Игорь Изборцев

Не хлебом единым

Игорь Изборцев

НЕ ХЛЕБОМ ЕДИНЫМ

повести

Содержание

От автора

Тёмная вода

Исповедую тебе…

Не хлебом единым

От автора

Мы не перестаем думать и говорить о жизни, и сколь велико число племен, народов, сколь велико число людей, столь  разнообразны мнения о ней, о том, как следует ее проводить, и каким образом завершать. Душа каждого человека, которая по природе — суть христианка, ищет свой путь к Богу. Это неизбежно для каждого, таков закон жизни и не важно, кем считает себя человек — атеистом, или христианином. Другое дело, как найти верную дорогу среди множества путей и троп? От этого зависит какова будет участь души в вечности.  Для православного христианина такой путь известен – его указал Сам Господь Иисус Христос, Который и есть Путь, Истина и Жизнь. Пролегает этот путь через послушание Церкви, через постоянную  борьбу: с собой, с миром, с врагом нашего спасения — диаволом. Господь милосерд и справедлив: каждый человек имеет возможность выбирать между истиной и ложью, каждый на своем жизненном пути неоднократно призывается к правде и истине, и блажен, если следует этим призывам. Не будет такого человека, который, представ на суд Божий, мог бы сказать: “Господи, я не знал правильного пути, мне никто не открыл истины”, потому что при жизни неоднократно слышал слово истины от пастырей церкви, от близких, знакомых и просто “случайно” встреченных людей. Слышал, но не предавал значения, слышал, но не верил, слышал, но смеялся над услышанным…

Некогда преподобный Иоанн, игумен Синайской горы, увидел духовным взором небошественное восхождение христианской души на пути вечного спасения. Вначале этой небесной лествицы — отречение от земного, а на ее вершине — Бог любви. Каждая ступень  — это новое духовное совершенство, это преодоление своего падшего естества, это достижение меры возраста Христова… Тому, кто ищет себе спасения не миновать этой лествицы, потому что она — единственная дорога к небу, все остальные ведут вниз, во ад. Можно мнить, что нашел какую-то другую, можно воображать даже, что поднимаешься и достигаешь каких-то рубежей, но все равно неизбежно будешь спускаться вниз. Обнаружит эту ошибку лишь смерть, которая, по словам святителя Игнатия Брянчанинова, есть великое таинство рождения человека из земной, временной жизни в жизнь вечную…

Героев этой книги тоже можно рассматривать относительно этой лествицы к небу. Кто-то, как, например, Сергей из повести “Темная вода”, лишь в последний момент осознает реальность этого пути, хотя слышит о нем прежде многократно. Он делает всего лишь маленький шаг, едва заметный, прежде чем предает себя в руки Судии и теперь для него все зависит от милости Божией. Алексей, герой второй повести, продвигается чуть далее, и спасительные Таинства Церкви, к которым он успел приобщиться, ее молитвы, делают его возможную загробную участь более обнадеживающей… Герои третьей повести — это люди иных горизонтов. Собственно вся их жизнь — это борьба, это служение Богу и ближнему, это победа жизни над смертью. И, вкусив смерть, они продолжают жить, как и обещано Богом, у Которого нет мертвых, но все живы. “Не смерть причиняет скорбь, нечистая совесть, — говорит святитель Иоанн Златоуст. —  Поэтому перестань грешить — и смерть станет для тебя желанной”.

Герои этой книги проходят испытание смертью, и как они его выдерживают – судить читателю…

“Христианин, ты воин, — учит святитель Иоанн Златоуст, — и непрестанно стоишь в строю, а воин, который боится смерти, не сделает ничего доблестного”.

ТЁмная вода

Многократно дух бросал его и в огонь

и в воду, чтобы погубить его (Мк. 9, 22).

И Господь показал ему дерево,

и он бросил его в воду,

и вода сделалась сладкою.(Исх. 15, 25).

— А из нашего окна Площадь Красная видна. А из вашего окошка только улица немножко... А из твоего, Сережа, окошка что видно?

Сережа на мгновение морщит маленький лобик и тут же отвечает:

— Из нашего видно цирку...

Сереже три года, и он в гостях у родственников в Ленинграде. Его собеседники немного постарше. Двоюродный брат Денис, солидный карапуз пяти лет, хмурится и безапелляционно заявляет:

— А вот и врешь, нет в вашем Пскове никакого цирка, и трамвая нет, и метро.

— Есть. Есть. Я видел, — обижается Сережа, — это ты врешь!

— А вот я тебе сейчас покажу, кто врет, — грозно надвигается Денис и отвешивает Сереже звонкий подзатыльник.

— Баба! Баба! — кричит малыш и со слезами бежит искать защиты и правды. Наконец, уткнувшись в теплые бабулины колени, лепечет про свои великие обиды. А Денис, испугавшись возмездия и враз растеряв всю свою пятигодовалую солидность, прячется под кровать...

Все разъясняется. Бабуля, поглаживая стриженый, вытянутый яйцом затылок внука, с улыбкой подтверждает:

— Да правду сущую Сереженька сказал, у нас из нашего нового дома из всех окон церкву видать. Закрыта она, правда, однако все равно церква: я маленькая была, помню, она действовала еще...

Это был 196... год — последний год Сережиного безоблачного детства. И эта поездка в Ленинград, с зоопарком, прогулкой по Летнему саду, с вкусным мороженым на палочке, стала для него последней. Бабуля умерла в следующем году, и вместе с ней умерла и часть его, Сережиной, жизни (безспорно — лучшая!). В дни похорон Сережи не было дома, — его отправили к каким-то чужим людям, — поэтому бабуля для него как бы просто исчезла. “Уехала в деревню”, — сказал ему кто-то из родственников. Сереже запала именно эта мысль, и еще долго он просил свозить его к бабушке в деревню. И даже когда нетрезвый отец грубо отрезал: “Отстань, в могиле твоя бабуся, в земле зарыта”, — Сережа не верил и, плача, просил о прежнем.

Так он осиротел. Осталась их новая квартира на четвертом этаже, и, конечно же, мама и папа. Но еще в бытность бабули он выпал из сферы их жизненных интересов. Они делили свое свободное от работы время между безконечными хождениями в винные магазины и посиделками на кухне, скандалами и выяснениями отношений, ревностью и взаимными упреками.  Были еще долгие размышления, где занять до зарплаты и как потом отдать, чтобы и себя не обделить... При бабуле, кое-как сдерживаемое ее строгим, все это проистекало в некой полускрытой форме и не столь бросалось в глаза, но с ее смертью в одночасье все переменилось в худшую сторону...

Если бы это были не шестидесятые-семидесятые, а девяностые, их жизнь завершилась бы скоро: лишились бы последнего имущества, квартиры и сгинули бы где-нибудь в подвалах и на помойках. Но в ту пору государство еще следило за порядком и нравственным обликом своих членов. Каждый ржавый винтик своевременно очищался от коррозии, смазывался и пускался опять в дело. Он, конечно же, по большому счету оставался негодным (ибо, кто их умел ремонтировать — эти ржавые болты, гайки и винтики?), поэтому та часть механизма, где он использовался, скрипела и постоянно ломалась...  Но все-таки им не пренебрегали до такой степени, чтобы просто кинуть в грязь на дорогу...

Вот тогда-то и началась “настоящая” Сережина жизнь, к которой он постепенно привык и стал считать ее единственно нормальной. О себе он быстро привык заботиться сам: ел, что находил в доме, одевался в то, что было, не считаясь с модой и даже временами года.

Рос он тихим и молчаливым, всегда готовым опустить глаза и вжать голову в плечи, когда тяжелая отцовская рука вдруг на лету найдет его затылок. Он отдыхал, когда отец на время исчезал в недрах ЛТП. Но был этот отдых весьма относительным, потому как их квартиру и в отсутствие отца все равно заполняли одни и те же люди, с одинаковыми пьяными лицами,  интересами и разговорами.

Вскоре отец пошел по первому сроку за тунеядство, затем — по второму за кражу. Теперь в семье он появлялся эпизодически, но нелегкая приносила других, претендовавших на его место в доме. Тогда мама говорила Сереже: “Это теперь твой папа”. Сережа молчал, опустив долу глаза. Мама стучала ему пальцем по лбу и смеялась: “Глупенький ты у нас, Серега, и в кого — не знаю”.

Учился он плохо, но учителя, быстро уяснив семейную обстановку, и не требовали с него лишнего. Тянули, как могли (он ни разу не остался на второй год), и более потому, что он не был хулиганом, как многие его сверстники из подобных семей, но всегда оставался тихим и замкнутым. Он пребывал как бы в некой прострации, и его можно было посадить в угол и позабыть на несколько часов, а потом дать ему команду, и он покорно отправлялся домой...

Но все-таки он жил, мыслил, в его  голове соответственным образом отражалась действительность и претворялась в собственную картину мироздания. Была она, может быть, тривиальна и даже убога, но... — была, являясь к тому же единственным местом, где мог он без опаски самовыражаться и реализовывать свои сокровенные желания. Там он был судьей и палачом своих обидчиков, там он всегда был победителем, и чем далее — тем более безжалостным и безпощадным.  Зло, которое с младенческих лет сопровождало его, безцеремонно попирая его самомалейшее человеческое достоинство, постепенно переместилось внутрь его естества и быстро возросло там. Оно превратилось в море черных бурлящих вод, заполнивших все впадины и пустоты его сознания. Оно закипало и вскидывалось огромными волнами, когда извне приходила обида или оскорбление. Его укоряли, а он в ответ выливал им на головы все мыслимые оскорбления и зложелательства; ему били подзатыльники, а он — убивал, оставаясь внешне полностью индифферентным.  Не встречая достойного с его стороны сопротивления, эта темная сила преображала его, уподобляя себе самой. Иногда в снах он видел свое отражение в тех темных водах и ужасался его отвратительному безобразию; он пытался бежать, но черная вода всегда настигала его и покрывала по грудь, по шею, с головой... Он кричал и чувствовал, как множество чьих-то мерзких холодных рук из глубины хватают его и тащат куда-то в самую-самую жуть. Черная же вода изливалась мощным неудержимым потоком, срывая с места огромные здания и целые города и, наконец, обретая силу вселенского потопа, покрывала всю землю... А иногда, очень правда редко, ему снилась какая-то женщина. Она всегда приходила в светлом платочке и таком же светлом платье, но лица ее почему-то было никак не разглядеть. Часто она просто молча смотрела на него, но иногда разговаривала и о чем-то просила. Наутро он забывал, о чем, — будто кто-то незаметно выкрадывал из его памяти все ее слова, — но одно все-таки помня: они побуждали к чему-то позабытому, не свойственному ему теперь. И еще: после каждого такого сна он, встав с кровати, обязательно подходил к окну и смотрел на церковь. Долго. Будто пытаясь что-то прочитать на ее потемневшем от времени куполе...

В другие дни он тоже видел из окна церковь. Только в голову тогда приходили иные мысли: наплывало глухое раздражение и недовольство, как будто эти белые некогда стены, увенчанные луковкой с крестом, виноваты во всех его напастях и бедах. Темная вода вскипала ненавистью, и ему хотелось разрушить, разорвать эту картинку в оконной раме, что он мысленно и делал, сразу после этого успокаиваясь.

Книги, которые он прочитал, можно было перечесть по пальцам одной его руки — их бы вполне хватило. Его знания об огромном человеческом мире, раскинувшемся в толще веков и необъятности континентов, были крайне скудны. Но от того он не чувствовал себя ущербным, как, впрочем, и от своей физической слабости: между ним и целым миром пролегла полоса темной воды, на поверхности которой писалась летопись его побед над сильными, умными, дерзкими, удачливыми — над всеми, кто однажды попадал в сферу его восприятия.

После восьмого класса он пошел в ПТУ учиться на автослесаря. Потом работал в автоколонне. От армии его освободили по причине плоскостопия. Раньше ни о чем подобном он и не подозревал — была лишь тупая боль при ходьбе, к которой он давно привык и не замечал. После медкомиссии он долго рассматривал свои ноги, выворачивая кверху ступни, но ничего особенного так и не усмотрел. (Через несколько лет он с режущей душу тоской будет вспоминать это мгновение — каждую мозоль и заусеницу на своих расплющенных ногах, — а зубы до боли прикусят распухший язык...). В это время Сергей  уже в полной мере приобщился к спиртному — это было нормально в его среде, за это его никто никогда не осудил...

*  *  *

Наступил 197... год. Отец в очередной раз вернулся из мест не столь отдаленных. В свои сорок с небольшим был он практически полным инвалидом: туберкулез съел легкие, а водка основательно иссушила мозги. В его лексиконе преобладал отборный мат, с помощью которого он и общался с миром, выражая всем свое твердое неодобрение. Сергей теперь частенько пристраивался на кухню к общему застолью и выпивал наравне со всеми. А пили все, от чего только можно было запьянеть: пиво, водку,  дешевое вино, самогон, брагу, одеколон; когда не было этого — пили нечто из аптечных пузырьков и даже клей БФ. Закусывали редко, да и зачем это, когда цель — одурманить мозги? Потом спали кто где: на кроватях, на полу, в туалете... В порядке вещей были всякие мерзкие выходки. Чувство здорового стыда давно было выставлено за их обшарпанную дверь.

Сергей, как и прежде, больше молчал, выражая согласие с происходящим поднятием вверх стакана со спиртным. Молчал,  даже когда изредка кампания заводила какую-нибудь заунывную песнь. Ему нравилась только одна песня, еще с детства. Тогда он единственный раз был в пионерском лагере на Псковском озере. Как-то вечером кто-то из ребят запел под гитару песню про Сережку — протяжную и грустную. “Это как про меня”, — подумал Сергей и стал запоминать слова. Вскоре, уединяясь, он напевал: “Как-то раз в апреле начались капели, и Сережка с лыжами шагал, вдруг остановился и глазами впился: на пути девчонку повстречал...”. В этот момент ему всегда представлялась одна и та же картина: снежная горка рядом с их школой и девчонка из тех давних школьных лет, глядящая прямо на него с теплотой и любовью... Было ли это на самом деле? Кто знает, только Сергей тайком утирал вдруг набежавшую слезу...

Почему-то он надеялся, что однажды вдруг запоют эту песню, и тогда что-то случится, что-то наверное очень хорошее... но не пели. Может быть просто не знали, или не подходила она под их пьяный антураж? Сам Сергей так никогда и не предложил, и если бы только знали его застольные сотоварищи, сколько раз он самыми изощренными способами уничтожал их в бездонных глубинах своих темных вод... Но все это было внутри, а снаружи более попадало ему самому: без вины, просто так, оттого, что был он слабосильным и безответным.

*  *  *

В начале восьмидесятых Сергей внезапно уехал в деревню —  далеко, аж в самый Дновский район. Он даже немного предугадал это событие. А было так. Ему как-то приснился сон, в котором опять увидел он женщину в белом платочке. Она сказала ему несколько слов (их, увы, как обычно, он не запомнил), а потом, зажав в руках какую-то яркую золотую картинку, сделала перед ним крестообразное движение. Проснувшись, Сергей первым делом подошел к окну и взглянул на церковь. Тут-то, почти сразу, и пришла к нему мысль, что скоро его здесь не будет. Даже не мысль, а уверенность, — возможно, уже через день он отбудет куда-то в неведомое чужестранье. И еще, он вдруг понял, что тот золотой квадратик в руках женщины из сна, был иконой Иисуса Христа. Подивился: “К чему бы еще и это?..”

Все же ждать пришлось несколько дней, пока рано утром в дверь их квартиры кто-то не постучал (звонок давно был вырван с корнем). Открыл некто чужой и безымянный, оставшийся после ночной попойки спать прямо в прихожей. Вошла женщина и, назвав их фамилию, спросила не здесь ли такие живут. Но чужак не ответил; обдав гостью перегаром, он выпал за дверь и уполз вниз по лестнице.

— Есть кто живой? — с явным испугом опять спросила женщина.

Еще немного и она бы ушла, но тут появился Сергей. Он проснулся за мгновение до стука, и когда его услышал, сразу подумал: “Наконец-то”. Быстро вскочив и выйдя навстречу, он подтвердил:

— Да, да,  здесь мы и живем!

— Ты, Сергей?

Он кивнул, а гостья, облегченно вздохнув, сказала:

— Ну, здравствуй, племянник. Не признал?

Сергей оглядел полную, просто, но опрятно одетую немолодую женщину с грубоватым загорелым лицом и натруженными, словно мужскими, руками. Нет, он не признал, но на всякий случай опять кивнул головой. Тут появилась растрепанная мать. Несколько секунд, покачиваясь, она рассматривала посетительницу, потом вдруг раскинула руки и громко закричала:

— Дунька, ты, что ли?

—  Да я, сестрица, я! Войду, что ли?

— А как же! Входи... мы рады... веришь?.. рады...

После этого мать икнула и, зажав рукой рот, побежала в ванну.

Кое-как собрали на стол, свалив грязную посуду в раковину, и сели пить чай. Прежде Сергей сбегал к соседу за заваркой и сахаром. Отец презрительно отказался и пошел во двор искать денег на кружку пива.

— Что-то, Валя, у вас тут не так, — оглядевшись, сокрушенно говорила Дуня. Она лишь слегка пригубила  чай и, ощутив не отмытый водой запах сивухи, отставила кружку.

— Да нет, все нормально, — мать пришла уже в себя и большими глотками хлебала горячий чай, — так ведь, Серега?

Тот неопределенно пожал плечами, а мать продолжала:

— Серега у нас работает, зарабатывает неплохо. Скоро, может, и женим его.

Дуня с сомнением качала головой. Ее деревенский сметливый глаз сразу подметил, что к чему. На скотном дворе, где она работала, было более чисто и уютно, чем в этой “благоустроенной” городской квартире.

— А сколько ж мы не виделись? — пустилась было в воспоминания мать. — Лет пятнадцать? Когда ты у нас была в последний раз?

— Да не была я у вас, не выдумывай, — грубовато отрезала Дуня. — Это вы приезжали к нам в шестьдесят пятом, после смерти матери. Сергею было лет пять или меньше. Поссорились мы тогда из-за Юры твоего,  пьяницы. Забыла? И встречаться зареклись. Что, не помнишь? А адрес я твой узнала через Катерину, невестку Быковых, думала, столько лет прошло...

Мать наморщила лоб, пытаясь вспомнить, о ком идет речь, но видно не вспомнила и, махнув рукой, сказала:

— Ладно, кто старое помянет, тому глаз вон. Давай, сестренка, отметим нашу встречу. Сергей сейчас сообразит чего-нибудь. Сергей?

Мать повернулась к сыну и заговорщицки ему подмигнула, но Дуня не поддержала и продолжала выговаривать:

— Слышала я про вас, да не верила: думала, врут. Но у вас и еще хуже... Неужели ума не набраться, Валька, тебе ведь сорок пять?

— А тебе то чего, — начала закипать мать, — ты чего, учить меня пришла? Ученые без тебя. Не хочешь выпить со мной — от ворот поворот. Скатертью дорога. Жили без тебя, и дальше без советов твоих проживем.

Дуня собралась было уже встать, но, посмотрев на поникшего Сергея, все это время неподвижно глядящего в одну точку, — на грязное пятно где-то в заплеванном углу у умывальника, — передумала.

— Вот что, — сказала решительно, — ты, Сергей, поезжай к нам поживи. Возьми отпуск или вообще увольняйся, работу мы тебе найдем и женим тебя на здоровой деревенской девке. Я тебе запишу адрес и, если хочешь, денег дам. Приедешь?

Сергей не сказал ни да, ни нет, просто взглянул в глаза тетке, и та верно прочитала там полное согласие. Она достала из сумки карандаш и, оторвав от какого-то кулька кусочек бумаги, написала то, что обещала.

— Не смей брать, — пыталась было вмешаться мать.

Сергей молча сунул бумагу в карман.

— Дождешься, как же — поедут к тебе! — продолжала она злорадствовать.

Но Дуня уже не слушала. Она коротко попрощалась и покинула их дом.

Закрыв за ней дверь, мать ни к селу ни к городу вдруг сказала:

— А деньги? Обещала ведь дать...

“Да не тебе же”, —  хотел крикнуть Сергей, но, как всегда, промолчал.

Через несколько дней он уехал в село Загривки Дновского района...

*  *  *

Дом тети Дуни, крепкий пятистенок под шиферной крышей, стоял на околице и смотрел фасадом в поле. И первое, что увидел Сергей из окна, проснувшись утром — церковный купол и крест вдали: это был местный Никольский храм. Сергей не поверил своим глазам: будто и не уезжал — наваждение какое-то!

— Церква-то закрыта? — спросил на всякий случай у тетки.

— Да нет, слава Богу, действует. Хочешь, в воскресенье возьму с собой на службу.

Сергей промолчал. К этой его манере поведения долго не могли привыкнуть: вызывала она раздражение и кое-что похуже, включая даже побои. Но, безответный, притерся Серега и здесь, а про темные его воды, естественно никто не ведал ни сном ни духом. Не знали, что все свое привез Сергей с собой: и суд, и свору немилосердных палачей, и бездонные темные глубины...

С братьями Сергей сразу не сошелся. Да и не мудрено: те были шумные, вострые на язык, с крепкими кулаками.  Они вскоре оставили его в покое, а он их нет: “равнодушно” глядя куда-нибудь в пространство он проводил долгие допросы с пристрастием и выслушивал их унизительные просьбы о помиловании. Но какое может быть помилование?.. А назавтра все повторялось вновь.

Тетя Дуня однажды все-таки взяла Сергея в церковь. Он, как всегда, молча сопротивлялся, но, однако, она настояла и буквально за руку привела его под сень святых церковных стен. Он молчал, но внутри него неистово кипела черная вода, и где-то в ее глубинах волчком крутилась противная тетя Дуня... Сергей неподвижно стоял в самом дальнем углу, устремив глаза в пол. На Херувимской его стала сотрясать икота, захотелось выбежать прочь, но он напрягся и все-таки остался.  Проповедь он старался не слушать, но слова священника врывались в уши и огненными письменами повисали над темной поверхностью вод:

“Лучше здесь накажи нас, Господи! О, вечные суды Божии! Потекут века подобно часам, где и один час покажется целым веком, а над темницею адскою слышен будет голос правосудного Бога: “Я гневаюсь еще”. Протекут миллионы миллионов веков, а слух несчастных узников будет поражаться словами: “Я гневаюсь еще”. Потеряются в счете веков быстрейшие Ангельские умы; осужденные забудут, было ли когда начало их мук; но от правосудия Божия не услышат ничего иного, кроме: “Я гневаюсь еще, Я гневаюсь еще…” Ах, скажите ради Бога, доколе же продолжится гнев сей?.. Дотоле, пока Бог будет Богом...”

“Но это же я, это я имею право и власть судить, — думал Сергей, — кто может отнять от меня это?”

Между тем письмена прирастали новыми строчками:

“Страшны муки вечные, — без конца они; нет, уж лучше здесь накажи, Господи! Ведь как бы ни было тяжко здесь наказание, оно все же — милость Божия в сравнении с мукою вечною! Здесь наказует нас Господь как Отец милосердый, а там осудит как Бог правосудный. Здесь в самом наказании мы видим милующую нас десницу Божию, а там будем пить вечно только одну горькую чашу гнева Божия. Здесь, как бы ни был тяжел крест скорби, от Бога возлагаемый, — мы все же можем иметь отраду и утешение, можем иметь надежду, что накажет Господь, да смилуется, что не до конца Он, милосердый Отец наш, прогневается, что не вечно Он негодует на грешников. Но там — нет надежды, нет отрады, нет утешения! И будут мучимы в огне и сере… и дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью… Так говорит непреложное слово Божие...”

“Неужели и меня кто-то будет так судить? — явилась вдруг ужасная мысль Сергею, — Нет! Да нет же! Я не позволю этого. Я сам прежде вынесу всем приговор...”

А огненные строчки опускались все ниже к поверхности, и вода, словно под давлением необоримой силы, отступала и прогибалась, образуя гигантскую воронку...

“Но есть великая к нам милость Божия, великий дар — это покаяние, и через то — прощение грехов! И какая бывает, братие и сестры, радость на небе и об одном грешнике покаявшемся! Радуются о нем ангелы Божии, радуются и все святые человеки. Неужели не хотим мы пребывать в любви Отчей и сожительстве святых? Молитесь же, кающиеся грешники, и просите разрешения грехов своих у Господа Бога. Молитесь так: Милосердый Господи, приими мя, кающегося, и удиви на мне, грешнем, милость Свою, яко Благ и Человеколюбец. Аминь”.

“Ложь, нету никакого прощения, нет никакой милости, и правды нет —  все ложь”, — думал, выйдя на улицу, Сергей и тут же обрушивал своды небес на потемневший от времени церковный купол...

В один из дней Сергей познакомился с Семой. Семену было всего шестнадцать (против его двадцати). Наружность он имел весьма миловидную. Был высок ростом, совсем не слабак и с хорошо подвешенным языком — в общем, во всем Сергею антипод, но почему-то они сразу сошлись. Семен часто встречал Сергея у ворот машинного двора, где тот устроился работать, и они вместе шли куда-нибудь по дороге. Сергей больше молчал, а Сема иногда говорил что-нибудь про девчонок, иногда про охоту и рыбалку. Выпивали редко; бывало, конечно, но по сравнению с теми безпробудными деньками у него дома — здесь были просто цветочки... А у самого Сергея с девчонками никак не складывалось: и не только из-за внешней его непривлекательности, но больше по причине угрюмой замкнутости. Там, в окружении темных вод, он позволял себе многое, а в реальной жизни сторонился женского пола.

Как-то однажды они с Семой отправились порыбачить.

Местная речка Красуша была относительно неширока и нетороплива, но таились в ней глубокие омуты с ледяной водой, смертельно опасные для неопытных купальщиков. А рыбки водилось полно, и всякий мало-мальски искушенный рыбак не уходил пустым. Хотя, как говорится, рыбка в реке — еще не в руке...

Сергей уселся на высоком берегу, а Сема побежал куда-то копать червей. В это время и подъехал тракторист Никифор на “Беларусе”. Принесла его нелегкая: захотелось по жаре окунуться. Был он отчаянно пьян и от этого, видно, не рассчитал своих  сил, бултыхнулся с разбега (в этом месте как раз было глубоко), хлебнул воды и тут же начал тонуть. Его голова, с хрипом и бульканьем, то появлялась над поверхностью, то исчезала... Сергей было привстал, плавать-то он умел неплохо, но сразу сел обратно. Он просто смотрел в одну точку на поверхности воды, где вскоре поднялись последние несколько пузырей, и все улеглось. Сему он перехватил на полпути к берегу. “Сегодня не будем рыбачить”, — сказал коротко.  “А что так?” — “Не будем, и все. Потом объясню”.

Никифора нашли только через неделю версты за три вниз по реке. Сергей молчал, но Сема все-таки догадался. “Так ты все видел? — спросил со смесью ужаса и восхищения. — И не помог?”. Ответа он не получил...

Вот так он стал причастным к “подлинному суду”. Будто бы темные воды из его внутренних глубин изверглись в одночасье в настоящую  живую  реку, слились в полноводный поток и поглотили приговоренного (им?) грешника на вечные времена. “Он был достоин того”, — выносил Сергей свой вердикт. Только все равно не было полной уверенности в своей правоте; чего-то не хватало. Сергей искал: ему необходимы были победы. Но где? Как? Прежние, замкнутые во внутреннюю сферу его мироздания, уже не устраивали...

*  *  *

Наступил 198... год, в который Семена должны были призвать в армию. Как-то он рассказал Сергею об увиденном давеча по телевизору:

— А по старым нашим церквушкам, Псковским, Новгородским, оказывается, скрыты такие ценности, что многие музеи позавидуют. Где-то обнаружили Феофана Грека — представляешь? — а ему цены нет! И что интересно? Ведь никакой охраны. Все на честном слове — приходи любой и бери.

— Любой не пойдет, побоится.

— А ты пошел бы?

Сергей не ответил, но в упор посмотрел Семе в лицо, и тот на мгновение увидел в глазах друга рябь от движения темной воды...

Вскоре созрел некий план. Предложил его вроде бы Сема, но на самом деле за каждым шагом этой “операции” стоял Сергей. Теперь он совершеннейшим образом понял: ему нужна именно эта победа — тогда он, по праву сильного, не нуждался бы ни в чьей милости и мог бы судить, оставаясь повелителем темной воды.

План же был такой. Воровать в своей церкви сочли неразумным, — и волки не охотятся рядом с своим логовом, — поэтому Сема предложил подломить (придумал же слово!) храм в соседнем районе. Там у него жил двоюродный брат, работающий механизатором — это тоже решили использовать.

— Напоим твоего брата, — загибал пальцы Сергей, — возьмем его “Беларусь”, благо на нем только что в сортир не ездят; подъедем прямо к церкви, а подъезд, по твоим словам, хороший; выдернем тросом решетку и возьмем то, что надо. Единственно, надо бы заранее приметить, что брать. Сумеешь? Я пока там не буду светиться.

— А чего там уметь? Завтра и поеду...

Сема съездил “навестить” брата и, вернувшись, доложил обстановку:

— Решетки хлипкие, поблизости никто не живет, и ночью там  совсем безлюдно, а охраны сроду не было; братан пьет по черному  — так что все тип-топ.

Накануне “операции” Сергей опять увидел во сне женщину в светлом платочке. Сначала он оказался рядом с каким-то шествием: безконечной лентой тянулась мимо длинная вереница людей с хоругвями и иконами. Многие из проходящих, казавшихся почему-то знакомыми, грустно смотрели на него. Тут перед ним и оказалась женщина. “Тебе надо туда”, — промолвила она и   указала рукой на Крестный ход. Но он не мог двинуться с места; ноги почему-то совершенно не повиновались. Он посмотрел вниз и с ужасом обнаружил, что ног нет, вместо них из коротко оборванных штанин торчат деревянные палки, концами воткнутые в землю. Он закричал и проснулся. Было уже утро. “Тебе надо туда”, — он помнил эти слова женщины! Впервые он не забыл! Что бы это значило? Сергей встал с постели и подошел к окну, но церковь была не видна — выпал туман, и кроме белой дымки да плясавших в ней теней ничего было не разглядеть... “Да, я пойду туда, но чтобы победить. Все равно я сильнее! Сильнее!”, — шептал он одержимо, до боли сжимая подоконную доску.

Все получилось именно так, как и планировал Сергей, точно по плану, — им словно помогала какая-то неведомая сила, — по крайней мере, до того момента, как они, через выломанное окно, проникли в храм. Сема стал указывать на те иконы, которые заранее отметил, но на Сергея вдруг напала оторопь. Ему показалось, что освещенные фонарями стены ожили, и с них на него смотрят десятки внимательных глаз. Он попытался привести в движение грозную силу своих темных вод, но тщетно — он словно больше не был их повелителем. Его сковал страх. Так, значит, он не победитель? Но ведь он здесь, он пришел, а значит, и победа за ним?..

— Серега, помогай! — суетился Сема.

Он вытаскивал из киотов или просто снимал со стен иконы и складывал в большой туристический рюкзак. Но Сергей какое-то время оставался безучастным, потом вдруг резко дернулся телом, быстро пересек храм и через северные двери вошел в алтарь. Луч его фонаря рыскал там из стороны в сторону, рождая блики на сводах алтарной апсиды. Он чем-то зазвенел, потом вышел, держа в руках потир — чашу для причащения.

— Зачем, — удивился Сема, — она же латунная, просто позолочена и не стоит ничего?

— Надо, — коротко ответил Сергей.

Он еще не совсем понял, для чего; не успел еще прочитать эту мысль на темной поверхности воды, но чувствовал вселяемую в него “уверенность”, что это будет самый болезненный удар Ему, Тому, над Которым он и хотел одержать здесь верх... Если бы он нашел в себе силы подойти, к большой иконе справа от Царских врат, если бы внимательно посмотрел на ясный лик Спасителя, то возможно увидел бы в Его вмещающих вселенную пречистых очах любовь, сострадание и великое желание помочь... Может быть тогда опустилась бы его совершающая святотатство рука? Может быть открылся бы перед ним великий обман темной воды, и он осознал бы старую истину, что Бог поругаем не бывает; что плюнуть в небо и попасть в цель можно лишь в воображении — на деле же плевок всегда возвратится к своему автору.  Может быть... Но он не подошел. Его трясущиеся руки укладывали в рюкзак священный сосуд, во время Евхаристии вмещающий в себя Невместимое — то, пред чем преклонял колена весь мир — Тело и Кровь Христовы...

Больше он ничего в свой рюкзак и не клал. Лишь Сема переложил туда что-то от своего груза. Они покинули храм и без хлопот добрались на “Беларусе” до дома Семиного брата. Прежде в кустах за деревней спрятали рюкзаки. Погода была сухая, и никаких следов не осталось, а они ловко разыграли пьянку до потери сознания. Так им все и сошло, без малейших на них подозрений...

И без всякой, впрочем, пользы: все, что они взяли, не представляло художественной или антикварной ценности, и поэтому не имело сколько-нибудь значительной продажной цены. Узнал об этом Сергей спустя несколько месяцев, когда приехал во Псков. Пока же они укрыли краденое на чердаке тети-Дуниного дома.

После всего случившегося они почти перестали встречаться. Семе вдруг до тошноты стало стыдно своего поступка. Неожиданно проснулась совесть, и множественные, обвиняющие его мысли совершенно не давали покоя. “Зачем? — терзался он. — Зачем я это сделал?” Каждый раз он просыпался с тайной надеждой, что это был лишь сон. Увы...

А Сергей совсем не чувствовал себя победителем. Иногда он как бы раздваивался и смотрел на себя из темной глубины, видя полную свою мерзость и никчемность. Испытывая к себе лишь презрение, он протягивал состоящую из темноводной субстанции руку, хватал свое жалкое тело и тащил на суд и расправу...  Ему вдруг резко опротивела деревня с ее запахом навоза и парного молока; МТС со всеми, будь они неладны, МТЗ, ЮМЗ, Т-150 и прочим металлоломом. Вскоре, к тому же, он остался без друга: Сема отправился исполнять свой гражданский долг.

Еще полгода кое-как протянул Сергей на харчах тети Дуни, а весной  уехал-таки во Псков, чтобы никогда уже более сюда не вернуться. Его провожали всем семейством: братья несли тяжелый рюкзак, а всплакнувшая вдруг тетя Дуня сунула ему сверток с пирожками.

— Ты побудь и приезжай, — говорила, всхлипывая, — мы уж попривыкли к тебе.

Сергей в ответ промолчал и отвел глаза.

— А в рюкзаке у тебя что такое? — проявляли неуместный интерес брательники.

— Сюрпризы из дерева для родных, — нашелся что ответить Сергей.

В рюкзаке лежала часть украденных икон, тех, которые он отобрал, посчитав лучшими. Остальные остались пылиться на чердаке дома тети Дуни, чтобы стать большим сюрпризом для того, кто однажды их обнаружит.

Город совсем не изменился за прошедшие три года, а может быть Сергей просто не запомнил, каким его оставил. Но вокзал, безспорно, был все тот же, возможно чуть подбелен и подкрашен; тот же сквер у вокзальной площади, пивной ларек, с липким от пролитого пива асфальтом у входа. А прямо, как и прежде, утекала улица героя Гражданской войны Фабрициуса — это как раз в сторону  его дома. Можно и на автобусе, но лучше пешком — все-таки три года!

Рюкзак он оставил в автоматической камере хранения на вокзале: мало ли что дома? А дома действительно ничего хорошего его не ожидало. Мать уже три месяца находилась в психиатрической больнице в Богданово, что на Кривой версте. “Крыша поехала, — пуская кровавые пузыри, прохрипел отец, — на вторую ходку уже пошла, едва ли вернется”. Отец еще более высох и почернел лицом. Был он теперь значительно тщедушнее Сергея. Видимо, понимая свое незавидное нынче положение, он сразу стал заискивать перед сыном, окрепшим, в отличие от него, на здоровом деревенском рационе.

— А ты, Серега, заматерел, спуску, видно, никому не даешь, а? Давай-ка, сын, это дело обмоем, родные мы или как?

— Или как, — буркнул Сергей и пошел по старым знакомым проводить рекогносцировку...

Через две недели он совершил первую в своей жизни коммерческую сделку: продал содержимое некоему официанту из ресторана “Аврора”. За все оптом получил двести пятьдесят рублей. Не забогатеешь, как говорится... А суровая расплата, между тем, ему еще предстояла.

Вскоре он устроился на работу в ДПМК, но через восемь месяцев уволился по собственному желанию (и настоянию отдела кадров — за прогулы). В следующий раз, из МПМК-4, он уже был уволен по статье. И пошла-поехала карусель: за неполных два года он сменил пять мест работы... “Вернулся на круги своя”, — сказал про него кто-то из дворовых пенсионеров, в том, наверное, смысле, что наконец-то оправдал всеобщие ожидания и подкатился поближе к своей семейной яблоне, от которой далеко падать не след. Попросту говоря, — стал пить, как было принято в их семействе.

Сергей так и не съездил навестить мать, и она, как предсказывал отец,  по не совсем понятной причине умерла в больнице. Но время для него вдруг неимоверно ускорило свой бег, так, что дни, недели, месяцы сгорали, как полешки в топке маневрового паровоза. Начался “вокзальный” период его жизни...

Завершались восмидесятые. На некоторое время вокзал превратился в центр жизни городского “дна”.  “Народ” хотел красивой жизни, о которой успел подсмотреть сквозь прорвавшийся полог “железной” завесы. Это было мечтание во сне, в процессе которого разум рождал чудовищ. Вокзальный суррогат “красивой жизни” и был одним из таких монстров.

— Чем не Монте-Карло? — философствовал всегда полупьяный вокзальный картежный шулер по кличке Квадрат. — У нас на бану* все как на подносе: и водка по двадцатке, и вино по червонцу, и картишки можно раскинуть на “интерес”.

Сергей с головой погрузился в эту безумную круговерть, создающую иллюзию активной жизни: менялись декорации в виде поездов дальнего и ближнего следования с безконечной сутолокой пассажиров-статистов и пассажиров-актеров, в зависимости от того, как они соприкасались с обитателями здешнего “дна”. “Поезд “Ленинград-Варшава-Берлин” прибывает на первый путь”, — вещал громкоговоритель, и кое-кто чувствовал себя причастным к этим странам и городам, и к этим людям, мелькающим за шторками вагонных окон. Постановки были разные, но сюжеты сходные, а финалы и вовсе похожие, как у любой заурядной пьянки. Сергей значительно изменился: постепенно из повелителя темной воды он превратился в ее обитателя, да и сами его глубины изрядно обмелели и подзаросли камышом. Зло потеряло в нем активное начало, расползлось и как бы растворилось во всей совокупности его естества. Он престал быть безжалостным судией и палачом,  но и ко всякому добру тоже оставался непричастным.  Его более не мучили желания быть победителем — привносившие их искусители сгинули, отбросив его как ненужный материал. Практически исчезли из его жизни и осмысленные сны. Остался всякий шизофренический бред, навеянный избытком в крови дурного алкоголя. Иногда, по пробуждении, ему казалось, что видел он ту самую женщину в белом платочке, но не ясно, как бы сквозь бурлящую человеческую толпу, а может быть, это и было всего лишь оттиском обычной вокзальной картинки...

Однажды на перроне он наткнулся на пожилого монаха. Торопясь к месту посадки, тот никак не мог закинуть на плечо лямку большого брезентового мешка.

— Помоги, брате, — попросил он.

Сергей махнул рукой и хотел уже проскочить мимо, но что-то в наружности старца зацепило его взгляд и он, остановившись, быстрым движением помог тому водрузить мешок на спину.

— Спаси тебя Господи, — поблагодарил монах и спросил: — Как зовут?

— Сергей, — обычно он не отвечал на такие вопросы, но сегодня, видно, был какой-то особый случай.

— Сергий? Помоги тебе Господи, раб Божий Сергий, — монах широко перекрестил молодого человека и растворился в толпе.

“Вот еще чего, — бубнил про себя Сергей, продолжая путь в поисках своей компании, — какой такой “раб”, скажет тоже”. Через полчаса, выпив бутылку вина, он забыл про эту встречу, а через три часа, будучи уже совершенно пьяным, он оказался под колесами купейного вагона скорого поезда и лишился обеих ног. Впоследствии он никогда даже не задавался вопросом: связаны ли как-то эти два последних в его полноценной жизни события; возможно, он просто забыл про первое, ввиду его несоизмеримости со вторым...

Был ужасный скрежет вагонных тормозов и шипение вырывающегося из системы наружу сжатого воздуха. Были человеческие крики и чей-то особо выделяющийся безумный визг. Сирена скорой помощи. Носилки. И его безжизненное тело на них, с неестественно белым, даже на фоне простыни, пятном лица. Был сержант ЛОМа, который, стараясь не привлекать внимания, нес что-то в большом черном мешке. Это были его ноги! Его, Сергея, ноги, безжалостно отрезанные чудовищной железной гильотиной, с перемолотыми в кашу тазобедренными костями... Сергей все это видел! Его глаза каким-то таинственным образом переместились на три метра вверх, и вот оттуда-то вся картина кровавой драмы открывалась перед ним в мельчайших деталях.   Потом он убедит себя, что это был лишь бред больного воображения, что всю хронологию событий он знает по рассказам очевидцев... Но кто, кто тогда вложил ему в голову эти бередящие душу картинки, которые пытался, но не смог, он забыть: простыня, белая у головы и почерневшая от крови ниже пояса; его белое лицо и его ноги в руках у сержанта...

*  *  *

“Больничный” период его жизни длился около года. Менялись больницы, врачи, и только операционные всегда оставались похожими. Жутко болели отсутствующие ноги, и он, мысленно растирая их, вспоминал, какие они были, до боли прикусывая распухший от безконечных наркозов язык.

“За что мне? — думал он долгими безсонными ночами. — Почему я? Почему не Сенька или Машка Крапива? Они и на вокзальном “дне” были изгоями и отщепенцами. Или Баркас?..” Этот безпредельничал, мог без причины ударить или отобрать последнее. Была масса других — на выбор. Наконец, были тысячи пассажиров, каждый из которых мог оступиться и угодить на его место под это треклятое железное колесо.  Но случилось с ним.

Он воображал, как в последний момент цепляется за кого-то, падает на перрон и остается, а кто-то другой (или другие?) летит вниз, в зловещую мясорубку... Что ему их боль, что ему даже боль всего мира по сравнению с его собственной. Да и есть ли она вообще — эта чужая боль?..

Незаметно Сергей опять стал наполняться темной водой. Он снова погружался в черные непроглядные глубины, ища там забвения. Теперь он мог мстить всем, кто не познал, какова его боль, кто остался непричастным и малой толики выпавших ему страданий. Он возродился как судья и палач и это, за неимением другого, помогло ему выстоять в борьбе с болью. Он и свою жизнь ощущал теперь, как непрерывную войну, несправедливую по отношению к нему. А на войне как на войне...

Но кое-кто, оказывается, смотрел на его положение иначе. Однажды (это произошло, когда он лежал в хирургии областной больницы), к ним в палату пришел священник. Пригласили его к пожилому больному Валентину Федоровичу, чтобы причастить перед предстоящей операцией. Священник вошел в сопровождении медсестры и кого-то из родственников. Прежде чем поздороваться, он улыбнулся, и эта улыбка, как внезапно ворвавшийся в темную комнату луч света, ослепила всех, сделав на время все прочее незаметным. Был он седовласым и седобородым, причем седина его отличалась утонченным благообразием: ровного белого цвета без малейших вкраплений иных цветов, рождающих неблагородную пегость. Волосы мягким шелком опускались на плечи; высокая, до самого темени, залысина открывала лоб мыслителя, а широкая борода ветхозаветного пророка белоснежным потоком струилась на грудь, накладываясь легким белесым туманом на массивный протоиерейский крест. Лицо его было гладким и на вид совсем молодым, особенно таковому впечатлению способствовал живой и проникновенный взгляд голубых глаз. Все это, вместе взятое, придавало его облику неповторимое благородство. Сергей на мгновение встретился с ним глазами и, не выдержав, отвернулся к стене. Где-то в глубине зло зашипела и забурлила темная вода, будто в нее внезапно опустили раскаленную стальную наковальню.

— Здравствуйте, отцы, помогай вам Господь, — поприветствовал всех  священник. — Кто-то у вас, вижу, зело заунывал, а сегодня это делать неуместно. Воскресенье сегодня — день, который по заповеди принадлежит Богу. Кто имеет самомалейшую веру, воскресает сегодня вместе с Воскресшим Господом.

Сергей чувствовал затылком, что батюшка смотрит на него. Вода трусливо выкипала, грозя оставить его, как рыбу, на сухом дне...

Священник приступил к совершению Таинств. Он читал молитвы и исповедовал Валентина Федоровича. Сергей, изо всех сил напрягая слух, пытался услышать, в каких таких грехах кается Федорыч (так его называли в палате), но говорили слишком тихо. Сергей сердился и воображал сам все мыслимые пороки, в которых будто бы тот был повинен. На черном зеркале воды, успевшей уже успокоиться, все это представало в виде живых картинок из “тайной жизни” деда Вали...

Закончилась исповедь. Валентин Федорович причастился Тела и Крови Христовых, и батюшка, поздравив его, сказал несколько напутственных слов:

— Вы, Валентин Федорович, вошли сегодня в рассуждение временного и вечного. Оставив уныние и ропот, вы примирились с Богом и с ближними, простив всем, кто вас обидел, и поплакав о том, что сделали негодного сами. Господь очистил вас от духовной скверны грехов, и вы обновились через соединение с Самим Богом в Таинстве Святого Причащения. То, что вы выбрали — это вечное, то, от чего отказались — временное и тленное. Вы совершили великое и благое для себя дело! А теперь давайте рассудим, смогли бы вы сделать такой выбор, если бы оставались здоровым и полным сил? Едва ли. Прежде, вы видели и слышали, но не разумели. Держались вы руками изо всех сил за временное, тленное, человеческое; так бы и покинули белый свет, ничего не сделав для будущей вечной жизни. Знаете, наверное, как иные безумцы прикипают к деньгам и богатству? Они и в могилу пытаются забрать что-то от своего достатка. Некоему богачу положили в гроб и деньги, и спиртное, и сигареты, и даже способную несколько месяцев безпрерывно работать стереофоническую музыкальную систему, чтобы она привычным для него в земной жизни благозвучием утешала и теперь его бренные останки. Но, поверьте, кроме смердящей плоти, в этом повапленном гробу ничего уже нет! Бедная душа, плача и стеная,  отошла на сторону далече. Боле ей не надо ничего из того, что накопила она за свой век — это уже прешло;  теперь в цене иное, но того нет, как нет!  Жаль, искренне жаль эту бедную душу! Ведь она получила бытие от Творца, чтобы быть сопричастной к благой вечности, чтобы вечные времена получать благодатное утешение от своего Господа и променяла все это, простите, на пшик! Вот поэтому, Валентин Федорович, должны вы быть благодарны своей болезни.  Маленькую скорбь попустил вам Господь, но зато какое приготовил утешение! А если кто говорит, что не по силам, что невмоготу, что Бог несправедлив — не верьте, это неправда. Не может Милосердный и Человеколюбивый Бог дать крест и не дать сил, чтобы нести. Это закон, действительный для всех и на все времена! Мы смотрим на глубину страдания, не зная его цены. Страдание — это великая тайна бытия! Господь спас Адама через Свои страдание и смерть. Но Он страдал, чтобы тридневно Воскреснуть, мы же зачастую из временных страданий идем к вечным. Нет, и нам надо воскресать вместе с Воскресшим Господом. Лишь склонит нас страдание долу невыносимой болью и мукой, а мы, почерпнув силы у Воскресшего Спасителя, поднимаемся горе, стряхнув, как прах, рассыпавшиеся оковы страданий. Так должно нам быть, и тогда не погибнем, и тогда спасемся!

Сергей слышал все эти слова, не мог не слышать, и это терзало его хуже всякой муки. “Ложь, все ложь, — шептал он как заклинание, — если бы тебе на мое место, стал бы ты петь такие песни? Не взвыл бы, не впился бы зубами в подушку? Сейчас пересчитаешь полученные за вранье деньги и пойдешь восвояси. Пойдешь своими ногами, а я не могу! И никогда не смогу! А вечная жизнь — это твоя любимая ложь! Ты завидуешь чужому богатству и лжешь, чтобы хотя бы так насолить их обладателю и утешить свою гордость. А если бы тебе дали их богатство и власть? Что — отказался бы?..  Как бы не так! Поэтому, ты достоин смерти, лживый поп...”.

Уходя, священник остановился подле кровати Сергея и долго, как тому показалось, молча смотрел на него. Будто чего-то ждал. Сергей это чувствовал, но не обернулся. И даже когда батюшка уже ушел, он еще минут пятнадцать не поворачивал головы, продолжая вершить неправый суд в глубине темных вод.

*  *  *

Новый год Сергей встречал дома, впервые за последние годы. Он сидел в инвалидной коляске, придвинутой к столу, а напротив застыл на табурете отец, окончательно высохший и почерневший. Говорить было совершенно не о чем. Отец сжимал в кулаке пустую рюмку. Он только что выпил и выжидал, когда удобно будет повторить. Пустая наполовину бутылка белой, купленная на его, Сергея, инвалидную пенсию была единственным объектом его внимания. Сергей не пил, он отвык за долгое время болезни. Он просто смотрел в темноту за окном, зная, что там, невидимая сейчас, по-прежнему стоит церковь, как и в его далеко-далеко. Она стоит, а он уже не может...

Иногда по ночам ему снился один и тот же сон. Кто-то катит его в инвалидной коляске по темному коридору. Впереди пляшут пугающие всполохи огня, барабанные перепонки лопаются от чудовищных  грохотов металлургического будто бы производства. Пол начинает идти под уклон, все круче и круче. Тот, за спиной, уже бежит, держась за коляску, а впереди открытые врата, словно разверзнутое нутро доменной печи. Они все ближе и ближе, а дальше — лишь море огня... или воды? Когда до падения в бездну остается миг, навстречу, прямо из пламени, вырывается поток знакомых темных вод, он подхватывает его, отрывает от коляски и невидимого за спиной сопровождающего, и куда-то несет, а Сергей, как опытный пловец, двигает руками и ногами (?). Чувствуя привычную силу темной стихии, он испытывает некоторое успокоение, но вскоре чудовищный холод пронзает все его члены, и Сергей, цепенея, ощущает, что водная толща неотвратимо превращается в лед, грозя навеки замкнуть его в мертвом холодном саркофаге...

Оказывается, можно привыкнуть ко всему. Можно, даже в его безконечно ущербном положении, испытывать некоторую радость бытия. Особенно, если вдруг появляются друзья, кое-какие материальные средства и возможность “забыться” в их “теплом, заботливом” окружении, а если еще открывается возможность над кем-то господствовать... И все это — благодаря теплоте человеческого сердца, этого богомзданного чувства, сохраняющегося в людях, вопреки приумножающемуся в мире злу.

Стоило однажды  Сергею выехать на своем инвалидном экипажике в людное место с кепкой у высоко завернутых внутрь штанин, как полетели ему трудовые копейки горожан, да так обильно, что вечером он не поверил своим глазам: получалось, за два-три дня можно с лихвой перекрыть весь их месячный пенсионный бюджет. С этого вечера и начался последний, “базарный” период его жизни. Тогда-то его и окружили тесно “друзья”. Саня, так просто поселился у него, расположившись на кровати  его отца, которого спихнул куда-то вниз. Были еще Толик и Гурам. Эти, если не ночевали, приходили утром и бережно вывозили его на городской рынок. Там, сразу за воротами, он и сидел до полудня, пока не схлынет основной поток людей. После его везли домой, покупая по дороге все необходимое для “нормальной” жизни. По большому счету, в его бытии все осталось без изменений, как и в семидесятые-восьмидесятые: дома такая же неразбери-разруха, напитки, правда, стали чуть лучше и закуска разнообразней; а лица-участники — те же. Отец жалобно скулил в углу: “Налейте”. Иногда Сергей снисходил, и тому перепадало что-то на донышке кружки. В этом было главное отличие “теперь” от “тогда”: сегодня Сергей в действительности мог быть повелителем, в прошлом же — только в воображении. В какой-то мере это явилось воплощением его темноводных фантазий, и увлекало своей реальностью. Он мог капризничать, мог послать кого-нибудь заменить не приглянувшуюся ему бутылку. Он мог отдать приказ на расправу или наказать сам. Особенно часто этому подпадал отец (“возвращал долги”, — как сам Сергей это называл), которого, и без того чуть живого, крепко держали “друзья”, а он наносил удары: кулаком или чем-нибудь, зажатым в руке.

Но все-таки — это была просто игра. Все прояснилось, когда неожиданно залез в петлю отец. Нет, Сергею было не жаль. Он даже с некоторой брезгливостью смотрел на совершенно черное лицо человека, который некогда его породил. Отца увезли, а участковый грозил разогнать это тараканье, как он выразился, гнездо. “Друзья” струхнули, и Толян сильно саданул его кулаком по губам. “Мог бы и поласковей со стариком, тот и сам бы скоро дошел, а нам — безпокойства меньше”. Сергей опешил и понял, что вся его власть — обман. Он лишь шарманка, у которой крутят ручку и получают за это неплохую денежку. Но и на шарманку можно осерчать и в сердцах даже разбить ее...

Теперь частенько на рабочем месте он напивался допьяна и спал, склонив голову на грудь. Подавали меньше, да и сам он от такого своего безпробудства почернел, грозя вскоре отправиться вслед за отцом. Однажды рядом с ним расположился некий длиннобородый человек в подряснике, обликом похожий на монаха. На груди у него висел ящик для сбора пожертвований. Сам он называл это почему-то “церковной кружкой”, что немного рассмешило Сергея: слишком знакомый предмет — кружка. Но сам монах был серьезным, он искоса поглядывал на Сергея и неожиданно спросил:

— Давно Господь-то тебя посетил?

— Как это? — не понял Сергей.

— Да вот так, — монах указал рукой на его культи.

— А это... А тебе-то что? Стой пока стоишь, а то можно и наладить тебя отсюда.

Монах совсем не рассердился и вскоре опять спросил:

— А что так с людьми нелюбезно? Тебе вон как подают. Благодарил бы с любовью, и Господь бы не оставил тебя без милости.

Сам монах за каждую опущенную в ящик копейку говорил подателю: “Спаси вас Господи”.

— А кто сказал, что я их люблю. Они все с ногами, могут пойти и заработать, а я нет. Чего мне их любить-то? Не последнее отдают: откупаются, может быть, от судьбы, чтобы с ними так не случилось, как со мной.

— Что ж, может быть, и откупаются, милость — она как солнышко, высоко светит. Но не судьба на них призирает, а Господь. А без любви, по слову Христову, как и жить-то? Зачем же тогда жить, если не любишь?

Но Сергей уже не слушал. Подошли его друзья и принесли то, чего он ждал в тот момент, и от чего его голова вскоре безвольно опустилась на грудь. А монах на все это качал головой и что-то неслышно шептал, поднимая к небу глаза...

*  *  *

Но наступил этот день. Целую неделю до того Сергею сильно нездоровилось, и он вовсе не пил. На работу его все-таки вывозили, а он был угрюм и молчалив. Нечто неизвестное, пугающее надвигалось на него, вызывая черную хандру, до желания по волчьи завыть.

Это был последний его день. Сергей, как это иногда с ним бывало, смог это почувствовать и предугадать. Накануне ему приснился сон, подобный тем, в юности. Давно он уже не видел женщину в светлом платочке, и вдруг — вот она — сидит у его изголовья. А он лежит. И почему-то он маленький: лет десяти-двенадцати, и ноги где им положено быть — на своем месте. А она плачет и говорит: “Сереженька, ведь я твоя бабушка, я ведь не умерла тогда, я просто уехала в деревню. И что же ты, Сереженька, без бабушки наделал-натворил?” Как и в то младенческое далеко, бабушка гладит внучка по головке. А тому стыдно и страшно, как и тогда, когда грозно наседал на него пятигодовалый Денис. Но бабушка спасла и теперь должна... Слезы текут ручьями, Сергей тянет руки к бабуле и прячет лицо в ее коленях. “Зачем же, Сереженька, ты так плохо, безбожно жил, зачем же столько лет раз за разом распинал своего Господа, — бабушка тоже плачет, и горячие ее слезы обжигают стриженый затылок внука, — ведь Он так любит тебя и столько раз приходил к тебе с любовью, чтобы помочь, а ты отталкивал Его, ты вбивал гвозди в Его руки, ты воздвигал Его на крест. Ты, Сереженька”. — “Но когда, когда Он приходил ко мне?”  — силится спросить Сергей, но его губы не в состоянии породить какой-либо звук и шевелятся беззвучно. А бабушка все равно слышит и с любовью отвечает: “Он приходил к тебе со словами проповеди в храме, в лице священников и монахов, в лице каждого наставляющего на доброе человека. Его голос звучал в тебе в виде укоров совести, побуждая отказаться от зла, выбрать верный путь. Но ты не видел и не слышал. Ты отталкивал Его руку, плевал Ему в лицо. Он, как любящий отец, увещевал тебя, врачевал скорбями, но ты не внимал и этому. Посмотри же теперь, кому ты доверился, кому ты, в безумии, отдал свою жизнь”. Сергей поднимает голову и смотрит в сторону, куда указывает бабулина рука.   Там стоит некто, вселяющий всепоглощающий ужас, существо “из-за его спины” с безжалостным, но таким знакомым лицом палача, сотканным из ткани его темных вод. Да это и есть сама темная вода, персонифицировавшаяся вдруг в виде этого  кошмарного существа, протягивающего свои безжалостные лапы к нему, Сергею, чтобы забрать и утащить навеки, навсегда. “Нет”, — стонет Сергей и опять прячет лицо. “Может быть, еще не поздно, — шепчет бабуля; в ее словах нет полной уверенности, но лишь некоторая надежда. — Может быть, ты успеешь взойти на крест одесную Его Креста. Ты прости всех, всех — весь мир, — и постарайся всех полюбить. Моли Господа, чтобы и Он простил тебя, пусть не сейчас, пусть потом, в вечности. Моли...”

Сергей проснулся с мокрым от слез лицом и тут же понял, что завтра его здесь уже не будет. Он уедет в деревню или еще дальше — в неведомое далекое далеко. Он перебрался в коляску и как мог, привел себя в порядок. В комнату вошел опухший со вчерашнего Саня и принес что-то в стакане — обычная доза, чтобы опохмелиться. Но Сергей улыбнулся и сказал наверное как-то необычно:

— Я не буду. Я же вчера и не пил. И знаешь, я и на работу не пойду сегодня. Устал. Вернее — надоело.

— Да ты сбрендил, Серега, — Саня действительно удивился: и  улыбке, и голосу, и словам, — в кои веки отказываешься от ста грамм. Но это ладно, а вот поработать сегодня надо, и завтра, и послезавтра. А с понедельника пару дней отдохнем. Оторвемся как надо.

— Не пойду сегодня, и завтра, — заупрямился Сергей.

— Да ты чего? — по-прежнему не понимал Саня. — Сейчас Гурам с Толяном придут, не обижай мужиков и не зли.

В последних словах была угроза, Сергей почувствовал, но сегодня особый день, он не стал пугаться и опять сказал свое:

— Да нет, Саша, ты не понимаешь, я больше вообще не пойду. Ты прости.

Это его “прости”, наверное, совершенно добило Саню.

— Издеваешься, — вскипел он, — да я тебя по стене размажу, ишь, что сказал: прости, видишь ли, его.

Почему-то именно это “прости” показалось ему особенным, изощренным оскорблением, и он с силой пнул Сергея ногой. Коляска опрокинулась набок, тот отлетел к стене и ударился головой. Но во время падения мгновение как бы остановилось, и Сергей успел разглядеть в распахнутом окне знакомый купол церкви и крест, обычно темный, но сегодня ставший как бы золотым и оттого сверкающий на солнце. Потом он на время потерял сознание и очнулся, когда его неистово тряс Толян и рычал:

— Ах, не будешь? Не будешь?

— Погоди, затряхнешь, — это вмешался Гурам. — Сергей, ты в порядке?

Но Сергей молчал и улыбался, ему было совсем не больно и не страшно. Он качал головой. А потом он что-то заметил на полу и долго рассматривал. Это была темная вода, она как-то незаметно, наверное, от удара об стену, начала вытекать из него, бежала ручейками по доскам и трусливо пряталась в щели. Он смотрел на нее с некоторым удивлением и думал: “Да как же я мог находить в ней нечто великое и достойное поклонения?” В голове звенело и мысли нанизывались на этот звон, как на натянутые струны, лопались и рассыпались. Он уже не чувствовал, как бил его по лицу Толян, как потом его отмывали, сажали в коляску и куда-то везли. Он улыбался и, когда мысли собирались в нечто целое, порывался просить прощения у своих “друзей”. Те матерились, но на улице бить не смели.

Его поставили в обычном месте на базаре с картонной коробкой, пристроенной у культей. А он улыбался проходящим и всем говорил: “Простите меня”. От этого ему подавали еще больше, а он пытался не брать вовсе и просил: “Не надо нам, мы ведь пропьем”. Но люди все равно кидали бумажки в его картонную тару, и та уж переполнилась. Что-то замешкались его “друзья”, долго не приходя за деньгами, а он вдруг изловчился и со словами: “Возьми, тебе пригодится” всунул коробку в руку какой-то потертой старушке, оказавшейся достаточно близко. Старушка, взяла, опешив на мгновение, но потом быстро упрятала богатство в торбу и тут же юркнула в толпу. Через несколько минут подошли его “друзья”, а он был уже совершенно пуст. Кто-то, стоящий рядом и все видевший, рассказал про его неслыханную щедрость. Долго искали злополучную старушку, но куда там! Той давно и след простыл.  А Сергей улыбался. Давно у него не было такого настроения. “Сегодня я уеду, — думал он, — в деревню. А вы все останетесь в этой духоте и скуке”. Нет, положительно —  день был совершенно необычным. Все снующие туда-сюда люди сегодня казались ему милыми и красивыми, и хотелось даже обнять их всех разом, чтобы утолить таковое вдруг неожиданно прихлынувшее чувство.

Но этому, увы, не суждено было сбыться. Вскоре его молча везли домой, и молчание “друзей” тяготило более отборной брани... Его подняли в квартиру, и кто-то сразу ударил первым, а потом уже били все трое. Натешившись, пошли выпивать, а его почему-то усадили в коляску и придвинули к окну. Почему именно так? Они и не знали, а он, возможно, догадался или, по крайней мере, был к этому близок. Он, конечно же, смотрел на купол церкви и на крест, а в голове осторожно рождались неведомые слова: “Прости меня, Господи, если можешь, прости меня”. Он просил и верил, что Господь может простить, что Он силен не только покарать, но и помиловать. “Прости меня, Господи, я не умел прощать, но Ты ведь не таков! Я уеду в деревню, и все изменится”. Сергей плакал, и вовсе не от боли, а от чувства своей вины; постепенно ему открывалось, как она велика! Вспомнилось недавнее: “Зачем же тогда жить, если не любишь?” Но оставались, по милости Божией, еще слезы и силы шептать: “Господи, прости!..”

Ночью кто-то вошел в комнату и ударил его ножом в горло, сразу пробив артерию. Он так и не открыл глаз. В это время ему снилось, что он едет в деревню, и та уже совсем близко, только переехать овраг. А на околице его встречает бабушка в белом платочке, и за спиною у нее храм с золотым куполом и крестом.

Июнь 1999 года, Псков

Исповедую Тебе...

Если исповедуем грехи наши,

то Он, будучи верен и праведен,

простит нам грехи наши и очистит нас

от всякой неправды ( 1 Ин. 1, 9 ).

Ему просто не повезло. Обычное банальное невезение — упал там, где, разумеется, отсутствовала соломка. Не было никакого злого умысла — просто случайность... Но голова? Она болела невыносимо! Она трещала и вот-вот готова была взорваться. Она, наконец, распухла, увеличившись едва не в вдвое против обычного своего размера. Алексей попытался осторожно коснуться пальцами лба, но тысячи колючих молний вспыхнули в глазах и он, уронив руку на постель, застонал. В виски безжалостно грохали пудовые молотки, словно кто-то пытался вломиться в его черепную коробку. Или нет. Это просто тикал будильник. Стучал, барабанил — нахраписто и безобразно громко — точно так, как иногда вечерами это делал участковый Гришин, не жалея своих рабоче-крестьянских кулаков и, тем более, подгнивших досок входной двери.

— Уйми-и-сь, — протяжно выдохнул Алексей и махнул рукой.

Похоже попал: ходики зазвенели железными костяшками по полу и затихли в углу.

Он почувствовал некоторое облегчение и попытался собраться с мыслями. “Вчера... Все случилось вчера — он помнил. Но почему? Так, еще раз. Он подошел к  “Универсаму” и поздоровался. Вежливо, без хамства, и тут же получил от сержанта этот злосчастный удар. Почему? Стоп! Там был Витька Хребет и о чего-то говорил с нарядом городовых! А потом подошел он и этот удар... За что? Что такого мог сказать Витька?” Нет, сейчас всякая попытка доискиваться ответа вызывала пулеметные очереди пронзающей боли. Расслабиться. Расслабиться и уснуть. Но где там! Алексей тупо рассматривал темные щели в дощатом потолке, из которых черными сталактитами свисали набрякшие угольной пылью паутинки. Который сейчас час? Увы, время молчало, затаившись в недрах разбитого будильника. Как, впрочем, и всегда: когда бывало плохо, оно до безконечности растягивало каждое такое мгновение; когда же выпадали счастливые минутки, оно безжалостно их сокращало.

Еще около часа он ворочался и стонал, но лучше не становилось, и он все-таки встал, хотя и не верил, что сможет. Поглядел в окно на окончательно засохшую нынче яблоню и груду старых досок  подле нее. Так и я, промелькнула мысль, засыхаю или уже... Пятьдесят семь. Можно обманывать кого угодно, но измученное больное сердце, давно уставшее и желающее на покой, не обманешь. Как и смертельно измотанное тело, отзывающееся болью на каждый второй шаг.

Алексей проковылял в угол, где висело тусклое, засиженное мухами зеркало, и с отвращением взглянул на свое отражение: всклокоченная седая с желтизной борода, местами сливающаяся с такой же желтоватой кожей лица, мясистый с лиловыми прожилками нос, пегие, падающие на лоб космы и местами на них запекшаяся кровь, синева и припухлость на лбу — увы, это не радовало. Но пора. Как мог, он прихорошился и пригладился, почерпнув ладонью воды из стоящего тут же ведра.  Через пару минут, завершив свой нехитрый туалет, он покинул дом, не утруждаясь запирать дверь. Да и что, кроме ведра и пустого стакана, могли у него утащить? Разве что разбитый параличом диван и нетрезво шатающийся из стороны в сторону старый табурет.

*  *  *

Около “Универсама” он выпил кружку теплого пива и тогда немного полегчало. Его угостили два паренька, которым он представился летчиком-фронтовиком, полковником в отставке. Сначала они лишь искоса глядели на него и, казалось, не слушали, но когда он натурально пустил слезу и прошелся матюжком по мэрии и депутатскому корпусу, они снизошли и пододвинули одну полулитровую емкость. Больше надоедать он не стал, а, быстро выпив, отправился искать злополучного Витьку Хребта. На ступеньках у входа в магазин — обычном его месте — Витьки не было. Зато прогуливался наряд городовых. Алексей застонал, наклонив голову, сжал рукой затылок и юркнул в магазин.  Он брел мимо наполненных прилавков, которые не для него и не для Витьки, и пытался вспомнить, сколько действительно ему было во время войны? Ну да, в сорок пятом, аккурат в мае, сразу после победы, исполнилось три года. Рановато для авиации! Но пареньки, вестимо, двоечники: разве хорошисты или отличники пьют с утра такое дрянное пиво? Для солидных же людей у него всегда найдется более серьезная история.

Ага, вот, похоже, его клиент. У рыбного прилавка стоял полноватый гражданин церковного вида, с бородой и затянутыми на затылке в хвост волосами. Он расплачивался, отделяя купюры от тоненькой пачки.

— Простите, Христа ради, — осторожно подступился Алексей, — мне в Печеры к отцу Адриану срочно надо. Не могли бы дать на дорогу? Всего десять рублей.

Полноватый тут же дал десятку и попросил помолиться у Печерских преподобных за раба Божия Сергия. Алексей благодарно кивал, комкая купюру в кулаке. Отойдя, он перекрестился и сказал про себя: “Помяни, Господи, раба Твоего Сергия, даруй ему здоровья и благополучия”. Он всегда так просил за даятелей: и труд невелик, и совесть не так тревожит. А на счет Печер... Ну что ж, когда-то может быть и будет там, тогда непременно помянет.  Пока же и так сойдет. Ему казалось, что Бог его всегда и непременно слышит во всяком месте. Когда укоряла совесть и скребло на сердце, он просил простыми словами: “Прости меня, Господи, Ты знаешь, я не со зла, а по немощи. У них много, с них не убудет, а у меня ничего нет. А за ложь прости... За правду-то они и не дадут ничего...”. Так он просил. В отличие от многих своих знакомых, он считал себя верующим, иногда бывал и на службах в храме, правда, не совсем это у него получалось...

Алексей вышел на улицу, по-прежнему сжимая десятку в кулаке. Но что-то было не так, что-то ворочалось внутри, рождая чувство дискомфорта. Хотя, что кривить душой, знал он, конечно, что это за червь неугомонный кусает его за уголки сознания, но хитрил... Тем более, кто-то притаившийся прямо за лобной костью явственно произнес: “Совесть надо иметь, Петрович, стыдно!..” — “Да ладно! — рассердился он сам на себя. — Что такого и сделал-то?” Но десятку надо было срочно употребить. Факт. А то, еще чего, нищему какому отдашь, например Витьке Хребту? Вот ведь дела! Алексей вздохнул и в ближайшем киоске купил бутылку настойки, присовокупив к испрошенной мятой купюре несколько своих рублей.  Показалось ему, что из-за стекла глянул на него с укоризной давешний бородатый благодетель и даже пальцем погрозил. Похолодев, пригляделся: фу-ты, обманулся, вовсе не тот там сидел, а какая-то расфуфыренная незнакомая бабуля. Алексей с досадой махнул рукой: нет, сегодня его голова явно фортелит, надо срочно лечиться.

Он заспешил мимо вытянутого в длинный ряд мини-рынка, пугающего проходящих дешевыми полусинтетическими колбасами,  гуманитарной тушенкой и отечественными крупами по среднеевропейским ценам. Плыли мимо одноликие фруктовые прилавки с парящими над ними улыбчивыми кавказскими лицами, будто нарочно налепленными кем-то прямо на воздух, но кое-где уголки этих афиш отгибались, обнажая клинки кинжалов и ржавые кандальные цепи. Окрестные старушки испуганно притулились в самых невыгодных местах, готовые, чуть что, побросать свои скромные кучки огурчиков и пучки зелени и дунуть прямиком в свои деревни. А по другую сторону балагурила местная люмпенская братия, торгующая ржавыми болтами, разномастным инструментом и прочим хламом, бывшим в многократном употреблении. Алексея тут знали и пытались остановить, но он не сбавлял шага. Тем более голос за лобной костью нудно твердил: “Доиграешься ты сегодня, Петрович!”

— Эй, мужчина! Мужчина! — развязно кричала молодая, но изрядно  потасканная лотерейщица, с темным от безпрерывных кутежей лицом. — Потяните номерок, эй, вам говорю!

Это, конечно, не Алексею, хотя он несколько и замедлил шаг— какой он для нее мужчина? — это толстому в дорогом адидасовском костюме. Но тот сам не промах, тут же отбрил:

— Сама тяни, лахудра.

Но нашелся некий простак, потянул...

— Вы выиграли телевизор, — заученно выдала лахудра-лотерейщица, не взглянув даже на кусок картона в руке гражданина, — поставьте на кон еще сто рублей...

Дальнейшее Алексей знал наверняка. Он опять заспешил, краем глаза заметив, как нависают над доверчивым гражданином сумеречные фигуры подельников лотерейщицы.

А вот впереди замаячил знакомый силуэт: необыкновенно высокий, чудовищной худобы, сутулый и согнутый знаком вопроса Витька Хребет — тут не спутаешь. Алексей догнал приятеля и ухватил под руку:

— Документы! — пошутил, изменив голос до глухого хрипа.

— А? — вздрогнул тот и дернулся всем телом, но, обернувшись, в сердцах ругнулся: — Да чтоб тебя...

— Не ждал? — рассмеялся Алексей, довольный эффектом. — Колись быстро, чего меня вчера менты приголубили. Ты что ли попросил?

— Да нет, — смутился Хребет, — не просил я. Они пристали, намекали, что надо платить за место. Я им, что, мол, уплачено вперед. Они, мол, кому? Крыше. Какой? Я и говорю, что, мол, крутой, круче нет, сейчас вас тут быстро накроют и уложат рядком, и погоны не помогут. А тут ты, в аккурат, мол, здорово братаны, вот, мол, и я. Соображай, за кого они тебя, не разглядев, приняли? Но тебе одного удара хватило. Они поняли ошибку, плюнули и ушли, а я тебя до дома дотащил. Что, не помнишь?

— Нет, — почесал затылок Алексей, — ну, раз так, пойдем лечиться.

— Это дело, — оживился Хребет.

Они обогнули “Универсам” и во дворе расположились на скамейке. Бутылки, правда, хватило ненадолго и вскоре, они уже присоединились к небольшой кампании для дальнейшего времяпрепровождения. Хребет тут же безцеремонно втиснулся между их общим знакомым Санькой Ершом и каким-то пришлым бомжом, а Алексей скромно остался стоять рядом, ожидая пока заметят и нальют. Но мужики за разговором не спешили.

— Вот генерал-губернатор бы порядок быстро навел, будь президентом. Все же боевой офицер, — рассуждал Петр Петрович, местный дворовый пенсионер, — кого надо бы под суд и к стенке, а кого метлой поганой из страны. А то все разворовали, ироды...

— Да ну тебя с твоим генералом — это та еще птица! Продался он давно американцам или чеченам. Был когда-то боевым генералом, но и для него нашлась цена, — Ерш презрительно сплюнул сквозь зубы. — Вспомни Чечню? Сдал он наших ребят и не за так душу свою продал — выторговал чин губернатора.

— Да брось, он же победил на выборах, — авторитетно встрял малознакомый бомжеватый мужик, даром что синюшного вида.

Но Ерш свое дело знал туго.

— Сиди, — отбрил он синюшного, — мне бы дали сотню миллионов зеленых, я бы тоже победил. Это как гипноз, тут целая наука промывания мозгов. Если тебе, Хребет, будут, к примеру, отовсюду твердить, что ты торшер, зуб даю, через неделю два пальца сунешь в розетку. Народ облапошить нынче не вопрос, были бы спонсоры.

Хребет что-то недовольно пробубнил, мол, сам такой, и быть бы ссоре. Но тут вдруг разговор пресекся по, как говорится, объективным причинам.

— Здорово, мужики! — прервал политбеседу чей-то хриплый бас.

Мужики приумолкли и потупили глаза, а подошедший в упор их рассматривал, чуть  растянув толстые губы в нагловатой ухмылке. Это была известная здесь фигура, некто по кличке Угрюмый, мытарь, собирающий дань с побирающихся бомжей и торгующих всяким хламом люмпенов. Бандитская группировка, в которую он входил, “опекала” территорию “Универсама” с прилегающим к нему мини-рынком. Имел Угрюмый вполне характерную для выбранного рода занятий внешность: широкий, надутый, с толстой шеей и бычьим затылком. Маленькие, широко расставленные глаза всегда смотрели недобро, застыла в них какая-то глубинная звериная тоска. Возможно, эволюция в нем однажды повернула вспять и двигалась себе обратным ходом, внешне пока незаметно, но внутренне вполне определенно меняя структуру его личности: кое-что стирая, кое-что вытаскивая из подсознательных глубин и прописывая в те места коры полушарий, где зарождались поведенческие мотивы....

Лет тридцать назад людей с таким выражением глаз надолго запирали в психушку, но теперь все переменилось: сегодня там просто не хватило бы места, да и сам медперсонал иногда так нездешне поглядывал по сторонам... Алексей не так давно бывал среди тамошних белых халатов и испытал все на своей шкуре. Богданово ему часто снилось, а наутро болела внутренность, безнадежно испорченная дрянными и, мало того, безполезными лекарствами. А, может быть, ему там и самое место — в Богданово-то?.. Ну а лет тридцать назад... Алексей тогда был значительно моложе — этак лет на тридцать? Людские лица тогда действительно были другие. Может быть, нынешнее — это следствие быстротекущей генной мутации после Чернобыля? Кто его знает? Будто кто-то взмахнул палочкой, и открылись запертые доселе двери, а оттуда повалили реликтовые гоминиды со свиными рылами, а один из них — Угрюмый...   Тут Алексея сильно встряхнули, и он был вынужден вернуться в действительность.

— Ну ты, и тебя это касается! — тряс его за ворот Угрюмый. — Забыли кто и сколько кому должен? Всех будем колбасить, своих не узнаете...

Оказывается, это была обыкновенная разборка — кое-кто задолжал своей крыше — а Алексею досталось оттого, что не вовремя задремал, проявив неуважение. Не отошла еще все-таки голова!

— А что менты наезжают? — робко спросил Хребет. — Ведь уговор был: платим вам, и нас не трогают?

— Разберемся! — отрезал Угрюмый. — От вас одно требуется: вовремя отстегивать сколько надо. И все! Вот ты, — тряхнул он еще раз Алексея, — давно тут ошиваешься, бабки стрижешь и не платишь. Так правильные пацаны не делают. Так, мужики?

Все молчали и Алексей тоже. Да и какой же он в пятьдесят семь пацан против его двадцати двух-двадцати трех?

— Чего молчишь? — вскипел Угрюмый и с силой рванул Алексея за ворот рубахи. Ткань треснула и разорвалась, полетел и сам Алексей — сначала навстречу Угрюмому, а потом на землю, лицом вниз, выставив перед собой руки.

Все бы ничего, но ухватистая лапа Угрюмого вместе с рубашечным лоскутом сорвала с его шеи бечеву с нательным крестом. Его Алексей не снимал никогда, даже когда мылся в бане — так привык с детства. Лишившись креста, он сразу это почувствовал, ощутив себя голым и беззащитным, быстро поднялся на ноги и протянул руку:

— Отдай!

— Что? — не понял Угрюмый. Он не заметил, что держит в руке нечто ему не принадлежащее, да и ненужное, но, поглядев, увидел и ухмыльнулся: — Ах, это? На...

Он бросил крест на землю и втер каблуком его в самую грязь.

— Забери свою железку! — осклабился он и заржал...

Не следовало бы ему так делать, лучше бы воздержаться, но не дорос он до уровня бродяг из своего же рода-племени, хорошо знающих о границах, за которые лучше не переступать: себе дороже...

— Ну, ладно, — Угрюмый удовлетворился результатом разборки, хлопнул себя по карману, в который перекочевали деньги и от Хребта, и от прочих мужиков и, ухмыльнувшись на прощание, удалился. И, слава Богу! Все вздохнули, но день был безнадежно испорчен:  и деньги отдали (лишь бы отстал), и плевки его долго еще будут сохнуть на ранимой коже чуткого мужского самолюбия. Хотя какое у мужичка нынче самолюбие?

Алексей выковырял свой крест, отчистил и кое-как приладил на шею. Что-то там внутри него происходило, что-то неладное, вызывавшее судороги на лице, дерганье губ и невнятное бормотанье. Ко всему, опять  разболелась голова. Только зря он сердился, зря выдумывал своему обидчику всяческие наказания. В некий, неведомый никому миг были даны все необходимые санкции, а вместе с этим включены особые, дающие последний отсчет, часы...

*  *  *

Но успокоился Алексей не скоро и ненадолго. Сначала с Витькой Хребтом они переместились в район “Маяка” и там что-то соображали. Потом Витьку унесло куда-то на хмельных парусах, и оставшийся в одиночестве Алексей некоторое время бродил у стен старой швейной фабрики, выветривая дурманные пары псковалковского продукта. Очухался вдруг голос за лобной костью и с ехидцей укорил: “Говорил ведь, доиграешься, Петрович! Доигрался...” Алексей проигнорировал, но забытая обида проснулась и завертелась-застучалась в подчерепных лабиринтах, пытаясь вырваться наружу. Алексей зашагал прямо по проспекту в сторону Кремля. Он уже решил, куда пойдет, хотя и многократно зарекался делать это по нетрезвости. На Петровской он повернул налево и вскоре вышел к  городскому кладбищу номер два.

Это было старое кладбище. Здесь сохранились погребения шестнадцатого века, но наверняка были и более древние — Бог весть, сколько их напластовалось одно на другое за тысячелетие существования города. Нынешний храм выстроили в середине шестнадцатого века. Был он одноглавый, на столпах и упрощенных сводах, с двумя более поздними приделами и большим притвором. В обширное подцерковье вместился бы запас провианта для жителей целого квартала, и  неизвестно, что там, под этими таинственными подвальными сводами, хранилось сейчас.

Юго-западнее храма, укрытая великанами деревьями, притаилась небольшая старинная надгробная часовня, с крытой оцинкованным железом шатровой крышей и маленькой медной луковкой вверху под венчающим все крестом. С трех сторон, где раньше находились окна, была она наглухо замурована и оштукатурена, а с западной стороны через низкий входной проем, лишенный двери, открывался вход в крохотное квадратное помещение с утрамбованным земляным полом. Свое предназначение — быть малой безалтарной церковью и служить местом молитвы об усопших — она давно не выполняла, а служила укрытием от дождя или даже местом ночлега для бездомных; ну и конечно являлась еще памятником архитектуры местного значения.

Через святые врата по мощеной дорожке Алексей дошел до церковных дверей и тут замедлил. Опять будут гнать! Ну и пусть. Все равно пойду! Он решительно ухватился за дверную ручку  и потянул на себя. В притворе за свечным ящиком дремала Семеновна, но, почувствовав его приближение, встрепенулась и закричала:

— Опять пришел, охламон. Опять хулиганить будешь! Уходи!

— Да не буду я, Семеновна. Плохо мне, беда у меня, — Алексей, стараясь произвести впечатление полнейшей трезвости, говорил медленно, растягивая слова.

Но не прошло. Семеновна была в курсе всех его хитростей и укорила, хотя уже и спокойней:

— Опять нализался, Ляксей, нет чтобы как все — тверезым придти. Горе с тобой, нет, не пущу.

Но Алексей почувствовал уже в голосе Семеновны слабину, успокаивающе махнул рукой, мол, ладно тебе, и вошел в храм.

Жар от множества свечей, запах ладана тут же обрушились на него и придавили к стене. Алексей задышал быстро и тяжело. Служилось всенощное бдение и священник на вечернем входе кадил храм. Наверху, на хорах пели “Свете тихий”*:

— Святаго, Блаженнаго, Иисусе Христе! Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний... — выводили клиросные певчие ангельскими голосами.

— Господь воцарися, в лепоту облечеся, — возгласил священник прокимен.

Алексею стало совсем тяжко. Хмель с новой силой ударил в голову. Опять его одолевали странные желания и чувства; хотелось зачем-то вмешаться в ход службы. Он изо всех сил сдерживал себя, но это было сильнее. И вдруг на весь храм раздался его голос:

— Святой отец! Святой отец! Скажите мне...

— Тише! Замолчите! Не мешайте батюшке! — зашипели на него со всех сторон. — Уходите!

Его пытались вытолкнуть из храма, но он вырвался и опять закричал:

— Батюшка! Святой отец! Где правда? Почему жить нет мочи? Объясните! Почему рвет меня на части? Куда идти, куда деваться?

Священник обернулся и в сердцах махнул на него рукой, мол, уходи. Но Алексей продолжал кричать свое, пока, наконец, собравшиеся с силами старушки не вытолкали его взашей из храма.

— Не пускайте его больше! — донеслось вслед распоряжение  священника, и за ним с шумом захлопнулись церковные двери.

— Мафия, везде мафия, — пьяно бормотал Алексей и брел куда-то в самую кладбищенскую глушь.

Он протискивал свое худое тело сквозь узкие проходы меж могильных оград, перешагивал и переползал на четвереньках через кучи мусора, возраставшие здесь в глухомани погоста невесть сколько лет и оказался наконец у какого-то разрушенного склепа, перед зияющим в земле провалом. Неожиданно его кто-то окликнул:

— Эй, дед, подь сюда!

Он обернулся, готовый чуть что дать стрекача, но увидел совсем рядом вполне мирного молодого толстяка, сидевшего на скамеечке широко расставив ноги. Был тот вполне приличного вида: в костюме и при галстуке, с массивным золотым перстнем на правой руке. Бандит? — засомневался Алексей, но тут же успокоился: нет, скорее, этот самый, новый русский — и лицо без жесткого каркаса, словно мякиной набитое, и взгляд не тот. Был к тому же он до неприличия нетрезв, куда более самого Алексея.

— Ты это, дед, — промямлил он не вполне послушным языком, — конкретно выпить хочешь?

— Ну, да, — не замедлил с ответом Алексей.

— С горла будешь? — протянул толстяк наполовину опорожненную бутылку дорогого коньяка. — Не боись, всяко разно, это не заразно.

— А мне один хрен, — махнул рукой Алексей и тут же приложился на три больших глотка.

— Ты того, пореже! — забезпокоился толстяк и отобрал бутылку, потом пояснил: — Сегодня, дед, отдыхаю культурно. Денег заработал, теперь можно. Бабы надоели до смерти... Любишь баб, дед?

— Поздно мне, отлюбил свое, — отмахнулся Алексей, — не до жиру, быть бы живу.

— Сочувствую тебе, бедолага. А я так до ста лет буду любить, здоровья хватит, да и денег наколочу: хватка у меня медвежья. Хошь, дед, пойдем в кабак?

— Да нет, ни к чему  это. Я вот в храм ходил сейчас на службу, — зачем-то похвастал Алексей.

— Ты чего, этот самый, повернутый? — удивился толстяк и покрутил пальцем у виска. — На кой тебе ляд? Ты что, в школе не учился? Доказано ведь, что нет никого на небе, только эта, как ее, безвоздушная пространства.

— Кем доказано? — выразил сомнение Алексей.

— Да этими, учеными, врачами, учителями, — толстяк хлебнул из бутылки, — ну и космонавтами.

— Плевал я на космонавтов, — рассердился Алексей. — И Бог есть, и сатана. Книги надо читать.

— Кого там читать, “Му-му”, что ли? — толстяк попытался припомнить что-то еще, но не сумел и просто плюнул на землю. — На кой ляд мне читать? А кто работать будет — папа Карло?

Он пьяно рассмеялся и похлопал себя по толстой свинячьей груди:

— Ну ты дал, дед! И чертики, говоришь, есть? Ну, темнота! Они же только в ужастиках по телеку. Лечись, дистрофия, разрешаю, пей, сколько влезет.

Алексей приложился и почувствовал, что коньяк, похоже,  достал до самой крыши, и та начала съезжать набекрень. Он опустился на траву и прикрыл глаза.

Толстяк же, покачиваясь, сидел на скамейке и бормотал:

— Ну, дал, дед, дури, ну, отколбасил...

Он захихикал и продолжал еще, когда из дыры в земле над склепом вылез вдруг черный дядька, а за ним еще два. Они подошли и встали рядком как раз напротив.  Случилось это так быстро, что он едва успел дохихикать, а потом у него отвисла челюсть, и струйка слюны потекла по подбородку, на дорогой галстук и дальше на округлый живот.

— Значит, говоришь, нет нас? — хриплым шепотом спросил один из черных. — Пойдем, голубчик, обсудим эту тему.

Толстяка, верно, разбил паралич: он сидел совершенно неподвижно, и только жабьи его глаза медленно вылезали из орбит.

Черные дядьки легко подняли его дебелое многопудовое тело и унесли в земляную дыру, откуда давеча появились.

Алексей все это как бы и видел сквозь пьяную дрему, но почему-то его внутренний самописец сработал вхолостую, ничего не вписав в сознание, и там осталось пустое место.  Когда через час Алексей наконец проснулся и побрел домой, его память странным образом была девственно чистой относительно знакомства с веселым толстяком. Он ковылял по дорожке и бубнил то же, что и после выхода из храма:

— Мафия, везде мафия, достали уже...

*  *  *

Поздно вечером того же дня темно-синяя “Ауди-80”  стремительно неслась со стороны Овсища на Завеличье. Справа быстро надвигался Петропавловский храм бывшего Сироткинского монастыря, стоящий на самом берегу реки Великой. Перед выходом на мост дорога плавно изгибалась, что, впрочем, совсем не мешало движению, и скорость никто не сбавлял. “Ауди-80” мягко вписывалась в изгиб и, не замедляя хода, легко обошла тридцать первую волжанку, прижавшись вправо. Это ее и сгубило. Накануне здесь начали ремонт и у самой обочины сняли полосу асфальтового покрытия. В эту-то неглубокую ямку в момент обгона и ухнула правым боком темно-синяя иномарка. Может быть, водитель оказался недостаточно опытным, или ему просто не повезло, или... Да кто их знает — эти “или”. Через мгновение “Ауди” с визгом тормозов бороздила жидкий кустарник на обочине, а еще через секунду с жутким треском правой стороной капота впечаталась в железобетонную опору освещения. Та сложилась, словно спичка, многопудовой громадой комкая и превращая в груду хлама дорогое импортное железо кузова —  правую его сторону. До аварии там сидел пассажир, теперь же на этом месте была кровавая каша из металла, пластмассы и человеческой плоти. В открытое окно свисала рука, а чуть выше лежал чудовищный железобетонный столб, и казалось, что человек держит его на плече; что, притомившись, он лишь на мгновение безвольно откинул руку... Вряд ли кто сейчас бы узнал эту руку и самого этого человека.

Утром следующего дня прозектор городского морга делал вскрытие изуродованного трупа некоего молодого мужчины, доставленного ночью после автокатастрофы. Глаза у погибшего были открыты, и читалось в них живо сохранившееся выражение дикой звериной тоски, перемешанной с запечатлевшим миг кончины всепоглощающим вселенским ужасом. И было это как бы последней связующей нитью между реальностями этого и будущего века, но и она вмиг оборвалась, когда протянулась рука в резиновой перчатке и опустила холодные безжизненные веки...

*  *  *

Через неделю примерно Алексей встретил около “Универсама” Семеновну. Прежде, иначе как за свечным ящиком, он ее не видел, и теперь едва узнал: без всех своих служебных полномочий, она стала обыкновенной маленькой безпомощной старушкой.  Она, еще не узнанная им, долго прогуливалась около фруктовых прилавков, рассматривая и выбирая, так что любезные до известной степени торгаши-кавказцы начали уже на нее цыкать. А она все не решалась ничего купить, ощупывала арбузы и перебирала томаты.

— Эй, слюшай, иди, — отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, какой-то усатый ара, — нэ мешай работать людям.

Она отшатнулась, но подошла к другому прилавку. Народу в этот час было немного, и Алексей мог спокойно наблюдать за всеми торговыми перипетиями, хотя, по большому счету, он был на работе. Но у него ведь и работа такая — наблюдать. Он стоял спиной к магазинной витрине и, как искушенный рыбак, искал свою плотвичку или пескарика. В отличие от Витьки Хребта, который часами сидел с протянутой рукой, он предпочитал делать разовые набеги: высмотреть нужного человека, на ходу сочинить доверительную историю, и не ошибиться — где жалостливую, а где — по-солдатски суровую; где — осуждающую весь мир, а где безжалостно-самокритичную. Ошибиться — значило в лучшем случае ничего не получить, в худшем — заработать по шее. Но был у него уже некоторый опыт, который позволял делать минимальное количество ошибок, то есть и человека выбрать верно, и себя под нужную сурдинку подать. “Не смей, Петрович! — укорял иной раз внутренний голос, обосновавшийся за лобной костью. — Себе дороже будет!” И будет, знал Алексей, будет, если не послушает, однако лукавил, вилял и делал-таки свою работу, не переходя, все же определенных границ.  Вечером же они с Витькой подводили итог соцсоревнования, как в шутку его называли: и хотя строгой статистики не существовало, но по грубым прикидкам чаще побеждал Алексей.

Так вот, он как обычно наблюдал за редким сейчас людским потоком, просеивая его сквозь свое профессиональное сито, и выделил эту маленькую суетливую старушку, для дела совершенно непригодную, но просто вызывающую некоторое сочувствие. Еще один черноголовый торговец зашипел и замахал на нее обеими руками, а какая-то местная полупьяная шмара, желая подластиться к горячим и денежным абрекам, схватила старушку за рукав и потянула прочь. “Помог бы, что ли, Петрович?” — подзуживал внутренний голос. Да ладно, отмахнулся было он, но старушка обернулась, и Алексей с удивлением ее опознал. Мать честная! Семеновна!

Он подошел и вежливо попросил шмару удалиться, незаметно ткнув ее кулаком в бок Та взвизгнула и в момент испарилась.

— Никак Ляксей Петрович? — признала Семеновна. — Ты чего ж, покупаешь тут что?

— Так, — пожал плечами Алексей, — по мелочи.

— А я вот дочери племянника на именины арбуз хочу выбрать.

— Какой тебе, Семеновна, я помогу?

— Да так, чтобы хватило, — Семеновна достала маленький истертый, времен оттепели, кошелек и смущенно продемонстрировала его содержимое. Не густо!

— Ладно, я сейчас моментом выберу самый большой и дешевый, так что хватит, — пообещал Алексей.

Он подошел к продавцу, которого знал, и неслышно для Семеновны шепнул:

— Послушай, Махмут, я для сестры возьму арбуз на десять кило, а ты с нее за два кило возьми. Я отработаю, ты знаешь.

— А, бэри, — махнул волосатой рукой Махмут.

Алексей, выбрав тяжелого полосатого кабанчика, вручил его Семеновне, и та с удивлением заплатила совсем небольшую сумму.

— Ну, Ляксей Петрович, — умилилась она, — век не забуду вашей доброты. Кто добро творит, тому Бог отплатит. За добро Бог плательщик. Где бы мне, старой, такой арбуз так дешево купить. Вот что значит мужик!

— Где ж твой-то мужик, Семеновна? На печке небось кости греет?

— Мой-то? Мой помер давно. И сына недавно схоронила. Вот племянник только, да дочь его заместо внучки, а так одна я. А ты-то сам что? Мужик вон с головой, бросил бы пить, да за ум взялся. Где семья-то твоя?

— Ум-то мой, Семеновна, вышел давно. А семья есть, но не нужен я им. Раньше они мне были не нужны, а теперь — я им. Так что я не в обиде!

— Ты приходи в храм, я с батюшкой поговорю, — пообещала Семеновна, — только трезвый приходи, пьяным, не обессудь, не пущу.

— Да я понимаю.

Алексей скособочившись нес полосатый арбуз в полосатой же торбе, а с другого бока, ухватив его под руку, семенила маленькая Семеновна. И казались они, несмотря на разницу в возрасте, дружной семейной парой, не мешал даже слишком запущенный и обношенный вид Алексея. Впрочем, многие ли из пожилых людей могут похвалиться сегодня хотя бы относительным достатком?

Они дошли до остановки и Алексей посадил старушку на автобус, галантно помахав ей рукой на прощанье, а потом повернул обратно.

У первого же ларька он увидел семафором маячащего Витьку Хребта. Размахивая мосластыми руками, тот что-то объяснял какому-то военному:

— Товарищ страшный прапорщик, это ваш долг. Долг военного и гражданина! Иначе же вы подведете российскую армию!

— Старший! — поправил прапорщик. — Долг свой я знаю и не вам меня учить, но помочь — не знаю, смогу ли.

— Да отвезите вы ее, что вам стоит? — не отставал Витька.

— Что случилось? — спросил не понимающий ничего Алексей.

— Да подрезали тут сумку у одной студентки, — торопливо начал Витька, — деньги там, документы — самое ценное. Я-то щипача этого сразу срисовал, глаз у меня — алмаз. Но мое дело крайнее — гуляет себе и пусть. Вот он и нагулял студентку, та и рюхнуться не успела, как опустел ее багаж.

— Ну и что дальше? — спросил Алексей. — Дело-то обычное.

— Да жалко ее, здесь особый случай. Она ведь так плакала, что даже товарищ страшный прапорщик со своего блокпоста услышал.

У прапорщика были, наверное, железные нервы, и он спокойно поправил Витьку:

— Старший. И не с блокпоста, а с артдивизиона. Но отвезти ее не смогу, времени в обрез.

— Вот и я говорю, времени в обрез, — продолжал напирать Витька, и пояснил для Алексея: — Надо студентку докинуть до Бежаниц, до дома. Там мать у нее при смерти. Она тут деньги на операцию собирала, весь курс, говорит, помогал, общага вся, преподаватели. Вот набрали, она домой собралась ехать и зашла купить фруктов. И вот!

— А не туфта это с операцией? — засомневался Алексей. — Больно история на мои похожа.

— Ну, ты это брось, — замахал на него руками Витька, — сравнил себя и ее. Вот и прапорщик подтвердит?

Витька не стал больше испытывать военного на прочность игрою слов, а тот молча кивнул.

— А где мадам? — спросил Алексей. — Может быть, чем-то ей можно помочь?

— Да уж вестимо, — Витька загадочно улыбнулся, — Вестимо надо, да и помогли уже. Пришлось подзанять кое-что под твой недельный заработок. Не в обиде, Леха?

— Под чей недельный? — не понял Алексей

— Под твой, ну и под мой, вестимо.

— Ну свой-то ты можешь вон и прапорщику отдать, а мой-то какого рожна?

— Да больно уж жалко стало, да и девица хороша.

— Мне что до того? — хотел обидеться Алексей, но передумал и лишь в сердцах махнул рукой. — Ладно, где она? Дайте хоть посмотреть на столь дорогую мамзель.

— Сейчас подойдет, — опять улыбнулся Витька, — за фруктами отошла. Вот страш... фу ты, старший прапорщик отвезет ее до дома.

Прапорщик задумчиво смотрел вдаль, наверное смирившись с неизбежным, но девушка все не возвращалась. А через пятнадцать минут они все вместе в ее поисках бороздили окрестности. Через полчаса прапорщик отбыл, а Витька только разводил руками:

— Нет, что-то случилось. Может на “скорой” увезли?

— Да, да, — поддакивал Алексей, — на “скорой”, на очень скорой и быстрой увез ее подельничек. Глаз-алмаз, говоришь? Всей общагой, всем институтом, преподаватели все, говоришь? И это летом? Болван ты, Витька, каникулы у них летом. Все туфта, как я и говорил. Кинули тебя, как дешевого фраера. Вот так.

— Да не может быть, Леха, — сокрушался Витька, — она не такая...

Но Алексей уже шагал прочь, напевая про себя: “Ах, лето, лето...”. И было ему почему-то совсем не жаль денег, которые придется отдавать, и не было злости, и не было обиды. Ах лето, лето...

*  *  *

В начале осени Алексей захандрил. Он почти перестал выходить из дома. Подолгу лежал на диване, разглядывал потолок, фокусируя взгляд на разных его участках, и каждый раз из паутинок, трещинок и грязевых пятен, как в калейдоскопе, складывались причудливые фигуры. Были это лица из прошлого и настоящего, животные, какие-то фантастические уродцы и еще невесть кто и что. Мысли двигались вяло и с таким трудом, будто шлепали в тяжелых бахилах через торфяное болото.

Вечером хозяйка приносила полбуханки хлеба и кипяток. К этому рациону он добавлял два-три яблока, которые подбирал, выходя во двор по нужде — скудно, но жить можно. Но однажды хозяйка не пришла. Он решил, что забыла, или, что еще хуже — надоело ей быть самаритянкой. Обиделся и уткнулся лицом в подушку. Не придал он значения тому, что днем на ее половине был слышен шум и голоса. Мало ли что?

Утром она тоже не появилась, а за стеной было по-прежнему подозрительно тихо. Алексей, преодолев гнетущее душу раздражение, вышел во двор, обогнул дом и постучал в хозяйскую дверь. Никто не открыл. Он стучал еще и еще, пока через забор с соседнего участка не закричала соседка:

— Чего колотишь, тетерев, увезли Евдокию вчерась днем в больницу: сердце прихватило. Машина приезжала за ней, ты что же, не слышал?

— Что, сердце? — переспросил Алексей. — Нет. Я не слышал.

Он замялся на мгновение, а потом, спросил:

— Хлеба четвертушку в долг не дадите? Я отдам.

— Сейчас, — соседка скрылась и вскоре принесла почти целую буханку и банку рыбных консервов.

— Спасибо. Помоги вам Господи, — поблагодарил Алексей и ушел к себе. До завтра, решил, хватит, а там пенсия. Можно будет и Евдокию в больнице навестить. С тем и уснул. А назавтра пришли и сообщили, что умерла Евдокия. Да как же это, не поверил он, что же за напасть? Вот навалилось! Появились какие-то люди, родственники. И откуда? Ведь одинокая была...

Алексей ушел, чтобы не мешаться под ногами, да и тяжело было на сердце. “Упокой, Господи, новопреставленную Евдокию”, — шептал то и дело молитву... С пенсией в кармане он пришел к “Универсаму” — ноги сами принесли. Долго искал там Витьку Хребта. Хорошо, подсказали мужики, нашел дружка в подвале одной из пятиэтажек.

— Хвораю, — прокашлял Витька, — тубик у меня открылся, так что, того  — не сиди рядом.

— Да ладно, — махнул рукой Алексей, — меня эта лихоманка не берет, у меня свои хвори. Давай-ка помянем лучше рабу Божию Евдокию, новопреставленную.

— Это кто?

— Хозяйка моя, сегодня ночью умерла от сердца.

— Сколько лет-то, пожилая?

— Да нет, моя почти ровесница, лет шестьдесят.

— Ну, давай помянем, коли есть чем.

Алексей достал бутылку дорогой “Посольской”.

— Силен, бродяга, — оживился Витька, но тут же надолго закашлялся, прикрываясь серым от грязи платком.

Они выпили, помянули и, как водится, помолчали минутку. Витька взгрустнул и сказал:

— И я скоро, недолго осталось. Доедает меня чахотка.

— Не торопись, — попытался подбодрить его Алексей, — поживем еще.

— Да нет, сил никаких не остается, помру...

— Ну что ж, все помрем, не грусти, брат. Бог бы простил, накрутили мы с тобой, Витек, макарон. Как-то встретят нас там?

— Ты знаешь, Леха, раньше я к этому относился так, без интереса. А теперь — веришь? — боюсь. Лежу один и боюсь. Будто люк какой-то приоткрылся, а там огонь мерцает. Вижу я, и страх меня одолевает. Чувствую, ждут меня там; и не с добром ждут.

— Не грусти, Витек, я схожу, свечку поставлю за тебя о здравии и записку подам. Знаешь, я и самому батюшке про тебя скажу. Мол, есть такой мужик Витек, друг мой, хороший мужик. Пусть что-то и не так делал, но одумался теперь и прощения просит. Так?

— Так. Так. Ты не забудь только, а то муторно мне, нехорошо. Черно как-то. Света бы...

Витек опять закашлялся, да так протяжно, что понял Алексей: точно, недолго осталось. “Ну, не может же быть, — подумал с отчаянием, — чтобы здесь так плохо и там тоже. Ведь не может?”

А Витек успокоился, потянулся к стакану, выпил и сразу уснул, как будто провалился куда-то.

— Вить! — тихо позвал Алексей, но тот спал, а на губах его выступала кровавая пена.

Алексей встал. Бутылку он оставил у изголовья больного.

На улице он ощутил, что совершенно трезв, будто и не было принятых ста пятидесяти грамм. В совершенно ясной и звенящей как бы даже от мороза голове уже выстраивались в ряд слова, которые он скажет там, в храме, как обещал.

Незаметно он оказался и у самых церковных дверей. Замер, собираясь с духом, и тут заметил рядом на скамеечке старичка, явно нищего, но раньше никогда не виденного. Тот вроде бы смотрел вниз, в землю, но Алексей почувствовал, что обнаружен, и не просто обнаружен, но и словно просвечен рентгеном.

— Вы сядьте, — сказал вдруг тот тихим голосом, — переведите дух-то. В храм надо входить затаив дыхание, с благоговением перед святыней. Понимаете меня?

— Может быть, и понимаю, — сказал Алексей и сел, — не совсем, правда.

— Вот то-то и оно! — продолжал старичок. — А от нас и требуется-то немного: осознать, что прах мы и во всем зависим от Отца Небесного, и всем Ему обязаны — и тем, что дышим,  и тем, что хлеб едим и от дождя кров имеем. Кто с этим чувством живет, тому ох, как легко! А ведь нам, которые внизу, легче, чем иным. Господь милость нам дал, облегчил путь. Глупо, мил человек, когда имеешь лишь рубище и посох и на них же, а не на Бога, уповаешь и от них же защиты ждешь. Иное дело, когда у тебя дворцы и слуги — как не возгордиться? А там уж и Бога вовсе забыть. А нам-то с вами, не имеющим сокровищ, так просто благодать!

— Да уж! — не нашел, что еще сказать, Алексей. — Действительно благодать. Я вот от друга сейчас. Помирает он в подвале от голода и чахотки. Просил вот у батюшки прощения попросить за все. Думает, легче будет.

— Правильно думает! Господь ох, как милосерд, Он иногда и такое покаяние приемлет, если оно от чистого сердца. Вы сделайте, как сказали, а я обожду, поговорим.

— Да боюсь я, — признался Алексей, — нехорошо я себя тут вел. Батюшка осерчал на меня.

— А вы повинитесь, в ножки упадите, простит, точно вам говорю. Идите смелей, батюшка там один, примет.

Алексей,  вдохнув воздух, вошел, будто подталкиваемый невидимой рукой. За свечным ящиком действительно никого не было. В храме, похоже, тоже было пусто. Все лампы были выключены, и стены скрывались в полумраке, лишь в центре справа от аналоя с праздничной иконой горела свеча. В круг света попадал образ Спасителя у царских врат: строгий взгляд, раскрытое Евангелие и благословляющая десница, которая, как показалось Алексею, вдруг двинулась и начертала в  воздухе маленький крестик. Верно, виною было колеблемое воздушным потоком пламя свечи, но Алексей застыл и, осенив себя крестным знамением, земно поклонился, а потом опять посмотрел на икону, но теперь все было неподвижно, как и должно быть, и лишь блики играли в покрытых олифой красках. А батюшка был в алтаре, там горел свет, освещая апсидные своды над престолом.

— Батюшка! — осторожно позвал Алексей. — Можно вас на минуту?

— А? Кто здесь? —  спросил, выглянув из алтаря, священник. Он прищурился, разглядывая, но узнал и, наверное, растерялся: — Вы? Зачем? Сейчас нет службы, уйдите, я милицию позову!

— Простите, батюшка! — прижал руки к груди Алексей. — Я не пьян вовсе, у меня важное дело, выслушайте!

Священник сошел с солеи и скрылся в темноте у северной стены.

— Минуту, сейчас я зажгу свет, — прозвучал оттуда его голос.

Действительно, тут же вспыхнули настенные светильники и Алексей зажмурился.

— Слушаю вас и надеюсь, что не будете дебоширить, — батюшка застыл в ожидании у приставленного к стене пустого аналоя.

— Да нет, простите еще раз, — Алексей подошел поближе и склонил голову, — все водка, будь она неладна.

— Легко все свалить на что-то: водку, плохое настроение, погоду, на бабку, на дедку... Только я сам не виноват! Сказано в Писании: невинно вино, виновато пьянство.

— Да нет, виноват я, конечно, но трезвый я смирный.

— А зачем тогда пьете?

— Трудно сказать, но сейчас я по другому вопросу: друг у меня умирает от туберкулеза; я обещал ему свечку поставить и с вами поговорить. Плохо ему на душе, мутит что-то, страхи нападают — смерти боится, а она на пороге. Просил у вас прощения попросить за все плохое, что натворил. А мужик, скажу вам, он хороший, душевный, не жмот, товарищей не подставлял и не закладывал. Вот так. Что делать?

— То, что прощения просит — разумно. Но не у меня надо просить, а у Бога. Вот! — батюшка показал рукой на тот же образ Спасителя. — Покаяться ему нужно на исповеди. Тогда я, властью, данной мне Богом, разрешу его от грехов. Так надо. Как зовут?

— Виктор. Да только как же ему придти? Он лежит чуть живой.

— В какой больнице?

— В больнице?  — смутился Алексей. — Да нет, он не в больнице. Он, бездомный, как и я, нас в больницы не очень-то берут. В подвале он лежит, не так и далеко, в районе “Универсама”.

— Да-с... — задумался священник. — Не знаю, как тут и быть. Ну да ладно, а вы-то как?

— Что я? — не понял Алексей.

— Вы ведь тоже не были на исповеди, поди, давно? Давайте, пока есть время, я поисповедую вас.

— Меня? — отчего-то испугался Алексей. — Может быть, в другой раз?

— А давайте сегодня, сейчас.

Алексей сдался, и батюшка принес из алтаря крест и Евангелие. Пока он читал молитвы, Алексея немного потряхивало, и мороз гулял по коже, но когда началась исповедь, он быстро отошел. Батюшка умело задавал вопросы, и Алексей раскрылся и выкладывал, выкладывал давнее и близкое — чем дальше, тем легче и охотней. Кое-что говорить было стыдно, но он выложил и это. Верно давеча говорил старик: чем в их положении гордиться-то? Кое-что, может быть, и не открыл, язык не повернулся, но и сказанного было довольно, чтобы почувствовать сильное облегчение — будто в бане помылся, основательно, с парилкой.

После того, как снята была с головы епитрахиль, как приложился к кресту и Евангелию, перевел он дух и утер обильный пот со лба.

— Будто помолодел лет на двадцать, — признался священнику.

— Вестимо, столько грязи с себя снял. Значит, так, завтра вместе с вами пойдем исповедуем и причастим вашего друга Виктора. Прямо в подвале. Вы сегодня его навестите и попросите, чтобы с утра, если ему так можно, ничего не ел и не пил. Курить тоже нельзя. Понятно?

— Да, конечно, великое вам, батюшка, спасибо.

— Завтра в полдевятого приходите прямо сюда. И сами готовьтесь к выходным, чтобы причаститься. Я объясню как.

Алексей простился и вышел из храма, хотелось ему поговорить еще и со старичком, но скамеечка на улице была, увы, пуста. Поблизости его тоже не было видно, и Алексей, немного расстроившись, пошел к выходу, но у самых святых врат, от последней могилки его окликнули:

— Ну что, мил человек? Поздравляю с очищением.

Это и был пропавший старичок. Но только как он узнал?  Впрочем, сейчас Алексей не удивился бы и более странным вещам.

— Вы знаете, — продолжал старичок, — сколько лежащих ныне здесь отдали бы все, чтобы сейчас оказаться на вашем месте?

— На моем? Ну, не знаю, — покачал головой Алексей, — не уверен даже, что обрету сегодня дома кров. Что я? Нищий, пропащий человек.

— Это смотря как посмотреть. Еще час назад — да. А сию минуту — не уверен. Есть у вас надежда все выпрямить. А что дома нет, так и что? У кого он есть на этом свете? Вы спросили бы у этих упокоенных, много ли толку, что были у них хорошие, теплые дома? Вот так. А временно проживать и здесь даже можно. О покаянии же я вот что вам расскажу: “Когда настало время умирать великому Сисою, просветилось его лицо, и он сказал сидевшим у него отцам: «Вот пришел авва Антоний». Помолчав несколько, сказал: «Вот лик пророческий пришел». Потом просветился более и сказал: «Вот пришел лик апостольский». И опять сугубо просветилось лицо его; он начал с кем-то беседовать. Старцы спрашивали его сказать, с кем он беседует. От отвечал: «Ангелы пришли взять меня, но я умоляю их, чтобы они оставили меня на короткое время для покаяния». Старцы сказали ему: «Отец, ты не нуждаешься в покаянии». Он отвечал им: «Поистине не знаю о себе, положил ли я начало покаянию». А все знали, что он совершенен. Так он говорил, несмотря на то, что во время жизни своей воскрешал мертвых единым словом и был исполнен даром Святаго Духа. И еще более засияло лицо его, засияло как солнце. Все убоялись. Он сказал им: «Смотрите — Господь пришел и изрек: принесите Мне избранный сосуд из пустыни». С этими словами он испустил дух. Увидена была молния, и храмина исполнилась благоухания”.*

Говоря это, старичок все время смотрел в одно и то же место,  на надгробную часовню с шатровой крышей, стоящую неподалеку от них. Алексей проследил его взгляд и удивленно возразил:

— Да где же здесь жить-то? Видано ли дело — на могиле средь мертвяков ночевать. А вдруг схватят за одно место?

— Поверьте, это не худшее место, многие бы почли за счастье. А покойники, они далече от здешних мест. Да вы не сомневайтесь, мил человек, время придет, все узнаете и о том мире, и об этом, где был Он, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал, а пока прощевайте. Оставайтесь с Богом.

Старичок поклонился и вышел за ворота. Алексей сразу за ним, но тот уже успел безследно раствориться, будто и не было его никогда.

*  *  *

Через несколько дней Алексей навестил Витьку Хребта в больнице. С тем произошли просто невероятные перемены, начиная с того утра, как в темном сыром подвале он впервые в жизни приобщился Святых Тайн. Во-первых, уже вечером он оказался на больничной койке, благодаря, конечно, усилиям священника. Но это еще не гарантировало выздоровления — не первый раз Витька лечился, но все равно постепенно доходил и дошел почти. Улучшение, причем резкое и необъяснимое, началось уже на следующий день. Появились силы, хороший аппетит и, возможно самое главное, надежда — чего совсем не было раньше.

— Вот видишь, — обвел руками Витька свое хозяйство, вмещающее  кровать и тумбочку, — как я тут живу. Лафа!

На тумбочке и впрямь лежало изрядное количество продуктов, причем довольно дорогих.

— Наши принесли, — смущенно пояснил Витька, — Санька Ерш, ну и другие, даже Петр Петрович приходил.

— Что ты говоришь? — улыбнулся Алексей и раскрыл принесенный пакет. — Вот и я кое-что принес, получай!

Он выгрузил связку бананов, апельсин и круг копченой колбасы.

— Да лишнее это, мне и не съесть, — пытался отказаться Витька.

Но Алексей не принял возражений. Он внимательно осмотрел друга и нашел, что тот немного округлился, если можно так говорить применительно к Витке Хребту, и как бы даже разогнулся, выпрямился, а лицо у него, так просто светилось необъяснимым внутренним светом. Дела! Просто сказка какая-то!

— Ну, как у тебя дома? — поинтересовался Витька.

— Да никак, — вздохнул Алексей, — выставили меня наследники хозяйки, говорят, сами будем жить. Так что я по местам боевой славы перебиваюсь. Ты прости, не хотел говорить...

— Да, — вздохнул и Витька, — держись, братуха, прорвемся. Скоро я выйду, вместе что-нибудь сообразим!

— Буду ждать, — пообещал Алексей на прощание.

Но сложилось иначе. Стараниями того же священника, Витьку включили в какую-то социальную программу, и он укатил долечиваться чуть ли не заграницу, да так спешно, что едва успел проститься. Напоследок крепко обнял Алексея и сказал:

— Прощевай, братуха, не знаю, свидимся ли? Спасибо тебе за все. Видишь, повезло мне, словно билет в “спортлото” угадал. Теперь я по полному праву Виктор Иванович Полежаев! И тебе дай Бог всего-всего...

Не выдержав, всплакнул. И Алексей смахнул слезу:

— Чего там не увидимся? Увидимся! Еще как увидимся! Помогай тебе Бог! — говорил, а сам почему-то и не верил, что встретятся. Предчувствие было такое. Вот так.

*  *  *

После ночных подвалов его всегда тянуло на кладбище, побродить рядом с храмом, зайти ненадолго внутрь, особенно если нет службы, помолчать и послушать, как гудит под куполом вечность,  — вся — уместившаяся чудесным образом в невеликий объем барабана. Он преодолел в себе что-то, некий глубокий овраг, но стать как все, посещающие это чудное место, еще не научился — главным образом, препятствовал банальный стыд за прошлые проступки. Это-то и помешало тогда, после исповеди, причаститься. Но батюшка почему-то больше не торопил. Они встречались и кивали друг другу. Священник что-то говорил, но коротко, а ему нужно было не так, поосновательней. Тем более и впрямь сейчас было очень трудно: подвал тяготил, хитрить и обманывать, как прежде, стало невмоготу, а просто так подавали немного.

Как-то вечером он сидел у храма с кепкой у ног и парой заработанных рублей в ней. Рядом мел дорожку светловолосый мужчина средних лет, с густой, коротко стриженной русой бородой. Это был кладбищенский сторож Георгий, он же, по совместительству, дворник. Притомившись, он присел рядом.

— Хлеба не хотите с картошкой? — спросил он у Алексея. — Мне передали с поминальной трапезы.

— Можно, — коротко ответил Алексей, — если будет не в тягость.

— Пойдемте, могу и чайку предложить.

В сторожке они ели картошку с хлебом, запивали горячим чаем и беседовали.

— Много подают, простите за нескромный вопрос? — спросил Георгий. — Интересно просто, а то пишут, что нищие миллионеры.

— По-разному подают, — ответил Алексей, — у нас не забогатеешь, а где-то, может быть, есть и миллионеры. Не знаю.

— Слышал, прогоняли вас из храма, Семеновна говорила. Было?

— Было, — честно признался Алексей, — безобразничал по пьяни, но сейчас ни-ни.

— Да я заметил, в последнее время вы больше трезвый.

— С Божией помощью воздерживаюсь, вот только жить негде, горе мыкаю по подвалам.

— Да, это не сахар, — сокрушенно закивал Георгий и вдруг, что-то вспомнив, воскликнул: — Позвольте, у нас же в том году в часовне долго жил странник Володя, застелил все, закрылся и жил. Доволен даже был. Может и вы? Здесь тихо.

— На кладбище? Ну, это едва ли...

Но все же Алексей задумался. Что-то часто ему предлагают здесь поселиться. От кого-то же недавно слышал? Ах, да, от странного старичка! И про часовню тот тоже вроде как что-то говорил или намекал?

— Вы подумайте, но у батюшки прежде спросите, чтобы благословил. Он вот-вот из храма уже выйдет.

Алексей вышел на улицу и, покуривая, стоял у ворот. Появился священник. Алексей затоптал окурок и двинулся ему навстречу.

— Простите, батюшка, — склонил он голову, — тут дело такое, жить мне негде, хотел бы здесь в часовенке временно перебиться, пока не найду чего. Вы бы благословили?

— А пить начнете, шуметь, дебоширить?

— Начну, так погоните в шею, но постараюсь воздерживаться.

— Часовня, конечно, не для жилья предназначена, но эта не используется по назначению, да и принадлежит не церкви, а невесть кому, музею какому-нибудь. Так что поживите, если так у вас сложилось, только на службы ходите и причаститься вам следует, как собирались однажды.

— Сделаю, батюшка.

Священник благословил Алексея, осенив его крестом. После его ухода сразу подошел Георгий.

— Ну вот и решилось все, а вы безпокоились. Когда будете устраиваться?

— Не знаю, — пожал плечами Алексей, — в ближайшие дни.

— Давайте, давайте и не бойтесь, — еще раз успокоил Георгий, — разбойников тут не водится. Чудики разные бывают. Вон как-то летом поймали какого-то толстяка без брюк, но в пиджаке и галстуке. Задница вся исполосована то ли ремнем, то ли плетью. И кто постарался? Бегал, деда какого-то искал, доложить хотел, что они есть. А кто они? И какого такого деда? Ничего толком объяснить не смог, так в психушку и уехал.

Что-то шевельнулось внутри Алексея, но тут же заглохло. Нет, не вспомнил-таки ничего, попрощался со сторожем Николаем и пошел восвояси.

*  *  *

На следующий день Алексей перебрался в часовенку. Земляной пол он застелил ветхими одежками, которые позаимствовал в ближайшем подвальном лежбище бомжей, а дверной проем прикрыл большим листом картона. Потом вздохнул, переведя дух. На душе было спокойно: ровные сейчас мысли не скакали и не бились, как прежде, а текли подобно гладкой реке; под этой толщей воды скрылась злополучная хандра, и вожделенная тишина заполнила и внутреннее, и внешнее пространство. Лишь воронье суетилось в кронах вековых деревьев и иногда, испугавшись чего-то, с грохотом выстреливало в небо тысячью черных крыл.  Но этот шум был естественен и органичен, он не лишал равновесия, как и вечный шепот листвы, и ревматическое поскрипывание в старых стволах и сучьях, как и налетающие иногда могучие порывы ветра, срывающие и несущие, покуда хватает сил, целые облака ослабевших желтых листьев, и разбрасывающие их потом пестрым дождем на мощеные дорожки и могильные холмы...

А вечером подошел сторож Георгий. Был он немного философом, от того, наверное, что долго пребывал в сущем звании кладбищенского стража и окончательно утвердился в понимании суетности и преходящести всего, что находилось за оградой, где, по его мнению, все вещи замешаны на воздухе и потому вечно колеблются и, чуть что, безследно исчезают.

Они присели на скамеечку у входа в храм.

— Вот читаю на досуге, — указал Георгий на книгу, которую принес с собой. — Знаете ли, занимательно.

— О чем это? — полюбопытствовал Алексей.

— Это о грядущих судьбах России и мира. Есть масса очень интересных предсказаний, многие, кстати, сбылись. Есть тут про одного святого, Нила Мироточивого. Примерно пятьсот лет назад этот великий подвижник жил на Афоне. Своими подвигами, как сказано о нем, он превзошел многих древних подвижников. Имя преподобного Нила еще более стало известно после его явления из загробного мира в начале девятнадцатого века одному святогорцу — монаху Феофану. Он сделал много предсказаний о будущем времени. А вот что он говорил о людях и нравах последних времен, — полистав, Георгий нашел нужное место и прочел: — “Какое сделается тогда хищение? Какое мужестрастие, прелюбодейство, кровосмешение, распутство будет тогда? До какого упадка снизойдут тогда, люди, до какого растления блудом? Тогда будет смущение великим любопрением (пристрастием к спорам), будут непрестанно препираться и не обрящут ни начала, ни конца... И будет брат иметь сестру, как жену, мать иметь сына, как мужа, будет умерщвлять сын отца и прелюбодействовать с матерью, и иные тьмы зол войдут в обычай. Поскольку же станут к людям прививаться злые дела, постольку будут находить на них бедствия... Люди же, чем больше будут на них находить бедствия, тем больше будут возделывать зла, вместо того, чтобы каяться, будут озлобляться на Бога. Злодеяния же, которые будут творить люди, превзойдут злодеяния современных потопу людей. У всех будет разговор только о зле, намерения только злые, соизволение злое, сотоварищество только назло, деяния у всех только злые, всеобщее злое хищение, всеобщее злое притеснение, всеобщее злое обособление; всеобщее злое разъединение. При всем этом будут думать, что и делатель зла спасается... Поскольку будет умножаться корыстолюбие, постольку будут умножаться и бедствия в мире”.

— Действительно, это про наше время, — согласился Алексей, — я-то повидал всякого срама. Нет, правда — нет твари хуже человека.

— Если не верит, отрицается Бога, то да. А так — человек превыше всякой твари, потому как образ Божий. Святитель Григорий Палама утверждает, что человеческое достоинство выше ангельского. Удивительно просто: такая вышина человек и так низко может опуститься — прямо в дрожь бросает.

— Ну да, вот как я, например, — стукнул себя по колену Алексей.

— Да нет, это ведь больше внутреннее падение, внешне человек может выглядеть вполне пристойно. Но, скажу вам, по смерти многие тайны открываются. Нераскаянные покойники, как их ни штукатурят в морге, чернеют, распухают и смердят, а праведные — белые, как живые совсем. Не всегда, конечно, так, но по большей части.

— Вам виднее, но нашли мы как-то в одном заброшенном подвале покойника-бомжа. Долго он пролежал, но не разложился, а высох как мумия и никакого смрада.

— Я и говорю, что по разному бывает. Может быть, этот бедолага страдал много и добрые дела какие-нибудь имел, может, внутренне каялся в своих грехах. Это все, конечно, тайна, нам не следует на это полагаться. Лучше, пока есть время, начинать жить по христиански.

— Тяжко это, хочется слабинку себе дать, трудно во всем блюсти веру.

— Да нет, это больше кажется. Привыкнешь — и нет никакого труда.

— Да только как привыкнешь-то, — сокрушенно махнул рукой Алексей, — когда там выпить пригласят, а там и сам кого пригласишь, там то сделаешь, там другое. Нет, трудно это...

Георгий не стал более убеждать, и они посидели молча, а со стороны сторожки доносились песий скулеж и лай.

— Помощник мой, Дон, старый кобелек, но голос подает когда надо, — пояснил Георгий и продолжил на затронутую тему: — Я, знаете ли, человек старомодный. Привык, что в наше время, худо-бедно, существовали какие-то нравственные критерии и нормы. Самое интимное никогда не выставлялось на всеобщее обозрение. Чувство стыда свойственно человеку, оно вложено в него с рождения, как дар Божий, и даже в советские годы это чувство не дерзали разрушать. Это и понятно — нравственно здоровый человек создает такую же здоровую, крепкую семью, а такими семьями стоит государство. Крепкое у нас было государство! Что бы сегодня ни говорили правдорубы и прочие словоблуды. И власть уважали, и родину любили! Вы можете плюнуть мне в глаза, можете посмеяться, но я люблю свою страну! Я никогда бы не дерзнул сказать про нее: “Эта страна” или “В этой стране...”. Меня воротит, когда так о России говорят. Да, я никогда бы не уехал, пусть трудно, голодно даже. Скажете, мол, кому ты там нужен? Кто тебя туда возьмет? Да, я там не нужен! Но и они мне еще больше не нужны.  Вот этот храм, это старое кладбище — это настоящее, мое! Здесь я пустил корни, как эти тополя, клены и вязы, здесь хочу остаться навечно и лежать за одной из этих оградок.

— Я согласен, — закивал Алексей, — и про срам нынешний, и про власть хапужную, и про страну. Нам особо это понятно, вы считаете себя ненужным и нищим, а про нас и вовсе разговора нет. Вы там не нужны, а такие, как мы, нигде не нужны. Мы — самим себе не нужны.

— Думаю, что вы не совсем правы. Вот храм перед вами, в нем, когда предстоим престолу Божиему, все равны. Иной суд человеческий, как сказал авва Агафон, и иной суд Божий. Господь любит нас не за звания и чины, не за богатство, известность и почет, и судить будет справедливо и нелицеприятно. Вот пример. Тут неподалеку могилка есть одна, пойдемте, покажу.

Они встали и, пройдя метров тридцать, остановились у гранитной плиты, на которой была выбита кленовая веточка, а под ней надпись: “Клиновский П. В.”.

— Это архитектор, — пояснил Георгий, — возможно, в своей жизни он построил много хороших зданий, но завершил свой земной путь он, на мой взгляд, некрасиво. Если вы пскович, то, верно, помните, что в центре был храм Казанской Божией Матери, нарядный такой, девятнадцатого века постройки. Так вот, кому-то не понравилось, что он стоит, что службы в нем правятся, молитва звучит. Поручили известному архитектору Клиновскому обосновать необходимость его сноса. Тот и исполнил. Прожил, кстати, после этого совсем недолго: скончался, немного не дожив до пятидесяти. Вот теперь храма нет. Строили на его месте пивнушку. Дважды строили, и дважды она сгорала. Теперь там пустырь, а здесь лежит господин Клиновский. Я почему-то склонен думать, что сегодня он тоже сказал бы про Россию: “Эта страна”, но дело не в этом. Вы ведь сейчас видите эту надпись? И я. А в праздник Казанской иконы Божией Матери она полностью изглаживается, исчезает: смотри-не смотри — голый камень. Я не первый год уже проверяю и всем показываю. А мне как-то несколько лет назад старушка одна показала.  Вот таков суд Божий. Здесь ему слава, почет, уважение, а там, возможно, имя его изглажено из книги жизни, как изглажено оно на этом камне в праздник Казанской иконы.

Алексей пристально вглядывался в гладкую, чуть красноватую, поверхность камня, словно пытаясь прочесть тайну его, Алексея, жизни. Видно задел Георгий какую-то молчащую доселе струну, и она тихо зазвучала, призывая обернуться и взглянуть внутрь самое себя. Рассмотреть, чем же наполнены его дни и ночи? Важно ли это? Существенно ли для себя и для мира, для этих деревьев и для спящих здесь вечным сном усопших? Как все это разгадать?

Георгий говорил что-то еще, но слова его были уже не слышны. Лишь струна после каждого нового щипка, рождала обертоны, похожие на знаки вопроса, и где-то брезжил свет, но до него было ох, как далеко.

— А вы спите спокойно, здесь тихо, — пробился наконец голос Георгия, — если что, бегите ко мне, у меня телефон.

— Да, да, спаси вас Бог.

Алексей побрел в часовенку устраивать свой первый ночлег на погосте.

Постель оказалась достаточно мягкой, хотя остывшая сентябрьская земля и сквозь подстилку тянула тепло из его жаждущего покоя тела. Он перекрестился и сразу уснул, но тут же, как ему показалось, проснулся.

— Алексей! — звал кто-то негромко снаружи. — Алексей!

Его прошиб озноб, но он успокоил себя: сторож, не иначе. Закряхтел, поднялся и осторожно отодвинул лист картона. В мягком лунном свете четко просматривались силуэты крестов и надгробных камней. Он повернул голову в сторону могилы архитектора и вдруг явственно разглядел там фигуру стоящего человека. Сердце остановилось, а потом выдало барабанную дробь, в ногах под коленками родилась неуправляемая слабость, и он вот-вот готов был рухнуть на землю.

— Алексей! — опять донеслось теперь уж точно со стороны незнакомца. — Алексей!

Тут будто кто-то потянул за веревочку, и он безвольно пошел прямо к красному камню, туда, где маячил жуткий силуэт.  Он пытался противиться, но безуспешно: ноги ему больше не подчинялись; и голос — губы напрасно растягивались в безмолвном крике. Вот уже совсем близко, и он увидел мертвое лицо незнакомца — пустые глазницы, черный провал рта, редкие клочья волос на голом черепе. Это архитектор —  совершенно точно — архитектор, который уже уйму лет лежит в могиле! Мертвец одной рукой держался за красный могильный камень, а другую протянул к нему.

— Нет! — закричал Алексей, на этот раз его голос прорвался наружу и расколол ночную тишину. — Не надо!

Но ледяная мертвая рука уже касалась его лица.

— Не надо! — еще раз крикнул Алесей, и тут лопнули невидимые путы.

Он понесся прочь, но упал, ударился головой о что-то твердое и провалился в небытие...

Очнувшись, он ощутил под собой знакомую подстилку. Вокруг было темно, он протянул руку, и наткнулся на шершавую оштукатуренную стену часовни. Сон, это был всего лишь сон! Но почему тогда так болит голова и откуда рана на лбу? Просто случайно ушибся во сне, успокоил он себя, случайно...

Но до утра Алексей больше не уснул. На рассвете он вышел наружу и курил, гуляя по дорожкам туда-сюда. Нет, думал, уйду куда угодно, в подвал, под елку в лес, только не здесь.  А в пять тридцать появился сторож Георгий, чтобы подмести где положено и убрать налетевшие листья.

— Давайте-ка мне, — потянулся к метле Алексей, — разомну косточки.

— Попробуйте, если есть охота, — не стал возражать Георгий и тут же спросил: — Вы ночью случайно ничего не слышали? Что-то Дон мой все безпокоился, не гавкал даже, а рычал.

— Н-нет! — помедлив мгновение ответил Алексей. — Нет, не слышал, спал крепко.

Он задумался и ощупал свежую ссадину на лбу.

*  *  *

Однако, он не ушел. Прошла неделя и еще одна, и он обжился, привык к темным кладбищенским ночам с их непременными таинственными шорохами и звуками. Он не вскакивал больше с жутко стучащим сердцем, когда по сухой листве меж могил кто-то будто бы крался или тихо скребся снаружи в старые стены часовни. Он не всматривался более по вечерам в сторону могилы архитектора, чтобы разглядеть там виденный жуткий силуэт, уверяя себя, что ничего, кроме холодного красного камня, там нет и быть не может. Кажется, он вовсе перестал смотреть и на самое небо. Может быть, воображал, что и того более нет, а есть только грешная земля, которая может быть пухом не только мертвым, но и живым? Таким, как, например, он сам, у которого более и нет-то ничего, кроме возможности лечь ничком и вдохнуть ее древнюю материнскую силу, ощутить ее тепло или вообразить таковое, так как другого уже и не остается...  Иногда же он вдруг просыпался с мыслью, что вообще остался один, что это приютившее его кладбище — единственное существующее в целом мире. Он — и кладбище! Он пугался, вскакивал и куда-то бежал сквозь ночь, спотыкаясь о могильные камни, но потом вдруг опять просыпался и видел себя все так же лежащим на старом тряпье и чувствовал пронизывающий холод от осенней земли под ним. Нет, не грела она, скупа была земля для него на тепло, будто мало его таилось в ее необъятных недрах. И он судорожно кашлял, разрывая густую кладбищенскую тишину, долго-долго, так что просыпался и начинал хлопать дверью в строжке кладбищенский страж Георгий, и лениво брехал в темноту его престарелый пес...

Все-таки он был не прав! Было, было над ним небо, простирающееся в безконечность. Были те, кто извечно наполняли это небо, пронизывали его флюидами своих мыслей, а может быть, сами и являлись таковыми мыслями, то есть особой формой материи с иными гранями бытия. Когда это необходимо, небо само заявляет о себе, иногда даже тем, что падает на землю...

Сторож Георгий по вечерам приглашал его в сторожку на чай. Это были счастливые минутки. Тепло упоительно обволакивало каждую клеточку тела, хотелось закрыть глаза и остаться тут навечно. Но вскоре голос Георгия, пусть и извинительный, водворял его в реальность и все безжалостно рушилось:

— Простите, Алексей, я бы вас оставил здесь и ночевать, но начальство категорически не разрешает. А работу сейчас потерять — сами знаете, что означает.

— Понимаю, — кивал Алексей.

— Однако холодно, — продолжал сочувствовать Георгий, — да и бронхит верно у вас. Пора бы искать зимнюю квартиру.

— Пора, — опять кивал Алексей, потом, кряхтя, поднимался и отправлялся на холодный ночлег в часовню.

Однажды в сторожке на стене появилась большая цветная репродукция. Алексей долго разглядывал ее, не понимая в чем суть.

— Это икона Страшного суда. Батюшка подарил, — пояснил Георгий.

— Икона? — удивился Алексей. — Странная какая-то.

— Ну да. Обычно такие иконы помещаются на западную стену храма, потому что, по преданию, на западе и расположен ад. Вот здесь, в самом верху,  — Георгий указал пальцем, — два ангела сворачивают свиток и подпись: “Ангелы небеса свивают” — это символизирует конец времен и начало Страшного суда. Вот, — Георгий показал чуть ниже, — Ветхий Деньми в белых одеждах старца с благословляющей десницей — это исконновечный Бог. Вот, в правом углу, на престоле Савааоф и Христос с пальмовой ветвью и мечом, а ниже — двенадцать престолов с открытыми книгами. Отсюда же начинается огненная река, растекающаяся в направление ада и надпись: “Река огненна течет поядая всю землю”. Вот два ангела низвергают в нее демонов... А вот в центре композиции на престоле восседает Судия Христос в сиянии славы, в руках у Него открытая книга. К Нему припадают Богородица и Иоанн Предтеча, Адам и Ева, по сторонам сидят апостолы с раскрытыми книгами, а вокруг парят ангелы. Справа и слева подходят на суд праведные и грешные люди. Тут же написаны слова, обращаемые к тем и другим: праведникам — “Приидите благословенные отца моего, наследуйте уготованное вам царствие...”; грешникам — “Отойдите от меня проклятии в огнь вечный...”. Вот здесь изображены воздушные мытарства — все двадцать — через которые ангелы несут души людей. Бесы цепляются за каждую, желая ввергнуть ее в ад. А вот эти грешники уже достались диаволу и бесы влекут их в огонь неугасимый,  в спину их толкает трезубцем Ангел, ниже подпись: “Ангел Господень гонит грешных в муку вечную”. В самом низу изображены муки адские: огненное озеро, червь неусыпающий, тьма кромешная и так далее, смотри сам.

Алексей смотрел. Сейчас все это проникало в душу, поселяя там тревогу и страх. Раньше было не так, раньше все потусторонние страхи разбивались словно о каменные твердыни, не достигая внутренних глубин. А что же теперь? Вопрос... Алексей долго ворочался и не мог заснуть, перед глазами все плыла огненная строчка: “Ангел Господень гонит грешных в муку вечную...”

В начале ноября пришли крепкие морозы. Ночью температура опускалась на десять-пятнадцать градусов ниже нуля. Никакие ухищрения не помогали уже по-настоящему согреться, разве что бутылка водки, из которой Алексей прихлебывал, словно лекарство, когда особенно доставал мороз. В одну из таких ночей, сквозь сон, он явственно услышал голос: “Сейчас ты умрешь!” Он даже не успел испугаться, как вдруг оказался на какой-то пустынной дороге. Было жутковато. Он вроде бы понимал, что это ему снится, и все же не был в этом полностью уверен. К тому же, в ушах еще звучала давешняя угроза.  Может, и правда, того... умер? Неожиданно, неведомо как, рядом оказался юноша в белой одежде, почему-то смутно знакомый.

— Где я? — спросил у него Алексей.

— Ты в мире мертвых, как по неведению вы его называете. На самом деле это мир живых, где все мы живем и будем жить вечно, а ваш мир — лишь временное пристанище.

— Кто ты?

— Я твой Ангел хранитель и сейчас проведу тебя разными дорогами загробного мира.

Алексей внимательно взглянул на юношу и понял, где точно видел его — это был Ангел с той иконы в сторожке. Правда, тот более грозный с трезубцем, но все же — точно, тот. Растерявшись, спросил:

— Так значит, я умер?

— И да, и нет — ответить тебе более определенно не в моей власти.

Алексей вдруг вообразил, что неведомо как оказался внутри той самой иконы, но почему-то совсем не испугался: не было никаких чувств, должных будто бы явиться в подобной ситуации — он не бился в истерике, не хохотал и не плакал. Словно в некоем оцепенении он двинулся за своим спутником.

Они шли обычным шагом, но на удивление быстро. То, что мгновение назад было на горизонте, вдруг оказывалось рядом, потом исчезало позади. Впрочем, Алексей чувствовал, что пока все это маловажно — главное еще грядет. А вот, похоже, и началось...  Открылась вдруг темная лента реки. Дорога восходила на мост, по которому они перешли на другую сторону. Сверху вода казалась совершенно черной, испускающей несносный отвратительный запах и мглу. За рекой открылся зеленеющий луг, и  они попали в полосу благоухания полевого разнотравья. На некотором отдалении друг от друга тут стояли дома: некоторые совсем простенькие, некоторые же поосновательней и даже роскошной архитектуры. Кое-где у иных  домов ощущалось речное зловоние, а к другим смрад не проникал. Меж домов прогуливалось множество народа. Большинство было в красивых светлых одеждах, они собирали цветы и мирно беседовали, иные были одеты скромнее, но никто не грустил, все были веселы и всем довольны. Странно, что Алексей сразу все это разглядел и осмыслил. Когда же он обернулся назад, то понял еще кое-что. Оказывается, перейти реку было не так и просто. На его глазах некто, вступивший на мост, поскользнулся и одной ногой сорвался вниз, тут же из воды высунулись страшные существа и потянули его за собой. Чрез мгновение он скрылся в страшных глубинах. Затем подобное произошло еще с одним человеком.

— Это нечестивые люди, — пояснил его ангел-хранитель, — им никогда не перейти эту реку.

— А что это за река? — осмелился на вопрос Алексей.

— Ежедневно из вашего мира стекает в преисподнюю нечистота людских пороков. Суди сам, насколько зловонна и нечестива ваша жизнь. Даже многие праведные люди, сумевшие перейти сюда, причастны каким либо образом к этому нечестию — поэтому-то у их домов ощущается смрад. Ты же сумел перейти эту реку потому, что на это была воля нашего Владыки и Судии.

Между тем они оказались у какого-то белого храма. Из его открытых врат доносилось чудесное умилительное пение. Алексею такого слышать доселе не доводилось. Оно было настолько совершенно, что вызывало неописуемый трепет души и вселяло в сердце непередаваемую радость и блаженство. Хотелось остаться тут и слушать, слушать — безконечно! Но следовало идти дальше. Вдруг из храма вышел пожилой седобородый священник в золотой ризе и с золотым венцом на голове. Он молча посмотрел на Алексея и издали благословил его, и тот вдруг почувствовал, что откуда-то знает этого благообразного старца.

— Это твой прадед, — пояснил стоящий рядом спутник, — он достойно жил и принял мученическую кончину, за что сподоблен от Господа мученического золотого венца. По его молитвам Господь призвал тебя сюда, чтобы через лицезрение адских мучений ты исправил свою жизнь. Тебе нельзя сейчас с ним разговаривать, но, если ты изменишься , если очистишься покаянием, то еще увидишь его после.

Тут Алексей разом вспомнил давние рассказы отца о своем прадеде, протоиерее Илии, которого в двадцатые годы замучили большевики. Он потянулся к старцу, но спутник увлек его за собой, и они быстро переместились куда-то в иные места.   Небо вокруг затянуло серой пеленой. Как бы густые сумерки сгустились вокруг, а впереди появилось зарево, превратившееся скоро в целое море огня. Алексей ощутил нарастающий чудовищный жар, от которого вот-вот готова была закипеть в жилах кровь.

— Дальше нам нельзя, — сказал спутник, — к этой огненной реке и мы, ангелы, не смеем приближаться.

Они остановились, и Алексей услышал гул человеческих голосов, который перекрывал даже рычание огненной стихии. “Истинный Владыка, Царь Небесный, долго ли нам мучиться здесь?”, — слышалось жуткое стенание невидимых Алексею страждущих людей.

— Здесь блудники, — пояснил ангел-хранитель,— прелюбодеи, убийцы и самоубийцы, чародеи, колдуны и прочие грешники, которых ежедневно тысячами выносит сюда та первая черная река.

Вдруг из огненной пелены прямо к ним выскочили несколько отвратительных черных существ с пылающими глазами. Они тянули свои огромные когтистые лапы к Алексею, силясь его схватить.

— Наш! Наш! Отдай этого грешника нам, — кричали они громкими гнусавыми голосами.

Было в этом что-то нереальное, такого кошмара невозможно было даже вообразить. Дикий ужас обуял Алексея, его сердце, казалось, уже лопнуло, он не чувствовал ног и рук и только едва слышно шептал: “ Нет, нет, нет...”

—Уходите! — властно выкрикнул ангел-хранитель. — Сейчас вам нет власти над ним!

— Наш! Наш! Все равно будет наш! — прокричали напоследок бесы и с гнусным гомоном скрылись за стеной огня.

Последующие несколько минут Алексей был совершенно не в себе и поэтому не осознавал, куда и как они двигаются. Когда же наконец отошел, то огненного моря уже не увидел. Небо по-прежнему было сумеречным, и они стояли у какого-то огромного раскидистого дерева.  Алексей машинально поднял голову вверх и вдруг разглядел, что все ветки были сплошь увешаны крестиками, самыми различными: были тут дешевые, оловянные, были огромные золотые и серебряные на массивных золотых же и серебряных цепях, такие он видел только на толстых бандитских шеях. Трудно даже вообразить, сколько их тут находилось.

— Что это? — спросил он, обнаружив, что голос все-таки у него остался.

— Это кресты, — объяснил ангел-хранитель, — снятые с тех умерших, кто при жизни носил их только для украшения тела, без трепета и благоговения пред сей высочайшей святыней, кто не искал у крестной силы помощи и защиты от врагов видимых и невидимых, но гордился их красотой или дорогой стоимостью. Также это кресты, снятые с тех, кто при жизни их совсем не носил, но получил только во гробе после смерти. Для всех этих грешников втуне осталось их крестоношение, и даже иным послужит для еще большего осуждения из-за греха святотатства.

Они двинулись дальше и вскоре оказались перед входом в какую-то пещеру. Ангел-хранитель коснулся рукой двери, та тут же отворилась, и они попали наверное в самое сердце ада.  Это были картинки с давешней иконы, но обретшие вдруг реальность и переполненные всеобъемлющей мукой и страхом — человеческий язык безсилен, чтобы выразить это. Множество людей и множество мук: куда бы Алексей не переводил взгляд — всюду были стоны, зубовный скрежет, крики, безнадежные просьбы о помощи... Алексей почувствовал, что еще немного, и он сойдет с ума, лопнет, взорвется и растворится в этом ужасе, кошмаре, вместить которые человеческий разум не в состоянии. Он шагал за своим спутником, опасаясь одного — потерять его из виду или отстать хотя бы на шаг.  В одном месте он вдруг сделал неверный шаг и очутился в трясине. Медленно его ноги стали погружаться в черную зловонную жижу. “Помогите!” — прохрипел он и был тут же спасен Ангелом. Однако болотная грязь так прочно пристала к ногам, что не помогли никакие ухищрения очиститься, вдобавок она, как кислота, обжигала кожу.

— Эй, дед, дед, — услышал вдруг Алексей и обернулся.

Он увидел трех черных бесов, которые волочили куда-то толстого человека в пиджаке и даже при галстуке, но без брюк. Бесы то и дело лупили его по голому заду железными прутьями, а толстяк жалобно стенал:

— Бо-о-ольно! Дед, помоги, скажи им, чтобы отпустили.

— Кто-о-о? — закричал один из бесов. — Кто должен тебя отпустить? Мы? Но нас же нет! Ты сам так говорил...

Вдруг появился Ангел, подобный спутнику Алексея, и повелел:

— Оставьте его, по воле нашего Владыки ему следует вернуться на землю.

Бесы зашипели от безсильной злобы, и один из них сильно пнул ногой толстяка под зад, так что тот взвился в воздух и вмиг скрылся под темными сводами пещеры.

Алексей, увлекаемый своим спутником, последовал дальше. Едва ли мог когда он вообразить, что столь тяжки мучения грешников, что столь велика расплата за кратковременные земные удовольствия.

— Эти люди, — пояснил Ангел хранитель, — сами по своей воле пришли сюда. Господь желал им только спасения, только блаженства в раю. Он послал Своих учеников в мир, чтобы те донесли до людей волю Творца. Но эти люди не внимали правде и истине, они жили своей злой волей и упорно творили зло. Таким открыт путь только в эти адские глубины, ибо в Царство Небесное ничто нечистое войти не может. Алексей ужаснулся от этих слов.

Ведомый спутником, все дальше и дальше шел он сквозь этот страшный мир воздаяния и расплаты. Встречались знакомые лица умерших и еще живых, что удивило его, но ангел-хранитель пояснил:

— Господь всегда тот же: и вчера, и днесь, и во веки. Время — принадлежность вашего тленного мира, здесь же иные законы.

А в некоем месте встретил Алексей своего давнего обидчика Угрюмого. Встретил и сразу узнал, вернее угадал, потому как узнать его было невозможно — сейчас он являл собой совершенно черное, обугленное существо, все в смердящих язвах, точащихся зловонной черной кровью. Бесы только что баграми выволокли его из огня и оставили на краткое время, чтобы вскоре опять ввергнуть обратно в неугасимое пламя...

Да, это было сильнее того, что воображал когда-то себе Алексей, но никакой радости от свершившегося возмездия он не испытывал — не было тут места такому чувству. Он и сам сейчас трепетал всеми фибрами души, осознавая, что достоин великих мук за собственные нераскаянные грехи. Все они выстроились прямо перед ним, и не было возможности назвать их как-то иначе: слова, дела, неправды, клеветы, обманы, хитрости, уловки, хищения, жестокосердия, зависти, зложелательства, смердящие блудные и прелюбодейные — великое множество грехов, как целая груда больших и малых камней, грозящих обрушиться на него и придавить к самому дну ада. Да как же мы можем так жить? — в смятении думал он. — Ведь какой ужас нас ждет! Ангел хранитель, казалось, прочел его мысли и ответил:

— Да, как бы того ни хотели иные из людей, душа не уничтожается, а умирает только одно тело. Нечестивый же человек, где бы ни умер, попадает сюда, и это не зависит от желания самого человека — такова правда жизни и она известна всем, только принята немногими. Бог человеколюбив, Он и за малый труд принимает в Царствие Небесное для вечной радости, но и этого малого труда не желают понести многие из людей. Они попирают правду, живут по своим кривым законам во лжи, насилии, в безумном угождении плоти. Они становятся настолько скверными сосудами, что поставить их можно только на самое дно преисподней.  Итак, они сами творят  себе суд и сами воздают за собственные беззакония.

Наконец они достигли края страшной пещеры, и ангел коснулся рукой стены. Открылся проход, и они вышли наружу, на широкое поле. От дневного света глаза непроизвольно закрывались, но как здесь было хорошо и тихо! Алексей облегченно вздохнул, и слезы градом потекли из глаз.

— Сейчас ты отправишься обратно на землю, — сказал Ангел, — но помни, что после всего открытого, с тебя будет сугубый спрос, ибо ты видел многое.

Напоследок ангел предупредил, о чем из увиденного можно рассказать, а чего не следует знать никому, потом толкнул Алексея в спину и тот полетел куда-то, сквозь темный туннель к едва брезжащему свету в конце. Свет больно ударил по глазам, и он потерял сознание.

*  *  *

Сначала он разглядел белый потолок и сразу понял, что жив, и что в больнице — видел он много таких потолков с одинаковыми казенными светильниками. Повернув голову, понял, что лежит в большой многоместной палате, что сейчас раннее утро и все спят, потом почувствовал сильную слабость и провалился в сон...

В следующий раз, открыв глаза, он увидел у своей постели Семеновну. Старушка дремала, но, почувствовав его взгляд, встрепенулась и заквохтала, как курочка, размахивая руками:

— Ах, слава Богу! Слава Богу! Ляксей Петрович! Поправляешься, голубчик.

— Что со мной? — чуть слышно спросил Алексей.

Он возвращался в реальность, и вместе возвращались последние воспоминания. Нахлынуло все разом — и страх, и облегчение что здесь, а не там, и боль в каждой клеточке тела, но особенно в ногах — и, наверное, отразилось в глазах, потому что Семеновна вдруг замолчала и тихо спросила:

— Что, больно, родимый?

— Да нет, страшно!

— Чего ж страшно, не умираешь, чай?

Алексей не ответил. Он закрыл глаза, но Семеновна, зная, что не спит, попробовала утешать:

— Господь помилует, поправишься. А болезни и скорби нам только на пользу. Кто у нас без болезней? Вон, Ольга Петровна, едва ходит, а чуть воскресенье или праздник какой, первая в храме. И ты, Ляксей Петрович, поднимешься, причастишься и как новый будешь! Время нынче не простое. Икона вон Знамение Богородицы плачет в Камновском храме. К скорбям это великим! Нонче без Церкви никак нельзя...

Семеновна говорила что-то еще, но Алексей лежал безучастный и молчал, а потом и впрямь уснул.

Вскоре он узнал, что привезли его в больницу на скорой, которую, обнаружив его в безпамятстве, вызвал сторож Георгий (брать разумеется не хотели, но тут помог на счастье оказавшийся рядом священник); что у него тяжелейшее двухстороннее воспаление легких, отморожены ноги, да и целый букет давних хронических заболеваний; что в больнице плохо с лекарствами и лучше бы покупать их самому. Лучше бы... лучше бы и вовсе не болеть, но Алексею сейчас все это было совершенно безразлично, он был занят чем-то сугубо тайным. Что-то там внутри него, незаметно для других, ворочалось, иногда лишь выдавая себя нервным дерганьем век и глухим стоном, выцеженном сквозь сжатые губы.

Через неделю он, собравшись с духом, рассказал свой сон Семеновне. Та слушала, закрыв ладошками лицо, и тихо ахала. Возможно, он ожидал, что она, услышав, вдруг тоже окажется ТАМ! вместе с ним, и тогда груз этого непосильного для него знания будет поделен на двоих, и станет легче нести.  Но она, отохав, поправила ему подушку и спросила о том, что давали на обед, и был ли аппетит? И он, замолчав, отвернулся к стене — как ребенок, самую важную тайну которого не восприняли всерьез взрослые. Больше он не возвращался к этой теме, хотя старушка и пыталась кое о чем выспросить...

Вскоре Алексей попросился на выписку, досрочно, под свою ответственность. Отпустили, и он переехал к Семеновне.

Из квартиры не выходил, — не было сил, больше сидел или лежал. Ступни ног чудовищно распухли и почернели, будто перепачканные болотной тиной; они болели так, словно их безпрерывно поливали кислотой, но все же безпокоило Алексея совсем не это...

Приходил батюшка: соборовал и причащал. А прежде, чтобы утешить и ободрить, стал рассказывать об Иове Многострадальном.

Говорил, что жил тот в двадцатом столетии до Рождества Христова, в Аравии и, по преданию, был племянником праотца Авраама. Удалялся Иов от всего злого не только в делах, но и в мыслях и был богобоязненным и благочестивым. Так в славе и богатстве и прожил семьдесят восемь лет, после чего Господь, чтобы посрамить диавола, послал праведнику тяжелейшие испытания, лишив его в одночасье практически всего. Многострадальный Иов перенес это с терпением и благодарением Богу. “Господь дал, Господь и взял; будет имя Господне благословенно”, — произнес он, когда ему сообщили о гибели всех детей и потере всего имущества. После этого он перенес жестокую болезнь в полном одиночестве, но перед Богом не согрешил ни в чем. После этого Господь благословил Иова: он родил еще десять детей, и богатство его вдвое против прежнего увеличилось; прожил же после того еще сто сорок лет.*

— А я, знаете, тоже рад, что мне Господь дал пострадать, — внимательно выслушав рассказ, сказал Алексей, — только не надо мне потом богатства и детей. Умереть бы спокойно и в ад не угодить.

Священник с удивлением посмотрел на Алексея и приступил к исповеди.

*  *  *

С первых дней декабря установились настоящие зимние морозы. Снега почти не было, поэтому холод донимал неимоверно. По неведомо чьему приказу в городе действовал режим экономии, и котельные топили в пол или четверть даже силы. Выстуженные городские квартиры были особенно неуютны в эту пору. Старики вспоминали войну, а она и шла где-то, пока еще на окраинах государства, но грозя вот-вот перекинуться сюда, к этим самым многоквартирным девяти- и пятиэтажкам. Поколениям, родившимся и выросшим без войны, верилось в это с трудом, но суровая проза настоящих дней напоминала о себе с экранов телевизоров, откуда слишком уж часто слышались слезы и стенания тех, у которых уже гремело и полыхало.

В один из таких деньков и собрался Алексей помирать. Он не сказал об этом прямо, он просто попросил у Семеновны прощения — за все, что было, или не было, так как напрочь забыто; потом умыл лицо, пригладил рукой волосы и аккуратно лег, сложив руки на груди. Семеновна смотрела на все это с некоторым испугом.

— Ты что, Ляксей, помирать собрался?

— Как Бог даст, Семеновна.

— Ты погодь, вот перезимуем, оправишься ты. В лес буду тебя возить...

— Нет, не видать мне, видно, весны здешней, я уж на ту буду любоваться. И лес там наверное хорош.

Говорил Алексей ровно, без всякого волнения, и Семеновна почувствовала, что правду он говорит, что действительно вот-вот и умрет. Она всплеснула руками и быстренько собралась за батюшкой.

Вскоре священник уже был в их квартире и потирал руки с мороза. Согревшись, надел епитрахиль и поручи, приготовил что следует и присел рядом с умирающим. Он читал молитвы к исповеди, и Семеновна, чтоб не мешать, вышла на кухню.

Она готовила чай и нет-нет вытирала слезу. “Что ж это, — думала, — Ляксей вот помрет, кому ж щи-то варить буду? Только-только попривыкла, что не одна в доме...” Батюшка вскоре зашел на кухню.

— Причастил, слава Богу, раба Божия Алексия.

Семеновна вопросительно кивнула в сторону комнаты.

— Спит, — сказал батюшка, — как Тайны принял, сразу и заснул. Ты почитай ему отходную, как я уйду.

— А может, ничего, выправится?

— Едва ли, смерть у него в глазах. Ночью или к утру отойдет.

Семеновна, не сдерживаясь более, заплакала...

Алексей умер в три часа утра. В этот же миг Семеновна очнулась от краткого сонного забытья и, не услышав его дыхания, поняла, что все... Она подошла и посмотрела в приоткрытые глаза, в которых таилась некая невысказанная мысль, бывшая, возможно, просто тенью ушедшей жизни, коснулась теплого еще лба и опустила веки.  Лицо же его было гладко, оно расправилось и распрямилось, будто только теперь, после смерти, и ожило, отпущенное чем-то, крепко сжимавшим его доселе, и не дававшим вздохнуть...

А за окном вдруг густо закружил снег. Белой колышущейся массой он разом заполнил воздух над городом, сомкнув испуганную замерзшую землю с высоким предрассветным небом.

Сентябрь 1999 г., Псков

Не хлебом единым

Глава 1. Сестрицы

Носите бремена друг друга,

и таким образом исполните закон Христов (Гал. 6, 4)

Ночью, в углу под полом начинали свою неугомонную возню мыши. Они скреблись, пищали, и что-то неутомимо грызли, не обещая спокойствия до утра. К этому Анна Петровна давно привыкла, как и ко многим другим неудобствиям жизни. Что ж, думала, пусть живут, тоже твари Божьи. Вот старость, с этим безпокойством бороться труднее, только терпеть — иного ничего не остается. Анна Петровна тяжело ворочалась, пытаясь устроиться поудобней, чтобы, наконец, уснуть, но, и так, и этак, телу было неловко, и каждая его частичка страдала и несла свое бремя боли. Анна Петровна медленно повернула голову и посмотрела в красный угол на образа, где всегда теплилась лампадка.  Ее слабенький, ровный огонек  на локоть вокруг себя сдерживал напор темноты, освещая лик Спасителя на старинной родительской иконе, денно и нощно благословляющего всех и вся. Анна Петровна с трудом перекрестилась и прошептала: “Господи, спаси и помилуй, Пресвятая Богородица, помоги, дай силы терпеть и не дай умереть без покаяния”. Страшеннее всего ей было вот так в ночи вдруг неожиданно умереть. Она пугалась и гнала прочь эту мысль. Виделись ей безобразные немилостивые мытари, которые хватают ее и с криками “Наша, наша!” тащат за собой. “Не готова, Господи, дай время на покаяние, прости мне согрешения моя” — молилась она каждую ночь и каждую же ночь боялась, что кончится Божие долготерпение, и прикажет Он ангелам вести ее, нерадивую и многогрешную, на суд. Нет, никак нельзя было ей сейчас покидать грешную землю. Никак! Как же без нее сестрица-то, Антонинушка? Вспомнив о ней, Анна Петровна безпокойно прислушалась, и слегка приподнялась над постелью. Но, слава Богу,  сквозь мышиное шеберстенье и громкое тиканье старинного, сталинского еще, будильника уловила она знакомый и родной до боли шепот дорогой сестрицы Антонинушки, неустанной молитвенницы, повторяющей из конца в конец, никогда не пресекаясь, слова Иисусовой молитвы: “Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную”.

Вот так — и день, и ночь, и во сне и наяву. Называлось это, как написано в духовных книгах, самодвижущей молитвой, которая как только поселяется в сердце подвижника, то и творится там непрестанно. Но возможно это лишь при совершеннейшем беззлобие, смирение и терпение всех скорбей без ропота. Ох, как это трудно! Как хотелось Анне Петровне научиться так же, как Антонинушка, без звука хоронить в себе всякую муку и боль. А ведь страдает она, родимая, догадывалась Анна Петровна, как еще страдает!

Анне Петровне вот-вот должно было исполниться восемьдесят пять, а ее сестрица была еще старше: лишь двух лет не хватало ей до девяноста. В этой однокомнатной, принадлежащей Анне Петровне квартире, на втором этаже старой хрущевской пятиэтажки, ютились они вместе около трех лет. А свела их вместе посетившая Антонинушку беда. Жила она тогда в своей родной деревеньке; жила одиноко, но кое-как с нехитрым своим хозяйством справлялась — давал Господь сил. Избушка ее, — как говорят про такие в народе: на курьих ножках, пирогом покрыта, блином подперта, — стояла на отшибе и давно косилась на все четыре угла. Обжитыми в ней оставались лишь бабий куть, то есть место где печь, и наискосок красный угол, где иконы. Молилась Антонинушка подолгу и утром, и днем, и вечером, не так, конечно, как потом, спустя три года, но не в пример многим ее односельчанкам преклонных лет. И вот пришла эта самая беда: ворвались двое грабителей, рассчитывавших поживиться бабкиными богатствами, но оных, не взирая на долгие поиски, не нашли. Досталось Антонинушке не на шутку — ее мучили и били, выпытывая где деньги, потом бросили связанную и, как думали, неживую, и ушли, но Антонинушка осталась живой. Чудом! Спасла ее, как сама она уверяла,  Иисусова молитва, читаемая в минуты мучений.  И вот что еще интересно. Незадолго до этого трагического события увидела Антонинушка необычный сон. Явился ей, как сама она описывала, опрятно одетый, весь в белом, мужчина, похожий на их сельского учителя, посмотрел строго, но с теплотой, и сказал: “Будешь ты, Антонина, теперь молиться не только днем, но и ночью”. После этих слов ушел. Ей эта молитва теперь, как благословение свыше, понимала Анна Петровна.

Антонинушка от всего пережитого стала совсем безпомощной, полностью потеряв способность самостоятельно передвигаться.  Почему-то сталось так, что привезли ее сразу во Псков к сестрице Анне Петровне: думали на короткое время, но оказалось надолго, а вернее — навсегда. “Так Богу надо! — говорила Анна Петровна племяннице Зое, вроде как собирающейся забрать мать к себе. — Вы молодые, чего вам безпокоиться, а мы старые, вместе проживем. Если чего, попросим помощи у вас”. Вот так и стали они жить вместе. Что говорить, переживала Анна Петровна: как-то справится, ведь и сама немощная? Но скоро убедилась, что вдвоем, пусть и трудней, но куда сподручней. Антонинушка лишнего звука не скажет: все сидит себе и шепчет молитовку и ночью тоже шепчет. Даже когда о чем-то беседовали они, замечала Анна Петровна, что не прерывалась чудесная сестрицына молитва. А как же ей стало спокойней на сердце! Прежде до того унывала, что жить было невмоготу, а теперь куда как легче. Днем, так вообще и не вспоминала про свои горести, разве что ночью...  Да нет, и ночью тоже исходила от сестрицы чудесная умиротворяющая сила, отгоняющая всякого врага и супостата. Спаси тебя Господи, сестрица, с любовью думала Анна Петровна, спаси Господи...

Неугомонные мыши запищали сразу в несколько голосов, и Анна Петровна вспомнила, что это к голоду, когда мыши одолевают, так мать еще говорила. А что? Очень даже и возможно, что в зиму голод будет. Слухов много на этот счет... Тут Анна Петровна, наверное, заснула, потому как сразу вдруг наступило утро, раннее, и пора было вставать. Ох, нелегко это, когда тебе восемьдесят пять, когда тело грузное и непослушное, словно чужое, когда ноги чудовищно отекли и еле-еле двигаются, разве что не скрипят как несмазанные ступицы колес.

Анна Петровна, стараясь излишне не шуметь, подошла к сестрицыной кровати. Та лежала пряменько, совсем недвижно, и, казалось, спала. Лишь высохшие, без кровинки, губы двигались и чуть слышно шептали “Господи, помилуй...” Слова эти уплывали вверх сквозь потолок, сквозь все вышележащие этажи, сквозь крышу, прямо в небо, и если бы встала сверху тысяча этажей, если бы самые высокие горы вдруг накрыли бы их своей неописуемой громадой, то и тогда путь их был бы не более затруднителен, чем сейчас, ибо сильнее и нет-то ничего в целом свете — только молитва и вера, хотя бы капля веры...

Антонинушка не спала. Не открывая глаз она вдруг спросила:

— К обедне-то не пойдешь, Аннушка?

— Я? — чуть запнулась от неожиданности Анна Петровна. — Не собиралась сегодня, хотела в воскресенье, а что, надо идти?

— Как пойдешь, за Никиту Иваныча подай сорокоуст. Нонче во сне его видела, плохонько ему.

— Это что же, деверь твой? — с трудом припомнила Анна Петровна. — Сколько уж годков, как помер?

— Молиться надо за него, на нем полвоза камней тепереча, плохонько ему, а он все же брат моему Семену.

— Полвоза, — удивилась Анна Петровна, — почему именно полвоза?

— Лет десять назад его видела, — объяснила Антонинушка, — тогда воз целым был, а он плакал и молча так смотрел с мукой. Теперь вот только полвоза...

— Тебе надо чего, Антонинушка? — спросила Анна Петровна. Но та лишь молча покачала головой  и больше ничего не сказала. Анна Петровна, постояв, побрела в красный угол. Поправив фитилек лампады, она принялась вычитывать обычное молитвенное правило. Начинался новый день жизни...

* * *

После полудня уже, когда Анна Петровна кормила сестрицу обедом, вдруг пришла к ней догадка, и она уверенно сказала:

— А я знаю, почему теперь полвоза. Это ты, Антонинушка, молилась, десять лет, и простил Господь ему половину грехов. Я, сестрица, твою молитву знаю.

— Окститсь! — замахала на нее сухонькой ручкой Антонинушка, и глаза ее стали вдруг строгими, — Окститсь, Анна, какие такие мои молитвы? Нет ничего. Это Господь милосердый. У Него много милости к нам грешным. Все едино Его милостью.

— Ну ладно, ладно, прости уж меня глупую, будь по-твоему, — примирительно попросила Анна Петровна, но по глазам было видно, что неколебимо осталась она при своем мнении.

— А помнишь, Антонинушка, как пели мы на клиросе у батюшки Валентина? — спросила она немного помолчав. — Это в Порхове еще. Матушка его регентовала. Вот ведь хор был! Разве сейчас так поют? Нынче партесное в моде, разве это молитва? Концерт.

Забытая каша остывала в тарелке, а Антонинушка, чуть заметно кивнув, молча смотрела на сестрицу, и на щеку ее вдруг выкатилась нежданная слезинка. Анна Петровна заметила и всплеснула руками:

— Ах, да что это я, ты кушай, сестричка, кушай.

Но та, отказываясь, покачала головой.

— Да что это ты съела! — попыталась настаивать Анна Петровна, продолжая их каждодневное обеденное противостояние (возможно, единственное). — Две ложки всего-то. Еще покушай...

Но Антонинушка уже прикрыла глаза, и губы ее задвигались в привычном ритме, творя молитву. Анна Петровна как всегда была побеждена, но настаивать не смела, понимая в глубине души, что сестрица ее в большей степени уже небесная голубка и ей эта дебелая земная пища, постольку поскольку. Она молча постояла рядом, безсильно опустив руки, и пошла на кухню управляться с домашними делами.

Вспомнились слова отца Валентина о молитве. “Она, молитва, никогда не пропадает даром, — говорил батюшка, — исполняет ли Господь прошение или нет. По неведению мы часто просим себе неполезного. Бог не исполняет этого, но за труд молитвенный подает что-то другое, возможно, и незаметное для нас самих. Потому неразумно говорить: “Богу помолился, а что получил?” Господь ведает, что для нас благо, а что нет, и, не исполняя худого прошения, уже этим творит благо: ибо если б исполнил, худо было бы просителю...”

К вечеру, уже после восьми, зашла Серафима, давняя знакомая Анны Петровны, крепкая еще женщина лет шестидесяти.

— На чаек, будь любезна, — пригласила ее Анна Петровна на кухню.

— Спаси Господи, — поблагодарила Серафима, — я к сестрице твоей на минутку подойду, можно?

— Можно, — отчего-то не очень охотно позволила Анна Петровна.

Серафима почувствовала и извинилась:

— Да я не буду безпокоить, я благословение только возьму.

— Иди уж, — махнула рукой Анна Петровна.

Серафима осторожно приблизилась к кровати Антонинушки и протянула вперед сложенные лодочкой ладошки рук:

— Матушка, благослови!

— Да нешто я игуменья, — слабо возразила Антонинушка, но все-таки перекрестила протянутые Серафимины ладошки. А та попыталась схватить и поцеловать ее сухонькую легкую ручку.

— Окстись, — слабо отмахнулась от нее Антонинушка, — Бог с тобой. Усерднее молись и причащайся почаще.

— Да я молюсь, матушка, не умею правда как ты. А причащаюсь и вправду редко, в посты лишь. А ты откуда знаешь, Бог открыл?

Но Антонинушка не ответила. Она закрыла глазки и зашептала молитву.

На кухне, покачав головой, Серафима восхищенно сказала Анне Петровне:

— Беленькая, как ангелочек, сестрица-то твоя, все Богу молится и забот-то никаких не знает. Только и позавидуешь ей.

— Да уж, — обиделась за сестру Анна Петровна, — заботы ее не нам с тобой чета.  Ей столько довелось потрудиться, что на троих хватит. Она до семидесяти на скотном работала, да на силосной яме — такой труд, что мужику в пору переломиться, а она ведь маленькая как былинка. А сейчас знаешь сколько мук нестерпимых на ней, мне б и не выдержать, она же безгласная и лицо не покривит, что, тоже позавидуешь?

— Ну, прости, матушка, лишнее сказала...

— Ладно уж, — махнула рукой Анна Петровна, — давай горячего попьем. А Антонинушка, она и вправду ангел, не потому, что белая и забот не знает, а оттого, что настоящая она христианка. Таких может и нет больше.

Они пили горячий чаек и Серафима делилась последними новостями:

— Владыка вчера в соборе проповедь сказал хорошую. Говорит, время нынче в два раза быстрее пошло против прежнего. Нечестиво живут люди, по плоти, а не по духу. Последние нынче времена, вот и время сокращается, скоро и антихрист придет.

— Да, — согласилась Анна Петровна, — владыка наш как Златоуст, если скажет, то скажет — ревнитель веры.

— А многие его не любят. Больно, говорят, строг и порой без нужды.

— Ну, судить мы скоры, — вздохнула Анна Петровна, — а он ведь Ангел нашей церкви. Можно ли нам его судить? То-то. Вон, Антонинушка, никого никогда не осудит, даже мучителей своих просила не наказывать.

— И что, простили их? — полюбопытствовала Серафима. От горячего чая она раскраснелась и теперь обмахивала себя носовым платком.

— Да нет. Разве суд простит кого? Присудили пять лет тюрьмы.

— Мало им, нехристям, ишь, пять лет всего, я бы расстрел дала и точка! — Серафима в сердцах двинула вперед стакан с чаем и пролила на пол, но даже не заметив, продолжала: — Надо всех их вывести под корень: алкоголиков, бандитов, воров — какой с них прок? Жизни не дают никому.

— Да не то ты говоришь, Серафима, — покачала головой Анна Петровна, — слушаешь ты, слушаешь, а толку что? Немилостивому и суд без милости, так Господь говорит, Мне отмщение, Аз воздам. Он и будет судить. Преподобный Серафим Саровский своих обидчиков простил и другие святые всегда прощали. Вот так Серафима! Вроде и седина у тебя в голове, и внуки скоро жениться начнут, а ты все в разум не можешь придти.

— Твоя правда — и седина у меня, и внуки, — рассердилась Серафима, — так что поздно меня учить. Ты, матушка, так всех товарок своих распугаешь своими выговорами. Кто хлеб-то будет приносить?

— Прости, Христа ради, раз так, — повинилась Анна Петровна, — я же для пользы, кто еще тебе скажет? Прости.

— Ладно, чего уж там, прощаю, — Серафима утерла вспотевший лоб и хотела уже встать, — пожалуй пойду я.

Но Анна Петровна удержала ее за плечо и спросила:

— А ты помнишь, Серафимушка, блаженную Екатерину.

— Ну конечно, — Серафима наморщила лоб, — помню, она, где-то около реки жила, юродивая старушка. Ходили у нее спрашивать про то и про это.

— Блаженная, — поправила Анна Петровна, — Блаженная она. Жила в Завеличенском переулке, дом четыре, у чужих людей с сестрицей болящей. А вышла она из состоятельной семьи, получила хорошее образование и рано стала монахиней. Была Екатеринушка великая прозорливица, многое и многим на пользу души предсказывала наперед. Был со мной такой случай. В 1948 году. Шла я как-то за молоком, а навстречу Екатерина. Поздоровались, а она и говорит: “Будут на смерть убивать, надо простить и помочь человеку”. Ничего больше не объяснила, только это сказала. А на другой день муж мой с работы пришел пьяный. Он на войне ранение сильное имел и контузию, так что часто впадал в раздражение и даже в буйство. Пришел, а я ему говорю, мол опять напился, опять с работы погонят. Он сразу как-то вошел в раж, схватил тяжелый железный совок и ударил меня по голове. Что дальше было не помню — очнулась уже в больнице. Врач сказал, что миллиметр меня спас, дескать на миллиметр дальше бы ударил Степан, не выжила бы я. Степан, как везли меня в больницу, все сзади бежал, кричал, что не хотел, что случайно, но ко мне его не допустили. Я все сомневалась: заявлять ли мне на мужа в суд или нет, но врачи уговорили меня, что надо, иначе, дескать, не сейчас, так потом все равно убьет. Рана у меня была тяжелая, но заживало все очень быстро. Как только случилось со мной, так в Собор Троицкий подали за меня поминание. Служил там отец Иоанн, теперешний известнейший Псково-Печерский архимандрит, так он попросил всех верующих встать на колени и помолиться о моем выздоровлении. После того и полегчало мне. Так что не миллиметр какой-то там меня спас, а Господь милосердный по молитвам церкви, но где врачам это понять? И еще, как потом я узнала, в тот момент, когда со мной все случилось, матушка Екатерина горячо молилась у себя дома — вот от того и миллиметр, от того и не убилась до смерти.

— А мужа-то на сколько посадили? — полюбопытствовала Серафима.

— Да не посадили его, слава Богу, — вздохнула Анна Петровна, — не посадили. Я как выпросилась домой, собралась идти в суд — настропалили меня таки врачи. Собралась и иду, как раз мимо дома матушки Екатерины. Она же у калиточки стоит, будто меня и поджидает. Как меня увидела, машет мне рукой, мол заходи. Вошли мы в дом, она подводит меня к столу, а там Евангелие раскрытое лежит. Она и говорит: “Читай!” Я читаю: “Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить”* (*  Мф. 7, 1-2). “Иди домой, уточка”, — говорит мне матушка Екатерина и показывает рукой в окно: “Видишь, все уточки домой идут? Вот и ты иди. И не ходи никуда сегодня”. А когда провожала меня, сказала: “Ты Степана Никитина прости” и опять: “Ты Степана Никитина прости”. Я сразу не поняла:  Степан Никитин — это наш сосед, тезка моего мужа, дебошир и драксун, от него домашние что ни день плачут. Но как на улице оказалась, дошло до меня: это моего мужа матушка имела ввиду, она ведь прямо никогда не говорила, всегда вот так, скрыто, как и все блаженные. А ведь заранее мне все предсказала! Вот так матушка!

—  Значит, так и простила мужа? — недовольно скривилась Серафима.

— Простила. А ты что же, иначе бы поступила?

— Я бы посадила своего, если бы со мной такое учинил, — покачала головой Серафима.

— Вот в этом то все и дело, Серафимушка... — с грустью сказала Анна Петровна.

Закрывая уже дверь, Анна Петровна еще раз попросила:

— Серафимушка, ты уж не сердись и не забывай нас старых, и в молитвах вспоминай, а как помрем, так уж поминай всенепременно.

— Ну, матушка, засобиралась, погодь еще, — донеслись откуда-то снизу слова Серафимы, — приду на днях...

На кухне, опершись на стол и глядя на выцветшую фотографию церквушки на стене, Анна Петровна, неведомо к кому обращаясь, тихо сказала:

— А Степан-то мой обернулся таки лицом, бросил пить, образумился. Вот так-то, Серафима! А посади я его?..

После вечерних молитв Анна Петровна присела рядом с сестрицей и  тихохонько взяла ее за ручку. Так и сидела молча, рассматривая маленькое, худое, и такое безконечно родное лицо Антонинушки. И вправду, белая она совсем, а кожа прозрачная, как пергамент, думала Анна Петровна и легонько гладила маленькую невесомую сестрицыну ручку. Голубка моя! Столько же лет жили мы словно чужие, виделись раз в год по завету? И как это такое было возможно? Анна Петровна вспоминала их прежние редкие встречи, по большей части у батюшки Валентина в Порхове, к которому ездили, как к главному духовному наставнику один-два раза в год на исповедь и для духовного совета. Священников много, а настоящих духовных руководителей раз-два и обчелся — так им батюшка говорил. Сам-то он настоящий, мало его еще знают люди, но как раскусят, ох, побегут к нему.  Жаль, что ноги не хотят ходить, сокрушалась Анна Петровна, только к нему бы дорогу и знала. Хотя он и ближе теперь, чем раньше, но и до погоста Камно, где нынче служит, верст семь от их дома, причем около версты пешком. Нет, не по силам ей, а жаль! Правда иногда случалось чудо и кто-нибудь брал ее с собой на автомобиле. Это было настоящим праздником...

Через святые врата кладбищенской ограды идет она по аллейке, опираясь на обычный свой костылик-коляску, к распахнутым храмовым двустворчатым дверям и будто бы видит уже батюшку... или нет — это он ее будто бы уже видит, насквозь видит, каждый тайный ее грешок, который быть может по забывчивости завалился-затерялся в поленнице ее восьмидесяти пяти годков, как взятый взаем гривенник, который непременно надо отдать, иначе, придет время, взыщут вдвое. Батюшка такой: вдруг скажет невзначай что-то, вроде бы и не к тебе относящееся, но вскоре понимаешь, что к тебе это, что твой это грех, твой это порок и потом со слезами на исповеди отдаешь его батюшке, и он принимает, не вспоминая уже, что сам давеча подсказал, сам навел на мысль; он накладывает старенькую свою епитрахиль и разрешает от грехов, как от бремени неудобоносимого. И как же легко после этого!.. Вот она входит в храм, крестится и кланяется и видит батюшку со спины, тот читает молитвы к исповеди: высокий, выше всех предстоящих ему сейчас людей на голову, в желтой потертой ризе и темной скуфейке. Здравствуй, батюшка, шепчет она про себя, а тот вдруг оборачивается и быстрый, но внимательный, его взгляд скользит по прихожанам, на мгновение задерживается на ней и двигается уже дальше, но она чувствует: заметил! Потом подходит ее черед подойти к аналою. А слезы ужу наворачиваются на глаза  и рвутся наружу всхлипы. Но батюшка протягивает навстречу руку, глаза его улыбаются и лучатся теплом. И уже легче на сердце. “Здравствуй, наша дорогая”, — говорит он. И совсем уже легко и радостно, а слезы все равно набегают и текут двумя ручейками по щекам, по подбородку... “Никакое доброе дело не обходится без препятствий и скорбей... Три главные добродетели: бояться Бога, молиться Богу и делать добро ближнему... Пост приводит к вратам рая, а милостыня отверзает их... Берегитесь худого совета...” — это батюшкины слова, простые, как легкий майский ветерок, как дождик, как лучик солнца, но сколько в них благодатной спасительной силы! Сколько мудрости... “Это сливочки, — объясняет батюшка, — это самое важное, самое главное, это опыт сотен и сотен старцев и подвижников Церкви Православной, предельно сконцентрированный в коротких мыслях-поучениях”. Действительно, что может быть проще, понятней и полезней (если исполняешь, конечно): “ Как можно чаще прибегайте к таинству Покаяния... Чтение Св. Писания предохраняет от грехов... Предваряйте всякого своим приветствием и поклоном... Отгоняйте худые мысли чтением священных книг... Переносите с благодарением всякие скорби и искушения...”.

Вдруг тихий голос Антонинушки проник за завесу воспоминаний и Анна Петровна вернулась в комнату, ощутив сухую прохладную руку сестрицы в своей ладони...

— Аннушка, ты помолись за Серафиму, — попросила Антонинушка, — пропадет она, погибнет. Акафист почитай Казанской иконе и канон Иоанну Предтечи... Держит ее мир и за собой тянет в самую геенну.

— Что правда, то правда, — кивнула Анна Петровна, — многих церковниц наших мир одолел. Безхребетные мы, Антонинушка, чуть что — молитва ли ослабнет, или грехи не исповеданные придавят — и ломаемся мы, теряем все свое христианство. Остаются одни слова, а дел-то уж и нет, веры нет. Так ведь, Антонинушка?

Но сестрица молилась и молчала, а Анна Петровна предложила:

— Хочешь, наставления батюшки Валентина почитаю?

Антонинушка чуть заметно кивнула, и Анна Петровна принесла старенькую ученическую тетрадь из которой начала читать вслух:

— Не опускайте случая и возможности присутствовать при церковном богослужении... Надо рассказать дома своим домашним, что слышала в церкви... Заменяйте человеческие беседы на беседования с Богом... Ни о чем не скорбите, как только о грехе, но и то умеренно... Тот друг, кто приносит пользу спасению души... Душу укрепляет слово Божие... Любите беседовать с божественными людьми, через них открывается Бог... Разговоры с мирскими людьми отвлекают мысль от Бога...

Дыхание Антонинушки стало ровнее, похоже она заснула, хотя губы по-прежнему беззвучно двигались, творя молитву. Анна Петровна отложила тетрадь. Пора и самой спать — день завершен, еще один день жизни.

Только вот уснуть — это дело непростое. Опять затеяли свою ночную возню неутомимые грызуны, и Анна Петровна вдруг вспомнила давнюю историю...

Это случилось вскоре после войны. Была тогда во Пскове известная чтица Псалтири, Ксения Михайловна, и Анна Петровна — молодая еще, быстрая и легкая на подъем — училась у нее и всегда, когда было свободное время, ей помогала. (Неужели я действительно тогда была такой? — удивлялась сегодняшняя Анна Петровна. — Неужели вообще возможно быть молодой, здоровой, крепко спать ночами и вставать по утрам веселой и полной сил?). Как-то их пригласили читать Псалтирь по  усопшей, в один из вновь отстроенных домов на Запсковье. Некрашеный сосновый гроб стоял в большой комнате. Здесь верно еще не жили: пахло свежим деревом и мебели совсем не было. Тело усопшей было накрыто белым покрывалом, а на груди лежала иконка — вроде бы все как положено, но какое-то тяжелое гнетущее чувство сковывало их, и читали они медленно, спотыкаясь, как бы испытывая некое скрытое противодействие. Незадолго до полуночи кто-то приехал: раздался шум шагов, голоса, и к ним заглянули две молодые женщины — это были дочери покойной. Пригласили пить чай. Пошла Ксения Михайловна, а Анна Петровна осталась читать... Она читала одна не менее получаса, покуда не перевалило за полночь. Вдруг со стороны красного угла, где положено быть иконам, но не было, послышался шорох и шелестение, будто кто-то волочил по полу веником. Боковым зрением Анна Петровна почувствовала какое-то движение, резко обернулась и обмерла: к ней приближались несколько огромных крыс. Двигались они лениво, как бы давали себя рассмотреть, и, воистину, таких кошмарных тварей, ей, прожившей уже почти четыре десятка лет и в деревне и в городе, видеть не доводилось! Были они огромные, сантиметров по тридцать, черные и блестящие, будто намазанные жиром, с длинными хвостами. Приблизившись на метр ко гробу и застывшей подле столбом Анне Петровне, крысы вдруг повернули и помчались по кругу, да с такой быстротой, что воздух загудел, словно кто-то рассекал его, вращая в руке веревку. Анну Петровну сковал жуткий страх, она, как не силилась, не могла издать ни звука, и в глазах у нее все вертелось и кружилось. Тут вдруг одна из тварей прыгнула прямо в гроб на усопшую, а оттуда на Анну Петровну. От такого ужаса та сумела все же крикнуть, прежде чем потеряла сознание... На крик сбежались все, кто был в доме. Анна Петровна сидела без движений, уткнувшись лицом в придвинутый ко гробу читальный столик, а на ее платке, свисая с головы на спину, распласталась огромная черная крыса. Остальные так и бегали, как заведенные, по кругу. Все растерялись — зрелище неописуемое — но, Слава Богу, Ксения Михайловна первая сообразила что к чему, подняла лежащий под ногами половичок и, укрыв им руки, схватила мерзкую тварь за хвост и ударила ее об пол. Крыса тут же вырвалась и присоединилась к остальным. Кто-то принес двух домашних котов, но те с жутким воем тут же выскочили прочь, будто перед ними были не грызуны, а голодная собачья свора. Все это безумие продолжалось уже несколько минут: гроб с покойницей, вокруг кричащие и размахивающие чем попало люди, потерявшая сознание Анна Петровна, улепетывающие без оглядки коты и мечущиеся туда-сюда фантасмагорические крысы, никак не желающие покидать поле сражения... Еще раздавались крики, когда вдруг обнаружилось, что все крысы разом исчезли. Чудеса! Им просто некуда было деваться в этой комнате и в этом новом доме, где не было ни одной наималейшей щели; ну разве что в пору таракану, но не этим великанам. Чего только в жизни не бывает?! Однако все вскоре успокоились и пошли пить чай. Только Авдей, хозяин дома, человек, как он сам себя характеризовал, неверующий, сказал, что верно Бог есть, раз такое возможно... Потом, уже наутро, когда дочитали они Псалтирь, когда шли домой, Ксения Михайловна почему-то шепотом сообщила Анне Петровне, что покойница при жизни занималась ворожбой, то ли наводила, то ли снимала порчу и сглаз, гадала и лечила наговорами...

* * *

В субботу, с самого утра Анна Петровна занялась духовными делами. В последние годы по воскресеньям она, как правило, всегда причащалась — это было исполнением давнего благословения старца — поэтому все домашние дела накануне сводились к самому минимуму. Она прочитала акафисты, сначала те, которые давеча благословила сестрица за Серафиму, а потом положенные правилом для причащающихся. “Душа ежедневно требует пищи духовной: молитвы и слова Божия”, — без устали напоминал батюшка Валентин. Если бы все это разумели, думала Анна Петровна, если бы насыщали душу пищей вечной и нетленной, то разве возможно было бы такое, как, например, у соседей по площадке Блиновых, у которых ежедневно то хозяин, то сама хозяйка извергали страшнейшие матерные ругательства, причем так громогласно, что отчетливо слышалось каждое слово. Нет, они не дрались и особливо не ссорились — это просто было у них нормой общения, кошмарным правилом, которое, безусловно, усваивалось и их детьми. Когда Анна Петровна пыталась осторожно делать им замечания, они недоумевали. В чем, дескать, собственно дело? Мы у себя дома, не деремся, не скандалим, ну разве что говорим громко? Так это не мы, а строители виноваты. Они никак не могли взять в толк, что невозможно нормальному человеку это слышать. “Господи, помилуй, — шептала Анна Петровна, — Пресвятая Владычице, Богородице, приими молитвы раб Твоих за недугующих неверием (перечисляла их имена) и избави их от слепоты душевной, да узрят свет Веры божественной, да вси обратятся в недра Матери Церкви и избавятся всякия нужды и печали”. Что еще оставалось делать, не в домоуправление же идти с жалобой?

Однажды, много лет назад, когда семейная жизнь вдруг стала для нее невыносимой мукой, она спросила у матушки Екатерины, как быть? Та указала рукой на стену, и это значило: будь твердой и терпеливой, как эта стена. “Любите прискорбности, любите притрудности, — неоднократно говаривала матушка, — без них невозможно спасение”. И Анна Петровна теперь тоже часто повторяла: “Любите прискорбности, любите притрудности...”, — и другим, но более, верно, себе самой.

Около пяти Анна Петровна уже была готова. В шесть начало всенощной в Соборе. Путь туда недалекий, но ее ногам как раз поспеть. Она еще и еще раз проверяла, все ли положила в сумочку — часто многие нужные вещи не желали покидать дом и прятались по углам. Рассеянность — грех, твердила она себе, но все же понимала, что это просто старость: восемьдесят пять — это не шестьдесят, и даже не семьдесят. Она помолилась Ангелу хранителю, прося напомнить, если что забыла.  И вдруг вправду вспомнила о давешней сестрицыной просьбе:

— Антонинушка, так за Никиту подать сорокоуст?

— Да-да, Аннушка, за Никиту сорокоуст и за Семена особливо на литургию. Только завтра подай, когда к обедне пойдешь.

— Сорокоуст-то я сегодня подам, да и литургию, а то вдруг  запамятую завтра? — Анна Петровна тяжело перевела дух. — Безпамятна я стала. А Семен-то твой у меня записан в поминальной книжице, но коль хочешь, и отдельно подам.

—  Ступай с Богом! — Антонинушка трижды осенила сестру крестом.

До Троицкого Собора добралась Анна Петровна без приключений, но, как всегда с большим напряжением сил. Одна остановка на автобусе — это подъем и спуск, и не просто так, а с помощью пассажиров, не одного — двух-трех; это переход через проспект и страх: вдруг кто-то не пожелает остановиться и пропустить... А что? Было такое, и совсем недавно. Возвращалась Анна Петровна со службы своим ходом в сопровождении некоего молодого человека. Переходили они улицу в районе четырех углов, как положено — на зеленый свет, но кто-то на “Мерседесе” очень торопился, поворачивая с боковой улицы, и задел ее крылом, так что упала Анна Петровна, как куль с мукой, и, слава Богу, спутник был рядом, так что помог. Теперь же, обжегшись, на молоке, дула Анна Петровна на воду, и  опасалась вообще ступать на проезжую часть даже при полном отсутствии машин.

Анна Петровна  давно передвигалась при помощи своеобразного костылика, летней детской коляски, нагруженной для устойчивости парой кирпичиков — это были ее дополнительные ножки. Чего не придумаешь, когда нормальный пеший шаг невмоготу? Не даром в народе говорят: придет старость — придет и слабость; у старого коня — не по старому хода. Но что поделать? Молодости не воротить, а старости не избыть...

Всенощная служилась архиерейским чином. Хоть и суетно на такой службе от множества духовенства, шумных иподиаконов, но не в пример, как считала Анна Петровна, благодати больше: все ж святитель служит, пусть и не нравится он кому. Пел главный состав соборного хора — пел великолепно, благозвучно —  и не беда, что походило это на концерт. Протодиакон с двойным орарем громоподобно возглашал ектении, сослужащие священники поочередно подавали возгласы. А как сверкала позолота! И на  богатых киотах, с вызолоченными виноградными лозами, грушами и райскими цветами, и в растительных орнаментах лепнины, и в объемной резьбе высоченного семиярусного  иконостаса и, наконец, в ризах духовенства и самого архиерея. Как же это было торжественно и красиво! Как в Царствии Небесном. Анна Петровна сидела у западной стены и впитывала в себя все это благолепие — и было это для нее некоторой наградой за все те ограничения, которые накладывала она на себя в обыденной жизни: на всякое мирское развлечения ума, зрения и слуха. Сердце радовалось и трепетало, а душа молилась и позабыты были на время старость, немощь и весь груз забот житейских.

Перед чтением канона какой-то благообразный пожилой священник сказал проповедь, которая сразу влекла Анну Петровну, и она слушала, затаив дыхание.

— Вслушайтесь внимательно, дорогие мои, — говорил батюшка, — в слова святого пророка Божия Исаии, вслушайтесь и вдумайтесь в откровение этого ветхозаветного богослова. Не о нас ли, не о нашем ли времени говорит пророк, живший за семьсот пятьдесят девять лет до Рождества Христова? Земля опустошена вконец и совершенно разграблена... Сетует, уныла земля; поникла вселенная... Земля сокрушается, земля распадается, земля сильно потрясена; шатается земля, как пьяный, и качается... и беззаконие ее тяготеет на ней; она упадет и уже не встанет* * (Ис. 24, 3-6, 16, 19-20). Да, эти слова — о нас! Это мы преступили закон Божий! Это мы нарушили Его завет! Это мы забыли Бога! И наша матушка-кормилица земля уже рождает одни терния и волчцы от злобы живущих на ней. И небо, когда-то дарившее людям светлый дождь жизни и плодоносную росу, сеет на наши головы химическую отравляющую влагу, и радиация Чернобыля обжигает мир своим смертоносным дыханием. И разгул зла, лукавства и вражды идет по земле. И нет молитвы, чтобы залить этот пожар зла, нет духовной силы, чтобы предотвратить грядущую гибель. Неужели все это сотворил человек?! Нет, дорогие мои, возможности человека ограничены, и срок жизни его — семьдесят, от силы восемьдесят лет. Иногда он не успевает даже и осознать своего назначения на земле, как уже сходит в могилу. Нет у него ни времени, ни могущества, ни воображения посеять столько бед и зла, чтобы хватило на все человечество. Все то малое зло, которое успеваем натворить мы, грешные люди, приводит в совокупность великий дирижер — сатана, тот, кто сеет в нас малое. Он сеет малое и выращивает малое в большое. И это называется “тайной беззакония”. И тайна беззакония восходит от силы в силу именно потому, что вконец ослабело наше сопротивление ей, оскудело наше понятие о ней. Мы в своем обольщении забываем Бога, забываем небо, забываем вечность. На этой почве полного погружения людей в плотскую жизнь разрастается всепоглощающий разврат. Младенцы, зачатые в беззаконии, появляются в мир больными, от рождения одержимыми духом злобы, часто они лукавством превосходят взрослых. Отроки, не зная детского простодушия, играют во взрослых, в одуряющих химических веществах они ищут особых видений и ощущений, зачастую находя в них смерть. Юноши и девушки, не зная самого понятия невинности и чистоты, погружаются в болото такой грязи, о которой помыслить страшно и срамно глаголати. Наркотический угар для многих становится единственно реальной жизнью. А грохот бесовского шума, ворвавшийся в дома наши с телевизионных экранов, оглушил, одурил всех от малого до большого, вовлек всех в водоворот адского кружения, поработив души насилием...

Анна Петровна согласно кивала головой и, не сумев сдержаться, поделилась с сидящей рядом пожилой женщиной:

— Вот уж воистину, все слово в слово так! Верно батюшка говорит.

— Помоги ему, Господи, — поддакнула старушка.

Служба окончилась, и если кто-то ожидал этого с нетерпением, то Анна Петровна лишь сожалела о таком скором ее завершении: с последним “аминь” возвращались к ней все ее стариковские беды и заботы. Но что тут  поделаешь? Остается лишь терпеть: за терпенье, как говорят, дает Бог спасенье.

Выходила Анна Петровна в числе последних: пока подавала поминания на сорокоуст и на литургию, пока беседовала с церковницами, все разошлись, и она побрела одинешенька, постукивая по булыжникам соборной площади колесами своей коляски-выручалочки. Смеркалось, и идти одной меж крепостных стен, где каждый шаг отдавался гулким эхом было страшновато. Через ворота Детинца она вышла в Довмонтов Город и дошла уже до середины, когда навстречу к ней выскочил огромный черный пес. Он присел на задние лапы, оскалился и злобно зарычал. Анна Петровна  в испуге замерла, осознавая полную свою безпомощность. Раньше таких собак в городе и не видывали — мощных гладкошерстных, свирепого вида и злобного нрава, походивших на каких-то безжалостных адских тварей — появились они лишь теперь, вкупе со всеми прочими пагубными новшествами, будто вытянутые за куцые обрубленные хвосты из самой геенны для пущего устрашения христиан. Этот пес был именно из таковых. Всем своим видом он источал ненависть, желание убить, разорвать на части. Хозяина поблизости не было видно. И как это такого злобного кобеля пустили одного, — промелькнула у Анны Петровны мысль. Она хотела перекреститься и перекрестить пса, но силы совсем ее оставили, и она чувствовала, что вот-вот упадет. От страха даже не вспоминались слова молитвы. “Господи, Господи” — только и шептала она... В голове промелькнул длинный ряд каких-то сумбурных мыслей, но вдруг на мгновение сознание прояснилось, и Анна Петровна четко увидела лицо сестрицы Антонинушки, будто высвеченное во мраке молнией — ее строгие сейчас глаза, губы, творящие молитву и сухонькая ее ручка, знаменующая перед собой крестом. Это меня она крестит, почему-то сразу подумала Анна Петровна и вдруг ощутила необыкновенный прилив сил. “Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную”, — зашептали ее губы. Она двинула коляску на собаку и крикнула: “Иди прочь! Пошла!”. Собака тут же отскочила, рыкнула на последок и скрылась в спускающихся к берегу Псковы руинах...

Анна Петровна медленно приходила в себя, она еще до конца не поверила, что опасность миновала, что она действительно спасена и все продолжала всматриваться в темноту.

— Матушка, что вы тут стоите? — привел ее в чувство чей-то вопрос — это догнали ее идущие домой работницы собора.

— Простите, замешкалась, собаки испугалась, — коротко объяснила Анна Петровна, ничего более не добавив. Да и как опишешь такой страх? Как передашь, что и с самой жизнью чуть не простилась? Да и надо ли это делать?

— Помогите до автобуса добраться, что-то неможется, — только и попросила она...

Лишь дома, опустившись на стул, она поняла, насколько устала. Сестрице ни слова не скажу, решила она твердо, довольно того, что и мне досталось. Она присела подле Антонинушки, взяла по обычаю ее за ручку и коротко рассказала, как прошла служба, о порадовавшей ее духовной проповеди, о поручениях, которые, слава Богу, все выполнила. Тут взглянула она на сестрицу, встретилась с ней глазами, и будто невидимая молния проскочила между ними: вдруг совершено ясно она поняла, что не нуждается сестрица в ее откровениях, что сама все до точки знает. Так это действительно ее молитва спасла меня! — пришло вдруг прозрение.

— Голубушка моя! — Анна Петровна сползла на пол и прижалась к худеньким острым коленкам сестрицы. — Родная моя!

Она заплакала и ощутила, что легонькая сестрицына ручка успокоительно гладит ее по голове...

* * *

Иногда Анна Петровна сидела во дворе на скамеечке под липами, в уютном для отдохновения местечке. Больше сидела одна, так как дворовым сударушкам давно было известно ее полное нежелание слушать сплетни и пересуды. “Удаляйтесь людей негодных и суетных, больше думайте о божественном и вечности”, — учил батюшка Валентин, и она размышляла, не упуская, впрочем, возможности сказать что-то полезное на спасение души. Если кто-то и подсаживался к ней, так наверняка с каким-то вопросом касательно церковной жизни. Ведь все мы члены Церкви, размышляла Анна Петровна, все имеем одни обязанности, но почему-то большинство считают себя непричастными к отеческим церковным уложениям, благочестие считают делом монахов и свихнувшихся старух. Но ведь это общая норма, для всех? Грехи любезны, доводят до бездны; что запасешь, то и с собой понесешь — так сказала бы она каждому, но только кто бы ее стал слушать? Ее спрашивали, но более о внешнем, не имеющим отношения к главному — спасению души. “Кому и как поставить свечу? Можно ли снять порчу в церкви? Какой молитвой вылечиться от болезни? Как избавить мужа от пьянства?..”

Да, можно поставить свечу, можно молиться за мужа пьяницу... Но нет лекарства от скорбей, ибо скорби сами и есть лекарство. Вот только чтобы это понять, нужно... Что? Что для этого нужно? Анна Петровна, конечно же, знала — надо, например, бывать по воскресеньям на обедне у батюшки Валентина и слышать из его уст: “Бог друзей Своих врачует напастями, дабы ими от грехов очистились... Благодарить в скорбях и бедах — заслуга большая, чем давать милостыню...” или еще не менее важное: “Господа ничего так не умилостивляет, как исповедание грехов...”. В общем, надо быть членом Церкви и выполнять все, что положено выполнять, не выбирая что больше по нраву. Все — от корки до корки. Иначе получится как с ее соседкой Анфисой из квартиры напротив...

Анфиса как-то подсела на эту самую скамейку и, помолчав чуть-чуть, спросила:

— Болею, Анна Петровна, как на пенсию вышла, так и полезли у меня хвори — одна к одной. Как быть? Может свечек поставить куда? Анна Петровна, вы ведь должны знать?

— Куда ж нам без болезней? — вздохнула Анна Петровна, — Давно в храме-то были?

Анфиса неопределенно пожала плечами:

— Не помню, на Пасху может?

— Вот-вот! А надо каждую неделю, как в заповеди четвертой сказано: седьмой день Господу Богу твоему. Нарушаем заповеди, вот и болеем. Причаститься вам следует, покаяться прежде, а потом причаститься.

— Надо наверное. Это когда можно сделать?

Анна Петровна подробно объяснила соседке как следует готовиться, как поститься, и особенно предостерегала от того, чего делать никак нельзя:

— С вечера, после двенадцати, нельзя ни есть, ни пить — это важно!

В субботу Анфиса действительно пошла в храм, исповедалась, а на утро причастилась. После зашла к Анне Петровне.

— Знаете,  — сказала с раздражением, — дурацкие эти правила “ни есть, ни пить”. Зачем? Почему? Я вот чая утром попила, и ничего — причастилась. Устарели эти правила, менять пора.

— Да что ж вы наделали? — всплеснула руками Анна Петровна.

Но Анфиса и слушать не стала, повернулась и ушла. А на следующий день она сломала ногу. Садилась в автобус, но водитель раньше времени закрыл дверь и тронулся: ее, с защемленной в дверях ногой, протащило по асфальту. Перелом был очень сложный и несколько месяцев несчастная Анфиса мыкалась между домом и больницей... Поняла ли она, осознала? Может быть, только Анны Петровны стала она с тех пор сторониться и разговоров с ней избегала — будто боялась чего.

Но что бы ни случилось — на все воля Божья и никогда не следует ее скрывать! В этом Анна Петровна была уверена непоколебимо. Не следует прятать правду от ближних, пусть и не примут они ее по озлоблению сердца своего, по затемнению разума. Пусть осудят, пусть рассмеются в лицо, но кривить душой никак нельзя. И вообще, странно было Анне Петровне: чем же это так заняты люди, что совсем у них не остается времени, минутки даже, чтобы задуматься о духовном, о вечном, невзирая на то, что ежедневно, ежечасно хоть что-нибудь, малость какая, но, по милости Божией, побуждает их к этому?..

Старушка, Лидия Григорьевна, немногим-то и младше, подошла как-то и поинтересовалась:

— Анна, чевой-то все муж покойный во сне приходит и просит картошки вареной ему принести. Я уж и носила раза два на кладбище, а он опять пришел и просит?

— Да не нужна ему твоя картошка! — без затруднения разгадала сон Анна Петровна. — Усопшим едино от нас надо — молитва и милостыня! Подай сорокоуст в храм, в монастырь Снетогорский, милостыню раздай. Увидишь, спасибо тебе скажет.

Через какое-то время опять подошла Лидия Григорьевна и поблагодарила:

— Спасибо, Анна, тебе. Картошки мешок отвезли мы в Снетогорский монастырь и на молитву мово Георгия там записали. Представляешь, давеча во сне его видела: сидит и ест картошку вареную и на меня так радостно смотрит.

Ее спрашивали, почему не уезжают они, почему мыкают горе, две безпомощные старухи, полагаясь на свою сомнительную самостоятельность? Почему? Действительно, почему? Ведь можно уехать к сыну, к Антонинушкиной дочери Зое, к внукам? Можно, конечно... если перечеркнуть всю предыдущую свою жизнь, все, во что верили, что исповедовали. С юности им, живущим церковной жизнью, говорили про скорби, про болезни, про терпение и смирение. И они повторяли о том же другим. Теперь приспело время самым делом исполнить все эти слова. Это самое трудное в жизни нашей — чтобы слова не рознились с делами. Самое, верно, главное и спасительное! Было еще и другое... В пятьдесят девятом году, кажется, или, наверное, уже в шестидесятом, она в последний раз видела архимандрита Симеона — замечательного Псково-Печерского старца, великого подвижника. Сейчас, по прошествии стольких лет, он стал уже легендой, как и Оптинские старцы, сейчас ему пишут записки и оставляют на его гробе в Богомзданных пещерах... А тогда, тогда он был доступным каждому и можно было прикоснуться к нему, поцеловать его невесомую благословляющую руку, спросить его о чем-то и услышать ответ. Можно было даже с ним не согласиться, возразить, можно было пройти мимо него, лишь равнодушно скользнув взглядом. В тот раз все, вроде бы, так и было. Старец, бережно поддерживаемый келейником под руку, спускался по каменным ступеням от Успенского храма. Мимо проходили экскурсанты и с некоторой долей любопытства, как на очередной экспонат (а по сути — равнодушно), смотрели на седовласого схимника. А ведь одно лишь его слово, одно благословение могло, без преувеличения, перевернуть жизнь человека, направить ее по иному руслу. Она ожидала внизу и робко подступила к своему духовному наставнику, сложив руки для благословения. Старец, хорошо ее знавший, благословил и сказал:

— Живи для других, Аннушка, и сама спасешься! Больше уединяйся, уединение способствует спасению. Помни это, особенно, когда годы подойдут. Тогда это особенно будет важно! Ибо сказал Господь: “В чем застану, в том и судить буду!” Как доживешь до моих лет, припомни эти мои слова: живи для других, уединяйся и причащайся Святых Тайн еженедельно!

— Доживу ли, батюшка? — с сомнением спросила она. — Здоровье-то и сейчас не то.

— Доживешь, доживешь, матушка, — махнул рукой старец, — и еще переживешь.

Удивительна его прозорливость! Она и вправду сомневалась, что долго проживет: еще в войну серьезно подорвала здоровье. Поздней осенью сорок второго их, жен комсостава, отправили на строительство оборонительных сооружений: они делали фашины, набивая песком дерюжные мешки. Песок приходилось доставать из реки, стоя по пояс в ледяной воде. Вот тогда получила она первые серьезные болезни, к которым ежегодно добавлялось что-то еще, как знак времени и места: голода, холода, непосильного труда, семейных неурядиц и прочего.

И еще говорил ей старец, может быть и не в тот раз, может быть ранее, но она хорошо помнила эти его слова: “Если увидишь разумного, опытного в духовной жизни, ходи к нему с раннего утра и пусть нога твоя истирает пороги дверей его”. Вот поэтому-то нашла и прилепилась она, с Божией помощью, к батюшке Валентину. А отец Симеон вскоре почил о Господе и был похоронен в Богомзданных пещерах...

Она, как и было сказано, дожила и пережила. Помнила она его слова, каждое, до самого малюсенького словца, и теперь, как драгоценный бисер мысленно их перебирала: “Живи для других, уединяйся и причащайся Святых Тайн еженедельно”. Удивительное дело, ведь все так и выходило! Жить надо и для сестрицы Аннушки, и, еще более, для Блиновых, для Анфисы, для других соседей, ближних и дальних, оторванных от Бога, от церкви, от возможности спасения. Кто еще им скажет спасительное слово правды? Кто?..

“Милостыней купи себе помилование от Бога, — наставлял приснопамятный отец Симеон, — смирением — вечную славу, чистотою и целомудрием — венец, кротостью — в рай вхождение, молитвой — с ангелами житие. Купи себе трудом покой, молитвенным бдением — общение с Богом, постом и жаждою — наслаждение вечными благами. Имей рассуждение духовное, возноси ум твой к Богу, но низводи и долу, размышляя, что рано или поздно все в землю возвратимся. Внимай чтению книг Божественных, сокрушайся о грехах, говори одну правду, уста чаще открывай для молитвы, руки отверзай на подаяние нуждающимся, сердце удержи от гнева, в теле сохрани чистоту, в пище — воздержание, колена преклоняй на поклонение Богу. Если сохранишь сие, то будешь чадом света и сыном Царствия Небесного; спасешь душу свою”...

Глава 2. Батюшка

Повинуйтесь наставникам вашим

и будьте покорны, ибо они неусыпно пекутся

о душах ваших, как обязанные дать отчет (Евр. 13, 17)

Дает Господь потерпеть, но и утешения посылает — и еще какие...

Послезавтра поеду в Камно к батюшке Валентину! Эта мысль целый день не давала покоя Анне Петровне. Началось все с того, что заехал знакомец Андрей, прихожанин Мироносицкого храма, молодой человек лет тридцати, по обычаю навестить и побеседовать. Любил он с ней побеседовать, потому как, считал, было о чем. “Повезло вам, матушка, — говорил, — всех-то блаженных и старцев последних лет вам удалось повидать. Вы прямо духовная шкатулка!” А она отвечала всегда одно: “Это Господь Милосердный, это Он даровал мне недостойной грешнице столько счастливых встреч” И еще часто добавляла: “Дорожите каждой встречей. Не случайно дает их Господь. Все ко спасению!” Однажды Андрей спросил:  “Как же это — дорожить каждой встречей? Сегодня обсчитали меня на рынке, а после и нахамили. Чем же в такой встрече дорожить? Или, бывает, в автобусе, в магазине облают — это как, тоже дорожить? Понятно, когда к старцу приехал, а он принял, сказал чего-нибудь полезное или наперед предсказал.” — “Иногда просто потерпеть надо — вот и польза. Иногда же и сказать человеку, как правильно  поступить для спасения души. Ты от старца научился, а другой и вовсе ничего не знает, так скажи ему при встрече — вот и польза обоим”. — “Так что угодно можно объяснить”, — засомневался Андрей. “А ты спроси у опытного священника, у отца Валентина, например”, — предложила Анна Петровна. Так состоялась его первая поездка к батюшке. Это случилось около года назад. С тех пор ездил он часто вместе с семьей — благо, был автомобиль — и иногда брал с собой Анну Петровну. Она не расспрашивала, что и как разъяснил ему батюшка — это личное, если захочет, — скажет. Но и так было понятно, что Камно Андрею пришлось по сердцу. Да и как иначе? Значит, послезавтра в Камно...

Она знала историю этого местечка. Как-то один из прихожан Александро-Невского храма, Семен Семенович, заштатный экскурсовод, провожая ее до дома, довольно подробно рассказал и о древнем городище, и о храме...

Происходило это название, по всей вероятности, от слова камень, из-за большого количества разбросанных здесь повсюду камней-валунов. И река здешняя по той же  причине прозывалась Каменкой. У ее-то истоков и выстроено было в давние времена городище, аккурат между двух русел, как бы на полуострове, образованном широкими и глубокими оврагами этой реки, высота склонов которых достигала более десяти метров. Самой природой это городище было очень хорошо защищено от нападений врагов. Современные археологи установили, что в конце первого тысячелетия жизнь здесь буквально “била ключом”, пока не вырос и не окреп город Псков, который превратил окрестные поселения в свои пригороды, перетянув, как водится, на себя все живительные соки.

В 1238 году произошло в здешних местах большое сражение, о котором в летописи говорится, что псковичи “избиша Литву на Камне”. А в 1271 году горожане, действуя под началом благоверного князя Довмонта-Тимофея, разбили тут крупную рать немцев. Упоминается в летописи и о сражениях на Камне в 1341 и 1407 годах. Здесь в начале семнадцатого века встречали первый Крестный ход из Псково-Печерского монастыря, установленный в память избавления Пскова от нашествия Батория. В пятнадцатом веке на погосте Камно возвели церковь в честь святого великомученика и Победоносца Георгия. Сложили ее, как водится на Псковщине, из местного камня-известняка. В древней церкви камновского погоста, как сказано в летописи, хранилась величайшая святыня — напрестольный деревянный крест 1600 года, покрытый латунью со следующей надписью: “Божиею милостию и помощию Живоначальныя Троицы совершися крест сей во храме святаго страстотерпца Христова Георгия на камне... при державе Царя и Государя Великого князя Бориса Феодоровича всея Руси, при епископе Псковском Геннадии, при старосте церковном Анании Сидорове”. До ныне стоит сия церковь. В тридцатые годы закрывалась, правда, но ненадолго:  во время войны опять, с Божией помощью, открылись для верующих ее двери...

А места, места тут были просто чудесные — природа будто дышала древностью. С холма открывался небывалый простор:  сплошное море камышей, деревья и домики на горизонте и, где-то в далеком далеко, скорее угадывалось, чем виделось Псковское озеро. Оно было километрах в шести, но дыхание его почему-то явственно слышалось уже здесь. По правую руку, на той стороне реки обозревался, обнажающий отвесную известняковую стену, обрыв и темный вход в какую-то пещеру. Над обрывом еще недавно по здешним меркам — в начале нынешнего века — стоял двухэтажный дом помещиков Яхонтовых —  красивый и величавый, как и сами Яхонтовы, люди интересных судеб, среди которых были герои Отечественной войны 1812 года, поэты, государственные деятели — люди старого времени, люди России. Ежедневно, на рассвете, дом, расположенный от погоста прямо на восток, изумительно раскрашивался первыми лучами восходящего солнца, над крышей вырастала чудесная золотая корона, стены дышали жизнью и обитатели дома, вместе с холодным утренним воздухом, вдыхали эту жизнь и переполнялись ею... Увы, теперь на этом месте  бельмом выставилась какая-то нелепая МТС, упрятанная за жуткий серый забор из бетонных плит. Увы... Но внизу по прежнему шумела обмелевшая вода Каменки, пенистыми бурунчиками огибающая позеленевшие от возраста камни. А на левом ручье доживала свой век старая, давно бездействующая водяная мельница, сложенная из местного дикого камня. Это и было последнее свидетельство об ушедшей России. Об остальном можно лишь догадываться... А последние Яхонтовы, как и все их предки, нашли упокоение на здешнем погосте в родовом захоронение  у северной стены Георгиевской церкви. Все оканчивается церковью и погостом и, впрочем, все ими же начинается. По крайней мере, здесь...

Как только сворачиваешь  с шоссе в сторону городища, сразу открывается купол храма, возвышающийся над буйным морем могучих старых древ. Реки и оврагов еще не видно, они появляются внезапно, уже у самого погоста, а пока — видно лишь поле и в нем зеленый  остров с церковной главкой и крестом...

Таков был погост Камно — без всякой новомодной фальши, настоящий, русский, притягивающий к себе еще и еще, если однажды тут побывал. А может быть виной этому был здешний батюшка, протоиерей Валентин — такой же настоящий русский священник, без малейшей фальши.

О батюшке Анна Петровна готова была думать безконечно. Казалось ей, что знакомы они всю жизнь. Нынче, на закате ее лет, он олицетворял для нее все самое-самое лучшее, в нем как бы  слились все ее духовные отцы и наставники, бывшие ей добрыми учителями с самых юных лет, и все прочитанные духовные книги с наставлениями и жизнеописаниями святых подвижников. Батюшка говорил, что бывают люди, наполненные мудростью как духовные книги — он имел ввиду старцев, к примеру — Оптинских. Но он и сам стал такой книгой — доброй и спасительной, мудрой и чуткой к каждому биению человеческого сердца. Батюшка... Анна Петровна знала его давно. С начала пятидесятых годов он, будучи семинаристом, также, как и она, окормлялся у отца Симеона и часто приезжал в Псково-Печерский  монастырь. Бывал он и у отца Иоанна Максимова, служившего тогда в здешнем Георгиевском храме погоста Камно. Этот-то замечательный батюшка и благословил его брак. “Выбирай себе невесту”, — сказал отец Иоанн, указав на певчих со своего клироса. И тут случилось нечто удивительное: отец Валентин медленным взглядом обвел притихших девиц и указал на одну из них: “Выбираю вот эту”. Таковым было их знакомство с будущей матушкой. “Венчается раб Божий Валентин рабе Божией Александре...” Матушка его была уроженкой здешних мест.  Странная, почти мистическая связь с местом: здесь родилась его жена, здесь упокоился позже их безвременно ушедший сын, здесь предстояло ему служить последние годы, здесь же, как думается — умереть и быть погребенным...

В пятьдесят третьем стал отец Валентин священником. Кто-то из святых сказал, что не всякий может приблизиться к Богу, но только тот, кто подобно Моисею, способен вместить славу Божию.*  Батюшка смог бы. Анна Петровна была в этом уверена более, чем в том, что земля круглая. В нем великая власть, дарованной Богом каждому священнику, приобрела подлинную свою силу, возмогшую превзойти человеческую природу и освободиться от страстей. Анна Петровна всегда высоко почитала своих духовных отцов. Но это был ее последний — на нем для нее завершалось все земное и открывалось все небесное. Батюшка... В шестидесятые, когда служил он в Порхове, они ездили к нему с сестрицей, пели на клиросе и выполняли послушания. Времена были темные и колючие для всех православных. Опять тюрьмы стали наполняться людьми духовного звания, опять закрывались и разграблялись храмы. Многие священники попритихли и не казали носа за церковную ограду: крестили с опаской, молились больше со старухами, да стариками, их же исповедовали, причащали, а потом и отпевали. Не было икон для мирян, не было молитвословов, что уж говорить о Священном Писании или духовных книгах? А как же все это было нужно! И болело сердце молодого священника. По его благословению ездили порученцы-послушницы в Киев, Москву и другие города и веси за маленькими самодельными иконками, отпечатанными фотоспособом молитвами и краткими духовными поучениями, переписывали каноны, акафисты, целые духовные книги. С тех далеких лет погрузился батюшка в необозримый мир святоотеческих творений. Ночами он делал выписки, заполняя десятки и десятки общих тетрадей. Он собирал, как скажет позднее, сливки — самое важное, самое нужное, самое спасительное. Двадцать лет он возрастал здесь из силы в силу, наполнялся молитвой и мудростью — не высокоумной, но понятной простецам, пригодной и исполнимой в их приземленной, безыскусной жизни. Потянулся к нему народ: за молитвой, за советом. Это порождало и некоторую зависть от собратьев и, безусловно, ненависть со стороны безбожных властей. Пошли в епархию донос за доносом. Частенько вызывали к уполномоченному для “серьезных” разговоров — просили, чтобы был как все, жил тихо — служба, дом — и ни каких паломников!   Владыка Псковский Иоанн очень любил и батюшку, и всю его семью, он многократно бывал в Порхове на его приходе, много чаще, чем у других, даже самых маститых, священников. И само это тоже рождало недоброжелательство. “Большой трезвенник... примерный, трудолюбивый... Богослужения совершает неопустительно с назиданием словом Божиим своих пасомых” — вот так писал о нем покойный ныне Владыка. Да, Владыка его любил, но давление со стороны властей оказалось слишком сильным. Пришлось, скрипя сердцем, его, ни в чем, кроме горячей пастырской ревности, не повинного, перемесить на другой приход. А и тогда уже таких пастырей, как отец Валентин, было поискать... Потом был Старый Изборск: некоторое время пустовавшей до него храм Рождества Пресвятой Богородицы и маленький приход. Но, оказывается, там его ждали. И не просто ждали, а писали прошения архиерею: “Всеусерднейше просим Ваше Высокопреосвященство перевести в нашу церковь на постоянное служение настоятеля из Порховской церкви протоиерея Валентина, который постоянно будет у нас проживать. Тогда мы можем внести в фонд мира тысячу рублей... Не откажите в нашей просьбе. Староста... помощник старосты... казначей...” Вот такая маленькая хитрость, чтобы ублажить жестоковыйные власти  в лице уполномоченного.  А что такое тысяча рублей в 1983 году? Большие деньги, тем более для крохотного прихода. Но что же произошло после назначения батюшки? А то, что и должно было... Опять потянулся народ, стали приезжать паломники из других городов. Батюшка молился и учил молитве своих духовных чад. После службы оставались в храме и читали акафисты, молитвы из батюшкиных тетрадей за болящих и страждущих. Здесь же батюшка стал использовать целительную силу святых источников. Появились исцеленные, и это еще прибавило ему известности и прихожан. Среди нецерковных местных жителей поползли слухи, что священник занимается колдовством... Опять последовал вызов к уполномоченному, жалобы архиерею, угрозы и подписки не делать этого и того. Его штрафовали за небывшие нарушения, угрожали посадить. И опять Владыка был вынужден переместить священника подальше от глаз мирских начальников, в самую Тмутаракань. Хотя и там были люди, и там кто-то обрел мудрого духовного отца и наставника... Но Господь благословил иначе: в восемьдесят шестом году последовало назначение быть настоятелем Георгиевского храма на погосте Камно. И вот батюшка здесь. Батюшка... Здесь он подвизался уже более десяти лет. Здесь раскрылся, как небывалой величины духовный цветок, благоухание от которого разлилось далеко за пределы Псковской земли. И ехали автобус за автобусом из Питера, из Молдавии, из Белоруссии. И все еще было впереди...

* * *

Наступило долгожданное утро. Около семи заехал Андрей. Анна Петровна уже поджидала его. Все необходимое было приготовлено и уложено в сумочку с вечера: поминальные записочки от Антонинушки, ее собственные, пирожок для батюшки, гостинцы для церковниц, хлеб и конфеты на канун и даже хлебные крошки для птичек.

— Помолись преподобному Никандру и преподобной матери Фекле, — напутствовала Антонинушка,  — и к Мишеньке на могилку зайди поклонись.

Мишенька — это сыночек батюшки, владычнин иподиакон и общий любимец. Он давненько уже погиб, еще в Порхове. Забрал его Господь. Случилось несчастье в праздник святых апостолов Петра и Павла. После литургии пошел Мишенька искупаться, жара была несусветная. Нырнул... и больше уже не показалась на поверхности его головушка. Мишенька только что причастился Святых Христовых Тайн и было ему отроду шестнадцать лет... А как он пел? Слава Богу, сохранились магнитные пленки и иногда, когда заводили старенький магнитофон, Анна Петровна со слезами слушала его такой знакомый голос:

Пусть ноги устали, болит твоя грудь,

И спину ты можешь едва разогнуть,

И пусть бы хотелось тебе отдохнуть,

Работы так много еще впереди,

Иди и буди.

Пели втроем — батюшка, матушка и Мишенька, но его бас звучал отчетливо и так украшал пение:

Иди и буди ты уснувших людей, -

Скажи им, что враг — среди Божьих полей,

Их хочет засеять травою своей...

Когда лишь разбудишь, тогда отойди...

Иди и буди...

Вспомнив, Анна Петровна, было, загрустила, но тут же мысленно встряхнулась и отогнала грусть — не время! Для машины путь в семь верст — недалекий. Но Андрей ехал медленно, шепча что-то губами — верно, молитвы.

— Ездить теперь нелегко, — посетовал он, — молодежь на иномарках правил не соблюдают. Гоняют, как сумасшедшие, бьются, но им хоть кол на голове чеши. Читаю вот всегда молитвы от нечистой силы, чтобы не угодить в беду, хотя и езжу небыстро, но если не ты, так тебя. А с ними разбираться — горе хлебнешь. Знакомого одного догнал новый русский на “Мерседесе”, припечатал в зад, а потом с угрозами: “Давай, мол, плати за ремонт, потому что дорогу не уступил. А куда уступать, в кювет? Еле-еле, с Божией помощью, отвертелся от нахала. Но не всем так везет. Вот читаю все время “Живый в помощи...” и “Да воскреснет Бог...” — разгоняю нечисть всякую.

— Боится враг молитвы, — согласилась Анна Петровна, — Святые отцы говорят, что демонов сокрушает смирение, побивает послушание, обращает в бегство  молитва, морит гладом пост, низлагает любовь к ближним. И от слов Священного Писания они, как от огня бегут. Был у батюшки такой случай. В первый год его службы в Старом Изборске на литургии во время чтения Евангелия из одной духовно болящей закричал бес: “Воздушная тревога!”, а когда кончил батюшка читать, бес закричал: “Отбой воздушной тревоги!”. Так что для них это как бомбежка — прячутся!

— По началу странно мне это было слушать, — поделился Андрей, — Сомневался даже: в самом ли деле бесы это кричат, или притворство одно. Но потом, побыв несколько раз у отца Пантелеимона, убедился — все самое настоящее.

— Вы не сомневайтесь, — сказала Анна Петровна, — это враг сомнения сеет. Отец Пантелеимон отчитывает по требнику, как положено, а батюшка и не отчитывает вовсе. У него другие методы: молебны водосвятные, святыньки, водичка святая и молитва. Но бесы боятся его и кричат. На расстоянии даже чувствуют, чем батюшка занимается. В Изборске опять же было, как рассказывал священник из соседнего храма — отец Василий. Как-то он беседовал с церковным  сторожем, духовно болящим. И вдруг тот как закричит: “Валентин, что ты там делаешь?” Отец Василий сразу ничего не понял и лишь потом выяснилось, что в тот момент батюшка Валентин у себя в храме освящал воду. Не нравится им! А были и вообще чудеса. Жила некоторое время в Изборске раба Божия Нина, с Украины, кажется, специально приехавшая к батюшке. Совсем измучила ее духовная болезнь. Однажды она причастилась, подошла, как положено, запить, и вдруг, Господи, помилуй, — Анна Петровна перекрестилась, — откуда не возьмись, сидит на чашке с запивкой бес в виде небольшой мышки с рожками. И все это видят.  Оторопели, кто-то закричал. Вышел батюшка из алтаря, схватил это чудо полотенцем и кинул в растопленную печь. Так и сгорел бес. Вот такое Господь открыл чудо. А однажды как-то собралось разом много духовно болящих и батюшка служил водосвятный молебен. Народа было так много, что и в притворе молились. И вдруг забурлила, забулькала вода в стоящих тут ведрах для мытья пола. Это так выходили бесы из болящих, как батюшка объяснил.

— А теперь я вам расскажу, — отчего-то повеселел вдруг Андрей, — у меня на глазах недавно это случилось. Мы подзадержались после службы, народу в храме совсем немного оставалось. Вдруг зашел какой-то пьяный мужик, и давай кричать чуть ли не матом, чтобы спели ему какую-то песню. Все растерялись. Мужик-то здоровенный, уговоров никаких не слушает, шумит, угрожает. Что делать? Устраивать в храме потасовку нехорошо, а он по человечески не понимает? Не известно, чем бы все кончилось, если бы из алтаря вдруг не вышел отец Валентин. Он улыбнулся мужичку и весело так ему сказал: “Ну что ты, наш хороший?”, и  вдруг запел какую-то духовную песню. Мужик оторопело уставился на батюшку, а тот взял его под руку и повел к выходу из храма. Не поверите – мужика, словно подменили. Он тихой овечкой шел  рядом с батюшкой и только в рот ему не заглядывал. И куда девалась вся его злость?  Просто чудо какое-то!

— Что ж, батюшка и не то может, — сказала Анна Петровна, — Это вы, молодежь, все норовите силой, спором, да напором взять, а батюшка добрым смиренным словом. Эх, чтобы вы без нас стариков делали. Вот и я, учу-учу соседей и знакомых, ничего не знают, как дети малые, иных за ухо просто тяну в храм, а потом ведь благодарят... Ой, да что это я, — вдруг оборвала себя Анна Петровна, ей стало неудобно от такого своего хвастовства.

Но никто вроде бы и не заметил, потому что уже подъезжали. Справа потянулись могилки с крестами и без, с мраморными и гранитными надгробными камнями...

С недавних пор Анна Петровна поняла, почему батюшка с такой любовью и снисхождением относится к людям. На проповеди он может быть суров и непреклонен, но в личном общении наоборот — необыкновенно мягок. “Дорогая, дорогой, милая наша, родная...” — это обычные батюшкины обращения к людям. Он ласкает их словами, и звучит это удивительно естественно. Это не актерская поза, это проистекает от любящего отеческого сердца. Он видит чуть больше, чем возможно каждому из них. Как никто другой он понимает, чем выливается для каждого его грех, что человек теряет, на что меняет великие Божии обетования. Анна Петровна читала в юности про глупых и доверчивых дикарей, которые за крохотные зеркальца и стекляшки отдавали хитрым европейцам целые сокровища.  Так и мы грешные, думала она, за кусочек мяса в пост, за нежелание уступить, за обман, за каждое угождение своей плоти и своей самости, отнимаем от себя сокровища Царствия Небесного, ценность которых неизмеримо выше всего самого дорогого на земле. Уже одно то, что они даруются Богом на вечные времена, а здешние богатства неумолимо отсекаются от всякого их обладателя гробовой доской. И батюшка, для которого приоткрылся полог благой небесной жизни, так жалел тех, кто упорно не хотел туда попадать, уповая на здешнее скоропреходящее. Если бы мы все слушали его! Увы...

Машин в положенном для стоянки месте было еще немного — рано. К литургии подъедут еще. Проснутся и подъедут — такова обратная сторона достатка, отнимает он ревность и даже у верных притупляет страх Божий.

— Давайте вам поможем, Анна Петровна, — предложил Андрей, когда все вышли из машины.

— Спаси Господи! — поблагодарила она, — тут уж дойду, да со знакомыми перемолвлюсь словечком.

Анна Петровна смотрела, как резвятся детки Андрея, разминая затекшие в машине косточки, как с веселым гомоном бегают вокруг ее костылика-коляски, и думала, что хорошо, когда вот так все вместе, когда семья, как малая церковь. Но как же все это трудно сохранить! Сейчас они еще дети и держатся за родительские подолы. Но подрастут, и мир начнет их манить своими мнимыми красотами и прелестями.  Это когда тебе за восемьдесят, понятны суетность и никчемность многих  похотений молодости. Ну а когда двадцать, когда плоть гудит и через край переполняется желанием жить? Как же трудно понять, что многое — это мираж, обман, что это лишь красивый сон. Как же трудно сразу взять себя в узду и не давать воли, потому что, если отпустишь, потом лови ветра в поле. “Пусть погуляет, пусть перекипит” — говорит мир, но это опасная ложь. Кто знает наверняка — есть ли время, чтобы перекипеть, перегулять? А ну как завтра призовет Господь? А ведь так зачастую и есть. Скольких знала она за свой длинный век, которые говорили: “Потом, успею, есть еще время... и обманулись. Не было для них этого “потом”, и не было времени. У нас есть только “сейчас”! Об этом часто говорит батюшка, об этом говорили все старцы. Только “сегодня”, “сейчас”! И это едва ли не самое важное.

Молодежь ушла в храм, а она медленно брела, опираясь на костылик и готовила себя к встрече. Она схитрила: не хотелось ей вовсе ни с кем обмениваться ни единым словечком. Может быть потом, после, а сейчас же никак нельзя, сейчас  она оградила себя одиночеством. Нужно вымести сор изнутри. Стыдно предстать пред батюшкой, наполненной всяким духовным мусором. Хотя батюшка, как сам он говорит на исповеди, “точию свидетель есмь” пред Господом, а Господь же видит всех, и не скрыта от Него ни единая наша мысль. Но оттого и нельзя заходить в храм походя, как в сарай или клуб, нужно откинуть все  мирские попечения. И батюшка, как никто другой, знал об этом. Недаром уже на калитке кладбищенской ограды и на самих ее стенах красной славянской вязью были начертаны душеполезные изречения, чтобы и в этот недолгий путь до церковных дверей душа соответственным настроем могла приготовиться к встрече с Богом: “Благодари Бога за все, особенно за скорби, они есть спасение человеков... Душевный покой приходит от откровения священнику грехов, от чтения слова Божия...”

В храме народа собралось уже немало — это те, которые без машин, которые  встали чуть свет и добирались на пригородном автобусе, а потом версту пешком через поле, а кое-кто по годами ее уж догоняет... Служба шла в главном Георгиевском храме. Утреня  только начиналась. Псаломщик читал шестопсалмие, а батюшка стоял спиной у царских врат. Был он в новой золотой ризе — старая желтая, как помнила Анна Петровна, давно истерлась донельзя. Но наверняка не сразу согласился батюшка на эту обновку, не таков он. Для иных священников внешний блеск  чуть ли не главное, но не для него. Помнится, покойный Владыка Иоанн, в бытность свою управления епархией, наградил батюшку митрой, но тот по скромности никогда ее не надевал — считал, что недостоин. Новый же Владыка, митрополит Владимир,  отобрал право на ее ношение по той причине, что прежним архиереем при  награждении не были соблюдены необходимые формальности. А батюшка вздохнул спокойнее. Он вообще вскоре кому-то ее подарил и даже после, спустя годы, когда на Псковскую кафедру назначен был архиепископ Евсевий, когда батюшка был восстановлен в правах на эту свою высокую награду, он уже не позволил ее купить для себя и для многих оставался тайным митрофорным протоиереем...

Анна Петровна присела на скамеечку, слева у западной стены и оглядела — словно ласково прикоснулась — святые лики на иконах. Сколько же их тут — дорогих многолетних знакомых? Добро и успокоительно глядели со святых образов Спаситель, Божия Матерь, святые угодники Божии — и великие, почитаемые всей полнотой православного мира, и Псковские, знаемые, возможно, лишь в окрестных городах и весях. Главный храм с престолом во имя великомученика Георгия был небольшим, но весь он был увешан святыми образами, от того и сам походил на пропахшую ладаном старого письма икону, древнюю и намоленную многими поколениями прихожан. На северной стене в большом красивой работы киоте, как драгоценная жемчужина,  хранилась Старорусская икона Божией Матери, почитаемая чудотворной. На праздники ее Крестным ходом обносили вокруг храма.  Рядом, также в драгоценных ризах — образа преподобного Серафима Саровского, великомученика и целителя Пантелеимона, Георгия Победоносца и множество других. А на верх иконостаса, по обе стороны от Царских врат, вознесены были большие иконы с собором всех святых, теряющихся в перспективе тысячами сияющих нимбов... Анна Петровна тихо молилась, не вступая ни в какие разговоры. Она специально низко наклонила голову, что бы к ней лишний раз не обращались, но когда кто-то все же здоровался, она лишь молча кивала в ответ. Она давно смирилась с тем, что не может стоять во время службы. Годы-годы... Святитель Филарет Московский как-то сказал, что лучше сидя думать о молитве, чем стоя о ногах. Воистину так! Ее больных ножек хватало лишь на самые ответственные моменты.

— Всякое дыхание да хвалит Господа, — возгласил батюшка прокимен перед чтением Евангелия, и Анна Петровна встала. В такой момент невозможно было сидеть.

А батюшка читал. Он читал не так, как делают это соборные протодиаконы — громогласно, с понижением и повышением тона, когда звучание голоса является самостоятельным действом, отвлекающим от сути и смысла происходящего — он читал ровно и спокойно, так что прихожане невольно вслушивались в смысл читаемого, проникались его непреходящим значением и приобщались к великой, благодатной силе слова Божиего. Закончив чтение, батюшка положил Евангелие на аналой и вынес из алтаря святое маслице. Верующие потянулись на помазание: сначала прикладывались к Святому Евангелию, потом, сложив руки лодочкой, подходили к священнику. Каждому батюшка, начертав на лбу маленький крестик, говорил краткое напутствие, одну лишь, казалось бы, случайную строчку. Но нет, отнюдь не случайные это были слова. Просто чудо, как удивительно метко они подходили каждому, кому были говорены. В саму точку, в самое на этот миг больное, и поэтому требующее духовного врачевания, место!  А слова действительно были простые:

— Будь в мире со всеми... Побеждай зло добром... В скорби будь терпелива, а в молитве — постоянна... Будь со всеми сострадательна, братолюбива, милосердна, дружелюбна и смиренномудра... Человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих...

Как просто! Но какое это было тонкое духовное врачевство! “Быть праведным — это значит смиряться, миловать и прощать” — говорил он какой-то смиренного вида старушке, и та вдруг вспоминала, что вчера грубо без нужды отчитала невестку и забыла попросить прощения, а ведь сегодня причащаться! И на исповеди бы не вспомнила... “Чтение святого Евангелия прощает грехи” — говорил батюшка старичку и тот вдруг понимал, что давно уже не брал в руки Святого Писания — стыд-то какой!.. И так всем:

— Имя Господа да будет всегда в устах  твоих... Всякий день читай из Псалтири по несколько псалмов... Тот день, в который ничего не прочитаешь считай пропавшим... Бойся оставаться в деле спасения без руководства, взыщи его как первого блага... Дружите с богобоязненными людьми, чтобы спастись вам и наследовать вечную жизнь... Незлобие в сердце, целомудрие в теле, святое уединение и молитва делает человека храмом Божиим... Ночная молитва дороже дневной... Первая наука — это знать, что мы странники в настоящей жизни... Через таинства исповеди, причащения и добродетели Христос вселяется и живет в нас... Кто гонит и обижает нас, тот уменьшает наказание наше за гробом, положенное нам за грехи... Жизнь души — это соединение ее с Богом посредством молитвы, слова Божия, Таинства, благочестивых бесед и богомыслия...

Подошла в свой черед и Анна Петровна — с трепетом в сердце и со слезами. Батюшка помазал ее, улыбнулся глазами и сказал:

— Никому не рассказывай о своих добрых делах, чтобы не потерять тебе награды за них.

— Простите, батюшка, — заплакала Анна Петровна и отошла.

Ей было мучительно стыдно. Ну как же я не подумала, что к батюшке еду, — сокрушалась она, — как же не сдержала себя. Господи, помилуй...

Подошло время исповеди. Исповедывал батюшка в приделе преподобного Никандра. Там у иконы Спасителя стоял аналой с крестом и Евангелием. Все желающие покаяться уже собрались здесь и поджидали прихода батюшки.

Анна Петровна присела у окошка. Она уже успокоилась: молитва рассеяла и сумятицу мыслей, и ложный, явно от врага всеваемый, стыд, побуждающий не ходить на исповедь. Перед совершением Таинства батюшка по обычаю сказал  наставительное слово от святых отцов:

— Святой Иоанн Кронштадтский напоминает что часто, когда человек молится о прощении грехов своих и внутренно сердцем не надеется, что грехи его будут прощены, считая их как бы выше Божия милосердия, то действительно, не получает прощения, хотя и источники невольных слез прольет. Веруйте, яко приемлете, — говорит Господь, — и будет вам* *(Мк. 11, 24). Неуверенность в получении просимого у Бога — хула на Бога.

Хотя ты без меры грешен, а все молись, — говорит тот же святой отец. — Диавол будет представлять тебе лицо Господа грозным и немилостивым, отвергающим твою молитву и твое покаяние, а ты вспомни слово Спасителя: Грядущаго ко Мне не изжену вон* *(Ин. 6, 37)... Надо гнушаться всяким грехом не на словах только, но и делом гнушаться, и в мыслях, и в чувствах, и в воспоминании, и в воображении, и, гнушаясь им, любить всем сердцем Бога и добродетель... Покаяние прилежное, ежедневное и ежечасное должно вести нас к исправлению, к добродетели и совершенству. Покаяние должно вызывать воздыхание и слезы, как в мытаре и блуднице... Все то грех, что оскорбляет совесть и услаждает плоть... Признавайтесь пред всеми, что вы грешники, и оплакивайте себя, когда сделаете какое-нибудь худое дело... Никакой нет заслуги в том, если грех оставит нас, надобно, чтобы мы оставили его...

Исповедников было много. Батюшка благословлял своим духовным чадам каяться каждую неделю. Как же это было мудро: попробуй, если подходишь под епитрахиль раз в два-три месяца, выковырять из себя сотни мелких грехов, совершаемых ежедневно. А так память о них еще жива, еще возбуждает и тревожит совесть. Насколько легче при таком устроении духовной жизни сохранять свою духовную целостность. А как легко и радостно было отходить от аналоя  после исповеди. Батюшка слегка улыбаясь смотрит вслед, а очистившийся человек словно на крыльях летит по храму не касаясь пола, совсем невесомый, совсем не ощущающий груза возраста, попечений и житейских забот... Недаром покаяние и зовется баней пакибытия. Часто Анна Петровна вспоминала однажды услышанный  разговор, невольным свидетелем которому стала.

Это было много лет назад в Троице-Сергиевой  Лавре. Она только что выстояла акафист у мощей преподобного Сергия и присела отдохнуть на скамью в притворе храма.  Рядом сидели два монаха, явно приезжие: в старых пропыленных подрясниках, с мешками у ног. Они беседовали совсем тихо, но Анна Петровна отчетливо слышала каждое слово. Понимала, что нехорошо, что вроде бы как подслушивает то, что ей не предназначается, но почему-то не двигалась с места. “Без своей церкви нам плохо, — рассказывал один из монахов, худой средних лет с редкой пегой бородкой, — совсем плохо. Мне так, если долго не причащаюсь, помыслы покоя не дают. А соберусь идти в церковь — это двадцать верст — другая беда. Много приходит к службе мирян: дети, женский пол, а дорогой, пока идешь, всякого насмотришься и наслушаешься. Пока дойдешь, совсем в рассеяние впадаешь, едва справишься, чтобы достойно причаститься. Назад идешь в пустынь — опять те же искушения. Хватает мир за руки-ноги, в уши и глаза невесть что кладет. Придешь в келью совсем разбитый на части. А собирать себя — труд великий. Над этим бьешься и бьешься”. — “Ты прости меня, Христа ради, брат Антоний, — ответил второй монах, бывшей будто бы постарше первого, покрепче, но с густой и черной еще бородой,  — надо ли теперь забираться в эти ваши пустыни? Нынче в общежительных монастырях спасаться следует. Наши старцы так говорят” — “А наши пустынники говорят, — возразил первый, — что нынче в монастырях мир, а в миру ад” — “Ну, это ты, брат, хватил! Для кого-то и в пустыни  — мир, а кому-то средь толпы шумной только един Господь светит” — “А ты вспомни, — сказал отец Антоний, — как у святителя Игнатия в Отечнике сказано про юношу-отшельника? Вспомни как выманивал его диавол из затвора, даже звал причащаться в близлежащий монастырь — лишь бы только покинул он келью, лишь бы разбить его духовную целостность, а тогда десятки разных помыслов будут день и ночь одолевать, лишая  всякой молитвы. Нет, я бы в общежитие не смог...” — “Это, брат , твое дело. А сюда зачем же прибыл? Ведь по твоему дорога сюда — искушения одни” — “Верно говоришь. Если бы не послушание от старца, не решился бы. Честно скажу, сейчас только,  когда у мощей преподобного побыл, кое-как себя собрал. А до того...”. Тут монахов окликнули, и они ушли, как поняла Анна Петровна, устраиваться на ночлег. Кто из них был прав? Ей разобрать это было не под силу. Она лишь подивилась, как непросто с собой управляться. Какая это мудреная наука! Слышала об этом часто и прежде, но не задумывалась. Вот ведь как: на части нас рвет мир, отнимает молитву, память смертную, лишает всякого богомыслия, и нужно его победить. А как быть, когда в самой середке мирской суеты живешь? Господи, помилуй, Господи, научи... Много позднее она спросила таки у батюшки, прежде рассказав про этот самый разговор: кто прав? Батюшка улыбнулся в бороду и сказал: “Оба они правы, каждый по-своему. Кому-то Господь благословляет пустынножительство, а кому-то только в общежитие  возможно спасение. Главное тут выбрать свой путь, но никак нельзя полагаться на себя, на свое разумение, очень возможна ошибка, ценой которой — погибель души. Для того и существуют старцы — с их благословения и совета следует выбирать путь монашеского подвига. А для обычных мирян внутренне сокровенное делание — дело необязательное. У них коровки, курочки, картошка, у них более простая задача — слушать совета духовного отца и заповеди Божии выполнять, то есть в храм, когда положено ходить, каяться вовремя, причащаться, прощать обиды, милостыню творить...”

Вдруг кто-то тяжело присел на скамейку рядом и громко, с надрывом задышал. Анна Петровна, слегка повернув голову, сразу узнала болящую Лидию, которая часто приходила к батюшке. Уже много лет не давал ей бес покоя.  Она и по святым местам ездила, и к старцам, но у батюшки, как сама признавалась, получала наибольшую помощь и пользу. Вспомнилось Анне Петровне, как год примерно назад удалось ей с оказией приехать к батюшке...

Это было в будний день уже после обеда и в храме находились лишь свои — несколько женщин-церковниц. Была в храме и Лидия, она на корточках сидела прямо на полу. Только что, по-видимому, читались какие-то молитвы, потому что сидящий в ней бес, совсем не выносящий батюшкиных молитв, злобно ругался и угрожал батюшке расправой:

— Если бы не ангел хранитель, я бы разорвал тебя, — кричал бес устами Лидии, — как ты нам надоел! Все учишь — покаянию, любви, молитве... Ненавижу!

На первый взгляд, это были просто слова, просто женщины, сказанные ее устами, но что-то невидимое, какая-то угнетающая недобрая сила будто бы витала в воздухе и ощущалась всеми присутствующими. Это не оставляло возможности для сомнений в истинности происходящего. Краешек самого настоящего ужаса забирался в душу и если бы не батюшка, то — кто знает? — быть может, он ворвался бы внутрь и тогда неизвестно — удалось бы сохранить себя целой?  Анна Петровна напряглась, почудилось ей, что кто-то царапает пол рядом в углу под печью, что это все ближе и ближе к ней, что тянет к ней кто-то свои черные мохнатые лапы, чтобы ухватить... Она несколько раз быстро перекрестилась, и невольно двинула непослушными ногами вперед от скамейки, губы же шептали: “Господи, помилуй. Господи, помилуй...”

А батюшка не обращал внимания на угрозы. Он принялся читать молитвы о упокоении, поминая высокой жизни подвижников, еще не прославленных Церковью. На некоторые имена бес не реагировал вовсе, а на иные — начинал криком выражать недовольства, отчего бедную Лидию корчило на полу. Особенно он взвыл, когда батюшка помянул Серафима Вырицкого.

— Ненавижу Серафима! — заорал бес. — Высок он пред Богом, много тайных добрых дел делал. Никто не знает, даже мы — только ваш Бог Христианский.

Потом бес обличал различных знакомых и незнакомых Анне Петровне священников.

— Нет у попов смирения, — кричал он, — не боюсь таких попов. Кто перед Лидкой смирится, кто голову склонит, кто прощения попросит? Они важные, чванливые — не боюсь их!

Анна Петровна понимала, что во вражьих словах много лжи и фальши, но кое-что промыслительно было попущено Господом для обличения и вразумления. Главный враг у бесов  духовенство и монашество — вот их-то в первую голову враг и обличает. Иным же священникам бес выражал признательность и чуть ли не дружеские чувства — “это наши”, говорил про таких, — а иных, как например отца Валентина, люто не любил и всячески оскорблял.

— Ненавижу, — кричал, — Николая (это про старца с острова Залита), он волю Божию людям открывает. Нет для нас хуже, когда волю Божию открывают. Пусть по своей воле живут, пусть свою волю творят — это по нашему! Ненавижу вас, трех столпов, Николая, Иоанна (это про архимандрита Иоанна Крестьянкина) и тебя, Валька! Ничего мы пока с вами поделать не можем, но придет наш час, берегитесь!

Анна Петровна никак не могла привыкнуть к тому, что бесы называют священников просто по именам — так это резало слух. А разошедшийся бес кричал:

— Меня не проведешь! Райка: за пенсией поеду, говорит. Кому другому соври! Меня не проведешь! Опять в Москву за книгами. Это ты, Валька, эти книги составляешь. Ненавижу! Зачем ты их учишь? Пусть у нас спрашивают, лучше мы учить будем… Скажи, что войны не будет, так по мелочи, пошалим. Много еще Богу молятся в алтарях, Жертву Безкровную приносят. Не допускает нам ваш Христианский Бог заварить войну...

Еще в Изборске начали приезжать к батюшке Валентину духовно болящие, хотя он их и не отчитывал. В то время отчиткой занимался только отец Адриан в Псково-Печерском монастыре. Но все равно ехали к батюшке,  потому что получали у него помощь и облегчение. Он раздавал болящим святыньки — так назывались полоски ткани, полотенца, на которые при водосвятии собирали воду, стекающую со святого креста. В огромных количествах разбирали верующие освященные молитвой чай и соль. И кричали на все лады раздосадованные бесы, угрожая батюшке всевозможными карами, но его мудрость и эту вражию злобу использовала для духовной пользы. Батюшка предостерегал прихожан от того, чтобы самим о чем либо вопрошать бесов, объясняя, что делать это и давать верную оценку их словам, может лишь опытный священник. Он и давал таковую оценку —  получалась своеобразная нравоучительная проповедь, но от противного: не делай того, что любят и приветствуют бесы! Так появились записки о том, что говорили бесы устами духовно болящих...

Подошел ее черед и Анна Петровна подошла к аналою. Все страхи испарились, когда ее накрыла батюшкина епитрахиль. Она каялась, а батюшка принимал на себя все ее немощи, и будто кто-то невидимый подхватил ее под руки и приподнял вверх — такая вдруг прихлынула легкость. Батюшка сказал ей сейчас лишь несколько слов, но она поняла, что он помнит о них с сестрицей и не обделяет их своей многомощной пастырской молитвой. Слава Тебе, Господи!

После исповеди читались часы перед литургией и батюшка скрылся в алтаре. Анна Петровна, испытывая скорбь от своей немощи, вышла на несколько минут на улицу, чтобы подышать: болезни, будь они неладны, гнали ее на воздух, хотя бы на краткое время.

На скамеечке перевела дух. Сколько же теперь к батюшке приезжает народа? Просто диву даешься! И раньше, как помнилось ей, было немало, но теперь в храме вообще яблоку негде упасть. Самые нестойкие стояли на улице. Может быть, наслушались про батюшку чудес и ожидали знамений? Но где им понять, что главные чудеса происходят в сердце. Именно там рождаются все духовные чувства и переживания, там встречается человек с Богом.  Но они все стояли и ждали, когда их пригласят смотреть чудо, а вдоль церковных стен, по кладбищенским тропкам, играя в прятки и догонялки, бегали дети. На причастие родители призовут их в храм. Бездумно примут они Тайны и опять вернутся к своим играм. Нет, Анна Петровна не сомневалась — благодатное действие Святых Тайн незримо преобразит их, сделает их выше и ближе к небу, но насколько все могло бы быть сильнее и действеннее!  О, если бы сумели научить их родители тому благоговению, тому страху, о котором читают в молитвах ко причащению. Увы... Конечно, никому невозможно стать совершенно достойным этого великого Таинства, но надо стремиться к этому, надо сознавать свою немощь и делать все возможное, чтобы ее преодолеть...

— Здравствуй дорогая Анна Петровна, — это поздоровалась, присев рядом на скамейку, церковница Нина, женщина лет пятидесяти, одна из тех, кто в последние годы находились при батюшке. — Как здоровьице? Как сестрица, здорова ли?

— Слава Богу, живы здоровы, — закивала Анна Петровна, — да в наши годы-то что о здоровье думать? О смерти надо.

— Да поживи еще матушка, чего спешишь?

— Спаси тебя Господи, Нинушка. А как батюшка? Вроде как бледноват он? Не приболел?

— Знаешь, Анна Петровна, — Нина понизила голос, — грех говорить на людей, но замучили они батюшку, покоя ему нет. Когда служба, он по двенадцать часов в храме, не кушает ничего, не пьет, а они все лезут и лезут. Некоторые с такой ерундой, что смех просто. Сплетни передают, пересуды. То кому-то, говорят, сделано, помоги, говорят, батюшка, то муж пьет, да бьет смертным боем, то сын в тюрьме, то дочка не хочет венчаться, да в храм ходить... У самих по десять абортов сделано, да грехов не перечесть, покаяния настоящего нет — видимость одна — и подай им после этого райскую жизнь! И все к батюшке лезут: и с болезнями, и с житейскими напастями, и с семейными. Господи, помилуй! Свалится батюшка, вот будут знать. Он же блокадник, у него здоровье слабенькое. А как пост, так он вообще как тень ходит. Мы ему: “Батюшка, поешь!”, а он улыбается только. И едут, и едут. Теперь автобусы эти...

— Нинушка, — тихо сказала Анна Петровна, — а куда же им идти? Этот счастье, что есть у нас такой батюшка, и надо конечно его поберечь. Но изболелись люди по настоящему духовному слову. Это вы тут избаловались, это вы всегда рядом со старцем, а они? Пусто, голодно на подлинное духовное — услышали, что есть старец и поехали. Слава Богу, что за духовным едут. Было время — за колбасой ездили. А батюшку вы сами поберегите, но с миром и любовью к людям. Прости, Нинушка, Христа Ради, мне причащаться.

— Бог простит, и я прощаю, — сказала Нина и устало махнула рукой. — Да разве батюшка позволит кого не принять? Он и ночью поднимется, если надо...

— Нина! — позвали ее их храма, и она быстро убежала.

Анна Петровна встала и пошла в храм. Вот-вот батюшка возгласит “Благословенно Царство...” и начнется литургия.

Для Анны Петровны Богослужение и было настоящей жизнью, тем более то, которое совершал батюшка. И жаль, что время бежало так быстро. Если бы была хотя малюсенькая на то возможность,  уцепилась бы она за стрелку часов и не пустила: остановись мгновенье...

Но вот уже спета и Херувимская, вот на разные голоса вытягивают верующие Символ веры, и обязательно звонит в это время колокол, вот совершает батюшка Евхаристический канон... А потом уже и “Отче наш...”

Причастившись, батюшка вышел на амвон и начал воскресную проповедь: “Во имя Отца и Сына и Святаго Духа...” Говорил он с закрытыми глазами. Кого-то это смущало, но сам он объяснял это просто желанием сосредоточиться, не отвлекаться, сказать все, что задумано, что следует сегодня сказать для духовной пользы. Он сам признавался, что иногда приходит вдруг мысль сказать то или иное, о чем заранее говорить не собирался. Подробно об этом батюшка не распространялся, но можно было догадаться, что это и была, та чудесная батюшкина способность попадать всегда в точку, говорить всегда на потребу. Многие называли это прозорливостью. Батюшка запрещал. Однажды, когда кто-то из паломников спросил: “Где же этот прозорливый батюшка?”, он услышал и ответил: “Да не прозорливый, вам неверно сказали — прожорливый!” Он крайне не любил, когда его возвышали. Но наверное поэтому и тянулся к нему так православный люд?

— В книге Деяний и посланий Святых апостолов, — говорил батюшка, — мы читаем: “Поминайте наставников ваших, молитесь, подражайте их жизни”. Какие же сейчас у нас наставники? Можно ли всем им подражать? Нет. Не все, называемые словом “учитель”, действительно способны научить нас.

Добрым наставником был праведный Иоанн Кронштадтский, который проповедовал, писал, много трудился, но, главное, жил благочестиво, чем больше всего угодил Богу. Таковыми же наставниками являются преподобный Амвросий Оптинский, Святитель Феофан Затворник и многие другие. И  в те времена они спасали людей, и сегодня  научают нас духовной жизни. Их письма люди переписывали от руки — такая была в них великая польза. В этих письмах правильное, неискаженное православие. Святитель Игнатий Брянчанинов собрал наставления святых отцов в книге “Отечник”. Они жили так, что жизнью своей угодили Богу и заслужили высшие награды человеческие: венцы в Царствие Небесном. Это истинные наши учителя, нужно стараться подражать им. Нужно, как и они, всегда думать о Боге, о Его святости, благости, милосердии, любви, о Его делах, страдании, терпении, кротости, смирении, о том, как нам угодить Богу…

А закончил батюшка словами:

— Учителя смирения — вот какие нам нужны наставники. Потому что смирение — самый короткий путь ко спасению! Аминь!

— Спаси, вас, Господи! — зазвучало со всех сторон.

Батюшка скрылся в алтаре и тут же, отворив Царские врата, появился со Святой Чашей:

— Со страхом Божиим и верою приступите! — возгласил батюшка и стал читать молитву: — Верую, Господи, и исповедую...

И толи от золотой Чаши, толи от самого батюшки разлился по храму необыкновенный свет: будто солнце, привлеченное необыкновенным таинственным действом, опустилось с неба, раздвинуло массу вековых древ и заглянуло в церковное оконце. И заблистало от его огненного взгляда все вокруг: батюшкина риза, оклады икон, подсвечники, паникадило. И сами свечи вдруг будто воспрянули и засветили ярче и веселей…

А причастники, положив земной поклон, неспешно подходили к Святой Чаше.

— Тело Христово приимите, — пели на клиросе, — Источника Безсмертнаго вкусите...

Подошла и Анна Петровна, кто-то поддерживал ее сбоку под руку. Поклониться земно она не могла, но сделала это мысленно, и так это получилось ясно — будто на самом деле. По щекам катились слезинки — от радости, что свершилось, от того, что слышит она батюшкины слова:

— Причащается раба Божия Анна Честнаго и Святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, во оставление грехов своих и в жизнь вечную.

Как же, действительно, близко! Шаг — и вот она благая вечность с Богом! Господи, слава Тебе!

Она запивала и все плакала от сугубой радости, кому-то, может быть, непонятной и странной. И одно лишь было сейчас на уме: слава Тебе Господи, слава Тебе!

После отпуста все хором запели тридцать третий псалом “Благословлю Господа на всякое время, выну хвала Его во устех моих...” и потянулись целовать крест. Каждый уже норовил задать батюшке свой вопросик, но тот пока отвечал односложно. У кого что-то важное, подойдут позже...

Так всегда и было. Батюшка становился на солею у южных (если в Георгиевском храме) диаконских дверей, терпеливо выслушивал всех, кто к нему подходил и отвечал, что сделать и как поступить с пользой для спасения души. И не только отвечал, но — поразительно! —  каждого батюшка чем-то еще и наделял: кого-то пузырьком со святым маслицем, кого-то тряпочкой-святынькой, кому-то давал пачку чая, соль и почти всем брошюрки со святоотеческими наставлениями. Еще пару лет назад, когда цены на книги были не столь высоки, он раздавал их в одни руки десятками — даже самые толстые и дорогие. Не было больше в городе ни одного храма, где бы делали что-то подобное! Требы стоили у него так дешево, что попавшие сюда первый раз просто не верили глазам и переспрашивали. “Так ведь это на автобусе два раза проехать — а здесь за эту же цену повенчаться можно!” Все заказные службы, молебны, годовые, срокоусты — все, чего остальные храмы получали главный доход и поэтому держали высокие цены — здесь стоило сущие копейки. Действительно, что толку говорить о нестяжательности, о милосердии — и показывать пример в обратном? Батюшка говорил, для того чтобы наши слова возымели должную силу, необходимо подкрепить их самым делом, то есть самому прежде выполнять все, о чем говоришь, а иначе ты будешь лишь искушать ближних. Поэтому так сильны были его слова и его молитва — в этом и был его главный секрет — он прежде, чем призывать к подвигу других, сам в полной мере все исполнял. Он во всем преуспел и был безупречен: в посте, в нестяжательности, в доброте и милосердие, в прощение обид и оскорблений, в неустанной молитве, в настойчивости и усердие в изучении слова Божия и творений святых отцов. Так думала Анна Петровна и едва ли кто мог бы ее в этом поколебать!

Как же ей хотелось сейчас поговорить с батюшкой! Тем более что так редко теперь удавалось приезжать. Но ее оттеснили... Какая-то дама громко выясняла, что ей делать с ее молитвой, которая вдруг стала скудной, что трудно ей подолгу сосредоточенно стоять перед иконами, ведь так много дел. Звучало это в ее устах совершенно неестественно, наигранно, но батюшка серьезно отвечал:

— Можно молиться, не стоя на молитве. Всякое возношение ума и сердца к Богу есть молитва настоящая. Например, про апостолов сказано, что они непрестанно молились. Но когда же тогда, спросите, они делали все свои многочисленные дела? Оказывается, одно другому не мешает: они при всех своих делах о Боге помышляли и жили в непрестанной преданности Богу — это настроение духа было их непрестанной молитвой. Это подтверждает святитель Феофан Затворник. Он объясняет, что просто делать свои дела с хорошим расположением духа уже есть угождение Богу. Один старец, когда к нему принесли от кого-то нечто съестное сказал: “как дурно пахнет”, хотя принесенное было по содержанию очень хорошее. Когда спросили его: “как так?”, он разъяснил, что прислано оно было с нехорошими чувствами. Так всякое дело намащается теми чувствами, с какими совершается. Выходит, что как от хороших цветов исходит хороший запах, так и от дел с хорошим расположением делаемых, исходит свое благовоние, и восходит горе, как фимиам из кадила. Вот вам и молитва.

Подожду, решила Анна Петровна, попозже подойду. Тем более, что Андрей предупредил, что они сходят на источник...

Находился источник внизу на берегу правого притока Каменки и, как и храм, носил имя святого Георгия Победоносца. Еще недавно имел он вид обыкновенного маленького ручейка и вытекал себе из известняковой скалы. Особого внимания никто на него и не обращал, но со временем батюшка заметил, что некоторые прихожане хвалят воду из этого ключа и даже указывают на ее целебные свойства. И вот ручеек расчистили, обложили камнем, огородили, выстроили купальню и получился, как выяснилось, настоящий целебный источник. Скоро в Крещение здесь освятили Иордан. И тогда воистину вода стала святая.  Помогала целебная водичка от различных болезней суставов, ног, от сердечных хворей и многого прочего. Ее пили, ей обливались и просто умывали лицо, бидонами и канистрами набирали для пищевых надобностей.

Вот так батюшка помогал людям строить свою жизнь в Боге и с Богом: со всех сторон окружая себя Божьим —  молитвой, постом, духовным советом и чтением святоотеческих книг, общением с людьми верующими, употреблением освященных продуктов и  цельбоносной воды для соблюдения духовной гигиены...

Анна Петровна присела на скамейку рядом с интеллигентного вида мужчиной средних лет. Повернувшись к ней, он вдруг кивнул в сторону батюшки:

— Вы только посмотрите, какая духовная мощь! Нет, поверьте, я в столице проповедников слышал много, очень много: талантливых, образованнейших, умниц, но ученость их человеческая, порой и не всем доступная обычным людям. Да и сила духовная не та. Нет, не та! Поверьте, я уж знаю!

— А вы приезжий? — спросила Анна Петровна.

— Кирилл Сергеевич, — представился мужчина. — Я из Москвы, работаю в православном издательстве, а к батюшке за духовным советом приезжаю, и, знаете ли, достаточно часто это делаю.

— И как в Москве, — поинтересовалась Анна Петровна, — что про нашего батюшку думают?

— Вы знаете, — Кирилл Сергеевич поправил пальцем дужку очков, — я думаю так: если бы хотел батюшка, чтобы его знали в Москве — знали бы! И не только там, и дальше — на краю света! Но он удивительной скромности человек. Ведь столько книг подготовил к изданию и ни слова о себе — ни-ни. Не благословляет. Так и выходят без указания автора: “Советы батюшки”, “Ответы на разные вопросы духовной жизни”, “Рассказы сельского священника” и так далее. Поэтому мало кто знает, только свои, но ведь зачитываются! Вот ведь как! А знающие люди называют его цензором всего северо-западного региона. Вот так — духовный цензор! Вы бы знали, сколько вкравшихся в новые издания ошибок удалось исправить по его указаниям. А ведь многие ошибки совершенно погибельные, несущие колоссальный духовный вред! Я так думаю, время придет, и поедут к нему за советом профессора и преподаватели духовных  школ и академий. Думаю так и будет!

Но тут Анна Петровна почувствовала, как будто подуло на нее ласковым ветерком, как будто лучик солнца прорвался сквозь тучу и угостил нежным драгоценным теплом — это батюшка смотрел на нее и улыбался.

— Чего же ты не подходишь, голубка наша? — услышала она слова, которые стоили для нее самого дорогого. — Анна Петровна, миленькая наша, подойди!

— Сейчас батюшка! Сейчас! — она поднялась и заспешила, а Кирилл Сергеевич шел рядом и поддерживал под руку, но теперь она и так бы не упала — батюшкина улыбка и ласковый взгляд поддерживали ее пуще самых надежных помощников и костылей.  Батюшка!

Батюшка благословил ее и легко погладил по голове. А она заплакала и так со слезами выложила о самом наболевшем: про страхи свои и про дорогую сестрицу, про скорби ее и болезни.

— Болезни сии примите, как Богом посланные во спасение вам. — тихо прошептал ей батюшка, — И будет, что терпя благодушно свои скорби, вы пойдете прямым путем в рай... Путь туда и тесен и прискорбен. Смотрите не пропустите, или проще, не проглядите спасения. Переселитесь умом и сердцем в другую жизнь, и не спускайтесь оттуда на землю, в суету здешнего пребывания. Видя врата смерти всегда перед собой, питайте христианскую надежду и ею отгоняйте ужас смерти, радуйтесь, как вступающий в царские палаты...

Потом батюшка заговорил уже громче, так чтобы слышно было всем, находящимся в храме:

— И Господь близ нас, и Богоматерь, и небо со скорыми помощниками, а болезнь, как говорит святитель Феофан, все же не отступает. Случайно ли это? Или они не видят? И видят, и состраждут, и готовы помочь, и все же оставляют нас томиться. Почему? То же бывает между пирогом, жареным в печи, и хозяйкой. Дайте пирогу чувства, мысль и язык... Что бы он сказал хозяйке?! Матушка! Засадила ты меня сюда и жарюсь... Ни одной крупинки у меня не осталось необожженной, все горит, до нестерпимости... Что я тебе сделал? За что такая неприязнь? Что бы ответила хозяйка, если бы понимала его речь?.. Какая ж тут неприязнь? Я, напротив, о тебе только и радею. Потерпи еще немного... и увидишь какой ты у меня выйдешь красавец! Все наглядеться на тебя не наглядятся!.. А какой аромат от тебя пойдет по всему дому?.. Это диво — дивное! Так и вы: положите себя в руки Божии и ждите. Течение жизни сокрыто от нас, и случайности ее бывают так непонятны, что нам ничего не остается, как взывать: Буди воля Твоя, Господи! Но знайте — что от Господа, то всегда одно добро... Передай сестрице своей мое благословение и маслице святое.

Батюшка протянул маленький пузыречек, и Анна Петровна благоговейно приняла, поцеловав его руку. А он, мягко улыбнувшись на последок, уже переключился на кого-то другого, также нуждающегося в его участии.

Было жаль, что так мало удалось поговорить, но Анна Петровна прогнала  эту мысль. Как же мало? И слово сказал, и маслицем святым наделил. Куда же больше? Иные и такого не сподобились. Слава Тебе Боже, что благословил эту мою встречу с батюшкой! — шептала Анна Петровна. Пора было идти к машине. Андрей стоял рядом и вопросительно смотрел на нее. Понятно: дети устали, надо домой. И ей домой, к сестрице, то-то утешится она рассказом...

Серой бездушной массой надвигался город. Промелькнул телецентр, сплошной стеной потянулись блочные девятиэтажки. И спешили мимо люди: просто мимо, или не просто, потому как мимо самого главного, мимо той малозаметной полевой дорожки к старинному Георгиевскому храму, да и не только к нему – к любому православному храму, где службы и молитвы, где открываются самые что ни на есть настоящие райские двери, за которыми благая вечность для всех, кто ее ищет и подвизается за нее...

А вот уже и родная пятиэтажка, окошки на втором этаже, за которыми дорогая сестрица. Как-то там она? Выйдя из машины, Анна Петровна долго благодарила Андрея, а тот смущался и мотал головой...

Таков был этот день —  чудесный, необыкновенно насыщенный духовной радостью и надеждой. Слава Богу за все!

Глава 3. В последний путь

Блаженны мертвые, умирающие

в Господе… они успокоятся

от трудов своих,

и дела их идут вслед за ними

(Откр. 14, 13)

Незаметно пролетел Рождественский пост. Время будто заторопилось и, хотя ночи были такие же  длинные и безсонные, листики с отрывного  календаря шелестели все быстрее и быстрее и исчезали, уносимые в прошлое неведомыми ветрами. Умчалось Рождество, завершились Святки и теперь приспело время думать о Великом посте. Жизнь за окном кипела, и все в ней раз от разу менялось — и наверху и внизу: парламенты, президенты, банки, проценты по вкладам — но, Милосердный Боже, как все это было далеко от их, пусть и неухоженной, но такой умиротворяюще тихой квартиры. У них все также теплилась лампада в Красном углу, все также громко тикал бравый сталинский будильник, и Антонинушка все также не пресекаясь шептала чудесные слова молитвы, только вот делала это как будто тише. Или это лишь казалось Анне Петровне,  вечно обезпокоенной здоровьем дорогой сестрицы? Может быть и так, может быть были это пустые страхи, но душу все равно мучили нехорошие предчувствия, и сердце от того наполнялось тревогой и болело, болело...

Еще в начале поста принесли письмо от батюшки Валентина со словами утешения и отеческой любви. Это было ответное на ее, Анны Петровны, послание, в котором задавала она батюшке некоторые насущные вопросы. Спрашивала, например, как быть с мерой строгости поста: порой ведь сил нет совсем, и врач рекомендует хотя бы от рыбы не отказываться. Она не рассчитывала на такой быстрый ответ и, получив, перечитывала много раз. Немногочисленные душеспасительные строчки запомнила буквально дословно, и все равно время от времени опять брала письмо в руки...

И сегодня вот тоже, присела у стола и читала:

“... Кушайте рыбу, когда немощны. Тут нет греха, когда делается по необходимости, а не по прихоти. А когда станете говеть, тогда воздержитесь, если будете крепки; а если нет, то воздержитесь день другой перед самим причастием; и даже без этого можно, когда совсем немощь одолеет. Это не благословение, это совет. Почему так, объясню: не имеет священник власти благословлять нарушения Устава церковного и нарушение поста, а вот грех разрешить имеет право. Руководствуйтесь здравым духовным размышлением — Господь лишнего с нас не спросит, за то в чем не виновны не осудит...

То, что за сестрицей своей ходите, то Господь и к Себе отнесет, как в Евангелии сказано. И награду положит на будущий век...

Не забывайте за все благодарить Бога; и за нездоровье благодарите.

Мужества же себе к благодушному терпению, в минуты отяжеления страданий, ищите в воспоминании терпения всех святых, и особенно мучеников. Сколько и как они терпели! И вообразить трудно. Да и всем нам многими скорбями подобает внити в Царствие Божие. Туда дорога одна — крест, произвольный или непроизвольный...

А пост тем и хорош, что устраняет заботы души, прекращает угнетающую ум дремоту, обращает все помыслы к самой душе…

Прекрасен труд поста, потому что он облегчает душу от тяжестей грехов и легким делает бремя заповедей Христовых.

Пусть послужат вам в назидание и утешение, — писал в заключение батюшка, — эти святоотеческие духовные блестки. Спаси вас Господи и Сестрицу вашу. Помню и молюсь...”

“И легким делает бремя заповедей Христовых...”, — прошептала Анна Петровна и отложила письмо.

Ближе к вечеру зашла Серафима. Была она вся в заботах и делах. И совсем это было ей не на пользу. Она дергалась и не могла усидеть на месте, обрывала сама себя, махала руками и все кого-то осуждала, все судила да рядила о мирском. О духовном же — ни слова. Что говорить, тяготилась Анна Петровна таким общением, но не решалась делать замечаний, зная взрывной характер Серафимы. Они как всегда сидели в крохотной, заставленной банками, пакетами и невесть еще чем, кухне, ожидая пока заварится чаек. Увы, не было у Анны Петровны сил наводить здесь порядки, да и присмотрелись свои глаза, не замечали этого бедлама. Серафима же с некоторой брезгливостью поглядывала на густо усаженные пятнами стены, покрытую бурым налетом посуду, заскорузлые кастрюли. Она и к запаху доходящего уже чая принюхивалась с некоторой опаской: мол, кто его знает, что намешала туда старуха?  Но аромат как аромат — витал себе в воздухе и щекотал раздутые ноздри Серафимы. А Анна Петровна пыталась меж тем перевести разговор на что-то душеспасительное. Только тщетно: Серафима неизбежно возвращалась к близкому для себя — сиюминутному, мирскому.

— Акафист-то кто читал в соборе? — спросила Анна Петровна, зная что Серафима теперь там убирает по вечерам.

— Акафист-то? Да молодой священник, их теперь Владыка как блины печет. Слушай, я тут деньги вложила осенью в “Скорпион”, это что-то на вроде банка — фонд называется, вложила немного — пенсию одну, ну сначала шли большие проценты, очень много выходило, а теперь — представляешь? — все сгорело. Лопнули эти жулики и деньги наши присвоили. За границу утекли, будь они не ладны. Представляешь? Хотела для внуков приданное — и на тебе... Обокрали ироды!

— Да грех это все, — не сдержалась Анна Петровна, — лихва и процент — грех. В Святом Писании Господь обличил лихоимство. Как же это — не трудилась и деньги получаешь?

— Да ну тебя! — махнула рукой Серафима. — Все у тебя грех. Я же не воровала и не на пьянку копила, а внукам. Им что же — жить не надо?

— Да надо им жить, надо, Серафимушка, — мягко продолжала Анна Петровна, замечая, что лицо Серафимы вдруг покраснело от негодования, — но ведь зарабатывать надо в поте лица своего. Ты не сердись на меня старую, это ведь не я придумала. Сейчас прочитаю тебе, что отцы святые говорят.

Анна Петровна принесла из комнаты старую тетрадочку подарочек от батюшки Валентина, но прежде на минутку подошла к сестрице. Антонинушка сидела на своей кроватке: под упрятанными в валенки ножками — старый деревянный чемоданчик, а губки все двигались, все творили чудесную молитву. Анна Петровна поправила сестрице платочек и молча кивнула в сторону кухни. Антонинушка в ту же сторону перекрестила комнату и покачала головкой...

Да, совсем сестрица ослабела, совсем легонькая, как голубка небесная! Проявлю настойчивость, решила Анна Петровна, буду кормить, как полагается, а то иду у нее на поводу. Не дело!

Серафима уже вовсю хозяйничала. Она старательно обтерла полотенцем две высокие чашки — с игрушечным домиком и веселым корабликом —  и наполнила их чаем. Себе она поставила коричневый домик с треугольной, лихо закрученной на краях крышей, а к Анне Петровне приплыл кораблик с озорным дымком из пузатой трубы. Но прежде она открыла тетрадь и, пока Серафима шумно прихлебывала, начала читать:

— Хотя многие лихвы и процента за грех не почитают, учит святитель Тихон Задонский, однако это есть вымысел сребролюбивых сердец. Они не внимают святому Божиему слову, Лихва вошла у них в обычай, который так ослепляет душевные глаза, что человек греха своего и пагубы своей не видит. Святое Божие слово запрещает лихву брать. “Взаймы давайте, не ожидая ничего”, — глаголет Христос. Значит, лихва есть ложь! От чужих трудов, без своего труда, пользы себе искать есть грех. Лихву приемлющие без всякого своего труда от чужих трудов хотят пользоваться и обогащаться. Значит грешат!

— Ну, правильно говорят святые отцы, — перебила Серафима. — Я что —  против? Но причем тут я, какая же я лихва и процент? Тоже мне! Если в чем согрешу — покаюсь! Бог простит!

— Бог-то простит, — тихо-тихо сказала Анна Петровна, только так вот самонадеянно уповать на милосердие Божие, как говорят святые отцы, есть хула на Духа Святого.

— Ну ладно хватит, — сердито оборвала Серафима, — я к тебе не каяться хожу. Хочу как лучше, поговорить, отвлечь вас, а ты, Анна Петровна, вечно...

Серафима махнула рукой и поднялась.

— Постой, — придержала Анна Петровна и спросила: — Скажи Серафимушка, а на что тебе богатство?

— Да не мне — детям, внукам. Им!

— А им-то зачем? Сумеют ли верно распорядиться? Старцы хотя и  говорят, что богатство само по себе не губит, как и бедность не спасает, но, однако, трудно богатому войти в рай.

— Хочется, чтобы хоть дети в достатке пожили. Да и какие это богатства? Так, слезы куриные.

Злость отпустила Серафиму и, вспомнив о чем-то, она пригорюнилась, присела обратно на стул и продолжила:

— Ты-то знаешь, Анна Петровна, как мы жили после войны. Хлеба не хватало, что говорить об угощениях каких-то? А одевались как? Пусть хоть мои-то внуки модно оденутся, пусть поедят вдосталь, пусть порадуются жизни.

— Порадуются здесь, хорошо, а дальше? — спросила Анна Петровна, — Не боишься, что такая забота твоя им в будущем веке радости не прибавит? О Господе надо радоваться, и тогда все, что окружает тебя, тоже в радость будет. А иначе неизбежно грех ко греху пойдут. Вот Антонинушка, они ведь с Семеном своим ужас как бедно жили, но Господь духовную радость им подавал. Знаешь, после войны сразу, они по взаимному согласию стали жить как брат и сестра. А ведь им тогда и по сорок лет не было. Вот какая ревность! Семена Господь скоро прибрал, и Антонинушка с той поры честной вдовицей жила. Одна и с детьми и с хозяйством управлялась. Вот такая у нее была в жизни радость. Но если в Царствие Небесное открыта ей дорога, а я не сомневаюсь в этом, то Господь возместит все скорби, за все, что ради Бога делалось, с лихвой воздаст.

Серафима притихла и так молча посидела минутку другую, потом прихлопнула по коленкам руками и сказала

— Права ты во всем, Анна Петровна, во всем права. Но нет у нас сил жить по такой твоей правоте. Пойми, как я заставлю детей горести и скорби любить? Они и постятся-то лишь в Пятницу Страстную перед Пасхой. Причаститься дочку еле-еле согнала в последний раз. А внучка вообще не желает идти в храм. Зачем, говорит, пережитки, мол. Прости Господи... — неожиданно Серафима заплакала.

— Молись, Серафимущка, Господь управит, — утешала Анна Петровна, но помнила она, что и у них с Антонинушкой в роду много таких же, которые в затмении веру считают пережитком. Действительно, прости им Господи!

Поздно вечером, когда остались они вдвоем с сестрицей, Антонинушка вдруг обратилась с неожиданной просьбой:

— Будут меня хоронить, если пост будет, пусть стол поминальный постным делают и водки не надо. Это обязательно!

— А что это ты об этом, Антонинушка? — растерялась Анна Петровна, когда это тебя хоронить? Что еще выдумала? — говорила, а сама не верила — ведь и вправду — не сегодня завтра.

— Тебе что же сон какой приснился? — пыталась было доискаться, но сестрица не стала ничего объяснять, а еще раз напомнила:

— Так не забудь, Аннушка, если в пост!

Ночью Анна Петровна все прислушивалась со страхом: а вдруг сегодня? Но, слава Богу, ничего не произошло. Спокойно прошли и последующие несколько дней…

Четырнадцатого марта начался Великий пост. А ночью остановился их старый сталинский будильник. Анну Петровну буквально вытолкнуло из сна острое предчувствие  беды. Что-то случилось! Она встрепенулась и решила, было, что умерла сестрица.

— Антонина! — закричала она в голос, но тут же услышала:

— Здесь я сестрица, здесь.

Что же это такое? Господи, помилуй. И тут она поняла, что не слышит тиканья будильника. Много-много лет она аккуратно его заводила каждый вечер, и накануне тоже, и он не подводил, без устали, как какой-нибудь былинный богатырь, стучал себе и стучал, но вот... все-таки остановился. Не к добру это. К беде... Значит скоро? Действительно скоро? Господи, не забирай ее, — взмолилась она, — как же я одна?

Протянулись первая, вторая и третья недели поста. Сестрица почти что не ела. Она выпивала раз в день теплой водички, а иногда и от этого отказывалась. Кушала лишь в субботу и воскресенье — по одному разу. В Благовещение ее причастил батюшка из Мироносицкого храма. Антонинушка воспрянула и посвежела лицом, но через пару дней уже не смогла подняться с кровати и лежала теперь, вышептывая непресекающуюся молитовку. На это давал ей Господь еще сил.

Анна Петровна уже не плакала, она смирилась и подолгу сидела рядом с сестрицей, словно  желая  напоследок на нее насмотреться. А за окном все дышало весной. Снег совсем сошел, и деревья набухали жизнью. Природа лишь готовилась, а люди уже ожили: детвора играла в футбол, и покрикивали выпивающие за доминошным столом мужички. Такова жизнь: совсем незаметно перетекает она из нынешнего века  в будущий и те, которые остаются не замечают этого, предаваясь привычной суете. Самая великая тайна всех времен — тайна смерти — остается вне этого круга повседневной суеты. Увы!

В субботу, перед цветоносной неделей, Антонинушку соборовали и еще раз причастили. Сделал это все тот же безотказный мироносицкий батюшка, спаси его Господи. Ах, если бы мог приехать батюшка Валентин! Но у него столько страждущих чад, столько неотложных обязанностей и дел, что оторваться от прихода невозможно никак. Даже на епархиальные собрания давным-давно не ездил батюшка, что всегда обрушивало на его голову недовольство церковного начальства.  И отпусков никаких не было — уже много-много лет. Но, слава Богу, думала Анна Петровна, не осталась сестрица без напутствия. Слава Богу!

Так с Божией помощью дожили до Пасхи. Словно в ладошках, бережно  несла Анна Петровна Благую весть о Воскресении и с порога комнаты возвестила сестрице:

— Христос Воскресе!

— Воистину Воскресе! — тихо отозвалась Антонинушка.

Анна Петровна подошла к сестрице и они похристосовались.

— Возьми сестричка дорогая! — протянула Анна Петровна красное пасхальное яичко.

Антонинушка приняла и чуть заметная улыбка тронула ее безцветные, без кровинушки губы:

— Помнишь, Аннушка, сон я видела про яичко?

— Про яичко? Ах да! — не сразу вспомнила Анна Петровна.

Года два назад увидела сестрица такой сон. Кто-то стучит ей будто в окошко. Она открывает раму и видит юношу в светлых одеждах. Тот протягивает ей красное пасхальное яичко и говорит: “Это тебе за среду и пятницу!” Такой был сон. Понятно, что постница Антонинушка была великая, среду и пятницу сызмальства неукоснительно блюла, но почему такой подарок, да еще летом, когда Пасха давно миновала? Так и остался сон неразгаданным...

— Вот и дожили мы с тобой до Воскресения Христова, — по плечику погладила Анна Петровна сестричку, — теперь, с Божией помощью, до Троицы будем жить.

Антонинушка смотрела с радостью, но было в ее глазах и нечто непонятное для Анны Петровны — некое знание о грядущем, о котором сестрица помалкивала. Что-то будет? Что-то подаст Господь?

Во вторник на Светлой седмице кто-то негромко постучал в дверь. Анна Петровна удивляясь, — отчего не звонят? — пошла открывать. На пороге стояла женщина будто бы и знакомая, но столь смутно, что узнать сразу не удалось

— Я из Печор, Галина, помните? В Камно мы видались пару раз.

— Галина? Помню, помню, проходите, — и вправду теперь вспомнила Анна Петровна.

Женщина замялась и спросила:

— Сестрица-то ваша жива?

Отчего-то вдруг похолодело внутри у Анны Петровны, отчего-то зашлось острой болью сердце.

— Жива, — тихо ответила она и с силой прижала руку к груди.

— Слава Богу, — перекрестилась Галина, — а меня батюшка прислал, помните отца Иоаана Максимова?

Анна Петровна молча кивнула, а Галина продолжала:

— Ему сон на Пасху был, пришла певчая Анна, старая подруга вашей сестрицы, покойная как лет тридцать. Пришла и говорит: “Антонину похороните рядом со мной!” Батюшка это и велел вам передать. Только он думал, что умерла уже Антонина...

Анна Петровна прижалась к стене, чувствуя, что в ногах совсем нет сил. Она, конечно же, помнила Анну, умершую примерно в шестьдесят пятом. Вместе с Антониной они пели на клиросе в Камно в бытность там отца Иоанна. Его духовной дочерью собственно и была Антонинушка, и окормлялась у него долгие годы. И вот теперь такое ему видение!

— А сколько уж батюшке лет? — собравшись с силами, спросила она Галину.

— Точно не знаю, но думаю под сто, он ведь слепой теперь совсем.

— Передайте ему, что жива Антонинушка и поблагодарите за заботу, пусть помолится за нас. И вас спаси Господи!

Галина, извинившись, откланялась, а Анна Петровна присела на кухне, чтобы не выказать сестрице своего волнения. Помнила она — как же не помнить? Певчая Анна, сестрицына подружка, похоронена рядом с Георгиевском храмом в Камно. И место пустое рядом действительно есть, хотя и лежит там каменная плита. Староста как-то об этом сказала, пояснив: “Для своих бережем”. Пустая соседняя могила — для тебя Антонинушка Господь ее приберег! Вот теперь и она, значит, стала обладательницей тайного сестрициного знания...

А Антонинушка готовилась. Попросила, чтобы еще раз ее причастили, а потом, в Фомино воскресенье, пожелала, чтобы пришли к ней попрощаться родные. В понедельник у ее постели собрались дочь, внуки, племянники. Антонинушка каждого отдельно перекрестила и сказала уже всем вместе:

— Чаще ходите в храм, исповедывайтесь, причащайтесь, чтобы мне не стыдно было там за вас. Еще водкой меня не поминайте, и скоромным, если будете в пост хоронить.

Ее слушали и молчали. Дочка опустилась на колени и прижалась лицом к матери. Антонинушка несколько раз погладила ее по голове, но больше ничего не говорила. Она слушала, как читает Анна Петровна канон на исход души и молилась своей многомощной непресекающейся молитвой, которая сильна отворить и самые Райские двери.

— О како узрю невидимаго? Како ужасное оно претерплю видение? — читала Анна Петровна, — Како дерзну отверсти очи? Како моего Владыку смею видети, Егоже не престаях от юности огорчевая присно...

Дочь собралась уходить последняя — было уже десять часов, а домой добираться далеко. Она уже выходила в прихожую, когда Антонинушка тихохонько вздохнув последний раз, закрыла глазки.

Сидящая на стульчике рядом Анна Петровна вскрикнула:

— Антонинушка! Сестрица!

Подбежала и дочь, чтобы взглянуть на бездыханное теперь тело матери, на белое-белое ее лицо и, впервые за последние годы, совсем недвижно застывшие губы... И будто бы заметили обе, как на мгновение всколыхнулся воздух, и светлое облачко взметнулось вверх, а там, будто бы что-то приоткрылось, и пахнуло ладаном и еще чем-то необыкновенно приятным, и упоительные звуки неземных голосов на мгновение проникли в эту тихую комнату, а лучики небесного света осторожно скользнули по смертному одру Антонинушки, нежно коснулись ее лица, и оно наполнилось внутренним светом и радостью — но увы, слишком уж неземной, чтобы стать понятной обитателям здешнего мира...

Было двадцать два часа и пять минут, канун праздника радоницы.

* * *

Взыскающии же Господа не лишатся всякого блага! Получилось так, как и уготовано было Антонинушке Самим Господом. Отец Валентин благословил похоронить ее в ту чудом сохраненную пустой могилу. “Ведь у самой церкви, благодать-то какая!” — изумлялись многие. Знать, заслужила сестрица, думала Анна Петровна, не пропали втуне ее молитвы. Слышал ее Господь и уже здесь на Земле грешной показал, что угодила она своему Господу...

А хоронили Антонинушку в среду — можно было и в четверг, но отчего-то заторопились родственники. И получилось то, чего она предчувствовала и опасалась: среда — как раз постный день, но никто не пожелал вспомнить о ее предсмертной просьбе. “Ты что! — махала на Анну Петровну племянница. — Осудят ведь люди. Как же без котлет? Ну и что, что пост?” Вот так: с одной стороны Божие, то, что так почитала Антононушка, а с другой —  человеческое, где не возможно без колбасы и бутылки... “Утихни бабка, — шумела мужская часть родни, — как это не помянуть усопшую по русскому обычаю? Без бутылки не выйдет ничего!” И плакала Анна Петровна, но что же делать: не уходить же с похорон? Да что там ее, даже батюшку Валентина не стали слушать родственники! “Сделаем, как положено — и все тут!”

Гроб стоял в главном Георгиевском храме. Прежде батюшка отслужил обедницу, и потом уже запели: “Со духи праведных скончавшихся, душу рабы Твоей Антонины Спасе упокой...”

Анна Петровна плакала, и батюшка взглянул на нее с некоторой укоризной. Улучив момент, он приблизился и шепнул: “Ты что же это? Сестрица то твоя ко Господу пошла, в вечную радость, а ты чем ее провожаешь? Радоваться надо!” Надо! Но как же трудно себя перебороть! Как обратить эти слезы на радость? Господи, помилуй. Анна Петровна собралась с силами и осушила глаза, но на каждый припев: “Со святыми упокой Христе...” слезы опять так и норовили вырваться наружу.

Анна Петровна смотрела на знакомые иконы, на радостные святые лики и думала, что и Антонинушка будет теперь с ними, будет радоваться и будет молодой и красивой, как все небожители. Теперь ей хорошо, твердила она. А певцы запели уже “вечную память” и батюшка прочитал прощальную молитву. Потом встал на амвоне и тихо начал пастырское утешительное слово:

— Блаженны умирающие о Господе! — говорил он негромко и по обычаю, для концентрации внимания, прикрыв глаза. — Блаженны жившие о Господе. Вчера Церковь отмечала праздник радоницы и возвещала мертвым весть о Воскресение Христове. С этой благой вестью и отправилась в вечную жизнь новопреставленная раба Божия Антонина.  “Многие же будут первые последними, и последние первыми” (Мтф. 19, 30), — говорит Господь и каждый раз делом подтверждает эти слова. Кем была в этой земной жизни покойная Антонина? Самой малой, самой последней в череде человеческих званий и должностей. Остались скрытыми от людей и ее высокие христианские добродетели. Но ин суд человеческий, и ин суд Божий. Господь позаботился указать, что угодила Ему новопочившая раба Божия, Он Сам уготовал и указал для нее место упокоения — на освященной земле рядом с церковной стеной. А для души ее распахнутся райские двери, и это не купить не за какие деньги. Никакая человеческая власть не в силах избавить от ада или открыть двери райского чертога. И пусть тщатся маловерные и по смерти заботиться о суетном и земном. Пусть устраивают пышные поминки и обильные угощения. Для нас христиан понятно, что не этого требуется для достойных проводов покойного. Вот умирает человек, близкий нам... Тяжелая эта картина: слезам и сокрушению нет конца! Это и понятно, потому, что умершего в том виде, в каком он был при жизни, мы уже не увидим и ничего от него не услышим. Но если мы любим своих родственников и близких к нам людей, и заботились о них при жизни, так мы обязаны позаботиться о них и после, когда их временная жизнь прекращается, и когда они переселяются в другой – высший мир. Но о чем обычно заботятся? Заботятся больше о теле, чем о душе: стараются и нередко из всех сил выбиваются, чтобы для покойника гроб был роскошный или хороший; устраивают торжественные похороны, украшают могилы покойников венками, родственникам и знакомым покойного предлагается обильное угощение и т. п. Но о главном, т. е. о душе покойного, не всякий заботится, хотя об этом-то и нужно бы думать... Но что же нужно покойному? Первое — молитва церковная и домашняя. Молитва часто творит чудеса: грешный человек получает облегчение своей участи и из грешника становится праведником. Второе — милостыня. Ничто так не поможет душе по смерти, как розданная о ней милостыня и поминовение ее при святых тайнах. “Потщимся, – говорит св. Иоанн Златоуст, – сколько возможно, помогать усопшим, вместо слез, вместо рыданий, вместо пышных гробниц, нашими о них молитвами, милостынями и приношениями, дабы таким образом им и нам получить обетованные блага”. Большинство из нас, при похоронах родных и родственников, раздает милостыню копейками, а на угощение сытых и богатых родственников и знакомых тратится большое количество денег, и сколько на этих обедах творится иногда неблагоприятного! Прилично ли это христианам, скорбящим о потере своих близких, и есть ли в том отрада для умерших — судите сами...

Потом с пением “Святый Боже...” гроб донесли до могилы и батюшка предал тело Антонинушки земле: “Господня земля, и исполнение ея вселенная, и вси живущии на ней...

Весеннее солнышко незатруднительно  проникало сквозь кроны голых еще деревьев и мягкими лучиками касалось женских платочков и обнаженных мужских голов. Вывороченная наружу вместе с зимней стужей холодная земля впитывала это нежное тепло, и выдыхало притаившуюся зиму чуть заметной испариной, легко поднимающейся вверх и укачивающей невесомыми туманными лапками слова земной человеческой молитвы: “Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный...”, необыкновенно созвучной небесной гармонии и являющейся, возможно, самым точным ее отражением...

* * *

Прошел день и еще один. Анна Петровна молилась, занимая этим все время. Читала Псалтирь, поминая новопреставленную Антонину. Но то и дело по привычке поглядывала на сестрицыну кроватку: как мол там она? Пока еще не пришло осознание, что ее нет. На второй день после похорон Анна Петровна вдруг совершенно явственно услышала голос сестрицы: “Не слушают они нас!” Впечатление было настолько живым, что Анна Петровна оглядела все углы, а потом опять вернулась к молитве, с горечью подумав: Стыдно за нас Антонинушке!

Нет, не было Антонинушки ни в этой комнате, ни даже в этом мире, но все-таки Анна Петровна увидела вскоре сестрицу – во сне. Сидели они с Антонинушкой как прежде в их комнате за столом, рядышком друг с дружкой.  Была сестрица беленькая, чистенькая и совсем не немощная, как в последнее время. А сказала она одну всего фразу: “Теперь я знаю, почему мне дали тогда красное яичко”. Ничего более она не объяснила, но Анна Петровна, как проснулась, сразу разгадала эти слова. Ведь в Пасху умерла Антонинушка! Яичко – это и была благая о том весть — о награде за среду и пятницу! Вот так – воистину, блаженны умирающие о Господе!

На могилке Антонинушки, прямо к кресту, по просьбе Анны Петровны, прикрепили прямоугольный листок жести с начертанными несмывающейся типографской краской строчками эпитафии, предельно незамысловатой и завершающейся словами: “…я дома, ты в гостях, подумай о себе”. Но была в этакой простоте сокрыта вся мудрость духовного строительства, созвучная безсмертным словам премудрого сына Сирахова: “Помни последняя своя и вовек не согрешишь”.   Помни последняя своя!

А над церковной крышей, на стене подкупольного барабана, грозным предупреждением свыше, читались выведенные славянской вязью, красным по белому, слова: “Кому Церковь не мать, тому Бог не отец…”

Эпилог

Пройдут три года, и в один из июльских дней, у северо-восточного угла Георгиевского храма в полутора метрах от алтаря появится свежий могильный холмик, с простым деревянным крестом над ним. И пропоют “вечную память” тому, кого все хотели видеть живым. Но ин суд человеческий и ин суд Божий: по неведомым Божиим судам девятнадцатого июля отойдет в жизнь вечную настоятель храма великомученика Георгия, незаменимый наставник и пастырь, митрофорный протоиерей Валентин Мордасов. Батюшка перейдет в вечность спокойно, без мук и треволнений, явив своей смертью итог жизни подлинного христианина. Накануне он пособоруется, причастится и уже через час после этого отойдет ко Господу, а в храме в это время будут петь “Иже херувимы”. Да, не легко это будет вместить и примириться с этим его духовным чадам, но ведь у Бога все живы. Сколько раз об этом говорил сам батюшка! Он уйдет, чтобы отныне предстоять престолу Божию и молиться за тех, кто остался и по-прежнему так нуждается в его многомощных молитвах…

А еще раньше, за год до смерти батюшки, сюда на Камновский погост, под сень могучих вековых древ, навечно преселится и Анна Петровна. Лишь два-три десятка метров будут отделять ее от горячо любимой сестрицы. Прейдут для нее в прошлое все земные скорби и сам здешний мир, где гостила она без малого восемьдесят семь лет. Перекочует в мусорный бак ее безсменная выручалочка коляска-костылик, да и многие другие ее вещи последуют туда же. На  окошках запестреют новые нарядные занавески, и будет все это значить, что въехала в их бывший с сестрицей дом семейка кого-то из внуков-наследников. Погостить… потому как, рано или поздно, и им придется съезжать; и их, не справившись о желании, призовут домой в вечность.

И, возможно, будут им прощально махать ветками все те же великаны деревья, и шептать, как делают это каждый раз, когда провожают кого-либо в последний путь: “Домой, домой, домой…” Будет звонить заупокойным звоном церковный колокол, распугивая низким ”бом-бом” кладбищенских приживалок-ворон, и выстреливать эхом в самое небо, чтобы, прежде чем затеряется оно среди необъятных голубых просторов, возвестить всей вселенной о еще одном усталом страннике, наконец-то возвращающемся домой.

Декабрь 1999 года, Псков

Content

Игорь Изборцев Не хлебом единым