Притуляк Алексей Анатольевич

Лирика

Слова сгорают.

Слова сгорают. Остается пепел.

Я, этим пеплом голову посыпав,

стою в пыли, как полоумный дервиш,

гляжу в глаза прохожим и зевакам

и слепо верю в праведность молчанья.

И, в страхе умереть без покаянья,

все жду того, кто первым бросит камень

в грехи мои, свершенные во имя

желанной цели - стать тебе любимым.

В пыли утрат - увы, невосполнимых,-

в пыли надежд несбыточных и бренных

рисую сердце прутиком кленовым.

Так трудно быть всегда иным и новым!

Tак просто стать привычным и нелепым...

Душа сгорает. Остается... пепел?

Двое идут по вечности

Двое идут по вечности,

По краешку, след в след,

От игрека - до бесконечности,

До разности "да" и "нет".

Двое идут по времени,

Вдоль частокола дней,

От легкости и - до бремени,

От света - к игре теней.

И, подчиняясь данности,

Привычно гася свет,

Прощают грехи за давностью

Ни в чем не повинных лет.

И, не впадая в крайности,

Обыденно, как обед:

"Ты любишь мои странности.

А я вот твои — нет".

Что ж ты не спишь?

Что ты не спишь,

мой загрустивший город?

Притих,

побледнел

и даже осунулся.

Сиплая вьюга -

это еще не повод

для серой бессонницы...

Ветер,

взобравшись

под крышу звонницы,

трогает

сонные колокола;

и тихая,

блеклая,

потусторонняя мгла

запрягает душу в повозку ночи

и берется за повод...

Что ж ты не спишь,

мой загрустивший город?

Не могу прикурить

Не могу прикурить - не горят отсыревшие спички.

Тонет в лужах перрон, как в разливе вселенских морей.

Моей библией стало расписание твоей электрички,

Ожиданье субботы стало вредной привычкой моей.

Я не знаю, на кой мне сдалась эта мокрая осень,

Я не знаю, зачем я курю этот гнусный "Опал".

Прихожу к пониманию, что ты не приедешь и в восемь.

Прихожу к ощущению, что я, очевидно, пропал.

Орхидеи на рельсах - как выходка сюрреалиста.

Полстакана в ботинке - почти стопроцентный симптом.

Вот, мужчина-за-тридцать вдруг стал мужичонкой-за-триста,

И холеный котяра вдруг стал шелудивым котом.

И не важно уже, что предчувствия не обманули,

Что в вокзальном буфете - один только кислый "Агдам",

Что вокзальная шлюха с глазами отстрелянной пули

Ожидает меня у киоска "Прием телеграмм"...

Не могу прикурить. Не горят отсыревшие спички.

Тонет в лужах судьба, как в разливе вселенских морей.

Мне теперь вспоминать позабытые за год привычки.

Мне теперь отвыкать от вокзальных слепых фонарей...

Лебедь

Мне подрезали крылья. Хотел полететь - да невмочь.

Оперение мое от засохшей крови побурело.

Я затих в камышах. Опускалась дождливая ночь,

А в саду кто-то пел, и печальная лютня звенела.

Ах жестокие руки! Я их о пощаде молил,

Я вытягивал шею и плакал - не слышали плача.

И безжалостный нож от свободы меня отрешил,

Я не знаю, зачем... Может быть, невозможно иначе.

И, сложив пополам зачерненную плотную бязь,

Завязали глаза, чтоб не видел зовущего неба...

Кавалеры шутили, а юные дамы, смеясь,

Мне бросали кусочки духами пропахшего хлеба.

А глумливая чернь потешалась моей слепотой,

И швыряли мальчишки так бьющие больно каменья.

Говорили собратья мои, что теперь я — ручной,

Предназначено мне для фонтана служить украшением.

С неба падали шорохи вольных, расправленных крыл -

Пролетала куда-то моя лебединая стая...

Я рванулся за ней, я о режущей боли забыл...

Но держала вода. Она тоже, наверно, ручная...

Мне подрезали крылья. Хотел полететь - да невмочь.

Оперение мое от засохшей крови побурело.

Я затих в камышах. Опускалась дождливая ночь.

А в саду кто-то пел, и печальная лютня звенела.

Вдруг

В переплетении улиц -

этих нервов огромного города,

дрожащих от напряжения -

мелькнуть

то ли неоновым бликом,

то ли тенью, отброшенной ветром.

Разбиваясь о скалы стен

отражением гула клаксонов, сирен и моторов,

задыхаясь в бензиновой гари, в толпе, в переходах,

пропадая в пасти подземки

и выходя на поверхность

обглоданным,

серым,

безликим;

в рывке,

начинающем новый забег

в никуда

ниоткуда,

в тоске

обреченного на вымирание

ситиозавра,

в безумстве

погони за завтра

или

избегания вчера

вдруг

споткнувшись,

матерясь и хрипя,

упасть посреди улицы

обломком толпы,

не чувствуя ног,

и увидеть

в асфальтовой трещине

тихий

пробивающийся

к небу

вьюнок.

Вечер крадется

Вечер крадется

черно-бурым лисом,

принюхиваясь к тишине,

поскуливая

от предвкушения добычи.

Крадется ко мне -

серому мышу

предместий большого города,

путающему следы

в безнадежной попытке скрыться.

Нервно лизнув водЫ

из туманного озера,

припадает к земле,

а глаза - лукавы и пасмурны.

И как бы я ни старался

спрятать себя - в переулках,

в подземке,

в подъезде

в работе,

во сне, -

он найдет меня,

и мой одинокий писк

станет прощальным гимном

уходящего дня.

Колыбельная

Спи.

Я выключу всех петухов

в радиусе километра.

Спи.

Я разобью все фонари,

чтоб не светили всуе.

Спи.

Я из рогатки собью луну

и пинков надаю ветру.

Спи.

Я морским узлом завяжу

Звонкие дождевые струи...

Спи...

Я буду твоим сном -

цветным,

эротическим,

сладким...

Бесшабашным

котом

мартовским

(Мр-р-р!)

на нежности падким...

Везде, куда смогут добраться

мои очумелые губы,

затлеют

на бархатной коже твоей

терпкие поцелуи...

А руки,

мои загребущие руки,

теряя сознание

от встречи

с тайными тайнами

твоего мироздания,

заблудятся в чаще волос...

И дрожью

и стоном

и звоном

падающих с неба звезд

станет душа,

готовая вспыхнуть...

Эй, любимая,

радость моя,

может быть хватит дрыхнуть?..

Ревность

Рассвет,

белым котом,

забрался к тебе на колени.

Ты ласково гладишь его,

а во мне просыпается ревность.

Я тоже хочу быть котом,

но только -

полуночно-черным;

и так же

лежать у тебя на коленях,

дремотно мурлыча,

и впитывать кожей

твои осторожные пальцы,

блуждающие

в сумраке моих сновидений.

Уверовав в бессмертие души

Уверовав в бессмертие души,

ступить в прохладу старенькой церквушки,

где благостно-смиренные старушки

о чем-то молят Господа в тиши.

И там, в себе, в нехоженой глуши,

дойти до позаброшенной избушки,

где тихий мальчик, позабыв игрушки,

извечных истин угли ворошит.

Крестясь несмело, встать под образами -

глаза в глаза; о времени забыть

и чувствовать, как неразрывна нить

протянутая жизнью между нами.

Не обмануть ни делом, ни словами.

И всех грехов уже не искупить.

Горьки губам разваренная сыть

и кровь Его вприпивку со слезами.

А уходя и оглянувшись вдруг,

"Храни тя Бог!" услышать и в волнении

почувствовать, как ранит раздвоением

колоколов в лазурь летящий звук.

Осмелиться и заступить за круг,

очерченный удушливым сомнением.

Бессмертие души, с благословением,

как боль принять из почернелых рук.

Шепотом

Во сне твоем, где кружат звезды-птицы

над скриплой каруселью мироздания,

улягусь я на покрывале ночи,

под голову нарвав прозрачной ваты

из облаков, стремящихся к рассвету.

Улягусь где-то на краю дороги,

отбросив посох, - пилигрим усталый, -

и буду слушать тихий шорох ветра

в цветах и травах, что в меня врастают.

В цветах и травах, где угаснут звезды,

упавшие с небес листвой осенней,

останусь вечно придорожным камнем.

Навек в тебе, навек в твоих объятьях;

и пусть застынет время мертвой глыбой...

Я снюсь тебе?.. Молю, не просыпайся!

Вечер ре-мажор

Лазурное небо кокетливо смотрится в лужи.

Иду переваривать наскоро съеденный ужин.

Доволен собой, воробьями, девчонками в платьях,

Готовый обнять или сам замурлыкать в объятьях.

Очищен минувшей грозой и наивен, как в детстве,

Я против войны, наводнений и всяческих бедствий.

Я за: полусонный июнь, воробьев и девчонок,

За кошек, сирень, вкусный ужин и счастье с пеленок.

Позволив себе сигарету и легкость походки

(Как следствие рюмки за ужином выпитой водки),

Я просто иду. Я бесцелен, как ветер в пустыне.

Я прост и обычен, вовеки и присно и ныне.

В лазурное небо смотрю и не прячу наива,

А там, в вышине, где все ясно, светло и красиво,

На облаке белом, расплывшись в нетрезвой улыбке,

Мой ангел сидит и тихонько играет на скрипке.

Она была как завершенье...

Она была как завершенье

Пути, прочерченного в ночь.

Как чей-то крик, как преступление,

Как боль, которая невмочь.

Она была как расстояние,

Ужатое в один нейтрон,

Как тяжкий грех без покаяния,

Как замерший в стволе патрон.

Она не ведала сомнений

И не умела сожалеть;

Она бросала в ворох терний

Звезду, желавшую гореть.

Она была судья надежде,

Она была палач мечте,

Сводила многозначность "прежде"

К своей нелепой немоте.

В извечном страхе продолженья,

В боязни нежеланных тем

Она была - одно мгновенье,

Она была почти ничем.

Она была всего лишь точка

В конце прощального письма -

Там, где надломленная строчка,

Не выдержав, сошла с ума.

Ну что ты маешься, душа?

Ну что ты маешься, душа?

Ну что ты мечешься, родная,

И замираешь, чуть дыша,

Сама себя не понимая?

Ты в ожидании трамвая,

Ушедшего давным-давно,

Стоишь у линии, мечтая

О том, чему не суждено...

Как глупо... Впрочем, все равно.

Нам выпали смешные роли:

Мы - два шута в немом кино -

Без слов, без разума, без воли.

Давай по двести выпьем, что ли?

И потолкуем, не спеша,

О том, как неказиста доля,

О том, как осень хороша.

И пусть цена нам - два гроша,

Во всем есть смысл, я точно знаю.

Так что ж ты маешься, душа?

Так что ж ты мечешься, родная?

Пустота

Видишь, как пусто в доме?

Это все ветер...

Не стоило так широко

открывать окна.

Слышишь, как тихо в доме?

Это все вечер...

Не следовало

задвигать шторы

и зажигать свечи.

Чуешь, как холодно в доме?

Это все осень,

рыжей приблудной собакой

свернувшаяся у огня...

Знаешь..?

А впрочем,

какая разница -

ведь все равно ты

больше не любишь меня...

На цыпочках

На цыпочках, медленно-тихо,

Как осторожная мышь,

В душу прокралось Лихо,

И пофигу ему "Кыш!"

Презревши мою конституцию,

Устои мои поправ,

Устроило революцию,

Лишило меня прав

На самоопределение,

На однозначное "нет",

На утро без настроения,

На праздники без конфет.

Понижен порог критичности,

У мозжечка - антракт.

И раздвоение личности -

Почти свершившийся факт...

А в очередь за орхидеями

Такие же зомби как я,

В погоне за сверхидеями

Утратившие себя.

Толкаясь в вонючем автобусе,

Сжимая в зубах цветы,

Прокладываю на глобусе

Маршрут к твоему "Ты?!"

И, следуя на заклание,

Влача за собой грехи,

Твержу я, как заклинание,

Увы не мои стихи.

Я втюхан до неизбежности,

Я выпит тобой до дна,

Я в полумраке нежности

Распался на времена.

Куда-то ушло прошлое,

В руинах плюсквамперфект,

И только причастие пошлое

Еще натворит бед...

Встаю я на путь аггела,

И, видя какой я лох,

В кулак чертыхаются ангелы,

И улыбается Бог.

На цыпочках, медленно-тихо,

Как осторожная мышь,

В душу прокралось Лихо...

А ты не слышишь. Ты спишь.

Ода женской рифме

Женская моя рифма,

Нежная до истомы,

Все твои биоритмы,

Кажется, мне знакомы.

Все твои перепады

Мысли и настроения,

Каждый оттенок взгляда,

Каждая тень движения.

Всюду идя за мною,

Часто — напрополую,

Грела своей душою

Рифму мою мужскую.

В строфы слагались годы.

В "грезы" вплетались "грозы"...

Всё не случались оды -

Чаще писалась проза...

Вот ты пригрелась рядом.

Спит на ресницах вечер.

Прошлое — снегопадом

В поле уносит ветер.

Дай, поцелую, что ли,

Эти глаза родные.

Жизни моей ты доля,

Чувства мои живые.

И не найдя управы

На трепыханья сердца:

- Господи Боже правый,

Чем заслужил я это?

И в перебое ритма,

Тревожа дыханием веки:

- Ты моя женская рифма.

Единственная. Навеки.

Что-то

Вечер играет

на струнах дождя

что-то из прошлого.

Слушаем,

и не слышим,

и не включаем свет,

потому что не хочется,

потому что страшно

увидеть глаза напротив,

в которых

вечер играет

на струнах будущего

что-то надрывное -

что-то очень похожее

на одиночество.

ICQ блюз

Едва доживая до нового вечера,

Привычно сметая с пути препоны,

Они становились частицей вечного,

В единое соединив телефоны...

За недосказанностью многоточия

Скрывая свои наболевшие раны,

Она кокетливо намекала на "прочее",

На кофе в саду, на скамью и тюльпаны.

Он отвечал несерьезными смайлами,

Просил телефон, говорил о встрече,

И правда забыв, что с его данными

Об этом просто не может быть речи.

И, ежедневно встречаясь за столиком,

Здороваясь тихо, не зная друг друга,

Они расходились, неся в себе толику

Соединившего их порочного круга.

Им не дано стать частью трилогии...

Но каждым вечером, когда стихнут стоны,

В соседних палатах одной онкологии

Светятся, светятся их телефоны...

Вот и всё...

Вот и все... Я по первому снегу

Ухожу - не прощаясь, без слов;

Изменив бесконечному бегу,

Избегая неверных шагов.

Там, где сумрачно стынет дорога

В окружении томных берез,

Я увижу, наверное, Бога,

Я, быть может, заплачу без слез.

Вот и все... Три навязчивых слова

Безысходностью долбят в висок.

Кто-то сможет все выначать снова, -

Я, наверное, просто не смог.

Утро пьяное спит под забором,

Колокольный плывет перезвон.

Нынче станут мне ангельским хором

Два десятка озябших ворон.

Вот и все... Закусив коркой хлеба,

Никого ни за что не кляня,

Постучусь в предрассветное небо:

Здравствуй, Господи! Примешь меня?

Главному герою

Она торопилась куда-то,

Разваливала мосты...

И, нервно прикурив от заката,

Ушла навсегда... А ты?..

Ты, правда, не верил,

Что сможешь ее удержать?

Хотя б на пороге, у двери,

На десять минут, на пять?!

Ведь правда, ты мог свалить все

На близкую ночь, на грозу;

Ты мог побежать и догнать ее

Там, внизу,

Зонтом прикрывая гордость,

Стирающую плевок;

Но ты легко отвечал на подлость,

А на любовь - не смог.

И что это, право, за игры,

Ну что за блажь!

Хватать пистолет из сейфа -

Не твой типаж.

И ты не похож на пирата,

Чтоб молча хлебать ром;

Возможно, ты был им когда-то,

Но - не нутром.

И зря ты маялся, глядя пусто,

Ствол уперев в висок.

Да, ты всегда легко нажимал на чувства,

А вот на спуск - не смог.

Глаза в глаза

Глаза в глаза, в полночной тишине,

Когда минуты так неумолимы.

И кажется, что мы опять любимы,

И хочется покаяться весне.

Глаза в глаза... Но страх неодолим,

Как мнение, навязанное свыше.

И кот, орущий на соседней крыше,

Печален, как влюбленный серафим.

Глаза в глаза - до боли, до тоски,

До рвущегося из гортани крика...

Но гордости взрастает повилика

И холодом впивается в виски.

И в дрожи ненакрашенных ресниц,

Там, где слеза рождается щипуче,

Любовь восходит на вершину кручи

И падает перед судьбою ниц.

Друзья уходят

Друзья уходят. Вместо них

Приходят странные чужие:

Глаза их - комнаты пустые,

Слова - нелепый треск шутих.

Друзья уходят. Вместо них

Приходят сны - тревожить память.

А февраля седая замуть

Еще один стирает штрих.

Друзья уходят. Вместо них,

В душе пустоты заполняя, -

Тоска, холодная и злая,

Соображает на троих.

Друзья уходят. Вместо них -

Ненужных слов пустые звуки...

И грусти пасмурные руки

Узлом завязывают стих.

Женщине

Пьянеть, сходить с ума от взгляда с поволокой

И запаха волос, пролившихся на грудь.

И руку целовать, чтоб не была жестокой,

Когда твои персты указывают путь.

Ошейником раба гордиться как короной

И песни распевать, идя дорогой в ад.

В огне твоих страстей, в их лаве раскаленной,

Свой разум утопить, безумствуя стократ.

Твою любовь испить - божественный напиток,

В котором сладкий яд искрится янтарем;

И в пытках умирать и жаждать новых пыток.

И, жизнь свою забыв, годами, день за днем

Читать твоей души непостижимый свиток;

Ведь мир - всего лишь быль, записанная в нем.

Инфанта грез, принцесса мотыльков

Моей доче

Инфанта грез, принцесса мотыльков

Вдыхает сны на лепестках камелий.

Струятся в ночь истомчивые трели

Бессонницей томимых соловьев.

По нотам одурманенных цветов

Весна ноктюрн играет на свирели.

Вдыхает сны на лепестках камелий

Инфанта грез, принцесса мотыльков.

Ей дела нет до судеб и миров,

Ей звезды колыбельную пропели.

Свободная, под покрывалом снов,

Она спокойно спит в своей постели -

Инфанта грез, принцесса мотыльков.

Лед

А страсть бывает иная -

как лед,

что долго и жгуче

плавится в сердце

и падает в душу, -

как в вИски, -

бросая

душу

в озноб.

Люди не летают

Он любил повторять,

что люди не летают

и в доказательство

сталкивал тебя с высоты.

И ты ему верила, верила,

раз за разом падая в грязь.

Но однажды

падать тебе надоело

и ты,

облегченно смеясь,

взмахнула крыльями

и улетела.

Мне июнь подарил хризантему

Мне июнь подарил хризантему

Из букета полночного неба.

С ним, наверное, что-то случилось -

Он давно так внимателен не был.

Мне июнь подарил хризантему.

Я назвал ее нежно так — Эльза

И поставил в китайскую вазу,

А июнь был доволен донельзя.

Мне июнь подарил хризантему -

Поделился со мной звездопадом

В час, когда наклоняется полночь

Над притихшим задумчиво садом.

Пусть сгущаются краски ненастья -

Улыбаюсь я хмурому небу,

Потому что сегодня на счастье

Мне июнь подарил хризантему.

Небо нынче пьяное немного

Небо нынче пьяное немного -

От дождя, пролившегося где-то.

Улыбаясь сине и довольно,

Хлопает глазами цвета лета.

Небо нынче пьяное немного.

Подзывает облако из дали,

Чтобы ветра ветреные пальцы

Белый бок лохматый почесали.

Небо нынче пьяное немного.

Смотрит, как, мурлыча хрипловато,

Солнце - рыжий маленький котенок -

Дремлет на коленях у заката.

Неприкаянность

Неприкаянность - это истина

в самой главной моей инстанции.

Катит поезд, мелькают станции;

нынче Вена, а завтра — Приштина.

Нынче лето, а завтра — листьями

осень шпалы укроет желтыми.

Бесконечными поворотами

канителит меня жисть моя.

Ох ты гой еси одиночество!

Развокзальное-разбуфетное,

ты безродное да бездетное,

неизбывное по пророчеству.

Проводник, бодуном взлохмаченный,

будет долго в билет хмуриться;

будет чахнуть в мешке курица,

будет брякать стакан неначатый.

Что ты в паспорт глядишь пасмурно,

Что листаешь его неистово?

Мой билет - это ж вид на жительство

в государстве купейно-тамбурном.

Ты пойми, старина, главное:

все давно уж переосмыслено.

Неприкаянность - это истина,

А все прочее - от лукавого.

Рецепт приготовления одиночества

На крыльях одиночества

не улететь далеко,

но все же

в нем тоже есть польза -

ведь если

его ощипать

и содрать с него кожу,

потом посолить

и, перцем посыпав по вкусу,

пятнадцать минут потушить

на слабом огне ожидания чуда

в мадере надежды,

то можно в конце

получить полноценное блюдо.

Но прежде,

чем приступить к поеданию,

непременно следует

плюнуть на все

и

загадать желание.

Ты, наверно, права...

Ты, наверно, права - мы и вправду с тобой потерялись;

ты конечно права - что-то важное мы упустили.

И бессильны слова, а без слов мы давно разучились

говорить по душам... по сердцам... да и просто по сути,

полагаясь на звуки и жесты, на слух и желанья.

Разойдемся по разным углам, уступая молчанью.

Ты поплачешь в подушку. Я выкурю две сигареты.

А потом, за столом, завершая формальности действа,

согласимся на том, что вели мы себя некрасиво.

Мы дошли до развилки, до края... Да что перспективы...

В перспективе - окно, заметеленное до карниза,

и постылая ночь, для которой любви не осталось.

И ведь правда, ведь верно: такая ничтожная малость -

улыбнуться тихонько, без грима, одними глазами...

Но в глазах - пустота обессиленно машет крылами.

Улететь

Отразившись во взгляде

мартовского кота,

тенью скользнув

по опрокинутому в лужу небу,

пройти, балансируя,

по краю рассвета

и раствориться

во вчерашней наивной мечте.

И там, в ее высоте,

скинув пальто

ненужное больше,

расправить крылья

и улететь

от автобусов,

грязи,

попсы,

сигарет

и рекламных щитов

серого города,

в иное пространство,

где под ногами - небо и радуга,

где мартовские коты

ходят по звездам,

поставив хвосты трубой

и грозово мурлыча,

где вся вселенная -

это рыжая бабочка,

севшая на ладонь.

Уснувшей на моей груди

Ты растешь из души моей, тихо и странно -

Белой лилией в сумраке ночи усталой;

Ты струишься в артериях нежностью алой,

Заживляя тобой нанесенные раны.

В пиале твоих губ, что солены и пряны, -

Недопитая страсть остывающей лавой;

И касание рук, полуночной облавой,

Вновь тревожит желаний моих караваны...

Осыпаясь как краска с поблекшей картины,

Отгоревшие звезды провалятся в лето,

Что мне сердце разбило на две половины.

Завтра осень заглянет сквозь шторы, и где-то,

Там, где время обрушено было в руины,

Нам сыграет звенящая скрипка рассвета.

Этюд акварелью

Дремлет по чашкам забытый кофе, зачах бутерброд на тарелке,

чайки кружат и кричат над укрытой туманом лагуной,

ветер осенний тихонько играет на нервах рассвета,

и нас еще — двое...

Кофе допит, вонюче дымит непогасший окурок,

чайки притихли, дождь моросит, норовя заскочить на веранду,

ветер нетрезво шагает по лужам в обнимку с полуднем,

и кажется, я — один...

Съем-ка я бутерброд - не пропадать же добру...

Я — скелет

Я — скелет

в шкафу вчерашнего дня -

сижу в углу,

под твоими платьями -

в белом кашне на шее,

в зеленом чепце на черепе.

Ты прячешь меня

от посторонних глаз

и от собственных мыслей,

но вряд ли тебе удастся

когда-нибудь

забыть обо мне навсегда.

Ты используешь меня как манекен.

Твоя сестренка

играет со мной в дочки-матери.

Моль

уютно устроилась

у меня под ребром.

Все хорошо,

мило так, по-семейному,

но это пока -

пока однажды кому-то из нас

не надоест

весь этот фарс...

И я почему-то думаю,

что этим "кто-то"

окажется моль.

Адажио пиано

"Начинается плач гитары..."

Ф.Г. Лорка

Ты сыграешь адажио пиано

В полумраке, окутавшем дом;

И на сердце, заплакавшем пьяно,

Грусть уляжется черным котом.

В переулках прошедшего года,

В запустелом холодном вчера

Не найдя заметенного брода,-

Я останусь в зиме до утра.

То взлетая в белесое небо,

То срываясь в крутое пике,

Будет рваться душа - на потребу

Пробежавшей по струнам руке...

Пальцы сникнут, стомленные бегом,

И последняя, долгая "ля",

Оборвавшись, просыпется снегом

Уходящего прочь февраля.

Афродита

В те минуты, когда предрассветная мгла над землею разлита

И, как девичьи щеки, зарей розовеет восток,

Из морской белопенной волны родилась Афродита

И в святой наготе, улыбаясь, взошла на песок.

И склонили колени пред нею все боги и песни слагали,

Охмелев от предчувствия новых, неведомых, чувств.

С неба падали звезды, цветы головами качали,

Загорались над миром столетья великих безумств...

И с тех пор она царствует в нашем, метущемся бешено, мире.

Мы живем для нее, за нее принимаем мы смерть;

И из битв выходя, к звонкострунной склоняемся лире,

Чтобы древнюю песню ей снова и снова пропеть.

И, усталые боги, мы склоняем пред нею колени

И слагаем ей оды и жаждем творенья безумств.

С неба падают звезды, вздыхают вечерние тени,

Мы хмелеем предчувствием новых, неведомых, чувств.

И в минуты, когда предрассветная мгла над землею разлита

И, как девичьи щеки, зарей розовеет восток,

Из морской белопенной волны восстает Афродита

И в святой наготе, улыбаясь, идет на песок...

Баллада о №1035

Глядя уже отчаянно

На этот дождливый май,

Мечется неприкаянно

Путник из ада в рай.

Не веря еще, что помер он,

Все повторяет "Б***ь!"

И гладит ярлык с номером

Тысяча тридцать пять.

А в ад прибыла комиссия,

На райских вратах - замок.

А у него ремиссия,

А он уже весь промок.

В божеской канцелярии

Что-то пошло не так.

А у него ни динария

Денег - один пятак.

И, просидев до полночи,

Слушая как орет

"Дайте же жрать, сволочи!"

Несчастный его живот,

Плюнув на все горестно

И помянув мать,

Он совершенно бессовестно

Решится не помирать.....

Стынут дефибрилляторы,

Скальпели по местам,

Дрыхнут реаниматоры,

Приняв по двести грамм.

Где-то хирург ветреный

Сныкался с медсестрой,

Бомж из седьмой экстренной

Пьет в туалете "Трой".

Тянется коридорами

Клизмообразная тишь...

Только грызет за шторами

Чьи-то бахилы мышь...

Нарушив ненужным гонором

Всю эту благодать,

Дернется труп под номером

Тысяча тридцать пять.

Замрет, с наслажденьем слушая

Как вьется над ним комар...

А по стене тушею -

Обкуренный санитар

Осядет, бледнея иссяня

И стекленея зрачком...

А в ад прибыла комиссия.

А рай нынче под замком.

В тишину роняют звуки

В тишину роняют звуки

С полусонного смычка

Непроснувшиеся руки

Площадного скрипача.

Ну и что, что этой ночи

Дела нет ни до кого.

Он играет, между прочим,

Звуки сердца своего.

Он играет для аллеи,

Для луны и фонаря;

И в душе его, алея,

Просыпается заря...

И когда седое утро

Постучит к нему в окно,

Он уйдет в него, как будто,

Камнем падая на дно.

Весна — мажором

Весна — мажором

По жилам-венам;

Вороньим хором

Под пенным небом.

Я, в пику стужам

Сойдя с распятья,

Бегу по лужам,

в ее объятья.

Ревя оленем,

Ворон пугая, -

Хлоп! на колени:

- Здравствуй, родная!

Весна на Олимпе

В воздухе пахнет весной,

оливками, морем и сыром...

Олимп захламлен

пустой стеклотарой,

окурками,

стаканчиками от мороженого,

собачьими экскрементами,

и прочим дерьмом.

В мартовском солнце

бродят туристы и щелкают фото,

и говорят не на койне,

и думают, что Геракл -

это тот, который убил Ахиллеса

и захватил Трою.

Сизиф позирует с камнем

за "Camel", или за банку пива.

Прометей давно приручил орла

и теперь выступает с ним в цирке.

Ясон торгует руном,

Одиссей катает туристов на лодке

и травит байки.

Боги собрались в беседке

на том берегу Леты,

пьют кока-колу и виски,

поют под гитару,

прикуривают от молний Зевеса

и матерятся.

В воздухе пахнет весной,

мифами, солнцем и вечностью...

Выше, голуби!

Выше, голуби, выше, выше!

Сизым облаком - к облакам.

Пусть избитые ветром крыши

Улыбаются снизу нам.

Выше, голуби, выше, выше!

Так, чтоб враз захватило дух;

Чтобы гула с земли не слыша,

Стал ненужным привычный слух.

Между небом и листопадом,

Между солнцем и блеском луж,

Пронесемся мы вместе, рядом,-

Утешением усталых душ.

Между небом и листопадом,

По касательной к тишине,

Над уснувшим осенним садом,

Отраженным в моем окне.

Окунуться в разгул полета,

Таять бликом в стекле небес,

Там, где сумерек терракота

Накрывает притихший лес.

Окунуться в разгул полета,

Вздрогнуть молнией в облаках.

Предзакатная позолота

Вспыхнет пламенем на крылах.

Город. Любовь. Скука.

Город. Любовь. Скука.

День. Переулок. Дом.

Слово. Глаза. Мука.

Нынче. Вчера. Потом.

Вздох. Полумрак. Вечер.

Угол. Торшер. Постель.

Окна. Стена. Ветер.

Ночь. Мандарины. Ель.

Снова. Опять. Снова.

Ночь. Сигареты. Ложь.

Стрелки на полвторого.

Снег. Тишина. Дрожь.

Город. Любовь. Скука.

Эхо. Луна. Бред.

Выстрел. И нет звука...

Выход. Туннель. Свет.

Десять тысяч

Когда впереди

еще десять тысяч завтра,

порой так страшно бывает

показаться смешным.

Когда позади

уже десять тысяч вчера,

так страшно бывает порой

показаться серьезным.

Еще одна любовь

Не полусветом, - полутенью

Скользнув по краешку рассвета

И растворившись как виденье

В чередовании личин,

Она ушла мгновеньем лета

Невидима как вдохновенье,

Непонята и недопета,

Без объяснения причин.

Не полуфразой, - полусловом

Застыв в молчаньи многоточья,

На вдохе, тягостном как вечность,

Как обещанье не забыть,

Она явилась чем-то новым -

Секундой между днем и ночью,

Благословляя быстротечность

Того, что не могло не быть.

И все бы тут, да только сердце,

Не принимая предрешенность

И отрицая расстоянье,

Стучало быстро и не в такт.

И, придавая завершенность

Стихам слепого иноверца,

Она вписала в слов бездонность:

"Все было, было, но - не так..."

Как танец на углях...

Как танец на углях, под рокот барабана

Я исполнял любовь; а зрителем была

Унылая тоска - сообщница обмана,

Что огонек свечи в душе моей зажгла

Конвульсией греха улыбка пролегла

В пурпуре губ твоих, открытых словно рана.

Ты прятала лицо за лепестки тимьяна;

И падала с ресниц раскаяния зола.

И на груди твоей я рисовал виньетки

Касанием языка. И поцелуев снег

Растаял на лице неопытной кокетки.

Ты плакала в комок искусанной салфетки;

Я чувства торопил, но их ленивый бег

Уже не мог помочь обманутой гризетке.

Когда она вдруг уйдет

Когда она вдруг уйдет,

с нею вместе

уйдут телевизор, диван,

библиотека,

вода из-под крана и сам кран,

электричество, крыша

и сигаретный дым.

И даже каштан,

который растет под окном,

тоже двинется следом.

А ветер

соберет

все мои рифмы

в фартук из облаков

и унесет за нею.

Я буду сидеть за обедом

один,

совсем одинокий,

и пасмурно-холодно дуться

на моего кота,

который - предатель! - сбежал,

но обещал вернуться.

А потом

я тоже уйду,

оборвав провода

и оставив обеденный стол,

на котором

сваренная ею бурда

давно безнадежно остыла.

Уйду, в никуда,

не оглядываясь,

зная,

что за мной — никого.

Ведь даже тень моя

мне изменила.

Когда я однажды состарюсь

Когда я однажды состарюсь

и снова вернусь

в мое босоногое детство,

Господи!

пусть там будут

поляна в росе,

беседка под тихим дождем,

река за туманом,

ручка

и много бумаги.

Но никогда, -

Господи, слышишь?! -

пусть никогда, -

умоляю! -

никогда

там не будет часов!

Маргинальный романс

Ты была тихой, пугливою ланью,

Учителка пения в двенадцатой школе,

Наивная в жажде сердечной неволи,

Такая простая в своем полудетском желанье.

Мы говорили с тобой о прекрасном.

Ты вдохновлялась, а я напивался.

Где-то на Моцарте я обрыгался.

Где-то на Блоке ты отдалась мне страстно.

Глупая дамочка - носик в веснушках,

Ну неужель нам с тобой по дороге?!

Ты говорила мне утром о Боге,

Я глыкал рассол, подыхая на жарких подушках.

Потом провожал я тебя до трамвая -

Шаткой походкой, воняя отрыжкой,

Мучаясь жаждой, в ознобе сгорая,

Неся свою душу как градусник где-то подмышкой.

Твой поцелуй из дешевой помады...

Профиль в окне... Дробный топот вагона...

Да, я позвоню тебе в среду, из ада,

Если только найду в голове номерок твоего телефона...

Метаморфозы

Твоя любовь была так внезапна

и так горяча -

как старая добрая шутка:

свежеиспеченной картошки

за шиворот

и раздавить.

И пока ты с милой улыбкой

наблюдала

мои дергания и прыжки

под аккомпанемент трехэтажного мата,

я, кажется, перестал

учиться тебя понимать.

Я выбросил все шпаргалки -

все равно ведь не сдал бы экзамен.

Я сжег все учебники

("Женская логика",

"Женская психология",

"Женское счастье").

Я стал изучать астрономию

и язык птиц;

учился читать по лицам,

не видя лиц;

учился смотреть в окна

и рано гасить свет;

учился не видеть разницы

между да и нет.

Я стал человеком

способным смотреть на солнце

без темных очков;

я стал человеком,

который не может смотреть на женщин,

без темных очков;

я стал человеком,

далеким от всего,

что не касается технологии выживания

в экстремальных условиях.

Я стал человеком,

который звучит гордо

и пьет гляссе;

Я стал человеком -

вещью в себе,

таким как все.

На мосту остановка запрещена

Наши трамваи встретились на мосту...

Твой рассеянный взгляд

стал острым, проснувшимся и веселым,

когда заметил меня...

Я вскочил,

лихорадочно соображая,

можно ли выпрыгнуть на ходу...

Но смысл?..

Твой трамвай направлялся к вокзалу,

мой - в никуда...

А согласно правилам,

на мосту остановка запрещена.

Наши взгляды,

соединившись,

растягивались как шпагат,

тормозили вагоны...

Но

электричество победило -

шпагат лопнул,

и ты снова исчезла

в набившем оскомину

"навсегда"...

Не догоню

Ты так хороша под маской заката,

милая!

Ты как-будто горишь в этом огне,

ты стала совсем рыжая.

Солнце мое! на фоне солнца,

на фоне неба

ты то ли танцуешь, а то ли летишь

ветром.

Я за тобой

припущу

по углям сгоревшего прошлого,

спотыкаясь о дни,

обжигая пятки о ночи.

Вот бы догнать!..

Но сердце мое

быстрее стучать не хочет,

и душа,

опускаясь куда-то в живот,

оказывается просто одышкой.

Не догоню...

Вот скинуть бы лет надцать!

Сбросить бы груз дней,

прожитых без тебя,

и бежать,

бежать,

без оглядки на прошлое,

за тобой,

улетающей

в закатное рыжее небо

ангелом

на метле моего одиночества.

Не так

Ты смотришь сегодня не так,

я это вижу.

В глазах твоих прячется вечер

и что-то еще -

незнакомое и тревожное,

пасмурно-осторожное.

Ты говоришь сегодня не так,

я это слышу.

В твоих словах прячется горечь

и что-то еще -

холодное, нетерпеливое,

отсутствующе-фальшивое.

Сидим за столом,

полночь тревожа светом.

Бьется в окно мотылек,

как сердце о тишину.

И холодом где-то в затылке

рождается ощущение,

что мне не выплыть из прошлого,

что в нем я и утону.

Никогда я твоим не буду

Никогда я твоим не буду,

Никогда я твоим не стану.

Я устал приходить ниоткуда,

Скоро я уходить устану.

Ах ты рыжее, рыжее чудо,

Не зови ты меня в туманы.

Никогда я твоим не буду,

Никогда я твоим не стану.

Ты меня не люби, не надо.

Мне давно и навек отлюбилось.

Майской ночью, под шорохи сада

Сердце с неба звездою скатилось.

Ты забудь обо мне, вечно пьяном.

Я-то знаю, моя золотая:

Из руки недопитым стаканом

Скоро выпадет жизнь хмельная.

Останься!

Останься!

Хотя бы в моей голове,

хотя б ненадолго -

до первого сотрясения мозга,

до пули в висок.

Останься!

Я буду с тобой новым.

Мои мысли

будут покорно

ложиться у твоих ног.

Останься!

Я больше не буду

говорить избитых комплиментов,

я выветрю из души

унылой привычки смог.

Останься!

Я обязательно

починю все розетки

и сделаю даже то,

чего никогда не мог.

Останься!

Ведь только с тобой

я могу быть так долго,

так бесконечно,

так яростно

одинок.

По-весеннему хмельное

Февраль прикинулся Весной.

Повисло солнце над горой

И нежит, нежит как в маю...

Бреду куда-то и пою,

Дышу.

Дышу нестройно и легко,

Пою свободно, глубоко...

Иль нет, совсем наоборот -

Пою, дышу... Солнцеворот

Звенит.

Немного пьян, слегка влюблен.

Зеркально светел небосклон.

В нем вверх ногами отражен,

Гряду куда-то - опеснен

И чист.

Полчаса до

Мы в летней кафешке сидели

За кофе, вполне растворимым.

Ты что-то болтала, привычно

Меня называя любимым.

Я думал о Мраморном море,

Куда так хотел, не с тобою.

Твой взгляд был рассеян и дымчат,

Как солнце минувшей весною.

Был полдень струист и прозрачен.

Жизнь двигалась дальше и мимо.

Наш луч превращался в отрезок,

И бурный роман - в пантомиму.

Ты молча и нервно курила.

Лохматился пепел мгновений.

И август, кивнув на последок,

Садился в трамвай до "Осенней".

Постапокалиптическое

Сдох холодильник,

сотовый мой оглох,

в ручке высохла паста,

компьютер

забыл все пароли и явки,

машину угнали...

телевизор сгорел,

я где-то посеял часы...

Что-то ж еще...

Ах да!

как выясняется,

ты тоже сегодня ушла...

Оказалось,

что счастье -

это немного не то,

что мы представляли.

Оказалось,

что горе -

это немного не то,

чего мы боялись.

Самое время

начать эту жизнь сначала,

а лучше - с конца.

Иль вообще купить себе новую.

Или...

К черту!

Стою под дождем

на соборной площади

и кормлю голубей булкой.

Постновогоднее

Вчера мне приснилось, что я без тебя не могу.

Сегодня я понял, что ты мне совсем не нужна.

Ведь ты - это то, чего не пожелаешь врагу.

Ведь счастье какое, что ты, вот такая, - одна!

В духАх твоих едких с утра задохнулся январь.

Удавом сползают колготки по вешалке вниз.

В душе разливается серая душная хмарь.

Убить бы тебя за вчерашний дурацкий каприз.

С дивана мне скалится твой надувной крокодил.

Вы чем-то похожи. Вы оба достали меня.

"Что лыбишься, Крок?.. Я ее никогда не любил!

Я просто каштаны таскал для нее из огня."

За окнами - дрянь из пурги, тишины и тоски.

Сбежав на работу, ты сделала правильный ход.

А мне вот остались посуда, бардак и носки,

И нафиг не нужный пришедший вчера Новый год.

Тебя унесла в расстояния График-река,

Тебя суета утащила от сонных гардин.

А мы с крокодилом танцуем, как два дурака -

Качаемся в танго, жуя на ходу апельсин.

И все б ничего, да не ладится что-то в душе.

Наверное все же я что-то вчера не учел.

Ты дура, конечно, но если отбросить клише, -

Ты классная дура; с тобой я б в разведку — пошел...

Я выпью еще. Я часок подремлю у окна.

Потом дозвонюсь через вечность, хандру и пургу...

"Вчера мне приснилось, что ты мне совсем не нужна...

Сегодня я понял, что я без тебя не могу."

Птица

Ты - корабль, стоящий в гавани

моего одиночества,

ты - луна, на которую можно повыть,

ты — цепи,

окно,

пророчество,

которому, верь не верь,

однажды придется сбыться,

и тогда

в лабиринте,

быть может, последних потерь,

в дальнем его тупике,

белым пятном

отразится в зрачке

дверь,

за которой, во тьме,

в клетке из прожитых лет

сидит и поет моя белокрылая птица...

И будет хотя бы надежда,

что это не снится...

Рождение души

Когда мое сердце рождалось из пепла сгоревших галактик

И рыкали львы, проходя по просторам вселенских миров,

И старый орел прилетал, чтобы печень клевать Прометея, -

Я помню: на небе плескалась заря, жарко кровью алея;

Я помню: так призрачно тлел аромат первобытных цветов...

И был я один. На меня проливалась тоска Водолея.

Корил я богов, их молил я ненужную жизнь оборвать.

Но глух был Зевес или слеп и вотще пропадали моления,

Вотще я стремил к небесам укоризны, мольбы, песнопения -

Не слушали боги меня, на уста налагали печать...

И помню: был вечер; вне жизни и смерти летели мгновенья,

Сполохи метались по небу, и молния тучи рвала.

Хоралом звучала гроза и вихрились ветра, завывая;

Взбешенное море ревело, на берег валы посылая;

Ложилась на землю ночИ бесноватая мгла.

И помню: восстала из пены морской Афродита нагая.

Вдруг замерло все. И прекрасная дева взошла на песок.

И с неба посыпались звезды, на сердце моем догорая,

И, женщине первой несмелые гимны впервые слагая,

Я пал на колени, губами касаясь божественных ног...

Я помню: сверкали сполохи, за краем земли угасая;

Я в синие очи смотрел, назнакомым волненьем дыша.

Так тихо плескалась на небе заря, жарко кровью алея,

Так тихо качались цветы, ароматами новыми тлея;

И нежною болью в груди у меня нарождалась душа.

Сегодня утром я проснулся, а тебя - нет

Сегодня утром я проснулся, а тебя -

нет.

Ты просто взяла и ушла,

оставив мне только

вмятину в обивке софы,

запах духов

и кастрюлю котлет.

Осень ходит по дому,

скрипя половицами,

и заглядывает в шкафы,

и садится в кресло-качалку,

в которое садилась ты,

прося почитать стихи...

Софа скоро сбросит с себя твой силуэт.

Ветер выгонит из дому запах духов.

Котлеты я съем.

Мне на память останется только память -

одинокая тусклая память -

и мой зарифмованный бред...

Сегодня утром я проснулся, а тебя -

нет.

Спи, ангел мой

Спи, ангел мой, почи в лазури сновидений.

Забудь свои года и не считай мгновений,

Что падают во тьму слезами палача.

Как поминальная горит в углу свеча...

Спи... Нет ни дней, ни лет, ни правды, ни сомнений.

Остались лишь: любовь - царица преступлений;

Мечта, подаренная с царского плеча;

Надежда - глупая ужимка циркача;

И память как оскал нелепых наваждений.

Горит в огне душа, безумно хохоча;

И падает звезда в колючий шорох терний...

Угаснет жизнь в глазах несозданных творений,

И мраморная пыль, как нежная парча,

Покроет лики их... Навеки... Спи, мой гений,

Спи, ангел мой, почи в лазури сновидений.

Сплин на двоих

Накуралесила, ети,

Навздыбила шальная вьюга...

И мы опять зовем друг друга,

Друг друга растеряв в пути.

Не разорвать порочность круга,

Не выйти за предел мечты.

Я к северу иду, а ты -

А ты опять в плену у юга.

Дойдя до края, до черты,

Мы, в узел связанные туго, -

Над пропастью. Как два недуга.

Как две усталых маеты.

Мы убегали от испуга

Пред ясной сутью простоты,

И в шуме вечной суеты

Сыграв, затихла наша фуга.

И что теперь?.. Из немоты,

Звучащей колко и упруго,

Задумчивая безнадюга

Нам строит стены пустоты...

Из заколдованного круга

Не выбраться, как ни крути...

Накуролесила, ети,

Навздыбила шальная вьюга.

Твоя душа

Твоя душа - как старый чемодан с металлическими уголками,

в котором хранятся все ненужные вещи, которые жалко выбросить.

В нем валяются старые письма от какого-то из твоих бой-френдов,

сломанные часы, подаренные на совершеннолетие отцом,

твой школьный дневник, сохраненный на память матерью,

сборник стихов Хайяма, пустая пачка от редких сигарет,

учебник латыни, гусиное перо, чехлы для коньков

и прочий ненужный хлам, наваленный туда вперемешку

и мешающий дышать мне -

мне, лежащему на самом дне.

Черт меня дернул

Черт меня дернул быть с тобой нежным, сыпать искрами и не гасить.

Сам не знаю, как подфартило - нарушить ТБ и не сгореть.

Кажется, ты дошла до кондиции и скоро не сможешь без меня жить.

Кажется, ты вот-вот взмахнешь крыльями, сядешь на шкаф и начнешь петь.

Как хорошо, что у меня есть сердце способное вечно тебя любить!

И как все же здорово, что у меня есть нервы, достаточно крепкие, чтобы тебя терпеть!

Я был раздавлен на стенке

Я был раздавлен на стенке в спальне хрущевки

девушкой Катей во время генеральной уборки.

Мальчик Игнат зеленкой пририсовал мне крылья,

пока отбывал наказание в углу за испорченную кофемолку.

Папа Игната - художник - увидел во мне картину

с претензией на гениальность и постмодернизм.

Тогда я был вырезан ножницами вместе с куском обоев

(бежевых, с флером, немецкой компании "Rasch")

и куплен с аукциона за баснословную сумму

в четырнадцать тысяч американских рублей

каким-то чудаковатым японцем, обожающим хокку и танка

и созерцательно пьющим на ужин разбавленную теплую водку под названием сакэ.

Японцы, они вообще очень странные люди -

часами могут сидеть и смотреть на свой пуп,

представляя, что проникают в просторы вселенной,

особенно после разбавленной теплой водки,

которую, кстати, они тоже сперва созерцают,

как-будто от созерцания водка способна стать крепче.

И этот забавный японец по имени Сёдзу

вставил меня в деревянную желтую рамку,

повесил на стену и, приняв сначала на грудь, а потом - позу Будды,

долго и нудно меня созерцал затуманенным взглядом,

чмокал губами, сопел и что-то шептал по-нерусски,

напрочь забыв про каллиграфию, бусидо, и рэндзю...

Так и живу я с тех пор посреди оригами,

хокку, бонсаи, кимоно, икебана, татами,

гейш, камикадзе, хентай, годзилл и просто японцев

- самый обычный российский (когда-то — советский)

раздавленный девушкой Катей во время уборки

и мужем ее превращенный в шедевр постмодернизма

клоп.

Я пуля, ты мой солдат

Я пуля,

я дура,

и вряд ли уже поумнею.

Да надо ли?..

Ведь то, что я делать умею,

я делаю хорошо.

Я пуля, ты - мой солдат,

я стану твоей навеки,

я верная,

мы будем вместе,

умерев в один день...

Умерев.

Ведь то, что ты называешь сердцем, -

это мой ад,

ведь это МНЕ

холод и вечность,

А тебе - только боль,

которая

скоро пройдет...

Готов?..

Давай, мой хороший:

по грязи,

по ветру,

по кронам деревьев -

на взлет...

«I love u» virus

ось моей головы

повисла

и машет дровами

и бьется о камень

в попытке нащупать ядро;

насилую клаву,

но демоны все передохли,

и дело не в матери,

дело, похоже, - в тебе.

ты — вирус,

пробравшийся

в LAN моего одиночества;

ты скрипт

отключивший мой файервол,

ты сносишь дрова,

форматишь винты,

ты внедряешься в BIOS...

и, падая в BSOD,

я сдаюсь -

нажимаю

RESET.

Погас огонь свечи...

Погас огонь свечи, неведомо кому

Зажженный на полу в пустынно-гулком храме,

Где ангелы глядят незрячими глазами,

Молитвы вознося безумству моему.

Разбив оковы дня, я падаю во тьму

Под бой колоколов над вставшими часами.

Исусовых перстов дрожащими губами

Коснусь ли, хоть на миг не изменив Ему?

От боли застонав, паду на пепелище,

Сожгу углями грудь я, венценосный нищий,

Я, судьбы трех миров бросающий во прах.

Иль это только сон, неузнанный в тумане,

А я - всего лишь шут в дешевом балагане,

В улыбке бледных губ скрывающий свой страх?..

А небу и невдомек

Небу невдомек,

что уже полмесяца как пришла весна.

Простуженно кашляя,

небо бросается в город снегом,

липким холодным снегом,

а ветер,

этот промозглый,

гудящий,

по-зимнему мрачный ветер

подхватывает

и куда-то уносит вечер,

во мглу запелёнатый вечер,

оставляя на сердце ночь,

с которой сердцу не справиться,

которая сердцу невмочь.

И сердце,

не выдержав холода,

тоскливого ледяного холода,

впадает в анабиоз,

медленно замерзает...

вздрагивает и замирает...

И, кажется, умирает...

А небу и невдомек,

что уже полмесяца как пришла весна.

Аделаида

Аделаида...

Как шорох и плеск океана.

Как звон колокольчика на пагоде.

Как скрип колеса вечности.

Как шепоток тишины.

Аделаидой назвал я

вон ту звезду на востоке.

И меня не скребет,

как ее называют другие -

Вега, Венера иль, может быть, Альдебаран.

Теперь это — Аделаида,

и это - МОЯ звезда.

Замороженными зимними вечерами

я буду сидеть у окна

и смотреть на мое сокровище.

Я буду слушать как шуршит о песок

шершавый язык океана;

как звенит колокольчик на пагоде

в заснеженном Жикацзэ;

как скрипит колесо вечности,

отсчитывая прожитые кем-то жизни;

как шепчет мне тишина:

Аделаида...

Бычок

«Идет бычок, качается...»

А. Барто

Бедолага бычок, он по досточке шел и качался,

Мерно жвачку жевал, думал тяжкую думу свою.

Нет такого пути, что когда-нибудь, вдруг, не кончался,

Нет такого бычка, чтоб однажды не встал на краю.

Он искал смысла жизни и жаждал, быть может, падения.

А быть может, он взлета в падении этом искал.

А вокруг тишина рассыпалась, как чьи-то виденья,

И таила судьба свой жестокий звериный оскал.

На последнем шагу, замерев в ожидании чуда,

Взором матовым горестно всю свою жизнь пролистав,

Он шагнул в никуда, а быть может - ушел ниоткуда,

Став печальною притчей иль чьей-то надеждою став.

Ах не знал горемыка, с какою доской он связался!

Позабыл, что у всякой дороги, всегда два конца...

Плакал кто-то в хлеву... Кто-то злобно на кухне смеялся...

И звенели ножи. И в желудках стучали сердца.

Вне

Душа мертва. Свершилось преступление...

Стирая с губ несказанное слово,

Стою; и злые призраки былого

Смеются мне в лицо до исступления.

Почить в огне, на углях сожаления,

На грани ожидания иного.

И в одеяниях Бога всеблагого

Сокрыть лицо, чтоб не увидеть тления.

Твердя молитвы вечные как время,

Шептать: "Спаси! Избавь меня от веры!

Мне не по силам принятое бремя..."

Я разрываю ткань небесной сферы...

Но где же Он?.. Вокруг одни химеры

С тоской в глазах... О каиново племя!

Вьюга

Вьюга... Вьюга... Иль вечность просыпалась снегом...

Или время прервало свою бесконечную прыть...

Иль хмельная тоска пронеслась по душе печенегом

И осталась во мне, чтоб коня из души напоить...

Под горящим торшером просыпалась мастью колода,

Отражается в матовом зеркале трефовый туз.

И нелепые мысли, толпою безумного сброда,

Наблюдают как чахнет воздетый на крест Иисус.

Ах похмельная замуть! Нависли усталые веки.

Оброненное сердце застыло в пролитом вине.

Накликают мне смертушку скрюченные человеки

И трубящий архангел давно уж взывает ко мне.

Неприкаянный ветер уносится в небо молитвой,

И простуженный вечер стучится в слепое окно...

Кто-то бросился в ночь, распаленный кипящею битвой.

И сдержать бы коней, да сдержать их уже не дано...

Приоткрытая дверь запускает проснеженный холод.

Но никто не войдет, и напрасно открыта она.

Я и сам уж не помню, когда-нибудь был ли я молод,

И была ли когда в этом мире безумном весна.

Нерасцветшая жизнь умирает на плахе печали.

Налетели года - мою память терзать вороньем.

Я дорогою шел, уводящей за синие дали,

Только путь в синеву оказался нелепым враньем.

А теперь эта вьюга! Иль вечность просыпалась снегом?..

Или время прервало свою бесконечную прыть?..

Иль хмельная тоска пронеслась по душе печенегом

И осталась во мне, чтоб коня из души напоить?..

Я не знаю, не знаю. Но это до одури больно -

Словно кто-то об сердце затачивать пробует нож...

И я вижу: старуха-судьба, улыбаясь довольно,

Продает меня, пьяного, смерти, за ломаный грош.

Город пахнет весной

Мой город опять живой -

Он переболел зимой,

Он больше не пахнет снегами

И ледяными снами.

Мой город пахнет весной,

Мой город пахнет зарей,

Церковными колоколами,

Надеждами и мечтами.

Он пахнет словом "любовь",

И россыпями стихов.

Твоими хмельными духами,

И будущими дождями.

Он пахнет розой ветров,

Извилинами ручьев;

Еще он пахнет блинами

И мартовскими котами.

Город

Когда беременное полнолунием небо

тяжело наклоняется над Городом

и своим дыханием

гоняет по пустынным улицам

обрывки газет,

стаканчики из картона,

и прочий хлам,

когда оно презрительно плюет на Город

сыростью и туманом

и хмурит брови, такие же черные и густые,

как дым заводских труб, -

тогда Город становится совсем беззащитным.

Он чувствует себя маленьким и неуютным.

И мне становится его жаль...

Мне хочется приятельски хлопнуть его по плечу

и сказать ему что-нибудь дружеское,

даже ласковое.

Я жалею его и выхожу на улицу,

хотя знаю, что утром,

когда небо высосет до конца

коктейль из дождя и ночи

и, окосев,

будет смотреть ласково и тепло,

тогда Город снова

почувствует себя хозяином положения.

Он будет презрительно смотреть на меня

миллионами окон,

он будет плевать мне в лицо

бензиновой гарью,

пылью,

и прочей гадостью;

он будет рычать на меня

моторами автомобилей...

И все же сейчас я выхожу на улицу,

чтобы немного его ободрить.

Гроза

Гроза наползает на город

черным удавом;

обхватывает,

душит,

и отпускает,

словно играя.

Потом открывает пасть

и заглатывает,

медленно и постепенно,

этого испуганного кролика,

потерявшегося

в сумерках мироздания.

Дожди и паруса

Неведению слепому вышел срок.

На белом ватмане, внимая вдохновению,

Дитя рисует черной акварелью

Дожди и паруса... И комкает листок.

Прохладной успокоенный постелью,

Он по слогам читает между строк,

Ложащихся на белый потолок,

И верит музыке, навеянной метелью.

И в снах, набросанных легчайшею пастелью,

Он видит угасающий восток

И пепел звезд, упавших в пыль дорог.

И душ, когда-то преданных забвению,

Он слышит неземные голоса...

А под дождем чернеют паруса.

Дрожь

В коконе одиночества

приняв позу зародыша,

питаться соками времени

и не верить в пророчества

Доктора, ничего не смыслящего,

в определении симптомов нужности;

и копошиться в утробе вечности -

знаком вопроса,

факториалом небытия,

символом бесконечности.

Еве (Ты сделана не из ребра)

Ты сделана не из ребра моего, я знаю.

Тебя отлили из стали на каком-то заводе.

Кузнец выковал тебе сердце, а токарь

выточил уши, глаза и все остальное.

Потом тебя водрузили на постамент

как символ единства каст и победы труда,

победы железного сердца над сердцем из плоти,

победы воли над чувством,

победы серпа над яйцами...

Да просто — победы.

Я влезу и встану рядом с тобою,

дождливо дрожа от холодного ветра,

взяв в руки молот, как символ веры

в светлое будущее -

веры в надежды, которые вдруг не обманут,

веры в способности сердца к теплоотдаче,

веры в наивные взрослые детские сказки,

веры в любовь, которая вдруг...

Да просто — веры.

Женщина-кофе

Женщина-кофе приходит ко мне вечерами -

женщина

со вкусом любимого марагоджип.

Обжигающей горечью,

проливаясь в душу, она

лишает меня

отрешенности,

сна,

благоразумия

и тишины.

Распугивая

еще не приснившиеся сны,

рассекая,

как гордиев узел,

сплетения нервов,

все дальше и дальше уводит меня от меня,

приучая

к кофеину своего присутствия.

Становясь моей неизлечимой манией,

становясь моими новыми снами,

запуская часы в обратную сторону,

женщина-кофе приходит ко мне вечерами.

Звонарь

Каждое утро,

по пыльным

скрипучим

ступеням

рассвета,

поднимается он

туда, где играет солнце

на медных боках

церковных колоколов.

Истово перекрестясь,

обронив молитву,

из теплых и сонных слов,

ватой заткнувши уши

берется он за веревки,

и,

раскачав

медные

души,

распугав задремавших

солнечных зайцев

и голубей,

бросает вниз

переливы громов,

которые,

пробежав по головам тополей,

эхом волнистым

ложатся на розу ветров

и уносятся к небу.

Оглохнув от гула,

ослепнув от солнца,

задыхаясь от бесконечной радости бытия,

он пляшет под звонами,

он бьется в веревках,

как птица в сетях

дождевых струй...

Поют и поют медные глотки.

А там, далеко-высоко в небесах,

старец Господь сидит

над стаканом росяной водки

и, щеку подперев, слушает

с тихой улыбкой в глазах.

Истина

Вечно закрытая дверь

в старый чулан,

в котором хранятся

пыльные вещи, потерявшие свою актуальность,

но не утратившие своего назначения

в отличие от нее,

сохранившей свою актуальность,

но напрочь утратившей свое назначение -

хотя б иногда открываться.

Ловец теней

Ловец теней, седой могильщик снов,

О чем ты грезишь, созерцая свечи?..

Зовешь мечты? Иль вспоминаешь встречи

Печалью замутненных вечеров?

Ах не разбить наложенных оков

И не расправить старческие плечи!

О чем ты грезишь, созерцая свечи,

Ловец теней, седой могильщик снов?

Кто явится на твой тоскливый зов

Усталого, забытого предтечи?

Смотри, смотри на гаснущие свечи,

Роняя с губ венок последних строф,

Ловец теней, седой могильщик снов.

Матушке

Как-то так незаметно

ты стала совсем седой.

Ты пахнешь теперь не духами,

а чем-то забытым

и небом после дождя.

Семенишь, уходя.

Провожаю глазами,

пока не скроешься

за углом.

Побежать бы следом,

по лужам,

как раньше,

давно-давно,

взять за руку

и повести в гастроном

пить томатный сок...

Но время,

это чертово гнусное время,

это

невыносимое

бремя -

это чьи-то жестокие руки,

рвущие жизнь на клочки,

как исписанные

не теми словами листки -

рвут

и бросают на ветер.

Рвут...

и бросают...

И невозможно вернуться,

и невозможно уйти,

и не остановиться

на полпути.

Я как в детстве -

скачу за тобой

на деревянной лошадке

и не понимаю,

почему же никак

никак

не могу догнать.

Мой город — птица

Мне виделось:

мой город — птица,

свободная белая птица,

летящая

на распластанных крыльях прожитых лет

куда-то

в неверное будущее,

туда,

где то ли костер поминальный,

то ли солнечный свет

неярко,

несмело

горит в замороженном небе;

где меня нет,

где меня уж давно забыли

или просто не помнили

никогда...

Мой город — птица,

сбитая временем на земь.

И тот, кто казался

свободным,

белым,

стремительным

там, в небесах, -

теперь, на земле,

оказался

серым,

поблеклым,

промокшим в дожде,

неподвижным и жалким

поделием таксидермиста.

Мы говорим с тобою не о том

Мы говорим с тобою не о том.

Мы говорим о том, что невозможно.

И не понять, что истинно, что ложно,

И не понять, чего мы снова ждем.

Да, хуже нет, чем ждать и догонять,

Но разница порой неуловима.

А что-то важное опять проходит мимо.

А что-то нужное нам снова не понять.

Мы растерялись где-то по пути,

Мы разменяли время на усталость.

Нас снова двое. Все, что нам осталось -

Не ошибиться выходом. Прости.

Я знаю все, что можешь ты спросить.

Ты знаешь все, что я могу ответить.

Ты видишь то, что можно б не заметить.

Я помню то, что можно бы забыть.

Как грустно знать, что нет у нас "потом",

Что во вчера уйдет и этот вечер,

Что так и не понадобились свечи...

Ах да... Прости... Я снова не о том.

Не будь моею навеки

Не смотри на меня и не слушай,

не готовь мне борщ, не покупай рубашки

не жди с работы и не будь моею навеки -

это все лишнее.

Просто сделай так, чтоб иногда, проснувшись,

я видел как ты прихорашиваешься перед зеркалом,

прежде чем опять уйти от меня навсегда

и вернуться завтра.

Не тебя называю милой

Не тебя называю милой,

Не к тебе прихожу ночами.

Потерялся я в жизни стылой

За рассветами и дождями.

В небе холодно тает просинь,

Отражая в себе ракиты.

Ты моя золотая осень,

Ты мой горький яд недопитый.

И твержу я как заклинание

Это имя, в котором нежность.

Неисполненные желания

Заметелит зимы снежность.

Однажды проснувшись...

Однажды проснувшись, понять,

Что время утратило силу,

Что время вдруг кинулось вспять,

Что время застыло

В стакане холодного чая, в часах, в рамке на белой стене,

Во мне.

Однажды проснувшись, понять,

Что времени, в общем-то, мало -

Минутно-секундная рать

Сражение свое проиграла

За будущее и прошлое, за осколки дня,

За меня.

И с искренностью творца,

Начавшего все сначала,

Не воротя лица,

Браться за что попало:

За правду, за ложь, за каждый ничтожный повод,

За оголенный провод.

И по простоте души,

В уподоблении богу,

Духом лететь в тиши,

Творя свой мир понемногу -

Из песен, любви, надежд и новых сомнений,

Из звезд и терний.

Погас огонь свечи...

Погас огонь свечи, неведомо кому

Зажженный на полу в пустынно-гулком храме,

Где ангелы глядят незрячими глазами,

Молитвы вознося безумству моему.

Разбив оковы дня, я падаю во тьму

Под бой колоколов над вставшими часами.

Исусовых перстов дрожащими губами

Коснусь ли, хоть на миг не изменив Ему?

От боли застонав, паду на пепелище,

Сожгу углями грудь я, венценосный нищий,

Я, судьбы трех миров бросающий во прах...

Иль это только сон, неузнанный в тумане,

А я - всего лишь шут в дешевом балагане,

В улыбке бледных губ скрывающий свой страх?..

Покой

Где-то планеты сходят с орбит

и падают в вечность,

где-то время стирает с земли

народы и города,

где-то плачут по мертвым

или радуются пришедшим...

А я лежу

на солнечном склоне холма

и ем землянику.

Покуда я еще жив

Когда я умру -

Стану окликом на ветру,

Песнею, или словом,

А может быть, - чьим-то стоном.

Когда я умру -

Стану рифмой любви, добру,

Встречам и ожиданиям,

А может быть, - расставаниям.

Но покуда я еще жив,

Я - волОс твоих черный извив,

Я - в глазах твоих тихий свет,

Я - надежда, которой нет.

Разочаровавшийся

Пролив огонь на белизну бумаги,

Задумчивый творец потусторонних строк

Сжигает жизнь свою и смотрит в потолок

Небес, где смерть свои вздымает стяги.

Из демоновых рук им принятый венок

Терзает лоб шипами злых прозрений -

Отчаянно слепых, исполненных сомнений,

Твердящих: "Ты безумец!", "Ты пророк!".

И пепел неразгаданных творений

Уносится за ветром в небеса.

И пеленою дым ложится на глаза,

В зрачках которых отразился гений.

Их обожжет кипящая слеза,

А памяти приснится давний вечер,

Пожар зарниц, сгорающие свечи,

Трефовый туз и девичья коса.

Тяжелым гнетом падает на плечи

Печаль. И хмурый дождь чернеет на песке.

И тайным вензелем на гробовой доске

Чернеет знак его последней встречи.

Слепое сердце, обреченное тоске,

Не примирится с немотою прозы.

И боль его алеющею розой

На утомленном расцветет виске.

Чужой любви пролившиеся слезы

Омоют сердца стынущий комок.

И он уйдет с рассветом на восток,

Влача, как саван, за собою грезы.

Задумчивый творец потусторонних строк

Почит навек в сыреющем овраге,

Угасший взор уставя в потолок

Небес, где смерть свои полощет стяги.

Реквием

«Жил-был у бабушки серенький козлик..».

Ах, козлик юный! серый, заводной!

Он жил у бабушки. Он был ее звездой.

Утехой долгих дней в извечной круговерти

Забот, присущих тем, кто причастился смерти

И жизнь свою влачит под тяжкий скрип колес,

Как груз былых грехов, возложенных на воз

Несбывшихся надежд, молитв и покаяний,

Чтоб сжечь их на костре бесплодных ожиданий.

И вот вам сЕрдца два, стучащие в глуши

Забытых хуторов. И вот вам - две души...

Да, вот вам две души, а между ними где-то,

Как тоненькая нить из солнечного света,

Протянута любовь. Бессильны времена

Над таинством ее. И только смерть одна

Готова совершить слепое преступленье.

Подписан приговор. И нет уже спасенья.

И начат путь его, и зажжена свеча,

И рок, достав топор, готов рубить с плеча...

Козленок! Что же ты? Зачем ты так беспечен?!

Твой путь к лесной тропе в глазах волков отсвечен...

И в шорохе листвы не слышно мягких лап.

А ангел, что тебя всегда хранил, - ослаб.

Он в сонной тишине ночного сеновала

Перебирает сны, как четки из коралла...

Прощайте навсегда: капуста, огород,

Колодец, сеновал, околица и кот!

Ах глупый! Что же ты преодолел желанье

Нещадно избодать порыв непослушанья?!

В наивности своей покинул отчий дом;

И вот - уж никогда тебе не стать козлом...

Не к славе привела тебя тропа лесная.

Ликует волчий вой, и тишина ночная

Опустит на лицо из облаков вуаль,

И тихим ветерком прошепчет небо: "Жаль..."

И там, где у ручья тропинка повернула,

Там жизнь оборвалась. Душа его сверкнула

Звездой, упавшей в ночь с задумчивых небес;

Его последний вздох навек сокроет лес...

Где папоротник спит под хмурою луною,

Где стелется туман невзрачной пеленою,

Где слышен шепоток кокетливых ракит, -

Там звуком тишины стал стук его копыт.

И у корней ольхи - лишь пара острых рожек -

Приют для муравьев и храм сороконожек.

Сегодня весь день...

Сегодня весь день

гроза прибивала к земле

одинокую душу,

душу мою, в которой смешались море и суша.

Душа моя билась

в холодных сетях ливня

как рыба,

холодная скользкая рыба,

пуча глаза и беспомощно открывая рот.

Душа моя билась

в холодных сетях ливня

как птица,

как бедная слабая птица,

в когтях у играющего с ней кота.

Душа моя просто

промокла насквозь

и просила

просила тебя запустить погреться,

но у тебя не нашлось для нее сухих носков и огня...

Сегодня весь день

гроза прибивала к земле

одинокую душу,

душу мою, в которой смешались небо и лужи.

Страж пустоты

Меня утомила

остоянная мука выбора

между красивым и нужным,

между смехом Арлекино

и тоской Гамлета,

между чувством и словом,

между вчера и сегодня.

На ступенях эскалатора вечности,

ползущего в никуда,

лечь,

подстелив

завтрашнюю газету,

свернуться калачиком

и уснуть...

Я рыцарь времени,

я пилигрим надежды,

я страж пустоты.

Я сплю у вас под ногами.

Не наступите.

Ты уйдешь...

Ты уйдешь... Во сне мгновенье - вечность.

Серебро - как пепел в полумраке...

Меж бровей свои рисует знаки

Прошлых дней святая скоротечность

Ты уйдешь. Нет жертвы - нет пощады.

У печали алые ресницы...

В небесах полет бескрылой птицы.

Под балконом звуки серенады.

Ты уйдешь. Чернеют георгины.

Спит скрипач, навек забыв мажоры.

На окне - задернутые шторы.

На стене - забытые картины.

Ты уйдешь. Подхватит ветер слово.

Оплывет свечою ожидание.

Ни к чему бессильное молчание.

Ночь темна. Все новое - не ново.

Черно-белое

Где-то, в далеком прошлом, а может быть — никогда,

В чужом непонятном небе мне высветилась звезда.

Мы встретились с Ней случайно в цепи неслучайных встреч -

В цепочке татуировок на черноте ее плеч.

Она была черной, дикой, зовущей - дрожью в руках.

Мы медленно пили мадеру, болтали о пустяках.

Она улыбалась бЕло, смешно подбирала слова;

Лениво светило солнце, и время ползло едва.

Потом опустился вечер на бухту Атан-ГурУ.

Мы плавали в океане, смывая с себя жару.

И не было больше в мире ни лет, ни людей, ни стран,

Ни жизни - мелкой монетой брошенной в океан.

И на глухом побережье, под музыку из огня

Черная дерзкая женщина целовала меня.

Мы были как свет и сумрак, как шахматная доска.

Звездою сгорала в сердце неведомая тоска.

Я помню (иль мне приснилось?), я помню (а мне б забыть!),

Я помню, как вдруг прервалась существования нить...

Где-то, у кромки берега, под тихий шорох волны,

Странная черная женщина нашептывала мне сны.

Этюд утопленника

В одуванчиках, диадемою обрамляющих бледный лоб,

Убаюканный, зацелованный предрассветною тишиной,

Созерцаю пятнисто-облачный бледно-синий небесный стяг,

К предрешенности отрешенности сделав самый последний шаг.

А текущая тихо-медленно, как расплавленное серебро,

Из тумана неуловимого, заволокшего сонный мир,

Белопенная, звонкоструйная, одурманенная река

Напевает мне что-то ласково и уносит за облака.

Я б никогда...

Я бы никогда не сказал тебе,

что ты некрасива.

Но ты выбрала этого идиота,

а он всегда говорит правду.

Я б никогда не сказал тебе, что ты дура,

но ты увязалась за ним,

а он любит умных.

Наконец, я б никогда не стал

называть тебя истеричкой,

но ты предпочла его богатый словарный запас

моему бедному.

Да-да, моя дорогая,

ты просто ошиблась в выборе.

А все потому,

что ты некрасивая истеричная дура.

Я стану ветром

Я стану ветром

в поле,

над рекой,

уснувшей под туманом, павшим с неба.

Я стану ветром

в тесноте пустынных улиц,

притихших под миганием фонарей

в молчании невыносимой ночи.

Я стану ветром

медленным и тихим

играющим в душе твоей усталой

печальной несмолкающею скрипкой.

Я стану ветром,

без судьбы и цели,

носящимся от неба и до неба,

от пустоты до пустоты двукратной.

Я стану ветром,

просто стану ветром,

когда умру, вдохнув неосторожно

твоей любви, отравленной надеждой

на то, чему случиться невозможно.

Content

Притуляк Алексей Анатольевич Лирика

Слова сгорают.

Двое идут по вечности

Что ж ты не спишь?

Не могу прикурить

Лебедь

Вдруг

Вечер крадется

Колыбельная

Ревность

Уверовав в бессмертие души

Шепотом

Вечер ре-мажор

Она была как завершенье...

Ну что ты маешься, душа?

Пустота

На цыпочках

Ода женской рифме

Что-то

ICQ блюз

Вот и всё...

Главному герою

Глаза в глаза

Друзья уходят

Женщине

Инфанта грез, принцесса мотыльков

Лед

Люди не летают

Мне июнь подарил хризантему

Небо нынче пьяное немного

Неприкаянность

Рецепт приготовления одиночества

Ты, наверно, права...

Улететь

Уснувшей на моей груди

Этюд акварелью

Я — скелет

Адажио пиано

Афродита

Баллада о №1035

В тишину роняют звуки

Весна — мажором

Весна на Олимпе

Выше, голуби!

Город. Любовь. Скука.

Десять тысяч

Еще одна любовь

Как танец на углях...

Когда она вдруг уйдет

Когда я однажды состарюсь

Маргинальный романс

Метаморфозы

На мосту остановка запрещена

Не догоню

Не так

Никогда я твоим не буду

Останься!

По-весеннему хмельное

Полчаса до

Постапокалиптическое

Постновогоднее

Птица

Рождение души

Сегодня утром я проснулся, а тебя - нет

Спи, ангел мой

Сплин на двоих

Твоя душа

Черт меня дернул

Я был раздавлен на стенке

Я пуля, ты мой солдат

«I love u» virus

Погас огонь свечи...

А небу и невдомек

Аделаида

Бычок

Вне

Вьюга

Город пахнет весной

Город

Гроза

Дожди и паруса

Дрожь

Еве (Ты сделана не из ребра)

Женщина-кофе

Звонарь

Истина

Ловец теней

Матушке

Мой город — птица

Мы говорим с тобою не о том

Не будь моею навеки

Не тебя называю милой

Однажды проснувшись...

Погас огонь свечи...

Покой

Покуда я еще жив

Разочаровавшийся

Реквием

Сегодня весь день...

Страж пустоты

Ты уйдешь...

Черно-белое

Этюд утопленника

Я б никогда...

Я стану ветром