Джим Томпсон

Убийца внутри меня

1

Я увидел его, когда уже доел пирог и пил вторую чашку кофе. Только что прибыл полуночный товарняк, и мужик заглядывал в окно ресторана с того конца, что ближе к сортировке, прикрывая глаза ладонью и щурясь от света. Заметил, что я за ним наблюдаю, и лицо его растворилось в тенях. Но я все равно знал, что он там. Ждет. Бродяги всегда меня держат за лоха.

Я закурил сигару и слез с табурета. Официантка, новенькая из Далласа, смотрела, как я застегиваю пиджак.

— Ой, а у вас и пистолета нету! — сказала она; тоже мне, новость.

— Нет, — улыбнулся я. — Ни пистолета, ни дубинки, ничего такого нет. А зачем?

— Но вы же полицейский — то есть помощник шерифа. А если какой-нибудь жулик попробует вас пристрелить?

— У нас в Сентрал-Сити, мэм, жуликов — кот наплакал, — ответил я. — Да и как ни верти, люди есть люди, пусть они даже немного сбились с пути. Их не мучишь — и они тебя не мучат. Прислушиваются к голосу разума.

Она покачала головой, благоговейно распахнув глаза, а я направился к выходу. Хозяин толкнул мои деньги обратно по стойке, а сверху положил две сигары. Еще раз сказал спасибо за то, что я прибрал его сына к рукам.

— Мальчик совсем другой стал, Лу, — произнес он; слова у него, как у всех иностранцев, во рту сливались. — По ночам никуда не ходит. В школе старается. И вечно про тебя говорит — какой хороший человек Лу Форд.

— Я ничего не сделал, — сказал я. — Только поговорил с ним. Дал понять, что мне про него интересно. Всякий бы на моем месте так поступил.

— Но поступил так только ты, — сказал он. — Потому что добрый, и другие с тобой добреют.

Он счел, будто уже все сказал, а я — нет. Я облокотился на стойку, завел ногу за ногу и медленно затянулся. Этот мужик мне нравился — ну, насколько мне вообще нравятся люди, — но он слишком уж хорош, я его так просто с крючка не спущу. Вежливый, неглупый: я на таких падок.

— Я тебе вот что скажу, — протянул я. — Я тебе скажу, как я на это смотрю: что посеешь — то и пожнешь.

— Э-э… — промямлил он нервно. — Наверное, ты прав, Лу.

— Я тут как-то раз думал, Макс, и вдруг мне в голову мысль пришла. Чертовски правильная мысль. Просто как гром средь ясного неба: всякий бык теленком был. Только и всего. Всякий бык теленком был.

Улыбка у него на лице застыла. Он переминался с ноги на ногу, и у него скрипели ботинки. Если и бывает кто хуже зануды, это зануда банальный. Но как отмахнешься от приятного и дружелюбного знакомца, который для тебя последнюю рубаху снимет, если надо?

— Я вот смекаю — мне, наверно, в колледж надо было пойти преподавать или еще куда, — продолжал я. — Я даже когда сплю, задачки решаю. Вот взять жарищу пару недель назад: многие же думают, что жарко от этой жары. А это совсем не так, Макс. Жарко не от жары, а от влажности. А ты и не знал, точно?

Он прокашлялся и бормотнул, мол, на кухне ждут. Я сделал вид, что не расслышал.

— И вот еще про погоду, — сказал я. — Про нее все только говорят, а никто и пальцем не шевельнет. Но оно, может, и к лучшему. Нет худа без добра, — по крайней мере, мне так кажется. То есть, не будь дождя, у нас и радуг бы не было, точно?

— Лу…

— Ладно, — сказал я. — Наверно, двину я дальше. Мне еще тут ездить, а спешить не хочется. Поспешишь — людей насмешишь, вот мое мнение. Я предпочитаю семь раз отмерить, а уж потом резать.

Тут я, конечно, переиграл, но не давить же в себе. Эдак с людьми поступать — почти так же приятно, как поступать с ними иначе, по-настоящему. Я очень старался об этом забыть — и почти забыл, — пока не встретил ее.

О ней я думал, когда вышел в прохладную ночь Западного Техаса и увидел, что меня поджидает бродяга.

2

Сентрал-Сити заложили в 1870-м, но городом-то он стал только лет десять-двенадцать назад. Из него вывозили много скота и мало хлопка; а Честер Конуэй, здешний уроженец, устроил тут штаб-квартиру своей «Строительной компании Конуэя». Но все равно городок оставался просто перекрестком техасских дорог. А потом случился нефтяной бум, и население в одночасье подскочило до сорока восьми тысяч.

В общем, городок лежал в долинке среди холмов. Для новоприбывших места, считайте, не оставалось, поэтому свои дома и предприятия они раскидали повсюду и теперь расползлись на треть округа. Там, где случается нефтяной бум, это не редкость; если бывали в наших краях, знаете, что таких городков тут много. Регулярной полиции нет — так, констебль-другой. Контора шерифа поддерживает порядок и в городе, и в округе.

И у нас это хорошо получается, — по крайней мере, мы сами так считаем. Но время от времени люди отбиваются от рук, и мы устраиваем чистку. И с этой женщиной я столкнулся три месяца назад при такой вот чистке.

— Звать Джойс Лейкленд, — сообщил мне шериф, старина Боб Мейплз. — Проживает по Деррик-роуд в четырех-пяти милях отсюда, возле старой фермы Бранчей. У нее там славный домишко сразу за дубовой рощицей.

— По-моему, я знаю это место, — сказал я. — Дамочка с заработком, Боб?

— Ну-у, по-моему, да, но ведет себя очень пристойно. Не зарывается, рабочих с промыслов не берет, перегонщиков скота — тоже. Если б эти проповедники по всему городу меня не теребили, я б ее вообще не трогал.

Интересно, перепадает ли от нее и Бобу? Я решил, что вряд ли. Может, Боб Мейплз и не гений мышления, но мужик такой, что не придерешься.

— Так как мне с нею обойтись, с этой Джойс Лейкленд? — спросил я. — Сказать, чтоб на дно легла, или пусть валит отсюда?

— Ну-у… — Нахмурившись, он почесал голову. — Не знаю, Лу. Просто… ну, поезжай да приглядись к ней, а там сам решишь. Я знаю, ты и помягче можешь, и поприятнее. А если надо, можешь и потверже. В общем, поезжай на свое усмотрение. А я тебя поддержу, что бы ты ни решил.

Добрался я туда часам к десяти утра. Завел машину во двор, развернул так, чтобы потом легче выезжать. Номеров округа не разглядеть, но это я не специально. Так и надо было.

Я поднялся на крыльцо, постучал и шагнул назад, снимая стетсон.

Мне было как-то неловко. Я вообще не совсем понимал, что ей скажу. Может, потому, что мы какие-то старомодные, но манеры у нас — не то что, скажем, на Востоке или Среднем Западе. Тут всему, что в юбке, говоришь «да, мэм» и «нет, мэм» — если у мэм белая кожа, само собой. Если застанешь кого врасплох, извиняешься… даже если потом его придется арестовать. Тут ты мужчина, и порядочный притом, — либо ты вообще никто. И вот тогда спаси тебя Господь.

Дверь на дюйм-другой приоткрылась. Потом распахнулась совсем — женщина стояла и смотрела на меня.

— Да? — холодно произнесла она.

На ней были пижамные шортики и шерстяной пуловер; каштановые волосы лохматились, как овечий хвост, а ненакрашенное лицо заспано. Но все это было без разницы. Без разницы было бы, даже если б она вылезла из свиной купалки в одном дерюжном мешке. Вот чего в ней было.

Она бесстыдно зевнула и повторила:

— Да?

А я все равно не мог заговорить. Наверно, пялился на нее с разинутым ртом, как деревенщина. Не забывайте, это было три месяца назад, а недуг меня не трогал лет пятнадцать. Лет с четырнадцати.

Росту в ней было чуть поболе пяти футов, сотня фунтов весу, а шея и лодыжки тощенькие. Но это ничего. Меня устраивало. Добрый боженька знал, куда налепить столько мяса, чтоб от него на самом деле польза была.

— Ох, господи! — Она вдруг рассмеялась. — Заходите же. Я в такую рань не работаю, но…

Она открыла сетчатую дверь и поманила меня внутрь. Я вошел, и она за мной заперла.

— Простите, мэм, — сказал я, — только…

— Все в порядке. Но сначала я должна выпить кофе. Проходите дальше.

По коридорчику я прошел в спальню, тягостно прислушиваясь, как она для кофе наливает воду. Я чурбан чурбаном. После такого начала нелегко будет вести себя жестко, а что-то мне подсказывало — тут надо пожестче. Зачем, я не знал; и до сих пор не знаю. Но понимал с самого начала. Вот дамочка — не привыкла себе ни в чем отказывать, на ценники и не смотрит.

Да и ну его к черту, просто показалось. Повела она себя нормально, домик у нее тут славный и тихий. Я решил ее пока не прессовать — пусть порезвится. Чего бы и нет? А потом я случайно глянул в зеркало у нее на комоде и понял, чего бы и нет. Понял, что не смогу. Верхний ящик комода был слегка выдвинут, а зеркало чуть наклонено вперед. Дамочки с заработком — это одно, а дамочки с заработком и пистолетами — совсем другое.

.32-й автоматический я вынул из ящика в тот миг, когда она вошла с кофе на подносе. Глаза ее вспыхнули, и она грохнула подносом об стол.

— Чем, — рявкнула она, — вы тут занимаетесь?

Я распахнул пиджак и показал ей бляху.

— Контора шерифа, мэм. А чем вы тут занимаетесь?

Она не ответила. Только взяла с комода сумочку, открыла и вынула разрешение. Выписано в Форт-Уорте, но все равно законное. Такие штуки обычно действительны во всех городах.

— Доволен, легаш? — спросила она.

— Да вроде все в норме, мисс, — ответил я. — Кстати, меня зовут Форд, а не легаш.

И я широко ей улыбнулся, но в ответ улыбки не получил. Моя интуиция, значит, сработала железно. Еще минуту назад она готова была со мной в люльку, а если у меня вдруг ни гроша не окажется — это ей, видать, без разницы. Теперь же на что-то другое нарывается, и тут будь я полицейский или Иисус Христос — это ей тоже без разницы.

Интересно, как она столько прожила?

— Господи! — хмыкнула она. — Такой редкий в наших краях симпатяга — и тот паршивая легавая ищейка. Сколько? Я легавых не барахтаю.

Я почувствовал, что краснею.

— Дама, — сказал я, — это не очень-то вежливо. Я просто зашел побеседовать.

— Тупица ты! — заорала она. — Я спросила, чего тебе надо.

— Коль скоро вы так излагаете, — сказал я, — я вам скажу. Мне надо, чтоб вы убрались из Сентрал-Сити до заката. Если я вас тут застану после — привлеку за проституцию.

Я надвинул шляпу с размаху и развернулся к двери. Она заступила мне путь.

— Сучье ты отродье. Ты…

— Не надо меня так называть, — сказал я. — Не стоит, мэм.

— А я назвала! И еще назову! Сукин ты сын, сволочь, зуктер…

Я попробовал ее обрулить. Надо было оттуда выбираться. Я знал, что произойдет, если не уйду, а произойти не должно, это я тоже знал. Я могу ее убить. От этого недуг может вернуться. И если даже не убью и не вернется, мне все равно кранты. Она распустит язык. Разорется так, что небо с овчинку покажется. И народ задумается — задумается и засомневается: что пятнадцать лет назад случилось-то?

Она шлепнула меня так, что зазвенело в ушах, сначала по одной щеке, затем по другой. Со всего маху, не останавливаясь. Стетсон слетел. Я нагнулся за ним, и она двинула коленом мне в подбородок.

Я потерял равновесие и хлопнулся на пол. Услышал мерзкий смех — а за ним еще смешок, какой-то извиняющийся. Она сказала:

— Господи, шериф, я не хотела… я… Просто вы меня так разозлили, что я… я…

— Еще бы! — ухмыльнулся я. В голове прояснялось, голос тоже вернулся. — Еще бы, мэм, я вас очень хорошо понимаю. У самого так бывало. Дайте-ка руку, а?

— Вы… вы не ударите меня?

— Я? Ай, ладно вам, мэм.

— Нет, — сказала она чуть ли не разочарованно. — Я знаю, не ударите. У вас на лбу написано, вы слишком добродушный.

И она медленно подошла и протянула мне руки.

Я поднялся. Одной рукой перехватил ей оба запястья, а другой размахнулся. Она чуть сознание не потеряла; а мне совсем не хотелось ее оглушать. Мне хотелось, чтобы она до конца понимала, что с нею творится.

— Нет, детка… — Я оскалился. — Я тебя не ударю. Я и не подумаю тебя ударять. Я просто надеру тебе задницу так, что все заглушки повылетают.

Я так сказал, я так сделать собирался — и я почти так и сделал.

Свитерок я ей задрал на голову и завязал узлом. Швырнул ее на кровать, сдернул шортики, ими связал ей ноги.

Затем вытащил ремень и вскинул над головой…

Не знаю, сколько времени прошло, пока я не остановился, не пришел в себя. Знаю только, что рука болела как ненормальная, а у нее весь зад превратился в один большой синяк. Перепугался я до опупения — хоть ложись да помирай.

Я освободил ей руки и ноги, стащил с головы пуловер. Холодной водой намочил полотенце и обтер ее. Залил ей кофе в разжатые губы. И все это время не замолкал, умолял ее простить меня, говорил, как мне жаль, что так вышло.

Я опустился у кровати на колени — просил, извинялся. Наконец ресницы ее затрепетали и глаза открылись.

— Н-не н-надо, — прошептала она.

— Не буду, — сказал я. — Богом клянусь, мэм, больше никогда…

— Не говори ничего. — Ее губы скользнули по моим. — И не извиняйся.

Она опять меня поцеловала. Принялась развязывать на мне галстук, стягивать рубашку; начала меня раздевать — после того, как я чуть было заживо ее не освежевал.

На следующий день я к ней вернулся — и через день тоже. Я все время к ней возвращался. И как будто на догорающий костер налетел ветер. Я снова начал с непроницаемым видом изводить людей — изводить так, будто подменял шуточками что-то другое. Начал даже подумывать о том, чтобы свести счеты с Честером Конуэем из «Строительной компании».

Не скажу, что и раньше об этом не думал. Может, я и жил-то в Сентрал-Сити все эти годы, лишь надеясь посчитаться. Но если б не она, вряд ли я бы что-нибудь сделал. Она раздула старое пламя. И даже показала мне, как разобраться с Конуэем.

Сама не знала, а показала мне способ. То был день — вернее, ночь — месяца через полтора после нашей встречи.

— Лу, — сказала она. — Я не хочу так больше. Давай свалим вместе из этого захезанного городишки — только ты и я.

— Да ты с ума сошла! — ответил я. Сказал и подумать толком не успев. — Думаешь, я бы… я бы…

— Валяй, Лу. Скажи мне. А я послушаю… — она принялась растягивать слова, — …какая такая прекрасная старая семья у вас, у Фордов. Расскажи-ка мне, как мы, Форды, мэм, да мы ни в жисть не станем путаться с этими вашими жалкими старыми блядьми, мэм. Да мы, Форды, мэм, не из такого теста слеплены.

Вот в этом и было дело — почти все дело. Но все же не все. Я знал, что от нее мне становится хуже; знал, что если скоро не остановлюсь, то не остановлюсь вообще никогда. Окажусь в клетке или на электрическом стуле.

— Валяй, Лу. Говори — а потом и я что-нибудь скажу.

— Ты мне, детка, не грози, — сказал я. — Я не люблю угрозы.

— А я тебе и не грожу. Я тебе говорю. Ты считаешь, будто слишком хорош для меня… А я… я…

— Давай. Твоя очередь.

— Мне это не нравится, Лу, но я, дорогуша, отказываться от тебя не собираюсь. Никогда, никогда, никогда. Если ты сейчас для меня слишком хорош, я сделаю так, что станешь хуже.

Я ее поцеловал — крепко и жестко. Потому что детка этого не знала, но уже была мертва, и я бы никак не мог любить ее сильнее.

— Так вот, детка, — сказал я, — у тебя все кишки на уши встали, а дело-то — пшик. Я думал только про деньги.

— У меня есть. И еще могу достать. Много.

— Да ну?

— Могу, Лу. Точно тебе говорю. Он по мне с ума сходит, а сам тупой как я не знаю что. Спорим, если б его старик решил, что я за него выйду, он…

— Кто? — спросил я. — О ком ты, Джойс?

— Элмер Конуэй. Ты же с ним знаком, правда? Старый Честер…

— Ага, — сказал я. — Да, я ничего так себе Конуэев знаю. И как ты собираешься их подцепить?

Мы всё тогда и обговорили, лежа вместе на кровати, а где-то посреди ночи какой-то голос мне вроде как зашептал: «Брось, Лу, забудь, еще не поздно остановиться». И я пробовал — бог свидетель, я пытался. Но сразу же после — сразу после голоса — ее рука вцепилась в мою и потащила мять ей грудь; Джойс стонала и вздрагивала… и я ничего не забыл.

— Ну что, — сказал я через некоторое время, — похоже, у нас все сложится. Я на это так смотрю: терпенье и труд все перетрут.

— Чего, дорогой?

— Иными словами, — сказал я, — где хотение, там и умение.

Она чуть поежилась, а потом фыркнула:

— Ох, Лу, ты такой банальный! Ты меня прям убиваешь!

…На улице было темно. Я уже отошел от заведения на пару-тройку домов, а бродяга стоял напротив и смотрел на меня. Не старый, моих где-то лет, а костюм явно видал лучшие дни.

— Ну так как, кореш? — говорил он. — Давай, а? Запой у меня был такой, что не дай бог, и если я себе еды скоро не раздобуду, ей-богу…

— Тебе чем-нибудь согреться? — уточнил я.

— Ну да, если хоть чем поможешь, я…

Одной рукой я вынул изо рта сигару и сделал вид, что другой лезу в карман. Но вместо этого схватил его запястье и вмял сигарный окурок ему в ладонь.

— Йисус, кореш! — Бродяга отдернул руку и выругался. — Ты чего это, а?

Я рассмеялся и засветил ему бляху.

— Вали, — сказал я.

— Уже, друг, уже валю, — забормотал он, пятясь от меня. Судя по голосу, он не очень испугался или разозлился; скорее всего, ему было просто интересно. — Но ты б лучше за собой следил, кореш. Следить — оно будет совсем не вредно.

Он повернулся и двинул к железнодорожным путям.

Я смотрел ему вслед — и мне было как-то нервно и тошно; потом сел в машину и поехал в «Храм труда».[1]

3

«Храм труда Сентрал-Сити» располагался на боковой улочке в паре кварталов от площади, где стояло здание суда. Дом был не то чтобы очень — старый кирпичный, два этажа: первый сдавали под бильярдную, а на втором были профсоюзные конторы и зал собраний. Я поднялся и прошел по темному коридору до конца: дверь там вела в кабинеты получше и покрупнее. Табличка на стекле гласила:

СЕНТРАЛ-СИТИ, ТЕХАС

Совет по строительной промышленности

Джозеф Ротман, през.

Сам Ротман открыл дверь, не успел я постучать.

— Давай-ка зайдем внутрь, — сказал он, когда мы пожали друг другу руки. — Прости, что пригласил тебя так поздно, но ты должностное лицо, и я подумал, что так будет лучше.

— Ну да, — кивнул я, жалея, что не уклонился от этой встречи. Тут закон вообще по ту сторону ограды, а я и так знал, о чем он хочет поговорить.

Ротману было около сорока, приземистый и плотный, смышленые черные глаза, а голова такая большая, что казалась лишней на туловище. Изо рта у него торчала сигара, но, сев за стол, он ее отложил и стал скручивать сигаретку. Закурил, дунул дымом на спичку; в глаза не смотрел.

— Лу… — начал профсоюзный деятель и замялся. — Я должен тебе кое-что сказать — строго между нами, сам понимаешь, — но мне бы хотелось, чтобы сперва ты мне кое-что рассказал. Для тебя это, наверное, дело щекотливое, но… в общем, как тебе нравился Майк Дин, Лу?

— Как? Я не очень понимаю, Джо, о чем ты, — сказал я.

— Он же тебе сводный брат был, так? Твой отец его усыновил?

— Да. Папа был врач, сам знаешь…

— И очень недурной врач, насколько я понимаю. Извини, Лу. Давай дальше.

Вот так оно, значит, и будет. Выпад туда — выпад сюда. Каждый прощупывает противника, каждый говорит то, что другой и так тыщу раз уже слыхал. Ротман намеревался сообщить мне что-то важное, и, похоже, сообщать он будет неприятно — и очень аккуратно. Ну что ж, пускай — я ему подыграю.

— Они с Динами дружили с давних пор. И когда всю семью скосила эпидемия гриппа, он усыновил Майка. У меня мать умерла, когда я был еще совсем кроха. Папа прикинул, что нам с Майком вместе будет не скучно, а экономке хлопот не сильно прибавится.

— Угу. И как тебе это понравилось, Лу? То есть ты — единственный сын и наследник, а тут папа берет еще какого-то сына. Каково тебе было?

Я рассмеялся:

— Джо, мне же четыре годика тогда было, Майку — шесть. В таком возрасте о деньгах как-то не думаешь, да у папы их и не водилось никогда. Он был слишком добрый, пациентов не обдирал.

— Значит, Майк тебе нравился? — Таким тоном, будто не поверил.

— «Нравился» — не то слово, — ответил я. — Прекраснее, роскошнее его парня и на свете никогда не жило. Родного брата я не мог бы любить сильнее.

— Даже после того, что он совершил?

— А что же именно, — медленно спросил я, — он совершил?

Ротман воздел брови:

— Мне тоже Майк нравился, Лу, но против фактов не попрешь. Весь город знает, что, будь он постарше, отправился бы на стул, а не в исправительную школу.

— Никто ничего не знает. Доказательств не было.

— Девчонка его опознала.

— Ей и трех лет не было еще! Такой кого угодно покажи, и она его опознает.

— Кроме того, Майк сам признался. И другие дела раскопали.

— Майк испугался. Сам не знал, что говорил.

Ротман покачал головой:

— Не упрямься, Лу. Меня не это вообще интересует, а то, как ты к Майку относился… Тебе разве не было неловко, когда он вернулся в Сентрал-Сити? Не лучше было бы, если б он не приезжал?

— Нет, — ответил я. — Мы с папой знали, что Майк этого не делал. То есть… — Я замялся. — Зная Майка, мы были уверены, что он невиновен. — Потому что виновен был я. Майк взял мою вину на себя. — Мне хотелось, чтобы Майк вернулся. И папе тоже. — Он хотел, чтобы Майк за мной приглядывал. — Господи, Джо, папа много месяцев дергал за ниточки, чтобы Майка устроить городским инспектором по строительству. Это было непросто, хоть папа был влиятелен и популярен, — так люди к Майку относились.

— Все это похоже на правду, — кивнул Ротман. — Так и я это понимаю. Но мне надо знать наверняка. Тебе не стало как-то легче, когда Майк погиб?

— Папа не пережил этого потрясения. Так и не оправился. Что же до меня — могу только сказать, что лучше бы я, а не Майк.

Ротман ухмыльнулся:

— Ладно, Лу. Теперь моя очередь… Майк погиб шесть лет назад. Он шел по балке на восьмом этаже «Новых техасских квартир» — дом строила «Компания Конуэя», — и, очевидно, наступил на торчащую заклепку. Когда падал, смог извернуться так, чтобы остаться в здании и упасть на настил. Да только леса настилали кое-как — лишь доски кое-где положили. И Майк падал до самого подвала.

Я кивнул:

— Так. И что?

— Что?! — Глаза Ротмана сверкнули. — Ты меня спрашиваешь что, когда…

— Как президент строительных профсоюзов, ты знаешь, что монтажники — твоя юрисдикция, Джо. Они — и ты вместе с ними — обязаны следить, чтобы леса настилали как полагается на каждом этаже.

— Вот ты заговорил как юрист! — Ротман хлопнул ладонью по столу. — Монтажники тут бессильны. Конуэй не хотел класть настил как положено, и мы не смогли его убедить.

— Ты мог бы лишить его заказа.

— Ну что, — пожал плечами Ротман. — Значит, я дал маху, Лу. Я так понял, что ты говоришь, будто…

— Ты меня верно понял, — сказал я. — Давай не будем друг другу морочить головы. Конуэй экономил на чем мог, чтобы хапнуть побольше. И ты ему позволял — хапать. Я не говорю, что виноват ты, да и он тут вроде как ни при чем. Так уж вышло.

— Ну… — Ротман замялся. — Странно ты себя ведешь, Лу. Ты будто и ни при чем. Но раз уж такое дело, я лучше…

— Быть может, лучше я? — перебил я его. — Давай-ка я поговорю, а ты послушаешь, и тогда, может, ничего странного не увидишь. Когда Майк упал, с ним на лесах был клепальщик. Работал сверхурочно. Один. А должны вдвоем — один на молотке, другой на поддержке. Ты мне сейчас скажешь, что ему там вообще нечего было делать, но мне кажется, ты не прав. Он же мог и не клепать. Он мог инструмент собирать или еще что-нибудь.

— Но ты же всего не знаешь, Лу! Этот человек…

— Знаю. Случайный человек, работал по разрешению. В город его принесло без гроша в кармане. Через три дня после смерти Майка он уехал в новом «шеви», за который заплатил сразу и наличными. Выглядит скверно, однако не обязательно что-то значит. Может, в крэпс всю эту капусту выиграл или…

— Но ты по-прежнему всего не знаешь, Лу! Конуэй…

— А ну-ка давай проверим, что я знаю, — сказал я. — Компания Конуэя была на этом строительстве не только подрядчиком, но и архитектором. И он не предусмотрел места для бойлеров. Чтобы их поставить, нужно было многое переделать, и он отлично знал, что Майк таких переделок ни за что не одобрит. Либо так, либо Конуэй теряет несколько сотен тысяч долларов.

— Продолжай, Лу.

— И он согласился на потери. Скрипнул зубами — но сделал.

Ротман коротко хохотнул:

— Сделал, значит? Я сам на этой стройке балки таскал и… и…

— Ну… — Я озадаченно посмотрел на него. — Он же сделал, правда? Что бы там ни случилось с Майком, ваши отделения не могли закрывать глаза на такую опасную ситуацию. А отвечаешь ты. На тебя можно в суд подать. Судить за преступный сговор. Ты…

— Лу. — Ротман откашлялся. — Ты на все сто прав, Лу. Естественно, мы бы не полезли в бутылку ни за какие деньги.

— Еще бы! — Я глупо ухмыльнулся. — Джо, ты просто не продумал сделку до конца. С Конуэем вы прекрасно ладили, а теперь ему взбрело в голову отказаться от профсоюзов, и ты, само собой, расстроился. Я так смекаю, если б ты считал, что это убийство, ты б не молчал шесть лет.

— Ну да — то есть, само собой, нет. Конечно не молчал бы. — Он принялся сворачивать себе еще одну сигаретку. — Э-э… а как ты до всего этого докопался, Лу? Скажи, если не секрет.

— Знаешь ведь, как оно бывает. Майк был родственник, а я много где кручусь. Только разговоры начинаются, до меня, естественно, доходит.

— Мм… Я и не думал, что у нас столько сплетничают. Вообще-то я и не знал, что ходили какие-то слухи. И тебе никогда не хотелось в суд, например, подать?

— Чего ради? — ответил я. — Это же одни слухи. Конуэй — крупный предприниматель, едва ли не крупнейший подрядчик в Западном Техасе. Убийство ему не на руку — как и вам молчание.

Ротман еще раз пристально глянул на меня, затем перевел взгляд на стол.

— Лу, — тихо сказал он, — ты знаешь, сколько дней в году работает монтажник? Знаешь, какая у него продолжительность жизни? Ты когда-нибудь видел старого монтажника? Когда-нибудь задумывался, что способов умереть — много, а способ быть мертвым — только один?

— Да нет. Видимо, нет, — ответил я. — Наверно, я не очень понимаю, к чему ты клонишь, Джо.

— Ладно. Не имеет значения.

— Я думаю, ребятам не слишком легко, — сказал я. — Но я на это, Джо, так гляжу: нет закона, который бы запрещал им менять работу. Если им не нравится, других работ полно.

— Ну да, — кивнул он. — Так и есть. Забавно, что со стороны проблемы как-то четче видятся… Не нравится — так полно других работ. Это ты хорошо сказал, очень хорошо.

— Да ладно, — сказал я, — не больно-то и умно.

— Не согласен. Это мне очень много чего дало. Ты меня удивляешь, Лу. Я уже столько лет тебя вижу в городе и, если честно, глубоким мыслителем никогда не считал… А проблемы посерьезнее ты нам можешь решить? Ситуацию с неграми, к примеру?

— Ну, это довольно просто, — ответил я. — Отправьте всех обратно в Африку.

— Ага… Понимаю, понимаю. — Он встал и протянул руку. — Извини, что побеспокоил из-за пустяка, Лу, но мне очень понравилось с тобой беседовать. Надеюсь, когда-нибудь еще соберемся.

— Было бы мило, — сказал я.

— А тем временем я тебя, конечно, не видел. Понимаешь меня?

— Ох, ну еще бы! — сказал я.

Мы еще минуту-другую почесали языками, затем он проводил меня к наружной двери. Резко взглянул на нее, потом на меня.

— Послушай-ка, — сказал он. — Я ж ее вроде закрывал, нет?

— Мне показалось, да, — ответил я.

— Ну, видимо, ничего страшного. А можно тебе кое-что предложить, Лу, в твоих же интересах?

— Само собой, Джо. Что угодно.

— Чирикают пусть птички.

И он кивнул, ухмыляясь; какой-то миг слышно было, как муха пролетит. Но больше он ничего не собирался говорить. Даже виду не показывал. Поэтому в конце концов ухмыльнулся и я.

— Я не знаю отчего да почему, Лу, — я вообще ничего не знаю, понятно? Ничегошеньки. Но ты давай поосторожней. Держишься ты хорошо, но тут легко переиграть.

— Да ты вроде как сам напросился, Джо, — сказал я.

— И ты теперь знаешь почему. Я ж не очень сообразительный, иначе не стал бы профсоюзным ветераном.

— Ну да, — сказал я. — Я тебя понимаю.

Мы снова пожали друг другу руки, он подмигнул и потряс головой. А я прошел по темному коридору и спустился по лестнице.

4

После папиной смерти я думал продать дом. Вообще-то было несколько хороших предложений — дом стоял на самой границе делового района, — однако я так его и не продал. Налог был довольно высок, места в доме — раз в десять больше того, что мне требовалось, но я никак не мог решиться. Что-то подсказывало: не продавай, выжди.

По переулку я доехал до нашего гаража. Завел машину внутрь, выключил фары. Гараж устроили в бывшем сарае — хотя он и до сих пор сарай. Я сидел в дверях, принюхиваясь к затхлым ароматам былого овса, сена и соломы, уносясь в памяти к далеким годам. В двух передних стойлах мы с Майком держали своих пони, а позади, в загоне, у нас была бандитская пещера. На эти стропила мы вешали качели и турники; в лохани для питья устроили бассейн. А наверху, на сеновале, где теперь бегали и шебуршали крысы, Майк как-то раз застал меня с маленькой де…

Вдруг пронзительно завопила крыса.

Я вылез из машины и быстро вышел в раздвижные ворота сарая на задний двор. Наверно, потому я тут и остался — себе в наказание.

В дом я вошел через заднюю дверь и двинулся через все комнаты, зажигая по пути свет — весь свет внизу то есть. Потом зашел в кухню, сделал себе кофе и отнес кофейник в старый папин кабинет. Сидел в большом кожаном кресле, пил кофе, курил — и напряжение постепенно отпустило.

Мне всегда здесь лучше — еще с тех пор, как я пешком под стол ходил. Словно выступаешь из тьмы на свет солнца, из бури в затишье. Как будто тебя потеряли, а потом нашли.

Я встал и прошелся вдоль книжных шкафов — бесконечные папки с психиатрической литературой, толстенные тома патологической психиатрии… Крафт-Эбинг, Юнг, Фрейд, Блёйлер, Адольф Майер, Кречмер, Крепелин…[2] Здесь были все ответы — лежат на виду, бери и смотри. И никого это не повергает в ужас. Я вышел оттуда, где прятался — где всегда вынужден был прятаться, — и вновь задышал свободно.

Снял с полки переплетенную подшивку одного немецкого журнала и немного почитал. Затем поставил на место, вытащил подшивку на французском. Пробежал статью на испанском, еще одну — на итальянском. На этих языках я и двух слов бы не связал, но понимал все. Понахватался с папиной помощью — как в свое время понахватался высшей математики, физической химии и еще с полдюжины наук.

Папа хотел, чтобы я стал врачом, но боялся отправлять меня в школу, поэтому учил дома чему только мог. Бывало, раздражался, зная, что́ у меня в голове, — злился, слыша, как я говорю, и видя, что я веду себя будто какой-нибудь городской вахлак. Но со временем, осознав, насколько во мне укоренился недуг, он даже начал меня поощрять. Вот что мне было суждено — жить и ладить с вахлаками. Мне только и светит что уютная безопасная работенка, поэтому вести себя я должен соответственно. Если бы папа сумел провернуть такое, что принесло бы каких-то денег на жизнь, мне даже помощником шерифа стать не грозило.

Я посидел за папиным столом, решил пару задачек по матанализу — просто так. Отвернувшись от стола, посмотрел на себя в зеркальную дверь лаборатории.

Стетсон с головы я не снял, лишь немного сдвинул на затылок. На мне была розоватая рубашка, черный галстук-бабочка, а брюки от синего саржевого костюма поддернуты и заправлены в «джастиновские» сапоги.[3] Весь тощий и жилистый, а рот такой, что им лишь слова тянуть. Типичный блюститель порядка с Запада — вот весь я. Может, чуть дружелюбнее среднего. Может, чуть опрятнее. Но в целом — типичный.

Таков я был и поменяться не мог. Даже если это и безопасно, я сомневался, что способен измениться. Я так давно уже притворялся, что притворяться больше не было нужды.

— Лу…

Я подскочил и развернулся.

— Эми! — выдохнул я. — Что за… Тебе здесь нельзя! Где…

— Наверху, тебя ждала. Ну не гоношись так, Лу. Я сюда проскользнула, когда все уже спать улеглись, ты же их знаешь.

— Но кто-нибудь мог…

— Никто не видел. Я по переулку шла. Ты не рад?

Нет, я не радовался, хотя, может, и зря. Она не была сложена как Джойс, но все равно выглядела лучше прочих в Сентрал-Сити. Довольно недурная девчонка, если только не выпячивала подбородок и не щурилась так, будто сама хотела, чтоб ты ей прекословил.

— Рад, конечно, — сказал я. — Еще б не рад. Пошли опять наверх, а?

Я поднялся за ней к себе в спальню. Она скинула туфли, пальто сбросила на кресло со всей прочей своей одеждой и спиной рухнула на кровать.

— Ого! — произнесла она через некоторое время; ее подбородок двинулся вперед. — Сколько пыла!

— Ой, — покачал я головой. — Извини, Эми. Кое о чем задумался.

— К-кое о чем он задумался! — Голос у нее задрожал. — Я тут для него раздеваюсь, скидываю вместе с одеждой все приличия ради него, а он т-тут стоит и «кое о чем» задумался!

— Да ладно тебе, солнышко. Я тебя просто не ждал и…

— Ну конечно не ждал! Да и чего ради? Ты меня избегаешь, от встреч постоянно увиливаешь. Если б у меня хоть капля гордости осталась, я бы… я б…

Она уткнулась головой в подушку и давай всхлипывать, а мне открылся первосортный вид на, вероятно, второй по красоте зад во всем Западном Техасе. Я почти не сомневался, что она прикидывается; от Джойс я поднабрался знаний про всякие женские штучки. Но отшлепать ее, как она того заслуживала, я не осмеливался. Вместо этого разделся, лег к ней и развернул ее лицом к себе.

— Ладно, кончай, солнышко, — сказал я. — Ты же знаешь, я был занят, как гнус на пикнике.

— Да ничего я не знаю! Я вообще ничего такого не знаю! Ты не хочешь со мной быть, вот чего!

— Глупости, солнышко. Почему это я не хочу?

— П-потому что. Ох, Лу, миленький, мне было так плохо…

— Ну вот это уж совсем глупо, — сказал я.

Она еще похныкала, как плохо ей было, а я ее обнимал и слушал — с Эми только и делаешь, что слушаешь, — не понимая толком, с чего все это началось.

Сказать вам правду, ни с чего ничего, наверно, и не начиналось. Нас просто свело вместе — как две соломинки в луже. Наши семьи вместе росли — и мы росли вместе, в одном квартале. Вместе ходили в школу и домой, а на вечеринках нас обычно не разлучали. Нам и делать ничего не пришлось. Все сделали за нас.

Сдается мне, полгорода — включая ее родню — знало, что мы с ней иногда перепихиваемся. Но никто и слова не говорил, не смотрел косо. Подумаешь — в конце концов, мы с нею поженимся… хоть жениться мы и не спешили.

— Лу! — Она ткнула меня в бок. — Ты меня не слушаешь!

— Да нет, солнышко, слушаю.

— Ну так ответь мне тогда.

— Не сейчас, — сказал я. — Сейчас я кое о чем думаю.

— Но… Ох, миленький…

Я-то думал, она канючит и балаболит ни о чем, как обычно, и забудет, что я должен ей ответить. Но не вышло. Как только все закончилось и я протянул ей сигареты, одну взяв себе, она еще раз посмотрела на меня эдак по-своему и опять:

— Ну так что, Лу?

— Даже не знаю, что и сказать, — ответил я и ни капли не соврал.

— Ты ведь хочешь на мне жениться, правда?

— Же… ну конечно, — сказал я.

— Мне кажется, Лу, мы уже долго ждали. Я могу и дальше в школе работать. У нас все выйдет намного лучше, чем у других пар.

— Но… Эми, ведь это и все. Мы никогда ничего не добьемся!

— Ты о чем это?

— Ну, я не хочу всю жизнь быть помощником шерифа. Я хочу… ну, стать кем-нибудь.

— Например, кем?

— Ох, я не знаю. Какой смысл об этом говорить?

— Может, врачом? Мне кажется, это будет ужасно славно. Ты это имел в виду, Лу?

— Я знаю, это бредово звучит, Эми. Но…

Она рассмеялась. Хохоча, она даже головой по подушке мотала.

— Ой, Лу! Ну это ж подумать только, а? Тебе двадцать девять, т-ты и по-английски-то не говоришь толком, а… а… туда же, ха-ха-ха…

Она смеялась, пока не стала задыхаться, а у меня сигарета догорела до самых пальцев, и я этого не понял, пока не запахло обожженной кожей.

— Из-звини, миленький. Я не хотела тебя обижать, но… Ты посмеялся надо мной? Ты пошутил со своей маленькой Эми?

— Ты ж меня знаешь, — сказал я. — Весельчак Лу.

От того, как я это сказал, она понемногу успокоилась. Отвернулась от меня и вытянулась на спине, теребя пальцами одеяло. Я встал и нашел сигару, потом снова сел на кровать.

— Ты не хочешь на мне жениться, да, Лу?

— Нет, я думаю, сейчас нам не стоит.

— Ты вообще не хочешь на мне жениться.

— Такого я не говорил.

Несколько минут она молчала, но лицо говорило за нее. Я видел, как она щурится, как зло кривятся губы, и знал, о чем она думает. И почти дословно знал, что она сейчас скажет.

— Боюсь, тебе придется на мне жениться, Лу. Придется, понимаешь?

— Нет, — ответил я. — Не придется. Ты не беременна, Эми. Ты никогда ни с кем другим не ходила, а от меня ты не беременна.

— Выходит, я лгу?

— Похоже что так, — сказал я. — Ты б не могла от меня забеременеть, даже если б я захотел. Я стерилен.

— Но ты…

— Стерильный — это не импотент. У меня была вазэктомия.

— Так почему же мы всегда так… почему ты надеваешь…

Я пожал плечами:

— Чтобы не объяснять. Как бы там ни было, если вернуться к теме, — ты не беременна.

— Я вот чего не понимаю, — нахмурилась она. Ее вовсе не беспокоило, что я поймал ее на лжи. — Это сделал твой отец? Но зачем, Лу?

— А, я просто переутомился, сильно нервничал, и он подумал…

— Но это же не так! Ты никогда таким не был!

— Ну, — сказал я, — а ему казалось, что был.

— Ему казалось! Это же ужас — у нас теперь никогда не будет детей просто потому, что ему показалось! Господи, какой кошмар! Меня сейчас стошнит… Когда это случилось, Лу?

— Какая разница? — сказал я. — Да я и не помню. Давно.

Не надо было распускать язык из-за этой якобы беременности. Теперь я уже никак не мог отступиться. Она поймет, что я соврал, и подозрений будет еще больше.

Я ухмыльнулся ей и пробежался пальцами по ее животу. Сдавил ей одну грудь, затем передвинул руку повыше — так, чтобы ладонь легла ей на горло.

— В чем дело? — спросил я. — Почему хорошенькое личико так сморщилось?

Она ничего не ответила. И не улыбнулась. Она просто лежала, глядела, расчисляла меня по пунктам — и с одной стороны, недоумение охватывало ее, а с другой — отступало. Ответ прорывался к ней, и ему это не вполне удавалось. Мешал я. Ответ никак не мог обогнуть сложившийся у нее образ мягкого, дружелюбного, добродушного Лу Форда.

— Мне кажется, — медленно произнесла она, — я лучше пойду домой.

— Может, и лучше, — согласился я. — Скоро рассветет.

— А завтра мы увидимся? То есть сегодня.

— Ну, в субботу мне довольно некогда, — сказал я. — Может, в воскресенье в церковь сходим вместе или поужинаем, но…

— Но ты же занят в воскресенье вечером.

— Это правда, солнышко. Я обещал подсобить одному парню, и теперь назад откручивать не годится.

— Понимаю. Тебе никогда не приходит в голову думать обо мне, когда ты свои планы составляешь, правда? Только не это! Я же ничего не значу.

— В воскресенье я недолго, — сказал я. — Может, часиков до одиннадцати. Давай-ка ты придешь и подождешь меня, как сегодня? Я тебя до смерти захочу.

Глаза ее блеснули, однако она не стала читать нотацию, хотя, должно быть, подмывало. Жестом она попросила меня подвинуться, чтоб можно было встать, а встав, принялась одеваться.

— Мне ужасно жаль, солнышко, — сказал я.

— Неужто?

Она натянула платье через голову, разгладила на бедрах и застегнула воротничок. Попрыгав на одной ноге, надела туфлю, затем другую. Я встал и подал ей пальто, поправил на плечах, когда она оделась.

Не выскальзывая из моих рук, она развернулась ко мне лицом.

— Ладно, Лу, — отрывисто сказала она. — Сегодня больше говорить не будем. А вот в воскресенье разговор у нас будет хороший и долгий. И ты мне расскажешь, почему ты такой последние месяцы, — и никаких врак и уверток. Слышишь?

— Мисс Стэнтон, — ответил я. — Есть, мэм.

— Хорошо, — кивнула она. — Договорились. А теперь лучше оденься или ложись обратно, а то простудишься.

5

Тот день, суббота, был очень насыщен. В городе полно пьяных с получки — середина месяца, — а пьяные тут — это драки. У нас всех — у помощников, двух констеблей и шерифа Мейплза — дел было выше крыши.

У меня с пьянчугами хлопот немного. Папа научил: они ранимые как черти, а нервные вдвойне, и, если их против шерсти не гладить, на уши не ставить, договориться с ними можно как ни с кем другим на свете. Ругать пьянчугу никогда не следует, говорил папа, бедняга уже и так сам себя наругал до слез. И пистолетом ему не надо грозить, и замахиваться на него не надо — он решит, что его жизнь в опасности, и отреагирует как положено.

Поэтому я просто ходил по городу, мягкий и дружелюбный, и, когда мог, вел парня домой, а не в тюрьму, и никого не мучил, да и сам не мучился. Но это же куча времени. В полдень я вышел патрулировать и до одиннадцати вечера даже кофе выпить не останавливался. А потом около полуночи, когда и смена у меня давно закончилась, мне досталось одно из тех спецзаданий, к которым меня вечно привлекал шериф Мейплз.

Трубопроводчик-мексиканец обкурился марихуаны и до смерти зарезал другого мексиканца. Когда его брали, парни над ним поработали на славу, и теперь, с клевером и прочим, мексиканец совершенно озверел. Его удалось загнать в одну из «тихих» камер, но он так буянил, что было ясно: либо камеру разнесет, либо сам при этом гикнется.

— Нам с чокнутым мексом не справиться как положено, — пробурчал шериф Боб. — Тем паче с убийством. Если не ошибаюсь, какому-нибудь крючкотвору хватит, чтоб впаять нам «третью степень».[4]

— Посмотрим, что тут можно сделать, — сказал я.

Я спустился в камеру, пробыл там три часа — и ни минуты зря не терял. Не успел я и дверь захлопнуть за собой, как мекс на меня кинулся. Я перехватил ему руки и придержал, а он бился и ревел; потом я отпустил, и он снова кинулся. Я опять его поймал — и опять отпустил. Так и шло.

Я его не избивал, не пинал. Только не давал ему сильно биться, чтоб он не поранился. Я просто его изматывал, потихоньку-помаленьку, а когда он успокоился, начал с ним разговаривать. Практически все у нас говорят по-мексикански, но у меня получается лучше, чем у большинства. Я говорил и говорил — и чувствовал, как его попускает, а сам все время пытался в себе разобраться.

В общем, этот мекс был беззащитнее некуда. Он накурился и ополоумел. А отпинали его так, что еще чуть-чуть было б незаметно. С давешним бродягой я рисковал больше. От того могли быть неприятности. А один на один в камере с этим лайдаком их быть не могло.

Но я ему даже пальца не выкрутил. Я никогда арестованных не мучу, хотя это безопасно. Нисколько не хочется. Может, я слишком горжусь тем, что не применяю силу. А может, подсознательно соображаю, что арестованные и я — на одной стороне. Как бы там ни было, я их не мучу. Не хочу — а скоро мне вообще никого мучить не захочется. Я избавлюсь от нее, и все закончится навсегда.

Через три часа, как я сказал, мексиканец решил вести себя пристойно. Поэтому я вернул ему одежду и одеяло на шконку и дал покурить, пока укладывал его баиньки. Когда я уходил, в камеру заглянул шериф Мейплз — и изумленно покачал головой:

— Не понимаю, Лу, как тебе удается, вот те крест. И откуда в тебе столько терпения?

— Просто улыбаться надо, — сказал я. — Вот и весь ответ.

— Да ну? Иди ты, — протянул он.

— Точно-точно. Кто людей веселит, за того весь свет стоит.

Он странно посмотрел на меня; я рассмеялся и хлопнул его по спине.

— Шучу, Боб, — сказал я.

Какого черта? В одночасье привычку не поменяешь. Да и какой вред в маленькой шуточке.

Шериф пожелал мне приятного воскресенья, и я поехал домой. Сделал себе большую тарелку яичницы с ветчиной и картошкой-фри и отнес в папин кабинет. Съел все у него за столом, и покойно мне при этом было так, как давно уже не бывало.

На одно я точно решился. Хоть трава не расти, а жениться на Эми Стэнтон я не буду. Я ее откладывал в долгий ящик: мне казалось, нет у меня права на ней жениться. А вот теперь я точно не хочу. Если на ком и жениться — так не на матери-командирше, у которой язык как колючая проволока, а лоб сопоставимой толщины.

Я унес посуду в кухню, все вымыл и надолго залег в горячую ванну. Затем ушел спать — и спал как бревно до десяти утра. А когда сел завтракать, услышал, как на дорожке хрустит гравий; выглянул и увидел «кадиллак» Честера Конуэя.

Он вошел в дом не постучавшись — у людей закрепилась эта привычка, когда папа еще практиковал, — и сразу направился в кухню.

— Не вставай, мальчик мой, не надо, — сказал он, хотя двигаться я и не собирался. — Завтракай-завтракай.

— Спасибо, — сказал я.

Он сел и вытянул шею, чтобы получше разглядеть в тарелке, что это я ем.

— Кофе у тебя свежий? Мне тоже плесни. Подскочи-ка, чашку подай?

— Есть, сэр, — врастяжечку произнес я. — Уже бегу, мистер Конуэй, сэр.

Это его не задело, само собой, — он рассчитывал как раз на такую услужливость. Шумно отхлебнул кофе, потом еще. Когда глотнул третий раз, чашка опустела. Он сказал, что больше не будет, хоть я и не предлагал, и закурил сигару. Спичку бросил на пол, затянулся и сбил пепел в чашку.

В целом западные техасцы — публика довольно наглая, но, если перед ними мужик, напролом не прут; уважают чужие права. Честер Конуэй был исключением. Он был самым главным в городе еще до нефтяного бума. И всегда ему удавалось иметь с другими дело на своих условиях. Никто ему не перечил столько лет, что теперь, если бы кто вздумал, он бы и не понял. Да обложи я его в церкви матом, он бы глазом не моргнул, наверно. Решил бы просто, что слух подвел.

В том, что он подстроил убийство Майка, я почти не сомневался. Если это сделал он, значит, все нормально.

— Ну что, — сказал он, раскидывая пепел по всему столу, — ты на вечер сегодня все настропалил? Не оскользнешься? Так заведи, чтоб завод не кончался, слышь?

— Я ничего делать не буду, — ответил я. — Я уже сделал все, что собирался.

— По-моему, не стоит оставлять как есть, Лу. Помнишь, я тебе говорил, что мне это не нравится? Так вот, мне по-прежнему не нравится. Этот Элмер, чертов полоумный, опять с нею видится, и непонятно, что дальше. Ты, парень, сам деньги возьми. У меня все готово, десять тысяч мелкими купюрами, и…

— Нет, — сказал я.

— …сам ей заплатишь. А потом поприжмешь ее чутка да из округа выдворишь.

— Мистер Конуэй, — сказал я.

— Так и надо, — хмыкнул он, и его дряблые бледные щеки заколыхались. — Заплатить, прижать и вытурить… Ты что-то сказал?

Я еще раз ему все объяснил — очень медленно, по слову зараз. Мисс Лейкленд требует повидаться с Элмером перед тем, как уедет из города. Она требует, чтобы капусту принес он, и не хочет никаких свидетелей. Таковы ее условия, и, если Конуэю не терпится, чтобы она покинула город, надо соглашаться. Мы, конечно, могли бы ее прищучить, но тогда она неминуемо распустит язык, и получится очень некрасиво.

Конуэй раздраженно кивнул:

— Все это понятно. Грязная реклама мне без надобности. Но я не вижу…

— Я вам скажу, чего вы не видите, мистер Конуэй, — перебил я. — Вы не видите, что наглости у вас до черта.

— А? — Челюсть у него отпала. — Че-го?

— Извините, — сказал я. — Остановитесь и подумайте минутку. Как это будет выглядеть, если разнесется слух, что офицер охраны правопорядка заплатил отступные за шантаж? Это если она вообще согласится принять от меня деньги. Каково, по-вашему, будет мне, если я впутаюсь в такое грязное дело? А вот Элмер — он в это вляпался и пришел ко мне…

— Умнее он ничего не сделал.

— …а я пришел к вам. И вы попросили, чтобы я проверил, как можно тихонько выдворить ее из города. Я проверил. И больше ничего делать не собираюсь. Я не понимаю, как вы можете просить меня о чем-то еще.

— Ну… э-э… — Он прокашлялся. — Может, и так, мальчик мой. Видимо, ты прав. Но ты же обеспечишь, чтоб она уехала, как получит деньги?

— Я этим займусь, — сказал я. — Если через час не уедет сама, я сам ее выдворю.

Он встал, чуть посуетившись, и я проводил его до дверей, чтоб поскорее избавиться. Я не мог его больше терпеть. Все и так было бы плохо, даже не знай я, как он поступил с Майком.

Руки я держал в карманах и сделал вид, что не заметил, как он протянул мне на прощанье свою. Он открыл сетчатую дверь и помедлил.

— Лучше никуда сейчас не езди, — сказал он. — Я отправлю Элмера, как только его найду. Хочу, чтоб ты сделал ему хорошее внушение — и убедился, что он все понял. Пусть знает, что почем, ясно?

— Да, сэр, — ответил я. — Очень с вашей стороны любезно, что вы мне разрешили с ним поговорить.

— Все в порядке. Это пустяки, — сказал он, и сетка за ним захлопнулась.

Элмер явился через пару часов.

Он был большой, рыхлый, как его старик, и пытался так же надменно держаться, только у него кишка тонка. Ребятки у нас в Сентрал-Сити несколько раз его мутузили, и это было очень полезно. Его пятнистая рожа вся блестела от пота, а дыхание было такой крепости, что хоть поджигай.

— Рановато начал сегодня, а? — сказал я.

— И что?

— Ничего. Я тебе услугу хотел оказать. Если провалишь, голова болеть будет у тебя.

Он хрюкнул и закинул ногу на ногу.

— Не знаю, Лу, — нахмурился он. — Не знаю я. А если мой старик вообще никогда не остынет? Что мы с Джойс будем делать, когда десять тысяч кончатся?

— Знаешь, Элмер, — сказал я, — по-моему, у нас тут какое-то недопонимание. Я-то думал, ты уверен насчет папаши — что он, дескать, в свое время одумается. А если нет, может, мне лучше пойти к мисс Лейкленд и сказать…

— Нет, Лу! Не надо!.. Черт, да он переживет. Он всегда меня прощает. Только вот…

— А может тебе вот чего сделать? — сказал я. — Чтоб твои десять тысяч не кончались, купи какое-нибудь предприятие. Вы с Джойс сможете им вместе управлять. Когда все наладится, вернись к папе. Он убедится, что ты поступил чертовски умно, и тогда все легко само уладится.

Элмер несколько повеселел — но до обидного мало. Работа для Элмера никогда никаких проблем не решала.

— Впрочем, не буду настаивать, — сказал я. — Мне кажется, о мисс Лейкленд очень неправильно судят — в этом она меня убедила, а меня убедить нелегко. Я тут бегаю как ненормальный, чтоб у вас с ней все вышло, но если ты не хочешь ехать…

— А зачем тебе это, Лу? Почему ты все это для нас с ней делаешь?

— Может, из-за денег, — улыбнулся я. — Я не очень много получаю. Может, я рассчитывал, что ты мне как-нибудь с деньгами подсобишь.

Лицо его побагровело на несколько оттенков.

— Ну… я, наверное, мог бы тебе что-нибудь из этой десятки дать.

— Да из них я ни гроша не возьму! — Еще чего не хватало, черт возьми. — Я думал, у такого человека, как ты, и своя капуста должна быть, хоть сколько-то. Ты на что сигареты себе покупаешь, бензин, виски? Или папа дает?

— Черта с два! — Он выпрямился и выхватил из кармана рулончик купюр. — У меня куча денег.

Начал отсчитывать по одной — похоже, сплошь двадцатки, — но потом перехватил мой взгляд. Я ухмыльнулся. Как божий день ясно ухмылка моя говорила: я так и думал, жадина.

— Да ну его к черту! — сказал Элмер, свернул деньги опять и кинул мне весь рулончик. — Вечером увидимся, — произнес он, выталкивая себя из кресла.

— В десять, — кивнул я.

В рулончике оказалось двадцать пять двадцаток. Пятьсот долларов. Теперь, когда они у меня есть, — не помешают; лишним деньгам я всегда найду применение. Но щипать Элмера я не собирался. А так он заткнется и не будет спрашивать, зачем я ему помогаю.

Готовить мне сегодня не хотелось, и я пообедал в городе. Вернувшись домой, послушал радио, прочел воскресные газеты и лег спать.

Да, может, я и относился ко всему чересчур спокойно, но я уже столько раз у себя в голове все провернул, что привык. Джойс и Элмер умрут. Джойс сама напросилась. Конуэи сами напросились. Я — хладнокровный убийца не более той дамочки, что отправила бы меня в ад, лишь бы все вышло по её. Я — убийца не хладнокровнее того мужика, что приказал столкнуть Майка с восьмого этажа.

Это не Элмер, само собой, сделал; он, может, про это и не знал. Но только через него можно прищучить старика. Это мой единственный способ — так все и должно быть. Я сделаю с ним то, что он сделал с папой.

…Проснулся я в восемь — восемь часов темного безлунного вечера, которого ждал. Залпом выпил чашку кофе, вывел машину из переулка и поехал на Деррик-роуд.

6

Здесь, среди нефтепромыслов, таких развалюх, как дом Бранчей, навалом. Некогда они были ранчо или гомстедами,[5] но вокруг понабурили скважин — иногда у самого крыльца, — и все поблизости превратилось в мерзость: нефть, сероводородная вода, красный буровой раствор, высохший на солнце. Черная от смазки трава умирает. Пересыхают ручьи и родники. А потом заканчивается и нефть, и дома остаются черные и брошенные, забытые и одинокие в сорняках — среди подсолнухов, шалфея и джонсоновой травы.

От Деррик-роуд дом Бранчей отстоял на несколько сотен футов — в конце подъездной дорожки, которая так заросла, что я чуть не проехал мимо. Я свернул, через несколько ярдов заглушил мотор и вылез из машины.

Сначала ничего не было видно — такая темень. Но постепенно глаза привыкли. Удалось разглядеть все, что нужно. Я открыл багажник и нащупал монтировку. Вынул из кармана ржавый костыль, загнал его в правую заднюю шину. Раздалось «пуфф!», затем «ффишш!». Скрипнули и заныли амортизаторы — машина быстро просела.

Я засунул под ось домкрат, где-то на фут приподнял. Покачал машину, и она соскользнула с домкрата. Я все так и оставил и зашагал по дорожке дальше.

Минут пять ушло на то, чтобы добраться до дома и выдернуть доску из крыльца. Я прислонил ее к стойке ворот, чтоб была под рукой, если придется спешить, и через поля направился к дому Джойс.

— Лу! — От неожиданности она отшатнулась от двери. — А я-то думаю, кто… Где твоя машина? Что-то случилось?

— Ничего — колесо проткнул, — ухмыльнулся я. — Машину пришлось на дороге бросить.

Я неторопливо зашел в гостиную, а Джойс пятилась передо мной, закинув руки мне за спину и прижавшись лицом к моей рубашке. Ее неглиже распахнулось — я подозреваю, нарочно-нечаянно. Она терлась об меня всем телом.

— Лу, дорогуша…

— Ну? — спросил я.

— Еще девяти нет. Дурашка только через час приедет, а я тебя не увижу две недели. И… ну, сам понимаешь.

Я понимал. Я отлично понимал, как это будет выглядеть при вскрытии.

— Ну, я не знаю, детка, — сказал я. — Я как-то вымотался, а ты вся так прихорошилась…

— Ой, вовсе нет! — Она сжала меня покрепче. — Я всегда прихорашиваюсь, чтоб ты сказал. Давай скорей, мне еще ванну принять надо.

Ванна. Тогда нормально.

— Ты мне руку выкрутила, детка, — сказал я, подхватил ее и понес в спальню. И нет, совесть меня ни капли не беспокоила.

Потому что прямо посреди… прямо посреди ласковых слов и вздохов она вдруг замерла, чуть оттолкнула мою голову и посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты же приедешь ко мне через две недели, Лу? Как только дом продашь и все дела закончишь?

— Так договорились же, — сказал я.

— Не заставляй меня ждать. Я хочу с тобой по-хорошему, но, если ты не дашь, я буду по-плохому. Вернусь сюда и подниму шум. Буду ходить за тобой по городу и рассказывать всем, как ты…

— …пооборвал с тебя весь цвет и выбросил в канаву? — сказал я.

— Ненормальный! — хихикнула она. — Но все равно, Лу…

— Я знаю. Тебе недолго ждать, детка.

Пока она принимала ванну, я лежал на кровати. Она вернулась, обернутая в большое полотенце, достала из чемодана трусики и лифчик. Что-то мурлыча себе под нос, надела трусики, а лифчик поднесла мне. Я ей помог, ущипнув раз-другой, а она хихикала и ежилась.

«Мне будет тебя не хватать, детка, — думал я. — Тебе придется уйти, но мне точно будет тебя не хватать».

— Лу… Как думаешь, с Элмером будут хлопоты?

— Я же тебе уже сказал. Что он может? Папаше не вякнет. Я ему скажу, что передумал, и нам со стариком и дальше придется по-честному. Вот и все.

Джойс нахмурилась:

— Это все как-то… ой, сложно очень! То есть мы, кажется, могли бы раздобыть деньги и без Элмера.

— Ну… — Я глянул на часы.

Девять тридцать три. Больше можно не затягивать. Я сел на кровати рядом с Джойс, скинул ноги на пол; как бы мимоходом натянул перчатки.

— В общем, я тебе так скажу, детка, — сказал я. — Это и впрямь сложновато, но так надо. Ты, наверно, слыхала сплетни про моего сводного брата — про Майка Дина? Так вот, Майк этого не делал. Он взял на себя мою вину. Поэтому, если ты начнешь языком по всему городу трепать, все выйдет гораздо хуже, чем ты себе представляешь. Люди задумаются, и не успеет отшуметь…

— Но, Лу… Я ничего не собираюсь рассказывать. Ты же ко мне приедешь, и мы…

— Ты лучше дай мне закончить, — сказал я. — Я тебе говорил, как Майк упал с восьмого этажа? Только он не сам упал — его убили. Это устроил старик Конуэй и…

— Лу… — Она вообще ничего не поняла. — Не вздумай ничего делать с Элмером! Так нельзя, дорогуша. Тебя поймают, ты сядешь в тюрьму, и… ох, дорогуша, даже не думай!

— Меня не поймают, — сказал я. — Меня даже не заподозрят. Подумают, что он, по обыкновению, набухался, вы поссорились и оба убились.

Она все равно не поняла. Засмеялась, но при этом чуть нахмурилась:

— Но, Лу, — чепуха какая-то. Как я могу убиться, если…

— Легко, — сказал я и хлестнул ее по лицу.

И по-прежнему она не понимала.

Она поднесла руку к щеке и медленно потерла.

— Л-лучше не надо так сейчас, Лу. Мне же ехать еще и…

— Ты никуда не поедешь, детка, — сказал я и ударил ее снова.

Вот тут наконец до нее дошло.

Она вскочила — и я вскочил с нею. Развернул ее и пробил ей быструю двойку — ее отнесло через всю комнату спиной вперед, она ударилась о стену и съехала на пол. Шатаясь, поднялась на ноги: ее качало, она что-то бормотала — и рухнула мне навстречу. Я выписал ей еще.

Я прислонил ее к стене и бил — словно тыкву. Сначала жестко, а потом все проваливается. Она осела на пол, колени подломились, голова поникла; а затем оттолкнулась и медленно, по дюйму, начала приподниматься снова.

Видеть она не могла; я не понимаю, как там можно было видеть. Не знаю, как можно было вообще стоять или дышать. Но она подняла голову, покачиваясь, и воздела руки — воздела и развела и не опускала. И заковыляла ко мне — как раз когда во двор въехала машина.

— Гага-габи… целуй гыгы-га…

Я двинул ей апперкотом чуть ли не от самого пола. Раздался резкий «кре-ек!», все тело ее дернулось вверх и обрушилось кучей. И подняться больше не пыталось.

Я вытер перчатки о ее тело — кровь все-таки ее, тут ей и место. Взял пистолет из комода, выключил свет и закрыл за собой дверь.

На крыльцо поднялся Элмер, дошел до двери. Я открыл ему.

— Здар-рово, Лу, старина, старина, старина, — сказал он. — Точно вовремя, а? В-вот-те Элмер Конуэй, всегда вовремя приходит.

— Бухой, — сказал я. — Вот каков Элмер Конуэй. Деньги принес?

Он похлопал по толстой коричневой папке под мышкой.

— Что, непохоже? Где Джойс?

— В спальне. Давай проходи. Захочешь ей заправить — она и не пикнет.

— Во! — Он глупо заморгал. — Э, не надо так говорить, Лу. Сам же знаешь, мы поженимся.

— Как угодно, — пожал плечами я. — Но могу и на деньги поспорить, она там вся разлаталась, тебя ждет.

Мне хотелось хохотать в голос. Хотелось орать. Прыгнуть на него и разорвать на куски.

— Ну, может…

Он вдруг повернулся и затопал по коридору. Я прислонился к стене — ждал, когда он зайдет в спальню и включит свет.

Я услышал его:

— Здар-рово, Джойс, старушка, ста-ста-стар-р-р… — Услышал глухой удар, какое-то бульканье, словно его душили. Затем он сказал — завопил: — Джойс… Джойс… Лу!

Я медленно зашел. Он стоял на коленях, и все руки у него были в крови, а через подбородок шла широкая полоса, где он вытирал ладонь. Он смотрел на меня, раззявив рот.

Я рассмеялся — пришлось, иначе я бы сделал что похуже, — а у него глаза прижмурились, и он заревел. Я же вопил от хохота, сгибаясь пополам и шлепая себя по коленям. Меня крючило, я ржал, пердел и хохотал еще и еще. Пока смех из меня весь не вышел. Я израсходовал весь хохот на свете.

Элмер поднялся с пола, размазывая кровь по лицу рыхлыми руками, тупо глядя на меня.

— К-кто это сделал, Лу?

— Самоубийство, — ответил я. — Совершенно точно покончила с собой.

— Н-но т-тут же явно…

— Здесь явно только это! Так оно все и было, ты меня слышишь? Самоубийство, слышишь меня? Сама, сама, сама! Я ее не убивал. Не смей говорить, что я ее убил. ОНА УБИЛА СЕБЯ САМА!

Тут я и застрелил его — прямо в раззявленный дурацкий рот. Я разрядил в него весь пистолет.

Нагнувшись, я сложил ладонь Джойс на рукояти пистолета, затем бросил ее руку рядом с телом. Вышел из дому и снова двинулся через поля — и ни разу не оглянулся.

По дороге я отыскал доску и принес с собой к машине. Если машину кто заметил, эта доска — мое алиби. Мне пришлось сходить найти ее, чтобы подсунуть под домкрат.

Домкрат я водрузил на доску, поднял машину и поменял колесо. Бросил инструменты в машину, завел мотор и задним ходом выехал на Деррик-роуд. Обычно я не стал бы выезжать ночью задним ходом на шоссе с выключенными огнями — скорее уж без штанов бы поехал. Но сегодня — не обычно. Я просто не подумал.

Если бы «кадиллак» Честера Конуэя ехал чуть быстрее, я бы сейчас вам этого не рассказывал.

Он, ругаясь, вывалился из машины, увидел, кто я, и выругался еще крепче:

— Черт бы тебя драл, Лу, ты-то должен понимать! Убиться хочешь, за-ради Христа? А? Ты вообще что тут делаешь?

— Пришлось заехать — колесо спустило, — ответил я. — Простите, что…

— Ладно, поехали. Давай двигаться. Что, всю ночь тут стоять, языками трепать?

— Двигаться? — переспросил я. — Но еще ж рано.

— Черта с два! Четверть двенадцатого, а этого проклятого Элмера до сих пор нет дома. Обещал сразу же вернуться, а сам сидит. Новых хлопот, видать, на свою голову нашел.

— Может, ему еще чуток времени дать? — спросил я. Мне нужно было выждать. Я не мог вернуться в этот дом прямо сейчас. — Вы б ехали домой, мистер Конуэй, а я…

— Я еду сейчас туда! — Он направился к своей машине. — И ты поедешь за мной!

Хлопнула дверца «кадиллака». Конуэй сдал назад, объехал меня и опять заорал, чтоб я ехал за ним. Я крикнул, что еду, и он прибавил газу. Быстрый какой.

Я закурил сигару. Завел двигатель и снова заглушил. Завел и заглушил еще раз. Наконец глушить не стал, не хотелось ему умирать, и я поехал.

Подкатил по дорожке к дому Джойс и остановился в самом конце. Во дворе все равно места не было — там стояли тачки Элмера и старика. Я выключил мотор и вышел из машины. Поднялся по ступенькам и прошагал по крыльцу.

Дверь стояла открытой, а старик в гостиной разговаривал по телефону. Лицо у него было такое, будто ножом с него срезали всю рыхлость.

Казалось, он даже не очень возбужден. И не очень грустит. Деловитый такой, и от этого все казалось страшнее.

— Еще бы, конечно, плохо, — говорил он. — Не надо мне этого повторять. Я и так знаю, насколько все плохо. Он мертв, и тут ничего не поделаешь, а меня интересует она… Ну так шевелиться надо! Да, сюда. Мы же не хотим, чтоб она подохла, правда? Во всяком случае — просто так. Я хочу посмотреть, как ее поджарят.

7

Только часа в три ночи я закончил говорить — главным образом, отвечать на вопросы шерифа Мейплза и окружного прокурора Хауарда Хендрикса; думаю, понятно, что мне было не очень хорошо. Меня как бы тошнило, и при этом — ну, я был довольно-таки обижен, зол. Не так все должно было обернуться. Все как-то неразумно до тупости. Неправильно.

Я сделал все, что было в моих силах, избавился от пары нежелательных граждан аккуратно, без выхлопа. И тут выясняется, что одна еще жива, а насчет второго поднимается такой шум, что уши закладывает.

Выйдя наконец из суда, я поехал к Греку и взял себе кофе, хоть и не хотелось. Его мальчишка устроился подрабатывать на заправку, а старик не соображал, хорошо это или нет. Я ему пообещал заехать и поглядеть, как там что.

Домой мне ехать было не с руки — Эми начнет выспрашивать. Я надеялся, что, если задержусь посильнее, ей надоест ждать и она уйдет.

Мальчишка Грека Джонни Паппас работал у Ловчилы Мёрфи. Когда я подъехал, он возился в моторе своей тачки сбоку от заправки. Я вылез из машины, и он медленно двинулся ко мне — как-то с опаской, вытирая руки комком ветоши.

— Слыхал, у тебя новая работа, Джонни, — сказал я. — Поздравляю.

— Ну… — Он был высокий, симпатичный; совсем не похож на отца. — Тебя папаша прислал?

— Он мне сказал, что ты теперь тут работаешь, — ответил я. — А что-то не так?

— Тебе не спится, я гляжу.

— Да, — рассмеялся я. — Тебе, я вижу, тоже. Залил бы ты мне бак да масло проверил, а?

Он занялся делом, а когда закончил, подозрений у него, считайте, никаких и не осталось.

— Извини, что взъерепенился, Лу. Меня папаша пилил — он же не понимает, что парню в мои годы свои настоящие деньжата нужны. Вот я и подумал, что он тебя послал меня проверять.

— Ты ж меня знаешь, Джонни.

— Еще б не знать, — тепло улыбнулся он. — Меня и так все пилят, а никто, кроме тебя, толком и не помог. Ты у меня во всем этот паршивом городишке единственный друг. Зачем ты это делаешь, Лу? В чем тебе выгода — возиться с тем, кого все пинают?

— Ой, да не знаю, — сказал я. Я и не знал. Я даже не понимал, как могу стоять тут и с ним разговаривать, когда мне о стольком нужно подумать. — Может, потому, что совсем недавно и сам был таким же. С отцами вообще смех и грех. Лучшие как раз и не дают тебе спуску.

— Ну… да…

— В какую смену работаешь, Джонни?

— С полуночи до семи, только по субботам и воскресеньям. Как раз на карман хватает. Папаша думает, я буду слишком уставать в понедельник перед школой, но я не буду, Лу. У меня все отлично получится.

— Конечно получится, — сказал я. — Вот только знаешь что, Джонни? У Ловчилы Мёрфи неважная репутация. Мы так и не доказали, правда, замешан он в разборке угнанных машин, или нет, но…

— Знаю. — Джонни смущенно пнул гравий на площадке. — Лу, я не вляпаюсь.

— Нормально, — сказал я. — Ты слово дал, а я знаю, ты слова своего не нарушаешь.

Я заплатил ему двадцаткой, взял сдачу и поехал домой. Ничего про себя не понимая. Всю дорогу качал головой. Я же не прикидывался. Мне этот парнишка был по-настоящему небезразличен, беспокоил меня. Я — и беспокоюсь о его неприятностях.

Дома было темно, но так и надо — что с Эми, что без. На многое я и не рассчитывал. Раз я не явился вовремя, как обещал, она, вероятно, тем паче захочет меня дождаться; вот как пить дать возникнет, как раз когда я с ней вообще никаких дел иметь не хочу. Так я смекал — так оно и вышло.

Она лежала в постели в моей спальне. Рядом — две переполненные пепельницы: она все время курила. И злилась! Я никогда в жизни не видал, чтоб малышка так злилась.

Я сел с краю кровати и стащил сапоги. За следующие двадцать минут я не сказал ни слова. Не удалось. Наконец она стала притормаживать, и я попробовал извиниться.

— Мне очень жаль, солнышко, но я ничего не мог поделать. У меня сегодня были неприятности.

— Ну еще бы!

— Ты будешь слушать или нет? Если не хочешь, так и скажи.

— Ох, валяй, валяй! Я столько твоего вранья уже слышала, столько оправданий, что могу и потерпеть.

Я рассказал ей, что случилось, — то есть как оно должно было выглядеть — и она еле сдерживалась, пока я не закончил. Едва я договорил, она опять на меня напустилась:

— Как ты мог так сглупить, Лу? Как вообще можно было связываться с какой-то жалкой проституткой и этим жутким Элмером Конуэем! А теперь раздуют большой скандал, и ты, наверное, потеряешь работу и…

— Почему это? — буркнул я. — Я ж ничего не сделал.

— Я хочу знать, зачем ты с ними связался!

— Ну как бы услуга такая, понимаешь? Честер Конуэй хотел, чтоб я вытащил Элмера из этой переделки, поэтому…

— А почему надо было к тебе обращаться? Почему ты всегда кому-то оказываешь услуги? Для меня ты ничего не делаешь!

С минуту я ничего не отвечал. Но думал: «Это тебе так кажется, солнышко. Я оказал тебе услугу уже тем, что не размозжил тебе голову».

— Отвечай, Лу Форд!

— Ладно, — сказал я. — Не надо было мне впутываться.

— Вообще надо было выгнать отсюда эту женщину!

— Да, — кивнул я. — Надо было.

— Ну?

— Я не идеален! — рявкнул я. — Я кучу ошибок делаю. Сколько мне еще каяться?

— Ага! Я только хочу сказать…

То, что она хотела сказать, она бы говорила всю оставшуюся жизнь; а я отнюдь не был настроен ее слушать. Я схватил ее за промежность.

— Лу! Прекрати немедленно!

— Почему? — спросил я.

— П-прекрат-ти! — Она задрожала. — П-перестань, а не то… Ох, Лу!

Я лег с нею рядом не раздевшись. Ну а что делать? Иначе Эми не заткнуть.

И вот я лег, а она вся прижалась ко мне. И когда она так делала, с нею все было хорошо, — большего от женщины и просить нельзя. Да только много чего нехорошо было со мной. Джойс Лейкленд — вот что со мной было нехорошо.

— Лу… — Эми чуть замедлилась. — Что такое, дорогой мой?

— Все эти неприятности, — ответил я. — Наверно, расстроился.

— Бедняжечка мой. А ты забудь про все, кроме меня, и я тебя поласкаю, пошепчу тебе, мм? Я…

Она меня поцеловала и прошептала на ухо, что сделает. А потом и сделала. И черт бы ее побрал, с таким же успехом она могла бы это делать столбу заборному.

Малышка Джойс обо мне хорошенько позаботилась.

Эми отдернула руку и стала вытирать ее о свою ногу. Потом схватила простыню, скомкала и давай вытирать — отскребать — ею бедро.

— Сукин сын, — сказала она. — Грязная, мерзкая сволочь.

— Чего-о? — спросил я. Как будто тебя под дых двинули. Обычно Эми не выражалась. По крайней мере, я не слышал.

— Ты грязен. Я чувствую. От тебя воняет. Ею воняет. Такого не смыть. Этот запах никогда не сойдет. Ты…

— Господи боже мой! — Я схватил ее за плечи. — Что ты несешь, Эми?

— Ты ее сношал. Ты все время это делал. Ты совал ее грязные внутренности в меня, ты меня ею пачкал. И ты у меня за это заплатишь. Даже если я больше ничего не сделаю в жизни, я…

Всхлипывая, она отпрянула от меня и выскочила из постели. Когда я встал, она попятилась за кресло.

— Н-не подходи ко мне! Не смей меня трогать!

— Да и на здоровье, солнышко, — сказал я. — Как скажешь.

Эми еще не осознала того, что сказала. Она думала только о себе, о том, что ее оскорбили. Но я-то знал: дай ей побольше времени — совсем чуть-чуть, — и она сложит цельную картинку. Реальных улик у нее, конечно, не будет. Ей останутся догадки — интуиция — и та моя операция, но, кажется, про нее Эми, слава богу, пока не вспомнила. Как бы то ни было, Эми распустит язык. И то, что у нее нет никаких улик, мне отнюдь не поможет.

Потому что улики тут не нужны, понимаете меня? Я видел, как работает закон. Нужно лишь намекнуть, что человек виновен. А уж потом — если он не крупная шишка, само собой, — все сведется к тому, чтобы заставить его эту вину признать.

— Эми, — сказал я, — Эми, золотце. Посмотри на меня.

— Я н-не хочу на тебя смотреть.

— Посмотри на меня… Это же Лу, солнышко, Лу Форд, помнишь? Ты с этим парнем всю жизнь знакома. И вот я тебя теперь спрашиваю: стал бы я поступать так, как ты говоришь?

Она замялась, покусывая губы:

— Но ты же поступил, — уже не так уверенно. — Я же знаю.

— Ничего ты не знаешь, — сказал я. — Просто из-за того, что я устал и расстроился, ты поспешно делаешь какие-то сумасшедшие выводы. Ну зачем, зачем мне валять дурака с какой-то прошмандовкой, когда у меня есть ты? Что мне эдакая дамочка способна дать такого, из-за чего мне стоило бы рисковать и терять такую девушку, как ты? А? Ну ведь бессмыслица же, а, солнышко?

— Ну… — Это до нее дошло. Это по ее гордости двинуло — туда, где больнее всего. Но чтобы совсем задавить в ней догадки, этого было мало.

Она подобрала трусики и стала их надевать, не выходя из-за кресла.

— Бессмысленно об этом спорить, Лу, — устало сказала она. — Наверное, мне надо счастливым звездам своим сказать спасибо, что я не подцепила никакой ужасной болезни.

— Да черт бы тебя побрал!.. — Я обогнул кресло и сгреб ее в объятья. — Черт возьми, хватит так говорить о девушке, на которой я женюсь! На себя-то мне наплевать, но про нее так не смей, слышишь? Нельзя говорить, что моя будущая жена готова спать с мужиком, который ходит по шлюхам!

— Пусти меня, Лу! Пус… — Она вдруг перестала вырываться. — Что ты?..

— Ты слышала, — сказал я.

— Н-но всего два дня назад…

— И что? — сказал я. — Никому не нравится, если его на аркане тянут под венец. Мужчине хочется делать предложение самому — вот его я сейчас и делаю. Черт, да мы уже и так долго оттягивали, по моему мнению. И сегодняшнее это безумие ночное — лишнее тому подтверждение. Будь мы женаты, ни ссор бы этих не было, ни недопонимания, как у нас сейчас.

— С тех пор как эта женщина тут живет, хочешь сказать.

— Хорошо, — сказал я. — Я сделал все, что смог. Хочешь верить плохому про меня — твое дело…

— Погоди, Лу! — Она повисла на мне. — Я же не виновата, что… — И тут же умолкла. Ради собственного блага. — Прости меня, Лу. Конечно, я была не права.

— Да уж явно.

— Когда мы это сделаем, Лу? Поженимся?

— Чем скорее, тем лучше, — соврал я. Не собирался я на ней жениться. Но мне требовалось время кое-что спланировать, и нужно было заткнуть ей рот. — Давай через несколько дней встретимся, когда чуточку придем в себя, и обо всем поговорим.

— Не-а. — Она покачала головой. — Теперь, раз ты… раз мы приняли решение, давай его выполнять. Давай поговорим прямо сейчас.

— Но уже скоро день, солнышко, — сказал я. — Если ты еще чуть помедлишь тут, тебя люди увидят.

— А мне все равно, миленький. Мне на это совсем-совсем уже наплевать.

Она прижалась ко мне, уткнувшись головой мне в грудь. И даже не видя ее лица, я знал, что она улыбается. Я плясал под ее дудку, и она чертовски этому радовалась.

— Ну, я вымотался, в общем, — сказал я. — Наверно, мне нужно поспать, пока…

— Я тебе кофе сделаю, миленький. Это тебя взбодрит.

— Но, солнышко…

Зазвонил телефон. Эми отпустила меня — не спеша, — и я подошел к письменному столу и снял отводную трубку.

— Лу? — Это был шериф Мейплз.

— Да, Боб, — сказал я. — Ты это чего? — Он сообщил мне, и я ответил: — Ладно, — и повесил трубку. Эми взглянула на меня — и передумала разражаться очередной гневной тирадой.

— По работе, Лу? Тебе работать надо?

— Ну, — кивнул я. — Сюда едет шериф Боб — заберет меня через несколько минут.

— Ах ты, бедняжечка! Ты же так устал! Я сейчас оденусь и уйду.

Я помог ей и проводил до задней двери. На прощанье она крепко меня чмокнула, а я дал ей слово позвонить, как только смогу. И она ушла — а всего через пару минут к дому подъехал шериф Мейплз.

8

С ним был окружной прокурор Хауард Хендрикс — сидел сзади. Я холодно взглянул на него и кивнул, садясь вперед, а он ответил только взглядом, кивать не стал. Я его и в грош не ставил. Из тех кадровых патриотов, кто вечно поет о том, какие они были герои в войну.

Шериф Боб включил сцепление и смущенно покашлял.

— Очень не хотелось беспокоить тебя, Лу, — сказал он. — Надеюсь, ничему не помешал?

— Подождет, — ответил я. — Она… я уже и так часов на пять-шесть опоздал.

— Свидание вчера планировал? — спросил Хендрикс.

— Ну да.

Я к нему и поворачиваться не стал.

— На сколько?

— Начало одиннадцатого. Я к тому времени думал покончить с делом Конуэя.

Окружной прокурор хмыкнул. Судя по всему, он был немало разочарован.

— А девушка кто?

— Не ваше…

— Секундочку, Лу! — Боб снял ногу с педали газа и свернул на Деррик-роуд. — Хауард, ты сильно превышаешь полномочия. Ты же у нас как бы новенький — сколько лет здесь живешь, восемь? Но все равно должен знать, что подобных вопросов мужчине задавать не следует.

— Какого черта? — сказал Хендрикс. — У меня работа такая. Это важный вопрос. Если Форд планировал себе на вечер свидание, значит… ну… — он замялся, — …видимо, он собирался прийти на него, а не… в общем, не быть где-то еще. Понимаешь, Форд, о чем я?

Я прекрасно понимал, только ему говорить не собирался. Я же тупица Лу из Каламазу просто-напросто. Я и думать не думал про алиби — потому что не делал ничего такого, для чего бы оно понадобилось.

— Да нет, — протянул я. — По-моему, не очень. Если про дела, так, не в обиду вам будь сказано, я думал, вы уже свои разговоры закончили, когда все повыспросили у меня час назад.

— Ну так тут ты сильно ошибся, братец! — (Его красная рожа так и зыркнула на меня в зеркальце.) — У меня к тебе еще много вопросов. И я по-прежнему жду ответа на последний — кто эта…

— Кончай, Хауард! — Боб резко дернул головой. — Больше об этом не спрашивай, а не то я лично потеряю терпение. Я знаю эту девушку. И родителей ее знаю. Она в городе — из самых приличных девчоночек, и у меня нет ни малейшего сомнения, что у Лу было свидание с ней.

Хендрикс насупился и раздраженно хохотнул:

— Не понимаю. Как по секрету ее имя назвать — так приличная, а как спа… Ладно, оставим. Будь я проклят, если понимаю, в чем тут дело. Чем больше с вами живу, народ, тем меньше вас понимаю.

Я обернулся с улыбкой — весь такой дружелюбный и серьезный. Нехорошо, если кто-то на меня сердится, — во всяком случае, пока. А тому, у кого совесть нечиста, выходить из себя не стоит.

— Мне кажется, Хауард, мы тут все довольно негибкие, — сказал я. — Наверно, это потому, что наши места никогда слишком плотно не заселялись и человеку надо было дьявольски аккуратно себя вести, иначе его на всю жизнь запомнят. То есть в толпе ему никак не раствориться — он всегда на виду.

— И что?

— И то, что если человек там или женщина что-нибудь делает — ничего плохого, понимаете, мужчины и женщины всегда таким занимаются, — никогда не выдаешь, что тебе об этом известно. Ни за какие коврижки, потому как рано или поздно тебе самому занадобится такая же услуга. Понимаете, как все устроено? Только так мы и можем людьми-то оставаться и другим в глаза смотреть.

Он безразлично кивнул:

— Очень интересно. Ну все, Боб, приехали.

Шериф Мейплз съехал с дороги на обочину и остановился. Мы вышли, и Хендрикс кивнул на заросшую дорожку к старому дому Бранчей. Мотнул головой даже — а потом повернулся и посмотрел на меня:

— Видишь вон там след, Форд? Знаешь, от чего он?

— Ну да, по-моему, — сказал я. — От спустившей шины.

— Признаёшь? Ты, значит, допускаешь, что здесь мог бы оказаться такой след, если б у тебя спустило колесо?

Я сдвинул стетсон на затылок и почесал голову. Поглядел на Боба, чуть нахмурился.

— Я чего-то не очень понимаю, к чему вы, ребята, клоните, — сказал я. — В чем тут закавыка, Боб?

Все я, само собой, понимал. Я увидел, что разыграл все донельзя тупо. Догадался, как только увидел след в сорняках, и ответ у меня уже вертелся на языке. Но выпалить его сразу я не мог. Это надо было сделать полегче.

— Тут Хауард заправляет, — сказал шериф. — Может, лучше ему ответить, Лу?

— Ладно, — пожал плечами я. — Я же сказал уже. Такой след оставляет спустившее колесо.

— А тебе известно, — медленно произнес Хендрикс, — когда этот след оставлен?

— Понятия не имею, — ответил я. — Я знаю только, что это не от моей машины.

— Да ты же вре… А? — Рот Хендрикса глупо приоткрылся. — Н-но…

— Когда я с шоссе сворачивал, у меня колесо не спускало.

— Погоди-ка секундочку! Ты…

— Может, секундочку погодить лучше тебе? — перебил его шериф Боб. — Я не припомню, чтоб Лу нам говорил, будто у него колесо спустило тут, на Деррик-роуд. Я вообще ничего такого не припоминаю.

— Если я и сказал, — встрял я, — то, ей-богу, я не нарочно. Само собой, я знал, что у меня прокол, — машину чуть повело. Но я свернул в проезд, когда колесо еще не спустило.

Боб кивнул и глянул на Хендрикса. Окружной прокурор вдруг стал очень деловито подкуривать. Не знаю, что было краснее — его рожа или солнце, выглянувшее из-за холмов.

Я опять почесал голову.

— Ну, — сказал я, — это, наверно, не мое дело. Но я очень надеюсь, что вы, ребята, не жевали хорошую шину специально, чтоб ее тут прокатить.

Хендрикс захлопал губами. Стариковские глаза Боба заискрились. Где-то вдали, милях в трех-четырех, раздалось «чпок-уффф» — и зарычал буровой насос. Шериф вдруг фыркнул, закашлялся и дико захохотал.

— Хо, хо, хо! — гремел он. — Черт тя дери, Хауард, да смешнее я ничего… хо, хо, хо!..

И тут Хендрикс тоже засмеялся. Сдержанно, натянуто поначалу, а затем уже открыто и бесстыдно. Я стоял и глядел на них, озадаченно щерясь, будто сам хотел с ними посмеяться, только не понимал, над чем.

Теперь я был рад, что допустил такую тупую ошибку. Когда с тебя соскальзывает аркан, еще раз набросят его не сразу.

Хендрикс хлопнул меня по спине:

— Я проклятый дурень, Лу. Надо было сообразить.

— Скажите-ка… — Я сделал вид, будто меня только что осенило. — Вы что, хотите сказать, думали, это я?..

— Конечно, мы так не думали, — ласково произнес Боб. — Ничего подобного.

— Просто надо было проверить, — пояснил Хендрикс. — Нам нужно было получить ответ. Ладно, ты с Конуэем ночью недолго разговаривал, так?

— Нет, — подтвердил я. — Мне показалось, как-то не время для долгих бесед.

— Так вот, а я с ним разговаривал, Боб, да еще как. Вернее, он разговаривал с нами. Просто рвал и метал. Эта женщина — как ее фамилия, Лейкленд? — считайте, мертва. Врачи говорят, в сознание никогда не вернется, поэтому Конуэю не удастся на нее всю эту кашу повесить. Ему, само собой, захочется найти козла отпущения — он будет хвататься за любую соломинку. Поэтому нам пришлось пустить его по другому следу — где что-нибудь выглядит… Э… хоть чуточку странно.

— Но, елки-палки, — сказал я, — тут же все прозрачно. Элмер пил, потом начал ее гонять по дому, ну и…

— Конечно. Но такого Конуэю признавать не хочется. И он не признает, если можно этого избежать.

В город мы все возвращались на переднем сиденье. Меня посередине зажимали шериф и Хендрикс; и вдруг мне в голову пришла безумная мысль. Может, я их и не обвел вокруг пальца. Может, это они разыгрывают меня — совсем как я разыграл их. Может, потому меня и посадили в середину, чтоб я из машины не выскочил.

Мысль чокнутая, конечно, и пропала тут же. Но я, не успев взять себя в руки, слегка вздрогнул.

— Колотит? — спросил Боб.

— Это от голода, — ухмыльнулся я. — Со вчерашнего дня не ел.

— Я б и сам перекусить не отказался, — кивнул Боб. — А ты как, Хауард?

— Было бы недурно. Только давай сначала в суд заедем?

— Ага, — хмыкнул Боб. — Да там только мимо проедешь, потом уже не выберешься никогда. Ничего, из ресторана позвонишь — и ко мне в контору заодно тоже.

Слух о том, что случилось, уже облетел город, и когда мы затормозили у ресторана, там шептались и пялились на нас. То есть шептались и пялились новенькие — рабочие с нефтепромыслов и прочие такие же. А старожилы просто кивали и занимались своим делом.

Хендрикс пошел звонить, а мы с Бобом устроились в кабинке. Заказали всем яичницу с ветчиной, а вскоре вернулся и Хендрикс.

— Вот же Конуэй! — рявкнул он, усаживаясь напротив. — Теперь ему загорелось эту бабу в Форт-Уорт самолетом отправлять. Говорит, здесь она не получает должного медицинского ухода.

— Да ну? — Боб мимоходом глянул в меню. — И во сколько он ее забирает?

— Я вообще не уверен, что он ее заберет! В этом деле все решаю я. Да на нее даже дела еще не завели, не говоря уж о предъявлении обвинений. Мы ничего не успели.

— Я тут никакой разницы не вижу, — сказал Боб, — раз она все равно помрет.

— Дело не в этом! А в том, что…

— Ага, ну да, — протянул Боб. — Лу, не хочешь съездить в Форт-Уорт ненадолго? Может, и я прокачусь.

— А чего? Можно, наверно, — сказал я.

— Ну так на том и порешим. Договорились, Хауард? И тебе мороки меньше.

Официантка поставила перед нами тарелки, и Боб взялся за нож и вилку. Под столом я сапогом поймал его пинок. Хендрикс прекрасно понимал, что почем, но признаться — боже упаси, слишком много в нем дутого. Ему и дальше надо великого героя изображать — окружного прокурора, который никому не подчиняется.

— Так, послушай-ка сюда, Боб. Может, я тут человек, на твой взгляд, новый. Может, мне чему еще надо поучиться. Но, ей же богу, закон я знаю и…

— Я тоже, — кивнул шериф. — Тот, что в книгах не писан. Конуэй тебя не спрашивал, можно ли отвезти ее в Форт-Уорт. Он тебе про это сообщал. Время не упомянул?

— Ну… — Хендрикс с трудом сглотнул. — Он думал — сегодня в десять утра. Он хотел… он фрахтует двухмоторный у авиакомпании, туда кислородный баллон поставят и…

— Ага. Ну что ж, тогда все в порядке. У нас с Лу еще есть время почиститься и вещички сложить. Я завезу тебя домой, Лу, как только доедим.

— Отлично, — сказал я.

А Хендрикс ничего не сказал.

Через минуту-другую Боб глянул на него и поднял брови:

— Что, яичница несвежая, сынок? Лучше ешь, пока не остыла.

Хендрикс глубоко вздохнул и принялся за еду.

9

Мы с Бобом приехали в аэропорт сильно заранее, поэтому просто зашли в самолет и расположились там поудобнее. В багажном отделении чем-то гремели рабочие — что-то приделывали по наказу врача, — но мы так устали, что этот грохот нас только убаюкал. Первым клевать носом начал Боб. Потом и я прикрыл глаза — пускай отдохнут. И похоже, немедленно уснул. Даже не понял, когда мы взлетели.

Вот только что закрывал глаза — а вот Боб уже меня трясет и показывает в иллюминатор:

— Вот он, Лу. Коровий городок.

Я выглянул и посмотрел вниз. Подумаешь! Из округа я никогда раньше не выезжал, а теперь Джойс не выживет — можно и видами полюбоваться. Да только я все пропустил. Все проспал.

— Где мистер Конуэй? — спросил я.

— В багажном отделении. Я только что сходил посмотрел.

— Она… еще без сознания?

— Угу, по-моему, ей уже никакое сознание не светит. — Боб мрачно покачал головой. — Конуэй не соображает, какая ему удача привалила. Если б этот никудышник Элмер не помер, на первом суке бы уже болтался.

— Ну да, — сказал я. — Все вполне паршиво.

— Даже не знаю, что на людей находит — такое творить. Не понимаю, и все тут! До чего ж надо нажраться, каким гадом быть, чтоб учудить этакое.

— Боюсь, тут я виноват, — сказал я. — Не надо было разрешать ей остаться в городе.

— Ну-у… Я ж тебе говорил — рассуждай сам, она штучка та еще, как я слыхал. Я б, наверное, и сам ей разрешил, будь я на твоем месте.

— Ты уж меня прости, Боб, — сказал я. — Теперь я очень жалею, что к тебе не пришел и стал с этим шантажом сам разбираться.

— Н-да, — медленно кивнул он. — Только мне кажется, мы уже достаточно про это поговорили. Сделанного не воротишь, мы тут уже ничего не исправим. Разговоры городить да кряхтеть ничего нам не даст.

— Не даст, — согласился я. — По-моему, снявши голову, по волосам не плачут.

Самолет стал снижаться и заходить на посадку, и мы пристегнули ремни. Через пару минут мы уже подскакивали по летному полю, а полицейская машина и «скорая» ехали рядом и пытались от нас не отстать.

Самолет остановился, из кабины вышел пилот и открыл дверь. Мы с Бобом вылезли; врач наблюдал, как выгружают носилки. Сверху они были накрыты такой палаточкой, и я видел лишь общий контур тела под простыней. Потом и того не стало видно — носилки быстро покатили к «скорой». А мне на плечо опустилась тяжелая рука.

— Лу, — сказал Честер Конуэй, — ты поедешь со мной в патрульной машине.

— Э-э… — Я глянул на Боба. — Я как-то надеялся, что…

— Ты поедешь со мной, — повторил он. — Шериф, ты едешь в «скорой». Встретимся в больнице.

Боб сдвинул стетсон на затылок и жестко на Конуэя посмотрел. Потом лицо у Боба как-то просело, он отвернулся и зашаркал потертыми сапогами по бетонке прочь.

Я и раньше довольно сильно нервничал — как мне вести себя с Конуэем? Теперь же, увидев, как он помыкает стариной Мейплзом, я и подавно запсиховал. Отпрянул от его руки и залез в патрульную машину. Когда Конуэй сел и захлопнул дверцу, я отвернулся.

«Скорая» тронулась по летному полю. Мы — следом. Конуэй поднял стеклянную перегородку между нашим сиденьем и водительским.

— Не понравилось тебе, а? — проворчал он. — Ну что, пока все не закончится, тебе еще много чего не понравится. У меня на кон поставлена репутация моего мальчика, понимаешь? И моя собственная. Я только за этим слежу, и ни за чем кроме, а этикет мне побоку. И миндальничать я тут ни с кем не буду.

— Да уж наверняка, — сказал я. — Поздновато начинать в вашем возрасте.

И тут же пожалел, что сказал; я себя этим выдавал, понимаете. Но он, казалось, меня не услышал. Как обычно, он не слышал того, чего слышать не хотел.

— Этой женщине сделают операцию, как только приедем в больницу, — продолжал он. — Если выкарабкается, к вечеру сможет заговорить. Я хочу, чтобы ты был рядом — как только у нее наркоз выветрится.

— И?.. — спросил я.

— Боб Мейплз — он мужик ничего, только слишком старый, реакция не та. Может все испортить, как раз когда нужнее всего. Поэтому я его и подпускаю, когда не важно, есть кто рядом или нет.

— Я не очень понимаю, — сказал я. — Вы в том смысле, что…

— Я в гостинице номера заказал. Я тебя там высажу, и ты сиди, пока не позову. Отдохни, понял? Хорошенько отдохни, чтоб не спать на ходу, когда придет время.

— Ладно, — пожал плечами я, — только я в самолете уже выспался.

— Так еще поспи. Может, всю ночь не придется.

Гостиница была на Западной Седьмой улице — в нескольких кварталах от больницы; и Конуэй снял целые апартаменты. Помощник управляющего поднялся в номер вместе со мной и коридорным, а через пару минут принесли поднос с виски и льдом. За первым официантом вошел второй — с горкой сэндвичей и кофе.

Я себе хорошенько налил и подошел со стаканом к окну. Уселся в большое кресло и задрал ноги на батарею. Ухмыляясь, откинулся на спинку.

Конуэй, конечно, шишка, спору нет. Помыкает тобой — да так, что тебе может и понравиться. Ему по карману такие вот места, где народ по стойке смирно стоит, чтоб только ему услужить. В его распоряжении всё — кроме сына и доброго имени.

Его сын до смерти избил шлюху, и она его убила; старик такого никогда не загладит. Даже если до ста лет доживет, а я очень надеялся, что доживет.

Я отъел кусок от клубного сэндвича, но он не пошел. Поэтому я сделал себе выпить побольше и опять подошел к окну. Мне было как-то беспокойно и тяжко. Хотелось наружу — побродить по городу.

Форт-Уорт — начало Западного Техаса, и я бы тут в своем наряде не выделялся, как в Далласе или Хьюстоне. Прекрасно можно было бы время провести — что-нибудь посмотреть для разнообразия. А я вынужден торчать тут в одиночестве — ничего не делаю, ничего не вижу, думаю про то же самое унылое старье.

Будто заговор какой против меня, честное слово. Как будто еще в детстве я оступился и до сих пор не могу отмыться. Меня день за днем тыкали носом, пока я, как перепуганная собачонка, не стал гадить от чистого ужаса. А теперь вот…

Я налил себе еще…

…теперь вот я тут, но это ненадолго. Джойс непременно умрет, если уже не умерла. Я от нее избавился — и тогда же от этого избавился, от недуга. И едва все уляжется, я брошу работу, продам дом и папину практику — и свалю.

Эми Стэнтон? Ну, я покачал головой, она меня не остановит. Не прикует меня к этому Сентрал-Сити. Я толком не знал, как с ней порву, но чертовски хорошо знал: порву.

Как-нибудь. Все равно как.

Чтоб хоть как-то убить время, я полежал в горячей ванне, затем еще попробовал кофе с сэндвичами. Я расхаживал по комнате, ел, пил кофе, переходил от одного окна к другому. Жалко, что мы так высоко, — хоть что-нибудь разглядел бы.

Попробовал поспать — без толку. Я взял в ванной бархотку и стал драить себе сапоги. Один начистил хорошо и уже начал с носка второй, когда пришел Боб Мейплз.

Небрежно поздоровался, налил себе выпить. Сел, глядя в стакан и крутя в нем кубики льда.

— Очень гадко в аэропорту вышло, Боб, — сказал я. — Сам же знаешь, наверно, — я хотел, чтоб мы вместе всё.

— Ну, — кратко ответил он.

— Я дал Конуэю понять, что мне это не нравится, — сказал я.

А он только:

— Ну, — еще раз. И добавил: — Хватит про это. Брось тему, будь добр.

— Ну ладно, — пожал плечами я. — Как скажешь, Боб.

Краем глаза я наблюдал за ним, пока чистил сапог. Он был в бешенстве и тревоге — прямо тошнило его. Но я был вполне уверен, что не из-за меня. Вообще-то я понимал, что и Конуэй вряд ли довел его до такого состояния.

— Опять ревматизм замучил? — спросил я. — Ты б сел на стул, мне тогда будет удобнее тебе плечи размять, а?

Он поднял голову и взглянул на меня. Глаза его были чисты, но мне отчего-то показалось, что в них стоят слезы. Медленно, так медленно, точно сам с собой, он заговорил:

— Я же тебя знаю, Лу, правда? Знаю тебя вдоль и поперек. С тех пор еще, как ты пешком под стол ходил, — и я никогда про тебя ничего плохого не мог сказать. Знал, что́ ты скажешь и как поступишь, что бы ни делал. Как в аэропорту, когда Конуэй мною помыкал. На твоем месте многие бы от радости скакали, а я знал, что ты не станешь. Я знал, что тебе это гораздо больнее, чем мне. Ты такой, и ты не знаешь, как другим быть…

— Боб, — сказал я. — Тебя что-то тревожит, Боб?

— Я подержусь, — ответил он. — Я, наверно, подержусь еще чуток. Мне просто хотелось, чтоб ты знал: я… я…

— Что, Боб?

— Я подержусь, — повторил он. — Я же говорю — надо держаться. — И, глядя в стакан, он позвякал льдом. — Этот Хауард Хендрикс… — продолжал он. — Должен был ведь соображать, что не стоит устраивать тебе эти глупости утром. У него, конечно, работа, как и у меня, и нельзя, чтобы дружба долгу мешала. Но…

— Ох, черт, Боб, — сказал я, — об этом я вообще не думал.

— Ну а я думал. Вот днем сегодня и задумался, когда мы из аэропорта уехали. Подумал, как бы ты себя повел, будь я на твоем месте, а ты на моем. Сдается мне, ты б вел себя любезно и дружелюбно, потому что ты уж так устроен. Но никаких сомнений бы не оставил в том, на чьей ты стороне. Ты бы сказал: «А ну-ка, послушайте, Боб Мейплз мой друг, и я знаю, что он прост как правда. Поэтому, если нам чего-то хочется узнать, давайте пойдем и прямо у него спросим. И не будем играть в пастушек, как будто он по одну сторону ограды, а мы — по другую…» Вот что бы ты сделал. А я… Ну, в общем, не знаю, Лу. Может, я от времени отстал. Может, слишком стар для этой работы.

Мне показалось, что тут он дело говорит. Он постарел, перестал верить в себя, а Конуэй, должно быть, гонял его и в хвост и в гриву, о чем я не знал.

— У тебя в больнице были неприятности, Боб? — спросил я.

— Да, — неохотно ответил он. — Кое-какие были. — Он встал и налил себе еще виски. Затем подошел к окну и встал спиной ко мне, покачиваясь на пятках. — Она умерла, Лу. Из-под эфира так и не вышла.

— Ну, — сказал я, — мы же и так знали, что шансов у нее немного. Все знали, кроме Конуэя, а он слишком упрямый, его нипочем не вразумить.

Боб не ответил. Я тоже подошел к окну и обхватил его рукой за плечи.

— Послушай, Боб, — сказал я, — не знаю, чего тебе наговорил Конуэй, но не стоит унывать. Он вообще что себе думает? Он и не хотел, чтоб мы сюда ехали, — нам самим пришлось напрашиваться. А когда приезжаем, он хочет, чтоб мы плясали под его дудку, а если не по-его пойдет, так орет как резаный.

Боб чуть повел плечами — а может, просто вздохнул. Моя рука соскользнула, и я чуть помедлил: вдруг еще что скажет, — потом зашел в ванную и закрыл за собой дверь. Бывает, когда человеку паршиво, лучше оставить его в покое.

Я сел на край ванны и закурил сигару. Сидел и думал, глядя на себя со стороны, — думал про нас с Бобом Мейплзом. Он со мной всегда вел себя пристойно и мне нравился. Но, пожалуй, не больше кучи других людей. Если по делу говорить, у меня таких знакомых, как Боб, — сотни. И вот я все равно сижу тут и переживаю из-за его проблем, а не своих.

Конечно, это отчасти потому, что я знал: мои проблемы по большей части улажены. Я и раньше понимал: Джойс не выживет, не заговорит. Может, и пришла ненадолго в сознание, но не заговорила уж точно — после того, что стало с ее лицом-то… Но безопасность еще не объясняет моей тревоги за Боба. Потому что после убийства меня чертовски сильно трясло, я не мог ясно соображать, не мог признать, что мне позарез надо быть в безопасности. И все равно пытался помочь этому парнишке Грека — Джонни Паппасу.

Дверь распахнулась, и я поднял голову. Боб широко усмехался мне — лицо покраснело, из стакана плещется на пол виски.

— Эй, — сказал он. — Ты что, Лу, сбежал от меня? Давай возвращайся, вместе посидим.

— Конечно, — ответил я. — Сейчас приду, Боб.

И я вернулся с ним в номер. Он плюхнулся в кресло и залпом выхлестал весь стакан.

— Давай-ка что-нибудь натворим, Лу. Пошли поставим этот коровий городишко на уши. Вдвоем, а?

— А как же Конуэй?

— Да ну его к черту! У него тут дела — все равно на несколько дней еще останется. А мы сумки сдадим куда-нибудь, чтоб с ним больше не встречаться, и устроим себе отдых.

Он потянулся к бутылке и зацепил ее лишь со второй попытки. Я забрал у него бутылку и сам ему налил.

— Хороший план, Боб, — сказал я. — Я был бы не прочь. Только нам разве не надо обратно в Сентрал-Сити? То есть, раз Конуэй так настроен, нам могут быть кранты.

— Я же сказал — ну его к черту! Сказал? Сказал — и не шучу.

— Ну-у… ладно. Только…

— Мы для Конуэя и так уже довольно постарались. Даже чересчур. Белый человек столько не работает. Давай-ка натянем сапоги — и двинули.

Я ответил в том смысле, что ну да, еще б. Сейчас натяну и двину. Да только вот у меня мозоль, мне ее сперва немножко обкорнать надо. И пока я ею займусь, может, Бобу лучше прилечь и вздремнуть.

Он лег, поворчав и повозмущавшись. Я позвонил на вокзал и заказал нам спальное купе на восьмичасовой до Сентрал-Сити. За него пришлось доплачивать, потому что округ платил только за проезд обычными пульмановскими, хоть и первого класса. Но я смекнул, что уединение нам не помешает.

И оказался прав. Боба я разбудил в половине седьмого, с запасом, чтоб он собрался, но ему, похоже, только поплохело. А залезть в ванну я его так и не убедил. Он не хотел ни есть, ни пить кофе. Лишь опять налег на виски и, когда мы выписывались из гостиницы, прихватил с собой полную бутылку. Когда я загрузил его в вагон, у меня все саднило, как коровья шкура под клеймом. И что же такого, во имя Господа, Конуэй ему наговорил?

Я все время задавал себе этот вопрос, но, черт побери, мог бы и догадаться. Потому что он то же самое, считайте, в открытую сказал и мне. Под самый нос мне выложил, а я слишком близко стоял и ни шиша не разглядел.

Хотя, может, и хорошо, что не разглядел. Потому что здесь ничего нельзя было поделать — ни мне, ни кому. А меня бы кровавым потом прошибло.

Ладно. Вот так примерно я и прокатился в большой город. Впервые из округа. С самолета — в гостиницу. Из гостиницы — на поезд. Затем долгий ночной путь домой, и за окном нечего разглядывать — в тесном купе один на один с плачущим пьянчугой.

Где-то около полуночи, незадолго до того, как Боб уснул, у него, видать, слегка потек чердак. Ибо ни с того ни с сего кулак его шатко вознесся и ткнул меня в грудь.

— Эй, — сказал я. — Давай потише, Боб.

— Шам… сам давай потише, — пробурчал он. — Хватит людей веселить, улыбка дорогого… хватит, снявши голову, и прочее. Ты зачем это все вообще, а?

— Ай, — сказал я, — да я же просто пошутил, Боб.

— В-вот чего тебе скажу, — произнес он. — Так-кое, про чего ты, спорим, не подумал.

— Ну?

— Всег…да светлеет п-перед самой темнотой.

Хоть я и устал, но рассмеялся.

— Ты перепутал, Боб, — сказал я. — Ты хотел сказать…

— Не-а, — ответил он. — Это ты перепутал.

10

В Сентрал-Сити мы прибыли около шести утра, и Боб на такси сразу поехал домой. Он заболел — на самом деле заболел, не просто мучился с бодуна. Он слишком старый, чтоб такую ношу держать.

Я заехал в контору, но все было довольно тихо, если верить ночному дежурному, поэтому я тоже отправился домой. На службе я провел гораздо больше часов, нежели мне оплачивали. Возьми я неделю отгулов, мне и слова бы никто не сказал. Хотя ничего я, само собой, брать не собирался.

Я переоделся в чистое и сделал себе омлет и кофе. Только сел есть, как зазвонил телефон.

Может, из конторы, решил я, а то Эми проверяет — ей приходится звонить пораньше или ждать до четырех, когда уроки закончатся. Я шел к телефону и думал, как уклониться от встречи с ней, поэтому даже вздрогнул, услышав голос Джо Ротмана.

— Узнал меня, Лу? — спросил он. — Помнишь наш поздний разговор?

— Еще бы! — ответил я. — Про… э-э… положение в строительстве.

— Я бы тебя попросил ко мне вечерком заскочить, но мне надо смотаться в Сан-Анджело. Не против, если я к тебе заеду на пару минуток?

— Ну, — сказал я, — наверно, можно. Что-то важное?

— Мелочь, но да, важная, Лу. На пару слов спокойствия ради.

— Так, может, я бы…

— Не сомневаюсь, что ты бы, да только, по-моему, лучше, если мы с тобой лично, — сказал он.

И в телефоне щелкнуло.

Я повесил трубку и вернулся за стол доедать завтрак. Еще было рано. Скорее всего, Джо никто не увидит. Да и как ни крути, он не преступник, что бы про него ни думали некоторые.

Явился он минут через пять. Я предложил ему завтрак, хоть и довольно прохладно, — не хотелось, чтоб он долго здесь торчал. Он отказался, но сел со мной за стол.

— Ну что, Лу, — сказал он, сворачивая сигаретку. — Ты, я прикидываю, знаешь, чего я хочу услышать.

— Думаю, да, — ответил я. — Считай, сказано.

— Самые осмотрительные газетчики правильно намекают? Он пытался задать кому-то жару и схлопотал по морде?

— Похоже на то. Других объяснений у меня нет.

— Меня вот какая мысль не отпускает, — сказал он, смачивая папиросную бумажку. — Я все думаю: как баба с проломленной головой и сломанной шеей могла засадить шесть пуль точняком в мужика — даже такого большого, как наш покойный Элмер Конуэй, которому туда и дорога.

И он медленно поднял голову, пока мы не встретились взглядами. Я пожал плечами:

— Может, она не сразу все пули в него выпустила. Стреляла, пока он ее бил. Черт, ну вряд ли она стояла безропотно, а только потом взялась палить.

— Маловероятно, правда? — покивал он. — Однако, судя по тем крохам данных, которые мне удалось собрать, сделала она именно так. Он умер, она еще жива; а почти что любая пуля — ну две, по крайней мере, — что она в него всадила, была бы смертельна. Стало быть, сначала ей сломали шею и так далее, а потом она давай палить.

Я покачал головой. Надо перестать смотреть ему в глаза.

— Ты сказал, тебе надо что-то спокойствия ради, — произнес я. — Ты… тебе…

— Не подделку, Лу. Только подлинный товар. И я его пока не дождался.

— Не знаю, чего ты добьешься таким допросом, — сказал я. — Шериф и окружной прокурор удовлетворены. Больше меня ничего не интересует.

— Ты вот так, значит?

— Да, я вот так, значит.

— Ну а я тебе тогда скажу, как, значит, я. Допрашивать больше не буду, потому что повязан в этом деле. Не прямо, быть может, но…

— Но и не косвенно, так?

— Именно. Я знал, что у тебя на Конуэев зуб; вообще-то я лично приложил все силы, чтобы стравить тебя со стариком. Нравственно — а может, и по закону — я тоже несу ответственность за любые предосудительные действия, которые ты можешь предпринять. Скажем так: с какой стороны ни взгляни, я и союзы, которые я возглавляю, могут выступить в очень неблагоприятном свете.

— Ты сам это сказал, — заметил я. — Это твое заявление.

— Только ты эту лошадь слишком уж не погоняй, Лу. При обвинении в убийстве я буду рыпаться. Кстати, каков нынче счет? Один или два?

— Она умерла. Скончалась вчера днем.

— Меня на кривой козе не обскачешь, Лу. Если это убийство. Твоих рук дело. Не могу тебе прямо сразу сказать, что́ я буду делать, но так ты проскачешь недолго. Иначе я просто не могу. А то ты меня во что похуже втянешь.

— Ох, черт, — сказал я. — О чем мы…

— Девка умерла, Элмер тоже. Поэтому, как бы подозрительно все ни выглядело — а в суде народ просто в истерике забьется, — никто ничего не докажет. Если б они знали то, что знаю я, — про то, что у тебя был мотив…

— Мотив убивать ее? Это еще зачем?

— Ну… — Тут он начал малость притормаживать. — Ее трогать не будем. Скажем, она послужила просто орудием, чтоб ты смог достать Конуэя. Такой декорацией.

— Знаешь, не сходятся концы, — сказал я. — Про этот самый мотив так называемый — у меня он последние шесть лет никуда не девался. Вот сколько я знаю про Майка. Чего ради мне ждать шесть лет, а потом ни с того ни с сего раз — и ага? Избить до смерти какую-то несчастную шлюху, только чтобы подставить сына Честера Конуэя. Ну вот скажи мне, логично это? Возьми, Джо, и скажи.

Ротман задумчиво нахмурился, и пальцы его забарабанили по столу.

— Нет, — медленно ответил он. — Нелогично. В этом-то и беда. Тот, кто ушел с места преступления, — если он ушел…

— Сам знаешь, что не ушел, Джо.

— Это ты так говоришь.

— Говорю, — подтвердил я. — И не только я. Ты сам это сказал бы, если б не знал, как я к Конуэям отношусь. Вот выкинь это из головы — и что останется? Да просто-напросто двойное убийство: два человека сцепились и друг друга прикончили. При непонятных обстоятельствах.

Джо скупо улыбнулся:

— Я бы назвал это оговоркой столетия, Лу.

— Я не могу тебе рассказать, что там случилось, — сказал я, — потому что меня там не было. Но мне известно, что при убийстве случается всякая небывальщина, как и где угодно. Мужику вышибают мозги, а он после этого целую милю ползет. Тетка вызывает полицию после того, как ей прострелили сердце. Человека вешают, травят, рубят на куски и пристреливают, а он живет как ни в чем не бывало. Не спрашивай меня, отчего так бывает. Я не знаю. Знаю только, что бывает. И ты это знаешь.

Ротман пристально посмотрел на меня. Потом голова его чуть дернулась — он кивнул.

— Наверное, Лу, — сказал он. — Видимо, уж ты-то здесь чист. Я тут сидел, смотрел на тебя, сопоставлял в голове все, что про тебя знаю, — и в портрет того парня никак не складывалось. Хоть оно все и подозрительно, так — еще подозрительней. Ты на эту роль не подходишь, так сказать.

— Что мне на это ответить? — спросил я.

— Ничего, Лу. Я должен сказать тебе спасибо, что снял у меня с души бремя. Однако, если не возражаешь, я тебе рану еще немножко побережу…

— Ну?

— Что в итоге-то? Ради моего собственного просвещения? Признаю́, Конуэя ты ненавидишь не настолько, чтобы убивать, но ты ведь его ненавидишь. Чего ты добиваешься?

Этого вопроса я ждал с того вечера, когда мы с ним побеседовали. И ответ у меня был готов:

— Деньгами он должен был от нее откупиться, чтоб она уехала из города. Конуэй ей платил, чтоб она оставила Элмера в покое. А на самом деле…

— …Элмер собирался уехать с ней, верно? — Ротман встал и надел шляпу. — Ну что, у меня не лежит душа бранить тебя за этот финт, хоть и завершился он неудачно. Готов жалеть, что не я сам придумал.

— Ай, — сказал я. — Да ерунда. Было бы хотение — как раз тот случай.

— Ф-фу! — выдохнул он. — А кстати, каково Конуэю?

— Думаю, не очень хорошо, — ответил я.

— Наверное, что-то не то съел, — кивнул Джо. — Как тебе кажется? Но ты это, Лу… следи за собой. Пусть лучше пташки чирикают.

Он ушел.

Я подобрал во дворе газеты — вчерашние дневные и сегодняшние утренние, — налил себе еще кофе и снова устроился за столом.

Как обычно, газеты всевозможно гладили меня по шерстке. Не выставили олухом или надоедой, как запросто могли бы, а окрестили прямо какой-то помесью Дж. Эдгара Гувера и Ломброзо:[6] «Проницательная ищейка шерифа, чье бескорыстное вмешательство в это дело не дало результата лишь из-за непредсказуемых капризов слишком уж человеческого поведения».

Я расхохотался, и кофе попал не в то горло. Хоть я и пережил много чего, сейчас меня потихоньку отпускало. Приятно. Джойс умерла. Даже Ротман меня не подозревал. А если выйдешь сухим из воды с этим мужиком, волноваться больше не о чем. Он вроде пробы на кислую реакцию, можно сказать.

Мне вдруг захотелось позвонить газетчикам и похвалить их за «точность». Я часто так делал — слегка подмасливал, знаете, — и они глотали. Можно сказать — я рассмеялся, — можно ляпнуть насчет того, что правда страннее выдумок. И может, что-нибудь добавить вроде… ну… «убийца не останется без наказания». Или про «самые хитроумные замыслы мышей и людей».[7]

Я заткнулся.

Вот это все я и должен преодолеть. Ротман меня предупредил, да и Боба Мейплза оно раздражало. Но…

А чего ради, собственно, если мне хочется? Если это поможет мне скинуть напряжение? Я из роли не выхожу. Все вполне подобает добродушному парняге, который не совершит дурного, даже если очень постарается. Сам же Ротман сказал: как бы подозрительно ни выглядело, считать меня убийцей — еще подозрительнее. А такие разговоры — это я и есть; так и подобает парню, который сбил всех со следа. И если эти разговоры вдруг прекратятся, что люди подумают?

Да чего там, надо продолжать, хочется мне или нет. Выбирать не приходится. Но, само собой, и особо напирать не стану. Не переиграю.

Я все это смекнул, и в конце мне стало совсем хорошо. Но газетчикам все же решил не звонить. Про меня писали более чем благожелательно, и это им ничего не стоило; все равно чем-то надо полосу заполнять. Только деталь-другая мне совсем не нравилась; к примеру, что́ они говорили о Джойс. Она не была «захудалой сестрой во грехе». Она, в бога душу мать, вовсе не та, кто «не умно любила, но сильно».[8] Она была просто смазливой девчоночкой, не за того парня зацепилась — ну или за того парня, но не в том месте; и другого ничего ей не надо было — вообще ничего ей не требовалось. Это она и получила. Ничего.

Эми Стэнтон позвонила вскоре после восьми, и на вечер я пригласил ее к себе. Лучший способ упираться, прикинул я, — не упираться; вообще ей не противоречить. Если я перестану упорствовать, она прекратит давить. Да и в конце концов, она же не выйдет замуж всего за какой-нибудь час. Тут столько нужно устроить, обсудить — господи, да еще как обсудить! — даже размер спринцовки, которую взять с собой в медовый месяц. Она и половины дел не переделает, а я уже буду готов свалить из Сентрал-Сити.

Договорив с ней, я зашел в папину лабораторию, зажег бунзеновскую горелку и поставил кипятиться внутривенную иглу и шприц для подкожных инъекций. Затем пошарил на полках, пока не нашел коробки с мужским гормоном АКТГ,[9] комплексом витаминов В и дистиллированной водой. Запас папиных медикаментов, конечно, уже прокис, но фармацевты по-прежнему слали нам образцы. Их я и взял.

Я смешал АКТГ, витамины и воду для внутривенной инъекции и вколол себе в правую руку. (У папы была теория, что уколы нельзя делать с той стороны, где сердце.) Гормон я вколол себе в бедро… и ночь была у меня в кармане. Эми я больше не разочарую. Никаких вопросов у нее не возникнет. От чего бы ни случились тогда проблемы — от психосоматики или взаправду, от напряжения или перебора с Джойс, — сегодня проблем не будет. Малютку Эми я укрощу на неделю.

Я поднялся в спальню и уснул. Проснулся в полдень, когда заревели гудки нефтеперегонного завода, потом опять задремал и проспал до двух. Иногда — по большей части, должен признаться, — я могу спать по восемнадцать часов и все равно толком не отдохнуть. Я в общем не устаю, просто вставать очень не хочется. Мне лучше лежать на месте, ни с кем не разговаривать, никого не видеть.

Но сегодня все было иначе; ровно наоборот. Мне аж не терпелось привести себя в порядок, выйти из дому и чем-нибудь заняться.

Я принял душ и побрился, долго простоял под холодной струей — лекарство помогало. Надел чистую бежевую рубашку и новый черный галстук-бабочку, а из гардероба вытащил отглаженный синий костюм.

Приготовил еды и пообедал, а затем позвонил домой шерифу Мейплзу.

Трубку сняла жена. Сказала, что Бобу как-то нехорошо и врач считает, что ему лучше пару дней полежать в постели. Сейчас он спит, и ей очень-очень не хочется его будить. Но если что-то важное…

— Просто хотел узнать, как он, — сказал я. — Думал забежать к нему на пару минут.

— Ох, Лу, как же это мило. Когда проснется, скажу, что ты звонил. Может, завтра заглянешь, если он раньше не подымется?

— Отлично, — сказал я.

Я попробовал почитать, но не мог сосредоточиться. Что же мне с собой делать, подумал я, раз у меня теперь отгул? В бильярд или кегли я играть не мог. Скверно выглядит легавый, если отирается по бильярдным и кегельбанам. И в барах ему не место. Да и днем в кино не пойдешь — что люди подумают?

Можно поехать покататься. В одиночку. Вот, пожалуй, и все.

Постепенно внутренняя складность меня покинула.

Я вывел машину и направился к зданию суда.

Конторский дежурный Хэнк Баттерби читал газету, закинув ноги на стол; его челюсти пережевывали ком табака. Он спросил, не жарко ли мне в таком наряде, а также чего я дома не сижу, когда есть возможность. Я ответил:

— Ну сам же знаешь, как оно бывает, Хэнк.

— Неплохо выглядишь, — сказал он, кивая на газету. — Красивенько тебя тут расписали. Я уж собрался вырезать да тебе приберечь.

Глупый урод всегда это делал. Не только заметки про меня — всё. Выреза́л комиксы и прогнозы погоды, дерьмовые стишки и медицинские советы. Что ни возьми. Без ножниц газету прочесть не мог.

— Я тебе вот что скажу, — сказал я. — Я тебе ее подпишу, а ты сохранишь. Может, когда-нибудь ценной станет.

— Ну-у… — Он скосил на меня глаза и быстро отвел взгляд. — Не хотелось бы тебя напрягать, Лу.

— Вообще не вопрос, — сказал я. — Давай-ка сюда. — Я накарябал на полях свое имя и вернул газету ему. — Только сильно ею не размахивай. А то если другие ребята пронюхают, ценность упадет.

Взор его остекленел, и Хэнк свернул газету так, будто она могла его укусить.

— Э-э… — И умолк; забыл, что хотел сказать и шумно сглотнул. — Ты правда считаешь…

— Ты вот чего сделай, — прошептал я, опершись локтями на его стол. — Сгоняй на нефтеперегонку, пусть отпарят тебе железную бочку. А потом — у тебя знакомые со сваркой есть?

— Ага. — Он уже тоже шептал. — Одолжу у кого-нибудь, наверно.

— Так вот, разрежь ее надвое — два раза по кругу, скорее чтоб у тебя вроде крышки получилось. Потом клади внутрь эту вырезку с автографом — она только одна такая, Хэнк! — и обратно завари. Пройдет лет шестьдесят-семьдесят — отнесешь в музей, тебе за нее целое состояние заплатят.

— Елки! — выдохнул он. — А у тебя такая бочка есть, Лу? Давай я и тебе прихвачу.

— Да нет, — сказал я, — не стоит. Я, вероятно, все равно столько не проживу.

11

В коридоре перед кабинетом Хауарда Хендрикса я помедлил, а он поднял голову от стола и махнул мне:

— Здравствуй, Лу. Заходи, посиди минутку.

Я вошел, кивнул секретарше и подвинул стул ближе.

— Только что с женой Боба разговаривал, — сказал я. — Ему что-то неможется.

— Слыхал. — Он чиркнул спичкой и поднес ее к моей сигаре. — Да и не важно. С этим делом Конуэя уже ничего не попишешь. Можно только сидеть и не рыпаться и быть под рукой, если Конуэю вдруг взбредет в голову права качать. Наверняка он очень скоро смирится.

— Очень жалко, что девушка умерла, — сказал я.

— Ох, Лу, я даже не знаю, — пожал плечами он. — Маловероятно, чтобы она рассказала нам то, чего мы бы и так не знали. Если честно — и между нами, — мне даже полегчало. Конуэй бы не успокоился, пока она не очутилась бы на стуле, вся кругом виновная. Мне бы очень не хотелось иметь отношение.

— Ну да, — сказал я. — Это было бы некрасиво.

— Хотя мне бы, конечно, пришлось, Лу, если б она выжила. То есть я бы засудил ее по самую рукоятку.

Он из кожи вон лез, чтоб казаться дружелюбным после нашей стычки. Сейчас я был его старый кореш и он поверял мне свои сокровенные чувства.

— Я вот думаю, Хауард…

— Что, Лу?

— Да нет, лучше не буду, — сказал я. — Может, вы относитесь к этому не так, как я.

— А я думаю, что так. Я всегда считал, что у нас много общего. Так что ты хотел сказать?

Взгляд его на секунду вильнул в сторону, а рот повело. Я понял, что секретарша ему подмигнула.

— Ну, в общем, такое дело, — сказал я. — У меня всегда было такое чувство, что все мы тут — одна большая и счастливая семья. Все мы, кто на округ работает…

— Ага. Большая и счастливая, значит? — Он опять смотрел в сторону. — Продолжай, Лу.

— В глубине души мы вроде как братья…

— Та-ак.

— Мы все в одной лодке, и наваливаться на весла нам нужно всем разом.

Ни с того ни с сего шея у него вдруг как-то раздулась, и он выхватил из кармана платок. Затем развернулся на стуле спиной ко мне и закашлялся, отплевываясь и задыхаясь. Я услышал, как его секретарша вскочила и выбежала за дверь. Ее каблучки процокали по коридору к женскому сортиру — все быстрее и быстрее, пока она уже чуть ли не побежала.

Хоть бы напрудила в панталончики.

И еще я надеялся, что осколок шрапнели, засевший у Хендрикса под ребрами, пробьет ему легкое. Осколок этот стоил налогоплательщикам чертову кучу денег. Хендрикса и выбрали-то на эту должность потому, что он столько трепался про шрапнель. Не потому, что в о́круге собирался навести порядок или следить за тем, чтобы со всеми обращались по справедливости. А из-за шрапнели.

Наконец Хендрикс выпрямился и развернулся, и я ему сказал, что простуду надо лечить хорошенько.

— Я вам скажу, что́ сам всегда делаю, — сказал я. — Варю лук, а в воду потом давлю большой лимон. Ну, может, средний, а потом еще маленький, если…

— Лу! — резко сказал он.

— А? — ответил я.

— Я ценю твои сантименты — твой интерес, — но вынужден просить тебя перейти к делу. Что ты вообще хотел мне сказать?

— Ой, да это не…

— Лу, прошу тебя!

— Я тут вот чего подумал, — сказал я.

И рассказал ему. То же самое, о чем спрашивал Ротман. Только своими словами — эдак врастяжечку, медленно и неуклюже. Пусть помучится. Не все ж ему переживать из-за следа от спустившего колеса. А вся красота в том, что ему только и остается переживать.

— Господи, — вымолвил он. — Это ж у нас под самым носом, а? На видном месте лежит, если правильно смотреть. Это же так просто и ясно, что обязательно проглядишь. Как ни верти, а он должен был ее убить только после того, как сам умер. После того как уже не мог!

— Или наоборот, — сказал я.

Хендрикс вытер лоб — разгорячился, хоть врача вызывай. Ловить старого простака Лу на следах — это одно. Тут он спор. А моя версия просто его ошарашила.

— Ты понимаешь, что это значит, Лу?

— Ну, не обязательно это, — сказал я, кидая ему спасательный круг. После чего изложил про странные смертельные случаи то, что уже излагал Ротману. — Вероятно, так все и было. Из тех дико странных чудес, которые никто не может объяснить.

— Ну да, — сказал он. — Разумеется. Неизбежно — оно. А ты… э-э… больше никому об этом не говорил, Лу?

Я покачал головой:

— Мне самому только недавно взбрело. Конечно, если Конуэй еще будет кипятиться, когда вернется, я…

— Я б, наверное, не стал, Лу. Я вообще думаю, это будет крайне, крайне неразумно.

— В смысле, надо Бобу сперва сказать? Так я и собирался. Через голову Боба я б ни за что.

— Нет, Лу, — сказал он. — Я не об этом. Бобу нездоровится. Он и так от Конуэя довольно схлопотал. Мне кажется, не стоит его лишний раз нервировать. Тем паче если оно, сам говоришь, без последствий.

— Ну, — сказал я, — если это ничего не значит, то чего б…

— Давай оставим это между нами, Лу, — хотя бы на пока. Тихо посидим, посмотрим, что будет. В конечном счете, что мы еще можем? У нас есть за что зацепиться?

— Не очень, — ответил я. — Считайте, и не за что.

— Вот именно! Даже я бы лучше не выразил.

— Я вам скажу, что́ можно сделать, — сказал я. — Не очень трудно ведь будет собрать всех мужчин, которые к ней ходили. Их, наверно, человек тридцать-сорок всего, раз девица она была не из дешевых. Мы с Бобом — наши все — их бы собрали, а вы…

Видели б вы, как его по́том прошибло. Устроить облаву на тридцать-сорок состоятельных горожан — конторе шерифа раз плюнуть. Изучать же показания и предъявлять обвинения придется ему. А когда он с этим покончит, покончено будет и с ним. Его после этого не выберут и городским собаколовом, пусть даже шрапнель из ушей полезет.

Хотя на самом деле мне хотелось, чтоб он этим занимался, не больше, чем ему самому. Дело закрыто, защелкнулось прямо на шее Элмера Конуэя, и чертовски неплохо было бы его больше не трогать. А раз так, да и время к тому же было к ужину, я разрешил Хендриксу меня убедить. Сказал, что у меня насчет такого соображалка не работает и я ему очень благодарен за то, что мозги мне вправил. На том все и закончилось. Почти.

Перед уходом я все-таки дал ему рецепт от кашля.

К машине я шел прогулочным шагом, насвистывая; думал о том, какой славный все-таки у меня получился денек и с каким наслаждением я буду о нем рассказывать.

Через десять минут я разворачивался обратно к городу на Деррик-роуд.

Сам не знаю зачем. Хотя нет, знаю. Только с ней я мог бы поговорить, и она бы меня поняла. Но я знал, что ее там уже нет. И никогда больше не будет — ни там, ни где. Ее больше нет, и мне это известно. Поэтому… сам не знаю зачем.

Я поехал обратно в город, обратно к ветхому двухэтажному дому с сараем, где пищат крысы. И один раз сказал по дороге:

— Прости меня, детка. — Вслух сказал. — Ты никогда не узнаешь, как мне жаль. — А потом добавил: — Ты же понимаешь, правда? Еще пара месяцев — и я бы не смог остановиться. Я бы всю власть над собой утратил и…

О ветровое стекло слабо ударилась бабочка и опять упорхнула. Я ехал дальше и насвистывал.

Еще какой славный денек у меня получился.

Дома почти закончились припасы, и я остановился у магазина, кое-что купил — в том числе стейк на ужин. Приехал домой, закатил себе целое пиршество — и съел все подчистую. Витамины работали как надо. Да и все прочее. Я ждал Эми с нетерпением. И очень ее хотел.

Я вымыл и вытер посуду. Шваброй прошелся по кухонному полу — стараясь затянуть эту работу как можно дольше. Выжал половую тряпку, развесил на задней веранде, опять зашел в дом и посмотрел на часы. Стрелки будто примерзли к месту. Еще по крайней мере пара часов — только тогда она осмелится выйти из дому.

Работы мне больше не осталось, поэтому я налил кофе в чашку побольше и отнес ее в папин кабинет. Сел за его стол, закурил сигару и окинул взглядом полку с книгами.

Папа всегда говорил, что ему и так трудно отличать вымысел от фактов, чтоб еще и художественную литературу читать. Всегда говорил, что в науке путаница и без того, чтобы к ней приплетать еще и религию. Все это он говорил — но также утверждал, что и сама наука может стать религией, а широкому уму всегда грозит опасность сузиться. Поэтому на полках у папы стояло довольно много художественной литературы, а еще столько же — библейской; вероятно, как у проповедников.

Кое-какие художественные книги я читал. Кое-какие — не трогал. В церковь и воскресную школу ходил, коль скоро жил так, как жил, но не более того. Потому что дети же есть дети; и если это слишком уж очевидно, могу заметить, что многие вроде как глубокие мыслители до этого простого факта не додумались. Ребенок слышит, как ты все время ругаешься, и сам начинает ругаться. Он не поймет, если станешь ему говорить, что это, мол, неправильно. Он тебе верит, поэтому если ты что-то делаешь, значит, это хорошо.

Вот я и говорю: поэтому я в религиозные книжки у нас дома никогда не заглядывал. А сегодня заглянул. Почти все остальное я уже прочел. И наверно, я вот еще как думал: коль скоро дом я буду продавать, неплохо бы проверить, сколько в нем что стоит.

Поэтому я стянул с полки огромную конкордацию к Библии, переплетенную в кожу, и сдул с нее пыль. Перенес к столу, открыл — она сама, вернее, распахнулась, едва я ее положил. Там была картинка — маленький фотоснимок два на четыре, и я взял его в руки.

Повертел его в одну сторону, потом в другую. И сбоку его осмотрел, и кверху ногами — то есть я думал, что это кверху ногами. И не сдержал ухмылки, как не сдержал бы ее любой, кому вдруг стало интересно и непонятно.

На снимке было женское лицо — не очень вообще-то симпатичное, но такие лица действуют на тебя, сам не знаешь почему. Только вот где ее сфотографировали, что она делала — этого я разобрать никак не мог. С первого взгляда вроде бы она смотрела в развилку дерева, скажем — серебристого клена, там, где от ствола вверх отходят ветки. Она обхватила эти ветви руками, а… Нет, что-то не то, я почти сразу понял. Потому что ствол у основания делился, и какие-то ветки, торчавшие почти по касательной к другим, были обрублены.

Я потер снимок о рубашку и снова вгляделся. Лицо знакомое. Память возвращалась ко мне словно бы издалека, словно пряталась. Но старая… фотокарточка то есть старая, и то, сквозь что эта женщина смотрела, было исчиркано какими-то мазками. Наверно, дефекты старого снимка.

Я взял увеличительное стекло. Перевернул снимок — так и полагалось на него смотреть. И тут же выронил лупу и оттолкнул ее прочь и уставился в пространство. Ни на что конкретно и на все сразу.

Она смотрела в развилку, так и есть. Но в развилку собственных ног.

Она стояла на коленях и выглядывала у себя между ног. А эти перекрестья мазков у нее на ляжках были отнюдь не дефектами снимка. То были шрамы. Женщину звали Элен. Очень давно она служила у папы экономкой.

Папа…

12

Я лишь несколько минут так просидел, глядя в никуда, но за это время мне явилась целая вселенная, бо́льшая часть моего детства. И она ко мне вернулась, экономка, — она составляла тогда почти всю мою жизнь.

— Давай подеремся, Элен? Хочешь, я тебя научу боксу?..

И:

— Ох, я устал. Ты меня только что ударила…

И еще:

— Но тебе понравится, дорогуша. Так все взрослые мальчишки делают…

Я все это пережил, а потом настал конец. Тот последний кошмарный день, когда я съежился в самом низу лестницы, меня тошнило от страха и стыда, я был в ужасе, у меня все болело от первой и единственной в жизни порки; я слушал тихие злые голоса — злые и презрительные голоса из библиотеки.

— Это не обсуждается, Элен. К вечеру ты отсюда уедешь. Считай, тебе повезло, что я не подаю на тебя в суд.

— Ах во-от как? Посмотрела бы я, как у тебя это получится!

— Но зачем, Элен? Как ты вообще могла?

— Ревнуешь?

— Ты… еще ребенок, а…

— Да! Правильно! Еще ребенок. Почему бы об этом не вспомнить? Послушай меня, Дэниэл. Я…

— Молчи, прошу тебя. Я виноват. Если б я не…

— Ты мучился? Ты кому-нибудь навредил? Разве ты не… Я должна это спросить! Разве тебя это не перестало интересовать?

— Но ребенок! Мой ребенок. Мой единственный сын. Если что-то случится…

— Ага. Так вот тебя что беспокоит? Не он, а ты сам. Как это отразится на тебе.

— Пошла вон! Женщина, у которой чуткости не больше, чем…

— Я белая шваль, так это называется, да? Отребье. Нет во мне породы. Пусть, но когда я вижу такую лицемерную сволочь, как ты, я этому только рада!

— Пошла вон или я тебя убью!

— Ах-ах. А какой выйдет позор — вы подумайте, доктор… Я тебе вот что скажу…

— Пош…

— Кому знать, как не тебе? Это был пустяк. И только. А вот теперь уже не пустяк. Ты повел себя хуже некуда. Ты…

— Я… прошу тебя, Элен.

— Никого и никогда ты не убьешь. Не сможешь. Ты слишком чопорен, самодоволен и самоуверен. Тебе нравится мучить людей, но…

— Нет!

— Хорошо. Я не права. Ты замечательный добрый доктор Форд, а я белая шваль и потому не права… Я надеюсь.

Вот и все.

Я обо всем этом забыл — а теперь забыл еще раз. Есть такое, что нужно забывать, если хочешь жить дальше. А жить мне почему-то хотелось; больше прежнего хотелось жить. Если милостивый Господь с нами ошибся, то лишь в том, что мы, люди, хотим жить, как раз когда у нас для этого нет ни малейших оправданий.

Конкордацию я водрузил обратно на полку. Снимок отнес в лабораторию и сжег, а пепел смыл в раковину. Но горел он долго — так мне, по крайней мере, казалось. И еще одного я не мог не заметить:

Как она похожа на Джойс. Какое сильное в ней сходство даже с Эми Стэнтон.

Зазвонил телефон. Я вытер руки о штанины и снял трубку, глядя на себя в зеркало на двери в лабораторию — на парня в черной бабочке и бежевой рубашке, брюки заправлены в сапоги.

— Лу Форд слушает, — сказал я.

— Это Хауард, Лу. Хауард Хендрикс. Послушай. Я хочу, чтобы ты сейчас приехал… да, прямо в суд.

— Ну, я не знаю, — ответил я. — Я вроде как…

— Она подождет, Лу. Это важно! — (Видать, и впрямь важно, раз он так лепечет.) — Помнишь, о чем мы днем говорили? Про… сам знаешь… про то, что, может, убийца — кто-то третий. Ну и в общем, ты… мы были правы. Наша догадка верна!

— Ого! — сказал я. — Но ведь не может… то есть…

— Мы его загребли, Лу! Этот мерзавец у нас! Мы эту сволочь намертво сцапали и…

— Вы имеете в виду, он признался? Черт, Хауард, всегда найдется псих, который признается в…

— Да ни в чем он не признаётся! Он даже разговаривать не хочет! Потому-то нам и нужен ты. Мы не можем его… э-э… обработать, сам понимаешь, а ты его разговоришь. Только ты сумеешь его уломать. Кстати, по-моему, ты его знаешь.

— К-ко… вот как?

— Парнишка Грека, Джонни Паппас. Ты его знаешь — он и раньше в переделки попадал. В общем, давай сюда, Лу. Я уже позвонил Честеру Конуэю, он утром вылетает из Форт-Уорта. Заслугу я целиком приписал тебе — сказал, как мы вместе версию прорабатывали и с самого начала были убеждены, что Элмер невиновен, и… он от радости чуть не пляшет, Лу. Господи, если б нам только удалось его расколоть, только бы он сам признался…

— Еду, — сказал я. — Скоро буду, Хауард.

Я на секунду прижал рычаг, пытаясь понять, что произошло, — что наверно произошло. А потом позвонил Эми.

Ее домашние еще не спали, поэтому особо говорить она не могла; оно и к лучшему. Я ей дал понять, что мне очень хочется ее увидеть — мне правда хотелось, — и я надеюсь, что вернусь очень скоро.

Я повесил трубку, вытащил бумажник и разложил все купюры на столе.

Своих двадцаток у меня не было — только те двадцать пять, которые дал Элмер. И когда я заметил, что пяти не хватает, внутри у меня все обмякло до самых ногтей. Потом я вспомнил, что четыре истратил в Форт-Уорте на билет, а тут, в городе, где это важно, спустил только одну. Всего одну… и отдал я ее Джонни Паппасу. Стало быть…

Стало быть, я вывел машину и поехал в суд.

Конторский дежурный Хэнк Баттерби посмотрел на меня обиженно, а другой помощник шерифа, что там околачивался, Джефф Пламмер, подмигнул и поздоровался. Тут же влетел Хауард, схватил меня за локоть и втащил к себе в кабинет.

— Ну и поворот, а, Лу? — (Чуть слюной не исходил от возбуждения.) — Так, давай-ка я тебе расскажу, что нужно делать. Тебе с ним вот как надо. Погладь его по шерстке, понимаешь, пускай прекратит щетиниться, — а потом прижми как следует. Скажи, если не будет упрямиться, отделается непредумышленным убийством — мы этого, конечно, не сможем, но то, что ему скажешь ты, не обязательно для меня. А иначе, скажи ему, прямая дорога на стул. Ему восемнадцать, даже больше, так что…

Я уставился на него. И мой взгляд он понял неправильно.

— Ох, черт, — сказал он, тыча меня большим пальцем в ребра. — Да что я тебе рассказываю? Мне ли не знать, как ты с этими ребятами обходишься? Я ли не…

— Вы ничего мне пока не сообщили, — сказал я. — Джонни — паренек неуправляемый, я знаю, но не верится мне, что он убийца. У вас на него что вообще?

— Что? Да всё… — Он замялся. — В общем, Лу, картина такая. К этой потаскухе Элмер повез десять тысяч долларов. Столько и надо было. Но когда мы всё посчитали, пятисот долларов не хватало…

— Вот как?

Я так и думал. Элмеру, черт бы его драл, не хотелось признаваться, что у него нет своих денег.

— В общем, мы подумали — Боб и я, — что Элмер наверняка просадил их в крэпс или еще как-нибудь. Только все купюры были меченые, и старик уже дал наводку местным банкам. Если б эта баба задержалась в городе после уплаты, он бы засадил ее за шантаж… Вот жук Конуэй! Ничего мимо него не пролетит!

— Похоже, мимо меня кое-что пролетело, — сказал я.

— Ладно, Лу. — Он хлопнул меня по спине. — Не стоит так огорчаться. Мы тебе верили по-любому. Но тут же Конуэй музыку заказывает, а… в общем, ты же был там поблизости, Лу, поэтому…

— Проехали, — сказал я. — Джонни деньги истратил?

— Двадцатку. Расплатился ею вчера в аптечной лавке, утром ее сдали в банк, и пару часов назад цепочка вывела на него. Мы его забрали сразу. В общем…

— А откуда вы знаете, что башли не Элмер спустил, а всплывают они только сейчас?

— А больше ничего и не всплыло. Только эта вот двадцатка. Поэтому… Погоди, Лу. Постой минутку. Давай я тебе всю картину обрисую, чтобы время даром не тратить. Я бы готов был признать, что деньги попали к нему совершенно невинным путем. На той заправке он платит себе сам, и, как это ни странно, зарплата его составляет ровно двадцать долларов за две ночные смены. Все сходится, понимаешь? Он мог принять двадцатку и забрать ее себе. Да только он не смог нам такого сказать — вообще ничего не хотел говорить, — не смог, потому что не мог. У Мёрфи между полночью и восемью утра останавливается слишком мало машин. Он бы запомнил того, кто дал ему двадцатку. И мы бы проверили клиента или клиентов, и он бы у нас не сидел — если он невиновен.

— А может, двадцатка у него с начала смены в кассе лежала?

— Шутишь? Двадцатка на сдачу? — Хендрикс покачал головой. — Мы бы знали, что там ее не было, даже если б Ловчила Мёрфи нам не сказал. Хотя постой! Погоди-ка! Мёрфи мы проверили, у него алиби железное. А вот у парнишки — не-а. С девяти вечера в воскресенье до одиннадцати — непонятно, что он делал. Мы проверить не можем, а он не хочет говорить… Ох, это верняк, Лу, как ни посмотри. Возьми хотя бы сами убийства — дамочку забили до смерти. Любой неуправляемый парнишка голову потеряет — и готово. Плюс деньги — из десяти тысяч взято лишь пятьсот. Столько денег его так пришибло, что он просто хватает горсть, а остальное бросает. Опять же на такое только детки способны.

— Ну да, — сказал я. — Да, наверно, вы правы, Хауард. Считаете, остальное он где-то прячет?

— Либо так, либо испугался и выбросил. Пустяковое дело, Лу. Никогда еще такой красоты не видал. Если б он сейчас замертво рухнул, я бы счел, что это его небеса наказали, а ведь я ни в какого бога особо не верю.

Ну вот он все и выдал. Доказал ясно как божий день.

— Ладно, давай, Лу, занимайся. У нас он пока отмокает. Ничего ему еще не предъявляли — и не будем, пока сам не расколется. Я не собираюсь никаких крючкотворов пускать, чтоб они ему о правах рассказывали.

Я помедлил. Потом сказал:

— Да, пожалуй, это будет не очень умно. Этим мы ничего не добьемся… Боб знает?

— Зачем его волновать? Он-то что тут может?

— Да я просто подумал, может, спросить? Нормально, если я…

— Нормально? — Он нахмурился. — А почему ж ненормально?.. Ой, я знаю, каково тебе, Лу. Он еще мальчишка; ты его лично знаешь. Но он убийца, Лу, и дьявольски при этом хладнокровный. Ты про это не забывай. Подумай, каково пришлось этой бедолаге, когда он ей лицо месил. Ты же видел, как она выглядела. Это ж рагу, фарш…

— Хватит, — сказал я. — Бога ради.

— Конечно, Лу, конечно. — Он уронил руку мне на плечи. — Извини. Все забываю, что ты с этой работой так и не очерствел. Ну?

— Ну что, — сказал я. — Наверно, чем скорее, тем лучше.

Я спустился в подвал, к карцеру. Вертухай пропустил меня в калитку и запер за нами; мы прошли мимо «обезьянника», мимо обычных камер к тяжелой стальной двери. В ней была летка — ну или глазок, — и я туда заглянул. Но ничего не увидел. Лампочки в карцерах вкручивать нельзя, какую решетку поверх ни ставь; а окно, что располагалось на две трети ниже уровня мостовой, наружного света почти не пропускало.

— Фонарик дать, Лу?

— Да нет, наверно, — сказал я. — Все, что надо, я увижу.

Вертухай на несколько дюймов приоткрыл дверь, я проскользнул внутрь, и она захлопнулась. Секунду я, моргая, постоял к ней спиной, а потом что-то скрипнуло, скрежетнуло, и мне навстречу поднялась шаткая тень.

Он рухнул ко мне в объятия, и я, прижав его к себе, похлопывал по спине и как-то утешал.

— Все хорошо, Джонни, успокойся, малыш. Все будет хорошо.

— Г-господи, Лу. Господи, господи ба-боже мой. Я знал… знал, что ты придешь, они за тобой послали. Но так долго, так долго, я уже подумал, может… может, ты…

— Ты ж меня знаешь, Джонни. Знаешь, как я о тебе забочусь.

— Ка-конечно. — Он вдохнул поглубже и медленно выдохнул — словно выбрался на сушу после долгого и трудного заплыва. — Сигаретки нет, Лу? Эти сволочи у меня все забрали…

— Ну, ну, — сказал я. — Они же просто выполняют свой долг, Джонни. Возьми-ка сигару, да и я с тобой покурю.

Мы с ним сели на прикрученную к полу шконку, и я подкурил нам две сигары. Потом затряс спичку, он пыхнул, я пыхнул, и зарево накатило нам на лица и сошло.

— Старик раскипятится. — Он дергано хохотнул. — Наверно… Ему про это надо знать, да?

— Да, — ответил я. — Боюсь, что надо, Джонни.

— А скоро меня выпустят?

— Очень скоро. Уже недолго осталось, — сказал я. — Ты где был в воскресенье вечером?

— В кино ходил. — Он глубоко затянулся сигарой, и я заметил, как у него заиграли желваки. — Какая разница?

— Ты же меня понимаешь, Джонни. После кино ты куда пошел? До работы?

— Ну… — (Пых, пых.) — Я не понимаю, при чем тут это. Я ж тебя не спрашиваю… — (пых), — где ты…

— Можешь спросить, — сказал я. — И я тебе отвечу. По-моему, ты не знаешь меня так хорошо, Джонни, как тебе казалось. Разве я с тобой не по-честному поступал?

— Ай черт, Лу, — ответил он пристыженно. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, но… Ладно, я б тебе, наверно, и так рано или поздно сказал. Было… — (пых), — …вот как оно было все, Лу. Я старику сказал, что у меня свиданка в среду, понимаешь, только я насчет колес не уверен, поэтому взял бы парочку получше и недорого, а ему б каждую неделю возвращал, пока все не отдам. А…

— Дай-ка разберусь, — сказал я. — Тебе нужны были покрышки для тачки и ты хотел занять на них денег у отца?

— Ну да! Я ж говорю. А он знаешь что отвечает, Лу? Говорит, никакие покрышки не нужны мне, я и так слишком много шляюсь. Говорит, ты эту цыпу свою лучше домой приводи, мама мороженого наделает, в карты посидим поиграем или еще чего! Елки-палки! — Джонни изумленно потряс головой. — Это ж каким дурнем надо быть?

Я мягко рассмеялся.

— Но две покрышки ты себе все равно раздобыл, так? — спросил я. — Машину разул?

— Ну… э-э… сказать тебе правду, Лу, я снял четыре. Я не хотел, только я одно место знаю, куда парочку можно загнать по-быстрому, и… в общем…

— Еще бы! — сказал я. — А девчонка вроде как с запросами, и ты хотел уж наверняка. Зажигательная девчонка, а?

— Уууу-гу! Вообще! Ты меня понимаешь, Лу. Перед такими девчонками разуться хочется и бродить по ним босиком.

Я опять засмеялся — и он засмеялся. А потом все как-то ужасно затихло, и он неловко поерзал:

— Я знаю, чья это машина, Лу. Я как только подымусь немного по деньжатам, сразу ему отправлю за эти покрышки.

— Это ничего, — сказал я. — Насчет этого ты не переживай.

— А мы… э-э… можно мне?..

— Чуть погодя, — ответил я. — Ты уйдешь всего через несколько минут, Джонни. Только сначала пара формальностей.

— Господи, как хорошо будет выйти! Елки, Лу, я вообще не понимаю, как люди это терпят! Я бы с ума сошел.

— Тут любой с ума бы сошел, — сказал я. — И сходят… Может, тебе лучше прилечь ненадолго, Джонни? Ты вытянись на шконке, мне с тобой еще надо поговорить.

— Но… — Он медленно повернулся и попробовал разглядеть меня — мое лицо.

— Лучше ложись, — сказал я. — А то когда мы оба сидим, воздух какой-то спертый.

— А, — сказал он. — Ну да. — И лег. Глубоко вздохнул. — Слушай, а неплохо. Забавно, правда же, Лу, какая выходит разница? Когда есть с кем поговорить, я в этом смысле. С тем, кто тебя понимает, кому ты нравишься. Если так получается, можно все что угодно стерпеть.

— Да, — сказал я. — Выходит очень большая разница и… Вот и все. Ты им не сказал, Джонни, что эту двадцатку тебе дал я?

— Ну вот еще! Ты меня за кого держишь вообще? Да нассать мне на них.

— А почему? — спросил я. — Почему не сказал?

— Ну… э-э… — Скрипнули жесткие доски. — В общем, я прикинул… ох, ну ты ж сам понимаешь, Лу. Элмер по всяким стремным местам шлялся, вот я и подумал, может… В общем, я же знаю, что ты не сильно много зашибаешь и всегда на кого-нибудь тратишь… и если кто тебе на чай подсунет…

— Понятно, — сказал я. — Я не беру взяток, Джонни.

— А кто про взятки-то говорит? — (Я почувствовал, как он пожал плечами.) — Кто чего говорит? Я просто не хотел, чтоб они тебя ни на чем подловили, пока ты сам не разберешься… пока не вспомнишь, где ты эти деньги нашел.

Целую минуту я ничего не говорил. Просто сидел и думал о нем — об этом парнишке, которого все считали никудышным, — и о других своих знакомых. В конце концов сказал:

— Лучше б ты этого не делал, Джонни. Это было неправильно.

— В смысле, они разозлятся? — Он хмыкнул. — Да ну их к черту! Они мне никто, а ты свой парень.

— Вот как? — переспросил я. — Откуда ты знаешь, Джонни? Как вообще можно что-то знать? Мы же в странном мире живем, детка, в чудно́й цивилизации. Тут полиция жульничает, а жулики работают за полицию. Политики проповедуют, а политиканствуют попы́. Сборщики налогов собирают для себя. Дурные Люди хотят, чтоб у нас башлей было побольше, а Добрые нам глотки за эти башли рвут. Это для нас неполезно, понимаешь меня? Если нам дать все, что захотим съесть, мы слишком нагадим. У нас начнется инфляция в производстве туалетной бумаги. Вот как я это понимаю. Такие вот примерно доводы я слыхал.

Джонни хмыкнул и кинул окурок сигары на пол.

— Елки, Лу. Мне очень нравится с тобой разговаривать — я никогда раньше не слышал, чтобы ты так говорил, — но час уже поздний и…

— Ну да, Джонни, — сказал я. — Это перекошенный, изгаженный мир — и, я боюсь, таким он и останется. И я скажу тебе почему. Потому что никто — почти никто — не видит, что́ с ним не так. Не понимают, что все перекошено, вот и не переживают. А переживают они из-за таких, как ты… Из-за тех, кто выпить не дурак и кому это нравится. Из-за тех, кому удается перепихнуться и не платить за это попу́. Из-за тех, кто знает, от чего им хорошо, и ничем их с этой мысли не собьешь… Вы, ребята, не нравитесь, вот на вас и отрываются. А мне сейчас так и вообще кажется, что со временем отрываться на вас будут все жестче. Ты меня спросишь, почему я еще тут, раз я счет уже знаю, и объяснить это будет трудно. Я, Джонни, наверно, и нашим и вашим. Давно уселся на забор верхом, ноги по обе стороны уже корни пустили — ни туда ни сюда, и спрыгнуть не получается. Только и остается, что ждать, когда пополам тресну. По самой середке. И больше ничего не могу и… А вот ты, Джонни, — ну, может, ты и правильно поступил. Может, оно и к лучшему. Потому что чем дальше, тем труднее будет, детка, а я знаю, как трудно было раньше.

— Я… я не…

— Я ее убил, Джонни. Я их обоих убил. И не говори мне, что не может этого быть, что я не такой, потому что ты ничего не знаешь.

— Я… — Он начал было приподниматься на локте, потом снова лег. — Но ты же это наверняка неспроста, Лу. Наверняка они заслужили.

— Никто ничего не заслуживал, — ответил я. — Но я это очень неспроста.

Вдалеке глухо, словно привидение, заревели гудки нефтеперегонного завода на вечернюю смену. И я мысленно увидел, как на завод плетутся одни рабочие, а другие плетутся с завода. Бросают в машины свои коробки с обедом. Едут домой, играют с детишками, пьют пиво и смотрят телевизор, барахтаются с женами и… Как будто ничего не происходит. Как будто теленок тут не умирает, а вместе с ним не умирает бык — будущий мужчина.

— Лу…

— Да, Джонни. — То было утверждение, не вопрос.

— Т-то есть т-ты в смысле, что я… Я должен взять на себя? Я…

— Нет, — ответил я. — Да.

— П-по-м-моему, я не… я не могу, Лу! Ох, господи, не могу! Я н-не смогу через это…

Я уложил его обратно. Взъерошил ему волосы, мягко пощекотал шею, закидывая ему голову немного назад.

— Время миру, — сказал я, — и время войне. Время насаждать и время вырывать посаженное. Время жить и время умирать…[10]

— Л-лу…

— Я мучусь, — сказал я, — больше тебя.

И резанул ему по трахее ребром ладони. А потом потянул на себя его ремень.

…Я заколотил в дверь, и через минуту пришел вертухай. Приоткрыл, я выскользнул наружу, а он снова захлопнул дверь.

— Без хлопот, Лу?

— Без, — ответил я. — Он был очень мирный. Мне кажется, дело у нас сдвинулось.

— Заговорит, а?

— Они всегда говорят, — пожал плечами я.

Я поднялся обратно и рассказал Хауарду Хендриксу, что мы с Джонни хорошенько поговорили и теперь, я думаю, он расколется.

— Вы только его с часик не трогайте, — посоветовал я. — Я сделал все что смог. Если после меня не прозреет, значит, не прозреет вообще.

— Само собой, Лу, само собой. Я же тебя знаю. Позвонить, когда я с ним побеседую?

— Лучше да, — ответил я. — Мне даже любопытно, заговорит он или нет.

13

Иногда я просто так валандался по улицам, торчал у витрин, сдвинув шляпу на затылок и зацепив один сапог за другой… черт, да вы меня, наверно, видели, если бывали в наших краях: так вот я и стоял, вроде как весь из себя приятный, дружелюбный такой, глупый, штаны загорятся — не соображу, что опи́саться надо. И все время я в глубине души хохотал до колик. Просто оттого, что на людей смотрел.

Понимаете меня, да? Семейные пары, мужья с женами прогуливаются. Высокие толстые тетки и низенькие щупленькие мужички. Крохотные тетеньки и огромные жиртресты. Дамы с подбородками-кувалдами и господа вообще без подбородков. Чудеса с ногами колесом и невидали с ногами хером… Я хохотал — в душе, конечно, — пока не начинало болеть нутро. Так же весело, как заглянуть на обед Торговой палаты, а там кто-нибудь встает, несколько раз откашливается и говорит: «Господа, мы не можем пожинать больше, чем посеяли…» (А как тут у нас с процентами?) Но мне кажется, над этим — над ними, людьми, этими несовместными людишками, — грех смеяться. Это же трагедия.

Они же не дураки — по крайней мере, не глупее среднего. И спаривались они не специально ради шутников вроде меня. Сказать вам правду, я смекаю, что жизнь сыграла с ними ту еще шуточку. Было такое время — может, всего пара минут, — когда казалось, что между ними нет никаких различий и они друг друга устраивают; когда они взглянули друг на друга в нужное время, в нужном месте и при нужных обстоятельствах. И все было идеально. У них было только это время, эти несколько минут, и больше оно не повторялось. Но пока длилось…

…Все казалось как обычно. Шторы задернуты, дверь в ванную приотворена, чтобы падало немного света; а она спала на животе. Все было так же… но не так. Бывает.

Она проснулась, когда я раздевался; у меня из кармана высыпалась мелочь, раскатилась до самого плинтуса. Протирая глаза, она села, собралась сказать что-то резкое. Но вместо этого почему-то улыбнулась, и я улыбнулся в ответ. Сгреб ее в объятья и сел, не выпуская ее. Поцеловал, ее губы приоткрылись, а руки обвили меня за шею.

Так оно и началось. Так и продолжалось.

Пока в конце концов мы не растянулись рядышком, бок о бок; она положила руку мне на бедро, я — ей; оба вялые, выжатые досуха, запыхавшиеся. Но все равно мы друг друга хотели — нам хотелось чего-то. Как в начале, а вовсе не в конце.

Она уткнулась головой мне в плечо, и это было славно. Мне не хотелось ее отталкивать. Она зашептала мне на ухо, залепетала по-детски:

— Сержусь. Ты меня мучил.

— Правда? — переспросил я. — Ох, прости меня, солнышко.

— Очень больно меня мучил. Вот сюда. Локтем.

— Ох, елки…

Она меня поцеловала, потом ее губы соскользнули с моих.

— Уже не сержусь, — прошептала она.

Затем умолкла — похоже, ждала, чтоб я сказал что-нибудь. Что-нибудь сделал. Притиснулась ко мне поближе, поежилась, а лицо так и не показала.

— А я кое-что знаю…

— Что, солнышко?

— Про эту ваз… твою операцию.

— И что, — спросил я, — по-твоему, ты знаешь?

— Это было после… после Майка…

— Что — Майка?

— Миленький мой… — Она поцеловала меня в плечо. — Мне все равно. Я не против. Но это же тогда случилось, да? Твой отец воз… переживал и…

Я медленно выдохнул. В любую другую ночь я бы, наверно, с наслаждением свернул ей шею, но сегодня в кои-то веки не хотелось.

— Насколько я помню, примерно тогда, — ответил я. — Но не знаю, связано это как-то или нет.

— Миленький…

— Ну?

— Как ты думаешь, почему люди…

— Черт его знает, — ответил я. — Я так и не понял.

— А женщины разве не… Ты бы точно пришел в ужас, если бы…

— Если что?

Она прижалась ко мне сильнее, и мне показалось, что она вся горит. Она задрожала и заплакала:

— Н-не надо, Лу. Не вынуждай. Я п-просто…

Я и не стал ее вынуждать.

А потом, когда она опять плакала, но уже по-другому, зазвонил телефон. Хауард Хендрикс.

— Лу, мальчик мой, тебе удалось! Ты обработал его как надо!

— Он подписал признание? — спросил я.

— Гораздо лучше, мальчик мой! Он повесился! На собственном ремне! А это получше доказательство, чем все наши переплясы перед судьей с тратой налоговых денежек и прочей хренью! Черт, Лу, жалко, что тебя сейчас тут нет, я бы пожал тебе руку! — Он перестал орать и попробовал пригасить в себе злорадство. — Ладно, Лу, дай мне слово, что воспримешь все правильно. Не надо переживать. Такие жить не заслуживают. Уж лучше пусть мертвый, чем живой.

— Ну, — сказал я. — Тут вы, наверно, правы.

Наконец я от него избавился и повесил трубку. Телефон тут же зазвонил опять. На сей раз — Честер Конуэй из Форт-Уорта.

— Отличная работа, Лу! Прекрасно все сделал. Прекрасно! Надо думать, ты понимаешь, что́ это значит для меня. Я, похоже, ошибся насчет…

— Ну? — уточнил я.

— Нет, ничего. Уже не важно… Увидимся, парень.

Я опять положил трубку, и телефон зазвонил в третий раз. Боб Мейплз. В трубке голос его звучал жидко и шатко.

— Я знаю, как ты относился к мальчишке, Лу. Я знаю, каково тебе, — ты б наверняка уж лучше сам оказался на его месте.

Наверняка?

— Ну да, Боб, — ответил я. — В чем-то, наверно, и лучше.

— Хочешь, Лу, — приезжай, развеемся? В шашки сыграем или еще во что? Мне пока вставать нельзя, а то я бы сам приехал.

— Я… наверно, нет, Боб, — сказал я. — Но спасибо — спасибо тебе громадное.

— На здоровье, сынок. Передумаешь — давай. Приезжай в любое время.

Эми все это внимательно слушала — нетерпеливо, любопытно. Я положил трубку и рухнул на кровать, а она села рядом.

— Ох, господи, что все это такое, Лу?

Я ей рассказал. Не правду, само собой, а как все должно было выглядеть. Эми всплеснула руками:

— Ох, миленький! Это же чудесно. Мой Лу распутал дело!.. А тебе дадут награду?

— С чего бы? — сказал я. — Зато сколько удовольствия, подумай.

— Ах вот как!..

Она отстранилась от меня и уже открыла было рот; сдается мне, ей хотелось разразиться очередной тирадой. Но кое-чего другого она хотела больше.

— Прости меня, Лу. У тебя есть полное право на меня злиться.

Она опять легла, перевернулась на живот и раскинула руки-ноги. Потянулась всем телом в ожидании и прошептала:

— Очень-очень злиться…

А то я не знаю. Рассказала бы что-нибудь новенькое. Сообщила б марафетчику, что ему нельзя наркотиков: ему-де это не полезно, — и посмотрела бы, остановит его или нет.

Получила Эми на всю катушку.

Это ей дорого будет стоить, и я выдал ей полную стоимость. Честный Лу — вот я каков: «Давай-ка Лу пощекочет тебе под хвостиком».

14

Наверно, я весь употел с такой разминкой, да еще и голышом, потому что очень паршиво простыл. Нет, не смертельно — не так, чтобы в лежку, но по городу гонять не мог. Недельку требовалось полежать. Хоть какая-то передышка.

Не нужно было разговаривать с толпами народу — чтоб они задавали свои дурацкие вопросы да по спине меня хлопали. Не нужно было идти на похороны Джонни Паппаса. И к родне его заходить не надо — а иначе пришлось бы.

Ко мне заглядывали ребята из конторы и пару раз заезжал Боб Мейплз. Он сильно осунулся — как будто лет на десять постарел. Про Джонни мы не заговаривали — просто беседовали вообще, — и его визиты проходили нормально. В разговорах всплыло только одно, зато не давало мне покоя. Случилось это в первый… нет, наверно, во второй раз.

— Лу, — сказал он, — а почему ты отсюда вообще не уедешь?

— Не уеду? — Я удивился. Сидели себе спокойно, курили, словом-другим изредка обменивались. И вдруг вот такое. — А чего мне уезжать?

— Чего ты вообще здесь торчишь? — спросил он. — И зачем тебе полицейская бляха понадобилась? Почему врачом не стал, как отец? Не попробовал чего-то добиться?

Я покачал головой, не отрывая глаз от одеяла:

— Не знаю, Боб. Ленивый, наверно.

— Очень забавно у тебя это проявляется. Как лишнюю работу на себя взять — так не ленивый. Ты у меня в конторе часов оттрубил больше любого. Но если я правильно в людях разбираюсь, тебе ж не нравится. Ты эту работу никогда не любил.

Тут он был не вполне прав, но я его понял. Другая работа мне бы понравилась гораздо больше.

— Не знаю, Боб, — повторил я. — Наверно, лень бывает разная. Типа ничего-не-хочу-делать — и типа по-накатанной-колее. Берешься за работу, думаешь: вот немного поработаю, — а это «немного» все тянется и тянется. Чтобы прыгнуть, тебе надо побольше денег. Потом не можешь решить никак, куда тебе прыгать. А потом, может, попробуешь, письмо туда-сюда отправишь, а там хотят знать, какой у тебя опыт, чем ты занимался. Да так и не захотят с тобой связываться, а если и захотят, то начинать придется с самого низу, потому что ты ни шиша не знаешь. Вот и сидишь на месте — только это, считай, и остается, — и вкалываешь что было сил, потому что умеешь. Ты уже не молод, а ничего больше у тебя нет.

Боб медленно кивнул:

— Н-да… Дело знакомое. Но у тебя ж не обязательно так должно быть, Лу! Отец мог бы тебя в школу отправить. Ты б уже врачебную практику себе заимел.

— Ну… — помялся я, — с Майком были неприятности, папа остался бы один и… В общем, наверно, Боб, у меня просто душа не лежала к медицине. Там же, знаешь, много учиться надо.

— Чем-нибудь другим мог бы заняться — ты же, сынок, до банкротства сильно недотягиваешь. За этот участок мог бы отхватить целое состояние.

— Ну да, только… — Я умолк. — В общем, если по-честному, Боб, я уже думал лагерь тут сворачивать, только…

— Что, Эми не хочет?

— Я у нее не спрашивал. У нас такая тема не возникала. Но мне сдается, не понравится ей.

— Тогда, — медленно произнес он, — плохо дело. Вряд ли ты… Нет, это не по тебе. Никакой мужчина в здравом уме не откажется от Эми.

Я слабо кивнул, словно принимал комплимент: согласился, что от нее отказаться не смогу. Как бы я к ней ни относился, кивок дался мне легко. Снаружи-то Эми — всё с плюсом. Умная, из хорошей семьи, а у нас такое соображение играет очень большую роль. Мало того. Когда Эми шла по улице, вертя круглой попкой, выставив грудь вперед, а подбородок не выпячивая, все мужчины до восьмидесяти просто слюной истекали. У них багровели рожи, они забывали дышать, и отовсюду доносились шепотки: «Ох, вот бы мне такую».

Я ее ненавидел, но это не мешало мне ею гордиться.

— Боб, ты хочешь от меня избавиться? — спросил я.

— А что, похоже? — ухмыльнулся он. — Я, видать, чего-то передумал, пока дома в постели валялся. Не мое дело, а все равно интересно. Лежу и думаю, как меня зло пробирало, когда надо поддаваться тому, чего терпеть не могу, да вот черт, я ж ни к чему другому-то и не приспособлен — только к тому, чем и так занимаюсь. Вот я и подумал: такому, как ты, это, наверно, стократ трудней. — Он криво усмехнулся. — На самом деле я так прикидываю, Лу, что из-за тебя так думать начал. Ты же первый об этом заговорил.

Я сделал вид, что не понял, потом ухмыльнулся:

— Я ничего плохого не хотел. Это у меня шутки такие.

— Еще бы! — с легкостью согласился он. — У всех своя спиц-цы-фика. Я просто решил, может, тебе седлом спину натерло, вот ты и…

— Боб, — сказал я. — О чем Конуэй говорил с тобой в Форт-Уорте?

— Ох же ж ч-черт… — Он встал и хлопнул себя шляпой по бедру. — Да я уж и не помню. Ну, мне, наверное, пора…

— Он тебе что-то сказал. Или сделал, и тебе не понравилось.

— Думаешь? — У него поднялись брови. Потом опустились. Боб хмыкнул и надел шляпу. — Не стоит об этом, Лу. Ничего важного, и уже все равно никакого значения не имеет.

Он ушел; а я, как уже говорил, призадумался. Но подумать у меня время было, поэтому в конце мне уже стало казаться, что переполошился я из-за пустяка. Похоже, все складывалось неплохо.

Но мне хотелось уехать из Сентрал-Сити, и я думал об отъезде. Только Эми была не настолько безразлична мне, чтоб я пошел против ее желаний. Я, конечно, не стал бы делать ничего такого, что ей не по нраву.

А вот если с ней что-нибудь случится — с ней и должно было что-нибудь случиться, — ой, ну тогда, конечно, мне совсем незачем оставаться в старых, знакомых местах. Для такого мягкосердечного парня это будет слишком — да и ни к чему. И я уеду, и все будет выглядеть совершенно естественно. Никто ничего не заподозрит.

Эми навещала меня каждый день — несколько минут по утрам по пути в школу, а потом еще вечером. Всегда приносила какой-нибудь тортик или пирог, или еще чего: я думаю, даже ее собака это бы есть не стала (а псина не отличалась хорошим вкусом — на лету конский навоз цапала), — и вообще почти не зудела; я, по крайней мере, не помню. Вся румянцем заливалась, робела — вроде как ей стыдно. И садиться ей приходилось осторожно.

Два или три вечера наполняла ванну теплой водой, залезала и отмокала; а я сидел рядом, смотрел на нее и думал, как Эми похожа на нее. А после она лежала в моих объятьях — просто лежала, потому что оба мы ни на что другое больше не годились. И я почти что себя одурачивал, думая, будто это она.

Но Эми была не она, да и была бы она — все равно никакой разницы. Будь она ею, я бы просто начал все заново. Мне бы пришлось.

Пришлось бы убить ее вторично…

Хорошо, что хоть про свадьбу Эми не заговаривала; боялась, наверно, поссориться. Я уже оказался замешан в трех смертях, и, если б на них нагромоздилась четвертая, выглядело бы странно. Еще не время. В общем, я пока не придумал удачного, безопасного способа ее убить.

Вы же, я думаю, понимаете, зачем мне надо было ее убить. Или нет? Да все просто.

Против меня улик нет. А если б даже были — даже не полстолечки, а больше, — на меня их повесить было бы очень и очень трудно. Не такой я человек, понимаете. Никто не поверит, что я такой. Да черт возьми, они же Лу Форда столько лет знают как облупленного, а тут им заявляют, что старый добрый Лу способен…

А Лу вот на что способен: Лу может сам себя засадить. Всего-то и надо, что бросить девушку, которая знала про него всю подноготную, — которая и без той единственной дикой ночи, вероятно, могла бы связать много некрасивых концов с концами; тут-то Лу и конец. Все встанет на место — как раз туда, где оно стояло, еще когда у нас с Майком еще молоко на губах не обсохло.

А если все пойдет, как идет сейчас, она не даст себе додумать до конца. Она и думать-то не начнет. Она себе насочиняла красивенького и поэтому вообще перестала думать. А я стану ее мужем, и, значит, все в порядке… Но вот если я от нее уйду — ну, я-то ее знаю. Этот умственный шлагбаум, который она сама себе поставила, поднимется. До ответа она додумается мигом — и ни от кого не утаит. Потому что, если я не достанусь ей, пусть не достанусь никому.

М-да, я, кажется, про это уже говорил. Они с Джойс были два сапога пара.

Ну, в общем…

В общем, это надо было сделать, как только будет безопасно. А если это знаешь — знаешь, что другого пути просто нет, — как-то становится полегче. Я тут же бросил волноваться, надо сказать. Разве что на цыпочках вокруг нее не ходил. Она мне на нервы действовала уже тем, что отиралась тут столько времени. Но это ненадолго, поэтому я старался держаться с ней как можно приятнее.

Заболел я в среду. А к следующей среде уже встал на ноги, поэтому взял и повел Эми на молитвенное собрание. Она же школьная училка, и на таких мероприятиях ей надо бывать, хотя бы время от времени, да и мне они, в общем, нравятся. Я на молитвенных собраниях много хороших фраз запоминаю. Там я спросил Эми шепотом, не подсыпать ли ей манны к медку. А она вся покраснела и пнула меня в лодыжку. Я опять шепчу: как насчет Моську пустить к ней в неопалимую купину? Говорю: прижму тебя к груди своей и слипнусь с тобой, и умащу тебя драгоценными маслами.

Она все краснела и краснела, у нее аж слезы из глаз потекли, но она даже похорошела. Как будто раньше никогда подбородок не выпячивала и не щурилась на меня. Потом она согнулась пополам, лицо в песенник спрятала; дрожала, тряслась и давилась, а священник привставал на цыпочки, хмурился, пытаясь понять, что за шум.

Одно из лучших молитвенных собраний на моей памяти.

По пути домой я заехал за мороженым, а она хихикала всю дорогу и периодически фыркала. Пока я заваривал кофе, она разложила мороженое; а я набрал в ложку и стал по кухне гоняться. Наконец в угол загнал и ложку эту Эми в рот сунул, а не в вырез платья, как грозился. И капелька ей на нос попала, и я ее поцелуем слизнул.

Вдруг Эми закинула руки мне на шею и расплакалась.

— Солнышко, — сказал я. — Не надо, солнышко. Я же просто играл. Я просто хотел, чтоб тебе весело было.

— Т-ты… просто…

— Я знаю, — сказал я. — Только говорить этого не надо. Давай между нами теперь все будет хорошо.

— Т-ты разве… — Руки ее стянулись туже у меня на шее, и она заглянула мне снизу в лицо, улыбаясь сквозь слезы. — Ты что, не понимаешь? Я ж-же просто счастливая, Лу. Такая счаст-стливая, что с-сил никаких нету! — И она снова разрыдалась.

Кофе мы не допили, мороженое не доели. Я поднял Эми на руки и унес в кабинет, и усадил в большое папино кресло. И мы сидели в темноте, Эми — у меня на коленях, сидели, пока ей не пришла пора идти домой. Нам ничего больше и не требовалось; казалось, одного этого довольно. Этого хватало.

То был хороший вечер, хотя единственная маленькая размолвка у нас все-таки случилась.

Она меня спросила, виделся ли я с Честером Конуэем, и я ответил, что нет. Она сказала: чертовски это странно, что он даже не зашел, не поблагодарил за все, что я для него сделал, и на моем месте она бы так ему и выложила.

— Я же ничего не сделал, — сказал я. — Давай об этом не будем.

— Так а мне без разницы, миленький! Тогда он считал, что ты много чего сделал — так много, что он дождаться не мог, по межгороду тебе позвонил! А теперь уже почти неделю как вернулся, и ему, видите ли, некогда… Мне же без разницы не для себя, Лу. Для меня это ничего не значит. А вот…

— Значит, нас таких двое.

— Ты слишком добродушный, вот в чем твоя беда. Позволяешь на себе ездить. Ты всегда…

— Я знаю, — сказал я. — По-моему, я все это уже знаю, Эми. Я все наизусть выучил. Беда, мол, в том, что я тебя не слушаю, — но мне кажется, я всю жизнь только это и делаю. Я тебя слушал чуть ли не с тех пор, как ты научилась говорить, и могу еще послушать. Если ты этим счастлива. Но мне кажется, меня это не переменит.

Она резко выпрямилась и села очень ровно. Потом опять откинулась, но держалась все равно как-то жестко. Молчала столько, что можно было и до десяти досчитать.

— Ну, все равно, я… я…

— Ну? — спросил я.

— Ой, да потише ты можешь? — сказала она. — Сиди спокойно. И ничего не говори.

И рассмеялась. Все равно у нас хороший вечер получился.

Но вот с Конуэем и впрямь вышло как-то странно.

15

Сколько мне ждать? Вот вопрос. Сколько еще мне ждать? Когда можно?

Эми больше меня не донимала. По-прежнему держалась робко и застенчиво, язык этот свой, что как колючая проволока, старалась не распускать, хоть это ей и не всегда удавалось. Я смекал, что свадьбу с ней я могу откладывать бесконечно, но Эми… дело, в общем, было не только в Эми. Наверняка ничего и не скажешь, но у меня было чувство, будто меня окружают. И разубедить себя я никак не мог.

С каждым днем ощущение крепло.

Конуэй не приезжал ко мне и не разговаривал, но само по себе это могло ничего и не значить. И не значило — я ничего такого не видел. Он занят. Ему всегда было наплевать с высокой колокольни на всех, кроме себя и Элмера. Он из тех, кто выбросит тебя за ненадобностью, когда услугу окажешь, а когда ему следующая потребуется, опять тебя подберет.

Он снова уехал в Форт-Уорт и не возвращался. Но и тут ничего особенного. У «Строительной компании Конуэя» в Форт-Уорте большая контора. Он всегда там подолгу бывал.

Боб Мейплз? Ну, он, по-моему, не сильно изменился. Все эти дни я к нему присматривался и не замечал ничего тревожного. Выглядел он старым и больным, но он и был стар, к тому же болел. Со мной он особо не разговаривал, а если и открывал рот, то был вежлив и дружелюбен — казалось, изо всех сил старается быть вежливым и дружелюбным. А разговорчивым-то он никогда особо не был. На него частенько находило, и тогда слова из него не вытянешь.

Хауард Хендрикс? Ну… в общем, Хауарда, можно сказать, что-то ело поедом.

С ним я столкнулся в первый же день, как только встал после болезни: он поднимался на крыльцо суда, а я спускался на обед. Хауард кивнул, даже толком не взглянув, и пробурчал:

— Н’как ты, Лу?

Я остановился и ответил, что мне уже намного лучше — слабость еще сильная, но жаловаться особо не на что.

— Сами же знаете, Хауард, каково оно, — сказал я. — Не столько сам грипп, сколько его последствия.

— Слыхал, — ответил он.

— Я про авты-мобили так всегда говорю. Главное — не сколько он вначале стоил, а сколько отдашь за обслуживание. Но я так смекаю…

— Мне бежать надо, — буркнул он. — Увидимся.

Только от меня не так просто отделаться. Раз я теперь вне подозрений, можно с ним лясы поточить.

— Вот я и говорю, — сказал я. — Не мне же вам про болезни рассказывать, правда, Хауард? У вас же шрапнель внутри сидит. У меня насчет этой шрапнели есть мыслишка, Хауард, — в смысле, что вам с ней можно сделать. Снять на рентген и отпечатать на обороте избирательных открыток. А на лицевой можно флаг американский и вашу фамилию градусниками изобразить, а еще вверх тормашками эту… как ее — как в больницах горшки называют? А, ну да — утку вместо восклицательного знака. Где у вас эта шрапнель, говорите, засела, Хауард? Я чего-то, как ни стараюсь, никак запомнить не могу. То она у вас в…

— В заднице. — Вот теперь он мне нормально в глаза посмотрел. — Она у меня в заднице.

Я придерживал его за лацкан, чтобы не сбежал. А он взялся за мое запястье, не отводя глаз, оторвал мою руку от своего пиджака и выпустил. Потом развернулся и зашагал вверх по ступеням — весь ссутулившись, но твердо и уверенно. И с того раза мы с ним и словом не перекинулись. Если он меня замечал издали, то старался не попадаться мне на дороге, и я отвечал ему тем же.

Стало быть, здесь что-то не так; да только чего еще мне было ожидать? О чем волноваться? Я задал ему жару, и его, надо полагать, осенило, что я и раньше над ним насмехался. И это не единственная причина. Надменно и холодно он со мной держался потому, что осенью выборы и он, как обычно, баллотировался. Помогало то, что он распутал дело Конуэя, и ему хотелось об этом трубить. Только было неловко. Пришлось бы замолчать мою роль в деле, и он полагал, что я обижусь. Вот он и скакал впереди паровоза.

Стало быть, ничего необычного. Ни с ним, ни с шерифом Бобом, ни с Честером Конуэем. Ничегошеньки… Но ощущение не проходило. Только усиливалось.

К Греку я больше не заглядывал. Старался вообще не появляться на той улице, где стоял его ресторан. Но однажды зашел. Колеса машины как будто сами туда свернули, и я понял, что остановился перед его заведением.

Все окна были зачерчены мылом. Двери закрыты. Но мне показалось, что внутри кто-то есть; я слышал стук и лязг.

Я вылез из машины и минуту-другую постоял рядом. Потом шагнул на тротуар.

На одной половине дверей мыло в углу оттерли. Я прикрыл глаза ладонью и заглянул — вернее, только подался ближе, чтобы заглянуть. Потому что дверь вдруг распахнулась, и вышел Грек.

— Простите, инспектор Форд, — сказал он. — Я не могу вас обслужить. Мы не работаем.

Я пробормотал, что мне ничего не надо.

— Просто думал, загляну, чтоб… это…

— Да?

— Хотел тебя увидеть, — сказал я. — Хотел встретиться тем же вечером, когда это случилось, и с тех пор мне ни сна, ни отдыха. Но никак не мог себя заставить. В глаза тебе посмотреть. Я же знал, каково тебе — каково бывает, — а сказать ничего не мог. Ничего. Ни сказать, ни сделать. Потому как было бы что… ничего этого, в общем, не случилось бы.

Я говорил правду, и господи — господи боже мой! — какая чудесная штука эта правда. Он на меня посмотрел так, что и рассказывать не хочется, а потом как-то опешил. И вдруг закусил губу и уставился в тротуар.

Он смуглый мужик такой, средних лет, носит черную шляпу с высокой тульей, а поверх рубашки у него черные сатиновые нарукавники, поддернутые. И вот он поглядел в тротуар, а потом перевел взгляд на меня.

— Я рад, что ты зашел, Лу, — тихо произнес он. — Это уместно. Я порой думал, что ты был ему единственным настоящим другом.

— Я хотел быть ему другом, — сказал я. — Мало такого, чего бы я хотел больше. Но я как-то оскользнулся — не смог ему помочь, как раз когда помощь была ему нужнее всего. Только знай одно, Макс. Я… я не мучил его…

Он положил руку мне на плечо:

— Не надо этого говорить, Лу. Я не знаю, почему… что… но…

— Он как-то потерялся, — сказал я. — Будто остался на свете совсем один. Словно пошел не в ногу, а нагнать никак не удавалось.

— Да, — сказал Грек. — Но… да. У него всегда были неприятности, в которых он сам виноват.

Я кивнул, и он кивнул. Затем покачал головой, и я тоже покачал. Мы с ним стояли, качали головами и кивали, и ни он, ни я ничего почти не говорили; и мне уже захотелось уйти. Но я толком не понимал, как с ним попрощаться. Наконец я сказал:

— Жалко, что ты ресторан закрываешь. Если я чем-то могу…

— Я не закрываю, — ответил он. — Зачем мне его закрывать?

— А я подумал…

— Я его переоборудую. Ставлю кожаные кабинки, паркетный пол стелю, кондиционеры. Джонни бы понравилось. Он мне много раз предлагал, а я говорил, что не ему мне советы давать. А теперь у нас все это будет. Как он и хотел. Это… больше тут ничего и не сделаешь.

Я опять покачал головой. Покачал, а потом кивнул.

— Я спросить хотел, Лу. Только ты мне ответь, и мне нужна вся правда.

— Правда? — замялся я. — А чего ради, Макс, я тебе стану врать?

— Потому что вдруг поймешь, что не сможешь. Вдруг это как-то нелояльно к твоей работе и сотрудникам. Кто еще к Джонни в камеру заходил после того, как ты ушел?

— Ну, там Хауард был… Окружной прокурор…

— Про него я знаю — он нашел тело. С ним были помощник шерифа и охранник. Кто еще?

Сердце у меня дернулось. Может… Но нет, так не годится. Так я не смогу. Не решусь.

— Понятия не имею, — ответил я. — Меня же там не было. Но могу тебе сказать — ты не туда свернул. Я всех этих ребят много лет знаю. Никто ничего подобного бы не сделал — как и я сам.

Это опять было правдой, и он не мог этого не признать. Я смотрел ему прямо в глаза.

— Что ж… — вздохнул он. — Ладно, мы потом еще поговорим, Лу.

А я ответил:

— Это уж точно, Макс, — и пошел к машине.

Я выехал на Деррик-роуд, миль на пять-шесть. Съехал с обочины, потом на пригорок; там остановился и просто сидел — смотрел в заросли мелкого мэрилендского дуба, но ничего не видел. Зарослей не видел точно.

Минут через пять — а может, не больше трех прошло — сзади подъехала машина. Из нее вылез Джо Ротман, грузно прошелся по обочине, заглянул ко мне в окно.

— Славный тут вид, — сказал он. — Не против, если присоединюсь? Спасибо, я так и думал. — (Он так это и сказал — все вместе, не дожидаясь ответа. Открыл дверцу и сел рядом.) — Часто сюда приезжаешь, Лу?

— Как стих находит, — ответил я.

— Да, видок тут ничего себе. Как бы не уникальный. Думаю, по всем Соединенным Штатам таких рекламных щитов наберется не больше сорока-пятидесяти тысяч.

Я против воли ухмыльнулся. Щит поставила Торговая палата; гласил он вот что:

Вы подъезжаете к

СЕНТРАЛ-СИТИ, ТЕХАС,

«Где рукопожатие покрепче».[11]

Нас. (1932) 4.800 Нас. (1952) 48.000

СМОТРИТЕ, КАК МЫ РАСТЕМ!!!

— Ну да, — сказал я. — Ничего так щит, это правда.

— Так ты его рассматривал? Я так и думал, что это он тебя привлек. В конце концов, на что тут еще смотреть, кроме кустов и беленького домика? По-моему, его сейчас прозвали «дом убийства».

— Тебе чего надо? — спросил я.

— Сколько раз ты там бывал, Лу? Сколько раз с нею спал?

— Бывал я там не раз, — ответил я. — И по делу. Но меня пока не так поджимает, чтоб со шлюхами спать.

— Нет? — Он задумчиво прищурился на меня. — Да, похоже что нет. Лично я всегда придерживался теории, что даже в изобилии нелишне думать о будущем. Никогда ж не скажешь, Лу. Может, однажды утром проснешься, а тут закон издали. И шлюх признали антиамериканскими.

— Может, поправку внесут, — сказал я.

— И запретят что — брехню? Я так вижу, совсем не юридический у тебя склад ума, Лу, иначе ты б так не говорил. Тут в корне противоречие. Без шалав-то мы обойдемся, как праведно демонстрируют наши карательные учреждения; без шалав в общепринятом смысле то есть. А вот брехню чем заменить? Что бы мы без нее делали?

— Ну, — сказал я, — во-первых, я бы тебя не слушал.

— Но ты меня выслушаешь, Лу. Будешь сидеть тут и слушать, а отвечать, когда потребуется, будешь быстро. Понял? Ты понял меня, Лу?

— Я тебя понял, — ответил я. — Я с самого начала тебя понял.

— Я опасался, что нет. Заруби себе на носу: я могу тебе все вываливать на голову, а ты будешь сидеть и наслаждаться.

Он вытряс в бумажку табак, свернул и провел языком. Сунул в угол рта и, похоже, забыл.

— Ты разговаривал с Максом Паппасом, — сказал он. — Насколько я видел, беседа у вас была довольно дружественная.

— Была, — подтвердил я.

— Он смирился с самоубийством Джонни? Принял его смерть как самоубийство?

— Не могу сказать, что смирился, — ответил я. — Он спрашивал, не… не заходил ли кто в камеру после моего ухода, и…

— И, Лу? И?..

— Я сказал ему, что нет, не могло такого быть. Никто из ребят на такое не способен.

— Стало быть, замято, — кивнул Ротман. — Или нет?

— Ты на что намекаешь? — не выдержал я. — Что…

— Заткнись! — Голос его вдруг огрубел, но потом снова смягчился. — Ты заметил, что у него ремонт? Знаешь, сколько все это будет стоить? Тысяч двенадцать долларов. Откуда, по-твоему, у него такие деньги?

— Почем я…

— Лу.

— Ну, может, накопил.

— Макс Паппас?

— А может, занял?

— Без поручительства?

— Ну… Я не знаю, — ответил я.

— Давай-ка я выскажу догадку. Их ему кто-то дал. Скажем, богатенький знакомый. Такой, кому казалось, что он Паппасу должен.

Я пожал плечами и сдвинул шляпу на затылок; это потому, что лоб у меня вспотел. Но внутри мне было холодно — очень холодно.

— Лу, работы у него ведет «Строительная компания Конуэя». Не кажется ли тебе крайне странным, что Конуэй выполняет заказ того, чей сын убил его сына.

— Так он же почти за все берется, — сказал я. — Да и работает компания, а не он; не сам же он молотком машет. Скорее всего, он про эту работу и не знает ничего.

— Ну… — Ротман поколебался. А потом продолжил — с каким-то нажимом: — Это работа под ключ. Конуэй закупает все материалы, договаривается с поставщиками, оплачивает бригаду. Никто не видел ни цента от самого Паппаса.

— И что? — спросил я. — Конуэй берется за работы под ключ, когда только может. И получает в итоге не одну прибыль, а с полдюжины.

— И ты думаешь, Паппас такое стерпит! Думаешь, он не станет торговаться, — он же за гвоздь удавится! Я думаю, что станет, Лу. Иначе он не умеет.

Я кивнул:

— Я тоже так думаю. Но он сейчас не в том положении, чтобы права качать. Работу ему сделают так, как захочет компания Конуэя, либо не сделают никак.

— Н-да… — Он перекинул сигаретку из одного угла рта в другой. Подтолкнул языком, сощурился, не сводя с меня глаз. — Но деньги, Лу. Про деньги это нам все равно ничего не говорит.

— Он же сквалыжник, — сказал я. — Может, они у него были — ну, бо́льшая часть, а остальное те согласились подождать. Не обязательно их держать в банке. Может, он дома где-нибудь засаливал.

— Ага, — медленно произнес Ротман. — Ну да, наверное…

Он повернулся на сиденье так, чтобы смотреть в ветровое стекло, а не в меня — а не на меня. Щелчком выкинул сигаретку, нашарил в карманах табак и бумагу, стал сворачивать новую.

— Ты на кладбище ездил, Лу? На могилку к Джонни?

— Нет, — ответил я, — но надо обязательно. Стыдно, что раньше не съездил.

— Ну так… черт, ты же не шутишь, правда? Ты все это искренне говоришь!

— А ты кто такой, чтобы спрашивать? — не выдержал я. — Сам-то хоть что-нибудь для него делал? Мне славы никакой не надо, но в Сентрал-Сити я один хоть как-то пытался помочь этому парнишке. Мне он нравился. Я его понимал. Я…

— Знаю, знаю. — Он вяло покачал головой. — Я просто хотел сказать, что Джонни похоронили на освященной земле… Ты же понимаешь, что это значит, Лу?

— Наверно, да. Церковь не сочла его смерть самоубийством.

— И ответ, Лу? У тебя ведь есть объяснение?

— Он такой молоденький был, — сказал я, — а в жизни одни только неприятности. Может, Церковь прикинула, что он достаточно уже оступался, и решила выдать ему авансом. Может, подумали, что это несчастный случай — дурака валял, а дело зашло слишком далеко.

— Может, — согласился Ротман. — Может, может, может. Только вот еще что, Лу. Самое главное… В воскресенье вечером, когда Элмер и обитательница вон того домика свое получили, у меня один плотник на последний сеанс пошел в «Палас». Машину свою поставил за углом — прикинь, Лу, — в половине десятого. А когда вышел после кино, машину ему разули…

16

Я ждал, но все как-то стихло.

— Ну, — сказал я наконец, — вот незадача-то. Все четыре колеса?

— Незадача? То есть тебе кажется, что это смешно, Лу? Обхохочешься, да?

— Ну, как бы забавно, — ответил я. — Забавно, что я в конторе ничего про это не слышал.

— Еще забавнее было бы, Лу, если б услышал. Потому что о краже он не сообщал. Я б не назвал это преступлением века, но вы, ребята, у себя в конторе почему-то не сильно интересуетесь нами в «Храме труда». Только если мы пикеты устраиваем.

— Ну а что я тут могу…

— Не напрягайся Лу, это не важно. Мужик о краже сообщать не стал, но ребятам рассказал во вторник, когда плотники и столяры свое собрание проводили. И один, как выяснилось, купил пару покрышек у Джонни Паппаса. Они… тебя знобит, Лу? Простыл, что ли?

Я прикусил сигару. Я ничего не говорил.

— В общем, эти парни экипировались парочкой дубинок из ссаного вяза либо заменяющего оный материала и отправились с визитом к Джонни. Дома его не было, и на заправке у Ловчилы Мёрфи тоже. Тогда его уже нигде не было — он свисал на собственном ремне с решетки в каталажке. А вот тачка его стояла у заправки, обутая в две оставшиеся краденые покрышки. Ребята их сняли — Мёрфи, само собой, полиции о краже тоже не поведал, — и на этом дело закончилось. Но разговоры, Лу, пошли. Разговоры начались несмотря даже на то, что — очевидно — этому никто никакого особого значения не придал.

Я откашлялся.

— Я… а с чего бы, Джо? — спросил я. — По-моему, я тебя не понимаю.

— Пташки, Лу, не забыл? Голодные воробушки… Эти покрышки сняли после половины десятого в тот вечер, когда скончались Элмер и его приятельница. Если Джонни не взялся за них ровно в тот момент, когда хозяин поставил свою машину, — и даже если взялся, — мы неизбежно приходим к выводу, что даже сильно после десяти он развлекался довольно безобидно. Иными словами, никак не мог участвовать в кошмарных событиях, что имели место вон за теми кустами.

— Это почему же? — спросил я.

— Не понимаешь? — Глаза его расширились. — Само собой, бедняги Декарт, Аристотель, Диоген, Евклид и прочие уже умерли, но, по-моему, и сейчас найдутся люди, способные отстоять их теории. Я очень боюсь, Лу, что они не согласятся с твоим предположением, будто тело может быть одновременно в двух разных местах.

— Джонни якшался с довольно сомнительной публикой, — сказал я. — Какой-нибудь приятель наверняка спер эти покрышки и отдал ему перепродать.

— Понимаю. Понимаю… Лу.

— Почему нет? — сказал я. — У него на этой заправке выгодная позиция, он мог от них избавиться. Ловчила Мёрфи не стал бы совать нос… Да ну, Джо, наверняка так оно и случилось. Если б у него было алиби на время убийства, он бы мне сказал, правда? И вешаться бы не стал.

— Ты ему нравился, Лу. Он тебе верил.

— И правильно делал. Он же знал, что я ему друг.

Ротман сглотнул, из горла у него вырвалось нечто вроде смешка — так бывает, когда толком не понимаешь, смеяться тебе, плакать или злиться.

— Прекрасно, Лу. Изумительно. Все кирпичики выложены по ниточке, а каменщик — честный и сознательный мастеровой. Но мне и он, и его мастерство что-то все равно не дают покоя. Зачем ему обязательно нужно защищать свою постройку из «наверно» и «может»? Эту крепостную стену логичных вариантов? Я не понимаю, почему он просто не пошлет к черту некоего профсоюзного пустозвона?

Вот… вот, значит, как. Вот, значит, как со мной. А вот с ним как? Ротман кивнул, будто я спросил вслух. Кивнул и несколько вжался в сиденье.

— Шалтай-Болтай Форд, — сказал он, — сидит на самой верхушке «Храма труда». Как или зачем он туда забрался, роли не играет. Придется шевелиться, Форд. И побыстрее. Пока кто-нибудь… пока не свалишься во сне.

— Я подумывал уехать из города, — сказал я. — Я ничего не сделал, но…

— Конечно не сделал. Иначе я, как верный краснокоричневый республиканец, не стал бы выдергивать тебя из цепких лап твоих очернителей и гонителей… будущих гонителей, я бы сказал.

— Ты думаешь… думаешь, может…

Он пожал плечами:

— Думаю, Лу. Думаю, тебе чуточку непросто будет отсюда уехать. И так крепко об этом думаю, что решил связаться с моим другом, одним из лучших уголовных адвокатов в стране. Слыхал, наверное? Бутуз Билли Уокер? Я как-то раз оказал ему услугу — еще на Востоке, а он добро помнит долго, хоть у него есть и недостатки.

Про Бутуза Билли Уокера я слыхал. Да про него, наверно, все слыхали. Был губернатором Алабамы — или Джорджии, в общем, где-то на юге. Сенатором был. Кандидатом в президенты по мандату «Дели деньги». Где-то в то же время по нему начали постреливать, из большой политики он выпал и опять занялся уголовной практикой. И был очень хорош. Все эти навозные шишки крыли его почем зря и потешались над ним за то, что он так обмишулился в политике. Но я заметил, что стоит кому-то из них или их родни попасть в переплет, бегут они прямо к Бутузу.

И меня как-то встревожило, что Ротман решил, будто мне требуется такая вот помощь.

Меня это встревожило, и я снова задумался, чего ради Ротману и этим его профсоюзам так стараться и нанимать мне адвоката. Что именно Ротман теряет, если Закон вдруг начнет мне вопросы задавать? Тут я понял, что, если всплывет наша первая с ним беседа, любые присяжные на свете решат, что это он натравил меня на покойного Элмера Конуэя. Иными словами, Ротман одним адвокатом спасал сразу две шеи — свою и мою.

— Может, он тебе и не понадобится, — продолжал он. — Но лучше его предупредить. Его не высвистаешь по первому требованию. Ты скоро сможешь из города уехать?

Я помедлил. Эми. Как мне это сделать?

— Я… Сразу я не могу, — ответил я. — Придется намек-другой народу дать: мол, подумываю уехать, — а потом уже собирать манатки. Знаешь, странно же будет смотреться…

— Н-да, — нахмурился он. — Но если они прознают, что ты собрался прыгать, могут скорее на тебя навалиться… Но все равно я тебя понимаю.

— А что они сделают? — спросил я. — Могли бы, так уже б навалились. Не то чтоб я как-то…

— Не стоит. Не повторяй. Ты шевелись лучше — и начинай как можно скорей. У тебя это не больше двух недель займет, максимум.

Две недели. Еще две недели на Эми.

— Ладно, Джо, — сказал я. — И спасибо за… за…

— За что? — Он открыл дверцу. — Для тебя я ничего не сделал.

— Не уверен, что в две недели уложусь. Может, займет немного…

— Лучше б не занимало, — сказал он. — Дольше.

Он вылез и пошел к своей машине. Я дождался, когда он развернется и поедет в Сентрал-Сити, после чего развернулся и поехал обратно сам. Ехал я медленно, думал об Эми.

У нас в Сентрал-Сити был один ювелир — с чертовски недурным бизнесом, красавицей-женой и двумя прекрасными детишками. И однажды в деловой поездке в некий городок с пединститутом он познакомился с одной милашкой; вскоре он уже с нею спал. Она знала, что он женат, и против такого расклада не возражала. Все было идеально. У ювелира были и она, и семья, и шикарный бизнес. Но однажды утром их с девушкой тела обнаружили в мотеле: он застрелил ее и покончил с собой. И когда один из наших помощников отправился с известием к его жене, он обнаружил, что и она, и дети тоже мертвы. Ювелир всех застрелил.

У него было все, но почему-то оказалось лучше так.

Вроде бы сумбур, да и ко мне вряд ли отношение имеет. Поначалу я думал, что имеет, но вот теперь гляжу и… в общем, не знаю. Просто не знаю.

Я знал, что вынужден убить Эми; даже словами это мог объяснить. Но всякий раз, как я об этом задумывался, приходилось останавливаться и опять думать зачем. Делаю что-нибудь — читаю, к примеру, книжку, еще что-нибудь или с ней сижу, например. Как вдруг ни с того ни с сего на меня находит, что я должен ее убить, и сама эта мысль — такое безумие, что хоть вслух хохочи. А потом начну думать — и вижу. Вижу, что это надо сделать, и…

Это как спишь наяву и бодрствуешь во сне. Я себя щиплю, образно говоря, — постоянно должен себя щипать. А потом просыпаюсь как бы задним ходом: возвращаюсь в тот кошмар, где приходится жить. И все опять ясно и разумно.

Но я по-прежнему не знал, как это сделать. Не придумывалось такого способа, который снял бы с меня подозрение — хотя бы в разумных пределах. А мне хоть убей нужно прикрыться. Как и сказал Ротман: я — Шалтай-Болтай, тут особо не подергаешься.

Способа не придумывалось, поскольку это трудно, и нельзя упускать из виду, зачем я это делаю. Но в конце концов меня осенило.

Способ я нашел, потому что больше ничего не оставалось. Дольше откладывать я не мог.

Случилось это через три дня после нашей беседы с Ротманом. Была суббота получки, мне следовало работать, но я почему-то не смог себя заставить. Весь день просидел дома с задвинутыми шторами — ходил взад-вперед, шлялся из комнаты в комнату. И когда настала ночь, я никуда не делся. Сидел в папином кабинете, горела только настольная лампа; и тут я услышал чьи-то легкие шаги, открылась сетчатая дверь.

Эми слишком рано, но я совсем не нервничал. Ко мне и раньше так заходили.

Я вышел из кабинета как раз в тот миг, когда он ступил в прихожую.

— Простите, мистер, — сказал я. — Врач здесь больше не принимает. Вывеска осталась лишь из сентиментальных соображений.

— Это ничего, кореш. — Он шагнул прямо ко мне, и я вынужден был отступить. — Тут всего-то маленький ожог.

— Но я не…

— От сигары, — сказал он. И раскрыл ладонь.

Тут наконец я его узнал.

Ухмыляясь мне, он сел в большое папино кресло. Провел ладонью по подлокотнику, смахнув кофейную чашку с блюдцем, которые я там оставил.

— Надо поговорить, кореш, а я пить хочу. У тебя тут виски есть? Непочатая бутылка? Я не то чтобы привередничал, пойми меня правильно, но бывают места, где охота видеть пломбу на бутылке.

— У меня тут телефон есть, — сказал я, — а тюрьма в шести кварталах. Поэтому иди-ка ты отсюда, пока там не оказался.

— Ага, — сказал он. — Позвонить хочешь? Валяй, кореш.

Я стал набирать номер. Наверняка он побоится, если я донабираю до конца, а если нет — мое слово все равно перевесит. Ни у кого на меня ничего нету, я по-прежнему Лу Форд. Бродяга и рта не успеет раскрыть, как ему кто-нибудь дубинкой по зубам заедет.

— Давай, кореш, только это будет тебе стоить. Еще как стоить. И платить придется не только за обожженную руку.

Телефона я из рук не выпустил, но и трубку не снял.

— Ладно, — сказал я. — Выкладывай.

— Я тобой, кореш, заинтересовался. Я год оттрубил в хьюстонской трудколонии, видел там парочку таких, как ты. Вот и прикинул, что не повредит за тобой посмотреть. Потому-то и пошел за тобой в ту ночь. И слышал, как ты с этим профсоюзником разговаривал…

— И я так смекаю, много чего понял, а? — спросил я.

— Нет, сэр. — Он помотал головой. — Вообще ничего. Никакого смысла, пока через пару ночей ты не подошел к той старой ферме, где я кантовался. А потом через всю прерию не попер к беленькому домику. Да и тогда я ничего, считай, не понял, а вот потом… Так, говоришь, есть виски, кореш? Неоткрытая бутылка?

Я сходил в лабораторию и вытащил из шкафчика пинту старого рецептурного пойла. Принес вместе со стаканом; он открыл и налил половину.

— За счет заведения, — сказал он и протянул стакан мне.

Я выпил; мне как раз требовалось. Вернул ему стакан, а он бросил его на пол, к чашке с блюдцем. Хорошенько отхлебнул прямо из горлышка и причмокнул.

— Нет, сэр, — продолжал он. — Ни шиша я не понял, а разбираться было некогда. В понедельник рано утром я оттуда свалил — на трубопровод поехал на работу устраиваться. И определили меня на ударный бур у черта на куличках, аж за Пекосом, — а это так далеко, что на первую получку я и до города не добрался. Там нас трое было, от всего мира, считай, отрезаны. Зато в эту получку все иначе вышло. На Пекосе мы работу закончили, можно возвращаться. Тут-то я новости и услыхал, кореш, и все, что ты понаделал да понарассказывал, сразу встало по местам.

Я кивнул. Я даже как-то обрадовался. Я больше ни за что не отвечал, все складывалось. Я знал, что должен сделать, и знал как.

Он еще раз глотнул виски и выудил из кармана рубашки сигарету.

— Я человек понимающий, кореш, и закон мне никогда не помогал, вот и я ему не стану. Если не придется, конечно. Как прикидываешь, сколько тебе не жалко, чтоб жить дальше?

— Я… — Я покачал головой. Тут надо помедленней. Я не мог так быстро уступить. — У меня не очень много денег, — сказал я. — Лишь то, что на работе получаю.

— У тебя вот дом, я гляжу. А он, надо думать, тоже немало стоит.

— Да, но… Черт, — сказал я. — У меня больше ничего нет. Если у меня никакой лазейки не останется, не очень-то выгодно будет, чтоб ты молчал.

— Так ведь можно и передумать, кореш, — сказал он. Но твердости в его голосе не было.

— Как ни верти, — сказал я, — а продавать его непрактично. Люди станут интересоваться. Куда я девал деньги. Перед властями придется отчитываться, налоги платить, а это здоровый кусок. Поэтому… я так понимаю, ты спешишь…

— Верно понимаешь, кореш.

— Ну а избавиться от такого дома — это будет долго. Его же надо другому врачу продавать, чтоб он еще заплатил за папину практику и оборудование. Цена еще на треть вырастет, но поспешишь — людей насмешишь.

Он принялся меня разглядывать — с подозрением, пытаясь прикинуть, насколько я могу его надуть. Вообще-то если я ему и врал, то лишь самую малость.

— Не знаю, — медленно произнес он. — Я про такое не очень понимаю. Может… попробуешь заем под него взять?

— Ну а вот этого мне бы очень не хотелось…

— А я тебя не об этом спрашиваю, кореш.

— Но смотри, — сказал я, стараясь его умаслить. — Как мне его с моей работой выплачивать? Я просто не смогу. Да и больше пяти тысяч все равно вряд ли получу, когда вычтут проценты и комиссионные. И мне тут же придется крутнуться и еще один заем брать, чтобы вернуть первый… Черт, да так дела не делаются. А вот если ты мне дашь четыре-пять месяцев, чтоб я нашел того, кто…

— Не-а. Заем за сколько возьмешь? За неделю?

— Ну… — Ей, может, и дольше дать придется. Мне хотелось дать ей дольше. — По-моему, так слишком быстро. Я бы сказал — за две; но мне очень бы не хотелось…

— Пять тысяч, — сказал он, крутя в бутылке виски. — Пять тысяч через две недели. Две недели, начиная с сегодняшнего вечера. Ладно, кореш, будем считать, что договорились. А это уговор, ты меня понял? Я с деньгами не привередничаю, ничего. Получу пять тысяч, и больше мы друг друга не увидим.

Я насупился и выругался, но сказал:

— Ну хорошо.

Он встал и сунул пинту в задний карман штанов.

— Ладно, кореш. Я сегодня же обратно на трубопровод. Тут не очень привечают шалопаев вроде меня, поэтому в следующую получку не приеду. А ты не вздумай от меня сбежать.

— Да как я сбегу? — ответил я. — Думаешь, я с ума сошел?

— Задаешь неприятные вопросы, кореш, — можешь получить неприятный ответ. Сиди тут с пятью косыми для меня ровно через две недели, и неприятностей у тебя не будет.

Я выложил ему последний довод; мне по-прежнему казалось, что я слишком легко поддался.

— Может, тебе лучше не приходить сюда? — сказал я. — Тебя могут увидеть…

— Никто не увидит. Я же осторожный — вот как сегодня. Лишние хлопоты мне нужны не больше твоего.

— Ну что ж, — сказал я, — мне просто показалось, что лучше будет, если мы…

— Ладно, кореш, — покачал он головой, — а что было в последний раз, когда ты бродил вокруг брошенных домов? Тогда же все не очень хорошо вышло?

— Ладно, — сказал я. — Как тебе угодно.

— Так я и намерен поступить. — Он глянул на большие часы. — Стало быть, все уладили. Пять тысяч, две недели с сегодняшнего вечера, девять часов. Всё, и смотри не подведи меня.

— Не беспокойся. Свое получишь, — сказал я.

Он чуть задержался в дверях, приглядываясь. Затем выскользнул из дому, прошел по крыльцу и пропал в деревьях за лужайкой.

Я ухмыльнулся: мне было его как-то жалко. Забавно, что люди сами напрашиваются. Присасываются к тебе, как ни пытайся от них отмахнуться, чуть ли не прямо тебе говорят, как им невтерпеж. Ну почему все они приходят ко мне, чтоб их убили? Почему сами не могут?

В кабинете я смел осколки. Ушел наверх, лег и стал ждать Эми. Ждать оставалось недолго.

Недолго мне ждать; а Эми держалась, считайте, как обычно — старалась не рявкать. Но что-то изменилось — натянулось, будто хочешь что-то сказать или сделать, но не знаешь, как подступиться. А может, она чувствовала то же во мне; может, мы оба это чувствовали.

Наверно, так оно и было, потому что выпалили мы оба. Одновременно:

— Лу, а давай…

— Эми, а давай… — сказали мы.

И оба рассмеялись и сказали: «У дураков мысли сходятся», а потом она заговорила опять:

— Ты же хочешь, миленький, правда? Честно-пречестно?

— Я ведь начал тебя о том же спрашивать? — ответил я.

— Как… когда ты…

— Ну, я думал, через пару недель — в самый…

— Миленький! — И она меня поцеловала. — Так и я то же самое хотела сказать!

Остается еще чуть-чуть. Последнюю детальку всей картины надо лишь немного подтолкнуть.

— О чем ты думаешь, миленький?

— Ну, я думал, что нам всегда приходится поступать как люди ожидают. То есть… А ты о чем думала?

— Ты первый скажи, Лу.

— Нет, Эми, ты.

— Ну…

— Ну…

— А не сбежать ли нам? — сказали мы в один голос.

Засмеялись, и она обхватила меня руками, прижалась ко мне — дрожа, но как-то тепло. Так крепко и так мягко. И прошептала мне на ухо, когда я прошептал ей:

— У дураков мысли сходятся…

— Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…

17

Он появился, кажется, в следующий вторник. Через два дня, то есть после той субботы, когда приходил бродяга, а мы с Эми решили сбежать. Какой-то отощалый и сутулый мужик, не лицо, а сплошь кости, туго обтянутые землистой кожей. Сказал, что его зовут доктор Джон Смит и он тут проездом; пока озирается и слыхал — ну или ему показалось, — что у меня дом и практика выставлены на продажу.

Времени было часов девять утра. По совести, я уже должен был ехать к суду. Но в те дни я особо не перетруждался с поездками в центр; к тому же папа всегда открывал дверь заезжим врачам.

— Время от времени подумывал продать, — сказал я, — не более того. Ничего для этого не делал. Но все равно заходите. Врачам в этом доме всегда рады.

Я усадил его в кабинете, вытащил коробку сигар и сварил ему кофе. Затем сел с ним светски поболтать. Не могу сказать, что он мне сильно понравился. Пялился на меня своими желтыми глазищами, словно я какая-то диковина и на меня можно только смотреть, но никак со мной не разговаривать. Однако… в общем, у врачей бывают странные манеры. Они живут в том мире, где они цари, а все кругом не правы.

— Вы терапевт, доктор Смит? — спросил я. — Не хотелось бы вас обескураживать, но, боюсь, общая практика здесь — целиком в руках долгожителей. А я — я, в общем, не горел желанием избавиться от дома и практики, но могу опять об этом подумать. Мне кажется, тут найдется место хорошему педиатру или акушеру…

Я не договорил, а он поморгал и вышел из транса.

— Вообще-то этими областями я интересуюсь, мистер Форд. Я бы… э-э… дважды подумал, прежде чем называть себя специалистом, но… э-э…

— Мне сдается, здесь вы найдете тучную ниву, — сказал я. — Какой у вас опыт в лечении нефрита, доктор? Что скажете — достаточно ли оправдала себя прививка кори как целительное средство, способное отвратить грядущую опасность?

— Ну, э-э… э… — Он закинул ногу на ногу. — И да и нет.

Я серьезно кивнул:

— Вам кажется, что вопрос обоюдоострый?

— Ну… э-э… да.

— Понимаю, — сказал я. — Я об этом в таком разрезе никогда не думал, но могу признать, что вы правы.

— А какова у вас… э-э… врачебная специальность, мистер Форд? Детские болезни?

— У меня нет специальности, доктор, — рассмеялся я. — Я — живое доказательство поговорки про сына сапожника без сапог. Но дети меня всегда интересовали, и, пожалуй, то немногое, что я знаю о медицине, сводится к педиатрии.

— Ясно. Ну… э-э… а я по большей части работаю в… э-э… гериатрии.

— Тогда у вас здесь все получится, — сказал я. — У нас высок процент пожилого населения. Гериатрия, значит?

— Ну… э-э… вообще-то…

— Знаете книгу «Макс Якобсон[12] о дегенеративных заболеваниях»? Что скажете о его теореме касательно соотношения между снижением активности и прогрессирующим одряхлением? Я понимаю, разумеется, суть, но математических знаний не хватает, чтобы в полной мере оценить его формулы. Вы не могли бы объяснить?

— Ну, я… э-э… это довольно сложно…

— Понимаю. Вам, должно быть, кажется, что подход Якобсона слегка эмпиричен? Что ж, некоторое время и я был склонен так думать, однако, боюсь, у меня самого подход несколько субъективен. Например. Патологично ли состояние? Или психопатологично? Или психопатологично-психосоматично? Да, да и да. Оно может оказаться и тем, и другим, и двумя или тремя — но в разной степени, доктор. Нравится нам это или нет, приходится рассматривать фактор х. Теперь выводим уравнение — и вы меня простите за чрезмерное упрощение: скажем, косинус равен…

Я продолжал говорить и улыбаться; видел бы его Макс Якобсон. Судя по тому, что я слышал о докторе Якобсоне, тот схватил бы этого мужика за шиворот и выпнул на улицу.

— Вообще-то, — перебил меня доктор Смит, потирая лоб костлявой рукой, — у меня очень разболелась голова. Как вы лечите головную боль, мистер Форд?

— У меня ее не бывает, — сказал я.

— Вот как? Я-то думал, такие кропотливые занятия, приходится сидеть ночами напролет, когда вы не можете… э-э… уснуть…

— Я всегда хорошо сплю, — сказал я.

— И ни о чем не беспокоитесь? В таком городке наверняка много сплетничают… э-э… злословят, и у вас не бывает ощущения, что говорят о вас? И это вам… э-э… не кажется порой невыносимым?

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил я, — не ощущаю ли я гонений? Вообще-то, доктор, да, ощущаю. Но никогда не беспокоюсь. Не могу сказать, что меня это не волнует, но…

— Ну? И что, мистер Форд?

— Ну, когда слишком допекает, я просто выхожу из дому и убиваю пару человек. Забиваю их до смерти дубинкой, обмотанной колючей проволокой, — у меня такая есть. И после этого прекрасно себя чувствую.

Я долго пытался его опознать, и наконец мне удалось. Несколько лет назад я уже видел эту рожу в одной иногородней газете, и снимок там был не очень хорош. Но теперь я его вспомнил — а также то, что про него писали. Степень он получил в Эдинбургском университете, когда мы разрешали его выпускникам у нас практиковать. Он прикончил с полдюжины человек, после чего заполучил себе какую-то задрипанную степень и переключился на психиатрию.

На Западном побережье он как-то добился штатного места в полиции. А потом грянуло некое дело об убийстве, и он слетел с катушек, обрабатывая не тех подозреваемых: у них имелись деньги, связи и они могли дать сдачи. Лицензию он не потерял, но пришлось по-быстрому выметаться. И теперь — ну, в общем, я знал, чем он занимается. Чем вынужден заниматься. Психи не могут участвовать в выборах, поэтому чего ради законодателям выделять на них кучу денег?

— Вообще-то… э-э… — До него только что начало доходить. — Вероятно, мне…

— Останьтесь, — сказал я. — Я вам дубинку покажу. А может, и вы мне покажете что-нибудь из своей коллекции. Те японские секс-товары, которыми хвастались направо и налево? Как вы поступили со своим резиновым фаллосом? Из которого брызгали в лицо старшекласснице? Когда с Побережья сбегали, успели его упаковать?

— Ба-боюсь, в-вы меня с к-кем-то переп-п…

— На самом деле, — сказал я, — да. Только вы меня не обманули. Откуда вам знать, с чего начинать? Вы мух от котлет не отличите, поэтому вернетесь — так и подпишите свой доклад: «Говнюк». И лучше добавьте примечание, что следующего мерзавца, которого сюда пришлют, я отпинаю так, что задница ему на воротник налезет.

Он попятился в прихожую, к выходу, и все кости у него в лице тряслись и подергивались под землистой кожей. Я провожал его с ухмылкой.

Он дернул рукой вбок и сорвал с вешалки шляпу. Надел задом наперед; я рассмеялся и быстро к нему шагнул. Он практически выбросился в дверь — только бы от меня подальше; я подхватил его портфель и вышвырнул во двор.

— Вы берегите себя, док, — сказал я. — За ключами следите. Не дай бог потеряете — как тогда будете выбираться?

— Вы… вы за это… — Кости дергались и скакали. Он спустился с крыльца, и самообладание к нему возвращалось. — Если я вас когда-нибудь…

— Меня, док? Но я же хорошо сплю. И голова не болит. Меня ничто не беспокоит. Только одно волнует, если честно. Дубинка быстро стирается.

Он схватил портфель и вприпрыжку косо поскакал по дорожке, вытянув шею, точно гриф. Я захлопнул дверь и сварил себе еще кофе.

Приготовил обильный второй завтрак и все съел.

Понимаете, разницы-то никакой нет. Дав ему от ворот поворот, я ничего не потерял. Я и раньше подозревал, что кольцо сжимается, а теперь знал наверняка. И они знали, что я знаю. Но я ничего не проиграл — больше ничего не изменилось.

Они по-прежнему могли только догадываться, подозревать. Отталкиваться им все так же не от чего. Еще две недели — ладно, уже десять дней — у них не будет ничего. Появится лишь больше подозрений, почувствуется больше уверенности. Но улик не будет.

Улики они найдут только во мне — в том, что я такое, — а этого я им никогда не покажу.

Я допил все из кофейника, выкурил сигару, вымыл и вытер посуду. Хлебные крошки выкинул во двор — воробьям — и полил батат на кухонном подоконнике.

Потом вывел машину и направился в город; я думал о том, как неплохо было поговорить, хоть мой гость и оказался липовым. Поговорить по-настоящему — пусть и недолго.

18

Я убил Эми Стэнтон в субботу вечером, 5 апреля 1952 года, без чего-то девять.

Весенний день стоял яркий, свежий — так тепло, будто и впрямь скоро лето, — а вечер был сносно прохладен. Она приготовила своей родне ранний ужин и около семи отправила их в кино. Потом, в половине девятого, пришла ко мне, и…

В общем, я видел, как они шли мимо моего дома — ее родня то есть, — и Эми, наверно, стояла у калитки и махала им, потому что они все время оглядывались и тоже ей махали. Потом, наверно, она вернулась в дом и стала очень быстро собираться: распускать волосы, мыться, краситься, складывать сумки. Вероятно, суетилась как ненормальная, лишь бы скорее собраться, потому что, когда родня дома, особо не пособираешься. Наверно, бегала взад-вперед, электроутюг включала, закрывала краны, поправляла швы на чулках, шевелила ртом, чтоб помада ровнее распределилась, а тем временем шпильки из волос вытаскивала.

Да черт, ей было чем заняться, просто десятки задач, и если б она шевелилась медленней — совсем чуть-чуть медленней… но Эми — из девушек спорых, уверенных. Она была готова заблаговременно, я думаю, а потом — мне тоже кажется, — встав перед зеркалом, то хмурилась, то улыбалась, надувала губки, вертела головой туда-сюда, выпячивала подбородок, смотрела на себя исподлобья; изучала себя спереди и сбоку, поворачивалась и смотрела через плечо, отряхивала попку, чуть поддергивала пояс с чулками, а потом опять его опускала, потом бралась за бока и чуть-чуть в нем как бы елозила. Потом… потом, я думаю, все — она была готова. Поэтому она пришла ко мне, и я…

Я тоже был готов. Оделся не полностью, но к ней приготовился.

Я стоял в кухне и ждал ее, а она запыхалась, так, наверно, спешила ко мне, и сумки у нее были, наверно, тяжелые, и, наверно…

Наверно, я пока не готов рассказывать. Слишком рано и пока не обязательно. Потому что, черт возьми, у нас до этого было целых две недели — до субботы, 5 апреля 1952 года, без чего-то девять.

У нас было две недели — и очень неплохие, потому что рассудок у меня был совершенно свободен впервые, по-моему, за много времени. Финиш близился, просто летел ко мне, и вскоре все закончится. Я был способен думать, ну, в общем, двигаться и говорить что-нибудь, делать что-нибудь, и никакой роли это теперь не играло. Тянуть канитель я вот докуда могу, а потом следить за собой мне уже не придется.

Я был с ней каждую ночь. Возил ее всюду, куда ей хотелось, делал все, чего ей хотелось. И мне это было нетрудно — Эми ничего особого не хотелось. Однажды вечером мы поставили машину у средней школы, где тренировалась бейсбольная команда. В другой раз поехали на станцию смотреть, как проезжает «Летун Талсы», а из окон вагона-ресторана выглядывают люди и из экскурсионного вагона тоже пялятся.

Вот примерно и все, чем мы занимались, — такими вот вещами; вот только разок в кондитерскую съездили, поели мороженого. А в основном сидели дома — у меня дома. Устраивались оба в папином старом кресле, или оба валялись наверху лицом к лицу, обнимались.

По ночам большей частью просто обнимались.

Лежали так часами, иногда по целому часу вообще не разговаривали; но время не тяготило. Казалось, оно летит. Я лежал и слушал, как тикают часы, как им в такт бьется у нее сердце, и не понимал, зачем они тикают так быстро; не понимал зачем. Трудно было просыпаться и засыпать — возвращаться в тот кошмар, где я помнил.

Несколько раз мы ссорились, но не сильно. Ссоры я просто пресекал; пусть будет все как она хочет, — и она пыталась поступать со мной так же.

Однажды вечером она сказала, что как-нибудь пойдет со мной в парикмахерскую — проследить, чтобы меня для разнообразия прилично подстригли. А я ответил — не успев толком сообразить, — что уж лучше я буду заплетать себе косичку. Мы немножко поругались, но ничего смертельного.

Потом как-то вечером она спросила, сколько сигар в день я выкуриваю, а я ответил, что не считаю. Она спросила, почему я не курю сигареты, «как все остальные», и я сказал, что никогда и не думал, будто все курят сигареты. У меня в семье два человека их никогда не курили — мой папа и я.

— Ну конечно, — сказала она, — если он тебе дороже меня, о чем тут еще разговаривать?

А я ответил:

— Господи боже мой, как, по-твоему, все это связано?

Но и это была крохотная размолвка. Ничего страшного. Мне сдается, она сразу же забыла, как и раньше.

Мне кажется, те две недели Эми со мной было очень хорошо. Гораздо лучше прежнего.

И вот две недели прошли, настал вечер пятого апреля; родню она отправила в кино, посуетилась, приготовилась. И в половине девятого пришла ко мне, а я ее ждал. И я…

Но я, наверно, опять забегаю вперед. Сначала надо рассказать о другом.

Эти две недели я ходил на работу каждый день; и, поверьте, это было непросто. Ни с кем встречаться не хотелось — я бы предпочел сидеть дома с задвинутыми шторами, никого не видеть, но я знал, что не получится. Я ходил на работу — заставлял себя, как обычно.

Меня подозревали, и я дал им понять, что мне это известно. Но совесть мою ничего не тяготило; я ничего не боялся. И доказывал это тем, что ходил туда. Ну как человеку, совершившему то, что совершил, по их мнению, я, и дальше заниматься своими делами и при этом смотреть людям в глаза?

Я был обижен, еще бы. Меня оскорбили. Но я не боялся и это доказывал.

По большей части — сперва, по крайней мере, — меня особо не нагружали. И поверьте, это было трудно: ходить вывеской наружу и делать вид, что не замечаешь или тебе все равно. А когда мне поручали что-нибудь мелкое — доставить, скажем, повестку, — со мной всегда под каким-нибудь предлогом отправляли другого помощника. Ребят в конторе шерифа это смущало и озадачивало, потому что, само собой, наверху — Хендрикс, Конуэй и Боб Мейплз — тайну хранили. Помощник не понимал, что происходит, но спросить не мог: мы по-своему самые вежливые люди на свете, будем перешучиваться и болтать о чем угодно, кроме того, что у нас на уме. Но помощник не мог об этом не думать, ему было неловко, и он старался меня как-то умаслить — болтал, например, про Джонни Паппаса, чтобы поднять мне настроение.

Однажды я возвращался с обеда, а в коридоре как раз натерли пол. И паркет почти не скрипел, когда наступаешь, и если смотришь, куда ставишь ногу, то вообще бесшумно можно идти. А в кабинете разговаривали помощник Джефф Пламмер и шериф Боб, и меня не услышали. Я же остановился, чуть не дойдя до двери, и послушал. Я их слушал и прямо-таки видел перед собой — потому что обоих знал как облупленных, можно было и не смотреть.

Боб сидел за столом, делая вид, будто просматривает какие-то бумаги; очки сдвинул на кончик носа и время от времени взглядывал поверх. Ему не нравилось то, что предстояло сказать, но глаза его так глядели из-за очков и тон у него был такой, что ни за что не догадаешься. Джефф Пламмер пристроился на окне — может, рассматривал ногти, а сам пережевывал резинку. И ему не нравилось препираться с Бобом — это было слышно: говорил он добродушно и как бы между прочим, но все равно препирался.

— Нет, сэр, — тянул он. — Я ж как бы ко всему приглядывался и шпионить, наверно, больше не стану. Вообще никак, Боб, не стану, и все тут.

— Значит, решил для себя, да? Твердо уверен?

— Ну так а иначе и не выглядит, правда? Да, сэр, я прикидываю, так оно и есть. По мне, так никак больше и не посмотришь.

— И ты видишь, как можно делать свою работу и при этом не выполнять приказы? Думаешь, у тебя так получится?

— Та-ак… — Джефф выглядел — выглядел — очень довольным, будто ему тузы против трех королей выпали. — Я вот очень горжусь, Боб, что ты об этом заговорил. Просто-таки восхищаюсь человеком, который сразу в яблочко метит.

Повисла еще одна пауза — а следом об стол лязгнула бляха Джеффа. Он соскользнул с подоконника и с улыбкой прошагал к двери; только глаза у него не улыбались. А Боб выругался и вскочил:

— Мерзкий ты койот! Что ты мне эту дрянь в лицо кидаешь? Еще раз поймаю на том, что ты ею разбрасываешься, — выпорю.

Джефф перемялся с ноги на ногу, шаркая сапогами; прокашлялся. Сказал, что денек стоит такой приятственный, что утверждать иначе может только совсем уж кто-нибудь полоумный.

— Мне сдается, тебя не надо спрашивать, что тут за свистопляска творится, да, Боб? Это было бы, по-твоему, неприлично?

— Ну, не знаю, так ли уж прямо неприлично. Сдается мне, я даже пытать бы человека не стал, почему он так спрашивает. Прикинул бы просто, что мужик делает то, что должен.

Я проскользнул в уборную и какое-то время там постоял. А когда зашел в кабинет, Джеффа Пламмера уже не было, а Боб дал мне повестку доставить. В одиночку. В глаза не смотрел, но вид у него был вполне довольный. Сам в петлю полез — ему было что терять, и никаких подарков, — и при этом счастлив.

И я не знал, полегчало мне или нет.

Жить Бобу оставалось недолго, и, кроме работы, ему ничего не светило. У Джеффа Пламмера были жена и четверо детишек, и как его ни встретишь — он как будто стоит в гардеробной и не знает, что надеть. Такие люди — ну, они, в общем, о человеке судят не сразу. Но как только про него что-нибудь поймут, обратной дороги нет. Они так не смогут. Скорей умрут, чем мнение свое поменяют.

Каждый день я и дальше занимался своими делами, и в каком-то смысле мне было легче — люди вокруг расслабились, — а в другом смысле вдвое трудней. Потому что те, кто тебе верит, — они же не станут про тебя ничего дурного слушать, даже думать об этом не захотят; таких обвести вокруг пальца сложнее всего. Душу не вложишь.

Я думал о своих… стольких людях и не понимал зачем. Нужно было снова все повторять, шаг за шагом. И примерно когда я все вычислял, мне опять становилось непонятно.

Наверно, я на себя разозлился. И на них. На всех этих людей. Я думал так: ну какого черта им все это надо — я ж не просил их лезть в петлю; и на дружбу не набиваюсь. Они сами суются ко мне со своей дружбой, сами лезут. Я тоже ради них до последнего старался.

К Греку я заходил каждый день. Смотрел, как идут работы, просил его объяснять что и как, а если ему надо было куда-то ехать, подвозил. Ресторан у него получался очень современный, и я говорил, что Джонни наверняка бы понравился — что он ему и нравится. Потому что паренька лучше не бывало, и теперь он смотрит — сверху вниз — и любуется всем так же, как и мы. Я говорил Греку, что теперь Джонни по-настоящему счастлив.

И Греку некоторое время нечего было мне сказать — он держался вежливо, но почти не разговаривал. Однако немного погодя стал зазывать меня на кухню выпить кофе; и провожал меня до самой машины, когда мне пора было ехать. Не отлипал от меня, все время кивал, когда я заговаривал о Джонни. А порой вспоминал, что, может, и посовеститься бы неплохо, и я понимал, что он хочет попросить прощения, но боится меня обидеть.

Честер Конуэй сидел в Форт-Уорте, но однажды вернулся в город на несколько часов, и я постарался об этом узнать. Очень медленно я проезжал мимо его конторы часа в два, и тут он выскочил, стал такси ловить. И не успел сообразить, что происходит, как я взял его в оборот. Выпрыгнул, отнял у него портфель и усадил к себе в машину.

Чего угодно он от меня ожидал, только не этого. Опешил так, что даже не поздоровался, да и не успел сказать ничего. А как только мы направились к аэропорту, он бы и слова вставить не сумел. Потому что разговаривал с ним я.

Я говорил:

— Надеялся с вами столкнуться, мистер Конуэй. Хотел спасибо сказать за гостеприимство в Форт-Уорте. Очень заботливо, конечно, было с вашей стороны в такое время подумать об удобствах для нас с Бобом, а вот я, наверно, не оценил. Как-то устал, думал о своих проблемах, а не о ваших, не о том, каково должно быть вам, и в аэропорту вам нагрубил, видимо. Но я не желал ничего дурного, мистер Конуэй, и мне хочется извиниться. Я на вас нисколько не обижусь, если вы на меня разозлились, потому что я пень пнем и все, наверно, испортил… Так вот, я же знал, что Элмер как бы ни при чем, он же доверчивый, и знал, что такая женщина ну никак не может довести до добра. Мне надо было поступить, как вы и советовали, и поехать туда с ним — я, правда, не знаю, как бы мне это удалось с таким ее поведением, но все равно надо было. И не думайте, что я теперь этого не понимаю, а если считаете, будто меня материть — это как-то делу поможет, я не стану обижаться, или если вам моя работа покоя не дает, так забирайте ее себе. Что бы вы ни сделали, этого не хватит, Элмера не вернет. И… я его так и не узнал хорошенько, только у меня все равно такое чувство, что мы с ним близкие друзья. Я смекаю, это потому, что он был так на вас похож. Иногда увижу его издали — ну чисто вы идете. Вот поэтому, наверно, мне сегодня и захотелось встретиться с вами. Как с Элмером снова повидаться. Меня как бы такое чувство на минуту охватило, что он по-прежнему тут и ничего не случилось. И…

Мы доехали до аэропорта.

Он вышел, ничего не сказав, даже не глядя на меня, и зашагал к самолету. Быстро, ни разу не обернулся, по сторонам не пялился; как будто убегал от чего-то.

Стал подниматься по трапу, но уже не так быстро. Шел все медленней и медленней, а на середине трапа вообще чуть не остановился. Потом снова зашагал вверх — с трудом, волоча ноги; вот дошел до самого верха. И на секунду там остановился, загораживая проход.

Повернулся и слегка дернул портфелем, после чего нырнул в салон.

Это он мне помахал.

Я поехал обратно в город — и, наверно, примерно тогда же решил плюнуть. Без толку. Я сделал все, что мог. Выложил им на блюдечки, повозил их носами. И бесполезно. Ничего не хотят видеть.

Никто не остановит меня.

И вот в субботу вечером, 5 апреля 1952 года, без чего-то девять, я…

Только, наверно, сперва кое-что еще рассказать надо, и… но я же вам расскажу. Я вам хочу про это рассказать и расскажу — в точности как все оно было. Чего вам самим додумывать?

Я во многих книжках видал, что автор как-то идет вразнос, когда дело доходит до какой-нибудь кульминации. Перестает знаки препинания ставить, слова друг к дружке лепит и болбочет о мигающих звездах, которые тонут в море без снов. И ты читаешь и не можешь сообразить, девчонку герой в постель укладывает или кирпич в стену. Это, наверно, сходит за глубину мысли, — я заметил, книжные рецензенты такую наживку заглатывают. А я это вижу так: писатель просто ленится в работе. Я же кто угодно, но не лодырь. Я вам все расскажу.

Но мне хочется по порядку.

Я хочу, чтоб вы поняли, как все было.

Под конец дня в субботу я застал Боба Мейплза одного и сказал, что работать вечером не смогу. Дескать, у нас с Эми кое-что важное наклевывается, поэтому в понедельник и вторник я, наверно, тоже не приду. И подмигнул ему.

— Ну, это… — Он нахмурился. — Тебе разве не кажется, что можно… — Затем схватил меня за руку и ее стиснул. — Это очень хорошая новость, Лу. Очень и очень хорошая. Я знаю, вы вместе будете счастливы.

— Постараюсь слишком долго не волынить, — сказал я. — Мне сдается, все как-то… ну, вилами по воде пока писано и…

— Нет, не писано, — ответил он, выставив подбородок. — Все в порядке, и в порядке все и останется. А теперь иди и чмокни Эми за меня. И ни о чем не беспокойся.

До вечера еще было далеко, и я поехал на Деррик-роуд, постоял там немного.

Потом вернулся к себе, машину оставил перед домом, приготовил ужин.

С часок повалялся на кровати — переваривал. Налил воды в ванну, залез.

Почти час я пролежал в ванне — отмокал, курил и думал. В конце концов вылез, посмотрел на часы, принялся выкладывать одежду из шкафов.

Уложил «гладстон», затянул ремни. Переоделся в чистое белье, носки, надел отглаженные брюки и выходные сапоги. Рубашку и галстук пока оставил.

Посидел на краю постели, покурил до восьми. Потом спустился в кухню.

Зажег в кладовке свет, подергал дверью туда-сюда, пока не убедился, что открыта как надо. В кухне света в аккурат едва-едва. Огляделся, проверил, закрыты ли все шторы, и ушел в папин кабинет.

Снял с полки конкордацию к Библии, вытащил оттуда четыреста долларов мечеными купюрами — деньги Элмера. Вывалил ящики из папиного стола на пол. Выключил свет, дверь затворил почти до упора и вернулся на кухню.

На столе была разложена вечерняя газета. Под нее я подсунул кухонный нож и… И время приспело. Я услышал ее шаги.

Она зашла с черного хода, по задней веранде, чуть погремела и повозилась с дверью, пока не открыла. Вошла — вся запыхалась, раздраженная какая-то, захлопнула за собой дверь. И увидела, как я там стою — и ничего не говорю, потому что я забыл зачем и пытался вспомнить. И наконец вспомнил.

И вот — или я про это уже говорил? — в субботу вечером, 5 апреля 1952 года, без чего-то девять, я убил Эми Стэнтон.

Или она покончила с собой — как угодно.

19

Она меня увидела и вздрогнула. Выронила два дорожных чемоданчика, пнула один и смахнула с глаз локон.

— Ну что? — рявкнула она. — Тебе, наверное, не пришло в голову мне помочь? И почему ты машину в гараже не оставил?

Я покачал головой. Ничего ей не ответил.

— Вот ей-богу, Лу Форд! Мне иногда кажется… А ты еще и не готов! Всегда ругаешь меня, что я копаюсь, а сам стоишь в свою брачную ночь и даже не… — Она вдруг умолкла и стиснула губы, а грудь ее вздымалась и опадала. Кухонные часы протикали десять раз, и только потом она заговорила снова: — Прости, миленький, — тихо сказала она. — Я не хотела…

— Больше ничего не говори, Эми, — сказал я. — Ни слова.

Она улыбнулась и шагнула ко мне, разведя руки.

— Не буду, миленький. Больше ничего такого никогда не скажу. Скажу только, как сильно…

— Еще бы! — ответил я. — Ты хочешь излить мне душу.

И ударил ее в живот изо всех сил.

Мой кулак достал ей до позвоночника, а плоть сомкнулась на нем аж до запястья. Кулак я быстро выдернул — пришлось, — и она сложилась пополам, словно где-то в ней были дверные петли.

Шляпка с нее упала, а головой она даже стукнулась об пол. После чего — перевернулась, полностью, как ребенок в кувырке. Упала на спину, вытаращив глаза, и голова ее моталась из стороны в сторону.

На ней была белая блузка и легкий кремовый костюм; новый, я так думаю, потому что раньше я его не видел. Я схватился за перед блузки и рванул до пояса. Юбку задрал ей на голову, а Эми вся билась и тряслась и так задышливо хрипела, точно старалась расхохотаться.

А потом я увидел, как под ней растекается лужа.

Я сел и попробовал читать газету. Попробовал не отрываться. Но света не хватало — букв не разглядишь, а Эми все время шевелилась. Вот не лежалось ей спокойно.

Потом мне показалось, будто что-то тронуло меня за сапог, я опустил взгляд — то была ее рука. Она елозила взад-вперед по носку. Взобралась к лодыжке, по ноге, а я отчего-то боялся отодвинуться. Потом ее пальцы добрались до верха сапога, зацепились за край; я же будто окаменел. Затем встал и дернул было ногой, но пальцы не отпускали.

Я тащил ее за собой еще два-три шага и только потом отцепился.

А пальцы у нее все равно шевелились, скользили и ползали взад-вперед и в конце концов ухватились за сумочку и уже не разжимались. Они втащили сумочку ей под юбку, и я больше не видел ни этой сумочки, ни рук Эми.

Ну и ладно. Лучше смотрится, если она будет цепляться за сумочку. И я чуть усмехнулся. Так на нее, знаете, похоже — цепляться за сумочку. Она всегда была такая скупая и… ну а как же иначе-то.

Не было в городе семейства лучше Стэнтонов. Но оба родителя у нее уже много лет болели, а из нажитого у них был только дом. Вот ей и приходилось скупиться — любому дураку понятно. Потому что иначе и быть не могло, мы все такие — нам приходится. И наверняка ей не очень смешно было, когда я с серьезным видом над нею подшучивал, а потом удивлялся, почему она злится.

Наверно, то, что она мне приносила, когда я болел, не совсем была дрянь. Эми просто иначе готовить не умела. Наверно, эта их собака за лошадями с их навозом гонялась только ради спорта. Я…

Ну почему он не приперся вовремя? Черт, она, считайте, и не дышит почти уже с полчаса, ей же трудно как не знаю что. Я-то знаю, как это трудно, и теперь сам попробовал не дышать, потому что мы с нею всегда все делали вместе и…

Вот он.

Сетку на передней двери я запер, чтоб он не смог просто взять и войти. Чтоб я услышал, как он дергает ручку.

Я два раза сильно пнул ее в голову, и она отскочила от пола, юбка сползла с лица, и я понял, что подозрений Эми не вызовет. Она умерла вечером в… А затем пошел и открыл дверь, и впустил его в дом.

Пихнул ему пачку меченых двадцаток, сказал:

— Сунь в карман. Остальное у меня на кухне, — и пошел обратно.

Я знал, что деньги в карман он положит, — да и вы бы это знали, если помните себя детьми. Подходишь к кому-нибудь и говоришь: «На, подержи», а он, наверно, и сам такой номер откалывал: понимал, что ты ему даешь конскую какашку, колючую опунцию или дохлую мышь. Но если проворачиваешь быстро, он сделает все как ты скажешь.

Я провернул быстро и сразу пошел на кухню. А он — за мной по пятам, потому что не хотел, чтоб я слишком далеко от него убегал.

Лампочка там была тусклая, я уже говорил. Я стоял между ним и Эми. Он вошел за мной сразу и смотрел только на меня, больше никуда, и, когда мы зашли в кухню, я сразу шагнул в сторону.

Он чуть не наступил ей на живот. Нога даже, наверно, коснулась ее на миг.

Ногу он быстро отдернул и уставился на Эми так, точно глаза у него стальные, а она — магнит. Попробовал отвести, а они взяли и закатились, остались только белки; наконец ему удалось.

Он посмотрел на меня, губы у него затряслись, точно он на варгане играет, и он сказал:

— Йиииии!

Звук вышел уморительный — точно сирена прокручивается и никак завестись не может.

— Йииии! — сказал он. — Йииии!

Умора, да и только — и звук, и он сам.

Видали когда-нибудь таких никчемных джазовых певунов? Знаете, корячатся на сцене и так и эдак, а голоса не хватает? Они и назад перегибаются, свесив головы книзу, и руки тянут, даже ребра ходуном ходят и задница вихляется. Их как бы целиком колотит. Вот и он так же выглядел — все скулил и скулил уморительно, а губы тряслись девяносто раз в минуту, и глаза у него закатились.

Я как давай хохотать — ну умора же, ничего не мог с собой поделать. А потом вспомнил, что он натворил, и смеяться перестал — и просто обезумел… весь заболел.

— Сучье отродье, — сказал я. — Я хотел жениться на этой бедняжке. Мы с ней собирались убежать, а она тебя застукала, когда ты в дом лез, и ты попытался ее…

Я умолк, потому что всего этого он отнюдь не совершал. Но мог же. С такой же легкостью, как и не совершать. Мог, мерзавец, мог, да только он — как все прочие. Слишком приличный, слишком много из себя корчит — и потому ничего путного, ничего по тяжелой никогда не совершит. Зато будет кнутом надо мной щелкать, куда б я ни повернул, он там непременно окажется, чтоб я никуда не делся, как бы ни старался, вечно одно и то же: даже не дрыгайся, кореш, — но они, когда такое говорят, вечно кнутом щелкают. И они… он все это сделал, какой разговор; на себя я брать вину не собирался. Мне тоже палец в рот не клади, я тоже из себя корчить умею, как и они все.

Я тоже могу…

Обез… рассердился я, в общем, когда увидел, как он выпендривается: «Йиии!» — надо же, как он весь дрожит, как у него руки дрыгаются: а ведь ему не пришлось смотреть на ее руки! — как глаза у него закатываются. Ну вот надо такой спектакль устраивать? Это я себя должен так вести, только, ох! я ж не могу. Это их… его право — вести себя так, а мне надо сдерживаться и делать за них всю грязную работу.

Обезумел я как ненормальный просто.

Выхватил из-под газетки на столе нож и кинулся на него.

И поскользнулся там, где она лежала.

Я растянулся на полу, чуть не сшиб мужика, только он в сторону дернулся, и нож вылетел у меня из кулака.

С минуту я и пальцем шевельнуть не мог. Разлегся на полу, беспомощный, безоружный. Вот еще чуть-чуть — и к ней бы подкатился, и руками бы ее обхватил, и мы бы с нею вместе остались, как и было всегда.

Думаете, он бы рискнул? Схватил бы этот нож и всадил в меня? Раз плюнуть ведь, а? Ох, черт, ой нет, господи, нет, иисусе-христе, дева-мария и все святые скопом…

Нет.

Он смог одно — сбежать побыстрее, как они все и всегда. Я схватил нож и припустил в погоню за этим бессердечным ублюдком.

Когда я добежал до двери, он уже несся по тротуару: мерзавец взял неплохую фору. Когда я выбежал на тротуар, он уже был в добрых полуквартале от меня — бежал к центру города. Я кинулся за ним изо всех сил.

Быстро не получалось — из-за сапог. У меня тут многие знакомые и полусотни миль за всю жизнь пешком не прошли. Но и он бежал не быстро. Он как бы скакал, а не бежал и не шел, дергано так. Скакал и башкой своей мотал, волосы во все стороны. А локти по-прежнему к бокам прижаты, и руками все так же всплескивает, умора, и повторяет — только теперь громче, сирена у него разогрелась, — повторяет одно и то же, вроде как даже вопит:

— Йиии! Йиии! Йииииииииии…

Так он скакал, руками всплескивал и мотал головой, словно одержимый проповедник на собрании возрожденцев[13] где-нибудь в кустах.

— Йииииинь! — и пришел ко Христу, а вы все, жалкие грешники, тоже с Господом примиритесь, как пошел и примирился я.

Вот же подонок! Ну вот можно ли еще ниже пасть?

— УБИ-ВАЮТ! — заорал я. — Держите его, держите! Он убил Эми Стэнтон! УБИВА-ЮТ!..

Орал я во всю глотку и не затыкался. Стали хлопать окна и открываться двери. С веранд побежали люди. Тут он опомнился и перестал чушь свою молоть — хоть немного притих.

Выскочил на середину дороги и зашевелился проворнее. Но и я теперь бежал быстрее, потому что квартал был грязный, деловой район еще не начался, а сапоги для грязи и назначены.

Он заметил, что я нагоняю, и попробовал эти свои скачки со всплесками прекратить, но похоже было, что ему не удалось. Может, слишком много сил тратил на «Йиииии!».

— УБИЛИ! — орал меж тем я. — УБИ-ЛИ! Держите! Он убил Эми Стэнтон!..

И тут все завертелось до ужаса быстро. Это я просто рассказываю долго, потому что ничего не упускаю. Пытаюсь вам изложить, как оно все было, чтоб вы точно поняли.

Спереди, из делового квартала, на нас надвигалась как будто целая армия машин. И вдруг по всей улице точно гигантским плугом прошлись — все машины растолкало по обочинам.

Такие уж в этом районе люди. Так они живут. Ни за что не станут кидаться в свару и выяснять, что же там произошло. Есть те, кому за это платят, и свою работу они делают проворно, без суеты и кипежа. И народ тут знает, что их никто не станет жалеть, если они сунутся под пулю или ствол.

— Йииии! Йииии! Йиииииииииии! — орал мерзавец, скача вприпрыжку и всплескивая руками.

— УБИ-ЛИ! Он убил Эми Стэнтон…

А впереди на перекрестке прямо поперек дороги развернулся маленький драндулет, и вылез Джефф Пламмер.

Протянул руку и поднял с пола машины винчестер. Не спеша, ненапряжно эдак. Оперся о бампер, одну ногу зацепил каблуком сапога о спицы на колесе и поднял ружье к плечу.

— Стоять! — крикнул он.

Один раз крикнул, а потом сразу выстрелил, потому что бродяга заскакал по улице куда-то вбок; а надо же понимать, что к чему.

Бродяга споткнулся и упал, схватившись за колено. Но снова поднялся — он по-прежнему весь дергался и всплескивал руками, будто шарил у себя в одежде. А вот такого ни за что делать не следует. Ничего даже отдаленно похожего.

Джефф выстрелил три раза, с каждым выстрелом слегка поправляя прицел, и бродяга рухнул после первого же, но попали в него все три. Когда он брякнулся оземь, в смысле головы у него мало что оставалось.

Я повалился на него сверху и принялся его колотить — остальным пришлось потрудиться, чтоб оттащить меня. Я сбивчиво им все выложил: как собирался наверху, услышал какую-то возню, только не обратил внимания, а…

Слишком живописать не пришлось. Все, казалось, поняли, как оно было.

Сквозь толпу протолкался врач — доктор Цвайльман — и сделал мне укол в руку; а потом меня отнесли домой.

20

Наутро я проснулся в самом начале десятого.

От морфия во рту все слиплось, а в горле пересохло; не знаю, почему он не вколол скополамин, как на его месте сделал бы любой дурак, — теперь мне хотелось только пить, я ни о чем больше думать не мог.

В ванной я долго стоял и хлебал воду — стакан за стаканом, — и она скоро полезла обратно. (Честно вам скажу: почти что угодно лучше морфия.) А потом перестала. Я выпил еще пару стаканов, и они задержались в организме. Я хорошенько умылся горячей и холодной водой, причесался.

Затем вернулся и сел на кровать, не понимая, кто же меня раздевал вчера; и тут до меня вдруг дошло. Не про Эми. О ней мне думать не хотелось. Но — вот это.

Я не должен тут быть один. Друзья не оставляют тебя в одиночестве в такое время. Я потерял девушку, на которой хотел жениться, со мной случилось страшное. А меня оставили одного. Никто меня не утешал, не ухаживал за мной, даже не сидел и не качал головой, рассуждая, что на все Божья воля, что Эми была счастлива, а я… Человеку, пережившему такое, все это нужно. И помощь, и утешение — я вот никогда не сдерживался, если кто-то из моих друзей кого-нибудь терял. Да черт возьми — человек сам не свой, коли грянет такая беда. И над собой может что-нибудь учинить — люди уж посидеть с ним, по крайней мере, могли бы. А…

Но никакой сиделки со мной не было. Я встал и обошел другие спальни — просто убедиться.

Ничего над собой учинять я не собирался. Для меня никто никогда ничего не делал, и я для них не стану.

Я спустился, и… кухня была отдраена дочиста. В ней теперь был только я. Начал варить себе кофе и тут вроде бы услышал, что снаружи у входа кто-то кашлянул. И я так обрадовался, что аж слезы на глазах выступили. Я выключил кофе, вышел и открыл дверь.

На ступеньках сидел Джефф Пламмер.

Сидел боком, опираясь на столбик. Искоса глянул на меня, затем отвел взгляд, а головы не повернул.

— Господи, Джефф, — сказал я. — Ты сколько тут просидел? Чего не постучал?

— Уже какое-то время, — ответил он. Нащупал в кармане рубашки резинку, выудил и стал разворачивать. — Да, сэр, я тут уже сколько-то.

— Ну так заходи! Я только что…

— Да мне и тут неплохо, — сказал он. — Воздух свежий, хорошо. Был то есть свежий.

Он сунул жвачку в рот. Обертку сложил аккуратным квадратиком и сунул обратно в карман.

— Да, сэр, — сказал он. — Пахло тут очень хорошо, точно говорю.

Меня будто гвоздями распяли в этом дверном проеме. Пришлось стоять и ждать, смотреть, как у него челюсти движутся, смотреть, как он на меня не смотрит. Ни разу не взглянул.

— А кто-нибудь… никто разве не…

— Я им сказал, что ты не готов, — ответил он. — Сказал, что ты очень расстроился из-за Боба Мейплза.

— Ну, я… из-за Боба?

— Застрелился вчера около полуночи. Да, сэр, бедняга Боб покончил с собой — да и как тут было иначе. Сдается мне, я знаю, каково ему пришлось.

И по-прежнему на меня не глядел.

Я закрыл дверь.

Прислонился к ней изнутри — у меня болели глаза, стучало в голове; я отсчитывал их всех этим стуком, что из головы доходил до самого сердца… Джойс, Элмер, Джонни Паппас, Эми, этот… Он, Боб Мейплз… Но он же ничего не знал! И не мог знать, никаких улик у него не было. Поторопился с выводом, они все такие быстрые. Не стал дожидаться, чтоб я ему все объяснил, черт, да я бы сам был рад объяснить. Я же всегда ему с готовностью все объяснял, а? Нет же, не мог дождаться; все сам решил, без всяких улик — как они все решают.

Просто потому, что я был рядом, когда убили несколько человек, просто потому, что оказался рядом…

Ничего они знать не могли, потому что я один мог им все рассказать — показать, — а я не рассказал.

И черт бы меня побрал, если расскажу.

На самом деле… ну, если по логике, а от логики же за просто так не отмахнешься, — в общем, ничего и нет. Существование и доказательство неразделимы. Чтоб было первое, нужно второе.

Я зацепился за эту мысль и приготовил большой вкусный завтрак. Но пища в горло не лезла. Чертов морфий лишил меня всякого аппетита — как обычно. Я в себя впихнул лишь кусочек тоста и две-три чашки кофе.

Опять поднялся в спальню, закурил сигару и растянулся на кровати. Я… человеку, пережившему то, что пережил я, место в постели.

Где-то без четверти одиннадцать внизу открылась и закрылась дверь, но я не встал. Не вставал я и когда в спальню вошли Хауард Хендрикс и Джефф Пламмер. Курил дальше.

Хауард мне отрывисто кивнул и подтащил жесткий стул к кровати. Джефф уселся чуть поодаль в кресло. Хауарда аж распирало, но он изо всех сил сдерживался. Очень старался. Изо всех сил старался выглядеть сурово и сокрушенно — и чтобы голос не дрожал.

— Лу, — сказал он, — нас… меня не удовлетворяет. События вчерашней ночи — вообще все недавние события, — мне они совсем не нравятся, Лу.

— Ну да, — сказал я, — это вполне естественно. Я вообще не понимаю, как они могут нравиться. Мне они тоже не нравятся.

— Ты меня понял!

— Ну еще бы! Я вас очень хорошо…

— Итак, этот предполагаемый грабитель-насильник… этот бедняга, который и грабитель, и насильник, как ты пытался нас убедить. А нам между тем известно, что он ни то и ни другое! Он рабочий с нефтепровода. И в кармане у него лежала получка. И да, мы знаем, что пьян он не был, потому что незадолго до этого плотно поужинал стейком! У него не было ни малейшей причины заходить в этот дом, поэтому мисс Стэнтон не могла…

— Вы говорите, что его тут не было, Хауард? — спросил я. — Так это ж до крайности легко доказать.

— Ну… в дом он не вламывался, это уж наверняка! Если…

— Почему это? — сказал я. — Если он не грабитель, что ж он делал?

Глаза у Хауарда заискрились.

— Это не важно! Этого давай касаться пока не будем! Но я тебе вот что скажу. Не думай, что отвертишься, — ты ему эти деньги пытался подкинуть и сделать вид, будто…

— Какие деньги? — спросил я. — Мне показалось, вы говорили — у него получка в кармане.

Видите? Вообще не соображает. Иначе б дождался, когда о меченых деньгах заговорю я.

— Те, что ты украл у Элмера Конуэя! Которые взял той ночью, когда убил его и бабу!

— Минутку, минутку, — нахмурился я. — Давайте-ка постепенно. Начнем с бабы. Зачем мне ее убивать?

— Затем… ну… потому что ты убил Элмера и ей надо было заткнуть рот.

— А зачем мне убивать Элмера? Да я его всю жизнь знаю. Если бы мне хотелось ему навредить, случаев выпадало предостаточно.

— Знаешь… — Он вдруг умолк.

— Ну? — недоуменно спросил я. — Зачем мне убивать Элмера, Хауард?

Этого он, само собой, сказать не мог. Честер Конуэй распорядился.

— Все равно ты его убил, — сказал он, весь побагровев. — И ее тоже. И Джонни Паппаса повесил.

— У вас, Хауард, какая-то бессмыслица выходит. — Я покачал головой. — Вы ж сами заставили меня с Джонни пойти поговорить — знали, что он мне нравится, да и я ему нравлюсь. А теперь говорите, что убил.

— Ты вынужден был его убить, чтобы самому прикрыться! Это ты ему дал меченую двадцатку!

— Вот теперь точно бессмыслица, — сказал я. — Давайте разберемся; там не хватало пятисот долларов, так? Вы утверждаете, что я убил Элмера и ту женщину за пятьсот долларов? Вы это хотите сказать, Хауард?

— Я хочу сказать, что… что… черт побери, Джонни даже близко к месту убийств не подходил! Он в это время машину разувал!

— То-очно? — протянул я. — Его кто-нибудь видел, Хауард?

— Да! То есть, ну… э-э…

Вот видите? Шрапнель.

— Хорошо, допустим, Джонни их не убивал, — сказал я. — Вы же знаете, Хауард, мне с самого начала трудно было в это поверить. Я так и говорил. Мне всегда казалось, что он просто испугался и как-то офонарел, поэтому взял да и повесился. Я был его единственным другом, и ему показалось, что я в него как бы не верю больше, вот…

— Другом! Господи!

— Поэтому я смекаю, что он все-таки этого не делал. Бедняжку Эми убили примерно так же, как и ту женщину. А у этого человека… сами говорите, у него оказалась крупная сумма из пропавших денег. Пятьсот долларов для такого человека — это много, а раз два убийства между собой похожи…

Я нарочно не договорил и улыбнулся ему; рот у него открылся и снова захлопнулся.

Шрапнель. И больше ничего.

— Ты уже все расчислил, правда? — тихо спросил он. — Четыре… пять убийств. Шесть, считая беднягу Боба Мейплза, который все на тебя поставил, — а ты сидишь тут, толкуешь и улыбаешься. Тебя это ничуть не волнует. Как ты можешь, Форд? Как?..

Я пожал плечами:

— Кому-то же надо не терять голову, а вы, похоже, на это не способны. У вас еще есть вопросы, Хауард?

— Да, — медленно кивнул он. — Один. Как у мисс Стэнтон на теле появились синяки? Старые, не вчерашние? Такие же мы обнаружили на теле этой Лейкленд. Как они появились, Форд?

Шрап…

— Синяки? — переспросил я. — Господи, тут вы меня, Хауард, поймали. Откуда я знаю?

— От-т… — Он аж поперхнулся. — Откуда ты знаешь?

— Ну? — озадаченно подтвердил я. — Откуда?

— Да черт бы тебя побрал! Ты с этой девчонкой спал много лет! Ты…

— Не говорите такого, — сказал я.

— Да, — встрял Джефф Пламмер. — Не надо.

— Но… — Хауард развернулся к нему, потом опять ко мне. — Ладно, не буду! Зачем мне это говорить? Эта девушка никогда ни с кем не ходила, кроме тебя, и сотворить с ней это мог только ты! Ты ее бил, как ты бил ту шлюху!

Я рассмеялся, но как-то грустно:

— И Эми это покорно сносила, да, Хауард? Я ее избивал, а она со мной встречалась? И собиралась за меня замуж? Да это ни одной женщине в голову не придет, а уж Эми и подавно бы не взбрело. Вы б так не говорили, знай вы Эми Стэнтон.

Он покачал головой, не сводя с меня глаз, будто я диковина какая. Старая шрапнель ему тут ничем не поможет.

— Может, Эми и стукнулась где-нибудь раз-другой, — продолжал я. — У нее же много дел было — и за домом следить, и в школе преподавать, и все прочее. Очень было бы странно, если б она ни обо что не стукалась и…

— Я не об этом. Сам же знаешь, что не об этом.

— …но если вы думаете, что это делал я, а она терпела, вы сильно промахнулись. Эми Стэнтон вы точно не знали.

— Может быть, — сказал он, — это ты ее не знал.

— Я? Но вы же сами говорите, что мы с ней были вместе много лет…

— Я… — Нахмурившись, он помялся. — Я не знаю. Мне тут не вполне ясно, и я не стану делать вид, что понимаю. Но мне кажется, ты ее не знал. Не так хорошо, как…

— Ну? — спросил я.

Он залез к себе во внутренний карман и вытащил квадратный голубой конверт. Открыл и вытянул листок для писем — такие двойные бывают. Я заметил, что исписан он с обеих сторон — всего, стало быть, четыре страницы. И мелкий аккуратный почерк я узнал.

Хауард оторвал глаза от бумаги и перехватил мой взгляд.

— Это было у нее в сумочке. — В сумочке. — Она его написала дома и, очевидно, собиралась тебе его отдать, когда вы уедете из Сентрал-Сити. Вообще-то… — он глянул в текст, — …ей хотелось, чтобы ты завез ее в какой-нибудь ресторан дальше по дороге и прочел, пока она сходит в уборную. Ладно, начинается так: «Лу, миленький…»

— Отдайте, — сказал я.

— Я прочту…

— Это ему письмо, — сказал Джефф. — Пусть берет.

— Очень хорошо, — пожал плечами Хауард и кинул мне письмо. И я понял, что он с самого начала так и собирался поступить. Хотел, чтобы я его читал, а он будет сидеть и смотреть.

Я перевел взгляд на плотный двойной лист и уже не отрывал глаз.

Лу, миленький.

Теперь ты знаешь, зачем я попросила тебя здесь остановиться и зачем вышла из-за стола. Чтобы ты это прочел — иначе я бы не смогла тебе сказать. Прошу тебя, пожалуйста, миленький, прочти внимательно. Я дам тебе время. И если это невнятно и бессвязно, не сердись на меня, пожалуйста. Это просто из-за того, что я тебя так люблю, волнуюсь и мне даже страшно.

Миленький, если б я только могла сказать тебе, как счастлива я была с тобой эти последние недели. Знать бы, что и ты был хотя бы на чуточку так же счастлив. Хотя бы на капелюшечку. Иногда мне такая чудесная мысль в голову приходит, что у тебя тоже так было — столько же счастья, сколько у меня (хоть я и не понимаю, как оно могло случиться!), а иногда я себе говорю… Ох, Лу, я не знаю!

Наверное, вся беда в том, что все случилось как-то внезапно. Мы были вместе много лет, и чем дальше, тем безразличнее ты становился; мне казалось, ты отстраняешься и тебе нравится, что я тащусь следом. (Казалось, Лу; я не утверждаю, что так и было.) Я не оправдываюсь, миленький. Я только хочу объяснить, чтобы ты понял: я больше не буду так себя вести. Не буду резкой и требовательной, не буду бранить тебя и… Может, я и не смогу измениться сразу (но все же изменюсь, миленький; я буду следить за собой; я изменюсь как можно скорее), но, если ты будешь меня просто любить, Лу, хотя бы просто делать вид, что любишь, я уверена…

Ты понимаешь, каково мне было? Хотя бы чуть-чуть? Понимаешь, из-за чего я была такой и почему больше не буду? Все знали, что я твоя. Почти все. Мне того и хотелось; немыслимо, чтобы у меня был кто-то другой. Но если б и захотела, у меня бы никого не могло быть. Я была твоя. И всегда была бы твоей, даже если б ты меня бросил. А мне казалось, Лу, что ты ускользаешь все дальше, но я все равно твоя — а ты не даешь себе мне принадлежать. Ты (это казалось так, миленький, казалось) не оставляешь мне ничего — и знаешь это, знаешь, что я беспомощна, — и тебе это как будто нравится. Ты меня избегал. Заставлял меня гоняться за тобой. Заставлял тебя допрашивать и умолять, а… а потом делал такое невинное лицо, как будто не понимаешь, и… Прости меня, миленький. Я больше никогда не хочу тебя критиковать, никогда-никогда. Я только хочу, чтобы ты понял, а мне кажется, на это способна только другая женщина.

Лу, я хочу у тебя кое-что спросить — задать несколько вопросов, и я тебя умоляю, пожалуйста, пожалуйста, не пойми меня неправильно. Ты — только не надо, миленький, — ты меня боишься? Ты себя заставляешь быть со мною ласковым? Вот, я больше ничего не скажу, но ты меня понял — по крайней мере, так же, как я понимаю. И дальше поймешь…

Я надеюсь и молюсь, миленький, что не права. Очень-очень надеюсь. Но я боюсь — у тебя неприятности? Тебя что-то гнетет? Я больше ни о чем не хочу спрашивать, но очень хочу, чтобы ты верил: что бы ни было, даже если это то, что я… что бы ни было, Лу, я за тебя. Я люблю тебя (тебе надоело, что я так говорю?), и я тебя знаю. Знаю, что ты никогда не сделаешь ничего дурного сознательно, ты просто не можешь, а я так тебя люблю и… Дай я тебе помогу, миленький? Чем угодно, все, что тебе нужно. Даже если для этого нам нужно расстаться на время, даже надолго, — давай я тебе помогу. Потому что я буду тебя ждать, сколько бы это ни заняло, — а может, и совсем недолго, может, это просто вопрос… в общем, все будет хорошо, Лу, потому что ты ничего плохого не сделаешь сознательно. Я это знаю, и все это знают, и все будет хорошо. У нас все получится — вместе. Если б только ты мне все рассказал. Если б только дал помочь.

Вот. Я тебя попросила меня не бояться, но я знаю, каково тебе было — раньше, я имею в виду, и знаю, что спросить тебя или сказать — этого не хватит. Поэтому я попросила тебя заехать на эту автостанцию. Поэтому я дала тебе столько времени. Доказать тебе, что бояться не нужно.

Надеюсь, когда я вернусь, ты еще будешь сидеть за столиком. А если нет, миленький, если почувствуешь, что не можешь… просто занеси внутрь мои чемоданы и оставь. У меня с собой есть деньги, и я смогу найти работу где-нибудь в другом городе, и… так и сделай, Лу. Если решишь, что должен. Я пойму, и все будет хорошо — честное слово, Лу, — и…

Ох, миленький, миленький, миленький. Я так тебя люблю. Я всегда тебя любила и всегда буду, что бы ни случилось. Всегда, миленький. Всегда-всегда. Веки вечные.

Всегда и вечно твоя, Эми

21

Ну. Ну?

И что ты будешь делать? Что скажешь?

Что можно сказать, когда тонешь в собственном навозе, а тебя к тому же туда еще и сапогом, сапогом, тебе хочется орать со дна этой клоаки так, что все вопли преисподней тебя не заглушат, и над тобою весь мир, а у этого мира — всего одно лицо, без глаз, без ушей, но оно и видит тебя, и слышит…

Что тут сделаешь, что скажешь? Да все просто, напарник. Не сложней, чем гвоздями приколотить свои яйца к пню и кувырнуться назад. Дуй, метель, заноси меня пуще, напарник, — легче легкого.

Возьмешь и скажешь: хорошего человека не утопить. Возьмешь и скажешь: победитель никогда не отступается, а отступник — не побеждает. Возьмешь и улыбнешься, мальчик мой, покажешь им, как улыбаются бойцы. А потом выйдешь и двинешь им всем, и обработаешь их в лоб и исподтишка — и будешь Драться!

Тьфу ты.

Я сложил письмо и швырнул его Хауарду.

— Вот болтушка, — сказал я. — Славная, но разболталась до ужаса. Не мытьем, так катаньем, не скажет — так напишет.

Хауард сглотнул:

— И это… больше тебе нечего сказать?

Я закурил сигару, сделав вид, что не услышал. Под Джеффом Пламмером скрипнуло кресло.

— А мне мисс Эми очень нравилась, — сказал Джефф. — Все мои четверо мелких у нее учились, так она с ними обращалась так, будто папашка у них — нефтепромышленник.

— Да, сэр, — сказал я. — Мне тоже сдается, что она всю душу в работу вкладывала.

Я пыхнул сигарой, а кресло под Джеффом опять скрипнуло — громче, — и ненависть во взгляде Хауарда меня прямо-таки стегнула. Он сглотнул так, будто рвотой давился.

— Вам, ребята, уже на месте не сидится? — спросил я. — Большое вам спасибо, что в такой момент заглянули меня проведать, но не хотелось бы вас от чего-нибудь важного отрывать.

— Ты… т-т-ты-ы…

— Чего это, Хауард, вы заикаться вдруг стали? Надо лечить заикание — набивать рот камешками и говорить. Или шрапнелью.

— Ах ты, сукин сын! Ах ты…

— Не надо меня так называть, — сказал я.

— Да, — подтвердил Джефф. — Не надо. Мужикам вообще ничего нельзя про мать говорить.

— Да пошли вы к черту с этой ерундой! Он… ты… — он погрозил мне кулаком, — …ты убил эту малышку. И она, считай, это подтвердила!

Я рассмеялся:

— Она все это написала после того, как я ее убил, а? Вот так номер.

— Ты меня понял. Она знала, что ты ее хочешь убить…

— И все равно собиралась за меня замуж?

— Она знала, что всех остальных ты тоже убил!

— Вот как? Странно, что она об этом не упомянула.

— Упомянула! Она…

— Что-то не припомню. Там вообще мало чего написано. Обычные женские базары.

— Ты убил Джойс Лейкленд, Элмера Конуэя, Джонни Паппаса и…

— Президента Маккинли?[14]

Засопев, Хауард весь как-то осел на стуле.

— Ты их убил, Форд. Ты их убил.

— Так чего ж вы меня тогда не арестуете? Чего ждете?

— Не волнуйся, — мрачно кивнул он. — Ты, главное, не волнуйся. Надолго не затянется.

— У меня тоже, — сказал я.

— Ты это о чем?

— О том, что вы, с вашей судебной шарашкой, на меня всех собак вешаете. Потому что вам Конуэй велел, а зачем — я не знаю. У вас нет ни клочка улик, но вы меня пытаетесь замарать…

— Секундочку! У нас нет…

— Вы пытались; утром посадили сюда Джеффа, чтобы он всех от дома отгонял. Вы на это пошли, но так нельзя, потому что ни клочка улик у вас нет, а меня люди слишком хорошо знают. Вы понимаете, что обвинить меня не выйдет, и пытаетесь меня опорочить. Но Конуэй вас поддерживает, так что со временем у вас все получится. То есть получится, если дать вам время, и я вам, наверно, помешать не сумею. Но сидеть и смотреть я тоже не собираюсь. Я уезжаю из города, Хауард.

— Никуда ты не уезжаешь. Предупреждаю тебя здесь и сейчас, Форд, даже не пытайся никуда уехать.

— И кто меня остановит?

— Я.

— На каком основании?

— Уб… подозрение в убийстве.

— И кто же меня подозревает, Хауард? И почему? Стэнтоны? Да вряд ли. Макс Паппас? Не-а. Честер Конуэй? Ну, насчет Конуэя есть у меня одна мыслишка. Он на свет лезть не станет, ни делом, ни словом, как бы вам ни занадобилось.

— Понимаю, — сказал он. — Понимаю.

— А понимаете, что вон там у вас за спиной в стене дыра? — сказал я. — Так вот, Хауард, эта дыра называется дверь, если вы еще не поняли, и я не смею дольше вас задерживать.

— Мы уже идем, — сказал Джефф. — И ты идешь вместе с нами.

— Не-а, — ответил я. — Никуда я не иду. Даже не собираюсь, мистер Пламмер. Точно вам говорю.

Хауард не шевельнулся. Лицо его теперь напоминало ком красноватого теста, но он покачал головой, глянув на Джеффа, и с места не тронулся. Очень старался этот Хауард.

— Я… уладить все это — в твоих интересах, Форд, и в наших тоже. Я тебя прошу остаться… не пропадать до…

— Хотите сказать, желаете, чтобы я с вами сотрудничал? — спросил я.

— Да.

— Вон дверь, — сказал я. — И очень вас прошу — не хлопайте. Я еще не отошел от потрясения, и у меня может случиться рецидив.

Рот у него дернулся и открылся, потом захлопнулся. Хауард вздохнул и потянулся за шляпой.

— А мне Боб Мейплз очень нравился, — сказал Джефф. — И малышка мисс Эми.

— Точно? — переспросил я. — Правда?

Я отложил сигару в пепельницу, откинулся на подушку и закрыл глаза. Стул скрипнул и пискнул очень громко, а Хауард сказал:

— Давай, Джефф, — и как будто бы запнулся.

Я снова открыл глаза. Надо мной высился Джефф Пламмер.

Он улыбался мне одними губами, а в руке держал .45-й, и курок был взведен.

— Ты точно уверен, что не пойдешь с нами? — спросил он. — А то, может, передумаешь?

И спросил он так, словно рассчитывал, что не передумаю. Так и ждал, так и умолял, чтоб я ответил «нет». И я прикинул, что даже это короткое слово мне до конца договорить не удастся.

Я встал и начал одеваться.

22

Если б я знал, что приятель Ротмана, этот адвокат Бутуз Билли Уокер, занят на Востоке и не сможет примчаться сразу, я б, наверно, повел себя иначе. Может, сразу бы раскололся. Но, с другой стороны, может, и нет. Такое чувство, будто я гнал по однополосной дороге и уже почти доехал, куда мне надо. Я почти на месте и гоню, так чего ради мне выпрыгивать из машины и бежать впереди? Никакого смысла, ни крохи, а вы же знаете, я бессмысленных поступков не совершаю. Знаете или скоро узнаете.

Весь первый день и первую ночь я провел в «тихой» камере, а наутро меня перевели в «холодную» — в карцер, где я… где умер Джонни Паппас. Они…

Каково, а? Ну конечно, они так могут. Они могут поступать с тобой, как им заблагорассудится, — они же взрослые, а ты, детка, стерпишь. Тебя не оформляют. Никто не знает, где ты, на воле у тебя никого нет, никто тебя не вытащит. Это не по закону, но я уже давно понял: больше всего законы нарушают в самом суде.

Да, им это сходит с рук.

Так я себе говорил. Первые сутки я просидел в тихой камере и по большей части так себя утешал. Взглянуть правде в лицо я пока не мог, вот и пытался сделать вид, что ее можно обойти. Сами знаете. Детские игры такие.

Когда сделаешь что-нибудь скверное или чего-нибудь очень хочется, но нельзя — думаешь: ладно, если я сделаю то-то и то-то, все исправится. Если, к примеру, сосчитаю от тысячи назад по три с третью или прочту наизусть Геттисбёргское послание[15] на «поросячьей латыни»,[16] касаясь мизинцев на ногах большими пальцами рук, — все станет хорошо.

Я играл в такие вот и похожие игры и в воображении совершал невозможное. Добегал без остановки от Сентрал-Сити до Сан-Анджело. Или трубопровод через реку Пекос весь жиром намазали, а я скачу по нему на одной ноге, с завязанными глазами, и на шее у меня наковальня привязана. Иногда я даже взаправду потел и задыхался. Ноги болели, и на них мозоли лопались оттого, что я бегал по шоссе в Сан-Анджело, а наковальня болталась на шее и грозила утянуть меня в реку; наконец я побеждал, весь вымотанный. И — и приходилось совершать что-нибудь потруднее.

В общем, потом меня перевели в карцер, где умер Джонни Паппас, и я вскоре сообразил, почему они с самого начала меня туда не упрятали. Надо было подготовиться. Не знаю, как они это спроворили, только неработающая лампочка на потолке им пригодилась. И вот я растянулся на шконке, стараюсь на водонапорную башню без рук забраться, как вдруг слышу голос Джонни:

— Здрасьте, милые. Мне тут просто здорово, жалко, что вас нет. Скоро увидимся.

Да, это Джонни — и говорит резко, эдакий умник выискался, как он частенько разговаривал. Я подскочил со шконки, туда-сюда верчусь, влево-вправо, вверх-вниз гляжу. А он опять:

— Здрасьте, милые. Мне тут просто здорово, жалко, что вас нет. Скоро увидимся.

Одно и то же он повторял снова и снова, каждые секунд пятнадцать, и черт бы их драл — как только мне выпала пара минут подумать, я сразу понял, в чем тут дело. Это такие звуковые открытки за полтинник делают — едва успеваешь рот раскрыть, чтоб чихнуть, а твое время вышло. Джонни такую своим предкам отправил, когда ездил в Даллас на ярмарку. Он мне рассказывал о поездке и про пластиночку эту упоминал, а я запомнил, потому что мне Джонни нравился, я про него все запоминал. Он рассказал и извинился, что не прислал мне свой голос. Он все деньги спустил на какой-то рулетке, и домой в Сентрал-Сити пришлось ехать на попутках.

— Здрасьте, милые…

Интересно, подумал я, что́ они Греку понарассказывали, потому что он вряд ли эту пластинку им бы отдал, если б знал, на что они ее пустят. Ему-то известно, как я к Джонни относился, а Джонни — ко мне.

Запись крутили снова и снова, часов с пяти утра и до полуночи; сколько времени точно было, я не знал — часы у меня отобрали. Голос не смолкал, даже когда мне дважды в день приносили еду и воду.

Я лежал и слушал пластинку — или сидел и слушал. А время от времени — когда умудрялся-таки вспомнить — подскакивал и ходил взад-вперед по карцеру. Делал вид, что меня это просто дьявольски выводит из себя, хотя на самом деле куда там. С чего мне беситься? Но мне хотелось, чтоб они так думали и запись не выключали. И я, наверно, изображал очень хорошо, потому что пластинка крутилась три дня и еще часть четвертого. Пока не стерлась, я думаю.

После этого, считайте, наступила тишина — ничего, только далекие звуки какие-то вроде заводских гудков; человеку с ними так же одиноко.

Сигары и спички у меня, конечно, тоже забрали, и в первый день меня чуть-чуть поколачивало — мне казалось, я хочу курить. Ага, казалось, потому что на самом деле курить не хотелось. Сигары я курил… ну, лет одиннадцать; с восемнадцатилетия, когда папа сказал, что я стал мужчиной, поэтому он надеется, что и вести себя я буду соответственно и курить сигары, а не ходить с гвоздем от гроба во рту. Вот с тех пор я и курил сигары — и ни разу себе не признавался, что сигары мне не нравятся. А теперь можно и признаться. Пришлось — и признал.

Когда жизнь вступает в стадию кризиса, человеческое внимание сужается. Отличные фразочки, а? Я б мог так разговаривать все время, если бы хотел. Весь мир обретает свойства насущной проблемы, иллюзиям в нем уже не место. Я, бывало, мог так разговаривать все время.

Никто меня не прессовал, никто даже допрашивать не пытался с того самого утра, когда забрали. Вообще никто. А я убеждал себя, что это хороший знак. У них нет улик; я им сала за шкуру залил, вот они меня и посадили в холодную — как и многих других. Скоро охолонут и выпустят меня сами, или появится Бутуз Билли Уокер, и тогда им придется меня выпустить… Вот что я говорил себе, и в этом был смысл — как и во всех моих резонах. Но смысл — как на вершине горы, а не когда ты до конца веревки доползаешь.

Истину из меня выбивать или вытягивать разговорами не хотели по двум причинам. Во-первых, были уверены, что пользы не будет. Человеку нельзя наступить на мозоль, если ему ноги отрезало. Во-вторых — это вторая причина, — им казалось, что без этого можно обойтись.

У них были улики.

Улики у них были с самого начала.

И почему они меня ими не огорошили? Этому тоже было две причины. С одной стороны, они не были уверены, что это улики, поскольку сомневались насчет меня. Джонни Паппасом я сбил их со следа. С другой стороны, воспользоваться ими они не могли — улики были не в том виде.

А теперь они уверились в том, что́ я сделал, хоть, вероятно, толком и не понимали зачем. И совсем скоро уликами можно будет воспользоваться. Поэтому я смекал, что они с меня не слезут, пока улики не дозреют. Конуэю во что бы то ни стало нужно было меня прижать, и они зашли слишком далеко, теперь уже не отступятся.

Я вспомнил тот день, когда мы с Бобом Мейплзом ездили в Форт-Уорт, как Конуэй нас не приглашал, а принялся нами помыкать, едва мы приземлились. Видите? Что может быть яснее? Там он себя мне и выдал.

А потом Боб вернулся в гостиницу, чем-то сильно расстроенный. Конуэй что-то ему сказал, приказал ему что-то сделать. И Боб не хотел мне говорить что. Талдычил одно и то же — как долго он меня знает, какой я отличный парень, а… Черт, неужто не видите? Неужто не понимаете?

Я не придал этому значения, потому что другого выхода не было. Я не мог заставить себя посчитаться с фактами. Но я так смекаю, вы-то все поняли с самого начала.

А потом я привез Боба домой на поезде, он напился до беспамятства и обиделся на мои шуточки. И рявкнул на меня — и в то же время дал мне понять, как у меня обстоят дела. Сказал… что он там сказал?.. Всегда светлеет перед самой темнотой…

Он злился и был пьян, вот и ляпнул. Считайте, открытым текстом мне сообщил, что устроился я, наверно, не так уж и ловко. Тут он был, спору нет, прав — только мне кажется, кое-что перепутал. Он-то хотел съязвить, а вышла чистая правда. По крайней мере, мне казалось.

Перед самой темнотой и впрямь светлеет. С чем бы человек ни столкнулся, ему лучше, когда он знает, что столкнулся с чем-то. Как бы там ни было, мне так казалось, а я-то в таких вещах понимаю.

Как только я признал правду насчет улик, признать остальное было уже легче. Уже можно было не сочинять причин тому, что я сделал, перестать верить в то, что насочинял, и взглянуть на правду. А увидеть ее было несложно. Когда лезешь в гору или держишься на обрыве из последних сил, глаза у тебя закрыты. Знаешь, что иначе голова закружится и ты свалишься. А когда рухнешь на самое дно, ты их опять открываешь. И тебе видно, с чего ты начал, ты можешь отследить все свои перемещения по обрыву.

У меня все началось с экономки — когда папа про нас узнал. Все дети устраивают какие-нибудь пакости, особенно если кто постарше их подстрекает, тут не обязательно все сразу плохо. А папе это оказалось важно. Мне дали понять, что я совершил такое, чего не прощают никогда: оно вечно будет стоять между нами с ним, единственной моей родной душой. И что бы я ни сказал, что бы ни сделал, ничего не изменится. На меня навалили бремя страха и стыда, и скинуть его мне так и не удалось.

Она пропала, я не мог ей отомстить, да, убить ее за то, что она, как мне объяснили, со мною сделала. Но это ничего. Она стала первой моей женщиной; она и была для меня женщиной; и у всех женщин с тех пор — ее лицо. Поэтому я мог мстить любой, лишь бы юбку носила, тем, кому мстить безопаснее, — тем самым я мстил ей. Я так и начал делать — мстить… а Майк Дин взял вину на себя.

После этого папа затянул узду. Я и часу не мог пробыть вне его поля зрения, чтобы он меня не проверил. Так прошло много лет, и следующего удара я не нанес, и стал отличать женщин вообще от той женщины. Папа немного отпустил поводья; казалось, я нормален. Но время от времени я ловил себя на этих своих гробовых шуточках — так я пытался сбросить кошмарное напряжение, что копилось во мне. Но даже без оглядок на шуточки я знал — только не хотел признавать, — что со мной не все в порядке.

Если бы мне удалось куда-нибудь удрать, где мне бы не напоминали постоянно о том, что случилось, если б я получил то, чего хотел — что заняло бы мне ум, — все, может, сложилось бы иначе. Но удрать я не мог, а тут мне не хотелось ничего. И потому ничего не изменилось; я по-прежнему искал ее. И любая женщина, делавшая то, что делала она, была ею.

Я много лет отталкивал Эми не потому, что не любил ее, а потому, что любил. Я боялся того, что может между нами произойти. Боялся того, что могу сделать… что и сделал в итоге.

Теперь я мог признать: никогда я всерьез не верил, будто Эми мне все осложнит. Она была слишком гордой; ей было бы слишком больно; да и как ни верти, она меня любила.

И серьезной причины бояться, будто Джойс мне все осложнит, у меня тоже не было. Судя по тому, что я про нее знал, она была слишком расчетлива. Но если б и обиделась — разозлилась так, что плевать на все, — тоже ничего бы не добилась. Она же просто шлюха, а я из старой семьи, во мне порода; она бы не успела и пару раз рот раскрыть, как ее бы выдворили из города.

Нет, я не боялся, что она распустит язык. Не боялся, что, если останусь с нею, уже не буду себя контролировать. Я себя и раньше не контролировал. Никакой власти над собой — одно везенье. Ведь кто бы ни напомнил мне о моем бремени, кто бы ни сделал то, что сделала она, — тот будет убит…

Кто угодно. Эми. Джойс. Любая женщина, которая хотя бы на миг станет ею.

Я их убью.

Буду стараться, пока не убью.

Элмеру Конуэю тоже пришлось пострадать — из-за нее. Майк взял мою вину на себя, а потом его убили. У меня было не только мое бремя, но и ужасный долг перед Майком, и оплатить этот долг я не мог. Я никогда бы не смог отплатить ему за то, что́ он для меня сделал. Я мог только одно — то, что и сделал… попробовал рассчитаться с Честером Конуэем.

Главным образом из-за этого я и убил Элмера — но не только. Конуэи входили в тот круг, жили в том городе, что сомкнулся вокруг меня: самодовольные ханжи, лицемеры, все до единого — вонючки, а мне с ними приходилось сталкиваться каждый день. И я должен был щериться, улыбаться им, говорить приятное; может, такие люди есть везде, но когда от них невозможно удрать, когда они все время к тебе лезут, а ты не можешь удрать, никогда, ни за что не можешь от них удрать…

Ну, в общем.

Бродяга. И еще кое-кому я отомстил. Не знаю — насчет них я как-то не уверен.

Никому из них жить здесь не надо. Они из тех, кто берет, что дают, потому что на сдачу у них нет гордости или кишка тонка. Может, все дело в этом. Может, мне кажется, будто мужик, который не огрызается, когда способен и должен, заслуживает худшего, что можно ему прописать.

Может быть. Насчет подробностей я не уверен. Я вам могу только общую картину представить; даже специалистам большее не под силу.

Я много чего читал у одного мужика — по-моему, фамилия Крепелин — и все не запомнил, конечно, даже сути не вспомню. Но лучшие куски, самое важное — вот, мне кажется, примерно так:

«…трудно к изучению, поскольку так редко обнаруживается. Заболевание обычно начинается в период полового созревания и зачастую предваряется сильным потрясением. Больной страдает от сильного чувства вины… в сочетании с ощущением фрустрации и преследования… которые с возрастом усугубляются; однако поверхностные признаки… расстройства редки, если вообще имеются. Напротив, поведение больного представляется целиком и полностью логичным. Он рассуждает здраво и даже проницательно. Он полностью осознает, что́ делает и почему…»

Это написано о болезни — точнее, болезненном состоянии, которое называется dementia praecox. Шизофреническое слабоумие паранойяльного типа. Обостренное, рецидивное, с осложнениями.

Неизлечимо.

Написано это, можно сказать, обо…

Но я смекаю, вы это и так знаете, правда?

23

В тюрьме я провел восемь дней, но никто меня не допрашивал, да и номеров, вроде пластинки с голосом, больше не откалывали. Отчасти я даже рассчитывал, что номера будут, потому что в этой своей улике они быть уверены никак не могли — в моей реакции то есть. Не знали толком, оговорю ли я сам себя. А если и были уверены, предпочли бы, чтоб я раскололся и признался по собственной воле, я их знаю. И тогда они бы отправили меня прямиком на стул. А иначе — использовав улики — они этого не могли.

Но я так смекаю, что у них в тюрьме больше ни на какие номера не было средств, а может, техники не раздобыли. Как бы то ни было, номеров не откалывали. И на восьмой день часов в одиннадцать вечера меня перевели в психиатрическую больницу.

Меня определили в неплохую палату — несколько лет назад, когда отвозил в дурку одного беднягу, я видел гораздо хуже — и оставили в покое. Но я огляделся и сразу понял, что за мной следят через щелочки в стенах под самым потолком. Мне бы не оставили в палате табак, спички, стакан и кувшин с водой, если б за мной никто не наблюдал.

Интересно, подумал я, как далеко мне разрешат зайти, если я вдруг кинусь резать себе горло или обматываться простыней и себя поджигать, — только над этим я думал недолго. Час был поздний, а я просто умотался спать на шконке в холодной. Я выкурил пару самокруток и окурки загасил очень аккуратно. Потом с непогашенным светом — выключателя в палате не было — растянулся на кровати и заснул.

Часов в семь утра вошли дородная медсестра и парочка ребят в белых куртках. Сестра смерила мне температуру и пульс, а они стояли и ждали. Потом она ушла, а санитары отвели меня по коридору в душевую и посмотрели, как я моюсь. Они не грубили, руки не выкручивали, но и разговаривали только по делу. А я с ними вообще не беседовал.

Я вылез из-под душа и опять надел эту короткую ночную рубашку. Мы вернулись в палату, и один санитар заправил мне постель, пока другой ходил за моим завтраком. Болтунья на вкус была какой-то жухлой, кроме того аппетиту не способствовало, что, пока я ел, они убирались в палате, выливали эмалированный горшок и так далее. Но съел я почти все и выпил жидкий еле тепленький кофе. Когда я доел, они тоже закончили с уборкой. Ушли и опять меня заперли.

Я выкурил самокрутку, и это было приятно.

Интересно… нет, вообще-то неинтересно. Чего тут интересного — провести вот так всю жизнь? Минимум раз в десять гаже, потому что сейчас я у них был диковиной. Сейчас меня тут прятали; на самом деле меня, конечно, похитили. И всегда есть шанс, что поднимется вонь. Но если нет, даже если меня сюда посадили — ну, все равно я диковина, только другая. Мне тут будет хуже, чем всем остальным.

Конуэй мне это обеспечит, даже если доктор Отто-щалый мной особо не заинтересуется.

Я как бы заранее смекал, что док со своими твердыми резиновыми игрушками может возникнуть в любой момент, но он, наверно, все-таки соображал, что я ему не по зубам. Очень многих смышленых психиатров такие ребята, как я, запросто обводили вокруг пальца, и врачи тут не виноваты. Им особо не во что пальцами тыкать, понимаете, да?

Может, у нас болезнь, болезненное состояние — а может, мы хладнокровны и умны как черти или вообще невиновны в том, что на нас вешают. Одно из трех, потому что наши симптомы подходят к чему угодно.

Поэтому Отто-щалый меня не мучил. Меня никто не мучил. Сестра навещала утром и вечером, а два санитара неизменно делали одно и то же. Носили мне еду, водили в душ, убирали в палате. На вторые сутки — и потом через день — мне давали безопасную бритву и смотрели, как я бреюсь.

Я думал о Ротмане и Бутузе Билли Уокере — просто думал, совсем не переживал. Потому что, елки-палки, переживать мне было не о чем, они, вероятно, за нас троих и так достаточно переживали. Но…

Но я забегаю вперед.

Они — Конуэй и прочие — до сих пор сомневались в своих уликах; и я уже говорил — они бы предпочли, чтоб я сам раскололся и признался во всем. Поэтому на второй вечер в психушке со мной все-таки откололи номер.

Я лежал на боку на кровати, курил, и тут свет стал меркнуть — мерк, мерк и почти совсем погас. Потом надо мной что-то щелкнуло и вспыхнуло — и с дальней стены на меня смотрела Эми Стэнтон.

Ох, ну конечно, картинка; из нее просто сделали диапозитив. Не надо быть семи пядей во лбу: это проектор показывает мне картинку. Эми шла по дорожке у своего дома, улыбалась, но вид у нее при этом был встрепанный, я это сколько раз видел. Как будто сейчас она откроет рот и скажет: «Ну что, явился не запылился?» И я понимал, что это просто картинка, но выглядела она совсем по-настоящему, Эми казалась такой живой, что я про себя ей ответил: «Да вроде похоже на то».

Наверно, они взяли целый фотоальбом. Что совсем не трудно — старики, Стэнтоны то есть, до ужаса невинны и услужливы, вопросов бы задавать не стали. В общем, после первого портрета — относительно недавнего — мне показали тот, на котором ей лет пятнадцать. И потом двинулись последовательно по годам.

Они… Я увидел Эми в тот день, когда она окончила среднюю школу, — той весной ей исполнилось шестнадцать, — в таком белом платье с кружевами и низких туфельках: она стояла очень напряженно, плотно прижав руки к телу.

Я посмотрел, как она сидит на ступеньках крыльца и против воли хохочет… Эми вечно смеялась как-то натужно… потому что эта их старая собака пытается лизнуть ее в ухо.

Я увидел, как она вся нарядилась, но ей вроде бы страшно — она в тот день уезжала поступать в пединститут. Я увидел ее в тот день, когда она окончила двухгодичные курсы, — она стояла очень прямо, рука на спинке стула, и старалась выглядеть старше своих лет.

Я увидел ее… а ведь сам многие снимки делал; будто вчера… увидел, как она работает в саду в старых джинсах; идет домой из церкви и хмурится — смастерила себе шляпку, а та ей не к лицу; выходит из бакалейной лавки, держа обеими руками большой пакет; сидит на качелях на веранде, в руке яблоко, а на коленях книга.

Я увидел, как на ней очень высоко задралось платье, — она только слезла с забора, и тут я ее щелкнул, — она согнулась, старается прикрыться и орет на меня: «Только попробуй, Лу! Только посмей, слышишь?..» Очень она разозлилась на меня за то, что я сделал этот снимок, но все равно его сберегла.

Я увидел ее…

Я пытался вспомнить, сколько там фотографий, — прикидывал, надолго ли еще хватит. Мне казалось, они очень спешили, чтобы успеть показать мне все. Такое чувство, будто просто гнали вперед. Только я начну получать от картинки удовольствие — вспоминать, как делал снимок и сколько лет тогда было Эми, — как они ее гасят, и вспыхивает следующая.

Нельзя так с людьми поступать, вот чего. Знаете, как будто на Эми и смотреть-то не стоит; как будто они увидели кого получше. У меня ни предвзятости нет, ничего, но девушку симпатичнее Эми Стэнтон и фигуристее найдешь, когда рак на горе свистнет.

Мало того что они пренебрегали Эми — так спешить с картинками вообще было глупо. В конце концов, весь смысл этого спектакля в том, чтоб я раскололся, а как они меня расколют, если я не успеваю даже хорошенько на нее посмотреть?

Раскалываться я, конечно, не собирался; при виде Эми я внутри становился лучше и сильнее. Но они-то не знали, и это их не извиняет. Они совсем не напрягались. Работа у них — не бей лежачего, а они слишком глупы и ленивы даже для нее.

Ну, в общем…

Картинки начали показывать где-то в полдевятого — хватило бы до часу-двух ночи. Но вот надо было им так спешить — они дошли до последней где-то около одиннадцати.

Этот снимок я сделал меньше трех недель назад, и его-то как раз они оставили светиться надолго — не то чтобы совсем надолго, но я успел рассмотреть хорошенько. Мы с ней в тот вечер приготовили себе кое-какой еды и взяли с собой в парк имени Сэма Хьюстона.[17] И я сфотографировал Эми, когда она садилась в машину. Она смотрела на меня через плечо, распахнув глаза и улыбаясь, но как-то нетерпеливо. И говорила:

— Ты не можешь побыстрее, миленький?

Побыстрее?

— Ну да, солнышко. Я, конечно, очень постараюсь.

— Когда же, Лу? Когда я тебя увижу, миленький?

— Послушай, солнышко… Я… я…

Тут я чуть было даже не обрадовался, когда опять зажгли свет. Врать Эми у меня никогда особо не получалось.

Я встал и принялся ходить взад-вперед по палате. Подошел к той стене, на которой мне показывали картинки, и потер кулаками глаза, а потом несколько раз погладил стену и немного подергал себя за волосы.

Мне казалось, я неплохо все разыграл. С них как раз довольно, чтобы поверили, будто мне не по себе, но недостаточно, чтобы на комиссии моему спектаклю могли что-нибудь приписать.

Наутро медсестре и санитарам снова почти нечего было сказать — то есть не больше обычного. Хотя мне показалось, что они вели себя чуть иначе — как-то настороженно. Поэтому я много хмурился и пялился в пол, а завтрак не доел.

К обеду и ужину тоже почти не притронулся — это было нетрудно, хотя есть хотелось. Да и все остальное делал для показухи, что был в силах, — не слишком нажимал, не слишком недоигрывал. Но слишком напрягся. Когда вечером меня проверяла сестра, надо вот было мне подойти и спросить… И это все испортило.

— А сегодня картинки будут показывать? — спросил я и буквально тут же понял, что не стоило.

— Какие картинки? Ничего не знаю ни про какие картинки.

— Портреты моей девушки. Сами же знаете. Будут показывать, мэм?

Она покачала головой, а глаза у нее сверкнули как-то подло.

— Увидите. Поживете — увидите, мистер.

— Ну так скажите им, чтоб не так быстро показывали, — сказал я. — Когда они спешат, мне ее толком не удается разглядеть. Только гляну, а ее уж нет.

Сестра нахмурилась. Покачала головой, воззрившись на меня так, будто ушам своим не поверила. И несколько попятилась от кровати.

— Вы… — Она сглотнула. — Вам хочется смотреть на эти фотографии?

— Ну… э-э… я…

— Вам хочется, — медленно произнесла она. — Вы хотите смотреть на фотографии девушки, которую вы… вы…

— Конечно, я хочу на них смотреть. — Я уже злился. — А почему бы мне и не хотеть? Что не так? С чего бы мне на них не смотреть?

Санитары двинулись ко мне. Я понизил голос.

— Извините, — сказал я. — Я не хотел бузить. Если вам, ребята, слишком некогда, может, поставите мне сюда проектор? Я умею с ним обращаться, ничего не сломаю.

Ночь у меня прошла очень скверно. Картинок не показывали, а есть хотелось так, что я долго не мог заснуть. Хорошо, что настало утро.

Так и закончился этот номер, а других они не откалывали. Наверно, смекнул я, поняли, что трата времени. С того дня они меня просто держали; сторожили, я с ними разговаривал лишь по необходимости, они со мной — тоже.

Так продолжалось шесть дней, и я начал недоумевать. Потому что эти их улики должны созреть — если они вообще есть.

Настал седьмой день — я вообще ничего уже не понимал. И тут сразу после обеда явился Бутуз Билли Уокер.

24

— Где он? — заорал адвокат. — Что вы сделали с беднягой? Вырвали у него язык? Поджарили на медленном огне? Где он, я вас спрашиваю?

Он шел по коридору и орал во всю глотку; я слышал, как несколько человек неслись за ним вприпрыжку — пытались его утихомирить, только никому и никогда это особо не удавалось, им тоже не удалось. Я его в жизни не видел, только слышал пару раз по радио, но сразу понял — он. Наверно, понял бы, если б даже не слышал. Бутуза Билли Уокера не надо видеть или слышать — и так ясно, что он где-то рядом. Его шкурой чувствуешь.

Остановились у меня перед дверью, и Бутуз заколотил в нее кулаками, как будто у них не было ключа и он собирался ее высадить.

— Мистер Форд! Бедняга мой! — орал он. Елки-палки, его было слыхать по всему Сентрал-Сити. — Вы меня слышите? Вам порвали барабанные перепонки? Вы слишком ослабли и поэтому не отвечаете? Мужайтесь, мой бедный собрат!

Он и дальше орал и колотил в дверь, и вроде бы рассказывать про это смешно, только ничего смешного тут не было. Даже мне было не смешно, а я-то знал, что со мной вообще-то ничего не делали. Я уже и сам был готов поверить, что меня обработали.

Дверь наконец удалось отпереть, и он заскочил в палату. Так же смешно он и выглядел — то есть должен был выглядеть, раз и слушать его было смешно, — но смеяться мне совсем не хотелось. Низенький и толстый, с пузом; на рубашке оторвалась пара пуговиц, в прореху виднелся пупок. Старый черный костюм висел мешком, виднелись красные подтяжки; на голове как-то набекрень сидела черная обвислая шляпа. Все в нем было не по размеру, как говорится, и не по форме. Но смеяться мне было решительно не над чем. Да и медсестре, двум санитарам и старому доктору Отто-щалому, судя по всему, — тоже.

Бутуз Билли обхватил меня руками, назвал «беднягой» и погладил по голове. Для этого пришлось встать на цыпочки; но казалось, что тянуться ему и не пришлось, и это было тоже не смешно.

Он как-то сразу вдруг развернулся и схватил медсестру за руку:

— Вот эта женщина, мистер Форд? Это она била вас цепями? Фу! Тьфу! Мерзость! — И вытер руку о брючину, свирепо глядя на сестру.

Санитары помогали мне одеться и времени даром не теряли. Но, по словам Бутуза Билли, об этом было нипочем не догадаться.

— Звери! — орал он. — Неужто ваши садистские аппетиты ненасытны? Вот надо вам даже сейчас пялиться и пускать слюни на дело ваших рук? Оденьте уже наконец это бедное измученное тело, это сломленное существо, что некогда было изваяно по образу и подобию Божьему!

Медсестра что-то лопотала и заикалась, а лицо у нее меняло оттенки. Мослы на лице доктора скакали, будто чертики в табакерке. Бутуз Билли Уокер схватил ночной горшок и сунул его доктору под нос:

— Вы его из этого кормили, а? Я так и думал! На хлебе и воде его держали, а давали в помойном ведре! Позор, позор, тьфу! В нем давали, а? Отвечайте, милостивый государь! Давали или не давали? Фу, тьфу, бе-э! Клятвопреступник, лжесвидетель! Отвечайте, да или нет!

Док покачал головой, затем кивнул. Покачал и кивнул одновременно. Бутуз Билли выронил горшок на пол и схватил меня за руку:

— Не плачьте по своим золотым часам, мистер Форд. Не плачьте по деньгам и драгоценностям, которые они украли. У вас осталась одежда. Доверьтесь мне — я верну вам остальное, и не только! Я верну вам гораздо, гораздо больше, мистер Форд.

Он выпихнул меня в дверь, а затем очень, очень медленно развернулся и обвел рукой палату.

— Вы, — тихо сказал он, показывая на каждого по очереди. — Вам, вам и вам — конец. С вами покончено. Всё.

Каждому он посмотрел в глаза, и никто ему не ответил, никто не пошевелился. Он снова взял меня за локоть, мы прошли по коридору, и все три двери открывались перед нами, не успевали мы подойти.

Адвокат втиснулся за руль машины, которую взял напрокат в Сентрал-Сити. Взревев и дернувшись, машина завелась, и мы рванули в ворота клиники и на шоссе, где в разные стороны смотрели два знака:

ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!

Здесь вас может остановить сбежавший

ДУШЕВНОБОЛЬНОЙ!

Бутуз Билли приподнялся на сиденье и достал из заднего кармана брюк пачку табака. Предложил мне, я покачал головой, и он откусил шмат сам.

— Скверная привычка, — сказал он обычным спокойным голосом. — Но подхватил в молодости и теперь, наверное, уже не избавлюсь.

Он сплюнул в окно, вытер подбородок ладонью, а ладонь — о брюки. Я нашел в кармане табак и бумагу из клиники и начал сворачивать самокрутку.

— Про Джо Ротмана, — сказал я. — Я ничего им не говорил, мистер Уокер.

— Я и не думал, что скажете, мистер Форд! Мне даже в голову не приходило, — ответил он. Всерьез он это сказал или нет, но прозвучало всерьез. — Знаете что, мистер Форд? В моем выступлении не было ни капли смысла.

— Не было, — согласился я.

— Да, ни единой. Я четыре дня по всей округе землю рыл. За то, чтоб Иисуса снять с креста, нельзя было сильнее биться. И мне кажется, это привычка работала — вроде как табак жевать. Я это понимал, но рыл дальше. Я вас не освобождал, мистер Форд. Я к этому отношения не имею. Они мне дали постановление получить. Они мне дали понять, где вас держат. Из-за них вы теперь здесь, мистер Форд, а не остались там.

— Я знаю, — сказал я. — Я так и думал.

— Вы понимаете, да? Они вас не отпускают; они слишком далеко зашли, задний ход не дадут.

— Понимаю, — ответил я.

— У них что-то есть? Чего вы не оспорите?

— Есть.

— Может, расскажете?

Я помялся, поразмыслил и в конце концов покачал головой:

— Лучше не буду, мистер Уокер. Вы тут ничего не сделаете. И я ничего не сделаю. Только время потратите, и у вас с Джо выйдут одни неприятности.

— Да тьфу на вас! — Он снова сплюнул в окно. — Сдается мне, о чем-то я могу судить получше вашего, мистер Форд. Вы… э-э… может, вы несколько подозрительны, а?

— Вы же сами понимаете, что нет, — ответил я. — Я просто не хочу никого больше мучить.

— Понимаю. Тогда рассмотрим гипотетически. Скажем просто, что есть некие обстоятельства, которые подвели бы вас под монастырь — если бы они вас касались. Придумайте мне ситуацию, которая к вашей никакого отношения не имеет.

И я изложил ему — гипотетически, — что у них на меня есть и как они планируют это использовать. Много запинался, поскольку описывать мою ситуацию, улики, ими собранные, гипотетически — очень и очень трудно. Но он все понял, мне даже повторять ни слова не пришлось.

— И это все? — спросил он. — У них нет… они ничего не получат, скажем, в смысле чьих-нибудь конкретных показаний?

— Это вряд ли, — ответил я. — Могу ошибаться, но почти уверен, что из этой… улики они бы ничего не выжали.

— Ну и?.. Коль скоро вы…

— Знаю, — кивнул я. — Врасплох они меня не застанут, хоть и собирались. Я… в смысле, этого парня, про которого я…

— Давайте-давайте, мистер Форд. И дальше в первом лице. Так легче разговаривать.

— Ну, перед ними я вряд ли сорвусь. Думаю, что вряд ли. Но с кем-нибудь другим рано или поздно — точно. Лучше, если сейчас — и со всем этим покончить.

Он быстро повернул голову и глянул на меня; широкие поля его шляпы трепетали на ветру.

— Вы сказали, что больше никого не хотите мучить. Вы серьезно?

— Серьезно. Мертвые уже не мучатся.

— Нормально, — сказал он.

И не знаю, понял ли он, что я имел в виду на самом деле, и устроило ли это его. Представления Бутуза Билли о добре и зле не вполне соответствовали книжным.

— Но мне очень не хотелось бы сдаваться, — нахмурился он. — Наверно, привычки задирать лапки у меня так и не завелось.

— Нельзя сказать, что вы сдаетесь, — сказал я. — Видите машину сзади, чуть дальше? И впереди одна недавно пристроилась, видите? Это машины округа, мистер Уокер. Ничего вы им не сдаетесь. Все уже сдано.

Он глянул в заднее зеркальце, потом прищурился и поглядел вперед. Сплюнул, вытер руку о засаленную брючину — медленно вытер.

— Нам еще ехать и ехать, мистер Форд. Миль тридцать, а?

— Где-то так. Может, чуть больше.

— А давайте вы мне все расскажете? Сами понимаете, это не обязательно, однако вдруг окажется полезно. Я бы помог кому-нибудь еще.

— Думаете, смогу… способен рассказать?

— Почему ж нет? — спросил он. — Много лет назад, мистер Форд, у меня был клиент, очень способный врач. Приятный человек, каких мало, а денег столько, что девать некуда. Но пока его не замели, он сделал где-то с полсотни абортов, и, насколько выяснили власти, все его пациентки до единой скончались. Он специально подстраивал так, чтоб они умирали от перитонита примерно через месяц после операции. И он рассказал мне, почему это делал, — если от фактов не отвертишься, можно рассказывать кому угодно. У него был младший брат — «незаконченный», чудовище-выкидыш, жертва аборта на поздней стадии беременности. Он видел, как этот ужасный полуребенок много лет умирал в муках. От такого этот врач никогда не оправился — как и те женщины, которым он делал аборты… Безумец? Ну, у нас есть всего одно юридическое определение безумию — «состояние, требующее изоляции личности». Стало быть, поскольку его не изолировали, когда он убивал женщин, я полагаю, в то время он был в своем уме. По крайней мере, разговаривал со мной очень здраво.

Он поиграл во рту комком табака, немного пожевал и продолжал:

— Я никогда не учился юриспруденции, мистер Форд. Просто начитался книг в прокуратуре. Единственное мое высшее образование — пара лет в сельхозинституте, да и то, можно считать, трата времени. Севооборот? Как его осуществлять, если банки дают займы только под хлопок? Охрана почвенных ресурсов? Как террасировать склоны, дренировать или производить контурную вспашку, если урожай собираешь на паях? Выведение чистых пород? Ну да. Может, удастся обменять своих диких хрюшек на черно-белых польско-китайских… В этом институте я только двум вещам научился, мистер Форд, и только они мне потом пригодились. Первое — что хуже, чем у тех, кто в седле, у меня не получится, поэтому лучше, наверно, стянуть их на землю, а в седло залезть самому. А второе — это определение, которое я вычитал в учебнике по агрономии, и я прикидываю, оно было даже полезнее. Я стал иначе мыслить — если до того времени мыслил вообще. Прежде я все видел в черном и белом цвете, все делилось на хорошее и плохое. А как мозги вправились, я стал понимать — когда цепляешь этикетку, она зависит от того, где сам стоишь и где вещь стоит. И… и вот вам определение — в учебниках так и написано: «Сорняк — это растение не на своем месте». Давайте повторю. «Сорняк — растение не на месте». Я нахожу штокрозу у себя на кукурузном поле — она сорняк. Я вижу ее у себя во дворе — она цветок… Вы у меня во дворе, мистер Форд.

…Поэтому я рассказал ему, как все было, а он кивал, плевался и ехал дальше, смешной толстопузый бутуз, и было в нем только одно — понимание, но понимания у него было столько, что больше и не надо ничего. Он понимал меня лучше, чем я сам себя понимал.

— Да, да, — говорил он. — Вам приходилось любить людей. Приходилось все время твердить себе, что вы их любите. Вам нужно было как-то сдерживать глубокие, подсознательные муки совести. — Или говорил, перебивая меня: — И вы, разумеется, понимали, что никогда не уедете из Сентрал-Сити. Излишняя защищенность здесь породила в вас ужас перед внешним миром. А еще важнее то, что она утяжеляла то бремя, которое вам приходилось нести, — оставаться здесь и страдать.

Все он отлично понимал.

Я так смекаю, что Бутуза Билли Уокера наверху костерили больше прочих в стране. Но я не встречал человека, который бы мне понравился сильнее.

Видимо, отношение к нему зависело от того, где стоишь.

Он затормозил перед моим домом, и я досказал все, что было досказывать. Но он еще несколько минут посидел в машине, отплевываясь и как бы размышляя.

— Не пригласите меня зайти ненадолго, мистер Форд?

— По-моему, это будет неумно, — сказал я. — Сдается мне, теперь уже недолго.

Из кармашка он вытянул старые часы-луковицу и глянул на циферблат:

— До поезда у меня еще пара часов, но… Может, вы и правы. Извините, мистер Форд. Я надеялся забрать вас отсюда с собой, если ничего получше не добьюсь.

— Я бы все равно не смог уехать, как бы оно ни повернулось. Сами же говорите — я здесь привязан. И пока жив — не освобожусь…

25

Времени у тебя вообще не осталось, но такое чувство, будто впереди вечность. Делать тебе нечего, но такое ощущение, будто у тебя есть все.

Варишь кофе, выкуриваешь несколько сигарет, а стрелки часов тем временем тебя изводят. Вообще не двигаются, даже с места почти не сошли с тех пор, как смотрел на часы в последний раз, но уже отмерили половину? две трети? твоей жизни. У тебя впереди вечность, но времени совсем не осталось.

У тебя впереди вечность, но ты почему-то ни к чему не можешь ее приспособить. У тебя впереди вечность — она милю шириной, дюйм глубиной и кишит крокодилами.

Заходишь в кабинет, берешь с полки книгу-другую. Читаешь несколько строк так, словно речь идет о твоей жизни и смерти. Только жизнь твоя не зависит от чтения, вообще ни от какого смысла не зависит — и ты не понимаешь, как тебе вообще такая мысль могла прийти в голову, и начинаешь злиться.

Идешь в лабораторию, щупаешь ряды пузырьков и коробочек, сшибаешь их на пол, пинаешь их, топчешь. Находишь бутылочку неразбавленной азотной кислоты, выдергиваешь резиновую пробку. Идешь с бутылочкой в кабинет и плещешь на книжные полки. Кожаные переплеты дымятся, скручиваются и вянут — нет, так не пойдет.

Возвращаешься в лабораторию. Выходишь оттуда с галлоном спирта и коробкой свечей, которые хранятся на крайний случай. На крайний случай.

Поднимаешься по лестнице, затем — по маленькой лесенке на чердак. Спускаешься с чердака и заглядываешь во все спальни. Потом переходишь еще ниже, идешь в подвал. А когда возвращаешься в кухню, в руках у тебя ничего нет. Ни свечей, ни спирта.

Вытряхиваешь гущу из кофейника, опять ставишь его на горелку. Скручиваешь себе еще покурить. Берешь из ящика кухонный нож и суешь в рукав бежевой рубашки, с которой носишь черную бабочку.

Садишься за стол, перед тобой — кофе и сигареты, ты двигаешь туда-сюда локтем, чтобы понять, насколько удастся опустить руку, чтобы нож не выпал, и он пару раз выскальзывает из рукава.

Ты думаешь: «Ну а как? Как мертвый может мучиться?»

Соображаешь, все ли сделал правильно, чтобы ничего не осталось от того, чего и быть-то не должно, и понимаешь, что все сделано как надо. Просто знаешь, потому что спланировал этот миг целой вечностью раньше и где-то совсем не здесь, а там.

Смотришь на потолок, прислушиваешься — слушаешь небо в вышине над потолком. И ни крупицы сомнений в тебе нет. Вот он, самолет, точно, летит с востока, из Форт-Уорта. На нем и прилетит она.

Ты смотришь на потолок, ухмыляешься, киваешь и говоришь:

— Сколько лет, сколько зим. Как поживаешь, детка? Как делишки, Джойс?

26

Только смеху ради я выглянул в заднюю дверь, а потом сунулся в гостиную и нагнулся, чтобы глянуть в окно. Так я, разумеется, и думал. Дом держали под прицелом со всех точек. Люди с винчестерами. Помощники шерифа по большей части — и несколько «инспекторов по безопасности», которым платит Конуэй.

Весело было бы взглянуть на них хорошенько, выйти на крыльцо и заорать им «здрасьте». Но тогда им тоже будет весело, а я смекал, что весело им и без того. У какого-нибудь «инспектора» палец на спусковом крючке наверняка чешется, и мужику только волю дай показать начальству, что он бдит. Мне же оставалась еще кое-какая работенка.

Нужно было упаковать все с собой в дорогу.

Я в последний раз обошел дом и убедился, что всё — и спирт, и свечи — ведет себя прекрасно. Опять спустился, закрывая за собой все двери — все двери за собой, — и снова сел за кухонный стол.

Кофейник опустел. Осталась всего одна бумажка для самокруток, табаку — только-только на одну покурку, и да — ага! — спичка у меня оставалась тоже одна. Отлично все складывается и впрямь.

Я раскурил сигарету, глядя, как серо-красный пепел подползает к пальцам. Смотрел, хотя чего тут смотреть — я и так знал, что дойдет лишь докуда-то, но не дальше.

К дому подъехала машина. Хлопнула пара дверец. Кто-то прошел по двору, поднялся на крыльцо, прошагал к двери. Та открылась; вошли. А табак выгорел, самокрутка погасла.

Я положил ее на блюдце и поднял голову.

Сначала я посмотрел в кухонное окно — снаружи стояли двое. Потом — на этих: Конуэй и Хендрикс, Хэнк Баттерби и Джефф Пламмер. Еще двоих-троих я не знал.

Не спуская с меня глаз, они расступились, чтобы она вышла вперед. Я посмотрел на нее.

Джойс Лейкленд.

Шея у нее была в гипсе, и он воротником доходил до самого подбородка, а двигалась она неестественно прямо и дергано. Лицо — белая маска из марли и пластыря, ничего не видно, только глаза и рот. И она пыталась что-то сказать — губы шевелились, — но голоса у нее не осталось. Она едва сумела прошептать:

— Лу… Я не…

— Конечно, — сказал я. — Я на это и не рассчитывал, детка.

Она все приближалась ко мне, и я встал и поднял правую руку, словно поправлял прическу.

Я понимал: лицо у меня кривится, зубы оскаливаются. Я догадывался, как выгляжу, — только ей, похоже, было все равно. Она не боялась. Чего ей бояться?

— …так, Лу. Не так…

— Конечно не можешь, — сказал я. — Вообще не понимаю, как ты могла.

— …только с…

— Два сердца бьются как одно, — сказал я. — Дыва… ха, ха, ха, — два ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха — два — гос-споди бо… ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха — два господи…

И я на нее прыгнул — рванулся к ней, как они и рассчитывали. Почти что. И как будто я сигнал подал, сквозь пол вдруг заклубился дым. А кухня взорвалась выстрелами и криками, и я будто взорвался с ними вместе — я орал, я хохотал и… и… Потому что остроты ума им все-таки не хватило. Что было острого, вошло ей между ребер — по самую рукоятку. И все они жили после этого счастливо, наверно, и, наверно… на этом… всё.

Ну да, я смекаю, на этом — всё, если только таким, как мы, в Другом Месте не выпадет еще один шанс. Таким, как мы. Нам.

Всем нам, кто начал игру с кривым кием, кто хотел так много, а получил так мало, кто хотел только хорошего, а получилось так плохо. Всем нам, ребята. И мне, и Джойс Лейкленд, и Джонни Паппасу, и Бобу Мейплзу, и здоровяку Элмеру Конуэю, и малышке Эми Стэнтон. Всем нам.

Всем.

Примечания

1

«Храмами труда» в США назывались общественные центры, где проводились занятия и собрания. «Храмы» обычно устраивались в церквах, но по характеру своему были светскими и, как правило, служили средоточием городской профсоюзной жизни. Первый «Храм труда» был основан в 1910 г. в Нью-Йорке пресвитерианским священником Чарлзом Стелцли в рамках движения «Социальное Евангелие»; в 1930-х гг. большинство «Храмов труда» в стране закрылись. — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Барон Рихард фон Крафт-Эбинг (1840–1902) — австронемецкий психиатр и сексолог. Ойген Блёйлер (1857–1939) — швейцарский психиатр, исследователь шизофрении. Адольф Майер (1866–1950) — швейцарский психиатр. Эрнст Кречмер (1888–1964) — немецкий психиатр и психолог, создатель типологии темпераментов на основе особенностей телосложения. Эмиль Крепелин (1856–1926) — немецкий психиатр.

3

«Джастин бутс» — марка ковбойских сапог, производятся одноименной компанией в Техасе с 1908 г. В середине XX в. считались эталоном качества ковбойской обуви.

4

«Третья степень» — на полицейском жаргоне интенсивный допрос с применением активного психологического воздействия, психического или физического насилия.

5

Гомстедами называли земельные наделы, распределявшиеся по закону о гомстедах (1862), который предусматривал право граждан США на безвозмездное получение до 160 акров земли (около 65 гектаров). По истечении пяти лет надел при условии его обработки переходил в собственность поселенца. Иногда так называли и наделы, захваченные до принятия закона.

6

Джон Эдгар Гувер (1895–1972) — американский государственный деятель, директор Бюро расследований с 1924 г., директор ФБР с 1935 по 1972 г. Чезаре Ломброзо (1835–1909) — итальянский судебный психиатр и криминалист, родоначальник антропологического направления в криминологии и уголовном праве.

7

«…часто заводят не туда». Аллюзия на стихотворение шотландского поэта Роберта Бёрнса (1759–1796) «Полевой мыши, чье гнездо разорено моим плугом» (1785). В русской традиции «mice and men» обычно толкуется как «все живое».

8

Уильям Шекспир, «Отелло», акт V, сцена 2. Перевод А. Радловой.

9

АКТГ (адренокортикотропный гормон, кортикотропин) ускоряет выработку стероидных гормонов (кортизола, а также небольших количеств андрогенов и эстрогенов) и обеспечивает поддержание массы надпочечника на нормальном уровне. Действие может носить как хронический, так и кратковременный характер.

10

Парафраз Ек. 3.

11

Строка из стихотворения американского «ковбойского» поэта и журналиста Артура Чэпмена (1873–1935) «Там, где начинается Запад» (1917).

12

Макс Якобсон (1900–1979) — германо-американский терапевт по прозвищу Добрый Доктор. Прославился тем, что лечил знаменитых и высокопоставленных пациентов смесью амфетаминов, болеутолителей, витаминов и человеческой плаценты под видом «чудодейственного регенератора тканей». Среди его клиентов были Марлен Дитрих, Теннесси Уильямс, Мэрилин Монро, Трумен Капоте, Юл Бриннер, Джуди Гарленд, Нельсон Рокфеллер и Джон Кеннеди.

13

Возрожденцы — члены протестантского движения «Духового возрождения», которое в том или ином виде существует в США с 1730-х гг.

14

Уильям Маккинли (1843–1901) — 25-й президент США, республиканец. Был убит анархистом-белорусом Леоном Чолгошем при посещении Панамериканской выставки в Буффало, штат Нью-Йорк.

15

Геттисбёргское послание — самая знаменитая речь президента Авраама Линкольна (268 слов в десяти предложениях), которую он произнес 19 ноября 1863 г. на открытии национального кладбища в Геттисбёрге, штат Пенсильвания.

16

«Поросячья латынь» — «секретный язык» англоязычных детей: первые согласные каждого слова переносятся в его конец, а после них еще добавляется «эй».

17

Сэмюэл Хьюстон (1793–1863) — американский политический деятель, автор конституции Техаса. В 1836–1838 и 1841–1844 гг. — президент Республики Техас.

Content

Джим Томпсон
Убийца внутри меня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Примечания