, и пожарники, и инженеры.

По Красной площади в Москве бодро промаршировали двести пятьдесят ветеранов — участников легендарного парада 1941 года. В это же время Василий Петрович поднимал заздравную в своем кабине — традиционную, за «день Седьмого ноября».

Недавно у них с женой состоялся серьезный разговор. Кое в чем ему даже пришлось повиниться. Никаких Хэллоуинов впредь на их участок он обещал не допускать. И в знак примирения купил ей в бутике дорогущее черное платье от какого-то там Кутюрье.

— Будем ходить в оперу и на балет, — пообещал он супруге.

Растроганная Ангелина Ивановна согласилась вернуться в дом у озера. Но вдруг слегла с приступом печеночной болезни. Ее увезли на «скорой» в больницу. Василий Петрович, конечно же, переживал, но врачи успокоили — ни о чем серьезном речи не идет, через пару недель подлечат и отпустят супругу домой. Василий Петрович решил не терять времени и как-то довести до ума тему сосуществования с новыми обитателями Больших Рос.

Он и Седьмого ноября за праздничным столом подступался к коллегам с вопросами, говоря, правда, обиняками — зачем каждому вникать в его проблемы? Но с ним более шутили по поводу скандальных хэллоуиновских событий — по Управлению ходили анекдоты, один смешнее другого. Что же касается важного для него решения — то оно как раз не давалось.

После праздников по служебной надобности Василий Петрович заехал в городскую прокуратуру. Дело было пустяковым, и он завершил его за несколько минут. Проходя мимо приемной, остановился и задумался. А почему бы нет? Прокурора Осиновского он знал неплохо, тот слыл мудрым человеком. И Василий Петрович потянул ручку двери на себя.

В приемной пахло мокрыми тряпками. Он вопросительно взглянул на густо накрашенную секретаршу:

— На месте? Не занят?

Та утвердительно кивнула, тряхнув густой гривой волос, и нажала кнопку громкой связи:

— Влад Евгеньевич, к вам Пузынёв, можно?

Ответ прозвучал невнятно для Василия Петровича, но для секретарши вполне разборчиво. Она улыбнулась и предложила Пузынёву пройти в кабинет.

Влад Евгеньевич — грузный человек с лицом пожилого интеллигентного вампира — сидел за широким прокурорским столом и водил пальцем по чистому листу бумаги. Окно за его спиной было наглухо зашторено, горящие светильники под готическую старину медленно вращались, уродуя потолок кровавыми бликами.

— Чем это у тебя пахнет в приемной? — поприветствовав коллегу, спросил Василий Петрович.

— Трубу отопления прорвало, — ровным голосом, не отрывая взгляда от стола, ответил Осиновский.

Василий Петрович, не заостряя внимания на пикантности ситуации, сразу приступил к своей проблеме. Осиновский слушал без видимого интереса, вычерчивая пальцем на столешнице непонятные фигуры. Когда Василий Петрович закончил, спросил:

— От меня чего хочешь?

— Ну не сажать же их прошу, просто совета.

— Совета? Что ж, спали их, подошли киллера, организуй похищение. Что еще? Натрави либеральную прессу. Сфальсифицируй улики, подкинь снаряд от гаубицы, литровую банку с героином. Не тебя учить, ты ведь на это мастер.

— Не знаю в чем дело, но уверен, что это не сработает, — твердо сказал Василий Петрович, — тут нужно что-то неординарное.

— А ты напугай их, — предложил вдруг Осиновский, — в ГУВД ведь проводят плановые учения ОМОН? Так и сориентируй их на местности, пусть борются с террористами рядом с твоим участком, освобождают в деревне заложников. По-моему, дело это шумное, безпокойное — такое не скоро забудешь. Тем более, если ожидаешь его повторения в ближайшем будущем. А ведь в пылу учения что-то может и пострадать, взорваться, к примеру, или сгореть? Не так ли?

— Та-ак! — протянул Василий Петрович, разворачивая плечи. — Нет, ты гений, Влад, я всегда это говорил! И как я сам не догадался?

— Если когда-нибудь достигнешь моих высот, — Осиновский иронично улыбнулся, — много чему научишься.

Василия Петровича окатила волна раздражения, но внешне он оставался спокойным и даже ответно улыбнулся.

— Что, остограмимся? — предложил Осиновский и, откинув верхнюю часть стоящего рядом глобуса, достал из обнажившегося винного погребка бутылку коньяку и два шарообразных, красного стекла, бокала.

Разлили, выпили, пожелав друг другу «всего». Потом выпили по второй. Василий Петрович ощутил в груди теплую истому. Кровь помолодела, ожила, ускорила свой бег. Захотелось душевного разговора.

— Слушай, Влад, — Василий Петрович, перехватив инициативу, плеснул коньяку в оба бокала, — вот мы с тобой борцы за чистоту общества, выгребаем, можно сказать, авгиевы конюшни преступности. И что? Какая нам за это благодарность? Да никакой! Довольствуемся, можно сказать, крохами. Все кругом поделено, разворовано. А где наша доля? Нет, с этим надо что-то решать! Бороться за свое, зубами выдирать.

— Не знаю, о чем ты? — Осиновский пожал плечами и поднял вверх бокал, рассматривая на просвет кажущуюся кроваво-красной жидкость. — Мне так хватает. И домик у меня неплохой, и у детей все нужное есть, и у жены, и у любовницы. Что еще надо, чтобы встретить старость? Да и у тебя, знаю, неплохое поместье у озера. Праздник жизни — чисто Хэллоуин!

— Разве это поместье? — нетерпеливо перебил Василий Петрович. — Вот у Березовского, Гусинского — это да, дворцы! А охрана, яхты, самолеты? Чем мы-то хуже?

— Василий, дорогой, — Осиновский снисходительно улыбнулся, — на всех не хватит! Кому-то больше, кому-то меньше — это диалектика! Пусть там наверху тешатся бόльшим, а нам оставляют мéньшее. Только гарантированно оставляют, на законных, так сказать, основаниях. К слову сказать, ведь большинству вообще ничего не достается.

— Причем тут большинство? — Василий Петрович махнул рукой. — Быдло оно и есть быдло. Речь про нас, на нас ведь все стоит…

— Да ни чего на тебе не стоит! — повысил тон Осиновский. — Тоже мне, избранный! Ты представь себе крупный город, в каждом его районе, в каждом, подобном этому, здании сидят такие как мы с тобой. Много таких, как мы. Представь, если все потянут загребущие руки, чтобы отнять от других и прибрать себе? Сотни тысяч, миллионы загребущих рук? Они же в клочья все порвут! Все к свиньям собачьим! Ничего не останется!

— Да… — Василий Петрович запнулся, он хотел сказать, что собственно его никто другой и не волнует. И деньги, и собственность, и власть — все это нужно ему самому. А на остальных, включая присутствующих, ему наплевать. Но не говорить же об этом прокурору?

— Да нет! — сказал он примирительно. — Рвать в клочья ничего не надо. Пусть для нас все будет по справедливости, а для остальных — по закону. Что нам по справедливости можно, то им по закону нельзя! Так и будем жить! Выпьем за это?

— Совсем ты меня, Вася, запутал, — вздохнул Осиновский, — тебе адвокатом надо быть, а не ментом. Выпьем.

Василий Петрович втягивал в себя багровую жидкость и видел, как кровавые блики на потолке пожирают друг друга, раздуваются, лопаются, потом рождаются вновь, чтобы в очередной раз потешить свое чрево и умереть…

* * *

Не в воле человека путь его

(Иер. 10, 23)

Необыкновенная вещь — память! Все, что нужно для жизни — хранит. Стоит ей лишь на мгновение прикоснуться к какому-либо знанию, и она делает его своим достоянием на веки вечные. Только сумей, найди это сокровенное. Ведь, как правило, никто и ведать не ведает, что хранится в кладовых его памяти. Благо, если ум способен в нужную минуту стать поводырем и отыскать потребное моменту. Увы, нередко ум оказывается позади таковой нужды. А задним умом силён не будешь.

Как-то, в студенческую бытность, Василий Петрович прослушал курс лекций о том, как работает память. Тема не задевала за живое. Но когда лектор заявил, что якобы каждый процесс вспоминания есть реконструкция того, что было: не «пошел и взял», а «попробовал восстановить», студент Пузынёв возмутился. «Как это, «попробовал восстановить»? Нет, «пошел и взял»! Все в ней, родимой, лежит на своем месте». Даже зачёт провалил, пытаясь доказать преподавателю свое. Впрочем, очень скоро обо всем этом забыл. И о том, что забыл, тоже забыл.

А не оставлял бы своих принципов в прошлом, без всякой надежды на востребованность, скольких бы бед избежал? Ведь дед не раз и не два ему говаривал: «Осиного гнезда не тронь! Промеж двери пальца не клади! Не лезь боком на гвоздь!» Не вспомнил уроки из детства, когда продолжал «военную» кампанию против своих деревенских соседей. И вот, выражаясь словами Пузынёва-старшего, итог: «Задел рукой — поплатился головой». А ведь того, что случилось — не исправишь!

Обо всем этом только и оставалось думать Василию Петровичу в последних числах ноября. Свой выговор он уже схлопотал, а значит, путь к повышению перекрыл себе надолго. Наступил, что называется, на горло собственной песне. Благо, хоть кабинет прежний пока оставили за ним. Сидя в своем начальственном кресле, он с отвращением поглядывал на сдвинутые к краю стола недельной давности газеты. Иногда против воли брал их в руки и, мучая себя, читал заголовки:

«Городской ОМОН исчез во время плановых учений», «Бермудский треугольник в Больших Росах». «Куда на сутки дезертировала рота омоновцев?», «Диверсия против правопорядка».

Далее заголовков он не шел. Да и зачем? Обстоятельства происшествия ему были более-менее известны. А уж то, что для него осталось тайной, для других — тайной вдвойне.

И как же гладко все начиналось! Во вторник 18 ноября, как и в предыдущие дни, погода стояла пасмурная, но без осадков. Ленивый ветерок без лишнего энтузиазма кружил над озером. Иногда, чуть оживая, подбрасывал вверх опавшую листву и вздымал на воде легкую рябь. Заморозки, и доселе оставаясь лишь ночными захожанами, отступали утром за северо-западный горизонт, где невидимая отсюда зима возможно уж пробовала заселяться в природные апартаменты. Здесь же в Больших Росах все еще царила осень…

Ранним утром в район деревни для проведения плановых учений прибыли два автобуса с бойцами милиции особого назначения. Базовый лагерь разбили прямо у забора пузынёвских владений. Командир отряда майор Васнецов, высокий худощавый, лет тридцати, доложил о прибытии Пузынёву. Василий Петрович знал этого майора весьма поверхностно, слышал, что тот отличается незаурядной храбростью, неоднократно бывал в боевых командировках, перед начальством не лебезит, потому в почестях и наградах не купается.

— Действуйте, — сказал он Васнецову и подумал, что тот наверняка пользуется успехом у женщин.

Майор дал команду к построению и довел до бойцов первую задачу, которая заключалась в пресечении массовых безпорядков.

Одной группе в полной экипировке предстояло выступать в роли защитников закона, а другой — исполнять роль разбушевавшихся погромщиков, для чего бойцы поверх комбинезонов надели штатскую одежду: старые куртки, ватники и прочую рухлядь.

Васнецову эта затея начальства с выездом на природу как видно не очень-то нравилась. Куда проще отработать на полигоне, где все ясно и знакомо. Он косился в сторону Василия Петровича, но вслух недовольства не высказывал.

— Здесь закончим и со второй задачей перемещаемся в деревню? Там народ подготовлен? Кондратий никого не хватит от неожиданности?

— Да там особо и нет никого, так — несколько стариков и бомжей, — Василий Петрович старался выдержать дружеский тон, но получалось у него неважно — Чего их предупреждать? Террористы будут их предупреждать? Пускай учатся выживать в нештатных ситуациях.

— Ну, мое дело предупредить и выполнять приказ, — отвечая, Васнецов одновременно следил, как выстраиваются его бойцы в две группы: одна шумная и буйная, как река в весенний паводок, другая серьезная, ощетинившаяся резиновыми дубинками, закрытая касками и металлическими щитами.

Со стороны первой группы доносились возмутительные крики, угрозы. Переговорщики из второй группы призывали митингующих прекратить безпорядки и разойтись. В тоже время выявлялись зачинщики и наиболее активные смутьяны.

Далее события развивались по известному сценарию: плотный строй омоновцев размыкался, и специальные «группы изъятия», состоявшие из пяти-шести бойцов, стремительно «изымали» из рядов протестующих этих самых «заводил», которых препровождали в автобус.

Василию Петровичу эти игры были знакомы и поэтому скучны. Он попытался «разговорить» Васнецова. И, похоже, сразу допустил ошибку, поинтересовавшись, не родственник ли тот известному художнику? Этим вопросом, скорее всего майора доставали всю сознательную жизнь. Возможно, кое-кто из вопрошающих получал по физиономии. Сейчас, конечно, ситуация сложилась иная, перед Васнецовым находился старший по званию, начальник. Поэтому майор, если и вскипел, то удержал пар внутри. Он лишь еще более насупился и отвернулся. Василий Петрович мгновенно осознал промах и сменил тему:

— С каких это пор вам Глоки выдают? — спросил он, протягивая руку к кобуре майора.

— Только командирам, — ответил тот, прикрыв оружие ладонью, — рядовым положен пистолет Макарова, а командирам на выбор: Ярыгина, Стечкина или австрийский Глок.

— Хорошая машинка, — сказал Василий Петрович с видом знатока, — в командировках верно вещь незаменимая?

— Там не оружие спасает, — резко ответил майор, — хотя, конечно, лучше иметь хорошее, чем плохое. Там важнее удача, везение или, вернее сказать, помощь Божия.

— И ты туда же? — вскипел, было, Василий Петрович, но тут же взял себя в руки. — Удача никогда не бывает лишней. Но я помню по своей командировке, что главное — расчет, планирование, ясность поставленной задачи, четкое взаимодействие. В этом и есть удача.

По лицу майора Васнецова скользнула нехорошая улыбка. Быть может, он знал, что все места боевой славы для Василия Петровича Пузынёва ограничились Моздоком, далее которого он не выезжал? Или просто подумал о том, сколько ребят полегло, вопреки всем этим расчетам и планированиям, а ясность задачи, четкость взаимодействий вообще в глаза никто не видел? Своих мыслей он не раскрыл и неожиданно сам сменил тему разговора:

— Простите, товарищ подполковник, — спросил он, — а что у вас тут произошло, если это конечно не военная тайна? Говорят, районный прокурор в бассейне чуть не утонул? Еще что-то про нечистую силу и оккультизм? С ума кто-то сошел?

— Булгакова начитался? — обронил вопрос на вопрос Василий Петрович. — С ума никто не сходил, был нервный срыв у директора овощеконсервного завода Чеснокова, но это чисто на почве хронического алкоголизма. Его буквально на следующий день откачали и он по-прежнему в добром здравии. А прокурор… что греха таить, хватил лишку, головой ударился о скульптуру гимнастки. Но с кем не бывает? Тут еще одно: похоже, коньяк был паленый, вот народ и одурел. Поставщика я уже наказал. Кстати, не желаешь ли посмотреть на бассейн, гимнастку и все прочее? Охотно проведу экскурсию, чтобы отпал вопрос о колдовстве и нечистой силе. Все у нас чисто и прозрачно!

— Ну ладно, — согласился майор, он даже улыбнулся, теперь, похоже, по-хорошему, — ведите в ваши закрома. Я только задачу бойцам поставлю. Пускай в деревне без меня отработают. Считаю, мой зам, капитан Ободов, вполне справится.

— Пускай зам и командует, — согласился Василий Петрович, — только патронов и взрывпакетов не жалеть! Дыма и огня чтоб было много! Иначе не видать вам зачета. Это ясно?

— Так точно! — взял под козырек майор.

Вскоре он ставил перед бойцами вторую задачу по освобождению заложников.

— Легенда такая: группа террористов захватила в заложники мирных граждан. Держат их на краю деревни в заброшенном сарае. Задача: создать два круга оцепления — вокруг деревни и непосредственно вокруг объекта — ответственный лейтенант Спиридонов. Кроме групп оцепления, действуют группы захвата, огневой поддержки, применения спецсредств. Ответственный — капитан Риехакайнен. Сбор информации и переговоры с террористами — старший лейтенант Салмин. Ответственный за операцию — капитан Ободов. При штурме делать все возможное для спасения жизней заложников, разрешается действовать с максимальной жесткостью, применяя все доступные спецсредства. Все. От винта! Жду рапорта о выполнении задачи в шестнадцать ноль-ноль.

Когда бойцы отбыли, Василий Петрович провел майора вглубь участка, показал баню, потом гипсовую спортсменку с веслом, подвел к бассейну, встал на краю и, указывая рукой на покрытое листвой сухое дно, с патетической ноткой в голосе стал рассказывать:

— Вот здесь погибал от хронического алкоголизма Семен Моисеевич Чесноков. Он наполнил емкость шампанским и пообещал гостям опустошить ее в течение вечера. И возможно выполнил бы обещание. Но прибежал неизвестный мужик, какой-то его дальний родственник и попытался подключиться к процессу. Между ними произошел конфликт, в результате чего у Семена Моисеевича и случился приступ. Никакой нечистой силы! Возможно, прокурор сверху коньяка также употребил шампанского из бассейна. Теперь едва ли возможно это выяснить? Как бы там ни было, он попытался применить меры прокурорского воздействия к местному памятнику архитектуры. И немного пострадал. Опять же, заметьте, никакой магии! Жизнь, товарищ майор, штука весьма прозаическая. Скупа на чудеса. С неба ничего тебе не свалится. Если сам не подсуетишься, ничего у тебя не будет.

— Да нет, не могу согласиться, — сказал Васнецов, — часто, особенно в бою, бывают моменты, когда от тебя уже ничего не зависит. Только на Бога и можешь уповать. Капитан Ободов, вы его сейчас видели, в марте 1996 был в оцеплении в селе Самашки. Как раз там, где боевики прорывались. Контузило его взрывом, двинуться не может, а чехи прямо на него идут. Вот-вот подойдут и добьют, или с собой унесут. Шансов никаких. Что от него в такой ситуации зависит? Он и успел только помолиться святителю Николаю, у него всегда икона с собой на груди. И что? Чехи мимо прошли, чуть на голову не наступили, а его не увидели, словно глаза им кто-то закрыл. А вы говорите, чудес не бывает!

— Ну, это просто совпадение. — Василий Петрович воспроизвел в памяти крупную, мешковатую даже, фигуру капитана Ободова и подумал, что такого трудно не заметить.

— Просто повезло человеку, — сказал он. — Подфартило. И ничего более…

Они еще поговорили о войне, в деревне как раз в это время вовсю грохотало. Под канонаду они попили чая на веранде. От коньяка Васнецов наотрез отказался. Прошли к озеру, Васнецов расспрашивал про рыбалку.

— Что-то давно выстрелов неслышно, совсем тихо стало, — спросил вдруг Василий Петрович, — у них что, боезапас исчерпался?

— Да нет, едва ли, — пожал плечами Васнецов и посмотрел на часы, — да и время уже семнадцать минут пятого. А рапорта не было. Что-то не так.

Он занялся рацией, вызывая ответственных за операцию офицеров. Однако никто на связь не выходил.

— Да что там у вас? — он вопросительно взглянул на Пузынёва.

— Это не у нас, у вас — ваши бойцы! — Василий Петрович не заметил, что перешел на «вы». Какие-то нехорошие предчувствия скреблись у него прямо под сердцем. Не иначе, деревня уготовила ему очередной сюрприз? И он может затмить все, что произошло прежде. «Ну не надо! Зачем?», — едва не выкрикнул он. Но одернул себя: совсем не ко времени распускать нюни.

— У вас люди здесь остались? — спросил он у Васнецова.

— Да нет, все там. Поставленная задача требовала максимального участия, — ответил тот.

— Плохо, у меня тоже только один сержант, да и тот на связи. Здесь только проводные телефоны работают, для мобильных сети нет. Придется идти самим.

— Давайте действовать, — заторопился Васнецов, все еще безуспешно терзая рацию.

Марш-бросок до деревни занял совсем немного времени. На околице они ненадолго задержались у заброшенного сарая, где и происходили главные военные события. Сорванные с петель двери, обугленная трава, множество гильз — все это свидетельствовало о ходе выполнения задания. Но ни одного живого или в ином состоянии бойца поблизости не наблюдалось. Никакого тебе оцепления, постов, групп захвата и так далее. Пустота! Тишина стояла мертвая, совсем не свойственная местности, где в данный момент должны были находиться несколько десятков разгоряченных сражением бойцов. Пусть сражение и учебное, но эмоции настоящие?

— Ничего не понимаю? — развел руками майор Васнецов. — Их что, корова языком слизнула? Куда они подевались? Что, в прятки надумали играть? Капитан Ободов, Славик, Риехакайнен, Саня! — закричал он что есть сил.

— Похоже, приехали! — севшим голосом сказал Пузынёв. — Надо разделиться. Вы к церкви, там все осмотрите. А я тут к одному домику подозрительному схожу, проведаю кой-кого. Встречаемся через пятнадцать минут в центре деревни у закрытого магазина. Его легко найти, там вывеска сохранилась.

Быстрым шагом, иногда переходя на бег, он двинулся в сторону дома мутных, как он их про себя называл, старух — Анфисы Сергеевны и Анны Васильевны. На ходу достал из кобуры «Макаров» и заткнул за пояс на животе. Он пытался включить все свои боевые навыки. А вдруг и впрямь внештатная ситуация? Кто его знает? Итак, максимум внимания!

В деревне многое поменялось: поднялись поваленные заборы, распрямились крыши, заиграли свежими красками обновленные фасады изб. На несколько секунд он задержался у нового дома, совсем недавно здесь был заросший бурьяном старый фундамент. Однако быстро они! Чуть далее еще один такой же. Дома выглядели добротно: стены из толстого калиброванного бревна, крыши под металлочерепицей. Устраиваются надолго...

Он приостановился, почувствовав на себе чей-то взгляд. У колодезного сруба, выкрашенного в светло-коричневый цвет, затаилась такой же масти вислоухое лохматое существо в черном ошейнике. Оно смотрело сонными совиными глазами и казалось вполне равнодушным. Отметив сходство собачонки с кем-то из недавно виденных чиновников, Пузынёв двинулся, было, дальше. И тут же был коварно атакован. С истерично-визгливым лаем собака кинулась на него и вцепилась зубами в ботинок. К счастью, штатной милицейской обуви удалось доказать свою профпригодность: жучка лишь безсильно клацнула зубами. И отскочила, заворожено впившись взглядом в поднятую вверх руку Пузынева.

— Сейчас я тебя! – прикрикнул он и сделал вид, что бросает камень.

Жучка взвизгнула и скрылась в кустах за калиткой. Пузынев проводил ее взглядом и вдруг скомандовал себе: «Стоп!» Ему показалось, что во дворе дома у сарая мелькнула тень в спецназовском комбинезоне. Он напрягся, рука потянулась к пистолету.

— Эй, кто там? Стой! — крикнул он и метнулся следом за неизвестным.

Свернув за угол сарая, увидел, как раскачивается подвешенное на торчащем из стены гвозде велосипедное колесо. Значит кто-то только что его задел.

— Стой! — опять выкрикнул он, вытаскивая пистолет и передергивая затвор.

Теперь им двигал азарт погони, он словно превратился в прежнего молодого опера, гоняющегося за мазуриками по подворотням старого города. Спина в зеленом комбинезоне мелькнула в соседнем огороде. Он сходу перескочил через забор, зацепился за яблоневый сук, фуражка улетела в кусты крыжовника. На мгновение он отвлекся от погони, пытаясь запомнить это место. Но в следующий миг врезался в остов старого парника, разметал по сторонам полусгнившие стойки, порвал рукав кителя и уронил на землю пистолет. Поднимая оружие, заметил, что злоумышленник пересекает дорогу. В руках у него было что-то, похожее на ружье.

— Ах ты так, — закричал Пузынёв, — стой, стрелять буду!

Чтобы не показаться болтуном, он действительно выстрелил вверх. Потом в несколько шагов перемахнул дорогу и, проламывая кустарник, попытался отыскать глазами убегающую зеленую цель. Однако неизвестный скрылся. Пузынёв, как мог, прочесал соседний сад, следующий участок дороги, заглянул в окруженную древним фундаментом воронку. Безрезультатно!

— Вот ведь дрянь! — выругался он и осмотрел себя: урон мундиру был нанесен существенный.

Он сплюнул и опять выругался. Куда теперь идти? Только к дому старух, чтоб их нелегкая унесла!

Убрав за пояс пистолет, он кое-как приладил оторванный лоскут на рукаве и, на ходу стряхивая с себя налипшую паутину, зашагал к пряничному домику, до которого оставалось рукой подать.

На украшенной резьбой скамейке у калитки сидел человек в зеленом военном комбинезоне — тот самый, без всяких сомнений. Рядом с ним лежала потерянная фуражка Пузынёва. Это уже переходило все границы! Однако за пистолет Василий Петрович хвататься не стал и даже рта не раскрыл. Потому что загодя еще, от поворота, когда лишь открылась глазам конфетная избушка, узнал этого самого злоумышленника. Фамилии у них, кстати, были очень похожи, а при буквальном рассмотрении — так и вовсе не различались: что у одного, что у другого, что у обоих вместе — Пузынёвы.

— Дед Коля, — прошептал Василий Петрович, — ты чего здесь?

Их разделяло метров сорок, поэтому его вряд ли представлялось возможным услышать. Однако сидящий был непростым стариком, можно сказать — нездешним, поэтому он услышал и ответил:

— А где ж мне быть, паршивец ты этакий? Все бузотёришь, людям гадишь? А отвечать не пора ли? Будешь бит! — Николай Дорофеевич взмахнул палкой, которую Василий Петрович давеча очевидно принял за ружье.

«Ну вот, — растерянно подумал он, — коньяка вроде не пил, — а с башкой опять беда. Нет, мимо псих-диспансера не пройти».

— Да не помогут тебе там, как и мне припарки, — съерничал Николай Дорофеевич. — Ты с кем тут воюешь? В кого палишь? Смотри, потонешь! Ведь учил я тебя: не спросившись броду, не суйся в воду!

С каждым дальнейшим шагом Василий Петрович чувствовал в теле всё большую слабость. И когда нога его подвернулась, он как подкошенный рухнул на желтеющую траву…

В себя пришел, как показалось, практически сразу. Открыв глаза, разглядел кирзовые сапоги и спускающиеся на них армейские зеленые штаны. Значит, дед Коля не галлюцинация, а он сам окончательно свихнулся! Прощай карьера! Здравствуй пенсия по инвалидности! «Нет, не пропал, раз способен шутить», — подумал Василий Петрович. Он резко поднялся на ноги и взглянул в лицо Николаю Дорофеевичу. Таким деда Колю он никогда еще не видел: с приплюснутым носом-пуговкой, маленькими катарактными глазками и клочковатой пегой бородкой.

— Вы кто? — спросил Василий Петрович у незнакомого старика.

— Давно тут сижу, — сказал тот.

Ответ показался Василию Петровичу знакомым и вполне его удовлетворил. Про своего деда он выяснять не стал: в конце концов, это дело его личного умопомрачения и никого другого не касается! Но другой, интересующий его вопрос, перед стариком поставил.

— Где проживающие здесь бабуси? — спросил он, разглядывая красующийся на двери замок.

— Не играй, кошка, с углем, лапу обожжешь! — ответил старец.

— Ну-ну, спасибо, приму к сведению! — пообещал Василий Петрович.

Он подхватил со скамейки фуражку, козырнул старику и пошел к магазину в центре деревни, где его давно уже должен был дожидаться Васнецов. На ходу пытался вспомнить, видел ли этого старика прежде, при обходе жителей деревни? Нет, среди проверенных тогда восьми персонажей этого мухомора точно не было. «Наверное, сховался где-то за печкой? – решил Василий Петрович. – Ведь едва ли он приехал сюда с паломниками или строителями, слишком стар? Быть может, еще кто-то мог укрыться тогда от догляда? Нет, надо быть внимательнее».

На подходе к месту встречи его опять облаяла собака. Василий Петрович, было, приготовился отражать атаку, но лохматая бестия ограничилась лишь угрозами из кустов, так и не соизволив появиться. Васнецов, похоже, выбрал такую же линию поведения: ни у магазина, ни где-либо поблизости обнаружить его не удалось. Василий Петрович  несколько раз его окликнул. Результата это не дало!

На полуобрушенной стене бывшего центра торговли кто-то написал большими красными буквами: «Осторожность — мать премудрости!»

— Да заколебали вы уже советами! — не сдержался Василий Петрович.

Он погулял еще десять минут, потом двинулся в сторону церкви.

Теперь он шел без спешки, подсознательно чувствуя, что все плохое для него уже свершилось и изменить что-либо невозможно. На удивление безлюдная в этот час деревня, невзирая на признаки возрождения, все-таки выглядела достаточно жалко. Куда этим, пусть и поправленным, заборам и крышам до его Пузынёвских владений? Вроде бы и Фонд международный всем заправляет, а ни тебе комфорта, ни красоты, ни удобства? Где заасфальтированные проезды, засыпанные гравием дорожки? Клумбы, скамеечки, газоны, скульптуры? Где теплые чистые клозеты, наконец? Ничего этого нет! Лишь разбитая грузовиками дорога, с непроезжей колеёй. Да что говорить, фонарей на столбах и тех нет. Какое, спрашивается, после этого к ним уважение?

Василий Петрович сознательно отвлекал себя подобными никчемными размышлениями, уклоняясь от змеиного захвата предчувствий будущих неприятностей. И все-таки мысль «что теперь будет?», нет-нет, прорывалась и кузнечным молотом трамбовала мозг…

Клумбы с газончиками все-таки в деревне имелись! Именно на них у стен храма были высажены поздние, еще не увядшие цветы! Все здесь теперь блистало чистотой, какие-либо следы былого строительного безпорядка полностью исчезли.

— Ну-ну, — прокомментировал Василий Петрович, не испытывая от увиденного никаких эмоций.

Его угнетала тишина — здесь, на площади перед храмом, за ее пределами в окрестностях деревни, но особенно за притворенными церковными дверями. Ведь все должны быть именно там! Где еще? «Почему ничего не слышно, никаких звуков? — мучил он себя. — Почему они молчат?»

Дверь конечно заперта! Он ухватился за кованное железное кольцо и потянул на себя. Дверная створка мягко, без всякого скрипа отворилась. В лицо пахнуло прохладой, ускользающим ароматом ладана и еще чего-то непонятного, древнего и таинственного, невзирая на то, что этим стенам было всего-то несколько месяцев отроду. Именно такие ощущения древности сохранила его память от прогулок подле стен Детинца и Кремля. Он миновал полутемный притвор и вошел в храм. Изнутри тот выглядел более просторным, чем снаружи. Интерьеры не отличались богатством. Иконостас был лишь намечен продольными и поперечными балками. У царских врат висели временные бумажные иконы Спасителя и Богородицы, наклеенные на листы фанеры. На стенах — несколько такого же рода икон святых. Перед каждой — красивая цветная лампадка. Подсвечники также были самые немудреные, наполненные сверху песком. Но вся эта скромная, невзыскательная простота дышала силой и торжеством. Быть может от того, что удачно расположенные оконные проемы наверху позволяли свету проникать сюда легко и свободно. Даже отсутствие снаружи солнца не создавало в храме сумеречной обстановки. Здесь было светло, и будто бы даже солнечно.

Василий Петрович никак не ожидал от себя подобного эмоционального всплеска. Еще запеть не хватало!

— Есть кто живой? — громко спросил он.

Отозвалось лишь эхо, молодое и звонкое, как голос у Анфисы Сергеевны, старушки из пряничного домика. Увы, здесь, кажется, можно было бы болтаться без всякого результата целую вечность. Спокойно, тихо и пусто! Будто и не пропало безследно в этом самом месте более шести десятков матерых мужиков, способных зараз усмирить тысячу вооруженных негодяев. Мистика! Но более всего непонятным и странным для Василия Петровича стало исчезновение майора Васнецова. Ведь именно с ним начинал он поиски, и майор был полон желания их благополучно завершить. Его-то под какую корягу затащило?

Василий Петрович взглянул на часы: стрелки подкатывали к девятнадцати ноль-ноль. Он решил возвращаться к себе и связаться с Управлением. Завидев его, сержант выскочил из сторожки, и побежал навстречу, на ходу докладывая, что дважды лично звонил начальник ГУВД.

Известие это отозвалось в голове похоронным маршем. Откуда узнали? Кто успел донести? Думая об этом, он выстраивал в голове предстоящий разговор, пытаясь как-либо умалить его абсурдность. Он внутренне собрался, скомандовал себе «смирно», затем «вольно» и набрал номер. То, что он услышал, повергло его в шок. Дежурный, ничего не объясняя, сразу соединил его с полковником Смирновым.

— Игорь Игоревич, тут такая штука случилась, — начал Пузынёв, пытаясь взять инициативу в свои руки, но его бесцеремонно оборвали.

— Молчать, — заорал начальник, — вы что там, оговели… — далее последовал ряд изощренных выражений. Причем все последние слова Василий Петрович отлично понял, а вот что значило это самое «оговели», уразуметь не мог.

Чуть позже все разъяснил дежурный. Оказывается, на центральный пульт в восемнадцать ноль-ноль поступило следующее сообщение: «Бойцы ОМОНа говеют, завтра приступят к Тайнам. Просим не искать и не волноваться» Такая же информация поступила и во все городские газеты.

Василий Петрович внутренне просел, как сгнивший трухлявый пень. Да уж! С минуты на минуту тут будет опергруппа ФСБ, служба собственной безопасности, прокуратура и начальники всех мастей. И журналисты, конечно же. «А не застрелиться ли мне?» — подумал он. Но тут же эту затею отложил. «Прямых стрелок на меня нет? Нет!» — успокоил он себя. Ну, попросил начальника переместить сюда учения, и что? К дальнейшему-то, какое он имеет касание? Да он и сам до сих пор не знает, что произошло. Однако груз некоей вины, разрушая все его оправдательные конструкции, безжалостно давил на сердце. «Ну ладно, выговор! Не снимут же? Да и за что?»

Начали подъезжать автомобили. Появились люди в штатском. Они увели куда-то сержанта, на ворота поставили свою охрану. Когда Василия Петровича первый раз допрашивали, он видел, как разворачивают рядом с его бассейном спутниковую антенну. Потом пришли люди в погонах. С ним беседовал начальник ГУВД, заместитель областного прокурора, кто-то еще, не представившийся, но выглядевший очень серьезно. Всем он рассказывал одну и ту же историю, раскрывающую ход минувших событий и на девяносто девять процентов соответствующую истине. Один процент заключал в себе его личные мотивы. Всего один процент. Но если бы не он — ничего бы вообще не произошло! Ладно, успокаивал себя Василий Петрович, как бы там ни было, сформулировать и обосновать степень его участия в событиях все равно никому не удастся.

Журналистов в зону оцепления не пускали, однако те каким-то образом прорывались. Один даже пытался напрямую задавать ему вопросы. Василий Петрович отмахнулся, а нахального журналиста выпроводили прочь. На следующее утро появились те самые газетенки, с «жареными» материалами, которые и лежали теперь, спустя неделю, на его столе. Бумага, как говорится, все стерпит. В том числе и этот поток бреда, объединяющий в единое целое и недавние происшествия в Хэллоуин, и исчезновение городского ОМОН и, вообще, само наличие его владений здесь на озере. Все якобы было связано в единую цепочку некоей новой диаволиады. Какой бред! Воистину, бумага все стерпит. А он? Каково ему после ушата грязи? Да какого там ушата? Бочки! А выговор и угроза снятия с должности? О, как хотелось ему узнать, кто же является автором сценария всех этих невероятных событий. Узнать и поквитаться!

Ему пришлось вытерпеть несколько неприятных бесед. К исходу вечера его оставили в покое. Это было неплохо. Но и нехорошо: ему, подполковнику, одному из руководителей городской милиции, даже не предложили поучаствовать в работе оперативного штаба. «Пусть, — решил он, — плюнуть и растереть». Про него забыли, зато деревню и окрестности озера перерыли сверху донизу. Поиски не прекращались до утра. Привлекли даже спецназ ГУИНа, уж не говоря о СОБРе. Кроме давешнего старика с носом пуговкой в деревне вообще никого не обнаружили. Бедного катарактного деда, как верблюда, водили туда-сюда по окрестной территории, снимали на видео, задавали вопросы. Можно было предположить, что он им отвечал. Привет от Сухова, Абдуллы и Гюльчатай! Нет, всегда можно найти лазейку и выскользнуть из петли самой безысходной ситуации. Иногда для этого достаточно просто улыбнуться. Это Василий Петрович и сделал — стало легче.

Однако толком заснуть ему этой ночью не удалось. По дому бродили какие-то личности. Некий «первый» через короткие промежутки времени требовал от «третьего» и «четвертого» «включить голову», «поднажать» и грозил «вынести напрочь мозги». Дважды рядом приземлялся и взлетал вертолет; периодически слышались выстрелы, а один раз даже где-то рвануло...

* * *

И прежде бывало подобное,

бывало еще ужаснее, и Государство не разрушалось.

Карамзин Н.М.

Ранним утром морозец хозяином гулял по окрестностям, студил усталые лица поисковиков и замораживал дыхание в их устах. Хорошо заметные в свете прожекторов облачка пара цеплялись за козырьки фуражек, окутывали мелькающие тут и там сферы «Алтынов».[1]

Василий Петрович, пытаясь не обращать внимания на ломоту в висках, заварил на кухне кофе и пошел с кофейником на веранду. Там, уронив голову на стол, дремал кто-то в штатском, заслышав шаги, поднял голову. Пузынёв поздоровался. Этого следователя ФСБ наглядно он знал давно, хотя лично знаком не был.

— Как там поиски? — поинтересовался он.

Тот неопределенно пожал плечами. Что ж, тихарь, он и есть тихарь.

Через пятнадцать минут Василий Петрович вышел наружу и узнал все новости от своих сотрудников из УВД. Вернее, об отсутствие новостей. Если не считать, отчета экспертов. Те, проанализировав поступившее на пульт дежурного ГУВД сообщение, сделали вывод, что исчезновение бойцов ОМОН связано с около религиозной деятельностью. Были тщательно исследованы выражения «говеют» и «приступят к Тайнам». Здесь прослеживалась явная связь с обрядами и таинствами Православной Церкви. В епархиальное управление было отправлено обращение с предложением сформировать совместную комиссию. Чтобы выработать меры реагирования, архиерей созвал экстренное совещание благочинных, назначив его на пятнадцать ноль-ноль. Однако до этого времени надо было еще дожить…

Около полудня стлало значительно теплее. Из города приехал сын Юрик. Как он пробрался к дому, Василий Петрович выяснять не стал — упражнений для головы и так хватало. Но без хитрости явно не обошлось, дорога была заблокирована постами, всю территорию контролировали патрули.

— Что тут у вас, пап? — в глазах Юрика прыгали безпокойные зайчики. — В городе слухи бродят, дескать, пришельцы захватили омоновцев. Или террористы? Что все-таки случилось?

— Юра, веришь? — сам не больше твоего знаю. — Василий Петрович нервно хрустнул пальцами. — Пропали люди. Куда? Выяснить пока не удается, невзирая на все предпринимаемые усилия. Вот и всё.

Всё? А всё ли? У него возникло неожиданное побуждение проявить большую откровенность и рассказать сыну о своем тайном плане: о том, как убеждал он руководство ГУВД в целесообразности переноса учений ОМОН в Большие Росы, как корректировал боевую задачу, чтобы побольше насолить обитателям деревни. Он даже начал говорить.

— Ты знаешь, сынок, — сказал он, — хочу тебе признаться…

— Пап, смотри, — Юрик, перебив отца, указал рукой на дорогу, — технику строительную везут. Что бы это значило?

— Хотел бы я знать, — Василий Петрович, приставив ладонь козырьком ко лбу, рассматривал медленно ползущую через поле автоколонну. Впереди ехал автокран, за ним тяжелые тягачи тащили платформы, на которых стояли экскаватор и бульдозер.

«Неужели деревню будут сносить? — сердце у Василия Петровича застучало быстрее, — неужели победа? Вот так сразу все и закончится?»

— Они что, обалдели? — Юрик, наверное, подумавший о том же, в сердцах сплюнул. — Люди строили, а они ломать будут?

— Что ломать? — переспросил Василий Петрович.

— Не знаю, храм, дома? Какая разница, все равно нельзя.

— А вот это, сын, не наше дело. Нам-то вообще, какая разница, будут там что-то ломать или нет?

— Большая! — Юрик взглянул отцу в глаза и еще раз добавил: — Большая!

— Пойдем, чаем тебя напою, — Василий Петрович положил руку сыну на плечо, — мать-то следом за тобой, надеюсь, из больницы не убежит? А то еще и с ней нянчиться придется.

— Можно подумать, ты со мной нянчишься! Ладно, пойдем.

На веранде «окопались» члены оперативного штаба. На столе были разложены карты, стоял монитор, над которым как раз склонилось несколько голов. Давешний следователь ФСБ недовольно взглянул на них, но ничего не сказал.

— На кухне посидим, — сказал Василий Петрович.

Заваривая чай, он рассказывал сыну, как бравые омоновцы пресекали массовые безпорядки рядом с забором их участка, как потом не менее браво использовали боезапас на околице деревни, освобождая заложников. И про неожиданную тишину, и про погоню в Больших Росах, и про исчезновение майора Васнецова. Сын слушал внимательно, молча кивал и вдруг спросил:

— Что-то ты мне, пап, не договариваешь. Есть такое дело?

— Пей чай, остынет, — сердито одернул его Василий Петрович — желание пооткровенничать у него уже напрочь пропало.

— До деревни прогуляемся? Не слабо? — предложил сын.

— Прогуляемся, — Василий Петрович, допив чай, отодвинул кружку, — почему бы нет?

Когда они добрались до центра деревни, было около двух часов пополудни. Василий Петрович с самого утра опять облачился в милицейский мундир, так что по дороге их никто не останавливал. По дворам и палисадникам, меж старых сараев и заборов бродили дозиметристы, саперы с миноискателями и еще невесть какие люди, одетые и «по форме», и «по гражданке». Напротив магазина у разрушенного отделения связи работал экскаватор. Котлован под его ковшом достигал уже изрядных размеров.

Юрка отправился прояснить смысл этих грандиозных раскопок.

— Тоже мне, искатели Геркуланума и Помпеи, — ворчал он, — свихнулись совсем, туннель в Эстонию хотят прорыть? Ну-ну!

А Василий Петрович задержался у стены магазина. Умное изречение на счет того, что «осторожность — мать премудрости», оставалось на месте, только кто-то его попытался дополнить, приписав рядом углем еще несколько не употребляемых в приличном обществе слов. Что ж, люди зря времени не теряют. «А ведь прав дед Коля, — Василий Петрович перебирал глазами красные буквы, — какого рожна я во все это ввязался? Сидел бы себе тихо у озера, ловил бы рыбку». Тут он поймал себя на мысли, что думает о встрече с Николаем Дорофеевичем как о чем-то, действительно имевшим место быть. Да что это с ним? Он встряхнулся, пытаясь избавиться от наваждения. Так и свихнуться недолго!

Чуть ранее всех этих его размышлений, в тот момент, когда они с сыном только что достигли деревенской площади, в природе произошли некоторые изменения. Прекратился порывистый ветер, стало заметно светлее, а воздух потеплел. Уже подзабытое солнце раздвинуло свинцовую вату облаков и с материнской заботой взглянуло на землю. Мир внизу расширил грудь и расправил плечи, еще бы чуть-чуть, и он запел. Возможно, это была бы песнь весны? Или сразу лета? Жаль, никому не довелось подумать над этим. Потому что слишком коротки были эти мгновения милости природы. И слишком важные события пришли к ним на смену…

Василий Петрович все еще перечитывал краснобуквенное изречение, как вдруг сильный порыв ветра заставил деревню вздрогнуть, будто кто-то большой резко выдохнул воздух, так что избы и сараи, словно картонные домики на столе, заколебались и сдвинулись с места, деревья же сбросили с себя последние остатки листвы. Со стороны озера донесся стон, похожий на отдаленный гудок парохода, а солнце выплеснуло на землю ушат особенно яркого света. На миг Василий Петрович как будто ослеп… Но в следующую секунду зрение вернулось, и он увидел Васнецова. Его фигура сначала обрисовалась в просвете меж двух ближайших сараев, затем скрылась за ржавеющей тракторной тележкой и опять появилась уже совсем близко от него. Майор, приветствуя, помахал ему рукой.

— А вот и тень отца Гамлета, — удивляясь собственным словам, сказал Василий Петрович и махнул ответно.

Может быть, юмор действительно — последнее прибежище милиционера? По крайней мере, Василию Петровичу склонность к юмору в последнее время сильно помогала жить.

— Ну и как на том свете? — спросил он у Васнецова.

— Шутки у вас, — тот перекрестился и обвел взглядом площадь. — Что тут происходит? Откуда техника, спецназ, саперы?

— Хороший вопрос, — Василий Петрович опять собрался сказать что-нибудь смешное, но увидев собирающихся на площади пропавших омоновцев, спросил:

— Где вы были столько времени? Вас же мертвые только не ищут?

— Зачем искать? — удивился Васнецов. — Два-три часа постояли в церкви.

— Два-три часа? — воскликнул Пузынёв. — А сутки не хочешь?

В этот момент к ним приблизились несколько вооруженных людей в черных комбинезонах и штурмовых шлемах. Старший приказал Васнецову следовать за ними…

Дальнейшие события походили на дурную комедию. Черные комбинезоны попытались блокировать омоновцев тем же приемом, который последние использовали на учениях. Но тут на площади объявились исчезнувшие обитатели деревни, включая настоятеля храма отца Николая. Все произошло совершенно неожиданно, по крайней мере, Василий Петрович не сумел бы отделить момент, когда гражданских еще не было, от момента их появления. Просто стало вдруг очень шумно и суетно. Василий Петрович рассматривал знакомые и незнакомые лица, заметил своего тезку опера Увина, священника и нескольких монахинь рядом с ним. Две неразлучные старушки, Анфиса Сергеевна и Анна Васильевна, о чем-то оживленно разговаривали с огромного роста дедом. Василий Петрович не мог отвести глаз от этого гиганта. «Рост примерно два десять — два пятнадцать», — прикинул он. А борода? У этого состарившего баскетболиста к нижним горизонтам тела обрушивалась водопадом Виктория удивительная разноцветная борода: в большинстве своем седая, но отчасти серая, черная и даже зеленая. О такой вполне можно было бы спеть вместе с незабвенным Михаилом Васильевичем:

О прикраса золотая,

О прикраса даровая,

Мать дородства и умов,

Мать достатков и чинов,

Корень действий невозможных,

О завеса мнений ложных!

Чем могу тебя почтить,

Чем заслуги заплатить? [2]

На великана сразу обратили внимание черные комбинезоны и попытались выдернуть его из толпы. Седобородый исполин широко раскинул руки, сгреб в объятия сразу трех спецназовцев и аккуратно перенес их на край площади. При этом громогласно им внушал:

— Сектанты вербуют в свои ряды ничего не подозревающие семейные пары. Духовное здоровье нации под угрозой. Сплотите свои ряды против врагов веры! Анафема нечестивцам!

— Анафема! — пронесся по площади дружный глас.

Причем, как заметил Василий Петрович, омоновцы тоже кричали. Но особенно его удивил сын Юрик, широко разевающий рот и потрясающий в воздухе руками. Неужели и он за анафему? Но откуда этот-то знает про сектантов? Юра, между тем, оказался рядом со старушками из сказочного домика, склонился к ним и слушал их щебетанье. «А вот это надо прекращать!», — подумал Василий Петрович и решительно двинулся в сторону сына. Однако ситуация опять изменилась. На площади появился начальник ГУВД полковник Смирнов в — как принято это говорить — сопровождении группы товарищей.

— Где подполковник Кривенко? — Смирнов раздраженно оглядывался вокруг себя, заметив Василия Петровича, крикнул и ему: — И ты, Пузынёв, подойди.

— Что у вас тут творится? Вы кем себя возомнили? Я вам укажу место! — вбивал Смирнов слова-гвозди в вытянувшегося по струнке зама начальника оперативного штаба Кривенко, — Что это за колонна бронетехники, которую мы обогнали? Кто распорядился?

— Это решение штаба военного округа, — отрапортовал подполковник. — Штурмовой батальон.

— Зачем он тут нужен? Срочно свяжись со штабом, пусть дают отбой. И кто мне, в конце концов, даст вразумительно объяснение? Может ты, Пузынёв?

— Товарищ полковник, — Василий Петрович выступил на полшага вперед, — как мне стало известно, пропавшая рота ОМОНа все это время находилась в храме на службе. Хотя я вчера туда заходил и никого там не видел.

— Он не видел! — заорал Смирнов, жилы на шее у него вздулись, лицо угрожающе налилось кровью. — А ты, Кривенко, видел?

— Никак нет! — доложил тот.

— Да вы что, с ума посходили? — начальник УВД сделал такое движение руками, словно разрывал на части портянку. — Где представитель епархии? Этот, как его? Благочинный Ухов?

К полковнику подошел, скорее всего, прибывший вместе с ним моложавый священник.

— Это… — начальник ГУВД замялся, не зная как к тому обратиться.

— Протоиерей Владислав, — подсказал священник.

— Будьте любезны, протоиерей, выясните тут у своих насчет службы и почему не могли найти моих бойцов?

— Да уж спрашивал у батюшки, тот уверяет, что просто служил и не следил за тем, кто был, и кого не было. Сейчас вот спросим у старосты.

— А я здесь! — звонко, как пионерский горн, «сыграла зарю» Анфиса Сергеевна. — Всё правильно батюшки говорят, милиционеры всё время были с нами в храме, сначала всенощную служили, после проповедь слушали, исповедь началась, каждый солдатик подошел к аналою. Потом литургию служили, все причащались Святых Таин, опять слушали проповедь. А теперь бы хорошо и на трапезу пойти…

— На трапезу успеете! — резко обрезал Смирнов. — Объясните, почему никто не видел сотрудников милиции? Где они все это время находились?

— Я же говорю, в нашем храме! — всплеснула руками Анфиса Сергеевна.

— Ты сведи их в храм, Анфисушка, да и покажи всё, — подсказала Анна Васильевна.

— И то правда, бабуля. Пойдемте-ка в храм! — Анфиса Сергеевна развернулась и, увлекая за собой людей, зашагала к церкви.

Смирнов со свитой был вынужден проследовать в общем потоке. Василий Петрович, не отставая, шел чуть поодаль от руководства.

— Ну как тебе происходящее? Триллер! — шепнул ему Юрик, на мгновение оказавшийся рядом, и тут же скрылся за исполинской фигурой деда-баскетболиста.

За руку Василия Петровича тронул тезка Увин.

— Смотри, — он указал рукой на маячившую впереди спину великана, — это дед Макар. По матери он русский, а по отцу литовец, Ляугминас. Три дня назад приехал из Каунаса, чтобы строить здесь храм. Припоздал, конечно, но дело не в том, дело в намерении. Ты вот местный, коренной русский, а храм пытаешься закрыть, разрушить. Не странно ли это?

— С чего ты взял, что я собираюсь что-то рушить? — Василий Петрович изобразил на лице удивление. — И закрывать что-либо у меня нет полномочий. Так что вздор ты несешь, тезка. Лечись!

— Да не вздор, — грустно улыбнулся Увин, — ведь шила в мешке не утаишь. Ладно, я тебе притчу хочу рассказать. Вчера от деда Макара услышал. Чего-то хочется мне поделиться. Притча такая. Жил в Каунасе один ростовщик — ни жены, ни детей не имел. Жадный человек, из должников соки выжимал. Много уж денег скопил. Но что от них проку, если ты ни пьяница, ни мот? Решил он приобрести какое-то настоящее сокровище, чтобы лишь у него такое было. Обратился к одному из своих должников, человеку пронырливому и во многом сведущему. Говорит ему, мол, достанешь мне уникальную драгоценность, прощу тебе долг. Тот, по-прошествии времени, предлагает ему купить безценное сокровище — картину старого мастера, известную мировую жемчужину. Такую, прежде чем купить, надо похитить. Но разве испугаешь этим ростовщика? За его душой чего только нет? Словно похотью распалился ростовщик: куплю, кричит, никаких денег не пожалею! Купил. И с той поры каждую ночь любовался этим перлом мирового художества. «Из всего человечества ты выбрала меня, — умилялся он, — и мне одному принадлежишь!»

Прошло много лет. Однажды к нему пришел посыльный из больницы и сообщил, что некий умирающий призывает его явиться к своему одру. И кого же увидел там ростовщик? Своего бывшего пронырливого должника. Со слезами тот каялся, что с картиной совершил подлог. Что никакой это ни шедевр, а просто очень хорошая копия. Просил прощения, чтобы спокойно ему умереть. Ничего не ответил ростовщик, выбежал прочь, терзая себя за волосы. Нет, ни денег жаль было ему, а того, что столько лет с восхищением поклонялся он никчемной вещи. Тут хватил его удар и, обездвиженный, упал он на землю. Его положили в соседнюю с его должником палату, и земную юдоль оставили они почти одновременно. Только должника на кладбище провожали родные, а его — лишь гробовщик и могильщики…

— Ну и зачем мне все это знать? — усмехнулся Василий Петрович. — Я денег в рост не даю и ценности похищенные не скупаю.

— Это ж притча, буквально ее понимать не надо. Знаешь, почему для многих вера в Бога вещь недоступная? Потому что ложь обратилась для них в плоть и кровь, сделала истину несовместимой с ними. Потому что они верят в ложь и покланяются ей. Увы, ложь для многих стала страшной болезнью, поставившей нынешний мир на грань катастрофы! А каково будет однажды узнать, что ты всю свою жизнь поклонялся лжи, обыкновенному вранью?

— Да отстань ты от меня, — отмахнулся Василий Петрович, — возвращайся к себе и в своем отделе проповедуй!

— Я как раз хотел сказать, завтра уезжаю в Питер, надо комиссию проходить. Но сюда еще вернусь. И знай, приход этот в обиду не дам!

— Ну и хорошо, только тут и без тебя защитников полно, — Василий Петрович обвел рукой движущуюся толпу, с обильным вкраплением омоновских коротко стриженных голов.

— Пусть так, — согласился Увин, — но я тебя предупредил…

У храма их встретил колокольный звон. Верующие запели молитву:

— Правило веры и образ кротости, воздержания учителя яви тя стаду твоему яже вещей истина: сего ради стяжал еси смирением высокая, нищетою богатая. Отче священноначальниче Николае, моли Христа Бога спастися душам нашым.

И опять Василию Петровичу показалось, что он слышит голоса омоновцев. У входа Анфиса Сергеевна поджидала полковника Смирнова. Когда тот подошел, пригласила его внутрь. Пузынёву удалось протиснуться следом. Все они остановились в притворе перед двумя закрытыми дверьми. Василий Петрович только теперь обратил на это внимание. Накануне, когда заходил в храм, никакого второго входа он не заметил.

— Вот перед вам две двери, — сказал Анфиса Сергеевна, — правая ведет собственно в храм, а левая в кладовую. Я полагаю, что случилось следующее… Макарий, помоги, — обратилась она к великану. Тот подхватил прислоненный к стене лист ДСП и закрыл им один из входов.

— Вот теперь перед вами осталась одна дверь и ведет она в подсобное помещение, — продолжала Анфиса Сергеевна, — кто-то вчера, наверное, сдвинул с места эту фанеру и забрикадировал вход в церковь. А ваши люди искали вот в той комнате, — она указала рукой на кладовую.

— Что за бред? — все еще красный лицом Смирнов резко потянул на себя дверную ручку. — Что здесь вообще такое? Я же сам читал рапорт про поиски в помещение церкви, про иконы на бумаге и прочее.

Пузынёв вслед за начальником вошел в кладовую, представлявшую собой просторную чистую комнату. Вдоль ее стен от пола до потолка поднимались стеллажи с полками, заставленными картонными коробками, упаковками свечей, ящиками с «Кагором». На узком участке стены, свободном от полок, висели портреты президента Ельцина и премьера Черномырдина.

— Ну вот, — Анфиса Сергеевна указала на них рукой, — люди нецерковные вполне могли принять эти фотокарточки за иконы. Прости меня, Господи, — она перекрестилась и добавила:

— Надо в церковь почаще ходить, чтобы таких конфузов не было.

У полковника отвисла челюсть, он переводил взгляд потемневших от гнева глаз с церковной старосты, на Пузынёва, потом на Кривенко.

— Ты что, подполковник, — тыча в него похожим на сардельку пальцем, закричал Смирнов, — целые сутки искал пропавшее подразделение МВД в этой кладовке? У тебя же было двести человек под ружьем? Вместо того, чтобы отодвинуть в сторону лист ДСП, ты котлованы в деревне рыл? Просто отодвинуть ДСП! А ты штурмовые батальоны вызывал? Ты заешь, в какую это копеечку вылилось государству? Да я же на тебя всё это повешу!

— Позвольте объяснить, товарищ полковник, — пытался робко оправдываться Кривенко…

— Не позволю! — еще громче орал Смирнов.

— Игорь Игоревич, — вмешался благочинный Ухов, — я думаю не надо перегибать палку, люди действительно в храме не бывали, что такое иконостас, паникадило, аналой — ведать не ведают, вот кладовую со святыней и спутали. Какой с них спрос? Мы же из епархии высылали вам предложение наладить для сотрудников и их родных работу воскресной школы? Высылали! Ответа так и нет. Так что не надо репрессий. Иначе Владыка доложит вашему министру.

— Да не будет репрессий! — махнул рукой Смирнов. — И школу вашу давайте, организуйте, приказ я подпишу. А вы мне завтра рапорта на стол, — он пронзил взглядом Кривенко и Пузынёва. — Все равно так просто вам это с рук не сойдет. Выговор, как минимум!

«Я-то тут причем? — с раздражением подумал Василий Петрович. — Я ведь и членом оперативного штаба не был? Что за жлобство?» Когда руководство удалилось, он посмотрел на наряженную, как солистка филармонии, Анфису Сергеевну и подумал, что лукавая старуха опять всех провела. Как пить дать! Не могли матерые оперативники не обшарить тут каждый сантиметр площади. Какая кладовка? Какой там, к фигам, лист ДСП? Но где же тогда все это время находился ОМОН? Загадка! Василий Петрович тут же дал себе слово расспросить обо всем у Васнецова и его офицеров. Не успокаиваться же враньем старухи?

Он и теперь, в последних числах ноября, уже выслушав подробные рассказы омоновцев и имея за душой обещанный от начальства выговор, думал точно так же. Во всем виноваты старухи. Во всех его бедах!

* * *

Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу нам;

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя храни!

Гимн Российской Империи,

1833 —1917 гг..

Выцепить для беседы Васнецова удалось лишь на следующий день. Василий Петрович специально приехал на базу ОМОН. Васнецов выглядел крайне усталым, но визит Пузынёва воспринял нормально, очевидно считая подполковника единомышленником, как и своих сослуживцев по отряду. Ну да, они, что называется, вместе открыли сезон приключений. Василий Петрович как раз на это и рассчитывал.

— Задергали совсем, — тяжело вздохнул Васнецов, — всю ночь допрашивали.

— И как? — спросил Пузынёв.

— Что как? Если бы со мной одним произошло, то едва бы вывернулся. А тут целый отряд. Всем вместе легче отбрехаться.

— А что на самом-то деле было?

— Да то и было, что говорим, только с некоторыми нюансами. Но о них лучше и не думать, запутаешься совсем.

— Это почему так? — Василий Петрович внимательно смотрел на майора, пытаясь понять, лукавит тот или нет?

— Потому что, как только пытаешься все разложить по полочкам, тут же попадаешь в непонятку. И сам себе говоришь: не может быть!

Нет, похоже, майор был искренним, Василий Петрович чувствовал это нюхом оперативника.

— Ты внятно расскажи, — попросил он.

— Да что я? Я-то угодил во все это позже. Вы сами послали меня в церковь: мол, проверь там все. Помните? Я и двинулся. Обошел церковь вокруг: никого. Зашел внутрь. А там все наши и вообще полно народу. В храме я и находился до конца. Как вышел, сразу оказался на площади рядом с вами. Только со временем что-то не то было. Мне показалось, что я на службе несколько часов простоял, а прошло почти сутки. Ну а вообще, всю картину в целом могу обрисовать со слов Славы Ободова, Сани Рихака и других мужиков.

— Так давай, не томи, — поторопил майора Василий Петрович, — с чего все началось?

— Началось все с выполнения поставленной задачи. Отработали хорошо, без внештатных ситуаций. Сели перекурить. Рихак беседовал с бойцами, Славик Ободов чистит автомат. Тут подошли две старушки, почему-то одетые, как сестры милосердия — те, дореволюционные. Выглядели они, без всяких преувеличений, необычно…

Удивительное дело, но то ли Васнецов был гениальным рассказчиком, то ли сам Василий Петрович впал в какое-то особенное душевное состояние, но он вдруг начал видеть пересказываемые события как бы глазами очевидца. Перед его взором возникали реальные картины, и он, подполковник Пузынёв, становился их участником…

А старушки из пряничного домика (именно они, и никто другой!) выглядели и впрямь необыкновенно. На них были длинные, до пят, коричневые платья с белыми накрахмаленными обшлагами и белые фартуки с нашитыми красными крестами на груди, поверх — светлые плащи-накидки, на головах — ярко-белые, тоже накрахмаленные чепчики. Эта униформа придавала им какой-то особенно торжественный, совершенно нездешний вид. Капитан Ободов подумал, что где-то недалеко снимается кино и это без сомнения актрисы.

Одна из женщин по-детски звонким голосом спросила:

— А что это у вас за оружие, господин офицер? Не винтовка ли Мосина?

— Ну что вы, — улыбнулся капитан, — откуда у нас такая древность? Это автомат Калашникова АК-74М с тактической рукояткой и колиматорным прицелом на планке пикатини.

— Анна Васильевна, вы что-нибудь поняли? — спросила звонкоголосая старушка свою спутницу.

— Нет, милая Анфиса Сергеевна, — ответила та, голос ее изобиловал усталыми хрипловатыми нотками, — последний раз я держала в руках оружие примерно в 1902 году. Это было в Красном Селе, я тебе рассказывала, Анфисушка. Некий прапорщик Вакильев… Нет! Это точно был штабс-капитан Малюнов. Сережа. Голубоглазый блондин, красавец! Представьте себе, он учил меня стрелять как раз из трехлинейной винтовки Мосина! Я ничего не путаю, так она называлась? — старушка вопросительно взглянула на Ободова.

— Нет, вы ничего не перепутали, — ответил капитан, — у меня как раз билет был на экзамене с таким вопросом. Вот, пожалуйста: винтовка Мосина, трёхлинейка, калибр 7,62-мм, принята на вооружение Российской Императорской армии в 1891 году; активно использовалась в период с 1891 по конец Великой Отечественной войны; название оружия происходит от калибра ствола винтовки, который равен трём русским линиям или трем десятым дюйма, а это и есть 7,62-мм; на основе это винтовки был создан целый ряд образцов спортивного и охотничьего оружия.

— У вас отличная память, господин штабс-капитан, — с улыбкой сказала Анна Васильевна, — Я правильно разбираюсь в современных воинских званиях?

— Тут вы опять не ошиблись, — капитан Ободов тоже широко улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы. — А вот насчет 1902 года была явная оговорка.

— А вот и не было! — звонким девичьим голосом воскликнула Анфиса Сергеевна. — Все так думают и все ошибаются! Бабушка, если потребуется, расскажет вам и о 1892 и о 1882 годах, а если поднапряжет память, то и о 1872.

Среди окруживших их бойцов прокатился смешок.

— Отставить! — скомандовал Ободов. — Вы что, в кино снимаетесь? — спросил он у старушек. — У вас такие роли по фильму?

— У нас, господин офицер, по жизни такие роли, — вздохнула Анфиса Сергеевна, — в кино мы никогда не снимались. А если у вас сомнения насчет возраста моей бабушки, то могу принести паспорт. Там есть дата рождения — 17 сентября 1866 года.

— Бывает же такое? — удивленно пожал плечами капитан Ободов. — Нет, вы слышали?

— Ну и что? — ответил за всех капитан Риехакайнен, блондин с хрупкой фигурой подростка. — Я читал, на острове Окинава в Японии живет мужик, ему 115 лет.

— А Анне Васильевне выходит… — Ободов наморщил лоб, — сто тридцать один годок. Так что японец твой и рядом не стоит.

— А я слышал, что во Франции живет тетка, — крикнул кто-то из омоновцев, — 1875 года рождения.

— Увы, — тихо вздохнула Анна Васильевна, — уже не живет, три с половиной месяца назад, 4 августа Жа́нна Луи́за Кальма́н отошла в мир иной. Да помилует Господь ее душу.

— Вот тебе и Юрьев день, — развел руками Риехакайнен и притворно вытер слезу, — а кто вам, бабушка, сообщил эту прискорбную весть? Не посол ли Франции в России?

— Сань, зачем ты так? — Ободов хлопнул товарища по плечу. — Издержки воспитания, простите, — он с виноватым видом улыбнулся старушкам.

— Полноте, это пустяки, — охотно приняла извинения Анна Васильевна, — последние лет семьдесят в посольстве Французской Республики я не бывала и послам меня никто не представлял. А о кончине Жа́нны Кальма́н сообщила мне она сама. Мы, долгожители, следим друг за другом, и по возможности о смерти своей коллег оповещаем.

Капитан Риехакайнен взглянул на Ободова и постучал пальцем по виску.

— А вы знаете, господин Александр… — Анна Васильевна на секунду задумалась, будто что-то вспоминая, и тут же продолжила: — у вашего прадедушки по материнской линии Эйно в 1919 году еще не было фамилии? Он был сапожником и жил рядом с озером Лаппала. А 1920 ему пришлось выбирать себе фамилию для участия в выборах, закон такой вышел в Финляндии, что всем отныне следует иметь фамилии. И он стал Эйно Лаппалайнен. А прожил он, между прочим, восемьдесят семь лет. А другой ваш прадед…

— Откуда вам это известно? — капитан Риехакайнен вытаращил на старушку глаза, изо рта его вытекла струйка слюны, и он механически растер ее по подбородку. — Про дедушку Эйно мы сами совсем недавно узнали, к нам родственники из Финляндии приезжали. Но вы-то откуда знаете?

— Долго объяснять, — Анна Васильевна взмахнула миниатюрной ручкой. — А я люблю общаться с военными, как правило, это серьезные люди, готовые к героическим поступкам. А мундиры? Как они вызывающе красивы! Никогда не забуду те самые маневры в Красном селе. Вы можете себе представить, господа? Высшие военные чины приветствуют государя Николая II. Адъютанты представляют рапорты. Где-то там, среди блистающих злотыми погонами мундиров, mon cher ami,[3] штабс-капитан Малюнов. Над водой — дымовая завеса. Крики «Ура!» Проход оркестра и пехоты перед императором. Марш полка «Синих кирасир», Кавалергардского полка, Лейб-гвардии гусарского полка, прохождение собственного Его Императорского Величества Конвоя! Наконец — господа юнкера Николаевского училища. Прекрасные, благородные лица! О, как же я заблуждалась тогда! Comment lourd mes erreurs![4]

— Бабушка, — воскликнула Анфиса Сергеевна, — ты давно за все заплатила, рассчиталась по всем долгам.

— Господи, как же хороша была Россия! — Анна Васильевна поднялась на персты и протянула руки к небу. — Как хотелось за неё умереть! Многие из тех, кто проходил тогда пред ликом Государя, вскоре обрели это счастье. На Янзелинском перевале, в Порт-Артуре, в сражениях при Ляояне и Мукдене! Или через десяток лет при осаде Перемышля, в Виленской операции, Брусиловском прорыве.[5] Их серые шинели превратились в облака, а сами они стали яркими звездами на тверди небесной…

— Бабушка, не терзай душу! — взмолилась Анфиса Сергеевна, промокая платочком слезы.

— Отчего же не терзать? — Анфиса Сергеевна обвела рукой притихших бойцов. — Ведь и им идти теми же дорогами. Их путь к тверди небесной уже намечен и предопределен.

— Что, опять боевые действия? — спросил капитан Ободов. — Но ведь Хасавюртовские соглашения положили конец войне?

Анфиса Сергеевна приблизилась к капитану, невесомо коснулась рукой его груди и тихо сказала:

— Ничего не кончилось, mon cher, но только начинается. Только начинается!

Некоторое время все молчали, пока тишину не нарушил чей-то оглушительный голос:

— Анфиса Сергеевна, уважаемая! Вас все буквально заждались в храме. Вот-вот всенощная начнется! — вздымая облака пали, к ним приближался невероятно огромный мужчина с бородой ветхозаветного пророка. Полы его серого брезентового плаща раздувались ветром и от того он еще более увеличивался в размерах, уподобляясь вырвавшемуся из вольера бегемоту. Причем, бегемоту очень доброму.

— Ах, сколько тут солдатиков, — разулыбался он, — что ж в церковь не идете? У нас всенощная, после исповедь. Давно, чай, не были на исповеди?

— Да никогда они не были, — отрезал капитан Риехакайнен, — нехристи они!

— Ты за всех не решай, — подал голос Ободов, — мне так стыдно это слышать. Мы ж русские, как же нам нехристями быть?

— А я и не русский, Риехакайнен я!

— А я Ляугминас и что? — прошумел гигант. — У нас в Каунасе знаете, как относятся к русскому ОМОН? А я так уважаю! А к вере православной? А я так жизнь за нее отдам! Думаю, и у тебя родители православные. Разве не так?

Риехакайнен хотел сказать что-то резкое, но взглянув на Анну Васильевну, промолчал.

— Правильно думаешь, Макарий! — та весело подмигнула — не то великану, не то капитану или, скорее, им обоим. — И родители у него православные, и сам крещен во младенчестве. Это гонор впереди него идет. Но только до поры. Окопы да дороги фронтовые излечат. Вы, капитан, не держите на меня зла.

— Да нет, все это ерунда, — Риехакайнен махнул рукой и молодецки взбил белобрысый чуб.

— Ладно, детушки, — Анна Васильевна несколько раз хлопнула в ладоши, — вам и впрямь надо побывать в храме на всенощной. Боевую задачу вы выполнили, от службы вашей не убудет, а кому надо, мы об этом сообщим. Командуйте, господа офицеры!

И ничего вроде бы вокруг не изменилось. Не грянул гром, и небо не двинуло ни единой складкой серого драпа облаков, и земля ничуть не поколебалась. Но что-то произошло, словно тот день далекого 1902 года приблизился и зазвучал валторнами, флейтами и тромбонами военного оркестра, командами «Марш — Марш!», топотом копыт, громовым «Ура!» и удалым, залихватским тысячеголосым пением:

Вороные кони рвутся,

Песни громкие звучат.

Это Конно-гренадеры

На врага в поход спешат.

Взвод за взводом выступают

Чинно стройные ряды,

Песней громко оглашают

Пегергофские сады. [6]

Капитан Ободов застыл, умолк «водимый гонором» капитан Риехакайнен, окаменел, словно пойманный в движении космической силой, великан Макарий, замерли бойцы — каждый в своем собственном прекрасном мгновенье. Никто не успел ничего понять, как «мгновения» унеслись в вечность, и всё вернулось на круги своя — задвигалось, задышало, заговорило.

И лишь капитан Ободов все еще слышал отголоски великого державного гласа: «Боже, Царя храни! Сильный, державный, Царствуй на славу нам…» Боже… Храм Божий… Надо дать команду… Он мгновенно проникся уверенностью, что именно так и следует поступить. Ни единой тени сомнения не мелькнуло в его голове. Его безпокоил лишь вопрос с оружием: как в храме быть с ним? Но Анна Васильевна пообещала найти подходящую для этого комнату. И капитан скомандовал построение. Приказ бойцы выполнили дружно, но, похоже, их командиром сейчас в большей степени стал дед Макар, который со всеми мгновенно перезнакомился и запомнил по именам.

— Подлинная жизнь, сынки, — громогласно возвещал он на ходу, — состоит в том, чтобы все наши заботы были о спасении души и дела наши озаряли светом Правды каждый миг жизни…

— А как мы все поместимся в храме, он вроде бы небольшой? — спросил кто-то из бойцов.

Макарий вопросительно взглянул на Анну Васильевну.

— Сейчас придете и увидите, — загадочно улыбнулась та, — к нам, если будет такое желание, вся воздушно-десантная дивизия строем зайдет и встанет в уголке.

По отряду прокатился смешок. Ободов хотел, было, опять скомандовать «отставить», но махнул рукой: ребята смеялись по-доброму.

Действительно, в храм они втянулись без суеты и толкотни. Через несколько минут все уже стояли внутри, рассматривая весьма незамысловатые интерьеры — по крайней мере, всем так показалось сначала. Икон было совсем мало, зато света — много, как и приветливых лиц. Ободов бывал в самых разных храмах — и деревенских, и городских, и всегда находилась какая-нибудь нервная или «чрезмерно благочестивая» старушка, которая допекала замечаниями, советами или просто не по-доброму шипела. Здесь, похоже, царили другие порядки. Священник вышел на солею, поздоровался с бойцами и всех благословил широким крестным знамением.

— Гостей наших не обижайте, — попросил он прихожан, которых в этот час собралось несколько десятков, — Сам Бог их к нам прислал.

— Спаси Господи, батюшка, — разноголосо ответили верующие, — разве можно обижать?

— Как быть с оружием? — спросил Ободов у Анфисы Сергеевны, которая в полной мере уже вступила в обязанности церковного старосты. Макарий, безропотно подчиняясь ей, переносил с места на место массивные скамьи. Перемещались в храме прихожане, согласно определенной ею схеме: женщины — в левую часть, мужчины — в правую.

— Пойдемте, господин офицер, покажу вам нужное место, — она увлекла Ободова за собой.

Они прошли к южной стене храма, там, рядом с поднимающейся на хоры крутой лестницей, находилась дверь — деревянная, но массивная, окованная железом. За дверью открылся неожиданно длинный коридор с разветвлениями в разные стороны и многочисленными дверями. Перед одной из них Анфиса Сергеевна остановилась.

— Вот здесь это место, — указала она рукой, — дверь металлическая, замок надежный, можете, если хотите, охрану выставить.

— Без охраны нельзя, — сказал Ободов и спросил: — Откуда здесь столько помещений? Судя по размеру храма, их тут не должно быть?

— Поверьте, — улыбнулась Анфиса Сергеевна, — через пару часов эта загадка покажется вам сущим пустяком. А сейчас я бы ответила так: да не смущается сердце ваше, в доме этом обителей много, а если бы не так, то придут приготовить место вам.[7]

Капитан открыл дверь, вошел и осмотрелся. Помещение подозрительно напоминало типовую оружейную комнату — в любом райотделе наличествовали такие же сейфы, ящики, пирамиды. Но более задавать вопросы Ободов не стал. Обещано ведь: еще будет, чему подивиться. Он вернулся и дал команду к «разоружению». Процесс занял примерно полчаса и когда близился к завершению, священник возгласил начало службы. Вверху на хорах мужской голос начал выводить молитвенным речитативом:

«Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу, Приидите, поклонимся и припадем Христу, Цареви нашему Богу, Приидите, поклонимся и припадем Самому Христу, Цареви и Богу нашему…»

— Это Василий читает девятый час, он ваш коллега из С.-Петербурга, — сказала Ободову Анфиса Сергеевна.

— Профессионально читает, — похвалил капитан, — видно, школа у него хорошая.

— Так и есть, — согласилась старушка, — сейчас будет каждение и начнется Великая вечерня.

— Я примерно представляю ход службы. А исповедь когда будет?

— Сразу и начнется, — Анфиса Сергеевна взглянула на капитана так, словно тот спросил какую-то несуразицу, — сейчас отец Николай и другие отцы выйдут к аналоям и начнут исповедовать.

— А кто же будет служить? — удивился Ободов.

— Батюшки найдутся, от них еще и отбоя не будет! Ладно, мне к свечному ящику надо. Вы тут сами.

Действительно, пока отец Николай кадил, на амвон вышел еще один священник, более пожилой с седой, подстриженной снизу под прямой угол бородой. Ободов отметил его высокий благородный лоб и умные проницательные глаза.

«Слава святей, и Единосущней, и Животворящей, и Нераздельней Троице, всегда, ныне и присно, и во веки веков», — возгласил священник.

А невидимые его собратья в алтаре запели: «Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу…»

Ободов мог поклясться, что еще полчаса назад алтарная преграда представляла собой прозрачную конструкцию из брусьев, так что пространство за ней хорошо просматривалось. Но теперь высоко вверх поднялся многоярусный иконостас, с блистающими позолотой иконами самого лучшего письма. Тех, кто находился в алтаре, теперь увидеть не представлялось возможным. Впрочем, это было далеко не все, чему следовало удивляться. Пространство храма увеличилось, да так, что южная стена вообще исчезла из поля зрения капитана Ободова. И церковные своды едва виднелись сквозь облака пылающих в паникадилах огней. «Что это? — изумился он. — То ли, о чем говорила в оружейке старушка? Или будет что-то еще, более удивительное?» Он не стал мучить себя вопросами, поскольку из алтаря для совершения исповеди вышло несколько священников.

Ободов выбрал для себя совсем старенького батюшку, с рассыпанными по плечам седыми волосами. И лицо и борода у него были настолько белыми, словно это само время вычистило их добела и озарило таинственным благодатным светом. Капитан постарался подойти к нему как можно ближе. По-крайней мере два десятка человек сделали такой же выбор. Он склонился к плечу стоящей рядом молодой женщины и спросил:

— Кто это?

— В этом храме все священники Николаи, так уж заведено, — ответила та. — Когда этот батюшка у себя служил, тысячи людей к нему приезжали, и всех он принимал и помогал. Теперь вот у нас иногда служит.

— А вы что, из этой деревни? — спрашивая, Ободов отметил, что женщина очень миловидна. И, скорее, его соседку следовало бы назвать девушкой: на вид ей было лет двадцать, от силы — двадцать два и даже тяжелый, в больших красных розах, платок ничуть ее не старил.

— Да нет, — губы девушки чуть тронула улыбка, — я из Твери, сюда мы с мамой приехали потрудиться во славу Божию три месяца назад. Меня Ульяной зовут.

Представляясь, Ободов едва не взял под козырек, забыв, что он без головного убора, да и место не соответствовало такому приветствию. Впрочем, знакомству тоже. Но тут, хотя капитан и не был, что называется, завзятым сердцеедом, — быть может, поэтому не сложилась и семейная жизнь? — молодость брала свое.

— А муж ваш с вами? — поинтересовался капитан, хотя ответ знал наверняка.

— Какой муж? — удивилась Ульяна и поправила выбившуюся из-под платка темную прядку волос. — У меня вообще другие планы на жизнь.

Тут окружающие вежливо попросили их помолчать: батюшка начал читать молитвы к исповеди…

«Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию», — возглашал прошение на ектении ведущий службу священник.

«Господи, помилуй», — отвечали певчие, и в запеве хора колоритно выделялся мощный бас Макария Ляугминаса.

Когда певчие выводили «аминь», к западной стене храма подошел священник с седой, подстриженной снизу под прямой угол бородой. Это он давал возглас в начале службы, а теперь с крестом и Евангелием в руках остановился у аналоя, где ему подлежало совершать исповедь. Рядом с безучастным видом сидел на скамье капитан Риехакайнен. С самого начала он перестал обращать на что-либо внимание и погрузился в собственные думы, так что все произошедшие вокруг изменения его не коснулись и не затронули. Почему-то священник обратил на него внимание, на мгновение он задумался, потом положил на аналой крест и Евангелие, присел рядом с капитаном и спросил:

— А ведь вы никогда не исповедовались, почему? — голос его был бархатно-мягким, так иногда звучит флейта, подчиняясь изысканному искусству музыканта.

— Что? — Риехакайнен поднял голову и взглянул на священнослужителя. — Да, не был! Быть может, еще не созрел? Или просто не хочу?

— А в Бога вы верите?

— Что-то, наверное, есть, какая-то сила.

— Что-то, наверное, есть… — эхом повторил священник, — что ж, так говорят многие люди: «Что-то есть». Но если до конца жизни пребудешь только со словом «что-то», то и жизнь твоя останется ничтожной. Этого ли вы хотите?

Одно мгновенное предчувствие, что видимый мир содержит какую-то великую тайну, — это еще далеко не та животворящая и плодоносная вера, освещающая наш путь и указующая цель. Сказать, что «есть что-то», — еще не значит увидеть свет дня. Это значит, что путник едва-едва заметил в ночном мраке расширенными своими зеницами приближение рассвета. А от него до восхода солнца еще долгий путь. Если бы вы сказали: «Есть Кто-то», вот так, с большой буквы — заря зарумянилась бы над горизонтом вашей жизни.

Познайте Творца своего, дорогой мой брат. Это важнее познания Его творений. Не пополняйте общество тех, о которых апостол говорил: и служили твари вместо Творца.[8] Се, Всевышний Художник стоит перед Своим произведением. Вы слишком засмотрелись на Его прекрасные полотна, которые поначалу открывают глаза, а затем слепят. Почему не подойдете к Художнику и не познакомитесь с Ним? Христос для того и сошел на землю, чтобы протянуть вам руку и познакомить с Творцом. Кто не подойдет ближе к Художнику на этом свете, в Его изумительной мастерской, не познакомится с Ним, не представится и не поклонится Ему, тот не будет допущен в небесный чертог Его.

Говорю вам это, вернувшись недавно с похорон. В городе умер один благочестивый молодой человек. Лицо его на смертном одре было светло, светлее, чем при жизни. Жил по вере и в вере упокоился. Совсем молодой, но мудрый. А вы уже не столь юны. Мир вам и милость от Господа, — священник поднялся и шагнул к аналою.

— Я знаю этого человека, — прошептал Риехакайнен, — это наш сосед по площадке, Владимир, белокровие у него было, сын Надежды Михайловны, он в церковь все время ходил, за это его дразнили во дворе попёнком.

Капитан подумал, что и сам не раз подсмеивался над нелепым с его точки зрения парнем. Не думал, что когда-либо станет этого стыдиться. Но сейчас ему было не по себе, он чувствовал озноб, горький ком подкатывал к горлу. «Совсем молодой, но мудрый», — вспомнил он слова священника и едва не заплакал…

Свет везде погас, и мощный бас Макария, оглашая первый псалом шестопсалмия, раскатился под сводами храма:

«Господи, что ся умножиша стужающии ми! мнози востают на мя; мнози глаголют души моей: несть спасения ему в Бозе его…»

Начиналась утреня. Как раз в этот момент в храм вошел майор Васнецов. Темнота не позволила ему понять, где, в каком месте, он находится, так что к удивлению у него причин не было. Он заметил лейтенанта Спиридонова и крикнул ему в ухо:

— Какого рожна вы не доложились? Почему я должен вас искать? Где Ободов?

Высоченный и худой, как жердь, Спиридонов вытянул шею и указал рукой куда-то во мрак. Но тут к майору подошла старушка и поманила его за собой. Они пробирались в темноте, а над ними, словно само небо рушилось на землю, гремело:

«Царь же возвеселится о Бозе, похвалится всяк кленыйся Им, яко заградишася уста глаголющих неправедная…»

* * *

О, в этом испытанье строгом,

В последней, в роковой борьбе,

Не измени же ты себе

И оправдайся перед Богом...

Тютчев Ф.И.

Кабинет Васнецова соответствовал спартанскому боевому духу: никаких тебе батарей отопления и даже обогревательных приборов, а из мебели — стол и четыре стула. Еще видавший виды сейф и пара тумбочек, заваленных бытовым и рабочим хламом: тарелками, кружками стаканами, стопками бумаг и книг. Единственным украшением являлась висящая на стене большая фотография бойцов отряда в полной амуниции. Заметив, что подполковник ежится от холода, Васнецов налил ему чая из стоящего на столе термоса. Потом продолжил рассказ.

— Знали бы вы, насколько я тогда был зол, — признался он, — разорвать был всех готов! Но тут подходит ко мне старушка и ведет меня буквально за руку к какой-то двери. Представляется старостой храма Анфисой Сергеевной Воскресенской.

«Пройдемте, — говорит, — в мои апартаменты, я вам там все объясню».

Мы входим в длинный коридор, налево и направо — повороты, по стенам — много дверей, идем мимо всего этого. Только я начинаю удивляться, а она уж мне и говорит:

«Все нормально, это мы в крипте находимся, в подземной части храма, проект очень мудреный, архитектора Юрия Ширяева. Не слышали о таком?»

Про такого я не слышал и как под землю спускались, не почувствовал. Об этом и говорю. Ничего, успокаивает она, все поначалу удивляются. Мы сворачиваем направо, потом налево, идем еще минут пять, наконец, останавливаемся у какой-то двери, заходим и оказываемся в помещении, похожем на русскую избу, нарядную, как картинка.

— Ага, — вмешался в рассказ майора Василий Петрович, — половички кругом, салфеточки, картиночки в рамочках, а на печке старушечка спит, так?

— А вы откуда знаете? — удивился Васнецов. — Да, и печка, и старушка на ней, Анна Васильевна — так все и было. Замечательная женщина! Она рассказала, как в 1903 году побывала на канонизации преподобного Серафима Саровского. Великие торжества были, присутствовали Государь с царицей и придворными. В это время в Дивеево подвизалась блаженная Паша Саровская. Так вот, Николай II был с Государыней у нее в келье, и она предсказала про надвигавшуюся на Россию катастрофу: гибель династии, разгон Церкви и море крови. А когда началась Первая Мировая война, она очень переживала о гибели солдат. И ей было видение, будто бы стоит она в незнакомом месте. Ночь. Небо темное. На земле ни зги не видно. И, вдруг, разверзлось небо, и в ослепительном величии явился на небе град Сион, то есть Иерусалим. И от града этого спустилась до земли величественная лестница. И вдруг, видит она, что откуда-то появись воины: идут они в серых шинелях, с винтовками за плечами, идут один за одним, целое огромное воинство, полки за полками, идут к лестнице и без всякого труда, как безтелесные, восходят по ней и скрываются в открытых вратах небесного Иерусалима; загораются на них венцы такой красоты и сияния, что их описать невозможно. И долго она стояла, смотрела на них и плакала. А они все шли и возносились по лестнице к небу, и сияли своими венцами, как яркие звезды. Так ценен в очах Божиих ратный подвиг! Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.[9]

— И как ты всё это смог запомнить, майор? — удивился Пузынёв. — Меня так спроси, я и десятой доли твоего рассказа не повторю.

— Я и сам себе удивляюсь, — признался Васнецов, — но запомнил все почти дословно.

— А что ж ты про обязанности свои забыл? Надо было трясти хитрых старух, почему отряд в ловушку заманили? Переполох на всю область навели?

— Насчет этих женщин вы не правы! И поищешь, лучше и добрее не найдешь. А Анна Васильевна — это вообще уникальное явление, гордость России, можно сказать, — тут Пузынёв пренебрежительно хмыкнул, но майор не обратил на это внимание и продолжал рассказ:

— Так вот, Анна Васильевна сказала, что большая война в России грядет, много погибнет солдат, да и гражданских. Появятся герои-воины, и святые будут среди них, целые роты. Но и предателей немало найдется — это те, которые за деньги, за возможность жить «красиво», в роскоши, будут продавать террористам оружие, важную информацию, покрывать и прикрывать бандитов на мирных территориях. Из наших бойцов некоторые тоже погибнут, и поднимутся по той самой лестнице, что видела юродивая Паша, но это только в том случае, если сохранят верность и веру, если по совести будут жить. Но как по совести жить, если без Христа? Без Него жизнь пойдет по принципу: вор у вора дубинку украл. Одни воры воровать будут, другие воры их ловить. Только доброму вору все впору. Так что ни закона, ни правды в жизни не останется. Прокуроры будут мелких жуликов для острастки сажать, а крупных покрывать, да еще с ними пить и гулять. Но не по зубам всем врагам и продажным душам окажется наша Россия, как бы им не блазнилось обратное! Пусть тысяча только останется в ней мужественных, честных людей, и они ее вынесут на плечах своих из гиблого места. Но ведь не тысячи таких будет — миллионы! Опомнившись, однажды весь народ вот так, как наш отряд, в храм войдет и в нем останется. Всё это будет! Так что важное дело свершилось, подполковник, быть может, начало нашей будущей победы! А вы говорите: докладывать, согласовывать! Если бы стали всё согласовывать да разрешений просить, так разве пришли бы все бойцы, весь разом отряд в этот храм? Нет! Анна Васильевна так и сказала. И я ей верю.

— Тут у меня возникает вопрос, разрази вас всех гром, — Пузынёв без усилий, более для виду, стукнул кулаком по столу, — почему это ты ей сразу поверил? Ты что, когда жулика или бандита поймаешь, сразу его россказням веришь?

— Да причем тут жулики? Мне Анна Васильевна такие вещи открыла, о которых простой смертный и знать-то не может. Нет, она не обыкновенный человек!

— Ну вот, пять фокусы! — Пузынёв резко скинул с головы фуражку и опять ее надел. — Это что ж она такое тебе открыла? А ты расскажи?

— Нет, — отрезал Васнецов, — это слишком личное, касается только меня и моей семьи! Но я продолжу, уж немного осталось.

— Валяй! — махнул рукой Пузынёв.

— Анфиса Сергеевна напомнила, что хорошо бы вернуться в храм, служба скоро закончится. А Анна Васильевна напоследок сказала страшные слова:

«Ты вот что, Пётр, ты присматривай за бойцами своими, — она взяла меня за руку, глубоко заглянула мне в глаза и добавила: — и за Россией присматривай, кто еще ее доглядит, если не ты?» У меня до сих пор от этих слов мороз по коже!

Вернулись мы в храм, а там священник у престола возглашает:

«Слава Тебе, показавшему нам свет».

«Уже “Великое Славословие”, скоро Утрени конец», — заметила Анфиса Сергеевна и посоветовала мне приглядеться, выбрать себе священника для исповеди. Исповедующих батюшек было в храме человек шесть и возле каждого стояли мои бойцы, вместе с гражданскими, конечно. Это меня удивило и порадовало. Я ведь теперь должен был приглядывать за своими. То есть не только руководить и командовать в служебное время, но и по жизни быть им если не отцом, то старшим братом. Вот такая штука! Пока я определялся, служба завершилась. После отпуста на амвон вышел священник с подстриженной под прямым углом бородой. В руках он держал распятие.

«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! — сказал он, и голос его бархатной волной прокатился по храму. — Я хочу обратиться к человеку, который сокрушается о том, что не верует в Бога.

Какой грех ты совершил, что случилась с тобой эта беда из бед, что пресек ты связь с Источником жизни и Подателем разума, что отрекся от Того, вечное бытие Которого очевиднее нашего мгновенного бытия?

Бог не скрывается от человека. Грешный человек скрывается от Бога, скрывается и прячется, пока совсем не потеряет Его из вида. Как написано о прародителях, что, когда согрешили они, скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая[10]. Как тогда, так и теперь. Как только совершит человек тяжкий грех, он прячется от Бога за спину природы. И теряется среди тварей, среди камней, деревьев и животных, как бы среди мнимых родственников, тонет в тени природы. И как говорится о затмении солнца, когда луна заслоняет этого светлого царя природы, так можно говорить о «затмении Бога» — Солнца Правды — для тех, кто природой заслоняется от очей Творца природы.

Но это только наши человеческие слова, ибо затмение солнца означает не то, что солнце потеряло свет, а лишь то, что свет скрыт от наших глаз. Так же и «затмение Бога» не значит, что Бог пропал, и Его нет больше, но то, что между Богом и человеком встало нечто и закрыло собой Бога от его разума. Это нечто есть грех человеческий.

Не виновата природа, если обожествляет ее безбожник. Вся она противится отрицанию Бога и своим обожателям. Вся природа, от необъятного солнца до мельчайшего атома, единогласно и гармонично свидетельствует о бытии и действии своего Творца. Древние египтяне, например, обожествляли всю тварь, а более всех черного быка, которого называли Апис. Согласно одной легенде, пришел некий фараон, чтобы принести жертву Апису. Когда он поклонился так называемому богу, бык поддел его на рога и отбросил далеко от себя. «Сейчас вижу, что ты не Бог, а бык!» — в гневе воскликнул фараон. На это Апис ему ответил: «Это я и хотел тебе показать! Отныне кланяйся Тому, Кто создал тебя и меня!».

Ты говоришь: «Трудно уверовать, пока не увидишь!». Но чем видеть желаешь: оком или духом? Если оком телесным, тогда Тот, Который больше вселенной, должен умалиться, чтобы поместиться в ограниченном поле твоего зрения. Видишь ли ты свой разум глазами? Между тем рассердился бы, если бы кто-то сказал тебе, что не поверит в твой разум, пока глазами не увидит. Если же духом желаешь видеть Бога, тогда можешь увидеть Его, ибо дух человеческий пространнее вселенной и Бог есть дух…[11] Но дух твой должен быть чист, ибо только чистым обещано зреть Бога[12].

Беги скорее из той тьмы, которая, как паук, опутала твою душу. После грехопадения Адам бежал от Бога. Но милостивый Творец не бежал от творения Своего, а приблизился и позвал: Адам, где ты?[13] И тебя Он зовет, разве не слышишь: «Благое, где ты?» Обрати лицо свое к Свету, сын Света, ибо Отец Света с пламенной любовью зовет тебя.

Слушай и знай: никто в роде и народе твоем не прославился, кроме тех, кто Бога прославил. Милость тебе и здравия от Господа! Аминь!»

«Это он мне говорит!» — сказал кто-то рядом, я повернул голову и увидел капитана Риехакайнена. Глаза его как-то странно припухли. Саня потом мне рассказывал и про разговоры с батюшкой и про то, что на слезу его прошибало, но в том, что все-таки прошибло — не признался. Хотя глаза свидетельствовали о другом. Я и голос-то Сани тогда не узнал: какой-то подсевший, охрипший.

«Это обо мне», — повторил капитан и, не ответив на мой вопрос «почему?», отошел в сторону. А я выбрал себе священника. Как раз рядом с ним, среди гражданских, стоял капитан Ободов. И еще какой-то высоченный дед с огромной бородой. Как только я подошел, меня тронула за рукав Анфиса Сергеевна.

«Вот, — она с гордым видом показала на великана, — это наш Шаляпин, Макарием его зовут.

«Куда мне до Шаляпина, — смутился тот и тут же пропел скороговоркой: — А я куму помогу-могу-могу! Нет, до Шаляпина мне, как до Луны пешком. Ведь это не он пел, а сам воздух, сама природа! Литература векам создавала образы героев, а пришел Шаляпин и влез в эти образы, как в свой полушубок, просто, спокойно и решительно. Все ему было по плечу!»

Ко мне подошел Ободов, он, похоже, ожидал разноса и очень удивился, когда я его по-братски обнял. А может быть и не удивился? Там все готовы были обнимать друг друга по-братски. Ободов начал расхваливать батюшку отца Николая, сказал, что уже исповедовался и словно гора с плеч. Слушая, я наблюдал, как священник беседует с красивой девушкой. Они говорили совсем тихо, но вдруг девушка заговорила громче:

«Батюшка, так благословите меня идти в монастырь?»

«Нет на это, моя роднушечка, Божьей воли, — ответил тот, — тебе надо выходить замуж. Здесь и муж твой будущий стоит. Вот он!», — и отец Николай указал перстом на капитана Ободова. Тот просто окаменел от неожиданности, а девица вскрикнула и прикрыла губы ладошкой. Батюшка, сдвинув вместе руки, дал им знак приблизиться друг к дружке. Когда они сделали это, он перекрестил их со словами «Божие вам благословение». Не знаю, что думал в этот момент Ободов, глаза его были обалделые, но, по-моему, счастливые.

Кто-то задал отцу Николаю вопрос и тот, не замедлив, ответил:

«Как спастись? Подвигом. Как сейчас… Скорбишь — только не унывай и ни на кого никаких мыслей плохих не имей, всецело проси: “Господи, помоги и спаси всех, у кого горе”. Молись за детей, за ближних, за здоровых, за больных; и за тех, которые тебя обижают, проси: “Господи, прости их”, и Господь даст по вашим молитвам как надо. Душу надо спасать. Тело-то наше слабенькое: упало в могилку и разложилось, а душа безконечная, живая».

Не помню, сколько я ждал своей очереди на исповедь, сколько исповедовался — время там вело себя совсем не так, как здесь. Мне так показалось, что я вообще пробыл в этом храме часа три, а оказалось — почти сутки. И бойцы о том же говорили. Все исповедовались, слушали проповеди, беседовали со священниками. Даже Саня Риехакайнен подошел к аналою, к тому самому батюшке с бархатным голосом.

Мы еще не устали от бесед, как отец настоятель храма возгласил:

«Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа...» Это началась Божественная литургия. Она пролетела на едином вздохе и в конце мы все причастились Святых Таин.

После отпуста и благословения разбирали оружие.

«Мальчики, будьте готовы к неожиданностям, — предупредила Анна Васильевна и добавила: — но это пустое. Главное, помните, о чем тут говорили: вам за Россию ответ держать пред Богом, перед вечностью. Помните это!»

Не знаю, как кому на сердце легли ее слова? Но её услышали, это я как командир говорю, которому бойцы худо-бедно доверяют и душу свою иной раз открывают...

Итак, мы пошли на выход. Вдруг что-то зашумело, вроде бы даже была вспышка света, и мы все разом оказались на площади в центре деревни. Остальное вы знаете. Но одно могу утверждать: бойцы действительно как-то изменились, матюгов не слышно, да и разговоров пустых, всё думают о чем-то. А капитан Ободов признался сегодня, что обязательно сделает предложение той девушке, Ульяне.

— Да уж! — Пузынёв потер застывшие ладони. — Не знаю, что и сказать. В общем, мозги вам прополоскали как надо! И всё эти мерзкие старухи…

— Какие старухи? — насторожился Васнецов.

— Эти, из конфетного домика. Аферистки!

— Это вы про Анфису Сергеевну и Анну Васильевну? — с каменным лицом майор медленно поднялся из-за стола. — Они же, как родные мне теперь, как две мои заздравные свечки, как две лучшие жизненные минутки, которые и могут придти только вот так, случайно, потому что предвидеть, предугадать их невозможно. Не надо больше про них, подполковник, или…

— Или что? Прольется кровь? — перебил Пузынёв. — Так я хочу тебе сказать, что этим знакомством ты целиком и полностью обязан мне! Это я организовал ваши учения в деревне. Думал, вы там пошумите, погремите, народишко-то оттуда и поразбежится. Потому что достали выше крыши с их церковью! Ничего, они теперь на примете, на подозрении, я их еще под нужную черту подведу!

Майор смотрел на него, широко раскрыв глаза. Кулаки его то разжимались, то с силой сжимались.

— Ну и сволочь ты, подполковник! — сказал он, растягивая слова. — Пошел вон! Я же тебе душу раскрыл, а ты в нее нагадил. Лучше на глаза не попадайся. А услышу что-то плохое про деревню, убью!

— Пуганые, не пугай! — ответил Пузынёв, но терпение майора испытывать не стал: кто их знает, контуженых? Он поправил на голове фуражку и быстрым шагом вышел из кабинета, на ходу бросив:

— За угрозы еще ответишь, это тебе так с рук не сойдет.

На улице за ним увязалось несколько бездомных псов, здесь на городском отшибе они водились в особенном изобилии. Клянча еду, — так уж принято у этого бродячего племени, — они сквозь зубы рычали.

— Прочь! Нет ничего для вас! — рявкнул Пузынёв, открывая дверь служебной «Волги».

Шофер, разгоняя собак, нажал на клаксон и резко утопил в пол педаль газа. За машиной протянулся длинный шлейф дыма.

* * *

Двигайся, не торопясь,

и день твоего мщения придет.

Херберт Ф.П.

В Воскресенье тридцатого ноября зима, наконец, проявила решительность, поднялась во весь рост, занесла над горизонтом ногу и, перемахнув крохотную Эстонию, шагнула из Финляндии прямо в Большие Росы. Кусты у дороги и не выкошенная в поле трава, схваченные морозом, покрылись белой щетиной. Потом разом побелел воздух — первая небесная армия снежинок, кружась, наступала на окрестные леса, поля и озера…

Василий Петрович, поглядывая в окно, на снегопад, согревал в ладони бокал с коньяком. Это был очень дорогой коньяк — французский «Lheraud» 1957 года. Прислала его несколько месяцев назад мадам Элиза, супруга владельца небольшой торговой сети «Fraud and theft» Аркадия Цодиковича Глинтвейнова, как знак внимания и дополнение к основной благодарности от мужа. Благодарили же они за освобождение из-под стражи их единственного сына, тоже владельца сети, только по распространению наркотиков. Но что там говорить? Каждая бутылка в коллекции Василия Петровича могла бы поведать свою собственную занимательную историю! А ведь в собрании этом числилось немало достойных персонажей, например, «Louis Royer», «Chateau de Beaulon» или «Delamain». Но среди коньяков «Lheraud» от Глинтвейновых был призван царствовать! Ради живущего в нем аромата пряностей и сушеных фруктов, ради бархатистого и округлого его вкуса стоило жить! И огонь в камине, потрескивая, твердил о том же. Василий Петрович слушал и наслаждался. А ведь еще вчера вечером он думал, что жизнь его кончилась…

Все последние ноябрьские дни Василий Петрович провел в городе, буквально каждую минуту ожидая новых неприятностей по службе. Ночевал дома, борясь с чувством глубокого дискомфорта. В субботу вечером он случайно стал свидетелем телефонного разговора сына Юры. Тот увлеченно рассказывал кому-то о некоем необычном человеке.

— Представляешь, он фундаментный блок поднимает и на плече несет. Да это еще что! Говорят, что он жеребца на плечах переносил. От его крика валятся заборы! Макарий еще и не то может!

«Макарий… Макарий…», — мысленно повторил Василий Петрович. Знакомое имя… Откуда? И тут он вспомнил огромного бородатого деда, про которого рассказывал ему тезка Увин. Но причем тут Юрик? Какая связь у него с этим мужичьем из Больших Рос?

Он заглянул в комнату сына и пальцами правой руки постучал по запястью левой: дескать, заканчивай! Тот скорчил гримасу, но трубку положил.

— Ты о ком это говорил, о каком Макаре? — спросил он сына, едва себя сдерживая.

— Пап, да ты его не знаешь, так, один дядька интересный, — попытался уклониться от объяснений сын.

— Это не тот ли из Больших Рос, с бородой, как болотная тина?

— Как тебе сказать? — Юрка пожал плечами, но взглянув еще раз на отца, признался: — Да тот, — очень любопытный человек. Он раньше борьбой занимался, в цирке выступал, разгибал там подковы, закручивал на руку стальную арматуру. Потом уверовал и все это бросил.

— Ага! И начал клоунадой заниматься, бороду до пупа отрастил, как у старика Хоттабыча.

— Пап, он теперь помогает храмы строить.

— Лучше бы дороги строил, они вон, какие у нас дрянные. А храмов и так больше нормы стоит. И вообще, что это я должен с тобой объясняться? Я же тебе русским языком говорил: там живут наши враги, они желают нам зла и наша цель — не дать им себя победить.

— Да ерунда это пап, — волнуясь, Юрка передвигал с места на место по журнальному столику аудио — и видеокассеты, — никому они зла не желают, они просто не умеют это делать, наоборот, только и думают, как кому-нибудь помочь.

— Они думают о том, как мозги кому-нибудь закомпостировать, особенно пацанам, — Василий Петрович наклонился и сгреб все кассеты в одну кучу, — да и как бы ты успел разобраться в них, ведь человек не книжка с картинками, его с первого раза не поймешь?

— Так я ж несколько раз к ним ездил, всю неделю, было время разобраться! — с довольным видом выложил Юрка.

Василию Петровичу показалось, что его ударили под дых. «Несколько раз? За моей спиной? Но это же… Предательство! Нет, еще хуже, измена!» — он чувствовал, что сейчас взорвется. И взорвался…

На слова у него не было больше сил, спазм перехватил дыхание, он метался по комнате сына, срывая со стены плакаты и фотографии, — Битлз, Высоцкого, Цоя, Машины времени, — снес на пол книжную полку, обрушил с петель дверь платяного шкафа. Он даже не сразу заметил, что на плечах его повисла жена; не слышал он и истошного ее крика.

— Вася, Вась, остановись! — молила она. — Вася, перестань!

Он схватил с подоконника вазу — лет пятнадцать назад ему подарили ее на 23 февраля — и уже занес ее над головой, готовясь расшибить об пол. На мгновение застыл… и вдруг опустил руку, поставил вазу на место и вышел из комнаты.

— Что с тобой случилось? Может быть, скорую вызвать? — заглядывая ему в лицо, семенила следом жена.

— Меня предали, — его появившийся вновь голос хрипел от напряжения, — и кто? Тот, кому я больше всех доверял — мой сын! И как теперь жить?

— Василий, почему он тебя предал? — Ангелина Ивановна, пытаясь успокоить, гладила его по плечу, но он нервным движением сбрасывал ее руку. Она же, не теряя терпения, гладила его опять и уверяла:

— Вася, он же мальчишка, ему это просто интересно, он мир познает, людей, пытается во всем разобраться: откуда вокруг столько зла? Почему мы не понимаем друг друга?

— Пусть приходит ко мне, я ему открою двери КПЗ и покажу, кто такие люди. Пусть удовлетворит любопытство, если не вытошнит.

— Зачем столько цинизма, жестокости, он же твой сын?

— Не знаю, теперь не знаю! — Василий Петрович быстро передвигался по квартире и бросал в сумку свои вещи. — Я поживу некоторое время в доме. Так будет лучше.

— Хорошо, — согласилась жена, — только не ешь в сухомятку. Ты будешь, как раньше, присылать машину за горячим обедом?

— Обойдусь без вашего обеда, в кафе буду питаться. Так будет лучше.

— Хорошо, — опять кивнула Ангелина Ивановна, — только не забывай про горячую пищу, а не то обострение гастрита опять схлопочешь.

Василий Петрович не ответил, он ушел, хлопнув напоследок дверью. Ангелина Ивановна смотрела ему вслед. Ее пронзила мысль, что больше он не вернется. Сначала она почувствовала сердечную боль, а потом подумала: «А может так будет лучше? Для всех нас?»…

На улице Пузынёв быстро остыл. У него даже возникло желание вернуться домой, к тому же на исходе дня сильно похолодало. Но он тут же пресек всякое проявление слабости. «Вперед марш, в отделе отогреешься!» — приказал он себе.

Втянув голову в плечи, и плотнее прижав к ушам поднятый воротник куртки, он ускорил шаг. Когда он достиг дверей горотдела, план дальнейших действий был уже готов. Как-то на удивление гладко все выстроилось, словно кто-то, сидящий внутри него, подсказал. В кабинете достал из сейфа стопку папок, перебрал их и, найдя нужную, сел за свой рабочий стол.

— Ну что, друг Антоха? — сказал, перелистывая страницы, — поработаешь на общее дело? Да? А куда ты денешься, друг сердечный!

Он набрал номер телефона. После нескольких гудков, ему ответили. Пузынёв сразу узнал чуть гнусавый голос своего старого осведомителя Антохи по кличке Затылок, мелкого шулера и афериста.

— Господин Затылок, — он постарался сделать свой голос как можно более твердым, — ноги в руки, и ко мне в отдел. Не забыл, где это? Постой, нет. Встретимся через полчаса на улице под часами у переговорного пункта. Вопросы есть? Вопросов нет!

— Уважительные причины принимаются?

— Никаких причин! Через полчаса. И не зли меня, Антоха!

Да и впрямь, куда ему деваться этому Антохе? Пузынёв еще раз пересмотрел папочку и удовлетворенно перевел дух:

— Ну вот, этих документиков, в случае чего, тебе, как рецидивисту, хватит лет на пять строгого режима. Так что крепись, Антоха.

Через двадцать минут Василий Петрович уже стоял на нужном месте. Он занял позицию в отдалении за киоском «Пресса» и наблюдал. Через семь минут подошел Антоха Затылок, невзрачный субъект, прихрамывающий на левую ногу. Он нервничал, крутился на месте, то и дело вздёргивая глаза к панели электронных часов. Выдержав еще три минуты, Пузынёв вышел из тени и приблизился к сексоту. Без проволочек сразу приступил к делу.

— Здесь у меня папка, — он приоткрыл полиэтиленовый пакет, — в ней собраны некоторые твои грехи, весят они лет на пять зоны. Папка будет твоей, если выполнишь мое поручение. Последнее поручение, отмечаю! Дело деликатное, и врать не буду, для тебя имеющее определенные неудобства. Но без таких последствий, — он похлопал рукой по папке. — Ты напишешь своей рукой заявление — текст я тебе продиктую — и отнесешь его в ФСБ. Там его примут, зарегистрируют, будут тебя допрашивать, может быть даже не один раз. Потом станут проводить оперативную проверку. После чего тебя опять будут допрашивать. Ты начнешь юлить, скажешь, что проявил гражданскую бдительность, ну и ошибся, мол, с кем не бывает? Дадут тебе пару раз по морде и отпустят. Быть может, психиатру покажут? Но не факт. Так что дело это для тебя — как два пальца об асфальт.

— А что писать-то? — по Антохе было видно, что он готов умчаться отсюда хоть к черту на кулички в любую секунду, если бы не магически-притягивающая сила папки.

— Напишешь, что хочешь заявить о деятельности ячейки террористов, обосновавшихся в деревне Большие Росы. Напишешь, что видел у них взрывные устройства, по косвенным признакам, являющееся ядерными зарядами малой мощности. Я дам тебе памятку с характеристиками, выучишь наизусть и сожжёшь. Скажешь также, что неоднократно видел там людей арабской наружности и говорящих на арабском языке.

— Как это неоднократно? — ворчливо спросил Антоха. — Откуда же я там столько раз брался?

— Тут всё просто, скажешь, к старости совесть замучила, решил удариться в веру. Прибился к церковной общине в деревне Большие Росы. А там, под ее личиной — гнездо террора. Укажешь в заявлении имена заправил, я тебе их назову. Там есть совсем старые бабки, но они-то и есть становой хребет бандгруппы. Так что настаивай на их верховодстве! Я тебе наводку даю для верности. У их дома слева от калитки, на расстоянии одного метра, под старой консервной банкой спрятано несколько пулеметных патронов.

— Пулеметных? — переспросил Антоха.

— Да, от «Максима».

— Откуда такая древность? — удивился Затылок.

— Осталось от одного дела. Думал уже выбросить, но нашлось и им применение. Ну что, орёлик? — Василий Петрович хлопнул сексота по плечу. — Усвоил задание? Справишься? Только смотри, на меня не светони, а то и до зоны не доживешь…

— Это я понял, начальник, — Антоха облизнул губы длинным как у муравьеда языком, — другого не пойму: для чего эта гнилая затея с заявой? Я по телефону им так по ушам проеду, что они на крыльях полетят эту малину брать.

— Ты порожняк-то не гони, — усмехнулся Василий Петрович, — сам ведь знаешь, что одно дело анонимный звонок, совсем другое — подписанное заявление гражданина, тем более с такими фактами. Да из них всю душу вынут. Пока выяснится, что всё это туфта, может быть кого-то и не досчитаются? Дело-то ведь немолодое?

— Начальник, что у тебя за терки с тамошней братвой?

— Вот это не твое дело, пойдем, — Пузынёв указал рукой на освещенное окно переговорного пункта, — там, на столике, накатаешь заяву, а вот тебе листочек из журнала, здесь про ядерное устройство, почитаешь и запомнишь, чтоб потом намек верный дать. Не забудь этот листик уничтожить…

Когда все закончили, он дал Антохе последнее указание:

— Значит завтра к восьми ноль-ноль с заявлением придешь в известное тебе место. Ни на минуту нельзя опаздывать, у меня все рассчитано.

— Слушай, начальник, я ведь в деревеньке-то этой никогда не бывал, расколют меня, как пить дать, и на части порвут.

— Я тебе наметки дал, расскажешь с моих слов, потом на местности сориентируешься. У них времени особенно не будет на проработку: вдруг и вправду ядерные заряды, ну как рванёт? Да они кинутся туда сломя голову! Не боись, не расколют тебя сразу. Ну а дальше — само собой расколют, об этом мы говорили. Когда все успокоится, жди моего сигнала — тогда придешь ко мне за папкой. Ни пуха!

Василий Петрович вернулся в отделение и устроился в кабинете на диване. Ночь пройдет быстро, успокоил он себя, а завтра можно будет насладиться местью. Он специально назначил Антохе столь раннее время подачи заявления, рассчитывая, что, раскачавшись к обеду, карающий маховик Федеральной Службы Безопасности к концу дня разметает в щепки этот рассадник мракобесия в Больших Росах.

Утром он не спеша выпил кофе, потрепался с дежурными, вызвал шофера, собрался и на служебной «Волге» отбыл в свои владения.

Ворота ему открыл сержант, они теперь дежурили здесь по одному, но и эта начальственная привилегия, как предчувствовал Пузынёв, скоро будет от него отнята.

«Ладно, — думал он, отпуская в город машину, — дайте сначала насладиться местью, а потом придет время решать другие вопросы».

— Как тут? — спросил он, поприветствовав сержанта.

— Тихо, — доложил тот.

— Движение машин или людей в сторону деревни было?

— Все, как обычно, сегодня воскресная служба, колокола утром звонили, пара легковых машины проскочила к началу богослужения.

— Слов-то каких набрался: «богослужение»! — подтрунил над подчиненным Пузынёв, но заметив, что тот смутился, успокоил: — Ладно, служи, если что заметишь, сразу сообщи мне.

Он заварил кофе и устроился в гостиной у телевизора смотреть новый боевик, кассету с которым взял у дежурного в горотделе. На середине фильма уснул, и разбудил его сержант, отрапортовавший через приоткрытую дверь о движении на дороге. Пузынёв встрепенулся, посмотрел на мерцающий пустой экран, потом вскочил и выбежал на улицу. Сержант поджидал его у крыльца.

— Что там? — Василий Петрович указал рукой в сторону ворот.

— Несколько минут назад в деревню проследовали две черных «Волги», два черных микроавтобуса, непонятный черный фургон и еще автозак, — сержант на мгновение задумался и добавил: — тоже черный, в МВД таких нет.

— В черном фургоне наверняка специальное оборудование, а ты молодец, — похвалил Пузынёв сержанта и сам, словно помолодев, расправил грудь, — иди, наблюдай дальше.

«Вот и все, — подумал он, когда остался один, — хотя Карл Маркс и утверждал, что мир никогда не удавалось ни исправить, ни устрашить наказанием, но иных методов никто еще не изобрел. Посмотрим, в пору ли вам придется мое наказание?»

— Не все коту масленица, — добавил он вполголоса, подражая интонации деда Коли, — Так ты, дедуля, говорил? Так! Теперь скоро. Немного совсем осталось…

Однако ожидание растянулось на несколько часов. Василий Петрович пробовал читать газеты, завезенные из города. Но статьи мало отличались друг от друга и словно под копирку были списаны с показаний мошенников, и держателей притонов, т.е. от начала до конца были приправленной сиропчиком туфтой. От такой «журналистики» его тошнило на работе. Ага, вот журналист Тунецкий из местной газетенки, конечно же, с комплексом Наполеона, ругает на чем свет стоит всех подряд: от всемирного Пушкина до местного прозаика Колобова, намекая на собственную гениальность. А сам мерзавец, каких еще поискать, клейма негде ставить! У Пузынёва имелась на него целая папочка в сейфе: какой только грязи там нет, но, как говорит президент «все, что не запрещено законом, разрешено». Пусть пока порадуется, в нужный момент прихлопну, как клопа. Пузынёва утешила эта мысль. Впрочем, у него нашлось бы немало поводов ненавидеть и других представителей местной прессы, особенно после известных событий в Больших Росах. Он отбросил газеты поближе к камину, пока еще ожидающему вечернюю огненную жертву, и вышел во двор. Зажмурился, обнаружив белоснежный ворсистый ковер из снежинок. Но такой неуверенно-тонкий, что ему хотелось спеть «вечную память», будто небо, едва уронив его на землю, тут же про него забыло. Василий Петрович, выписывая хаотичный узор из следов, добрел до сарая в углу участка, где высилась груда привезенных недавно березовых чурок — крупных, под один размер, аккуратных, как бочонки лото. Он ухватил вогнанный в березовую колоду топор и попытался его вытащить. «Да, здоров бродяга-сержант», — восхитился он, покрываясь испариной. Увы, этот «меч в камне» ему не покорился. Что это значит? — Здравствуй, старость! Василию Петровичу стало грустно. Но уж нет! Он отыскал в сарае тяжелый молоток, выбил топор из чурки и начал с остервенением рубить дрова. Подошел сержант, понаблюдал, и дал совет:

— Вы бы не вередились, товарищ подполковник, тут есть кому поработать.

— Что, не царское это дело? — усмехнулся Пузынёв.

— Вроде того, — согласился сержант.

— А вот и неправда! — Василий Петрович выровнял березовый бочонок, нацелился и ловко рассек ее на две части, — Цари любили физический труд и не чурались топора. Я слышал, что и Николай II и его отец Александр III с удовольствием рубили дровишки. А Николай, когда зимой разгребал снег, так за час с такой работой справлялся, с которой два солдата не управились бы с утра до обеда. А ты говоришь: не царское дело! Что это там? Что за шум? Машины?

— Похоже на то, — согласился сержант.

— Дуй к воротам! — скомандовал Василий Петрович.

Он утер со лба пот и замер в ожидании.

— Эти же машины, того, уехали! — доложил подбежавший сержант.

— Уехали, — эхом повторил Василий Петрович, — и все наши бедки с собой увезли. Бедки-конфетки!

— О чем вы, товарищ подполковник? — сержант взглянул на него с удивлением.

— Да так, о своем, — чуть слышно проронил Василий Петрович — о своем.

Он сгреб ногами раскатившиеся по земле поленья и вышел за ворота. Машины уже скрылись за уклоном дороги. Он двинулся им вслед, оставляя на обочине черные следы. «Отсчитаю двести шагов и вернусь, потом пойду в деревню», — определил он для себя, пытаясь представить, как там все происходило.

На последнем, двухсотом шагу он остановился и вытянул шею, словно надеялся что-то разглядеть впереди, потом повернул обратно. Идущего из деревни человека заметил практически сразу. С такого расстояния невозможно было разобрать, кто это — женщина или мужчина? Но прояснить это следовало как можно скорее, и он прибавил темпа. Пешеход оказался красивой темноволосой девушкой лет двадцати, с тонкими, аристократическими даже, чертами лица — очень расстроенной, если не сказать — испуганной.

— У вас что-то случилось? Может быть нужна помощь? — спросил Василий Петровичи и подумал: узнает ли его девушка, ведь он мелькал тогда, в день пропажи ОМОН, рядом с начальством.

— Да, — согласилась та и размазала по щеке слёзы, украсив лицо темным разводом, — мне в город надо. Как тут ходят автобусы?

— Да кто их знает, эти автобусы? — пожал плечами Пузынёв и мысленно констатировал: похоже, не узнала. — Я бы и сам довез, коли мог, — продолжал он, — а что все-таки случилось? Пойдемте, я провожу вас до шоссе, зовут меня Василий Петрович.

— Я Ульяна, — девушка взглянула на Пузынёва, в ее выразительных карих глазах читался страх, — у нас произошло дикое недоразумение, приехали какие-то спецслужбы, всех людей вывели из храма под дулами автоматов, обыскивали все подряд: и храм, и дома и даже сараи. Требовали показать, где прячем ядерное оружие. Какой-то отвратительный субъект, никому из наших неизвестный, зачем-то притворялся одним из нас, бегал, во все тыкал пальцем, кричал про оружие, террористов. У дома, где наши матушки живут, указал на тайник с оружием…

— Прямо уж тайник? — сыграл удивление Василий Петрович и подумал: «В Затылке, похоже, я не ошибся».

— Да какое там оружие? — с возмущением воскликнула Ульяна. — Несколько ржавых патронов, наверняка сам и подбросил. Ничего, он за гнусную ложь получил свое.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Василий Петрович.

— А вот что, — Ульяна, преодолев волнение, сквозь слезы улыбнулась. — Этот субъект начал кричать, мол, братья и сестры, на нас страшный грех, грех терроризма, давайте дружно во всем покаемся компонентным органам, и спасем свои души. Тут матушка Анна Васильевна и говорит ему:

«Ай-яй-яй! Стоит по самую шею в угольях раскаленных, а других каяться призывает. Прости ему, Господи, не ведает, что творит! Совсем у бедолаги в головушке помутилось»

И тут началось. Гнусный тип вдруг начал широко зевать, озираться по сторонам, хихикать и нести всякий бред про какого-то подполковника и папочку с голубой каемочкой…

— Какую папочку? — растерянно промямлил Василий Петрович, холодные мурашки поползли по его спине.

— Да никто ничего не понял, бред он и есть бред. Одним словом, сошел вдруг этот дядька с ума. Стал бросаться на охрану, стараясь укусить, его сковали наручниками и увели в машину. Матушка Анна Васильевна и говорит:

«Теперь ясно, кто на нас донёс? Освобождайте всех!»

Но не тут-то было. Следователь заявил, что до полного выяснения все подозреваемые будут задержаны. Сначала на мужчин стали надевать наручники, даже на батюшку, потом и на некоторых женщин, на которых прежде указывал сумасшедший тип. Когда взялись за Анну Васильевну и Анфису Сергеевну, Макарий, уже посаженный в машину, разорвал наручники, выставил в машине дверь и бросился спасать наших матушек. Пятерых военных он разбросил по крышам сараев, одного, самого главного закинул высоко на дерево. Это, по-видимому, нас и спасло. Повисший вниз головой начальник не сумел дать толковой команды, а так бы всех нас и постреляли. Но тут Анна Васильевна строго попросила Макария не озорничать, дескать, пускай забирают, скоро все прояснится. Он тут же успокоился и сам дал надеть на себя наручники. Вот так, всех погрузили в машины и увезли. Остались мы с мамой и еще несколько женщин и стариков. Я вспомнила, что у меня в городе знакомый есть, тоже милиционер, решила к нему поехать, вдруг он поможет?

Девушка опять захлюпала носом. Они как раз уже подошли к шоссе. Василий Петрович успел успокоиться и собраться с мыслями: «Может и лучше, что у Затылка поехала крыша? Кто теперь ему поверит? Сейчас, чтобы купировать буйные припадки, его хорошенько накачают психотропными препаратами. Он и сам все забудет. Да, конечно, так лучше! И девушку надо как-то направить. Ведь едет-то она наверняка к омоновцу Ободову».

— Жаль, что-то не ладится у вас в общине, — он постарался, чтобы в его голосе прозвучали нотки сочувствия. — Надо кому-то поставить вопрос: не напрасно ли мы тратим тут время? Не лучше ли поискать счастья где-то в другом месте? Вы посоветуйтесь об этом с друзьями. Кому, если ни вам, молодым, решать? Ведь нет ничего горше потерянного впустую времени.

— Ой, не понимаю о чем вы, — всхлипнула Ульяна, — а за добрый совет спасибо. Но сейчас, — она растерянно смотрела на пролетающие мимо автомобили, — как бы мне уехать в город?

— Организуем! — пообещал Василий Петрович.

Он решительно шагнул на дорожное полотно, прямо под колеса движущегося жигуленка. Тот, визжа тормозами, пронесся юзом по асфальту и остановился метрах в тридцати впереди. Василий Петрович быстро приблизился и, не давая открыть рот побелевшему от испуга водителю, сунул ему прямо в глаза удостоверение.

— Пассажирку эту доставишь в город, куда она скажет, ни о чем с ней не разговаривай. И вообще, сразу постарайся о ней забыть. Я, если что, тебя запомнил. Всё понял?

Водитель кивнул и опустил голову на руль.

— Ну вот, — сказал Василий Петрович, вернувшись к Ульяне, — решил я ваш вопрос, довезут, куда прикажете. А насчет моих слов не забудьте: лучше иногда избежать трудностей, чем впустую бороться с ними. У нас в области столько прекрасных мест! Удачи вам.

Возвращаясь домой, он разбирал последние события, что называется, по косточкам, чтобы выяснить главное: удалась или нет? Состоялась ли его месть? Не все конечно вышло гладко, но в целом его сценарию соответствовало. «Им еще нервы потреплют, — с удовлетворением думал он, — не факт, что скоро всех отпустят. Да и все ли захотят после случившегося здесь оставаться?» Удалось, всё удалось! Он окончательно это для себя решил. Пора сдвигать бокалы!

В доме он включил все светильники и под завязку зарядил камин. Давешние газеты очень пригодились. Когда пламя взметнулось над поленьями, он достал из бара лучшую бутылку коньяка — французский «Lheraud» 1957 года. Как раз в эти мгновения небо разверзало свои снежные закрома, готовясь обрушить на землю первую настоящую армаду снежинок, а зима ступила на берег Окуневского озера крепким, подбитым гвоздями мороза, сапогом…

— Сегодня все будет по настоящему, — и месть, и коньяк, и огонь, — воскликнул Василий Петрович, его одолевало предчувствие чего-то последнего, прежде никогда не бывшего. Он отодвинул прочь от камина защитный экран и подбросил в объятое пламенем раскаленное чрево еще дров:

— Гори же, гори! Пусть грешники пляшут в аду! А где же музыка? — он подошел к музыкальному центру, перебрал кассеты, задержался взглядом на «Никколо Паганини. 24 каприса для скрипки». — Быть может эта? Почему бы нет!

Волшебные звуки скрипки, рожденные между землей и небом, — а, быть может, и за пределами вселенной — тут же наполнили комнату, смешались с огнем в камине, всколыхнули сказочный янтарь коньяка. Василий Петрович, поглядывая в окно, на снегопад, согревал в ладони бокал и шептал:

— Пусть все сегодня будет по настоящему — и месть, и коньяк, и огонь! Огонь!

* * *

Боже! будь милостив

ко мне грешнику!

(Лк. 18, 13)

Невидимая скрипка стремительно ткала затейливый узор из звуков, а огонь пел свою песнь, столь древнюю, как и сам этот мир. Голос огня для Пузынёва был ближе. Под его уверенный речитатив он рос, проводил в дедовском доме зимние вечера, вслушиваясь в таинственный рокот за раскаленной дверкой печи. Летними ночами в поле внимал его пению и наблюдал, как он вылизывает дочерна днище казанка с похлебкой. Он отдавал ему, гудящему в объятьях стальной звезды, салют. И если не кланялся в бою, то лишь потому, что избежал этого «упоенья», пребывая в мирном тылу. Но все равно, его шепот, шуршание, шум, гудение были для него понятны и даже необходимы. Под эту всемирную песнь он думал, совершал поступки и впадал в дрёму:

Неистов и упрям,

гори, огонь, гори…[14]

Умолкла скрипка, остывал опустевший бокал на столе. Пузынёв засыпал, и душа его перетекала в какой-то неведомый сосуд, наполненный новыми звуками, неосвоенными красками и никогда невиданными картинами. Он засыпал. И лишь огонь, которому стало вдруг тесно в раскаленном чреве камина, ревел и рвался наружу, силясь лизнуть своим хищным языком какой-нибудь зазевавшийся предмет. Вдруг пирамида горящих дров осела, взметнув сноп искр и вытолкнув язык пламени чуть далее прежнего, как раз до места, где лежали приготовленные для топки сухие поленья. И те, истомленные ожиданьем, тут же предали себя во власть огня…

А Пузынёв все глубже и глубже погружался в сон, не слепой, как прежде или, в лучшем случае, состоящий из неясных шорохов и теней, а насыщенный красками, словами и лицами. Он еще не понимал, что это сон, просто шел, наслаждаясь солнцем, ветром и пением птиц. Он приблизился к прекрасному зданию, пронзающему своими куполами небеса и достигающими, кажется, самого солнца. У широко распахнутых врат, в месте, осененном тенью, он увидел скорченное на каменных плитах жалкое человеческое существо, облаченное в лохмотья вместо одежды. Всхлипывая и подвывая как животное, оно все время повторяло одни и те же слова: «К старости совесть замучила, решил удариться в веру».

Слова эти Пузынёву показались знакомыми, будто он сам вложил их в уста этого человека. Не останавливаясь, он прошел внутрь здания, где было также ярко и солнечно, как и снаружи. И многолюдно. Тысячи знакомых лиц: из детства и юности, из деревни и города, из школы, армии, службы — и все такие родные, привлекающие к себе. Хотелось их всех обнять и спеть им самую лучшую песнь. А эта песнь уже звучала, и посвящалась она Тому, Кто и собрал их всех здесь:

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас!

Слова эти были так прекрасны и наполняли душу такой радостью, что хотелось возглашать их вечно.

— Ты знаешь, кто эти люди? — спросили его.

Он повернулся и увидел рядом с собой двух прекрасных женщин в белоснежных одеждах. Их лица были ему знакомы и имена их он помнил: Анфиса Сергеевна и Анна Васильевна.

— Как вы замечательно красивы, — воскликнул он, — не помню, говорил ли я это вам прежде?

— И хорошо, что не помните! — лучезарно улыбнулась ему Анфиса Сергеевна, а Анна Васильевна повторила вопрос:

— Так кто эти люди?

— Мои друзья, братья, сестры, — губы Пузынёва растянулись в блаженной улыбке.

— В той жизни, из которой мы вас на краткое время изъяли, вы называли этих людей быдло, — после этих слов на прекрасном молодом лице Анны Васильевны запечатлелась легкая грусть. — Всё хорошее в жизни вы хотели забрать себе, а всё плохое щедро готовы были оставить им.

— Не может быть, — простонал Пузынёв, — я не мог такого говорить и желать!

— Увы, — вздохнула Анна Васильевна.

Она невесомо подхватила Пузынёва под локоть и отвела его на несколько шагов в сторону. Перед ними оказался худощавый, небольшого роста мужчина с негустой русою бородой, высоким лбом, светлыми карими глазами и с обыкновенным на первый взгляд лицом. Но в следующее мгновение взгляду открывалась таящаяся в этом человеке исключительная духовная сила, сродни силе ветхозаветных пророков.

— Скажите ему, Федор Михайлович, — попросила Анна Васильевна.

Некоторое время тот молчал, теребя пальцами полу серого пиджака из добротной тяжелой материи, потом, не спрашивая, о чем ему следует сказать, заговорил:

— Кто истинный друг человечества, у кого хоть раз билось сердце по страданиям народа, тот поймет и извинит всю непроходимую наносную грязь, в которую погружен народ наш, и сумеет найти в этой грязи брильянт. Судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым и в самой мерзости своей постоянно вздыхает. Есть в народе святые, да еще какие: сами светят и всем нам путь освещают! Высшая и самая характерная черта нашего народа — это чувство справедливости и жажда ее…

— Спасибо, Федор Михайлович, — поблагодарила его Анна Васильевна и опять обратилась к Пузынёву: — А вы делали из невинных людей преступников, хотя были призваны служить им, охранять и защищать.

— Разве я мог все это делать? — прошептал Пузынёв.

И тут он всё про себя вспомнил…

— Что же делать? — он рухнул на пол и зарыдал. — Я не хочу покидать это место!

— Бедняга, — звонко пропела Анфиса Сергеевна, — он не знает, что нет грехов, которые бы Бог не простил, ибо безконечно Божие милосердие.

— Да, милосердие Божие безконечно, — согласилась Анна Васильевна, — но для прощения его недостаточно, необходимо согласие самого человека. А ему нет времени соглашаться, он не успеет покаяться, и даже воздохнуть о грехах своих. Тело его предано сейчас огню. И очень скоро он предстанет пред Судией…

— И с безконечной для себя горечью и болью, — продолжила слова бабушки Анфиса Сергеевна, — узнает, что отныне, как и всех нераскаянных грешников, его вечно будет «мучить» огонь Божественной Любви, той любви, которую он отверг, предпочитая жить по собственному произволу.

К ним подошел настоятель храма в Больших Росах отец Николай, облаченный в золотую ризу, в руках он держал золотой крест.

— У этого грешника ещё есть выбор, — сказал священник, — если вместо смерти телесной, он согласится умереть для прежней жизни, и так же, как прежде старался взять, будет отдавать, тогда у него останется возможность вернуться сюда и встать рядом с вами.

— Я согласен! — простонал Пузынёв. — Я молю вас об этом!

— Да будет так! — священник вознес над склоненной головой Василия Петровича крест и благословил.

Свет в глазах Василия Петровича стал меркнуть, все вокруг него таяло и исчезало. Уже оказавшись в темноте, он услышал голос Анны Васильевны:

— С этого дня до последнего мгновения твоей земной жизни ты будешь видеть один и тот же сон, в напоминание о том, откуда ты взят, кто ты есть и куда лежит путь твой…

Он пробовал открыть глаза и не смог. Руки двигались, и он постарался освободить веки от того, что их сковывало. Случайно коснулся языком ладони и ощутил вкус пепла. Рядом кто-то громко разговаривал:

— Да посмотри же, на нём ни единой царапины, ни единого ожога, он просто весь извалялся в пепле, видели бы вы, откуда он вышел.

— Сержант, не мелите вздор, вы понимаете, что говорите? Пожар в разгаре, уже рухнула сгоревшая крыша, и вдруг, де, из самого пекла появляется эта троица: ваш шеф и две женщины в белых платьицах по бокам? И все веселые, счастливые и без единого ожога? Вы мультиков про Тома и Джерри насмотрелись?

— Да я же своими глазами всё это видел! Товарища подполковника, ему, как видно, плохо уже стало, под руки вели эти самые женщины. Я, кажется, даже их знаю — это бабки из деревни, только они сильно помолодели.

— К врачу вам надо, сержант, у вас тепловой удар. Вы представляете, какая температура в эпицентре пожара? Тут тебе ни ТОК[15], ни БОП[16] не поможет. Не понимаю, для чего вы это выдумали? Я предлагаю другую версию. Вы с полковником выпивали. Тот, как положено начальнику, принял на грудь побольше, захмелел, окурочек, как водится, уронил или еще что-то. Выскочить вы успели, он вырубился, а вы мне, вместо того, чтобы картину прояснить, сказки рассказываете. Вы посмотрите, тут даже головешек не осталось: один пепел!

— Ладно, не буду больше с вами разговаривать, у меня, в конце концов, начальство есть. Вот придет в себя товарищ подполковник, пусть сам всё и разъяснит. И кстати, он не курит.

В это время Пузынёв очистил глаза от сажи и увидел рядом собой своего сержанта и невысокого коренастого пожарника в брезентовой робе. Пузынёв пошевелил ногами и начал подниматься. Когда встал во весь рост, разглядел то, о чем только что услышал: дымящееся пепелище на месте дома, бани да и всех прочих его владений.

— Тут еще надо выяснять насчет интенсивности горения, — пожарник подошел к нему совсем близко и, наклоняя из стороны в сторону голову, безцеремонно рассматривал его, наверняка, черное, как головешка, лицо, — вы напалм случайно у себя не хранили?

— Потом, все потом, — Пузынёв отодвинул в сторону пожарника и прямо через пожарище пошел к озеру, в голове звучали читанные еще в детстве и давно забытые строки:

Два чувства дивно близки нам —

В них обретает сердце пищу —

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.[17]

На спуске его догнал сержант. Двигаясь рядом, он пытался сбивать с его одежды грязь и по-бабьи суетливо приговаривал:

— Ничего, какие наши годы? Отстроимся! Возродимся! Аки птица Феникс из пепла! Всё нам опять принесут и подадут! Да, вы просили докладывать о движении. Недавно в деревню проследовал большой автобус с пассажирами, под завязку полный…

Пузынёв остановился и уперся сержанту рукой в грудь:

— Хватит, я же сказал — всё потом! Можешь быть свободным. Да, спасибо тебе за службу!

Уже на берегу к нему приблизился какой-то старик с приплюснутым носом-пуговкой, маленькими катарактными глазками и клочковатой пегой бородкой. В руках он держал лопату. Лицо старика показалось Пузынёву знакомым, и он первым поздоровался. Тот поклонился в ответ и сказал:

— Меня дедом Славой кличут, Силантьевы мы, ты возьми лопату, пошуруди в углищах, может чего ценное найдешь?

— Спасибо, — Пузынёв принял подарок и повернулся в сторону озера, показывая, что разговаривать далее не хочет.

Старик понимающе кивнул и пошел восвояси. Пузынёв проводил его взглядом, присел на корточки и стал тщательно протирать снегом лицо. Покрытое первольдом озеро вызывающе белело, словно споря с давно уже опустившейся в долину ночью. То, что ночь наступила, Пузынёв осознал только сейчас и задумался: какая это ночь для него, первая или последняя? Наверное, и то, и другое…

* * *

А кто не пепел и кто не тлен?

Неизвестный философ

Весной 1998 года участок у Окуневского озера очистили от мусора и перепахали. Поговаривали, что бывший подполковник просил настоятеля здешнего храма отца Николая поставить на этом месте поклонный крест. Священник вроде бы и согласился, но дело до времени уперлось в какие-то согласования.

А про самого бывшего милицейского начальника ходили рассказы, один другого невероятней. Говорили, что на следующий после пожара день он отказался от всех званий и чинов и, не заходя домой, отправился странствовать с бродячими китайскими проповедниками. Иные утверждали, что милицейский чин Пузынёв сошел с ума и его держат в смирительной рубашке на Канатчиковой даче.[18] А журналист Тунецкий, ссылаясь на некие компетентные источники, написал, что подполковнику Пузынёву присвоили внеочередное звание генерал-майора и отправили в Татарстан руководить внешней разведкой. В другой статье всё тот же Тунецкий (прикрывшись псевдонимом Семёнов) озвучил версию, согласно которой Пузынёв, присвоив себе городской бюджет и весь золотой запас области, бежал на остров Барбадос, где основал Всемирный фонд помощи желающим переселиться на Луну…

Впрочем, здравомыслящие люди всем этим россказням не верили. Поскольку ни от кого Василий Петрович Пузынёв не скрывался и никуда не уезжал. Он действительно не работал больше в системе МВД и не жил дома в старой трёхкомнатной квартире, потому что все свое время проводил на новом трудовом месте. А работал он санитаром в областной психиатрической больнице №1, расположившейся на территории с колоритным названием «Кривая верста». Администрация учреждения относилась к нему с уважением, не ставя его, правда, в известность о том, что на него заведена медицинская история, в которой лично главврачом прописан некий диагноз. Рабочий день Пузынёва, которого теперь все называли запросто Васей, никто не нормировал, и он трудился, пока позволяли ему силы в руках и ногах. Иногда спал единожды за двое-трое суток.

Пациентов он не обижал, и те искренне его любили. Любил ли он их? По крайней мере, одного — точно. Он ласково называл его «мой Антоха» и прижимал к груди, когда тот во время припадков безконечно повторял одну и ту же фразу: «К старости совесть замучила, решил удариться в веру».

Иногда рядом с ним видели высокого молодого человека в форме курсанта артиллерийского училища. Никто не спрашивал, кем Пузынёву доводится этот юноша, их лица, словно слепки с одного оригинала, объясняли все без слов. Они подолгу о чем-то беседовали, прогуливались в сторону большого озера, а когда на территории больницы выстроили церковь, то, бывало, отстаивали там обедню.

С того же времени частой гостьей в больнице стала и супруга Пузынёва Ангелина Ивановна. Каким-то образом она выучилась петь на клиросе, и каждое воскресенье, радуя молоденького настоятеля отца Николая, выводила антифоны и прошения на ектениях. На всякий двунадесятый праздник она надевала очень дорогое черное платье явно не местного пошива. В такие моменты Пузынёв, поглядывая на нее, чему-то грустно улыбался. Между собой они почти не разговаривали, при встрече молча стояли рядом и вскоре расходились. Провожая мужа взглядом, Ангелина Ивановна непременно смахивала со щеки слезу.

Два раза в год — во второй день Рождества Христова и на Пасхальной седмице — в храме появлялись две воздушного вида старушки с просветленными, радостными лицами. Кто-то сравнил их с заздравными восковыми свечками. Действительно, исходящее от них тихое успокоительное тепло, как и пламя церковной свечи, вселяло в сердце надежду. И вера от этого становилась крепче. А что человек без веры? Быть может, об этом думал Василий Петрович, когда прилучалось ему стоять рядом с этими редкими гостьями? В глазах его в эти мгновения мелькало явственное выражение счастья, столь несвойственного ему в последние годы, но, как видно, подспудно живущего в нём и ожидающего будущего развития…

Впрочем, вскоре на лицо его опять опускалась тяжелая тень, и он устремлялся в шумные больничные коридоры, где его всегда с нетерпением ждали. Завхоз называл Пузынёва двужильным и иногда силой гнал отдыхать.

— Мертвый ты нам не нужен, — шутил он.

А Пузынёв, даже валясь с ног, шел к своему старенькому топчану, упрятанному в одной из кладовых, словно на казнь. Добравшись до места, выключал свет и крепко запирал дверь. Пробираясь сквозь баррикаду из старых столов и стульев, он чувствовал едкий дух пожарища. Склоняя голову на тощий матрас, он начинал слышать шум ветра…

* * *

Потому говорю им притчами, что они видя не видят,

и слыша не слышат, и не разумеют

(Мф. 13, 13)

Голос сдувающего пепел в озеро ветра звучал от края до края долины. Серые облака медленно опускались к поверхности и вода мутнела. Но вскоре, стряхнув отяжелевший прах в придонные глубины, опять начинала отражать в себе небо. И тогда сидящий у пожарища человек вставал и начинал ворошить пепел лопатой. Быть может, он сам хотел стать ветром и петь песню о пепле, — о его иллюзорном величии и позорном ничтожестве, — чтобы услышал весь мир? Но вместо этого, он лишь что-то глухо кричал и надсадно кашлял. И услышать его мог только пепел, всё тот же пепел, что прахом лежал под его ногами…

Псков, 2011

[1] «Алтын» — титановый защитный шлем 2-го класса защиты. Применяется в спецназе.

[2] М.В.Ломоносов, «Гимн бороде». Между концом 1756 и февралем 1757  гг.

[3] Мой дорогой друг (франц.).

[4] Как тяжелы мои ошибки (франц.).

[5] Имеются ввиду сражения Русско-Японской и Первой Мировой войн.

[6] Марш Лейб-гвардии Конно-гренадерского полка.

[7] Смотри — Ин.14, 1-2.

[8] Рим. 1, 25.

[9] Ин. 15, 13.

[10] Быт. 3, 8.

[11] Ин. 4, 24.

[12] Ср.: Мф. 5, 8.

[13] Быт. 3, 9.

[14] Окуджава Б.Ш., 1946.

[15] ТОК-200— теплоотражающий костюм пожарного.

[16] БОП-1, БОП-2 — боевая одежда пожарного.

[17] Пушкин А.С., 1830.

[18] Московская психиатрическая клиническая больница № 1 имени Н. А. Алексиева (также известная как «Кащенка»).

Content

Игорь Изборцев Всего лишь пепел