Владимир Руга, Андрей Кокорев

Повседневная жизнь Москвы. Очерки городского быта начала XX века

Введение

«Живу в Москве более двух десятков лет, а в плане удобства жизни в ней ничего не изменилось».

Наверняка кто-то из наших современников немедленно подписался бы под этими словами. Или, по крайней мере, отнес бы их к не столь давно минувшим временам «образцового коммунистического города». Глубокий знаток истории Москвы сказал бы, что «сие суждение можно связать и с веком восемнадцатым, и с девятнадцатым».

Тем не менее этот суровый вердикт прозвучал из уст москвича... в 1900 году. И что характерно – он как бы подвел черту эпохе, когда жизнь в Москве действительно текла сравнительно медленно и размеренно. Но вступление древней столицы в XX век привело к невиданному прежде ускорению в темпах изменения городского облика.

В одночасье стали исчезать уютные особнячки, а на их месте вырастать многоэтажные «небоскребы». Восьмиэтажный дом, появившийся возле Красных Ворот, выделяли на плане города как достопримечательность. Дело дошло до того, что для желающих полюбоваться на Москву с высоты птичьего полета закрыли доступ на колокольню Ивана Великого, а вместо этого устроили смотровую площадку на крыше дома, выстроенного неподалеку от Мясницкой.

Неотъемлемыми приметами новой жизни стали такие достижения цивилизации, как водопровод, канализация, электричество, телефон. На смену неторопливой конке пришел трамвай. Господство на улицах все больше завоевывали бешено мчавшиеся автомобили.

И все же «Москва-матушка» не была бы сама собой, если бы все новации какое-то время не уживались с «приметами милой старины». Например, до 1917 года ту же канализацию успели проложить лишь в пределах Садового кольца. В остальных частях огромного города жители продолжали зажимать носы, когда мимо них катили ассенизационные обозы.

«Рядом с шестиэтажной громадиной в стиле „декаданс“, – писал в 1910 году о московских контрастах современник, – неожиданно приютилась двухэтажная покосившаяся лачужка с пестрыми занавесочками и вывеской: „Здесь задевают калоши и пачинка обуви“.

По убийственным мостовым мчатся автомобили. Через залитую электрическим светом площадь медленно и равнодушно тащится допотопная конка, а влекущая ее пара гнедых презрительно смотрит на окружающее великолепие. Между двух рядов керосиновых коптилок с треском и грохотом летит молниеносный трамвай.

А за Москвой-рекой можно наблюдать и такое чудо из чудес: по одному и тому же рельсовому пути ползет конка, а за ней, сдерживая свою электрическую прыть, покорно тащится трамвай».

В начале XX столетия местные жители еще гоняли коров по Покровке. А в 1910 году самые настоящие огороды, по свидетельству очевидцев, располагались практически в центре города: «...у Сухаревой площади, где квадратная сажень земли ценится около 1000 рублей, существует огромная площадь, занятая парниками, огородами и т.д. [...]

Здесь же маленький домик огородника. Ряд шалашей. Пугало. Бродят козлы и козлята. Вообще, полная идиллия».

Знаменитую «Хомяковскую рощу», о которой писал В. А. Гиляровский, ликвидировали только в 1911 году, когда городские власти выплатили владельцу за этот пятачок земли окончательный выкуп.

Но главное – жизнь москвичей по-прежнему текла, подчиняясь давно установившемуся «сезонному» ритму: вслед за Рождеством наступали Святки – время безудержного веселья, встречи Нового года, устройства балов. Для москвичей бальный сезон заканчивался вместе с Масленицей.

После «блинного» угара наступал период строгого поста. Закрывались рестораны, прекращали работу театры, актеры уходили «на вакации». Им на смену приходили иностранные гастролеры – только они могли выступать в это время на подмостках московских театров.

В конце поста обязательно происходила «дешёвка» – распродажа товаров. Забыв обо всем на свете, дамы буквально брали штурмом магазины и лавки, чтобы накупить товаров по бросовым ценам. Праздник Пасхи означал не только приход весны, но и приближение дачного сезона. После традиционного первомайского гуляния город начинал пустеть. Все, кто мог себе это позволить, перебирались на жительство за город – подальше от пыли и неприятных запахов.

Конец лета – время поиска квартир. Обретя крышу над головой, москвичи возвращались в город. У детей начинался учебный год. Возобновлялась «общественная» жизнь: собрания различных организаций и обществ, вернисажи, визиты и журфиксы. Начинался новый театральный сезон.

В приятном времяпрепровождении дни летели незаметно. На смену осени приходила зима, а с ней и праздник Рождества – круг замыкался.

Казалось, ничто не сможет нарушить привычного течения событий. Чередование будней и праздников происходило в строгом соответствии с распоряжениями правительства и стародавними обычаями. Например, в 1901 году в «месяцеслове» было обозначено ровно тридцать «неприсутственных», т.е. праздничных дней, когда учреждения и предприятия были закрыты. Кроме того, по традиции нерабочими являлись дни Святок – от Рождества до Богоявления (с 25 декабря по 6 января по старому стилю).

Официальные праздники подразделялись на «царские» и церковные. В первом случае для населения России красными датами календаря были дни рождений и тезоименитства императора, императрицы, вдовствующей императрицы и наследника престола. Церковные праздники были связаны с государственной религией – православием. Подробное описание этих праздников и всего того, что у жителей дореволюционной Москвы было с ними связано, можно найти в книге замечательного русского писателя Ивана Шмелева «Лето Господне».

Мировая война не сразу, не вдруг, но все же изменила жизненный уклад москвичей. Потом одна за другой грянули две революции, и старый мир действительно был разрушен «до основания» и ушел в область преданий, подобно древним цивилизациям Египта, Греции, Рима.

Увы, сегодня мы не можем увидеть во всей полноте жизнь ушедшей навсегда «той» Москвы. Остается одно: подобно археологам, терпеливо склеивающим из кусочков какую-нибудь древнюю вазу, воссоздавать из «осколков старины» – описаний былого, сохранившихся в архивных документах, на страницах газет, в записках современников и мемуарах, – картину минувшей эпохи.

Конечно, мы понимаем, что на этой картине будут белые пятна, а строгий критик наверняка сможет отыскать «искажение перспективы и недостаточную проработку светотеней», но мы все же отдаем наш труд на суд читателей. Как говорили в античную эпоху: «Feci quod potui, faciant meliora potentes»[1]. Все, что нам удалось узнать о жизни москвичей в начале XX века, изложено на страницах этой книги.

Необходимое пояснение по поводу частого цитирования в нашей работе произведений В. А. Гиляровского. Мы постарались без самой крайней необходимости не обращаться к его популярной и вполне доступной любому читателю книге «Москва и москвичи». Все описания эпизодов жизни Москвы, сделанные «королем репортеров», извлечены из дореволюционных газет, чем объясняется своеобразие стиля, которым они написаны.

Все даты приводятся в книге по старому стилю.

Стараясь дать как можно более полное представление о жизни москвичей до революции, мы приводим различные денежные показатели: цены на жилье и продукты, размеры заработной платы. Для их привязки к современности мы воспользовались данными о золотом запасе России в 1914 году, опубликованными в журнале «Geo Focus» (2004 г., № 9, с. 112): «Он составлял 1 миллиард 695 миллионов золотых рублей (около 19 миллиардов 153 миллионов долларов по нынешнему курсу)». Простой подсчет показывает, что обеспеченный золотом довоенный рубль Российской империи эквивалентен приблизительно $11,3.

Воспользовавшись этой цифрой, читатели сами могут перевести цены столетней давности на современный лад.

* * *

За большую помощь в работе над этой книгой авторы выражают искреннюю благодарность кандидату исторических наук Н. И. Воскобойник.

Новый год

Чтоб, собравшись как двенадцать,

спел их хоровод:

«Полночь Года! С Новым Счастьем!

Новый Год идет!»

К. Бальмонт

В последний день уходящего года телефон загородного ресторана «Стрельна» звонил едва ли не каждую минуту. С обреченностью галерного каторжника, уже вовсе не помышляющего о свободе, распорядитель снимал трубку и усталым, охрипшим голосом произносил: «Алло!» Далее в диалогах с абонентом были возможны варианты.

Если на другом конце линии всего лишь беспокоились о заранее заказанном столике, распорядитель заверял, что все в полном порядке, и с облегчением вешал трубку. Когда же он слышал слезливую просьбу «как-нибудь устроить несколько мест», его ответ звучал с суровостью судейского приговора без права помилования:

– Ничего не можем сделать. Все места уже расписаны.

И такое происходило во всех московских ресторанах и клубах. По давней традиции «вся Москва»[2] предпочитала праздновать наступление Нового года, собираясь в общественных местах.

Конечно же, в московских ресторанах тщательно готовились к наплыву публики. В «Праге» накрывали столы на 500 персон, в «Метрополе» в трех залах, не считая кабинетов, ставили 280 столиков на 1 700 человек. В «Яре», как обычно, яблоку негде упасть: все 200 столиков с 1 500 кувертами и 22 кабинета публика заполняла до отказа. Но в рекордсмены все-таки выходил ресторан «Стрельна» – около двух тысяч(!) гостей принимали его залы, имевшие вид тропического сада. После установки дополнительных мест столы располагались так тесно, что официанты протискивались между ними с большим трудом. И все же рестораны не могли принять всех желающих.

Часов в девять вечера 31 декабря улицы Москвы буквально вымирали. Окончив последние хлопоты, москвичи спешили по домам, чтобы успеть к праздничному столу на проводы старого года. Но уже через два часа затихшие было улицы и площади снова наполнялись движением. Во все стороны неслись лихачи и простые извозчики, мчались, рыча моторами, автомобили. Доставив седоков по нужным адресам, они в одно мгновение срывались с места, чтобы лететь за новыми пассажирами.

Это движение только на первый взгляд казалось хаотичным. На самом деле все стремились в строго определенные места. Так, миновав Тверскую заставу, сани выстраивались в длинную вереницу и мчались по Петербургскому шоссе к ярким огням ресторанов «Яръ» и «Стрельна». Да и в пределах города было множество точек притяжения: «Эрмитаж», «Метрополь», «Альпийская роза», «Большая Московская гостиница», «Славянский базар» и множество других увеселительных мест, обещавших «грандиозную праздничную программу».

Неудачники, которым так и не удалось никуда попасть, лишь сетовали на свою горькую судьбу, когда на следующий день с завистью читали в газетах описание состоявшегося праздника:

«Самым шумным, самым помпезным образом встретила Москва Новый год, конечно, в ресторанах. Здесь таинственного новорожденного чуть-чуть не потопили в шампанском море. Едва не сделали его глухим на всю его короткую жизнь: так пронзительно гремели оркестры, так громко кричали „ура“ и так неистово чокались бокалами старые и молодые, богатые и бедные москвичи, захотевшие еще раз поверить в „грядущее“ новогоднее счастье.

Рестораторы, как бы испугавшись перспективы ответственности за «вовлечение в невыгодную» сделку, напрягли все свои силы, чтобы не ударить лицом в грязь, перещеголять друг друга и заманчивостью меню, и роскошью убранства зал».

В 1910 году «Метрополь» в честь состоявшегося в уходящем году знакомства москвичей с достижениями авиации назвал новогодний «ужин-gala» «Carnaval aviatique» («Авиационный карнавал»). В его главном зале, в центре под плафоном парил огромный «Цеппелин» (дирижабль), который нес флаг с надписью «С Новым 1911 годом», а по углам были подвешены громадные модели аэроплана «Блерио». Дополняли убранство гирлянды цветов и тропические растения. Все столы также были украшены живыми цветами.

А вот в «Яре» в новогоднюю ночь цветы играли роль главного украшения:

«Огромный белый зал превратился в боскет[3]. Стены сплошь увешаны гирляндами разноцветных роз. Под потолком – купол из роз. Целый вагон этих прелестных цветов привезли из Ниццы: до 100 000 бутонов. Воздух пропитан нежным, слегка одуряющим ароматом. Живописными пятнами выделяются купы зелени тропических растений.

На эстраде инсценирован апофеоз «Проводы старого и встреча Нового года на юге».

В «Наполеоновском» зале – проводы и встреча «на севере». Декорация изображает необъятную снежную равнину. Виновник торжества появляется силуэтом на фоне «северного сияния».

В 12 часов оркестры играют гимн. Все встают. Громовое «ура» оглашает оба зала. Масса военных в красивых формах. Дамы в белых платьях. Мужчины во фраках».

Московское «общество» было довольно консервативно в выборе ресторанов. Торгово-промышленные «тузы» предпочитали «Эрмитаж», «Славянский базар» или «Большую Московскую гостиницу». Военные (преподаватели Александровского училища, офицеры штаба МВО) и юристы во главе с председателем Окружного суда традиционно собирались в «Праге». Так называемая богатая спортивная Москва – владельцы лошадей и завсегдатаи скачек – встречали Новый год в «Метрополе». Артистическая публика облюбовала себе «Бар», что располагался в Неглинном проезде, напротив Малого театра.

В «Альпийской розе» свои особенности: «Громадная, залитая электричеством елка. Все столы красиво убраны живыми цветами. Гремят два оркестра музыки: 1-го Сумского гусарского полка под управлением г. Маркварта и салонный г. Пакай». Здесь преобладала публика чинная и степенная, много было представителей немецкой колонии. В ресторан Крынкина на Воробьевых горах автомобили, тройки доставляли богатые замоскворецкие семьи, чтобы те могли насладиться новогодним фейерверком и полюбоваться «роскошной панорамой расстилающегося внизу гиганта-города».

В фешенебельных ресторанах в качестве новогодних подарков дамам преподносили букетики цветов, заграничные духи в изящных коробочках, веера, конфетти, серпантин. Например, каждая гостья, встречавшая в «Праге» приход 1911 года, получила вместе с розами и гвоздиками изящные веера с отпечатанными видами ресторана, надушенные «парижской новостью» – эссенцией «Коти».

Среди москвичей находилось немало таких, кто, уже встретив Новый год в одном месте, затем мчался на лихих тройках «догуливать» в загородные рестораны. Там, чтобы сдержать наплыв публики, в два часа ночи приходилось просто запирать ворота. Правда, из года в год повторялась одна и та же картина: какой-нибудь особо настойчивый гость прямо в шубе (швейцары наотрез отказывались раздевать) прорывался в зал. Расположившись на виду у всех – например, прямо на ступенях лестницы, которая вела на сцену, – он требовал вина и закуски. Таких посетителей приходилось выводить с помощью полиции, дежурившей специально для подобных случаев.

О том, что творилось в праздничную ночь, свидетельствует очевидец – Федор Иванович Шаляпин:

«Вот, например, встреча Нового года в ресторане „Яръ“, среди африканского великолепия. Горы фруктов, все сорта балыка, семги, икры, все марки шампанского и все человекоподобные – во фраках. Некоторые уже пьяны, хотя двенадцати часов еще нет. Но после двенадцати пьяны все поголовно. Обнимаются и говорят друг другу с чисто русским добродушием:

– Люблю я тебя, хотя ты немножко мошенник!

– Тебе самому, милый, давно пора в тюрьме гнить!

– П-поцелуемся!

Целуются троекратно. Это очень трогательно, но немножко противно. Замечательно, что все очень пьяны, но почти никто не упускает случая сказать приятелю какую-нибудь пакость очень едкого свойства. Добродушие при этом не исчезает.

Четыре часа утра. К стене прижался и дремлет измученный лакей с салфеткой в руках, точно с флагом примирения. Под диваном лежит солидный человек в разорванном фраке – торчат его ноги в ботинках, великолепно сшитых и облитых вином. За столом сидят еще двое солидных людей, обнимаются, плачут, жалуясь на невыносимо трудную жизнь, поют:

– Эх, распошел! – и говорят, что порядочным людям можно жить только в цыганском таборе.

Потом один говорит другому:

– Постой, я тебе покажу фокус! Половой – шампанского!

Половой приносит вино, открывает.

– Гляди на меня, – говорит фокусник, мокренький и липкий. Его товарищ, старается смотреть сосредоточенно и прямо – это стоит ему больших усилий. Фокусник ставит себе на голову полный стакан вина и встряхивает головой, желая поймать стакан ртом и выпить вино на лету. Это не удается ему: вино обливает его плечи, грудь, колени, стакан летит на пол.

– Не вышло! – справедливо говорит он. – Нечаянно не вышло! Погоди, я еще раз сделаю...

Но товарищ его, махнув рукой, вздыхает:

– Н-не надо!

И слезно поет:

– Эх-х, распошел, распошел...

Это, конечно, смешно, однако и грустно».

Не меньше безобразий творилось и в других ресторанах. Так, в «Железнодорожном» гости не только всей толпой кинулись к елке разбирать предназначенные им подарки, но кое-кто из вошедших в раж заодно стал вывинчивать лампочки из гирлянды. Закоренелость «некультурных привычек и грубости нравов» продемонстрировала публика в ресторане «Рим». Не дожидаясь раздачи подарков, она бросилась грабить елку: «дамы и господа» срывали не только украшения, флаги и т.п., но и отламывали электрические лампочки.

Остается добавить, что пока богачи веселились в роскошных ресторанах, «невзыскательная публика, собравшаяся в большом количестве», встречала Новый год в городском Манеже. Впервые это произошло при наступлении 1911 года. И хотя, по свидетельствам репортеров, художественная программа была ниже всякой критики: «актеров, видимо, набрали среди завсегдатаев Хитрова рынка», новшество очень понравилось москвичам из «недостаточных классов». Они искренне веселились, и под сводами громадного здания «стоял дым коромыслом».

Лишь встреча рокового 1914 года по неизвестной причине прошла скромнее, чем прежде. «В этом году, – отмечали газеты, – рестораны не гнались за особым убранством зал. Даже „Метрополь“ уступил своей обычной традиции – никаких гирлянд и аллегорических фигур не подвешено к куполу его роскошного зала. Только зелень у входа и масса цветов на столах. То же самое в „Эрмитаже“, и в „Праге“, и даже у „Яра“, где сохранилось убранство лишь в летнем зале, где кабаре». Тогда же в строгом «Эрмитаже» почему-то отошли от старых принципов и допустили в залы серпантин и игрушки.

Зато шампанского – французского и русского («...преимущественно „Абрау-Дюрсо“ удельного ведомства») – было выпито 30 000 бутылок. Газета «Голос Москвы», подводя итоги праздника, сообщала: «Все магазины и склады в один голос утверждают, что Москва стала пить больше. Объясняют это тем, что торговля в ресторанах стала дольше, да и сидеть в них, благодаря кабаре, веселее».

После бурной ночи тем москвичам, которые служили в казенных и частных учреждениях, предстояло выдержать еще одно испытание – новогодние визиты. Правда, в отличие от рождественских (о них мы еще расскажем) эти визиты носили более официальный характер. Это означало, что требовалось объехать с новогодними поздравлениями всех тех, кто стоял выше по служебной лестнице, то есть любое мало-мальское начальство. Правда, на этот раз не требовалось в каждом доме пить крепкие напитки и угощаться гусем или поросенком – на Новый год обходились подачей для визитеров только чая. Но расходы «на вход» – полтинник швейцару, рубль лакею, докладывавшему о посетителе, – оставались прежними.

С конца XIX века среди москвичей находилось все больше противников архаичной традиции. Они сообщали через газеты, что вместо отдачи визитов пожертвовали деньги на благотворительные цели. Однако не всем такое «вольнодумство» сходило с рук. Начальство (не говоря уже о прислуге) могло затаить обиду и еще долго выказывать знаки недовольства такой неучтивостью. Поэтому число «отказников», судя по газетным спискам, не превышало трех-четырех десятков человек, а на улицах Москвы, благодаря визитерам, 1 января царило оживление.

Вот как его описывал один из литераторов того времени:

«Первый день нового 19... года был великолепный. С раннего утра на ясном голубом небе засверкало солнце, и лучи его точно сливались в стройной гармонии с торжественными волнами колокольного звона, который гудел над Москвою и придавал общей картине еще более веселый, торжественный и праздничный вид.

По улицам Москвы неслись всевозможные экипажи, от щегольской изящной кареты до плохеньких желтеньких саночек «ваньки», от громоздкого, нарядного, но дурно пахнущего автомобиля до простых деревенских розвальней, покрытых ковром и переполненных целою семьей какого-нибудь подгородного жителя, едущего поздравить ради Нового года своих московских родственников. В щегольских «собственных» и в нещегольских наемных экипажах летели по всем направлениям господа визитеры, весело улыбаясь солнечному торжественному дню, весело улыбаясь вынесенному от приятного визита уже впечатлению или – в ожидании такового. Серебрились морозной пылью бобровые воротники статских и военных и подражающих под военных лицеистов; лоснились блестящие цилиндры, пестрели разноцветные военные фуражки и форменные головные уборы; там и сям мелькали треуголки, расшитые золотом».

Как уже говорилось, новогодний праздник приходился на Святки, поэтому после него в Москве еще пять дней продолжался сезон балов и маскарадов – одним словом, сплошное веселье.

«Современная Москва знает два сорта балов и танцевальных вечеров, – отмечалось в обзоре московской жизни, опубликованном в 1914 году. – Первые – это роскошные балы московской аристократии и купечества, „задаваемые“, впрочем, все реже и реже. Вторые – платные, которые устраиваются разными благотворительными обществами и учителями танцев в Благородном собрании и в клубских помещениях.

Московская аристократия количественно уменьшается с каждым годом, а по своей замкнутости и торжественной скуке, царящей в немногих оставшихся особняках, постепенно начинает походить на обитателей Сен-Жерменского предместья в

Париже. Еще сравнительно очень недавно, каких-нибудь лет десять назад, славились ежегодные балы графа Орлова-Давыдова, кн. П. Н. Трубецкого, гр. Клейнмихель. Теперь аристократические и неаристократические семьи собираются почти исключительно на небольшие вечеринки или благотворительные спектакли, после которых молодежь импровизирует бал.

Изменились и самые танцы. Иные отошли в область преданий и окончательно забыты, другие отнесены в разряд «нелюбимых». Старенькое лансье, кадриль с наивными фигурами, полька и полька-мазурка уже не прельщают современных танцоров. Бешеный темп нашей жизни отразился на танце, сделал его живым, прыгающим, увлекательным и даже подчас не совсем приличным».

В начале XX века главным событием сезона был так называемый Предводительский бал, организаторами которого выступали уездные и губернский предводители дворянства. Получить на него приглашение могли лишь самые что ни на есть «сливки общества», прежде всего, конечно, представители родовой аристократии.

По описаниям очевидцев, в праздничный вечер ярко освещенные залы Благородного дворянского собрания[4] напоминали убранством тропический сад. Зелень была везде: на площадках устланной роскошным ковром лестницы, в гостиных и буфетных помещениях, в залах. Портрет Императора помещался как бы в нише, образованной из пальм, лавров и цветов. В Колонный зал вела аллея лавровых деревьев, а в нем самом красовались громадные пальмы, возвышавшиеся над купами цветущих азалий, роз и гиацинтов. Среди листвы светились электрические огоньки.

В Екатерининском зале были сервированы богато убранные буфеты для чая, конфет и фруктов. Буфет для прохладительных напитков украшала ледяная башня, освещенная сверху электрическим огнем.

Для самых почетных гостей бала – московского генерал– губернатора великого князя Сергея Александровича и его супруги, великой княгини Елизаветы Федоровны – в Монументальной круглой гостиной была расставлена парадная золоченая мебель. Чайный стол, сервированный для «Их Императорских Высочеств», украшали громадные драгоценные севрские вазы и редкие растения.

Съезд гостей начинался в 9 часов вечера. В 1900 году вместе с «августейшим» генерал-губернатором и его супругой на бале присутствовали принц Эрнст Гогенлоэ-Лангенбургский и принцесса Александра. От устроителей празднества губернский предводитель дворянства князь П. Н. Трубецкой преподнес высоким гостям букеты живых цветов – орхидей, ландышей и сирени.

«В час состоялся ужин, – сообщалось в газетном отчете о дальнейшем ходе бала. – Стол сервирован был в Георгиевской зале. В конце залы, превращенной в лес лавровых деревьев, в котором как звездочки сквозили электрические огни, помещался стол Их Императорских Высочеств, расположенный в виде укороченного покоя. Стол ломился под тяжестью фамильного серебра, севрского фарфора и бронзы в стиле Людовика XVI. Цветущие растения разливали благоухание. Изящное меню лежало около каждого прибора, украшенное гербом Московской губернии. Стол этот сервирован был на 36 персон.

Меню ужина было следующее:

Консоме Империаль.

Пирожки: буше а ля рен, риссоли Долгоруковские, пай, гренки.

Филе из лососины. Соус ремуляд.

Жаркое: цыплята, куропатки, рябчики. Салат Эскароль.

Брабри мандариновое.

Буше паризьен.

В Георгиевской же зале обедали предводители дворянства с супругами и многие почетные лица столицы. Для других столы были сервированы в Крестовой зале, Предводительской и т.д. Ужинали до 500 лиц. После ужина танцы продолжались. В общем, бал прошел оживленно и оставил надолго после себя впечатление. Их Императорские Высочества оставили бал, очаровав дворян милостивым вниманием».

Интересно, что в 1914 году в описании главного дворянского бала появились новые, весьма характерные мотивы:

«Да, время меняет людей.

Что, если бы третьего дня в полуночный час поднялся бы из гроба сорок лет царствовавший в Серпуховском уезде Бахметьев. Взглянул бы на предводительский бал. Вскипел бы...

Старик был суровый, неумолимый арбитр в сфере всего, что касалось дворянских традиций, престижа, декорума и этикета. Это он настаивал на издании особого кодекса правил для дворянских балов.

– Чтобы даже на хоры дамы допускались не иначе, как в белых бальных платьях. И непременно – decolletees et manches courtes[5].

А выдача билетов на бал...

Серпуховской предводитель священнодействовал.

– Боже упаси, чтобы в эффектный поток людей белой кости не попала какая-нибудь «неизвестная», не проскользнул какой-нибудь «parvenu»[6].

Скандал на всю губернию!

И в «билетной комиссии» немногочисленная «посторонняя» дамская публика просеивалась сквозь мелкое сито солидных рекомендаций, ручательств.

Мужчин недворян приглашали только за очень видное служебное, или общественное положение. Попасть на бал московского дворянства считалось у тщеславных людей среднего недворянского круга чуть ли не верхом человеческого счастья.

– Марка!.. И на три года зависть друзей и знакомых.

А в «церемониальной комиссии»...

Бывало, деятельность была в полном разгаре чуть не за месяц до бала.

Седая традиция:

– Бал должен быть открыт полонезом.

И комиссия обсуждала как государственной важности вопросы:

– Кому с кем, в какой паре? На первый тур, на второй... В какой последовательности пара за парой...

Времена проходят. Традиции выветриваются. Полонез сдан в архив воспоминаний.

Публика сборная, неподходящая...

И мысль кн. А. Г. Щербатова об обновлении «первенствующего сословия» кровью «второго сорта» врывается в жизнь, хотя бы и через двери бального зала.

– Кто эта интересная девушка? – спрашивает третьего дня стройный гвардеец у фрака, поправляющего монокль в правом глазу.

– Отец ее, кажется, спекулирует в Москве покупкой и продажей домов. Не из общества.

А «девица не из общества» окружена, оживлена и чувствует себя... как дома».

Впрочем, некоторые из «основ», по свидетельству хроникеров светской жизни, все-таки оставались незыблемыми. К ним, в частности, относилось извечное состязание дам в степени роскоши и изящества туалетов. Современному читателю следует знать, что светская дама того времени к сезону балов специально обзаводилась новыми нарядами и скорее покончила бы с собой, чем появилась на празднестве в «старом» платье.

«Но если люди меняются, то внешний вид дворянского бала так же импозантен, как и в прежние времена, – констатировал корреспондент „Голоса Москвы“, описывая Предводительский бал в 1914 году, —

Дамы соперничали между собой туалетами и драгоценностями.

Модели парижских сестер Буэ старались затмить собою модели Дреколля, их побеждал Пакэн и т.д.

Великолепен был туалет на А. В. Базилевской – цвета сомо[7] с отделкой из дорогих кружев. На шее – исключительной красоты ожерелье из изумрудов.

Изящным туалетом выделялась М. Н. Безобразова, урожденная княгиня Щербатова, – на черном шелке белая кружевная туника. Прическа украшена ниткой из крупных жемчугов и двумя изумрудами.

Эффектно платье цвета танго[8] на О. А. Мироновой, охваченное серебристой чешуей, ниспадающей длинным шлейфом. Над головой – пышный эгрет из белых перьев.

Общее внимание обращала на себя своим платьем, затканным серебром, m-me Солдатенкова».

Упоминание в светской хронике мадам Солдатенковой, представительницы знаменитой купеческой фамилии, пожалуй, стоит прокомментировать. По сути, это характерная примета наступивших «новых времен» – «купчиха», затмевающая нарядом дам-аристократок.

Однако более явное «повреждение нравов» московские хроникеры и бытописатели отмечали еще в начале XX века. Вот как в то время городской фельетонист описывал маскарад в Благородном собрании:

«Величавые исторические залы Дворянского собрания с их портретами крупных личностей старой Москвы заполняла, – впрочем, не очень густая, – пестрая толпа различных домино, пищавших и назойливо хватавших кавалеров за руки. И истрепанные наряды, и несколько более чем громкий говор разрушали даже издали всякую иллюзию. Кавалеры, обретавшиеся все больше на втором взводе, бесцеремонно отбивались от предложений совсем не маскарадного свойства.

– Угости меня ликером?

– Водкой, если хочешь, пожалуй, угощу.

– Миленький статский, пойдем ужинать...

– Проголодалась? Пойдешь еще.

Если у которой сваливалась полумаска, любопытный оказывался в верном проигрыше. Не было решительно ни единой просто дамы, а все больше «эти дамы» или, в лучшем случае, швейки, горничные, прачки. Избави Бог от таких маскарадов».

В присутствии на маскарадах «белошвеек» нет ничего удивительного – пропуском служили костюм и маска. В Москве было несколько специальных мастерских, снабжавших этими атрибутами праздника всех желающих. Владелец самой крупной из них, А. Талдыкин, в 1912 году даже занялся кинопроизводством, используя свои богатые запасы для съемок фильмов «из восточной жизни».

Люди побогаче специально к новому сезону заказывали оригинальные костюмы, чтобы принять участие в конкурсах. В 1910 году в Охотничьем клубе победитель среди мужчин получил в качестве первого приза «изящный серебряный ящик для сигар», а дамы – ценные туалетные приборы и золотые жетоны. Попутно отметим, что участие в этом маскараде стоило недешево: кавалеры платили за вход по восемь рублей, в половину этой суммы обходился билет дамам, гостям «по запискам от членов клуба», а также офицерам и студентам. Штатские допускались на праздник только во фраках, военные и студенты – в мундирах, но обязательно в масках.

По традиции, возникшей еще в XVIII веке, маскарады открывали широкие возможности для любовного флирта – вспомним хотя бы известную драму М. Ю. Лермонтова. Наступление эпохи капитализма внесло изменение в состав участников этой некогда чисто дворянской забавы. Вместо томимых скукой и потому искавших новых впечатлений светских красавиц маскарады заполонили дамы вовсе не голубых кровей.

Вследствие этого мужчинам приходилось быть вдвойне осторожными. Богатый промышленник Н. А. Варенцов описал в мемуарах, как однажды на маскараде в Купеческом клубе ему довелось увлечься стройной дамой в «домино». Из клуба он привез незнакомку в отдельный кабинет загородного ресторана, где уговорил ее снять маску. К неописуемому ужасу кавалера, его спутница оказалась довольно пожилой, хотя и со следами былой красоты. Под благовидным предлогом Варенцов поспешил откланяться, но она, узнав невзначай фамилию своего «маскарадного» знакомого, попыталась искать с ним новых встреч. Как выяснилось, «эта дама» была портнихой, а в молодости жила на содержании у какого-то высокопоставленного лица.

Другой характерной чертой московских балов и маскарадов начала XX столетия, по свидетельствам современников, было отсутствие на них искреннего веселья.

«Скука московская, – писала газета „Русское слово“, – это скука иная; это – скука сытая, откормленная, широкая; она любит что-нибудь огромное, дерзкое, резкое; это – скука богатая, и потому ей, что называется, сам черт не брат!

Вот, например, недавно был в Москве частный богатый бал, конечно – купеческий. На этом балу все дамы явились в костюмах времен Директории и при этом были татуированные. Скука нарочно выписала для этой цели известных мастеров татуировки из Лондона, и стоило ей это больших денег... Та же скука для кавалеров этого бала выписала нарочно из Парижа целую партию красных фраков...

На этом же балу часть дам, которых скука не успела еще татуировать, – приехала босыми, в одних сандалиях по системе Кнейпа[9], унизанными перстнями, – произвели даже на скуку такое впечатление, что она на секунду подняла свои тусклые очи... и улыбнулась...»

Вторил коллегам летописец московской жизни из журнала «Искры»:

«Поехал я поглядеть на маскарад в Большом театре. Масок (домино) не было почти ни у кого. Все дамы в партере были без домино. На афише, правда, стояло: всем дамам в партере быть в масках. Но не послушались афиши московские дамы. Спрашиваю одну:

– Что же вы без интересной полумаски?

Поглядела на меня было – розовая, сверкающая бриллиантами первогильдейша[10] – и говорит:

– Как это можно! Бог весть за кого могут меня принять. Незнакомец дерзкий заговорит и пригласит еще на ужин.

– Ну, разумеется, без маски и вы никого интриговать не можете, и к вам никто не подойдет. Что же вы, однако, намерены здесь делать?

– Погляжу и уеду.

– Проскучаете?

– А разве в Москве веселятся?

Посмотрел я кругом: точно – никто не веселится. Ходят по зале все больше «свой» со «своею», перекидываются замечаниями о костюмах; подслушал даже совсем не маскарадный разговор – о каком-то Карпыче, который постом непременно тулуп вывернет[11].

– И нажег же он меня, проклятый! – воскликнул пунцово-лиловый коммерсант другому коммерсанту желто-лимонного цвета.

– А на то и щука в море, чтобы карась не дремал, – ответил желто-лимонный.

Дамы все больше зевали в ручку. В ложах сидели купеческие самочки мумиями и легонько изредка шевелились, чтобы брильянты больше играли. Интриговал в зале один Клементьев в костюме щеголя времен Директории. Еще робко и как– то конфузясь выступал в женском домино г. Собинов, но интриговать не решался.

Костюмы дам были, по идее, все – самое старое старье: гречанки, турчанки, цыганки. Ни единого оригинального костюма; ни единой искры веселья.

– Ну, что, господин Старый Лис, как вы находите сегодняшний маскарад? Ведь вы видали же в старые годы такие увеселения? – спрашивает меня один знакомый.

– Видал. Только теперь совсем не то. Это вовсе не маскарад.

– А что же это?

– Выставка купеческих брильянтов, большой ювелирный магазин, устроенный на новых началах, грандиозная модная лавка дамских туалетов – все, что хотите, только не маскарад».

Праздничный вечер в Большом театре тоже был давней традицией московского сезона балов. Для проведения танцев и прочего веселья зрительный зал освобождали от кресел. Там и полагалось «интриговать» дамам в масках. Чтобы им это было проще делать, существовали специальные аксессуары: значки и конвертики для посланий, которые публика пересылала друг другу посредством «бальной почты».

Что же касается сетований на скуку, царившую на балах, и неумение москвичей веселиться от души, то они появлялись в печати в течение всего описываемого нами периода. Причем, как ни странно, в 1910 году журналисты ставили в пример совсем недавнее прошлое, «когда Москва действительно умела веселиться».

И все же, судя по сообщениям прессы, удачные празднества иногда происходили. К ним, например, репортеры отнесли карнавал, устроенный в Благородном собрании немецким обществом Liedertafel. Несмотря на то, что билеты на него продавали только знакомым, собралась более чем тысячная толпа.

«В 11 часов началось шествие, которое открыла группа мухоморов, – писал о празднике „Голос Москвы“. – За ними следовали веселые кузнечики, забавный воз с сеном, в который запряжены были две крошечные лошади с громадными тирольцами. В большом неводе тащили крокодила и несколько рыбок. Царица лета ехала в роскошной колеснице, убранной розами. Ее окружали бабочки, стрекозы, кузнечики. В громадной клетке везли двух обезьян. Группа католических аббатов с бутылками бенедектина и с девицами под руку с веселыми танцами прошла в этом шествии. Малороссийская деревня была здесь налицо с ее парубками и дивчинами. Шествие замыкал лесной царь, за которым следовал в колеснице принц карнавала, окруженный бабочками, арлекинами и проч. Это шествие прошло через большой зал дважды, и затем пред троном карнавала были устроены танцы. После шествия участники соединились с костюмированными зрителями, и танцы продолжались всю ночь».

Год спустя положительных отзывов удостоился концерт– маскарад, устроенный в Большом театре А. А. Бахрушиным.

Группа художников во главе с В. М. Васнецовым оформила театр по мотивам русских сказок: посреди зала стояла «Жар– птица», ложи были украшены рогожными коврами, на сцене стояли избушка на курьих ножках и шатер восточных гостей. В древнерусском стиле были оформлены палатки, в которых артистки балета продавали шампанское.

Судя по всему, от души повеселились и участники бала, который был дан в 1911 году миллионером Н. И. Прохоровым в его особняке на Садовой-Черногрязской. Светская хроника сообщала об этом событии:

«Съезд начался в 11 часу вечера.

Вереницей потянулись кареты и автомобили к ярко освещенному подъезду. Скоро обширный зал наполнился пестро– разряженной толпой приглашенных.

Оркестр под управлением маэстро г. Риго заиграл вальс. Закружились пары.

Многие костюмы действительно поражали своей роскошью: венецианский костюм Н. Н. Прохоровой, русский – Т. Н. Прохоровой, польский – княжны Оболенской, греческий – m-le Мамонтовой, восточный – m-lle фон Мекк, «веденецкого гостя» – Н. И. Прохорова.

Потом были неизменные «тореадоры», «капуцины», «Арлекины», «Пьеро», «Коломбины», «пастухи» и «пастушки».

Молодежь, руководимая в танцах своим любимым режиссером ротмистром Бескровным, искренне и непринужденно веселилась. Очень эффектной вышла, между прочим, кадриль, которую танцевали по всем правилам доброго старого времени.

Во время антрактов гостям предлагали мороженое, шампанское, фрукты.

В час ночи приехала большая компания ряженых в масках. С собственным тапером.

Веселье достигло своего апогея.

В 3 часа ночи пригласили к ужину, сервированному на 350 кувертов, под наблюдением самого С. Н. Дмитриева, одного из хозяев «Большой Московской гостиницы». [...]

Бал закончился очень поздно. Уже «белый день занялся над столицей...»».

Как следует из репортажа, успех праздника во многом явился результатом усилий ротмистра Бескровного. «Режиссер», а вернее «дирижер» бала, был на нем одним из главных распорядителей – он руководил танцами, громко объявляя (обязательно по-французски) их названия. По сути, он задавал темп, чередуя быстрые и медленные танцы. Особенно велика была его роль в «бесконечном» котильоне, объединявшем элементы вальса, мазурки и польки, при смене фигур необходимо было командовать и оркестром.

Остается добавить, что на балу у Н. И. Прохорова, кроме «почти всей финансовой знати Москвы», присутствовали представители дворянской аристократии, среди которых были князь А. Г. Щербатов и графиня Клейнмихель, высшие чины администрации во главе с градоначальником, а также офицеры Сумского гусарского полка.

В этом отношении интересно замечание В. И. Немировича-Данченко по поводу взаимоотношений дворянства и купечества на рубеже XIX и XX веков:

«Дворянство постепенно беднело, а купечество все глубже и смелее распускало щупальцы по всей народной жизни. Эти два класса относились друг к другу с внешней любезностью и скрытой враждой: на стороне первых была родовитость, на стороне вторых – капитал. Каждый друг перед другом старался, щеголяя дипломатическими качествами, напомнить о своих преимуществах. [...]

Дворянство завидовало купечеству, купечество щеголяло своим стремлением к цивилизации и культуре, купеческие жены получали свои туалеты из Парижа; ездили на «зимнюю весну» на Французскую Ривьеру и в то же время по каким-то тайным психологическим причинам заискивали у высшего дворянства. Чем человек становился богаче, тем пышнее расцветало его тщеславие. И выражалось оно в странной форме. Вспоминаю одного такого купца лет сорока, очень элегантного, одевался он не иначе как в Лондоне, имея там постоянного портного...

Он говорил об одном аристократе так: «Очень уж он горд. Он, конечно, пригласит меня к себе на бал или раут, – так это что? Нет, ты дай мне пригласить тебя, дай мне показать тебе, как я могу принять и угостить. А он все больше – визитную карточку»».

Как мы видим на примере бала в доме Н. И. Прохорова, по прошествии немногим более десяти лет сословные границы оказались уже достаточно размыты. Тем более что этот выходец из старого купеческого рода лишь год спустя был возведен в «потомственное Российской Империи дворянское достоинство».

Попутно с «главными» вроде Предводительского в сезон устраивалось много балов и танцевальных вечеров с благотворительными целями. Для привлечения публики их организаторы старались уговорить на выступление каких-нибудь артистов из числа знаменитостей, а также блеснуть выдумкой в оформлении места проведения бала.

Например, студенты Инженерного училища путей сообщения однажды украсили залы Благородного собрания атрибутами своей будущей профессии. В первой комнате против входа с главной лестницы участники бала могли полюбоваться моделью товарного вагона. В Екатерининском зале их поджидала громадная модель моста, построенного в Кашире. Напротив него был расположен киоск для продажи шампанского. По описанию репортера, он представлял собой «красивое сочетание различных инструментов, геодезических приборов с колоссальным транспортиром, образовавшим собой нишу киоска».

После перечисления всех этих красот, газетный отчет о бале завершался следующим резюме:

«В общем, нужно сознаться, что большого оживления вчера на балу не замечалось, что объясняется недостатком кавалеров, прибывших на бал в значительно меньшем количестве, чем дамы.

Вечер закончился грандиозной мазуркой, к слову сказать исполняемой нашей молодежью довольно неизящно и вяло».

Впрочем, студенты, получившие столь нелицеприятную оценку, в том же январе всегда имели возможность показать свою удаль. Для этого существовал Татьянин день.

Татьянин день

Сердцами чистыми, как дети,

Восторг безумный испытав,

Все возвращались на рассвете,

«Татьяне» дань любви отдав...

В сердцах нет прежнего задора,

В людских речах так много вздора,

За всеми бродит грусти тень,

И... потускнел «Татьянин день»!..

Р. Меч

На шестой день по окончании Святок по Москве, в буквальном смысле, прокатывался еще один праздник – студенты отмечали Татьянин день. Установленный в 1850 году, он поначалу был чисто корпоративным торжеством Московского университета, поскольку 12 января, в день святой Татьяны, был подписан императорский указ о создании этого славного учебного заведения. В XX веке «Татьяну» справляла уже вся студенческая молодежь Первопрестольной.

Но начинался праздник, естественно, на Моховой. В университетской церкви «во имя св. Татьяны» служили молебен, затем в присутствии высокопоставленных гостей проходил торжественный акт. Обычно во время него с речью, специально написанной к этому дню, выступал ректор и происходило награждение студентов, показавших незаурядные успехи в учебе. «Актовый зал набит битком, – писала о празднике газета „Голос Москвы“ в 1910 году. – Тут и шитые камергерские мундиры, и косоворотки, и красные ленты через плечо, и красные рубашки, выглядывающие из-под засаленных тужурок, и девушки в простеньких нарядах».

Московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович до своей гибели от руки террориста каждый год приезжал на торжественное заседание вместе с супругой – великой княгиней Елизаветой Федоровной. В связи с этим у студентов возникло поверье: кому удастся получить цветок из букета, поднесенного от университета великой княгине, тому на экзаменах будет сопутствовать удача. После акта лестница обычно была запружена нерадивыми студентами, и великая княгиня, пройдя сквозь этот строй, выходила из университета без единого цветочка.

Как только начальство покидало актовый зал, празднование «Татьяны» переходило непосредственно в руки молодежи. По свидетельству П. Иванова, автора книги «Студенты в Москве», это выглядело так:

«Откуда-то сзади доносятся отдельные голоса:

– Gaudeamus[12], Gaudeamus!

Эти крики растут. Постепенно заполняют всю залу.

– Gaudeamus! Gaudeamus!

Музыка играет Gaudeamus.

– Ура! Ура!

Поднимается рев. Невообразимый шум. Своевольный дух вступает в свои права. Опьянение начинается.

Gaudeamus играют раз, два, три...

Далее дело переносится в трактиры, в пивные, в рестораны средней руки... Теперь все сводится к одному: подготовить почву для праздника своевольного духа. Нет денег, чтобы опьянить себя благородным шампанским. Пьяная водка и мутное пиво – два напитка Татьянина дня».

Выпускники, достигшие «степеней известных» – юристы, врачи, профессура – собирались на совместные обеды в фешенебельных ресторанах. Адвокаты, например, традиционно предпочитали «Прагу». Но все же главным центром веселья в начале XX века был ресторан «Эрмитаж».

«К 6-ти часам вечера толпы студентов с песнями направляются к „Эрмитажу“, – продолжал П. Иванов описание Татьяниного дня. – Замирает обычная жизнь улиц, и Москва обращается в царство студентов. Только одни синие фуражки видны повсюду. Быстрыми, волнующимися потоками студенты стремятся к „Эрмитажу“ – к центру. Идут группами, в одиночку, толпами, посредине улицы. Встречные смешиваются, группы примыкают к толпе.

Толпа растет, расширяется. Впереди ее пляшут два студента, и между ними женщина машет платочком. Все трое выделывают отчаянные па. Сзади толпа распевает хаотическую песню.

Но вот «Эрмитаж». До 5 час. здесь сравнительно спокойно. Говорят речи, обедают. К 5 час. «Эрмитаж» теряет свою обычную физиономию. Из залы выносятся растения, все, что есть дорогого, ценного, все, что только можно вынести. Фарфоровая посуда заменяется глиняной. Число студентов растет с каждой минутой. Сначала швейцары дают номерки от платья. Потом вешалок не хватает. В роскошную залу вваливается толпа в калошах, фуражках, пальто. Исчезают вино и закуска. Появляются водка и пиво. Поднимается невообразимая кутерьма. Все уже пьяны. Кто не пьян, хочет показать, что он пьян. Все безумствуют, опьяняют себя этим безумствованием. Распахиваются сюртуки, расстегиваются тужурки. Появляются субъекты в цветных рубахах. Воцаряется беспредельная свобода. Студенты составляют отдельные группы. В одном углу малороссы поют национальную песню. В другом – грузины пляшут лезгинку. Армяне тянут «Мравалжамиер»... В центре ораторы, взобравшись на стол, произносят речи – уже совсем пьяные речи. Хор студентов поет Gaudeamus... Шум страшный. То и дело раздается звон разбитой посуды. Весь пол и стены облиты пивом...

За отдельным столом плачет пьяный лохматый студент...

– Что с тобой, дружище?

– Падает студенчество. Падает, – рыдает студент.

Больше ничего он не может сказать.

– На стол его! На стол! Пусть говорит речь! – кричат голоса.

Студента втаскивают на стол.

– Я, коллеги, – лепечет он, – студент. Да, я студент, – вдруг ревет он диким голосом. – Я... народ... я человек...

Он скользит и чуть не падает.

– Долой его! Долой! – Его стаскивают со стола.

– Товарищи, – пищит новый оратор, маленький юркий студент, – мы никогда не забудем великих начал, которые дала нам великая, незабвенная Alma mater...

– Браво! Брависсимо! Брависсимо! Качать его! Качать!

Оратора начинают качать. Он поливает всех пивом из бутылки.

– Господа, «Татьяну», – предлагает кто-то. Внезапно все замолкают. И затем сотни голосов подхватывают любимую песню:

– Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна. Вся наша братия пьяна, вся пьяна, вся пьяна...

В Татьянин славный день...

– А кто виноват? Разве мы?

Хор отвечает:

– Нет! Татьяна!

И снова сотни голосов подхватывают:

– Да здравствует Татьяна!

Один запевает:

– Нас Лев Толстой бранит, бранит

И пить нам не велит, не велит, не велит

И в пьянстве обличает!..

– А кто виноват? Разве мы?

– Нет! Татьяна!

– Да здравствует Татьяна!

Опять запевают:

– В кармане без изъяна, изъяна, изъяна

Не может быть Татьяна, Татьяна, Татьяна.

Все пустые кошельки,

Заложены часы...

– А кто виноват?.. и т. д.

В 9 часов Эрмитаж пустеет. Лихачи, «ваньки», толпы студентов пешком – все летит, стремительно несется к Тверской заставе – в «Яръ» и «Стрельну», где разыгрывается последний акт этой безумной феерии. Там в этот день не поют хоры, не пускают обычную публику, закрывают буфет и за стойкой наливают только пиво и водку прямо из бочонков.

В «Яре» темп настроения повышается. Картина принимает фантастическую окраску. Бешенство овладевает всеми. Стон, гул, гром, нечеловеческие крики. Каждый хочет превзойти другого в безумии. Один едет на плечах товарища к стойке, выпивает рюмку водки и отъезжает в сторону. Другие лезут на декоративные растения. Третьи взбираются по столбам аквариума вверх. Кто-то купается в аквариуме.

Опьянение достигло кульминационной точки...

Вдруг раздаются бешеные звуки мазурки. Играет духовой оркестр. Музыканты дуют изо всех сил в инструменты, колотят молотками в литавры... Здание дрожит от вихря звуков. И все, кто есть в зале, бросаются танцевать мазурку. Несутся навстречу друг к другу в невообразимом бешенстве...

И это продолжается до 3—4 часов ночи. Потом студенты едут и идут в город. Иногда устраивают факельное шествие со свечами до Тверской заставы. И опять песни. Оргия песен...»

В книге «Москва и москвичи» В. А. Гиляровский отмечал, что вместе со студентами в «Эрмитаже» праздновали Татьянин день либеральные профессора, писатели, земцы, адвокаты. Они занимали отдельные кабинеты, но любили выходить в зал, чтобы пообщаться с «незнакомым племенем». В обычае подвыпившей молодежи было водружать любимых наставников на столы и требовать произнесения речей. В воспоминаниях писателя А. В. Амфитеатрова приводится одна из них, произнесенная профессором А. Н. Маклаковым:

– Владимир Святой сказал: «Руси есть веселие пити». Грибоедов сказал: «Ну вот, великая беда, что выпьет лишнее мужчина?» Так почему же и нам, коллеги, не выпить в наш высокоторжественный день во славу своей науки и за осуществление своих идеалов? И мы выпьем! И если кого в результате постигнет необходимость опуститься на четвереньки и поползти, да не смущается сердце его! Лучше с чистым сердцем и возвышенным умом ползти на четвереньках по тропе к светлым зорям прогресса, чем на двух ногах шагать с доносом в охранку или со статьею в притон мракобесия[13].

Призывы к свободе вызывали у слушателей такой восторг, что они подхватывали ораторов на руки и принимались качать. Побывав в руках студентов, профессор зачастую оказывался в разорванном костюме, а то и получал телесные повреждения.

Упоминание Л. Н. Толстого в студенческом гимне связано с его статьей, опубликованной в 1889 году буквально накануне Татьяниного дня. В ней великий писатель призвал молодежь опомниться и не превращать праздник просвещения в подобие престольных праздников в глухих деревнях, где задавленные нуждой крестьяне от безысходности напиваются до скотского состояния. В 1910-е годы, поддерживая линию Толстого, Городская дума предлагала студентам в Татьянин день вместо пивных посетить антиалкогольный музей, располагавшийся возле Никитских Ворот.

Характерную реакцию молодежи на призыв «яснополянского пророка» описал А. В. Амфитеатров:

«Я очень живо помню первую Татьяну после знаменитого манифеста Л. Н. Толстого. В двух-трех частных кружках решено было справить „праздник интеллигенции“ послушно Толстому, „по сухому режиму“. Но, кажется, никогда еще „Эрмитаж“, „Яръ“ и „Стрельна“ не были так законченно пьяны, как именно в эту Татьяну.

Помню только, что [когда] я вошел в «Эрмитаж», еще на лестнице меня остановил студент-медик необыкновенно мрачного вида. На ногах стоял твердо, но – глаза! глаза!

– Ты кто?

Называю себя.

– Писатель? Журналист?

– Писатель. Журналист.

– Так поди же и скажи от меня своему Толстому...

– Да он не мой.

– Как... не... твой?!

– Да так: не мой – и все тут.

– Не твой... это... странно... Чей же?

– Гм... Все равно! Поди и скажи своему Толстому, что Гаврилов пьян. И когда статью в газету писать будешь, тоже так и напиши, что Гаврилов пьян. Назло. И всегда на Татьяну пьян будет. Да![14]»

Тот же мемуарист упоминал еще об одной традиции студенчества: под утро забираться на Триумфальные ворота и пить «растанную с праздником чашу» в компании с бронзовой фигурой-аллегорией Победы. По этому поводу извозчики говорили:

– Во всей Москве только два кучера непьющих: один на Большом театре, другой на Трухмальных воротах. Да и то Трухмального, как ни крепко держится старик, а на Татьяну студенты непременно накачают[15].

Многие из участников и очевидцев «Татьяны» отмечали, что в тот день полиция была более чем снисходительна к не вязавшим лыка студентам. Но если дело все же доходило до задержания буйствующих молодых людей, городовые, по распоряжению начальства, прежде должны были поздравить их с праздником и только после этого отправлять в кутузку.

Кстати, в то время действовало строгое правило: студента, одетого по всей форме, стражи порядка должны были доставлять в участок только на извозчике «с поднятым верхом», но не вести по улице пешим порядком.

Судя по описаниям «Татьяны», которые из года в год появлялись на страницах московских газет, со временем характер этого праздника значительно изменился. Так, в «Эрмитаже» студенческий разгул с речами и качаниями ораторов последний раз происходил в 1905 году. После революции этот ресторан студенты почему-то стали обходить стороной.

В 1910 году Татьянин день вообще был отпразднован очень скромно. Студенты, посидев по пивным и ресторанчикам, без эксцессов разошлись по домам. Профессура собиралась в «Праге», где высказалась за то, чтобы «настоящим обедом было положено начало ежегодным профессорским трапезам в день праздника русского просвещения». «Видимо, – подвел итоги „Голос Москвы“, – прежнее шумное празднование Татьяниного дня отошло в область преданий».

В том же духе высказалась о Татьянином дне в 1914 году газета «Московские ведомости»: «Празднование становится все более бесцветным – „ненавинченная молодежь“ (т.е. избавленная от влияния революционных агитаторов) потеряла вкус к демонстративным выступлениям». Максимум, на что оказались способны студенты, – это пробиться через наряд полиции, выставленный в дверях переполненного до отказа ресторана «Бар», и там немного побуйствовать. По свидетельству очевидца, следование традициям выглядело так:

«Кто-то танцует на столе, подбрасывая ногами далеко в сторону тарелки, вилки и ножи. Кто-то, забравшись под стол, мощным движением плеча опрокидывает его...

Четыре дюжие руки крепко держат какого-то «новичка», направляя на его голову струю пенистого пива. Кому-то льют за воротник прямо из бутылки дешевенькое бессарабское вино.

И все это заглушается песней, слов которой разобрать нельзя, за совершенно невероятными, нечеловеческими криками какой-то компании, возлежащей на буфетном прилавке».

Попытки же некоторых из студентов провозгласить тост за уволенных профессоров оканчивались безрезультатно. Призывы выразить поддержку политическим оппозиционерам тут же заглушались пением. Да и на товарищеских обедах профессуры, по наблюдениям корреспондента, либеральных речей было произнесено очень мало.

Поскольку «Стрельна» была закрыта, а в «Яре» отменили обычную программу, основными центрами веселья стали городские рестораны. Кроме уже упомянутого «Бара», молодежь набилась в «Аполло». «Новинкой сезона 1914» стало участие в застольях и танцах «курсисток».

Весьма показательно, что в тот год студенты «качали» не любимых наставников, призывавших к свободе, а попавших под руку на Тверской... полицейских. Едва какой-нибудь городовой произносил: «Потише!» или «Безобразничать не стоит господам студентам», как в ответ раздавался крик: «Качать!» Когда страж порядка снова оказывался на ногах, он слышал примирительные слова:

– Татьяна, товарищ, ничего не поделаешь! Судя по всему, городовые относились снисходительно к студенческим шалостям, но и бдительности не теряли. Стоило полицейскому среди форменных шинелей заметить оборванца, как тут же раздавался грозный рык:

– А ты здесь зачем?

– Так со всеми праздную, – отвечал люмпен. – По случаю Матрены.

– Я тебе дам, – следовал вердикт, – в карман норовишь!

И «подозрительная личность» с позором изгонялась прочь.

Вся Тверская от Охотного Ряда до Триумфальных ворот была запружена студентами. Везде звучали песни. Изловив человека с гитарой, студенты требовали: «Танго!», и прямо на тротуаре начинался импровизированный бал.

Поздней ночью толпа студентов в несколько сот человек собралась у памятника Пушкину. Опять звучали песни, шла веселая игра в чехарду, в снежки.

«Крики усиливаются, – подмечал новые детали репортер. – Но это кричат уже не студенты, а спасающиеся от их преследования милые, но погибшие созданья.

Одну из несчастных девиц, несмотря на ее душераздирающий визг, студенты подхватывают на руки и начинают качать, но, не рассчитав своих сил, роняют на землю.

Ругань, проклятья...

– Чтоб вам подохнуть, окаянные!

И это:

– Хоть вы и господа студенты, а только увечить человека никак невозможно».

Последний раз московские студенты отметили «Татьяну» более-менее традиционно – с шумной «оккупацией» «Стрельны» и купаниями в ее аквариуме для стерляди – в 1917 году.

Масленица

Блин румяный

Со сметаной,

С свежей семгой и с икрой!..

Декадент, как стелька пьяный,

Что с тобой ?

Wega

Зимний сезон балов и прочих развлечений завершался Масленицей. Не было в Москве мало-мальски приличного литератора или журналиста, который хотя бы однажды не обратился к теме города во время этих праздничных дней. Но что характерно, судя по этим описаниям, на протяжении всего интересующего нас периода московская Масленица в своих главных чертах оставалась практически неизменной. Вот, например, что писал об этом празднике обозреватель московской жизни в преддверии XX века:

«Сегодня начинается Масленица...

Разгульная, веселая неделя, когда почему-то всякий обыкновенно весьма умеренный обыватель считает своим священнейшим долгом есть и пить совершенно неумеренным темпом...

Блины и их неизменные спутники: зернистая икра, семга, сметана – вот интересы масленичной недели... Напитки всех сортов и видов – вот ее злобы дня!

Сообразно с усиленным «питанием» идет и усиленное веселье!

Последняя театральная неделя – это какая-то каторжная работа для актеров и какое-то судорожное веселье для публики... Спектакли днем и вечером... Все спешат навеселиться на весь длинный Великий пост...

Кстати, о московском веселье...

Я не знаю почему, но наше московское веселье носит характер довольно тяжелый! [...] Отчасти, я думаю, что немало этому способствует и то, что московская публика любит-таки покушать блинов со всеми необходимыми «прилагательными» к ним... И после пяти-шести десятков блинов – едва ли «легкость» будет у места».

Писатель А. Пазухин постарался отразить необычность настроения, овладевавшего москвичами с приходом Масленицы:

«При наступлении этой недельки жизнь обывателя совершенно выскакивает из-под колеи и несется сломя голову где попало и как попало, забывая совершенно вчерашний день и уж нисколько не думая о дне завтрашнем.

Все закружатся, все словно угорят и будут охвачены такою жаждою веселья, что удовлетворить эту жажду почти невозможно. Одним словом – Масленица как бы обязывает обывателя веселиться во что бы то ни стало. Иному совсем не до веселья – и средств у него для этого мало, и дома неурядицы, и на плечах тяжелым бременем лежат то забота, то недуг какой– нибудь, но тем не менее и такой субъект старается забыть свои недуги, свое горе, добывает где-нибудь презренного металла и старается погулять, как может и как умеет.

Иной гуляет, так сказать, по традициям, ибо гулянье на Масленице освящено целыми веками, иной гуляет потому, что у него жизнь кипит и клокочет в крови, а иной целый год сидит, корпит над работой, копит копеечку за копеечкой, но на Масленице считает непременной обязанностью отдохнуть, погулять и повеселиться.

Гуляет богач, гуляет бедный, гуляет старый и молодой, гуляет оптимист и пессимист, а при этом развеселом гулянии считается необходимостью как можно больше проглотить блинов, хотя бы эти блины были человеку не по нутру. Впрочем, русское кулинарное искусство приходит здесь на помощь и преподносит желающему гулять обывателю блин во всевозможных видах, так что блин этот угодит решительно каждому вкусу.

Блин является то в виде легкого, воздушного, похожего на кружево печенья, которое можно скушать безнаказанно человеку с самым нежным организмом, то является он жирным, сочным куском теста, которое может переварить лишь тот желудок, про который говорится, что он «топор сварит», а затем блины совершенствуются изобретательностью хозяек, поваров и кухарок до такой степени, что становятся положительно не похожими на своего прародителя, каким может считаться русский гречневый блин.

Приправы в виде зернистой и паюсной икры, янтарной семги, удивительного масла и сметаны слишком уж ординарны, и приправы эти могут удовлетворить лишь обыкновенного человека, а вот такого гастронома, такого гурмана, который давным-давно уж сыт по горло, приправы эти не удовлетворят.

Мало такому гастроному и так называемых припеков в виде яиц, снетков, груздей, лука и т.д.»

Блины со всеми перечисленными атрибутами, конечно, были альфой и омегой Масленицы, но в этом алфавите имелась и буква «П», чтобы обозначить такое явление, как поголовное пьянство. Самые предусмотрительные москвичи, приступавшие к нему загодя, попали в поле зрения фельетониста журнала «Искры»:

«Пьянствует на Масленой Москва, вся пьянствует, поголовно. Городовые и дворники по улицам не успевают подбирать „тела“. В захолустных переулках этих тел, впрочем, никто не подбирает. Когда Масленица окончится, все эти „тела“ опять людьми станут и, почесывая ушибленные места, за дело примутся. А без ушибов, говорят, во время разгула в Москве никак нельзя. Заглянул к „Яру“, в „Стрельну“, даже в большие городские трактиры; вижу: точно, нельзя без ушибов.

– Шибко пьют?

На этот мой вопрос половой только ухмыльнулся и конфиденциально доложил:

– Масленица еще не началась, а вот уже почетный гражданин и коммерции советник Илья Ильич Перкалёв вчерась, выходя от нас после блинов с выпивкою, запел диким голосом... Дам своих перепужал. Насилу утишили. В швейцарской швейцара Никандру за барышню принял и в руку его поцеловал, а даме, тут случившейся, сунул в руку гривенник. На подъезде очинно кричать изволили.

– Домой, накричавшись, поехал?

– Какое домой! Вы, сударь, наших московских обычаев не знаете. Домой их степенство попадут денька через два – и то, если будет милость Божья».

То же издание дает обзор уличных сцен, когда праздничная неделя уже началась:

«Четыре часа пополудни. По улицам прохожие как-то странно поминутно наталкиваются друг на друга и расходятся с легкою перебранкой. Впрочем, дебошей больших не заметно. Только где-то и кого-то бьют. Кто-то уже закричал: караул! Из театров выходит народ после утреннего представления. Многие не дослушали до конца пьесу и уехали, торопясь к блинам. У Корша представляли что-то очень веселое, и замечается оживленное настроение публики, толпящейся в вестибюле и на подъезде.

– А, заклюй его муха! – говорит толстый купец с седеющей бородою другому – рыжеватому, худощавому. – Колесом ходит по сцене этот Сашин. Право слово, колесом.

– А Чинаров? И этот не выдал... В гамаку – как взбирался так-таки и изобразил: ногами кверху, а головой вниз.

– Это я люблю! Масленичное, весело чтобы было. А то, намедни, в Художественном тянули-тянули канитель какую– то. Жена всплакнула даже, дочери почали визжать, а меня пот прошиб. Да рази евто театр? Погребальная процессия – и все тут.

Купцы усаживаются в сани и уезжают. На крыльце появляется многочисленное семейство. Розовенькая и беленькая барышни хихикают. Саврасики в зеленых и пунцовых галстуках усаживают их в сани, нашептывая сладчайшие «куплименты». Один изловчился и, подсаживая, ущипнул миловидную блондинку за колено. Девица вскрикнула.

– Глашка, что ты? – спросил сам.

– Ногою снегу в калошу зачерпнула, – краснея, отвечает вскрикнувшая.

Саврасик ухмыляется.

– Сила Терентич! Ты куда же? – спрашивает сама, видя, что муженек, усадив семью в просторные сани, начинает отступать.

– По делу! Надо человечка одного повидать.

– Врешь! К «Яру» опять закатишься. Побойся Бога!

– И то, видно, боюсь, а то бы смирил тебя при всем честном народе, – говорит купец и машет кучеру, чтобы отъезжал.

По Тверской усиленное движение. Одиночки, тройки, пары наперегонки стремятся за заставу. Какой-то щеголек на иноходце уже сшиб с ног переходившего улицу старичка и погнал дальше. Однако старик сам поднялся. Только бранится, отряхая снег. В пошевнях двое с медно-красными лицами, очевидно коммерсанты, хохочут на всю улицу и придерживают, чтобы не выпала, очень пьяную даму. Тройка несется вскачь; ямщик дико орет: «Поди! Поди!».

Многие падают.

Две старушонки-салопницы остановились на панели и боятся переходить. У одной – лукошко с грязным кочном капусты, у другой – тавлинка с табаком.

– Лукерьюшка! Нюхни-ка зеленчаку и, благословясь, перейдем.

– Нюхнуть можно. Только вот, Агафьюшка, на переход не решаюсь. А вдруг наедет их степенство! После блинов прут они, выпуча глаза. Страсть!

– И, что ты, ничего. Не всегда же насмерть.

– А если ногу оторвут?

– Бога бы благодарила, кабы мне только ногу повредили. Перво-наперво, с него, членовредителя, аблакат деньгу взыщет. Не совсем же ирод и аблакат-то: даст и мне со взысканного малость. Потом безногую в богадельню примут. Казенный кусок хлеба тоже вещь недурная. Ноги стоит.

– Не говори так-то, Лукерьюшка! В каку богадельню еще попадешь. В иной такие строгости, что и другую ногу отдашь, только бы выпустили.

– Кофию по праздникам нет?

– Хуже. Смотритель нашу сестру дует.

– За что?

– За волосья. За что случится. Одначе, мать моя, надо переходить. Всех масленичных катальщиков не переждешь. Ишь, их сколько! Подсыпает и подсыпает. Гляди, милая, самого городового подмяли...

* * *

В ресторане у «Яра», в большом зале, тьма народу. Все столики заняты компаниями с дамами и холостежью. Первые больше едят, вторые – больше пьют. Блины истребляются с превеликим азартом. В глубине нечто вроде сцены, и на ней десятка два девиц в белых вышитых блестками платьях что-то поют. За шумом и звоном посуды ничего нельзя разобрать. Чиновничек со шляпою, надвинутою на самые глаза, на колеблющихся жердеобразных ножках, неистово аплодирует. Ему шикают. Противу сцены на стульях сидят зрители. В первом ряду задремал трехобхватный купчина и похрапывает.

– Сила Терентич, проснись, неловко, – будит его сосед, худощавый, с козлиной бородкой, в розовом галстуке.

– А что? Платить по счету? Сичас.

– Да нет. Петь будут эти самые венгерки, а ты храпишь.

– Что же, что храплю. Выходит вроде как бы аккомпанемента.

– Соседи обижаются.

– А мне очень надо!

Хор строится полукругом. Мужчины по флангам. Молоденькие и покрасивее – в центре.

– На каком евто они диалехте поют? – спрашивает трехобхватный.

– Не разберешь. Как будто по-русски, а не поймешь.

– Это они на блиняном, масленичном диалехте поют, – замечает кто-то.

– Верно, – одобряет толстый и кричит: – Стой-ка-сь, Сеня! Я к ним перелезу. Слышнее будет. Авось пойму!

Купец карабкается на эстраду. Ему шикают. Он бранится.

– Шагай, что ли, – кричит товарищу.

– Да нельзя на эстрадину эту. Сичас и выведут.

– Эко-сь сморозил. Да кто меня выведет, если я деньги плачу?

Начинается суматоха. Подбегают лакеи, является распорядитель. Хоровые певицы ломают строй и перестают петь. Одни, столпившись в углу, хохочут; другие заводят со зрителями переговоры. Еще несколько человек влезает на эстраду. Слышна крупная брань. Кого-то бьют. Во входных дверях появляется околоточный...

* * *

Близится к полуночи. Вся улица у ресторана заставлена экипажами. Кучера пьяны и не слышат вызовов. Пьяненькие бродят по снегу. Отыскивая своих автомедонов, ругаются и поминутно ослабевают. В отдельных кабинетах, что называется, дым коромыслом стоит. В главной зале – вавилон. Один пьяный, шатаясь, бродит и поливает пол шампанским, чтобы, значит, не было пыли. Другой выкатил глаза и ревет:

– Расшибу!

С шумом отворяется входная дверь, врывается толстая дама и, окинув взором залу, спрашивает швейцара:

– Муж мой здесь?

– Не могим знать. Мужьев тут много. Кто такой ваш супруг?

– Известно кто – купец. Такой кряжистый, борода с проседью, голова лысая. Второй день, как запропал.

– Много здесь лысых и с проседью. Извольте сами смотреть.

– Тут нет. А в отдельных кабинетах?

– Туда не впустят. Кабы вы вот знали, в котором ваш супруг, так хоша и трудно, можно пройти.

– Голубчик, – упрашивает купчиха официанта, сунув ему рубль в лапу. – Проводи ты меня в коридор, куда выходят эти самые кабинеты. Мой, как напьется, всегда орет. Я его сичас по голосу, а все же узнаю...»

Неотъемлемой принадлежностью Масленицы были «гуляния» – в Манеже и на открытом воздухе: близ Новодевичьего монастыря и возле Пресненских прудов. По свидетельству корреспондента «Русского слова», в Манеже собиралась простая публика, «которая из года привыкла считать посещение устраиваемых здесь гуляний чем-то вроде обязательной повинности». Развлекали ее «неизбежные куплетисты, гармонисты, хоры» и дрессированные звери В. Дурова.

Гвоздем программы было какое-нибудь театрализованное представление. Например, в начале XX века, во время Англобурской войны, бешеной популярностью у зрителей пользовалась «пьеса» с изображением боевых действий. Под громовые крики публики «буры» пускали под откос блиндированный поезд[16] и, переходя в штыковую атаку, громили англичан.

Гуляния «под Девичьим» сто лет назад уже не отличались столь грандиозным размахом, как это, скажем, было изображено в «Сибирском цирюльнике». В 1910 году, по свидетельству одного из репортеров, среди развалин закрытых, но не снесенных балаганов, к услугам публики были лишь парочка каруселей, «французские» горы и три действовавших балагана. В одном располагался «электротеатр» (кинематограф). В другом «почтеннейшей публике» предлагался «дивертисмент» с участием потрепанных «этуалей» и «хором песенников из портерных со зловещими лицами». Зрители галерки платили за возможность насладиться балаганным «искусством» по гривеннику, первые ряды шли по полтиннику.

В третьем балагане показывали движущуюся картину «Севастопольская оборона»: на фоне намалеванной на холсте панорамы города демонстраторы тянули на веревках «два подобия самоваров», которые, достигнув середины «бухты», раскалывались и «утягивались» на дно. По всей видимости, это должно было изображать затопление кораблей Черноморского флота.

Спустя год в описании газеты «Раннее утро» «гуляния» на Девичьем поле и Пресне выглядели следующим образом:

«Переполненные вагоны трамваев подвозят все новые и новые „партии“ масленично настроенной публики. Шум, гам, свист. Специфическое „галдение“ подгулявшей толпы.

На первом плане, конечно, карусели. Гармонисты залихватски ожаривают марши. А деревянные кони с испуганно– выпученными глазами неутомимо скачут, растопырив сразу все свои четыре деревянные ноги. Очень много «амазонок», предпочитающих «кавалерийское» седло более или менее удобному месту в коляске.

Пожинает лавры успеха «народный театр», на фронтоне которого голубыми буквами изображено: «Только что вернувшаяся из путешествия труппа известного народного певца Муравьева-Сидорова дает в течение Масленой недели интересные представления». Г. Муравьев-Сидоров в не первой свежести сюртуке озабоченно выглядывает из-за кулис и делает многозначительные жесты.

На балкончике около кассы «женщина в 40 лет» хриплым голосом, с оттенком грустной укоризны в тоне возглашает собравшейся вокруг толпе:

– Сейчас начинается! Берите билеты. Касса перед вами. Не мешайте тем, у кого деньги есть!

– А у кого нет денег – мы тем даром все покажем! – надрывается субъект в чекмарке. – Звездочет, станцуй им что– нибудь.

Мальчик с огромной маской чудодея под фальшивые звуки «квартета медных» исполняет «Во саду ли, в огороде». Кудластая борода из пеньки развевается на ветру. Чтобы еще больше заинтересовать скупящуюся на гривенники толпу, из– за кулис высылают «арьергард» – трех «хохлушек». Но Боже, что это за физиономии! Фантазия самого Данте не могла бы пойти дальше.

Сбоку над крышей театра возвышается огромное панно, изображающее трех молодиц у колодца и парня на первом плане. Внизу подпись: «Деревенщина Ермил, а посадским бабам мил!» У Ермила ярко-голубые штаны с заплатой и сверхсчастливое выражение лица.

Палатки с «французскими вафлями» торгуют незавидно, хотя угар от них несется отчаянный. Серьезную конкуренцию им составляет балаганчик, над крышей которого сажей от руки начертано: «Берлинские пышки! 1 копейка штука».

«Берлинец» – типичный калужский мужичонка в меховой куртке, на глаз вынимает из кадки «горсточкой» порции теста и любовно опускает их в кастрюлю с кипящим постным маслом. В одну-две минуты готов пяток пышек.

Потребителями берлинской кухни являются преимущественно мальчишки и девчонки. Но и взрослых привлекает дешевизна «немецкого» лакомства...

Букинисты расставили свои лари с книжной макулатурой. Ввиду плохих дел они прибегли к «американской» системе: «Любая книга 5, 10, 15, 20 коп.». За 20 коп. вы можете узнать «Радости влюбленных» и «Средство предохранять себя от беременности».

Бойко торгует палатка с «моментальной фотографией».

Какая-то досужая кумушка повествует:

– Здесь, касатики, зимой мертвый труп нашли. Как же, я сама видела. Синий-пресиний! Хорошо... Только на другую ночь в этой самой палатке еще один шкилет объявился. Вроде удавленника. И на спине у него записка: «Это второе тело. А еще будет пять». Такие страсти!

– Ври больше, старая! – обрывает кумушку чуйка.

И совсем как Фекла в «Женитьбе» обижается старуха:

– Пес врет, а не я!

Катание на лошадях далеко от помпезности. Год от года тускнеет этот род увеселения.

* * *

Пресненское гуляние.

Здесь много тише и скучнее. Функционирует только одна палатка с каруселями. Хозяин с большим багровым носом и его два подручных унылы. Деланно-весело зазывают к себе и играют тоскливого «Варяга».

Пустуют американские качели, несмотря на строгое предупреждение: «Стоя качаться воспрещается».

Есть тут и народный театр. Над крышей его возвышаются картины-плакаты: «Мобилизация в деревне», «Отбитие турецкого знамени», «Взятие турецкого редута». Русские солдаты в зеленых мундирах, турки – в синих. Бомбы, которыми расстреливают друг друга враги, аршина 3 в диаметре.

– Почему японцев они не изображают? – спрашивает какой-то подвыпивший рабочий.

Публика здесь серая».

В традициях московских журналистов было юмористическое подведение итогов праздников. Чаще всего персонажами рассказов на тему «Как мы провели Масленицу» были купцы, повеселившиеся во всю ширь натуры. Примером может служить рассказ И. Мясницкого, герой которого пытался пролить свет на тайну своих похождений с помощью случайных записей:

– Максим Исаевич охнул, икнул и прищурился на написанное.

«Красные блины с зернистой икрой и с кумом – 12 р. 48 к.»... Вот оно что... Это я для памяти, по своей аккуратности... Но почему 48 к., а не 45? Понял! Три копейки, значить, я или в бедную кружку в трактире, или нищему у подъезда на Масленицу... Ну-ка, дальше что... «Пили чай с коньяком втроем – 16 руб.»... А где? Черт его знает! И потом, какой же это чай, который 16 р. стоит? Я у Боткина самый лучший за 2 р. 40 коп. фунт беру, и вдруг сколько же мы фунтов?

«Пили кофей вчетвером с разной специей – 21 р. 40 к.»... Вчетвером, по-моему, за кофей 21 руб. дешево!.. Четыре персоны, а какие – неизвестно! Две персоны – это наши собственные: я и кум, а остальные-то две кто? По-видимому, чужие персоны. Понадеялся я, надо полагать, на свою память и без подробностей расход чертил... Что потом: стрелял из «Длинного Тома» – 3 руб.; целовал трех бурок из патриотизма – 15 руб.; Крюгеру с Жубером на пропой – 3 рубля»...

– Не во сне я, значит, под Лэдисмитом-то был, а наяву! – подумал Максим Исаевич, тяжело вздыхая. – С кофею-то, видно, мы в балаганы попали... География теперь как будто проясняется...

«Укрощал пьяную морду – 8 руб. и шесть гривен на извозчика»... Ничего не понимаю! На сласти публике – 3 р.; катался на карусели – 1 р.; Федору, который ругал англичан и называл меня Жубером, – 50 коп. Просил больше – не дал. Стал ругать меня Френчем толстопузым – атаковал его в оба уха. Мир без протокола – 10 рублей. Там же в цирк ходили, где никаких лошадей, а только немецкая мадам в грязных триках – 3 р. Звал соседку блины есть, а у ней муж, который дурак. Взыскали 10 р. С огорчения ущипнул бабу, а она оказалась девицей при мамаше. Мать тоже умна: девицу под Девичье водить!.. Стали звать городового, а я на лихача. Лихачу 5 рублей!..

– Вот что значить аккуратным быть! – похвалил себя Максим Исаевич. – Вся вчерашняя география, как на ладони... Ну-ка, дальше какие события...

«Аннушке, которая шла к тетеньке в гости – 3 р. на конфеты. Ее подруге Кате, которая никуда не шла, на перчатки – 2 р. 25 к. Ели блины с пением – 45 р. Пил без пения, но с музыкой – 35 р. Пошел пешком – 5 р.».

– А география-то того... начинает портиться! – вздохнул Максим Исаевич. – Где блины ел, куда пешком ходил – неизвестно... Потом что?

«Спорил с немцем о политике – пиво 60 к. Познакомился с блондинкой – на выкуп шубы 60 р. Поехали без мужа, которому, чтобы не скучал, – 25 р. на бильярд. Ели блины вчетвером: я, блондинка и две брюнетки – 22 р. 80 к. Всех разогнал – 60 р. Один остался – 15 р. Звал длинную – не пошла; подсела коротенькая – надерзила. Бою на 40 р. Жанне, которая в декольте разные куплеты, – 25 р. Маше за пение – 10 р. Омону за кресло – 3 р. Поехал с Лизой – лихачу 5 р. У Лизы дяденька помер. На похороны дяденьки – 25 р. В кабинете за разные Трансваали с посудой – 140 р...»

– Ничего не понимаю! – почесал в затылке Максим Исаевич, – где был, никакому географу не понять...

«Драл за волосы какого-то Буллера – 50 р. Об Кронье вчетвером плакали – 40 р. Эммочке абонемент на постную итальянскую оперу – 30 р. Неизвестного принял за Робертса – 20 р. За тройку заплачено – 25 р. Чтобы развез дам домой по совести – ямщику – 3 р. За пудру на синяки – 5 р. Алексея обидели – 5 р. Чужую даму обнял. Мир – 25 р. Да выпили на 50 р. Потом поехали – 38 р. 40 к. Ели гречневую кашу и пили шампанское – 72 р. Обидел кого-то калошей по морде, но без всякого Трансвааля – 85 р. Окончательно перешел в буры – 50 р... »

– Тьфу! – сплюнул Максим Исаевич, комкая бумажку. – Батюшки мои, да где же я был... Хоть убей, не помню!

По крайней мере понятно одно – записи сделаны, когда в Москве главной приметой Масленицы были так называемые «блины с бурами». Это выражение означало, что в застольных разговорах с жаром обсуждались события в Трансваале, а имена лидеров буров и английских военачальников были нарицательными.

Зато на все времена были стихи Р. А. Менделевича, подводившие итоги московской «широкой» Масленицы:

Воскресенье. День «прощеный».

Эпилог. Последний тост.

На пороге строгий, сонный

Уж стоит Великий пост...

Затихает шум веселья,

Истреблен блинов запас,

В перспективе – боль похмелья,

Редька, хрен, капуста, квас!..

Торговля

Вывески цветные,

Буквы золотые,

Солнцем залитые,

Магазинов ряд

С бойкою продажей,

Грохот экипажей, —

Город солнцу рад.

Федор Сологуб

Каждый год в зимний сезон, особенно после Рождества, Москва подвергалась самому настоящему нашествию. Тьмы и тьмы приезжих со всех концов России толпились на ее улицах и площадях, заполняли залы музеев и театров. Рестораны в эту пору могли похвастаться необычным наплывом посетителей. Не протолкнуться было и в магазинах. Поэтому в то время вполне мог состояться такой диалог:

– В Москве ходить за покупками, ma tante[17], дело вовсе не простое, – снисходительно поучал Сергей Петрович Данилов родственницу, приехавшую из провинции. – Выбор направления во многом зависит от имеющихся у вас средств. Магазины на Кузнецком Мосту или на Петровке – это одно, а Толкучий рынок – совсем другое. К примеру, модный туалет прямиком из Парижа обойдется рублей в триста, а то и в пятьсот. Зато все остальные дамы умрут от зависти.

– Господь с тобой, Сереженька! – всплеснула руками его собеседница. – Я, конечно, наслышана про вашу дороговизну, но чтобы так... Конечно же, у меня припасены кое-какие деньги, да только не на такое мотовство.

– Зря вы так говорите, Анна Николаевна, – сказал Сергей, делая нарочито серьезное лицо. – Вернетесь в свой Боровск в полном блеске парижской моды и наделаете фурору. Тем самым навсегда войдете в анналы истории славного городка. Представляете, пройдет лет сто, а обыватели будут говорить: это было в 1914 году, когда мадам Сухомлинова привезла из Москвы умопомрачительные туалеты. Что в сравнении с этим три-четыре сотни – пустяк, пыль.

– Нет, это не для меня, – покачала головой Сухомлинова, так и не поняв, что племянник шутит. – Ты лучше подскажи, где не так дорого, но чтобы товар был настоящий, а не подделка какая-нибудь. Мне бы и ткани хорошей купить, и из конфекциона[18] что-нибудь подходящее отыскать.

«Вот ведь оказия какая, – с досадой подумал Сергей Петрович, – мне-то почем знать, куда московские дамы ходят за покупками». В лучшем случае он мог сказать, что, гуляя по Петровке, нельзя не заметить вывеску «Парижский шик» или огромные забитые женскими нарядами витрины магазина братьев Альшванг. Напротив него – «Liberty» – «Последние новости из Парижа: шелковые и шерстяные материи для визитных, бальных туалетов, костюмов и пальто». А ведь еще есть Кузнецкий Мост и пассажи со всякими там Жаками, Шанксами, Жирардовскими, А-ла-Тоалетами et cetera[19]. Не говоря уже о множестве мелких магазинов».

Однако сам Данилов никогда не переступал порога таких заведений и, конечно же, понятия не имел о ценах. Тем не менее гордость (а может быть, гордыня?), порождающая у коренных москвичей высокомерно-снисходительное отношение к приезжим из провинции, не позволяла ему признаться, что он чего-то не знает в родном городе.

Данилов был холост и, естественно, приобретал исключительно мужские вещи. Чаще всего он отправлялся за покупками в универсальный магазин товарищества «Мюр и Мерилиз»[20]. Для обновления гардероба одинокого сотрудника страхового общества, получавшего приличное жалованье, походов туда было вполне достаточно. Недаром говорили, что «к Мерилизу можно войти голым, а выйти полностью одетым, да еще укатить домой на велосипеде». Кроме того, продавщицами там служили весьма симпатичные барышни. «Мюрмерилизочек», как их прозвали в Москве, каждый вечер возле дверей магазина поджидала целая толпа поклонников, среди которых (чего греха таить!) порой бывал и Сергей Петрович.

Но даже если бы он был женат, то вряд ли сумел дать квалифицированный совет тетушке. По замечанию А. П. Чехова, только врачи по женским болезням попутно являлись знатоками дамских нарядов и dessous[21]. Все прочие мужья оставались полными профанами в этой области, поскольку не имели привычки сопровождать жен в их походах по магазинам, а лишь оплачивали поступавшие счета.

Кстати, это обстоятельство породило одну весьма специфическую московскую традицию: встречи любовных пар происходили в Петровском пассаже, открытом в 1906 году. Дороговизна товаров в нем отпугивала большинство покупателей, но здесь всегда было полно праздношатающейся публики. Любая дама без труда могла объяснить отлучку из дома тем, что ходила полюбоваться выставленными в пассаже изящными вещицами, а отсутствие покупок – заботой о сохранности семейного бюджета.

Примерно так же в начале века обстояло дело с покупателями в Верхних торговых рядах (ныне ГУМ). Новое роскошное здание, выстроенное взамен скопища лавок, где из– за боязни пожаров не было ни отопления, ни освещения, привлекало массу народа. Но это был интерес зевак, которые приходили сюда гулять и отнюдь не спешили покупать товары по высоким ценам. А торговать себе в убыток купцы не могли, поскольку необходимо было окупить затраты на строительство. Даже когда один из них, ликвидируя магазин, хотел распродать товары по дешевке, остальные не позволили это сделать. Стараясь привлечь публику, владельцы Верхних торговых рядов нанимали оркестры. Москвичи с удовольствием приходили слушать музыку и... упорно ничего не покупали.

– За дешевыми товарами, Анна Николаевна, – вернулся Данилов к разговору с тетушкой, – в Москву надо приезжать на Фоминой неделе[22]. Распродажа в магазинах по бросовым ценам испокон века так и называется – «дешёвка». Вы себе представить не можете, что творится в это время. Задолго до открытия дамы толпятся на улице и, едва двери магазинов отворяются, врываются внутрь, сметая все на своем пути. Пробившись к прилавку, женщины окончательно превращаются в злобных фурий. Забыв о всяком достоинстве, они кричат, скандалят, рвут друг у друга из рук куски какой-нибудь копеечной тафты. А когда дома рассмотрят добычу поближе, то зачастую обнаруживают, что вместе с более-менее приличными вещами накупили всякой дряни, вроде нескольких перчаток на одну руку или полинявших платков.

Сергей Петрович умолчал, что, ко всему прочему, на «дешёвках» покупательниц подстерегала еще одна опасность: в магазинной толчее вовсю орудовали карманники. Правда, и некоторые дамы (с виду весьма приличные!) во время распродаж забывали восьмую заповедь закона Божьего – «Не укради». Пользуясь суматохой, они не упускали возможности прибрать к рукам что-нибудь из товаров, благо замотанные приказчики не могли за всем уследить. В любом случае владельцам магазинов приходилось мириться с этими потерями – распродажи приносили колоссальные барыши и помогали сбыть в конце зимнего сезона весь лежалый товар.

«Распродажи – зло, распродажи редко бывают вынужденными, – писал один из фельетонистов. – По большей части распродажи устраивают с заранее обдуманным намерением: облапошить доверчивую публику». Однако попытки городской думы обуздать купцов с помощью введения правил, мелочно регламентировавших торговлю, поддержки не получали: «Создавать сложную систему борьбы с распродажами – почти то же, что палить из пушек по воробьям».

Обер-полицмейстер даже издал приказ, где признавалось, что «дешёвка» в неделю Святой Пасхи и две последующие... установлена обычаем». Поэтому он предписывал подчиненным ее «допускать беспрепятственно, с правом выставления в окнах магазинов объявлений на полотне с надписью „продажа по дешевым ценам“. Для продления сроков или проведения „дешёвки“ купцам следовало подавать прошение „на предмет получения особого разрешения“.

Печать ругала распродажи, высмеивала дамочек, бившихся у прилавков «аки львицы», доказывала, что на самом деле огромные скидки – всего лишь способ выманивания денег у доверчивых обывателей.

Тем не менее наступало время, и на страницах тех же газет становилось тесно от объявлений вроде призыва какого-нибудь «В. М. Болдакова и К°» воспользоваться небывалым случаем и купить «зонты шелковые, кружевные вместо 18 по 6 р.», а заодно «шарфы лионские и автомобильные за полцены». Не говоря уже о шелковых чулках «№ 501 по 3 р. 65 к. всех цветов» и ридикюлях (дамских сумочках) по «50, 60, 70 к. и 1 р.».

И никто уже не язвил над таким объяснением совершаемого благодеяния: «Кризис в торговле заставляет нас по необходимости продать массу скопившегося товара по не бывало дешевой цене, не считаясь с убытками».

Хроникерам оставалось только описывать увиденное: «Со вчерашнего дня началась традиционная „дешёвка“. Окна магазинов запестрели аршинными плакатами. Витрины и прилавки завалены горами разнообразного товара или вышедшего из моды, или несезонного; попадается и залежалый.

Крупные магазины Кузнецкого Моста, пассажей, Новых рядов полны дамами. «Остатки» раскупаются нарасхват, вещи с браком в суматохе окончательно доканываются. Розничные магазины крупных фабрикантов в пассажах часто не вмещают желающих, и публика извивается длинным «хвостом». В давке оперируют карманники, «дешёвка» для них время прибыльное.

На прилегающих улицах образовалось целое гуляние».

– Я вот прочитала в газете объявление, – робко заметила Анна Николаевна, – что на Мясницкой после пожара совсем дешево продаются всякие материи. Может, мне туда отправиться?

– Можете, если денег не жалко, – улыбнулся племянник очередному проявлению провинциальной наивности. Потом пояснил: – Этому приему коммерческой рекламы уже лет пятнадцать. Рассчитан он на тех, кого хлебом не корми, а дай купить что-нибудь по бросовой цене. Штука здесь простая. Скажем, у купца плохо идет товар и терпит он убытки. Вдруг в одночасье в соседней с его магазином пустующей квартире или мастерской вспыхивает пожар. Огонь, естественно, пожарные гасят, но при тушении товар портится. Страховое общество выплачивает пострадавшему компенсацию, а сам товар, уценив до минимума, продает тому же купцу. И он, уже имея в кармане страховую премию устраивает бойкую распродажу «по случаю пожара». В результате получается: с паршивой овцы не клок шерсти, а полторы шкуры.

– Да неужели в Москве вся торговля на обмане строится?

– Вся или не вся, а ухо надо держать востро, – сказал Данилов назидательно. – Особенно если покупаете в какой-нибудь лавке или в небольшом магазинчике. Лучше всего вам совсем не ходить в лавки на Старой площади, возле стены Китай-города. Там еще живы традиции старых торговых рядов. Молодцы-зазывалы накинутся на вас, заговорят, чуть ли не насильно затащат в лавку. А дальше купец с приказчиками такую кадриль вокруг вас завертят, что без покупки не уйдете. Когда же вырветесь на свободу, тут только и обнаружите, что с вас содрали втридорога, а всучили самое настоящее барахло, вроде пальто на пеньковой подкладке вместо ватной. Попробуете вещь вернуть, так они вам же скандал устроят.

К сказанному Сергеем Петровичем можно добавить, что «молодцов» со Старой площади во время Англо-бурской войны москвичи называли «оранжевыми бурами». От стояния целыми днями на морозе лица у всех были красными, и уж больно свирепо они набрасывались на каждого прохожего:

– Господин! Господин! К нам пожалуйте! У нас покупайте! Самый отборный товар-с!

– Не верьте, купец! Обманут!.. К нам пожалуйте – превосходный товар!..

– Мадам! К нам! Самый модный товар! Прямо из Парижа Костромской губернии! Не извольте сомневаться – суперфлю-с!

Если же обывателю удавалось прорваться сквозь «бурскую засаду», в спину ему неслись брань и насмешки.

Еще одним местом в Москве, где покупателя поджидали «звероподобные „молодцы“ с багровыми рожами», был Охотный Ряд. С незапамятных времен теснились здесь лавки, в которых была сосредоточена торговля мясом, битой птицей, дичью, овощами и фруктами.

«Груды зданий-клетушек, вытянутых в одну линию – всех цветов и стилей, – описывал их газетный репортер в начале XX века, – „живой анахронизм“. Если вы, человек неопытный, отправитесь покупать туда что-нибудь из живности, зелени или фруктов, – то, во-первых, вас обязательно надуют – вручат какую-нибудь гниль... Если же вы заметите это и будете протестовать – вас просто-напросто выругают!» В умении сквернословить обитатели Охотного Ряда нисколько не уступали, а может быть, и превосходили московских извозчиков. Недаром существовало понятие – «охотнорядский лексикон».

«Молодцы Охотного Ряда, – писала газета „Русское слово“, – это „чудище обло, озорно, стозевно и лаяй“, по выражению старинного русского бытописателя. Природный торс Геркулеса, стальной бицепс и в довершение всего природная свирепость краснокожего индейца, усугубляемая еще постоянным видом крови (большинство их мясники и живорезы!) – вот вам портрет охотнорядского молодца».

Откровенное недоумение и насмешку вызвала попытка мясников основать атлетическое общество – им бы не мышцы качать, а заняться чем-нибудь для развития ума. Впрочем, немереная сила охотнорядцев иногда находила «общественное» применение – когда они дружной толпой выходили бить «скубентов»[23], устраивавших революционные демонстрации.

Справедливости ради надо сказать, что в начале XX века торговля мясом была делом далеко не простым. Разумеется, в меньшей степени это относилось к холодному времени года, когда качество продукта поддерживала сама природа. А вот с наступлением тепла предотвратить порчу мяса можно было только с помощью ледников. Для них в самую стужу заготавливали лед на Москве-реке, а по весне развозили потребителям и набивали им специальные погреба.

Поздний приход холодов для мясной торговли мог означать подлинную катастрофу. Это было связано с технологией заготовок мяса в деревнях и селах. Крестьяне, чтобы зря не кормить домашнюю живность, кололи ее в ноябре, когда устанавливались морозы. Поросят, предназначенных для рождественской продажи, готовили на хранение весьма простым способом: извлекали внутренности, наливали в тушку воды и выставляли на мороз. Такие «консервы» прекрасно лежали до того момента, когда москвичи в канун Рождества в ажиотаже запасались традиционными деликатесами. Понятно, что из-за теплой погоды заготовленные поросята в массовом порядке, по выражению торговцев, начинали «отходить».

Впрочем, и в той ситуации находились ловкачи, умудрявшиеся из всеобщего несчастья получать прибыль. Они скупали у крестьян подпорченных поросят по 2—3 коп., окончательно размораживали их кипятком, выдерживали несколько часов в растворе селитры, снова замораживали и пускали в продажу. Обнаружить фальсификацию мог только опытный покупатель – кожа поросенка приобретала подозрительно-красный цвет, а на тушке не было следов крови. Каким такое мясо получалось на вкус после приготовления, лучше не вспоминать.

Существовал и свой способ улучшения кондиций «рождественского» гуся, если он был слишком тощим. Его бросали в кипяток, ждали, пока оттает и вода проникнет под кожу, а затем быстро замораживали. В результате чахлая птица приобретала вид хорошо откормленной.

Далеко не всегда торговля испортившимся мясом сходила продавцам с рук. Обыватель самого разного звания, обнаруживший, что ему подсунули тухлятину, смело шел в полицейский участок и, предъявив corpus delicti[24], заявлял о случившемся безобразии. В торговое заведение отправлялся наряд вместе с полицейским врачом, который отражал в протоколе состояние продуктов. В итоге мировой судья приговаривал недобросовестного мясника к солидному штрафу, а покупатель, естественно, получал свои деньги обратно.

Порой в городской хронике мелькали сообщения о том, как городовые останавливали на улицах повозки, груженные испорченным мясом. Это жуликоватые владельцы мясных лавок переправляли подгнившие туши в колбасные заведения. Такую добычу полиция отправляла на городские скотобойни. Там существовал специальный цех по обработке некондиционного мяса – его обдавали перегретым паром, чтобы уничтожить источник возможной заразы, а затем пускали в продажу бедноте или отправляли на кухни благотворительных учреждений.

О весьма специфической особенности Охотного Ряда рассказал в одном из своих очерков В. А. Гиляровский: «...в Охотном ряду кошек не держат, потому что крысы крупнее кошек и никакого уважения, а не то что боязни кошкам не оказывают... Кошек здесь заменяют собаки: фокстерьеры или простые дворняжки. Почти в каждой лавке имеется одна или две такие крысоловки.

Так, у Грачева имеется полудворняжка «Мальчик», не упускающая ни одной крысы.

«Мальчиком» названа она в честь знаменитого рядского крысолова «Мальчика», околевшего во время забастовки. О нем ходят в Охотном легенды. Эта собака никому не принадлежала, жила на дворе и ежедневно ходила из лавки в лавку. Где крысы, туда ее и брали ночевать. Когда утром отпирали лавку и кладовую, то находили с десяток задушенных крыс. Слава «Мальчика» настолько упрочилась, что за ним приезжали мясники от Страстного монастыря и из Таганки и увозили его в свои лавки на гастроли. Теперь героем Охотного ряда считается довольно породистый фокстерьер Джек, принадлежащий В. Ф. Сафонову. [...]

– Полюбуйтесь! Это у нас постоянно! – указал мне владелец лавки на перекладину под потолком над выходом на площадь.

Я поднял глаза. По перекладине тихо и покойно шла огромнейшая крыса. Вслед за ней вышла кошка, села на перекладину и начала облизываться. К ней подошел котенок и сел рядом.

– Это у нас крысиным мостом зовется! Они партиями по нему ходят, потому что собаки достать не могут.

– А много крысы товара портят? – спросил я.

– Да в год тысячи на две в каждой большой лавке птицы и мяса портят. И надо сказать, крыса у нас избалованная, крыса-гурман! У птицы выест мозги и филейчики, а у мяса, у цельной туши, только вырезку. И выберет самое свежее, самое нежное мясо: уж если что крысой тронуто, так и знай, что лучший товар, плохого не отведает.

– Как же вы избавляетесь от крыс?

– Только собакой. Разные морильщики ходят к нам сотнями, да ничего не могут сделать. Главная масса крыс в кладовых на дворе и наверху, над лавками. У нас весь низ лавки, видите, обит железными листами, они не прогрызают. А в кладовых асфальтовый пол прогрызают, и никак от них избавиться нельзя. Пришлось прибегнуть к единственному способу, – рассказывает г. Сафонов, – я арендую кладовую в доме, где «Национальная» гостиница. Там кладовая бетонная, и ни одна крыса проникнуть не может.

– Так и в Охотном можно устроить бетонные кладовые, – вот и разрешение вопроса.

– Ничего не достигнете! Сверху набегут, поселятся и разведутся...

По крысиному мосту опять прошла крыса».

Наглядное представление о количестве крыс в Москве дает рассказ В. М. Ходасевич (племянницы поэта). Однажды ранним утром отец привез ее на берег Москвы-реки, и вот что она увидела:

«Москва-река текла тогда в естественных своих берегах – земля, песок и трава, кое-где свалки мусора. Отец сказал: „Ну, теперь смотри на большой длинный дом на другой стороне реки, смотри на соединение дома с землей, и ты увидишь...“ Не успел отец и договорить, как я увидала, что кто– то невидимый разворачивает вдоль всего длиннющего здания (это были интендантские склады) черный ковер, который быстро раскатывается по набережной, спускается вниз к Москве-реке и странно шевелится внутри себя, спускаясь по откосу, покрытому молодой зеленой травкой с проплешинами земли и песка. Передняя кромка „ковра“ понемногу делается зигзагообразной, а дальние отрываются в отдельные куски, и все несется лавиной к воде и в воду... Это крысы. Миллионы крыс вышли на водопой. Сначала я очень испугалась – не переплывут ли они реку и не полезут ли на нас, но отец меня успокоил – этого не будет: они, напившись и поплавав, вернутся домой в склады, где им неплохо – там они живут и „обедают“»[25].

Конечно, изменения, происходившие в Москве, не могли не затронуть и Охотный Ряд. Для солидных покупателей, предпочитавших обслуживание «по-европейски», двери распахнули большие магазины, вроде заведения С. В. Сибирякова, где можно было найти «всевозможный выбор мясных, курятных и телятных товаров». Огромной популярностью пользовалась сеть молочных магазинов В. А. Чичкина.

На Большой Дмитровке Л. А. Харитонова, торгующая под фирмой «Гастроном», предлагала деликатесы («Ежедневное получение из-за границы»): устрицы, рыбу соль и тюрбо, лангустов, омаров, пулярды[26], руанскую утку, паштеты, трюфель, а также всевозможные сыры.

Естественно, посещали такие заведения москвичи, которые не привыкли выгадывать лишнюю копейку. По свидетельству газеты «Голос Москвы», накануне Масленицы 1914 года «в Охотном ряду за сметану лучшие магазины берут уже 38 к.», хотя на тот момент обычная цена сметаны была в пределах 28—30 копеек. Правда, на остальные продукты первой необходимости, как отмечали газеты, «пока повышение цен не наблюдалось». Московские хозяйки запасались к празднику мукой (крупчатой, гречневой, пшеничной) по 6—8 коп. за фунт; маслом «чухонским» – по 48 коп. и сливочным – по 55—56 коп. за фунт. Десяток «киевских» яиц обходился в 44 копейки, за «московские» платили шесть гривен.

Для Москвы начала XX века появление новых больших магазинов, оборудованных по последнему слову техники, стало приметой времени. Первым в новом столетии был открыт знаменитый «Елисеевский». Освящение «роскошного колониального магазина товарищества братьев Елисеевых» на Тверской улице, залы которого были со вкусом оформлены в стиле необарокко, состоялось в январе 1901 года. Публика валила валом, чтобы осмотреть новую московскую достопримечательность. В пяти отделах магазина можно было купить «колониальные» (кофе, чай, пряности и др.), гастрономические и бакалейные товары, сладости, фрукты, а также хрусталь баккара. Кроме того, заведение Елисеевых имело собственную кондитерскую, колбасную мастерскую, винный погреб и «гастрономическую кухню».

Попутно отметим, что в 1901 году в Москве произошла «революция» в торговле водкой – была введена государственная монополия на продажу этого вида горячительных напитков. Накануне этого события журнал «Искры» в своем обзоре сообщал, что «винопольке» готовят блестящую встречу: «смирновку» и «поповку» запасают чуть ли не бочками».

Вместо популярных у москвичей водок, произведенных на частных заводах П. А. Смирнова («смирновка») и «Н. К. Попова, вдовы С. Ф. Поповой и К°» («поповка», или «слезы вдовы Поповой»), наступала эпоха «монопольки». Так стали называть водку, произведенную и пущенную в продажу с государственных предприятий, которые именовались «казенными винными складами». А продавали ее в «казенных винных лавках» (в просторечье «монопольках») или в частных торговых заведениях, получивших от властей соответствующий патент.

Неутомимый В. А. Гиляровский в одной из корреспонденции нарисовал с натуры картину того, что творилось по утрам перед дверями «монополий»:

«Вот против меня винная лавка. Около нее стоит вереница человек в сто испитого, полуоборванного народа в ожидании, когда отопрут дверь и можно будет юркнуть под желто– зеленую вывеску... Ждут и дрогнут...

– Сорокамученики! – бросает им проезжающий извозчик, и его «сорокамученики» осыпают площадной бранью...

Наконец «сорокамученики» врываются в отверстые врата чаянного рая, и картина меняется...

Через несколько минут на улице, около лавки, начинается хлопание ладонью «казны, чтобы пробка выскочила», и «сорокамученики» задирают головы кверху и льют себе в горло «монополию» из «мерзавчиков» и «жуликов»...

А потом, бывает, и сами тут же валятся, отравившись с голоду да без закуски...»

По поводу последнего замечания стоит пояснить, что сразу после появления «монополек» возле них появились так называемые штопорщики. За малую мзду они давали в пользование штопор, а также торговали закуской. Приказом обер-полицмейстера «разносчики возле казенных лавок» были объявлены «лицами, способствующими развитию уличного пьянства», а их деятельность запрещена.

Что же касается времени открытия винных лавок, то их двери распахивались в семь часов утра, а запирались не позднее десяти часов вечера. Во время крестных ходов, по воскресным и праздничным дням «монопольки» начинали торговать в 12 часов дня.

Однако вернемся в магазины. Возле Мясницких ворот находился самый известный кондитерский магазин фирмы Эйнем. Как о ярчайшем воспоминании, связанном с детством, писал о нем известный филолог Б. И. Пуришев:

«Там продавали самый лучший шоколад, самые лучшие конфеты, торты и т.п. изделия. Эйнем был как бы вывеской московского процветания начала XX века. Кондитерским мастерам названной фирмы были присущи выдумка и умение угодить взыскательным покупателям. Среди мучных изделий мне запомнились небольшие пузатые соленые рыбки, особенно привлекавшие внимание любителей пива. Но и дети, не пившие пиво, охотно грызли эти фигурки. Еще занимательнее были цветные фигурки из марципана, изображавшие морковку, репу, огурцы, каких-то зверюшек. Их иногда вешали на рождественскую елку, к великому удовольствию малышей. Среди тортов был торт с необычайным названием „Полюби меня“ в разную цену. Покупатели-острословы говорили молодым продавщицам: „Пожалуйста, „Полюби меня“ за три рубля“»[27].

О традиции фабрики Эйнем, выпуская шоколад, вкладывать в обертку кусок блестящего картона с многокрасочной репродукцией из серии «Старая Москва» вспоминал И. И. Шнейдер. Еще ему запомнились «открытки с красавицами»:

«...Если вы покупали коробку конфет в кондитерской Абрикосова, то, помимо обязательного приложения к ее содержимому в виде засахаренного кусочка ананаса и плиточки шоколада „миньон“, завернутой в серебряную фольгу, в коробочке лежала еще небольшая толстенькая плитка шоколада в обертке из золотой бумаги с наклеенной на нее миниатюрной фотографией Шаляпина или Лины Кавальери[28].

В любой табачной лавчонке, имевшей, как правило, и писчебумажные товары, можно было найти открытки с изображением «первой красавицы мира» – итальянки Лины Кавальери, заснятой в разных позах. Были открытки и с другими красавицами: француженки Клео де Мерод, увековечившей свое имя введенной ею гладкой, на прямой пробор, прической, совсем закрывавшей уши (женские головки всего мира отдали дань этой модной прическе «Клео де Мерод», но говорили, что сама красавица вынуждена была прибегнуть к ней из-за того, что у нее была отрезана половина левого уха); испанской танцовщицы Гвереро; однофамилицы Лины Кавальери – Марии Кавальери и шансонетки Отеро. Но никто из них не был так популярен, как Лина Кавальери. Имя ее в России было так же известно, как швейные машины Зингера, булочные Филиппова, как зубной эликсир «Одоль» или молочные магазины Чичкина...»[29]

У того же мемуариста мы находим довольно подробную «географию» московских магазинов и упоминание о привычке горожан приобретать определенные товары в определенных заведениях:

«Муку, крупы и масла покупали у Егорова в Охотном. Мясо, дичь и зелень у Лапина. Рыбу и икру у Бараковых. Соленья, грибы, маринады, моченые яблоки и арбузы у Головкина, притулившегося рядом с рыбниками Бараковыми в узеньком проходе за Параскевой-Пятницей. Водками, настойками и наливками торговали фирмы Петра Смирнова, Синюшина и Смородинова. Пивом славились „Карнеев, Горшанов и компания“. Фруктовыми водами, сельтерской содовой поили Ланин и Калинкин. Закуски, фрукты, бакалею брали на Тверской у Елисеевых, Белова и Генералова. Чай и сахар покупали в магазинах Сергея Перлова и „Бр. К. и С. Поповых“. Огневой сушкой овощей, белевской яблочной пастилой и глазированными фруктами владел Прохоров. Хлебами, баранками, калачами и сухарями торговали булочные Филиппова и Чуева. Молочными товарами – Чичкин и Бландовы.

Торговлю готовым платьем крепко держали в своих руках магазины австрийской фирмы Мандля. Шляпы и перчатки покупали только у Лемерсье и Вандрага. Дорожные вещи – у Кордье. Белье – у Альшванга. Золото, серебро и бриллианты – у Фаберже и Фульда. Часы – у Буре и Габю. Фраки заказывали у Делелоса. Хрусталь выбирали у графа Гарраха. Художественные произведения – у Аванцо и Дациаро. Гнутую мебель – у Кона. Книги – у Вольфа. Ноты – у Юргенсона. Музыкальные инструменты – в магазине «Юлий Генрих Циммерман». Рояли и пианино делала фабрика Беккера. Велосипеды покупали у Лейтнера в Петровских линиях. Металлические изделия – у братьев Брабец. Вся Москва глотала пилюли, порошки и микстуры Феррейна, Келера, Маттейсена и Эрманса. Парфюмерию выбирали у Брокара и Ралле. Французские фирмы Коти, Пивер, Убиган и Герлен наводнили Москву флаконами своих духов. Модные запахи «L'origan» Коти, «Ouelgue fleurs» Убиган и «Rue de la Paix» Герлена кружили головы. Пудру брали только в черных коробках Парижского института красоты или – в усыпанных пуховками желтых коробках Коти.

Кондитерскими изделиями торговали Эйнем, Сиу, Трамбле, «Флей», Яни. Шоколад покупали у Крафта, и им заполонили Москву швейцарские фирмы Гала-Петер, Кайе и Сюшар. Кофе брали у Форштрема, диетические хлебцы, крендельки, штрудели и «хворост» – у Бартельса на Кузнецком. Вина – у Депре, Леве и Арабажи. Папиросы и табаки курили фирм Габай и Шапшала.

И что всего удивительнее – все товары эти были в большинстве своем из русского сырья и сделаны русскими руками. Невольно вспомнишь Белинского: покажите русскому человеку хоть Аполлона Бельведерского, он не сконфузится и топором и скобелью сделает его вам из елового бревна, да еще будет божиться, что его работа настоящая, «немецкая»»[30].

И все же новые магазины не могли до конца избавиться от некоторых «охотнорядских» привычек. Когда вскрывались случаи торговли некачественным товаром, владельцы заведений не только подвергались штрафам, но и становились добычей вездесущих московских газетчиков. Кто-то из купцов отделывался упоминанием его фирмы в хронике происшествий, а кому-то доводилось попасть в фельетон:

«Захожу к Чичкину.

– Дайте, пожалуйста, полтора фунта сосисок.

– Вам с ядом или без яда? – спрашивают.

– Почему с ядом? – удивляюсь.

– Для вкуса кладем мясной яд. Жаль только, иногда, знаете ли, действует скверно...

– Как же, читал в газетах: даму одну в больницу отправили. Нет, Бог с ними, с сосисками, лучше дайте фунт ветчины.

– Вам сибириязвенной прикажете? Извольте, самая свежая, только что получили несколько окороков.

Отмахиваюсь руками и стремглав вылетаю от Чичкина.

Куда? Надо хоть хлеба купить. Захожу к Чуеву.

– Вам что прикажете?

– Мне калач за 2 1/2 копейки.

Дают пустой мешочек и говорят:

– Потрудитесь, пожалуйста, уплатить в кассу 3 копейки.

Уплатил. Развертываю тут же пакет и, пошарив рукой, достаю с самого дна какой-то уродливый кренделек.

– Это калач? – спрашиваю приказчика.

Тот почему-то радостно смеется, оскалив зубы:

– Он самый. Завсегда-с такие выпекаем... оно, знаете ли, пользы больше... да и хозяин говорит: «вредно много мучного кушать, ну, а кто уж захотел, так побольше числом возьмет».

– Тогда прибавьте мне французскую булку за 5 копеек... Однако, позвольте, почему она у вас такая маленькая?.. Точь– в-точь мятная лепешка.

– Все равно купят, какую ни дай, а я вам, господин, вот что посоветую: когда будете ее кушать, в лупу смотрите.

Я голоден; мне есть хочется. ...Откусываю кусок французской булки. На зубах что-то мерзко хрустит. Что это такое? Ржавый гвоздь, затем из булки извлекаю кусок веревки и черного таракана. Этого в такой маленькой булочке как будто бы и много».

Пожалуй, единственными магазинами без изъяна были заведения братьев Сапожниковых, Овчинникова, Оловянишниковых, где продавались ювелирные изделия и церковная утварь – настоящие произведения искусства. Их часто посещали высокопоставленные гости столицы, в том числе и коронованные особы. Любителей русской экзотики вели в магазин при Кустарном музее. Французские парламентарии, посетившие Москву в 1910 году, были очень довольны, приобретя там настоящую для европейцев диковину – деревянные счеты.

Из неординарных торговых заведений, появившихся в последние мирные годы, стоит отметить магазин американской обуви «The Vera» на Кузнецком Мосту. Его большая витрина в буквальном смысле представляло собой «окно в Америку»: в ней был изображен вид с прибывающего парохода на нью– йоркскую гавань и статую Свободы.

А бок о бок с новомодными магазинами продолжали обслуживать покупателей небольшие лавки, сохранившие интерьеры и традиции минувших столетий. По улицам расхаживали, громко рекламируя свой товар, разносчики-лоточники. На площадях и на рынках бойко шла торговля из палаток. Летом, например, продавцы зелени располагались на Театральной площади. Лишь однажды, когда в этом месте прокладывали сразу две трамвайные линии, по распоряжению городской управы зеленщикам пришлось перебраться на Красную площадь, но это было в порядке исключения.

Обычно же под стенами Кремля торг раскидывался лишь раз в году – на Вербное воскресенье. В этот праздничный день, по свидетельствам современников, через всю площадь шли бесконечные ряды палаток, в которых торговали всякой всячиной: «...искусственными цветами, вербными безделушками – лягушатами, утятами, бабочками и т.п., которыми любит утыкать себе борта молодежь. Есть палатки с вафлями, терракотовыми изделиями, золотыми рыбками, глиняной посудой, товаром букинистов. Продают „камни драгоценные“ по гривеннику штука, живых кроликов, певчих птиц, чучела птиц, подарки „для стариков и старух“ (машинки для вдевания ниток в иголку)».

Традиция походов на Вербный торг существовала с незапамятных времен. Каждый москвич считал своим долгом побывать на «Вербе» и купить хоть какой-нибудь «пустячок». Это было настолько яркое зрелище, что память о нем москвичи сохраняли на всю жизнь. Вот какой запомнилась «Верба» И. И. Шнейдеру:

«Уже в конце Тверской и на подступах к Красной площади было трудно продвигаться сквозь толпы, в которых стояли и сновали торговцы с обтянутыми бархатом щитами в руках, где сидели насаженные на длинные булавки и накрученные из „синельки“, золотой и серебряной канители, черти, повара, доктора, кухарки, горничные с бисерными глазками. В воздухе стоял треск и свист оглушительно трепетавших „тещиных языков“, писк издыхающих „уйди-уйди“, гудение картонных дудок и крики продавцов „морских жителей“ – маленьких стеклянных уродцев, бешено вертевшихся, взлетавших и падавших в наполненных водой стеклянных трубках с отверстием, затянутым куском резины, на которую стоило только нажать пальцем, чтобы привести в неистовство „морского жителя“. Над головами колыхались большие гроздья ярких воздушных шаров и колбас.

Около Исторического музея торговали пирогами «грешниками», политыми зеленым маслом, мочеными сморщенными грушами, квасом в бочонках и подозрительно яркими водами в огромных графинах. Дальше начинались ряды палаток; торговавших главным образом сладостями: большими белыми и розовыми фигурными мятными пряниками, обливными и зажаренными в сахаре орехами, тянучками, помадками, халвой, нугой и рахат-лукумом, глазированными фруктами, тульскими и вяземскими пряниками, пастилой, медовыми коврижками, леденцами, изюмом, сушеными и свежими фруктами, маковниками, косхалвой, вареньем и медом в больших бочках.

Торговали книгами, кустарными изделиями, птицами, золотыми рыбками, коврами и дорожками, картинами и гравюрами, кустарными скатертями, салфетками и полотенцами, зонтами и тростями, вятскими игрушками, «лукутинскими» шкатулками, искусственными цветами, гирляндами для икон, пасхальными яйцами и пучками красноватых прутьев вербы с серебряными пушинками и с зеленой брусничной веточкой...

За рядами палаток у Василия Блаженного было царство мороженщиков, с ящиком на двухколесной тележке или с кадкой на голове»[31].

Среди всего этого обилия самым специфическим товаром, который можно было купить только раз в году, на «Вербе», были «морские жители» – маленькие чертики из тонкого цветного стекла, плававшие в подкрашенной зеленой или розовой жидкости. О другой игрушке – «вербной» обезьянке – сохранил воспоминания Александр Пастернак:

«По прихоти кустаря обезьянке придавался любой образ любого персонажа: чертей и человека. Как маскарадное переодевание не меняет существа человека, так и обезьянка во всех своих метаморфозах оставалась все той же наивной и трогательной кустарной выдумкой; по сути же дела – всего лишь ниткой толстой крестьянской пряжи, броско окрашенной в разные, немыслимой яркости колера, вплетенной в мягкий проволочный каркас. Благодаря мягкости и податливости проволоки, обезьянка в руках детей (и взрослых часто!) могла принимать любое положение, нужное в игре с ней. Пряжу, вплетенную в каркас, подстригали так низко, что создавалось ощущение щетины либо очень жесткой шерсти мохнатого зверька. Круглая мордочка с парой блестящих черных бусинок-глаз казалась „себе на уме“, с хитрецой – но обезьяньего в ней ничего не было; и даже длинный и тонкий хвостик не сближал существо из пряжи с миром обезьян. Впрочем, несоответствие вполне прощалось, с ним легко мирились.

Изображая обезьянку, кустарь вел двойную игру – в обезьяньем обличии он изображал какой-нибудь иной самостоятельный сюжет. В такой двойной игре фантазия кустаря не знала границ. Чаще всего его фантазия обращалась к миру вымысла – чертей всех рангов и званий. Когда же она обращалась к человеку, то обезьянка изображала собою безграничное разнообразие профессиональной изменчивости в облике человека. Чего-чего только не придумывалось кустарем! Тут были балерины в их пачках и туфельках, трубочисты с лесенкой и веником, повара в белых колпаках, с ложкой или вилкой в лапке. Были и пожарные в медных блестящих своих касках, и городовые в черных шинелях; были матросы в тельняшках и бескозырках, и лекаря в белых халатах – всего не перечислить! Разнообразие усиливалось еще и тем, что сами тельца обезьянок были ярчайших «ядовитых» расцветок – безотносительно к изображенной профессии, так что повторности были исключениями.

Со спины каркас имел длинную булавку для прикалывания обезьянки к шинели или пальто, на картуз, фуражку или шляпу покупателей, а также для накалывания обезьянок на большие квадратные, обтянутые черной материей щиты продавцов. На этих щитах обезьянки выстраивались стройными рядами разноодетых и разноокрашенных существ. В лучах солнца такие щиты играли яркой пестротой, напоминая нарядные, красочные и великолепные коллекции бабочек под стеклом. Щиты эти, приделанные к длинным шестам, продавцы несли на плечах, как римские легионеры свои инсигнии и значки когорт»[32].

Торговцы, стараясь завлечь покупателей, присваивали игрушкам имена на «злобу дня». Например, во времена Англо-бурской войны «морского жителя» могли называть генералом Френчем, а конфликт с Китаем превращал игрушку в «принца Туана». Кстати, во время подавления так называемого «боксерского восстания»[33] детишкам предлагали потешиться деревянным кулаком: если дернуть за веревочку, он раскрывался, и выскакивала фигурка китайца.

С появлением в России Государственной думы «чертей» стали называть именами популярных политических деятелей, вроде Пуришкевича или Родзянко. Борясь с таким, как бы мы теперь сказали, «пиаром», московский градоначальник издал приказ, запрещавший торговцам при продаже игрушек выкрикивать фамилии депутатов Думы и прочих политиков.

Рассказ о Вербном торге И. И. Шнейдер заканчивал такими словами: «"Вербу" все ждали, на нее все шли, там ходили, толкались, утомлялись и, купив что-то ненужное или то, что каждый день можно было купить в соседнем с домом магазине, усталые выбирались из толпы и, еле волоча ноги, возвращались домой».

Другим сезонным торжищем, длившимся первую неделю Великого поста, был Грибной рынок. Он раскидывался на набережной Москвы-реки от Устьинского до Большого Каменного моста. «Поехать на лед» – называли москвичи в стародавние времена «экспедиции» на Грибной рынок. Рачительные хозяйки, в основном из купеческого Замоскворечья, отправлялись туда, чтобы закупить по дешевке домашних припасов едва ли не на целый год. В начале XX века Грибной рынок еще сохранял свои патриархальные черты:

«Внешняя картина обычная. Те же бесчисленные ряды ларей и телег с горами всякой постной снеди. Доминируют грибы. Благодаря теплой и дождливой погоде прошлого лета, их уродилось много, и они продаются за бесценок. Фунт лучших белых сушеных грибов стоит 40—35 к.; пудами еще дешевле[34]. Много меда, варенья, всевозможных дешевых кондитерских сластей и мешки сушеных фруктов. По-прежнему горы баранок, редьки. Длинные ряды ларей с посудой, дешевенькой мебелью и всяческими несложными и незатейливыми принадлежностями домашнего обихода.

Вообще товар самый разнообразный. На рынке масса самой разношерстной публики; на этот раз, к общему удивлению, почти незаметно подгулявших мастеровых. Изредка слышатся острота, смех. В большинстве случаев домовитые хозяйки с озабоченными лицами ходили около возов, с вниманием производя экспертизу грибов, залежавшегося в кондитерских варенья и усердно торгуясь из-за каждой копейки. Иногда промелькнет франт с баранкою-монстром в руке и огромною, с голову новорожденного ребенка, редькою. Вообще же, не в пример прошлым годам, на рынке степенно, чинно. Не было слышно и о том, что то тут, то в другом месте исчезли кошельки у зазевавшихся хозяек. Торговля в течение целого дня шла бойко».

В первые годы столетия содержание репортажей с Грибного рынка практически не менялось. В лучшем случае упоминались «безобразно огромные крендели», которые торговцы почему-то вывешивали на дышлах телег. Или к обзору цен на грибы добавлялись красочные подробности: «Над рынком стоит гул от криков, смеха, свиста тысяч народа – у многих не вышел еще масленичный угар, в воздухе висят невеликопостные шутки, остроты. Под ногами – грязное месиво, но публика не обращает на это внимания. Озорники бьют ногой в лужи и обдают грязью женщин.

Немало карманников, они умышленно устраивают давку».

Со временем в адрес Грибного рынка стало раздаваться все больше и больше критических замечаний. В 1911 году отмечалось, что на рынке господствуют не крестьяне, а торгаши-перекупщики, что нормой стали обвес и самое наглое надувательство. Один из продавцов, «ошибшийся» при взвешивании грибов в свою пользу почти на килограмм, заявил полиции, не моргнув глазом:

– У меня весы такие от природы.

Впрочем, обманутые покупатели далеко не всегда обращались за помощью к властям. На рынке вошло в обыкновение, что подвыпившие мастеровые увесистыми кулаками «учили» зарвавшихся торговцев.

По ценам товары Грибного рынка сравнялись с магазинными, а вот качество их неуклонно ухудшалось. «Соленые грибы, – свидетельствовала газета „Раннее утро“, – продаются на 3/4 разбавленные водой, именуемой рассолом, без которого будто бы «гриб никакого вкуса не имеет». Мед с патокой. Клюква со льдинами и т.д.». Градоначальнику А. А. Рейнботу даже пришлось командировать на рынок четверых полицейских врачей, которые должны были проверять качество продуктов – не дай Бог, от тех грибочков пошли бы по городу повальные болезни.

Правда, в отличие от прежних времен, москвичи в большинстве своем уже не спешили делать здесь покупки, хотя традиция гуляния сохранилась. Невзирая на весеннюю слякоть, на протяжении почти двух верст публика густой толпой заполняла набережные. Только напрасно торговцы изощрялись в шутках и прибаутках – торговля шла вяло, поскольку спрос был невелик.

Накануне Первой мировой войны москвичами был вынесен окончательный приговор: «Грибной рынок превращается в обыкновенное торжище „чем придется“, а главное – всякой завалью».

В противоположность Грибному, другие рынки – Смоленский, Калужский, Немецкий и т.д. – действовали круглый год. В каждом районе Москвы они выступали в качестве маленьких центров торговли. Здесь простые или, как тогда говорили, «демократические» покупатели: чернорабочие, мелкие ремесленники, хозяйки победнее (в более зажиточных семьях продукты закупали кухарки) могли купить любую необходимую вещь – от съестных припасов до одежды и мебели.

Прямое наследие древних московских торжищ – московские рынки – сохранили архаичные черты торговли. Глубокой ночью съезжались на рыночную площадь крестьяне, стараясь занять телегой место получше. Под покровом темноты рыночные сторожа обделывали свои делишки. Ссылаясь на распоряжение начальства, они брали с возов по вязанке дров (якобы для уличных костров, предназначенных для обогрева ночных прохожих) либо охапку сена – уже без объяснений. Сами же грузили добычу на тачку и отвозили к знакомому торговцу.

К семи часам утра все уже было заставлено телегами, рогожи развязаны, привезенное выставлено на всеобщее обозрение. Арендаторы открывали палатки и начинали расхваливать свой товар перед первыми посетителями. До самого закрытия стоял над площадью нескончаемый гул. Продавцы зазывали покупателей, едва не хватая их за полы одежды, яростно переругивались с конкурентами. Никто не обращал внимания, что от дождя и солнца мясо на прилавках прикрыто лишь грязными тряпицами. Пробуя качество солений, покупатели запускали руки прямо в кадушки, а потом бросали туда же надкусанный гриб или огурец. В толпе бродили подозрительные личности, продававшие с рук носильные вещи. Если находился желающий обновить свой гардероб, он без всякого смущения садился на тротуар и тут же примеривал брюки или сапоги.

Кроме «универсальных» рынков, в Москве существовали «специализированные»: Сенной, Конный, Птичий, Сухаревский[35], Толкучий.

Три дня в неделю занимали Трубную площадь торговцы птицей и мелкими животными. На Птичьем рынке любители канареек пополняли новыми экземплярами свои голосистые коллекции, начинающие и опытные голубятники толпились возле множества клеток, прицениваясь к турманам, тучерезам и бойным. Желающие могли здесь купить как чистокровную охотничью собаку, так и «лавераков по сходной цене», не говоря уже о щенках сомнительных пород. Домовитым хозяйкам предлагались на выбор куры, гуси, индюшки, а также козы.

Как и везде в торговле, на Птичьем рынке существовали свои приемы обмана покупателей. Е. П. Иванов в книге «Меткое московское слово», объясняя смысл выражения «продать синицу на Ваганьково», описывал один из них: «Старые птичники, для того чтобы постоянный покупатель– любитель чаще производил покупку, старались снабжать его таким „товаром“, который не выживал и быстро „падал“, „ослабевал“, т.е. умирал в неволе. Для этого существовал излюбленный жестокий прием: при высаживании выбранного экземпляра из клетки продавец, беря его в руку, незаметно сильно сдавливал его под крыльями, отчего у птицы получалось внутреннее кровоизлияние и ослабевала деятельность сердца. Принесенная с рынка живая покупка начинала быстро хиреть и погибала в день-два. Поэтому многие любители держания в клетке певчих птиц чаще всего пересаживали их сами, не доверяя торгашу. Смысл острословицы отсюда ясен».

Но особенно многолюдным Птичий рынок становился 25 марта (по старому стилю) – в праздник Благовещения. По старой московской традиции, в память вести о предстоящем рождении Христа, принесенной ангелом Деве Марии, следовало отпустить на волю птичку. Птицы «на выпуск» стоили не так уж мало – от 20 до 40 копеек, но радость, испытанная ребенком, когда с его раскрытой ладони взмывала в небо освобожденная пичужка, вряд ли можно было измерить деньгами. Пустая клетка в этот день становилась подлинным символом Птичьего рынка.

В 1910-е годы наряду с живностью на Птичьем рынке заметно расширилась торговля цветами. По мнению «Голоса Москвы», это стало следствием возросшей в целом продажи цветов:

«Очень характерна теперь для старушки-Москвы все развивающаяся у населения любовь к цветам. В недавние сравнительно годы окна квартир среднего достатка украшались исключительно невзыскательными растениями, вроде герани, фуксии, кактуса, плюща, крина.

О цветах срезанных, как об украшении комнат, имели понятие только очень достаточные москвичи. Остальные знали только ландыши да фиалки, что продавали по улицам подмосковные крестьяне.

Теперь далеко не то. С ранней весны на улицах появляются торговцы с цветами более южных широт. До первого нашего цветка – подснежника на улицах масса гвоздики, фиалок, ромашки, левкоев с благодатного юга. Цены вполне доступны, и редко где теперь не увидишь в московской квартире этого нежного и изящного украшения. Оно постоянно прививается, утончая, совершенствуя вкус.

Образовался и промысел. Торгуют цветами больше дети. На юге такой промысел давно парализовал нищенство детей, доставляя нетрудный заработок. У нас этому промыслу не следовало бы мешать.

Развивается торг и цветущими растениями. Три раза в неделю Трубная площадь представляет собой временные цветники. Здесь вы найдете все сезонные цветы. Попадаются очень хорошие экземпляры.

Интересны и продавцы из подмосковных цветоводств, примитивно дающие советы покупателям по части ухода за цветами. Типичны и покупатели, в большинстве – любители цветов.

Цены стоят здесь невысокие. Небогатый покупатель не может тратить много на свою изящную «охоту». Торгуют вовсю. К четырем часам продавцы начинают идти на уступки, особенно в цене на цветущие растения.

Перед праздниками торговля здесь шла особенно ходко. Продавали по несколько возов товара. Шло много роз, азалий, гиацинтов, тюльпанов, нарциссов.

Нельзя не приветствовать этого развивающегося в Москве вкуса к прекрасному».

Самый необычный из московских рынков – торговля на нем начиналась глубокой ночью – располагался на Болотной площади (на «Болоте», как называли ее москвичи). Сюда из окрестностей Москвы крестьяне свозили на продажу ягоды и фрукты. Рядом с площадью находилась чайная Афанасьева, где барышники-перекупщики сговаривались насчет цен. Часа в два ночи, когда участники этой своеобразной биржи достигали согласия по всем пунктам, начинался торг.

«Тухли последние звезды, – описывал очевидец, – восток разгорался желтовато-алым светом, и все яснее выступали возы и их владельцы. Теперь первые уже не казались одной сплошной, темной массой, вытянувшейся параллельно по лавкам, а можно было видеть каждый отдельно и различать лица их хозяев. Спокойное равнодушие, усталость и ночная сонливость сменились тревогой и озабоченностью. Очевидно, их волновало начало торга, потому что от цен, устанавливаемых в чайной Афанасьева, зависела удача или неудача долгой и утомительной поездки от родного села до Москвы».

Скупщики неспешно ходили вдоль линии возов, привычно поглядывая на ягодное изобилие. Выбрав то, что нужно, они называли цену и, если крестьянин начинал возражать, с деланным безразличием отходили в сторону, спокойно закуривали папироску. Они прекрасно знали, что у садовода нет другого выхода, а следовательно, финал торга заранее известен: согласится мужик, поскольку везти назад скоропортящийся груз – себе в убыток. Другой же цены никто из заправил ягодного рынка ему не даст.

«Сколько я ни разговаривал с торговцами, – отмечал корреспондент газеты „Московский листок“, – и на Болоте, и потом в Охотном, ни один из них не мог мне объяснить, почему торг должен происходить непременно ночью.

– Обычай такой, – отвечают одни уклончиво.

– Со старины так повелось, – говорят другие.

– Ночку темную выбрали себе в пособницы! – смеялся мне один торговец.

– А знаете, кому она бывает пособницей?

– Разбойникам, что ли-с?

– Вроде того!

– Мы, положим, не разбойники, а народ Божий, да и трудимся достаточно. Вы вот ночку-то спать изволили, а мы трепались, да только к шести домой вернулись. Тоже оценить это надо!»

На самом деле причина ночной торговли была достаточно проста: при такой «традиции» большинство московских обывателей лишались возможности приобретать товар из первых рук. А за счет разницы в ценах процветал целый слой торговцев – от барышников, владельцев складов-«балаганов» до уличных лоточников и разносчиков. Обычному покупателю, тем более если он жил на другом конце Москвы, было просто невыгодно отправляться ночной порой на «Болото». Расходы на извозчика сводили на нет всю выгоду от покупки дешевых ягод.

«Солнце поднималось все выше и выше, – продолжал делиться впечатлениями репортер. – Первые лучи его скользнули по площади, и, как по волшебству, все разом ожило, стало красивым и веселым. Загорелись яркими красными бликами решета с малиной, рядом с ними вишни различных сортов и разнообразнейших оттенков, дальше бледно-зеленая прозрачная смородина, рядом черная, крупная, как дробь. Затем крыжовник зеленый английский, весь покрытый усиками, красный варшавский и, наконец, мелкий виноградный. Все это в таком громадном количестве, что можно подивиться объему и аппетиту московского чрева, проглатывающего ежедневно эти дары Болота, – так, между прочим, как лакомство и пустую забаву.

...Чем выше поднимается солнце, чем сильнее и ярче разгорается день, тем бойче и ожесточеннее кипит торговля. В воздухе стоит слабый ароматный запах ягод, смешанный с запахом сена и дегтя; говор толпы переливается живым потоком, около некоторых телег почти не протолкаешься. Цифры, божба и ругань, клятвы и остроты, – все это перемешивается, подхватывается и разносится по площади. Положительно какая-то торопливая, лихорадочная деятельность, которая, трепеща, должна закончиться с полным восходом солнца».

С наступлением утра на рынке появлялись покупательницы из числа рачительных хозяек, гонявшихся за дешевизной. Они отличались тем, что, усиленно изображая, будто прекрасно разбираются в ягодах, отчаянно торговались за каждую копейку. Торговцы, посмеиваясь про себя, уступали в цене, а сами без зазрения совести подсовывали «барыням» товар «с закраской» – решето, где уложенные сверху отборные ягоды прикрывали гнилые и мятые.

Промежуточной категорией между барышниками-оптовиками и хозяйками были представители аптек и кондитерских заведений. Они закупали ягоды большими партиями, но при этом совсем не обращали внимания на качество, интересуясь больше ценой. В их заведениях дарам Болотного рынка предстояло превратиться в варенье или сиропы, а уж как придать своей продукции товарный вид и с выгодой сбыть с рук эти промышленники знали досконально.

– Нам ведь все равно, – откровенно отвечали они, когда мужик нахваливал им достоинства своего товара, – мы не для себя берем, а тоже для торговли.

Когда утро по-настоящему вступало в свои права, торговля ягодами полностью прекращалась, и эстафету принимал овощной рынок. Летом, в сезон, вдобавок к нему на обособленном уголке Болотной площади располагались продавцы грибов. Указывая на них, один из публицистов писал о разрушающем влиянии капитализма на деревню: раньше крестьяне ели грибы сами, а теперь лишь облизываются, но несут на продажу, чтобы заработать лишнюю копейку.

Название «Толкучий рынок» говорит само за себя. Вот как он выглядел в начале XX века: «Традиционная „Толкучка“ у Ильинских ворот перекочевала из своего насиженного места, где она помещалась десятки лет, на новое, за Устьинским мостом. „Толкучка“ в этом месте находится пока, если можно так выразиться, в организационном периоде. Постановка палаток еще далеко не закончена, хотя их построено уже около 50.

С внешней, так сказать декоративной, стороны «Толкучка», пожалуй, выиграла. Торг производится в красивых палатках, построенных по общему типу. Палатки на ночь собираются. В этих палатках можно найти что угодно: сапоги, калоши, чулки, белье, принадлежности домашней утвари, платье и т.д. Вообще, на 2—3 руб. можно одеться с ног до головы, а на 10—15 руб. – приобрести целое домашнее хозяйство. Тут же неизбежные торговки с жареной колбасой, рыбой, ветчиной, яйцами, горячими щами с кашей. Одним словом, целый походный ресторан. За 6—7 коп. можно получить обед из нескольких блюд. Все это находится или на лотках, или в котлах.

Кто продает сапоги, кто пиджаки; бабы – рубашки, чулки. Здесь же толкутся барышники, скупающие у захмелевших мастеровых последнюю одежонку. Пищат гармоники. На земле на грязной скатерти разложены незатейливые антикварные вещицы. В общем, картина та же, но торговля идет вяло, не оживленно. Народу немного.

– Ну, как дела-то на новом месте, лучше? – спросили мы у торговца.

– Куда там! Хоть волком вой... Сюда никто и нейдет. Вот стоим и морозимся...

Торговец захлопал руками и стал прыгать, разогревая остывшие ноги.

Тем не менее эта глухая сама по себе местность с переводом «Толкучки» стала оживать. Цены на квартиры возросли. Появились новые трактиры, чайные лавки. Чувствуется спрос на торговые помещения для всевозможных мелких одежных и т.п. магазинчиков».

Таким образом, у москвичей всегда был выбор: воспользоваться услугами солидной фирмы или отовариться у уличных продавцов. В первом случае они получали товар почти гарантированного качества. Во втором – экономили деньги, но рисковали здоровьем. Например, в 1914 году московская газета предупреждала насчет рыбников из палаток: «Торгуют они исключительно браком; не исключается даже возможность продажи зараженной рыбы. Но благодаря тому, что эта рыба расценивается продавцами на несколько копеек дешевле, – торговля ею пользуется большой популярностью в среде не только неимущего, но даже среднего обывателя Москвы».

А ведь в тот год из-за огромного подвоза цены на рыбу были не так уж высоки: сельдь голландская – 40 коп. за десяток, астраханская – на гривенник дешевле; кетовая икра – от 40 до 75 коп. за фунт; шведская семга, «распространенная среди московского покупателя благодаря своей дешевизне», – 90 коп. за фунт. Кроме того, в фирменном заведении публика могла полюбоваться какой-нибудь диковиной, вроде выловленной на Каспии огромной белуги весом 72 пуда (1 152 кг), которую торговец рыбой В. Ф. Бобков демонстрировал в своем магазине на Балчуге в 1910 году.

Предвоенной весной только черная икра вызывала нарекания высокой ценой. «Слишком дорога, – сетовали москвичи, – совсем как в 1905 году, во время революции».

– Скоро и совсем ее не будет, – пояснил некий почтенный торговец, – и без рыбы насидимся!.. Наша икра за границу без пошлины идет... Германию и Францию икрой завалили... Германия наложила на икру ввозную пошлину, а мы себя разоряем... Икряной промысел вместо рыбного затеяли... В запретное время, когда ловить законом воспрещается, рыба, положим, стоит 80 копеек, а в разрешенное время – рубль... В прошлом году две тысячи пудов одной икры для заграницы в одном районе добыли в запретное время... А вы хотите, чтобы рыба была...

– А чего же чиновники смотрят? – спросил корреспондент, прикидываясь наивным младенцем. Хотя сам прекрасно знал, что в России, где господствует самодержавие, на подобный вопрос он ответа не получит.

Еще хорошо, что за четыре года до этого власти пресекли распространение так называемой икры Гиппиуса. Сей ловкий господин наловчился скупать обесцветившуюся кетовую икру по 30 коп. за фунт, посредством черного красителя превращать ее в «паюсную», а затем с помощью агентов продавать «деликатес» «с большой уступкой» в буфеты и мелким торговцам. Если учесть, что настоящая паюсная икра стоила тогда от 1 руб. 80 коп., становится понятной заинтересованность всех участников этой торговой операции. Те, кому доводилось отведать изделие Гиппиуса, говорили о незабываемых впечатлениях: стоило откусить от бутерброда с «икрой», как клейкая масса намертво облепляла зубы, а рот приобретал стойкую черную окраску.

Увы, не счесть примеров тому, как сто лет назад московские торговцы дурили покупателей. Чего только стоят «шоколадные» пасхальные яйца из кондитерского заведения госпожи Панкратовой: в тесто для них клали голландскую сажу (не говоря уже о смоляном канате, дегте, квасцах, грязном воске), половинки склеивали столярным клеем, расписывали малярными красками и покрывали черным экипажным лаком.

А превращение обыкновенной газированной воды в «настоящий» «Нарзан»? Некий дрогист[36] Гаусман заказал в типографии 100 тысяч этикеток для «Нарзана», у гравера обзавелся штампами для пробок, и работа пошла. Вместе с компаньоном – владельцем магазина фруктов и минеральных вод «Ялта» Усачевым – они торговали прямо на Тверской. Даже объявления-плакаты рассылали по аптекам и ресторанам, что в «Ялте» «оптовый склад Нарзана» по 9 руб. за ящик. Продукция шла нарасхват (успели продать 35 тыс. бутылок), потому что у дирекции кавказских вод с особого разрешения горного департамента ящик целебной воды стоил 11 рублей.

Конечно, можно еще вспомнить о продаже фальсифицированного молока, об огромном проценте маргарина в «чистом» сливочном масле, о «фруктовых водах» на контрабандном сахарине, но не будем – история безобразий в московской торговле требует отдельной книги.

Что же касается истоков обмана, процветавшего в московских лавках и магазинах, то, по признанию одного из купцов, в его основе лежала простая философия: «В торговле без обмана и нельзя... Душа не стерпит! От одного – грош, от другого – два, так и идет сыздавна. Продавца у нас пять лет делу учат, чтобы все происхождение знал...» Описание приемов, с помощью которых московские торговцы обманывали покупателей в 1906—1909 годах, сохранилось до наших дней:

«Обвес „с походом“».

Продавец берет больше против спрошенного количества какого-либо продукта и с легким толчком бросает его на весы, после этого на весах же отрезает ножом излишнюю часть и во время этого процесса усиленно нажимает на площадку, которая и показывает излишек. Иногда с этой же целью он добавляет еще резкий удар тем же ножом по площадке. Когда площадка весов с недостающим количеством продукта чуть остановится внизу, продавец на мгновение отнимает руки, как бы убеждая покупающего не только в точности требуемого количества, но и в «большом походе». После этого ловкий торговец отрезает из лежащих на прилавке обрезков еще маленький кусочек продукта, дополняет его, быстро срывает покупаемое с чашки весов и, с выражениями готовности к услугам, поспешно завертывает в бумагу. В этом приеме обычно скрывается самый значительный недовес. («С походом» продавать, на брюки себе в день заработаешь!)

Обвес «на бумажку» или «на пакет».

Продаваемое упаковывается или в двойной пакет, или в толстую, тяжелую бумагу, отнимающую при небольших порциях покупаемого значительную часть веса. («На бумажку» идет крупа, ветчина или колбаса высший сорт по ценам...)

Обвес «на бросок».

Продаваемое быстро, с силой бросают на весы, от чего последние идут вниз. Не дав им выровняться, быстро снимают взвешиваемое, упаковывают и выдают покупателю. («Бросочек», как у артиста в цирках, – наше было дело. Молодых надо учить у нас – стариков!)

Обвес «на пушку», «с пушки».

Взвешивая тару, отвлекают чем-либо внимание покупателя и, по надобности, то быстро сбрасывают, то вновь кладут мелкую гирю на противоположную взвешиваемому чашку. Для удобства такие гири держат привязанными на шнурок, который также, при изменении приема, может давать вес. (Такому можно «с пушки» дать, он в очках с мороза...)

Обвес «втемную», «по-темному».

Взвешивают на весах, поставленных таким образом, что покупатель видит часть их. Обычно продавец закрывает стрелку и желаемую чашку своей фигурой.

Обвес «на путешествие».

Продавец взвешивает без присутствия покупателя, вежливо направляя его в кассу для расчета или получения чека. (Отправил его «на путешествие», а он мне на всю фирму, черт, с другого конца кричит: «Подождите без меня вешать!» Вот такой слоник[37]!)

Обвес «на нахальство».

Продавец, пользуясь незнанием и ненаблюдательностью покупателя, ставит неверные гири – меньшего веса.

Обвес «с подначкой».

Практикуется чаше всего уличными торговцами на ручных неверных весах. Прием заключается в отклонении пальцами, в момент взвешивания, головки прибора в желаемую сторону. (Где с «подначкой»!Гляди, я палец в стороне держу. Не покупатель – сразу видать!Продавец супротив твоей скупости ни при чем... )

Обвес «на время».

Обвес, рассчитанный на скорость наложения и быстроту снимания с весов продаваемого.

«Сделать пиротехнику», или «радугу».

Подменить один сорт товара другим. Способ, широко практиковавшийся у мясников. (Мясо в этот год у нас не в цене, и без «радуги», слава Богу, выгодно торгуем!Нам это ни к чему... )

«Дать ассортимент» – отпустить товар высшего сорта, а довесить низшим.

Обвес «семь радостей».

Продавец одновременно старается использовать и вес бумаги, и неверные гири, и сбрасывание последних, и все прочие приемы. (Кматери – под вятери такого клявузу... Не дам другой бумаги – нет и нет!Бери без завертки, а вешать для санитарного состояния без бумаги не вправе... Ну и прощай!Приходи на «семь радостей», дите с тобой окрестим... И без твоего покупу обойдемся!)

Обмер «внатяжку» при продаже материи.

Продаваемое ловко натягивается на меру и незаметно спускается с ее конца. Последнее широко практиковалось при продаже плотных шерстяных тканей[38].

Кроме обмана и язвительного слова, в ином торговом заведении покупателя подстерегала опасность стать жертвой «оскорбления действием», как это случилось с госпожой Караваевой.

Эта молодая дама купила шляпку в Лубянском пассаже, в модном магазине купца Алексеева. К сожалению, ей недолго пришлось красоваться в обнове – буквально на следующий день у нее вытащили кошелек. Так она оказалась перед выбором: сидеть голодной или отказаться от предмета роскоши.

Однако попытка вернуть шляпку в магазин и слова «извольте деньги обратно» привели Алексеева в ярость. Вдобавок бывшая покупательница неловко махнула рукой и свалила на пол болванку с надетой на нее шляпой. Тут купец совсем взбеленился: выскочил из-за прилавка, вцепился даме в кофту так, что пуговицы градом посыпались. Караваева вырывалась, звала на помощь, но торговец схватил ее за руки, принялся трясти и гнуть к земле, заставляя встать на колени.

Даму спасли привлеченные шумом посетители пассажа. Они же выступили свидетелями в суде, рассказав, что «у дрожавшей от страха, растрепанной и растерзанной Караваевой руки были оцарапаны и в крови». За грубое обращение с покупательницей купцу Алексееву пришлось на месяц расстаться с магазином и обосноваться в арестном доме.

Еще большая неприятность случилась с доктором В. А. Закржевским. У него после посещения лампового магазина купца Мишина на Тверской улице, по свидетельству полицейского врача, «лицо было в подтеках, ссадинах, царапинах, синяках».

А началось все с того, что госпожа Вядро – квартирная хозяйка Закржевского – присмотрела в магазине абажур для лампы. Велев завернуть покупку, она подошла к кассе, за которой стоял сам владелец заведения Мишин. Женщина положила на прилавок деньги и повернулась, чтобы взять у приказчика завернутую в бумагу покупку.

– С вас, мадам, еще восемьдесят копеек, – раздался вдруг голос купца. – Вы только тридцать дали.

– Позвольте, – удивилась дама, – я дала вам рублевую монету и два пятака.

Она растерянно посмотрела на пустой прилавок – деньги Мишин уже успел смахнуть в кассовый ящик. Порылась в кошельке. Нет, все правильно. Не хватает как раз уплаченной суммы.

– Вот ведь какой бесстыжий народ пошел, – нарочито громко, на весь магазин, пробасил купец. – Суют двугривенный, а товару хотят взять на рубль.

Окончательно сконфуженная госпожа Вядро пыталась спорить и даже заявила, что если ей не верят, то пусть сосчитают деньги в кассе – истина сразу откроется. Но ее слова только подлили масла в огонь и вызвали, как сказано в заметке о происшествии, «поток дерзостей самого московского свойства».

Следом под рубрикой «Записки сумасшедшего» появился фельетон:

«Разбил стекло от лампы и сижу теперь в потемках. Разбей я это самое стекло вчера, я бы уже давно сходил бы в магазин, купил новое и сейчас сидел бы себе при лампе и читал бы какие-нибудь декадентские стишки. А ныне, прочитав, как обращаются у Мишина с покупателями, решил лучше век целый просидеть без лампы. Михей, наш сторож, тоже не хочет идти.

– Застрахуйте, – говорит, – мою жизнь в пять тысяч целковых, так я схожу.

Сидя в темноте, придумал верный путь к обогащению. Хочу открыть ламповый магазин и пустить в газетах публикацию: «Товар первый сорт. Цены без запроса. Покупателей, как оптовых, так и розничных, не увечат»».

Мишин, недовольный тем, что дело получило огласку, направил в газеты письмо-опровержение, в котором изложил свою версию случившегося:

«Недоразумение при расчете с неизвестной мне дамой не только не сопровождалось бранью и оскорблениями, но, наоборот, было мной немедленно прекращено заявлением даме, что пусть все будет согласно ее уверению, и она удалилась с купленным товаром. Дама приходила не одна, а с прислугой, и очевидно, если бы было нанесено ей хотя какое-либо оскорбление, то ей стоило только обратиться к содействию суда, и ее права были бы под охраной закона.

Но вместо этого вечером того же дня эта дама явилась ко мне в магазин с неизвестным мне лицом, потом оказавшимся врачом Закржевским. Он, подойдя к кассе, где я помещался, в присутствии многих покупателей и моих служащих, потребовал от меня извиниться перед дамой за будто бы нанесенные ей оскорбления. На мой отказ в самой вежливой форме последовало требование, чтобы я сообщил мое звание, а на мое замечание, что я этого не обязан делать перед неизвестными мне частными лицами, последовал сильный удар кулаком, в котором был зажат большой металлический карандаш, окровенивший мне лицо. Когда я вскрикнул, один из служащих схватил врача сзади за руки, но он вырвался и побил на 65 руб. посуды. Только приход полиции прекратил эту дикую сцену. В это время дама сидела на стуле, и никто ее не держал за руки. В магазине было много покупателей, из которых некоторые являются свидетелями нанесенного мне оскорбления действием».

Однако в суде свидетели нарисовали иную картину. Доктор, натолкнувшись на грубый отказ Мишина принести извинения, достал карандаш и спросил звание торговца, чтобы написать заявление в суд по всей форме. На это купец, выразив всем своим видом величайшее презрение, сказал:

– Да ты врешь, разбойник!

Возможно, в наше время эти слова уже не имеют столь уничижительного смысла, но в ту пору для дворянина с горячей польской кровью выслушивать такое от «какого-то купчишки» было форменным оскорблением. В запале Закржевский влепил торговцу пощечину, но и у того взыграло ретивое.

– Ребята, бей его! – разнесся по магазину клич.

Тут же на доктора накинулись четверо приказчиков, схватили его за руки и принялись от души лупить. Напрасно он звал на помощь. Служащий магазина, подскочив к входной двери, плотнее прикрыл ее, чтобы на улице ничего не было слышно. А из посетителей никто не вступился за несчастного врача, поскольку Мишин объявил, что все в порядке – бьют жуликов. Госпоже Вядро сделалось дурно. Она в полуобморочном состоянии рухнула на стул, но один из приказчиков закричал: «Воровки всегда притворяются в истерике!»

Спустя несколько дней после судебного процесса над Мишиным на первых страницах московских газет появилось объявление: «От лампового магазина Мих. Ив. Мишина, Мясницкая, д. Стахеева, бель-этаж.

Вследствие инцидента с г. Закржевским, имевшим место 4-го с. м. в магазине И. И. Мишина на Тверской, близ Триумфальных ворот в д. Коровина, настоящим доводится до сведения, что магазин мой, существующий около 27 лет, с означенным магазином И. И. Мишина ничего общего не имеет и отделений магазина моего в Москве нет.

Московский 1-й гильдии купец Михаил Иванович Мишин».

Конечно, сейчас это может показаться смешным – открещиваться от однофамильца посредством газетной рекламы. Однако сто лет назад московские купцы относились к коллизиям вроде «мишинского побоища» очень даже серьезно.

Причина заключалась в том, что в коммерческой практике применялся не совсем чистоплотный прием: новое, только что открытое предприятие некоторые коммерсанты старались «прицепить» к имени солидной торговой фирмы, уже заработавшей авторитет. Например, в Москве каждый знал знаменитую булочную Д. И. Филиппова на Тверской. Но никто не мог запретить какому-нибудь Кузьме Филиппову открыть в Лефортове или на Разгуляе пекарню и также предлагать покупателям «филипповский» (хотя бы по названию) хлеб.

Среди московских комиссионеров существовал даже такой промысел – розыск носителей соответствующих фамилий, чтобы те за небольшое вознаграждение (размеры зависели от звучности фамилии в торговом мире) соглашались номинально возглавлять торговые заведения. Подставному лицу доставались дармовые деньги, а фирме – подходящее имя на вывеску.

О степени неприятностей, которые мог доставить однофамилец московскому предпринимателю, можно судить хотя бы по страданиям цветовода Фернигера. В справочнике «Вся Москва за 1911 год» была указана его фирма – солидная, давно себя зарекомендовавшая, – но вот номер телефона напечатан не его, а свежеиспеченного конкурента, носившего ту же фамилию. Нужно ли говорить об убытках, понесенных Фернигером в результате «небрежности» составителей справочника?

...Сергей Петрович улыбнулся, вспомнив, как бранил Фернигер конкурента, столкнувшись с ним нос к носу в Немецком клубе. Едва дело до протокола не дошло. Потом поймал по-прежнему вопрошающий взгляд Анны Николаевны, подумал немного и решительно сказал:

– Вот что, тетушка, давайте так поступим. Берите извозчика и поезжайте на Петровку. Какой магазин приглянется, в тот и заходите. Не понравится в нем, переходите в следующий. Думаю, в конечном итоге что-нибудь подходящее обязательно найдете. А чтобы вы увереннее себя чувствовали, возьмите эти триста рублей. В качестве новогоднего подарка. Тратьте, как вам заблагорассудится.

Post scriptum: Реклама

Поскольку каждому из соавторов довелось поработать в области рекламы, мы не могли удержаться от того, чтобы хотя бы вкратце не затронуть эту тему[39].

О специфике торговой рекламы в начале XX века вспоминал писатель Н. Д. Дмитриев:

«Что касается легальных доходов московской прессы того времени, они заключались главным образом не в подписной плате, а в денежных взносах за печатную рекламу каких-либо торговых предприятий, лечебных заведений или просто спекулятивно-мошеннических средств: „Для выращивания волос“, „Приятности лица“ и пр. и др. Широко практиковались и рекламы „лирического характера“. В них сообщалось, что какая– нибудь „интересная брюнетка или блондинка ищет места экономки у одинокого мужчины“. [...]

Текст рекламы составлялся не только в прозе или в стихах, но часто даже в форме каких-либо философских сентенций. Авторами его были большей частью неудачливые поэты, томные новеллисты с длинными волосами и, наконец, просто остапы бендеры, жаждавшие пополнения своей казны в любой области и любыми средствами.

Купцы знали «корифеев» этого дела и в каком-нибудь китайгородском трактире за графином водки заставляли их писать для своей фирмы самые изощренные рекламные вирши о том, например, что «ни один лев не изорвет брюк, сшитых у Заглухинского, что от их внешнего фасона придет в восхищение всякая дамская персона». Тут же, на столе, залитом водкой и пивом, неоперившиеся художники набрасывали соответствующие иллюстрации. Романтично рекламировалось и дожившее до нашего времени слабительное пурген: из-за изящной китайской ширмочки на публику смотрело приятно улыбающееся лицо очаровательной дамы, испытывающей, очевидно, на себе «легкое и нежное действие пургена». Под рисунком стихи:

От всякого запорного плена

Вас спасут пилюли пургена.

Слабит легко и нежно,

Выздоровление от них неизбежно[40]».

Сразу признаемся, что, собирая материал для книги, этой рекламы мы не встречали, но объявление об «идеальном слабительном „Purgen“ – малые таблетки, вкусные и сладкие, как конфекты» – на страницах «Русского слова» на глаза попадалось.

Еще заметим на слова уважаемого мемуариста, что в большинстве своем газетная реклама представляла собой не рифмованные строки или «философские сентенции», а обычные объявления с названиями фирмы и продукции, представляемой ею. Тексты, были краткими, но, по всей видимости, для покупателей того времени торговая марка говорила сама за себя: «Автомобили „Мерседес“», «Шоколад „Нестле“», «Американские овсяные хлопья „Геркулес»», «Бульон „Магги“», «Электрические лампочки „Осрам“», «Часы „Омега“», «Целебная вода „Нарзан“ и „Эссентуки“».

Впрочем, бывали случаи, когда фирма не довольствовалась публикацией лишь одного своего названия, а в какой-то момент переходила к развернутым объявлениям, занимая под них большие газетные площади. Так, в 1913 году акционерная компания «Кодак» поместила рекламу, в которой, не жалея слов, призывала москвичей принять участие в конкурсе «мгновенных снимков, изображающих моменты удовольствия и веселья». Особо подчеркивалось, что при прочих равных условиях больше шансов на победу будет у начинающих фотографов. «Даже ребенок, – уверяла реклама, – может выиграть со своей простой Брауни-камерой». При этом приз был установлен далеко не детский – 10 000 рублей.

Столь же краткими были объявления о продаже некоторых предметов специфического назначения. В рекламном тексте даже их названия могли быть завуалированы, но потенциальный покупатель знал, о чем идет речь. Так, например, обстояло дело с товарами, которые продавало московское отделение «Американского склада „Санитас“»:

«Гигиенические резиновые изделия (предохранители). А также гигиенические приборы из золота, серебра и слон[овой] кости и много друг[гих] принадлежностей для дам. Требуйте прейскурант последних новинок бесплатно».

Иногда краткость в рекламе товара обуславливалась использованием в ней общественно-значимых символов. Стоило москвичам восхититься полетами первых авиаторов, как тут же товарищество Г. Н. Христофорова выпустило в продажу «Майский крюшон», на этикетке которого был изображен аэроплан. А владелец ресторана «Полтава» поспешил зазвать публику в свое заведение, объявив, что ее ждут «АЭРО-обеды»: «По случаю полета приветствовать пилота, воздать пилоту славу, с полета все в „Полтаву“!»

Когда накануне Первой мировой войны Москву охватила эпидемия «тангомании», тот же Христофоров поспешил предложить москвичам шампанское «Танго». Не упустив момента, водочный завод Петра Смирнова также откликнулся новым напитком. Его реклама состояла из рисунка танцующей на фоне бутылки пары и двух слов: «Ликер „Танго“». Впрочем, судя по свидетельству И. И. Шнейдера, в тот момент большего и не требовалось, поскольку: «Витрины магазинов украсились оранжевым цветом танго: ткани, конфеты, чулки, обертки шоколада, искусственные хризантемы, подвязки, папиросные коробки, галстуки, книжные переплеты – все желтело модным апельсиновым цветом танго».

В отношении других своих напитков, не попавших в струю общественного ажиотажа, торговому дому П. П. Смирнова приходилось идти традиционным путем. Рекламируя продукцию, сын знаменитого водочника либо ссылался на репутацию, завоеванную батюшкой, либо превозносил пользу от употребления «смирновской». Примером может служить «фирменная» реклама «лекарства в дурную погоду»: «Хинная водка – чудное средство от простуды и лихорадки. Попробуйте ее. Если вы живете вдали от аптеки или собираетесь в дорогу, то захватите с собой бутылочку Хинной Петра Смирнова».

Иначе построила рекламную кампанию фирма «Н. Л. Шустов и сын». «Шустовский» коньяк стали пропагандировать посредством поэзии. Так, в преддверии Масленицы в 1910 году на страницах «Голоса Москвы» среди рекламных объявлений появилась рубрика «Русский поэт», в которой было опубликовано такое «классическое» стихотворение:

«Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит».

И моим овладевают духом

В миг один прохлада и простор,

И ловлю я изощренным слухом

Этих звезд интимный разговор.

Говорит мерцающей соседке

Полунощная блестящая звезда:

«На земле, там радости не редки,

Мы же их не знаем никогда.

Суждено нам недреманным оком

Видеть только радости других,

Между тем, как на посту высоком

Не дано нам радостей своих.

А внизу, на маленькой планете,

Лишь захочет, может смертный всяк

Пить без меры дома и в буфете

Превосходный Шустовский коньяк.

После «Лермонтова» «шустовские» поэты стали регулярно воспевать достоинства коньяка. Шагая в ногу со временем, менее чем за четыре года стихотворная реклама прошла путь от элегий, басен и баллад, где страстные песни соловья звучали в унисон со звоном «янтарной струи» в стакан, до декадентских виршей:

Мир – это шайка

Мародеров,

Где, что ни шаг,

То лжец или тать.

Мне одному

Такой дан норов,

Чтоб эту с...ь

Усмирять!

Не буду петь я:

«Mia cara»...

«Ночной зефир

Струит эфир»...

Но, как гроза,

Как Божья кара,

Заставлю дрогнуть

Целый мир!

Я в рестораны .

И трактиры,

Как зоркий страж,

Начну входить,

И стану петь,

Бряцая лирой: —

Коньяк... Шустова...

Бросьте... пить!

Рысак ли бешеный

Промчится,

Спадет ли с здания

Кирпич,

Студент ли вздумает

Напиться, —

Я буду всех

Разить, как бич!

Я стану сам

Себе дивиться...

Людей сдержу

Я, как уздой,

И буду в жизненном

Потоке

Для всех живой

Сковородой,

Где станут жариться

Пороки!..

Параллельно с «Русскими поэтами» Шустов с сыном развлекали публику анекдотами под рубрикой «Сценки и шаржи». Среди трех историй, предлагавшихся читателю, вторая по счету всегда содержала упоминание рекламируемого напитка:

– Ты куда сегодня?

– В Свободный клуб. А ты?

– К «Яру»... Так где же мы встретимся?

– Если попадешь в Сущевскую часть, там и увидимся.

На бульваре

Он: Как сегодня холодно, не правда ли, сударыня?

Она: Если вы хотите согреть меня шустовским коньяком, то я ничего не имею против, только зачем же предисловия?

Верность

«– Клянусь тебе, Лиза, что своему мужу больше трех раз я не изменяла, впрочем, забыла, еще один раз.

– А давно ты замужем?

– Вот уже третий месяц».

Кроме продавцов горячительных напитков, пространные рекламные тексты «с выдумками» помешали в газетах владельцы ресторанов. Об одном из них вспоминал Н. Д. Дмитриев:

«На особенно широкую ногу поставил печатную рекламу своего предприятия популярный в начале этого века ресторатор „Мартьяныч“. Его ресторан занимал почти весь подвальный этаж современного ГУМа и славился у москвичей своей необыкновенной кухней. Здесь были и горячие блины с паюсной икрой, и настоящие сибирские пельмени, и московский молочный поросенок с гречневой кашей, и морские устрицы, и английское виски, и венгерская „малага“, и даже свежая клубника в самый разгар декабрьских морозов. Большую роль в популярности этого гурманского рая сыграли рекламные поэмы, которые Мартьяныч систематически печатал в сытинском „Русском слове“, а также в других московских газетах и журналах. Автор этих поэм – некий „Дядя Михей“ – стал своего рода знаменитостью у московской трактирной публики, но никто, однако, не знал подлинного имени этого безусловно талантливого человека, спившегося в конце концов от своей специфической литературной славы»[41].

В последнем замечании автор мемуаров ошибся. «Дядя Михей», он же поэт и журналист Р. А. Менделевич, дожил до 1927 года и успел поработать в таких советских изданиях, как «Правда» и «Известия».

Рекламы ресторанов мы еще коснемся, когда пойдет подробный разговор о местах, где развлекались москвичи. Но одно из объявлений легендарного заведения, располагавшегося прямо на Красной площади, мы, пользуясь случаем, приведем:

«Мартьяныч кормит всех блинами в г. Париже! Для москвичей, не затратив ни одного сантима на путешествие, видеть столицу Франции, как она есть на самом деле! С улицами, домами, бульварами, рекой Сеной, набережной и прочим! Совершать прогулку по Парижу, осматривать все парижские кафе, бары, рестораны и т.д.

Полная Мартьянизация всех пяти чувств!»

Еще один «дядя», на этот раз по имени Корней, воспевал папиросы «Трезвон», выпускавшиеся товариществом «Ла-ферм». Небрежно зарифмованные строчки были рассчитаны на людей попроще:

Дыма струйка от «Трезвона»

Вьется с Севера до Дона,

И хоть малый, хоть велик,

А к «Трезвончику» привык.

Знают все его доброту,

Изменить ей невмоготу.

Ай, люли, не зевай,

Поскорей «Трезвон» давай.

Заканчивалась реклама незатейливым слоганом: «На „Трезвон“ громадный спрос – лучше нету папирос!»

Другие «народные папиросы» рекламировала фабрика «Дукат». Подросткам(!), вроде чеховского Ваньки Жукова, предлагалось забыть о тяготах ученья, затянувшись папироской марки «Шутка». На юных курильщиков был рассчитан простой девиз:

Тяжело жить в ученье,

Только в «Шутке» и утешенье!

В другом случае фабрика «Дукат», рекламируя уже для взрослых папиросы «Ню» (название, кстати, отражает крен общественных интересов в область эротики), воспользовалась проверенным приемом. Текст объявления начинался выражением «Повсюду только и говорят о новых папиросах...», а заканчивался «заклинанием»: «Поражающих своим вкусом и тонким ароматом».

К слову, такой же «запев» – «вся Москва говорит» – применял в рекламных объявлениях купец Исаак Евгеньевич Энтин, как бы узнавая из народной молвы, что он «так дешево» продает различные ткани.

Возвращаясь к рекламе, рассчитанной на простонародье, упомянем папиросы «Смак». В них вместо нормального табака набивали бросовые отходы, но фабрика братьев Шапшал, используя звучные иностранные слова и эпитеты в превосходных степенях, рекламировала их как нечто уникальное:

«Никто никогда не использовал турецкого перероста (Хартум-Ая)!! Обладая всеми качествами лучших турецких Табаков, он, благодаря своеобразному коричневому цвету, весь оставался на плантациях!! Фабрика Товарищества братьев Шапшал первая в мире обратила на него внимание и решила применить „Хартум-Ая“ в заготовке дешевых сортов. Новая папироса „Смак“, выработанная из Турецкого Перероста, по вкусу, аромату, сочности и мягкости, конечно, является исключительным сортом, стоящим вне всякой конкуренции».

Понятно, что такая реклама «с изюминкой» требовалась для продвижения нового товара. Для уже зарекомендовавших себя марок объявления писались куда проще. В них, как в случае с Товариществом С. Габай, достаточно было обратить внимание публики на какое-нибудь улучшение качества выпускаемой продукции:

«Мы пошли навстречу желанию многих курильщиков и теперь вырабатываем завоевавшие симпатию публики папиросы „Ява“ также и обыкновенного формата.

Требуйте по желанию папиросы «Ява» как с удлиненным, так точно такие же и с коротким мундштуками».

Естественно, такого рода объявления появлялись на смену рекламе, уже провозгласившей появление нового товара:

Вкусом приятным

И ароматным

Всех наша «Ява» чарует!

Качеством дивным,

Незаменимым

Всех лишь к себе приколдует.

На понимающего покупателя был рассчитан текст о переименовании сигарет «Панама» в сигары. Фабрика «Лаферм» во всеуслышание объявляла, что «после повышения акциза на табачные изделия» она по-прежнему будет выпускать продукцию, уже завоевавшую популярность, только из-за требований правительства будет называть ее иначе. Завершалась реклама сигарето-сигар оптимистичным утверждением: «Качество от этого только выиграло!»

Заканчивая наш беглый обзор дореволюционной рекламы, отметим, что законами Российской империи не допускалось право собственности на название папирос. Поэтому на страницах газет порой можно было видеть рядом объявления разных фабрик, призывавших покупать папиросы одинакового наименования. Например, в одном из номеров «Голоса Москвы» по соседству с рекламой «Впереди всех папиросы „Дюшес“ товарищества Лаферм» располагалась другая – «Что хотите, говорите, а папирос лучше „Дюшес“ и „Десерт“ фабрики „Дукат“ нет и быть не может».

Но что характерно, на страницах другого издания «табачная фабрика Н. К. Попова, вдовы С. Ф. Поповой и К° в Москве» заявляла:

«НЕ ЛЮДИ ГОВОРЯТ, А МЫ ГОВОРИМ: 25 лет тому назад нами были выпущены папиросы впервые под названием „Дюшес“... кои и поныне не перестают быть излюбленными папиросами курящей публики».

Понятно, что в таких случаях публике приходилось доверять только собственному вкусу.

Передвижение по городу

...разгромыхались пролетки; визжали

трамваи; круги от фонарного света

заширились зелено; вдруг открывалась

звездочка, чтобы, разорвавшись,

стать солнцем, проухнуть из света

тяжелым и черным авто; снова

сжаться – до точки.

А. Белый. «Москва»

Если еще нет на наших улицах той огромной массы людей и экипажей, что так поражает в западных центрах, – писала газета «Голос Москвы» сто лет назад, – то обычная для последних торопливость, стремительность начинает уже быть преобладающей в уличной жизни Москвы.

Каждый час утра, дня и вечера имеет в Москве свою особенность, своих участников, свой «ритм», свою «окраску». По характеру уличной жизни теперь можно безошибочно определять время...

С рассветом откуда-то выползают метельщики улиц, показываются фургоны с провизией или за провизией и начинают мелькать фигуры прохожих. К шести утра – в молчаливой пустоте улиц особенно гулко начинают звенеть звонки первых трамваев, и огромные массы рабочего люда спешат по удешевленному тарифу добраться до мест своей ежедневной работы.

Через час уже видны первые разносчики газет, а к восьми – место рабочих в трамваях занимает учащаяся детвора, которая шумными толпами заполняет и тротуары. Отпираются магазины, исчезают школьники и рабочие, и их места занимают чиновники, служащие банков и контор. Начинается автомобильное движение, мелькают фигуры лихачей и экипажи собственников.

Между одиннадцатью и двумя часами дня уличная жизнь наиболее сильна только в торговой части города, в складах, около биржи, около больших магазинов. После двух, до четырех, оживает Кузнецкий Мост и часть Петровки, где в это время гуляет веселящаяся Москва.

После четырех часов улицы Москвы начинают жить особенно интенсивной жизнью. И тротуары, и вагоны трамваев, и экипажи – все полно людьми. Служащая Москва стремится домой. В центре около остановок трамвая целые сражения из-за мест. Как утром большинство стремится с окраин к центру, так теперь наблюдается обратное движение. Такая напряженная уличная жизнь продолжается до семи часов вечера. В эти три часа улицы Москвы походят на улицы европейских столиц. Но часть Москвы как бы затихает, запирается часть магазинов, а к восьми улицы опять полны шумной толпой. Начинается съезд в театры.

С одиннадцати начинается разъезд из театров, и все опять полно людьми. Обгоняя трамваи, извозчиков, бешено мчатся лихачи и автомобили за город, тесно у входов в рестораны.

Московская улица отдыхает всего два-три часа, но и этот предрассветный отдых тревожен».

О ночной жизни Москвы разговор будет впереди. А пока внимательнее приглядимся к движению на улицах города в урочное время. Как и все в Российской империи, уличное движение тщательно регламентировалось законами и инструкциями: «обязательными постановлениями», принимавшимися Городской думой, и приказами по полиции, выходившими из– под пера обер-полицмейстера (градоначальника).

Обывателю, вышедшему за ворота дома и ступившему на «троттуар» (так сто лет назад в официальных документах писали это слово), полагалось «соблюдать осторожность, чтобы не толкать других» и «не останавливаться там, где это препятствует движению». Не имели права идти по тротуарам и бульварам маляры с орудиями их ремесла, трубочисты, торговцы-разносчики с лотками, пешеходы с громоздкими тяжестями; нельзя было возить за собой тележки и сани, за исключением детских, проносить непокрытые зеркала – лошадь могла испугаться и понести. Детям запрещалось играть на улицах и площадях в мячи, бабки и прочие игры, запускать бумажных змеев и воздушные шары, которые также могли напугать лошадей.

Правила правилами, но Москва все же «сердце» России, а не чинной Германии с ее населением, впитавшим с молоком матери уважение к своему хваленому немецкому «орднунгу». Москвичи века минувшего, продолжая традиции героев пьес А. Н. Островского, предпочитали поступать «не по закону, а по совести», особенно в таких мелочах, как перемещение по улицам. К тому же в описываемую эпоху значительную часть населения древней столицы составляли недавние сельские жители, обычно даже не подозревавшие, что при хождении пешком надо придерживаться какого-то особого порядка.

«Как у нас ходят? – спрашивал репортер, касаясь уличного движения в Москве в начале XX века. И сам же давал ответ: – Во всех „западных Европах“ обыкновенно всякий малый ребенок, впервые выходя на улицу, твердо памятует, что есть две стороны: правая и левая... Что при переходе с одной стороны на другую нужно не кидаться с отчаянной решимостью вперед, а следует выждать время и осторожно перейти улицу, внимательно глядя направо и налево.

У нас этого не знают. При циркуляции по тротуарам или вдруг сразу все почувствуют к правой стороне какую-то симпатию, или почему-то вдруг особенно полюбят левую... В результате на тротуарах получается какая-то каша, а в хронике происшествий на другой день является заметка: «Такого-то числа на тротуаре задавлен ребенок г-жи Z, получивший легкие поранения... »

Как у нас переходят улицы?

Я знаю одну очень почтенную барыню, которая при переходе с одной стороны улицы на другую в бойких местах зажмуривается и стремительно кидается вперед.

– Для безопасности, – уверяет она, – не так страшно!

А кто же не наблюдал сотни раз, как мальчишки с какой– то отчаянной удалью стараются перебежать улицу с таким расчетом, чтобы вынырнуть из-под самой лошадиной морды...

Если не давят ежедневно этих «спортсменов» десятками, то это дело лишь счастливого случая, не более... »

Итак, вместе с пешеходами мы остановились на краю «троттуара», наблюдая за несущимся по мостовой потоком колесного транспорта: за пролетками извозчиков, телегами ломовиков, вагонами конки и трамвая, автомобилями и велосипедами. Если москвичу, имевшему в кошельке достаточно денег, не хотелось «бить ноги» или спешное дело призывало его на другой конец города, он кричал:

– Извозчик!

– Подаю! – радостно откликался «геншель»[42] (он же «автомедон»[43]) – такие прозвища носили московские извозчики в начале прошлого столетия. В 1908 году их количество составляло около двадцати тысяч человек в зимнее время, а летом – на 2—3 тысячи меньше, при этом статистики отмечали, что «за пять последних лет оно сократилось более чем наполовину». В основном «извозным промыслом» занимались крестьяне из подмосковных деревень. Тех из них, кто основное время посвящал сельскому труду, а извозом занимался только зимой, именовали «зимниками», или «ваньками». У этой категории сани были самые простые, зачастую в довольно плачевном состоянии; полость, укрывавшая ноги седока, традиционно подвязывалась веревочкой, а не пристегивалась с помощью ременных петель.

Элитой считались извозчики, запрягавшие в сани пару лошадей и носившие прозвища «парники», «голуби со звоном» или просто – «голубцы», а также «троечники». Они предлагали седокам быструю езду по городу, однако из-за обилия ухабов на московских улицах проезд по ним превращался для седока в суровое испытание. Настоящее удовольствие от резвого бега лошадей можно было получить только на хорошо укатанной дороге – на загородных шоссе. «Троечникам» запрещалось поджидать седоков на улицах города, поэтому они либо выезжали по вызову, либо сажали клиентов у Тверской заставы, чтобы оттуда прокатить их «со свистом» по Петербургскому шоссе до Химок с промежуточной остановкой в загородных ресторанах «Яръ» или «Стрельна».

Катание на тройках было давно укоренившейся московской традицией. Среди купцов даже существовала примета: если удастся проехать на санях по первопутку, то удача в делах будет сопутствовать весь следующий год. В 1913 году газеты отмечали: из-за того что снег выпал только 31 декабря, акционерное общество Ечкина, которому принадлежали самые лучшие тройки, понесло огромные убытки.

По свидетельству писателя Евгения Иванова, еще московские извозчики делились: «...на „колясочников“, т.е. возивших „парой в дышло“ в колясках и стоявших чаще всего у вокзалов; на „шаферных“, или „свадебных“, т.е. обслуживавших многочислеными каретами и иными экипажами свадебные процессии, и, наконец, на ломовых. Все первые разряды имели дело только с легким грузом, т.е. с пассажирами, почему и назывались вообще „легковыми“, а самые последние перевозили тяжести, громоздкие предметы, „ломали“, т.е. носили их на себе и всегда известны были под определением „ломовых“»[44].

Своеобразной аристократией среди извозчиков считались «лихачи». У них были самые резвые лошади и дорогие экипажи с колесами, одетыми в резиновые шины. Поездка на «лихаче» могла стоить десятки рублей, зато он действительно лихо доставлял жаждавших веселья к местам кутежей. Кроме того, ему не составляло груда в любое время дня и ночи отыскать для клиента «милое, но падшее создание».

Образ жизни накладывал особый отпечаток на манеры этой категории извозчиков. Они не раз становились героями полицейских протоколов, составленных по требованию женщин, услышавших в свой адрес циничные замечания и оскорбительные предложения. Прочие безобразия тоже не сходили «лихачам» с рук. В феврале 1910 года возле ресторана «Стрельна» двое из них заспорили: у кого резвее лошадь. Поставив на кон сто рублей, они устроили забег до «Яра», результаты которого – «Любушка» легко обошла «Вольного» – полиции пришлось оформлять в участке.

В глазах интеллигента «лихач» выглядел так:

«Прежде всего ...это – необыкновенно наглая „особь“ человеческой расы... К этой наглости приучивает их тот контингент публики, который пользуется их услугами...

Кому, собственно, нужен «лихач»? Пьяным купеческим саврасам, дамам «от Максима», узколобым «пшютам» – всем, у кого есть бешеные деньги и желание во что бы то ни стало их швырнуть... Следовательно, «лихач» это – продукт отрицательной культуры!

Попробуйте вы, человек средний, заговорить с этим «лихачом», – он смотрит на вас со снисходительным презрением, раз только вы не расположены в данную минуту для удовольствий швырять деньги...

А если «ковырнуть» глубже – сколько различных темных делишек лежит на совести всякого лихача!

Давно бы следовало обратить внимание на эту «особь» и обуздать ее в интересах хотя бы Общественной безопасности... Намордники, что ли, надели бы на них!»

Справедливости ради стоит отметить, что не всегда журналисты писали о «лихачах» в таком тоне. В 1915 году «Голос Москвы» поместил очерк о семидесятилетнем «лихаче» Дорофее, который продолжал ездить по городу, но уже не столько для заработка, сколько по привычке и по просьбам постоянных клиентов. Старик давно вывел «в люди» детей – сыну обеспечил учебу в университете, а дочь выдал замуж с хорошим приданым – а вот отказаться от привычного занятия не мог.

Правилами, утвержденными Городской управой, извозчикам строго предписывалось носить одежду определенного образца: летом – кафтан, а в зимнее время зипун (верхнее платье из грубого сукна[45]) и поярковую шляпу с пряжкой. Уже упомянутый Е. П. Иванов, оставивший интересные заметки о быте москвичей, писал: «Самый старый костюм, который я помню у „легковых“ с детского возраста, был кафтан, но с неимоверно набитым пенькой и „простланным“ пушными продольными бороздами задом. От такого наряда сошедший с козел извозчик представлял собой какой-то феномен готтентотского сложения. [...] Лихачи любили франтить, отделывая свою форму выпушками из дорогого лисьего меха и наряжаясь в зимнее время взамен обычной для профессии барашковой шапки в настоящую бобровую»[46].

В ожидании седоков извозчики стояли либо в людных местах (на центральных площадях), образовывая так называемые биржи, либо просто на улицах и в переулках. Согласно правилам, во время остановок «правящие лошадьми» должны были вставать в один ряд вдоль тротуара, а «не застанавливать проездов» и не загораживать подъезды, ворота и проходы. Им запрещалось оставлять лошадей без присмотра, садиться внутрь карет и в другие экипажи. Кроме того, с 12 часов дня до 5 часов вечера порожним экипажам не дозволялось стоять в переулках Городской части: Богоявленском, Черкасском, Космодемьянском, Юшковом, Рыбном, Хрустальном. При этом существовал обширный перечень улиц с оживленным движением, где извозчикам было запрещено слезать с козел.

Полицейскому начальству не раз приходилось обращать внимание подчиненных на пренебрежительное отношение извозчиков к требованиям закона. В одном из последних приказов на эту тему, изданном в 1908 году, говорилось: «...извозчики, ожидающие выхода публики из увеселительных садов, вокзалов, театров, клубов и т.п., позволяют себе становиться вдоль тротуаров, не оставляя промежутков для прохода публики, слезать с козел, отходить от лошадей, собираться по несколько человек вместе, назойливо обращаться к выходящей публике с предложением услуг и толпиться на тротуарах, причем нередко затевают между собою перебранки, а иногда даже оскорбляют публику». На околоточных надзирателей возлагалась личная ответственность за поведение извозчиков, но все оставалось по-прежнему.

За стоянку на «бирже» нужно было платить городским властям, поэтому на них располагались извозчики побогаче[47]. Из своей среды они выбирали старосту, который не ездил, а только наблюдал за порядком. «На театральной (т.е. при театре) бирже много лет подряд старшинствовал очень добродушный на вид легковой извозчик по имени Никанор. Никанор стоял всегда в чепане и опирался на длинную толстую палку. Чуть кто нарушал в чем-либо установленный порядок – „подавал“ вне очереди седоку, теснил соседей экипажем или просто „выражался при господах“, староста спокойно поднимал свой жезл и увесисто опускал его на шею провинившегося. При этом проделывал процедуру невозмутимо, с сознанием собственного достоинства, не обращая никакого внимания на протесты. Видимо, так и полагалось, ибо выбирали его много лет подряд и ценили»[48].

В социальном плане извозчики делились на хозяев, владевших экипажами, и наемных работников, как правило, земляков, перебравшихся в Москву вслед за бывшим односельчанином, разбогатевшим на извозном промысле. Отношения между ними иллюстрирует газетная корреспонденция, в которой репортер отразил рассказы московских извозчиков: «Есть извозчики юмористы. Но от большинства веселых рассказов не услышишь. Кабала работника у хозяина-лихача, обиды со стороны мелких блюстителей порядка – обычные темы их рассказов[49]. Следует отметить, однако, что всякий случай справедливого и гуманного к ним отношения со стороны полиции они твердо помнят и с благодарностью называют некоторые имена.

Но вот в чем они особенно единодушны – в жалобах на бесправие свое перед хозяином.

– Что хочет, то и делает. Владыка!

– У нас хозяйский сын лихачом ездит, – рассказывал мне недавно обдерганный и обтрепанный извозчик. – Выезд его, поди, тысячу рублей стоит. Но отцу приносит мало, всю дневную выручку в веселой компании прокучивает. Скандалов у него, поди, по два в неделю: то с ног кого-нибудь сшибет, катая своих мамзелей, то подерется в трактире с пьяных глаз. Но ни разу он еще от полиции не пострадал.

– Как же так?

– А так – вывертывается, как и все они вывертываются. Как приведут его в участок протокол составлять, он там свое имя скроет, а назовется именем одного из своих работников, а больше моим собственным. А затем домой придет, сейчас номер со своих саней на мои приделает, а мой номер к своим саням. А потом приходит ко мне.

– Ну, Ванюха, – говорит, – помни: зовут тебя отныне Петром Васильевым по изотчеству. Это его имя-отчество.

– Глянь, через неделю Петра Васильева для отсидки в участок требуют. Ну, и идешь. Разов пять уже так отсиживался.

– Что же, он платит тебе за это?

– Очень нужно ему!

– Что же ты не жалуешься?

– Кому? Ему или отцу его? Прогонят. Полиции? Не поверят. Вот я и жалуюсь вам, милый барин, да Богу еще. Да и не я один терплю. Разве нас мало?»

Номер, упомянутый в рассказе «Ванюхи», а вернее несколько номеров, извозчики получали после осмотра упряжек полицией и их регистрации в Городской управе. Власти требовали, чтобы «лошади были хорошо выезжены, здоровы и не изнурены; чтобы в экипажах были крепкие колеса, рессоры, оси, шкворни и прочие принадлежности; чтобы при экипажах летом были фартуки, а зимою полости и чтобы они содержались в исправности, чтобы обивка экипажей была опрятна и не имела бы заплат другого цвета; чтобы в каретах были плотные двери, с исправными замками, а также исправные фонари; чтобы упряжь была крепка и исправна, и чтобы кучерская одежда не была разорвана и не имела бы заплат другого цвета».

В начале XX века извозчикам, выдержавшим проверку, выдавали «два четырехугольника легкового значка – один цинковый, коричневого цвета, прибиваемый к экипажу, и один медно-латунный, долженствующий постоянно находиться при извозчике». Последний извозчики подвешивали на суровой нитке на спину, чтобы седок видел номер. Ездить без значков было запрещено.

У популярного в прошлом писателя И. Мясницкого есть юмористический рассказ, где такой номерок стал причиной неприятностей сразу для нескольких человек. Некий господин поездил по разным увеселительным местам, забрал у извозчика номер, пообещав прислать деньги со слугой, зашел в дом и – был таков. Устав ждать, возница начал наводить справки о пропавшем седоке, но, поскольку плохо запомнил его внешность, попал совсем в другую квартиру. В ней жила благополучная семья, глава которой прежде не был замечен в непристойных похождениях, но перечисление мест, куда извозчику якобы пришлось его возить, вызвало скандал. Только спустя несколько дней злополучный номерок обнаружился у истинного виновника происшествия, жившего в другой квартире.

Еще один юморист, оставшийся безымянным, описал такую сценку: обыватель видит извозчика в одежде без единого пятнышка; пролетка его поражает чистотой, новехонькая сбруя. Вот только седока тот отказывается взять, поясняя:

– С осмотра еду. Переменю все, тогда с превеликим удовольствием.

Даже градоначальник приказал полиции обратить внимание на странное явление: «Несмотря на недавно окончившийся осмотр извозчиков, мною уже замечаются в рваных кафтанах и в совершенно неудовлетворительных пролетках».

Для пресечения подмен с 1906 года была введена целая система клеймения средств извозного промысла. На пролетку стали прибивать три номера-«жестянки»: на левой стороне козел, на задней стороне козел и сзади на кузове. Еще одна, «малая жестянка», должна была находиться на руках у извозчика. Дополнительно на левое крыло, фартук и верх пролетки ставили специальные пломбы. Штампами метили подушку седока, подушку извозчика, его шапку (с внутренней стороны) и армяк («у края левой полы, на 4 вершка от нижнего обреза»), на который вдобавок помещали пломбу («на 8 вершков от нижнего обреза»).

«На смотр завтра едем, на зад пломбу ставить! – объявил как-то Е. П. Иванову один из извозчиков. – Больше и некуда! На шляпе – есть, на кафтане – есть, на полости – четыре, в передке – восемь. Чего гоняют людей? Они в управе соскучились деньги за службу получать, так давай извозчиков на копейки метить!.. »

А копейка эта не с неба падала в руки извозчику. И никто не мог гарантировать ему стабильного заработка, а вот расходы – успевай только платить. Кроме сбора за получение промыслового свидетельства (1 руб. 43 коп.), извозчику приходилось нести ежедневные расходы: покупка сена и овса, плата за пребывание на «фатере», «в трактире калачик съешь и колбаски возьмешь, чай», да еще «на дворе за коня – пятак».

Описание «гостиницы» для извозчиков приводится в воспоминаниях Александра Вертинского (молодому артисту, впервые приехавшему в Москву, пришлось жить рядом с таким заведением): «...мы остановились в Газетном или Долгоруковском переулке в грязных номерах какой-то гостиницы, где внизу был постоялый двор для извозчиков, с трактиром и неизбежной „машиной“, гудевшей с утра до ночи. Из окон нашего номеришка был виден двор, заставленный извозчичьими пролетками, а посреди двора стоял железный рельс, на котором была укреплена огромная вывеска: „Просят господ извозчиков матерными словами не выражаться“».

Впрочем, «господа извозчики» особого внимания на такие просьбы не обращали. «Нам без ругани нельзя, – признавался один из них Е. П. Иванову, – ругань у нас заместо покурить!..» На эти лингвистические особенности работников извоза обратил внимание даже новый градоначальник генерал– майор Андрианов, прибывший в Москву в 1908 году, и в очередной раз попытался побороть зло силой приказа:

«Замечено мною, что легковые извозчики, вопреки § 20 обязательных постановлений Московской городской думы о порядке производства извозного промысла в гор. Москве, во время стоянок ведут себя непозволительно, кричат, ругаются как между собой, так равно и с публикой площадными словами.

Предписываю участковым приставам внушить постовым, городовым и дежурным дворникам не допускать подобных безобразий, обязательно записывать №№ значков виновных и тотчас посылать списки к начальнику резерва для представления ко взысканию».

Характерно, что всего за год до того предыдущий градоначальник в приказном порядке предлагал «полицеймейстерам и приставам обратить особое внимание на извозчиков, на грубость их, дурную езду и неудовлетворительность, на кои постоянно слышатся нарекания жителей столицы».

Попутно отметим и другие претензии, которые в это время предъявляли к извозчикам в приказах по полиции: в морозы не покрывают попонами лошадей, отчего те «подхватываются и несут»; не открывают фартуки пролеток в дождливую погоду; стоя у вокзалов, назойливо предлагают приезжим объявления о сдаче меблированных комнат; слезают с козел и производят беспорядок; ездят на грязных экипажах, с рваными хомутами и неисправной сбруей, в рваных «халатах»; пользуются кнутами с вплетенными в них проволокой или кусками свинца.

Бороться с применением кнутов, истязавших лошадей, полицейским помогали члены Общества покровительства животным. Заметив «живодерство», они предъявляли членские билеты с девизом из Священного Писания: «Блажен, иже и скоты милует»[50] и, пуская в ход свои полномочия, требовали от ближайшего городового составления протокола.

Вполне логично предположить, что если извозчики безобразничали на стоянках, то в движении они также пренебрегали установленными правилами и демонстрировали, как тогда выражались, «неосторожную езду по городу». Впрочем, предоставим слово очевидцу городского движения начала двадцатого века:

«Беру я извозчика и направляюсь, ну, например, куда-нибудь на Ордынку или в Таганку. Что такое наш извозчик?

Это – субъект, прежде всего презирающий пространства и препятствия: за сорок копеек он везет вас... чуть не на тот свет, к препятствиям же, попадающимся ему на улице, относится с высокомерным презрением – прохожий ли, проезжий ли, ему все равно – он давит их одинаково равнодушно...

И потому он даже, собственно говоря, не управляет своей лошадью, т.е. не правит ею – вожжи всегда буквально висят, как паруса во время штиля, сам же он или предается философским размышлениям о тщете всего мирского, или попросту спит...

И очнется лишь только тогда, когда до его уха донесется крик сшибленного или раздавленного...

– Кара-у-ул!..

Тогда он остановится, философски почешет затылок и скажет:

– Вот поди ты – и кажинный раз на эвтом самом месте! И стоически отправится в участок, где получит должное».

Извозчику-нарушителю приходилось платить штраф, а «в случае несостоятельности» отправляться на несколько дней в «кутузку». Везло тем, кому выпадало попасть за решетку в преддверии Пасхи. По старой московской традиции накануне великого праздника градоначальник приказывал «освободить из-под стражи всех извозчиков, арестованных за нарушение правил езды по городу».

В полиции вели специальный реестр, куда заносили фамилии нарушителей. Два протокола о «неосторожной езде» означали вызов в канцелярию градоначальника, где следовало предупреждение: после третьего раза придется распрощаться с разрешением на занятие извозом в Москве. Одна беда была у этой системы – бюрократическая несогласованность. Протоколы поступали в разные отделы, и пока сведения о нарушителях доходили до реестра, они, закончив сезон, успевали отбыть в свои деревни. Со временем была введена система каталога: на каждого извозчика заводили карточку, куда вписывали все сведения о наказаниях.

К легковым экипажам относились и так называемые собственные выезды. «В Москве еще немало людей, держащих собственных лошадей „для удобства“, – сообщали газеты в 1910 году. – Еще немало типов, признающих езду на лошадях только на „своих“. Но все-таки бывшие так недавно в моде „марковские“ пролетки постепенно уступают место автомобилю.

Карет и экипажей на резиновых шинах, принадлежащих частным лицам, в прошлом году было 3 548. Число это сравнительно с 1908 года уменьшилось на 347, т. е. на 9%. Количество саней в прошлом году упало с 3 480 до 3 124, т.е. почти на 10%».

Некоторые владельцы собственных лошадей исходили не только из соображений удобства, но и стремились подчеркнуть свою исключительность. Мемуаристка Н. Я. Серпинская оставила описание выездов, принадлежавших И. Л. Полякову (сыну известного миллионера): «...высокий красный кабриолет, запряженный иногда для оригинальности темным бархатистым осликом; старинное ландо с парой дивных серых лошадей и уютная карета, которой недоставало только лакея на запятках, чтобы выглядеть сохранившейся от середины XIX века. Илюшка автомобиль считал вульгарным, нужным только для деловых поездок, а не с дамами (pas avec les dames)»[51].

О другом оригинале, считавшем себя истинным английским джентльменом, написала газета «Раннее утро»:

«Самого странного типа запряжка в Москве принадлежит „дэнди“. Восседая на первой скамейке „виктории“, „брика“ или красного „кэба“, длинным хлыстом погоняет он двух заморской породы лошадок. Неподвижен, как музейная фигура, сидит на задней скамье его грум, иногда черной расы. Тут же восседает не перестающий лаять пудель или другой породистый пес.

И хозяин запряжки, с моноклем в глазу, в высоко загнутых брюках, позволяющих видеть голубые носки с нашивными цветочками, в жилете оленьей шкуры и в нахлобученном котелке, из-под которого сзади выглядывают жиденькие пряди волос, расчесанных прямым пробором, чувствует себя не на кучерской скамейке, а на седьмом небе... »

Владельцев дорогих экипажей, колеса которых были покрыты слоем резины, москвичи называли «резинщиками». С 1905 года появились пролетки с пневматическими шинами (в просторечии – «дутиками»). Обычные колеса с железным ободом, соприкасаясь с булыжной мостовой, издавали сильный шум, истирали булыжное покрытие в пыль. Резиновые шины делали поездку гораздо комфортнее, но имели один крупный недостаток – при проезде через лужи они во все стороны широко разбрызгивали грязную воду. Вот как это выглядело в описании современника:

«...Мостовая уже сбросила свой „снежный убор“ и покрылась слоем жидкой и далеко не ароматной грязи. Одновременно с этим начались на улицах Москвы обычные в сырую погоду шинные безобразия. На каждом шагу теперь можно наблюдать знакомые картинки, сценки, происшествия: вдоль по улице мчится, словно на пожар, экипаж на резиновых шинах, а вдогонку ему несутся проклятия, брань, крики, гиканье с ног до головы забрызганных грязью пешеходов.

У одних испорчено новенькое, с иголочки, весеннее платье; другим отвратительная зловонная грязь попала в лицо, залепила глаза. Пострадавших окружают прохожие: подымается шум, гам; слышатся призывы городовых, делаются попытки задержать «шинника», обыкновенно напрасные. Кругом выражается негодование, слышатся угрозы. Словом, происходит уличная сцена – и все из-за того только, что немногие доставляют себе небольшое удобство при езде по городу ценой доставления огромных неудобств и даже вреда всем обывателям. Всех возмущает это до глубины души.

Проходит еще минута-другая – и опять несется «шинник», и опять повторяется та же сцена.

Иногда сценки варьируются, дополняются столкновениями забрызганных лиц с задержанными любителями езды на резиновых шинах. Пускаются в ход палки, зонты, с приправой крепких слов, а затем – протокол в участке, камера мирового судьи и т.д.».

Городская дума была завалена жалобами москвичей, побывавших под грязевыми «душами» и требовавших запретить езду на резиновых шинах. Еще в конце 90-х годов XIX века «отцы города» старательно искали решение проблемы «резинщиков»: они, например, объявили конкурс на лучшее техническое приспособление, которое оградило бы москвичей от брызг. Изобретениям устроили показательную проверку на Красной площади. Коляски, снабженные разного рода «юбками», катили по лужам мимо специальных щитов. Увы, эти экраны наглядно показали, что брызги по-прежнему угрожали пешеходам.

Споры между «резинщиками» и их противниками затянулись на годы. Вину за проволочки в решении столь важного для обывателей вопроса общественное мнение возложило на гласных Городской Думы, раскатывавших в роскошных экипажах:

«Собираются толковать о вреде резиновых шин те, которые на них ездят, – естественно, что отказаться от шин самому не так-то легко потому, что по предложению некоторых гласных, дума нашла вопрос „исчерпанным“, и резина получила новые права гражданства. Все „противошинные“ изделия отринуты за „недолговечностью“!

Ergo[52], пусть надежные, патентованные шины старого образца благополучно разбрасывают грязь в лицо обывателям, ибо усовершенствованные шины новых изобретателей недолговечны, и это убыточно для гг. владельцев «шинных» экипажей.

О, справедливость, это ты!»

В запале участники полемики не обратили внимания на замечание С. И. Мамонтова: «Если бы у нас были хорошие мостовые, то не пришлось бы говорить об устранении резиновых шин, потому что езда на них по хорошим мостовым не производит разбрызгивания грязи». Увы, дорожное покрытие без рытвин и ухабов москвичи, жившие столетие назад, относили к несбыточным мечтаниям. Литераторы, фантазировавшие на тему будущего, писали, что идеально ровными все улицы Москвы станут в начале XXI века.

В конечном итоге борцы за права пешеходов одержали верх, и с 1900 года «резинщики» все-таки вынуждены были соблюдать принятое Городской Думой дополнение к правилам движения: в дождь и в другое время, когда мостовые покрыты лужами, экипажи с резиновыми шинами обязаны двигаться шагом.

Кроме разбрызгивания грязи, владельцы собственных экипажей славились «неосторожной ездой», создававшей угрозу здоровью и жизни обывателей. Портрет одного из них, купца, мчащегося на тройке в загородный ресторан, нарисовал с натуры бытописатель И. Мясницкий:

«– И-и-их ты, – кричит он. – Пшел!.. Что-нибудь, сделай ты такое для меня удовольствие, – задави кого-нибудь!.. Старушенцию какую-нибудь либо стрюцкого... Запрягом его в затылок, но чтобы без смертоубийства и без особого членовредительства, а так, слегка, до обморока... Сшиби, и айда дальше!.. Жару наддай, ирод, гони во весь дух... Ура!.. Во поле березонька стояла!.. »

В городской хронике частенько появлялись описания безобразий владельцев собственных выездов. Например, артистка оперетты Залесская сбила мальчика, переходившего Тверскую улицу прямо возле дома генерал-губернатора. Когда ее с большим трудом все же доставили в полицейскую часть для составления протокола, она продолжала скандалить, вырвала перо из рук околоточного и, по свидетельству очевидцев, называла служителей закона «сволочной полицией». За опасную езду и буйство актрисе пришлось заплатить штраф в 25 рублей.

Особую категорию городского транспорта составляли театральные кареты, разъезжавшие по Москве до упразднения в феврале 1907 года. На них артистов Императорских театров доставляли на службу и развозили по домам после спектаклей. Дирекция театров заключала контракт с частным подрядчиком и указывала ему районы, в которые следовало высылать кареты. Такой порядок был на руку состоятельным артистам, имевшим возможность селиться в центральной части города. А вот их товарищам, получавшим жалование 40—45 руб. в месяц и снимавшим квартиры на окраинах, куда кареты не ездили, приходилось еще тратить на извозчиков около 15 рублей.

От карет и роскошных выездов, принадлежавших людям зажиточным, обратимся теперь к категории транспорта, изначально предназначавшейся для «демократической» публики, – конно-железной дороге. Конка появилась в Москве в 1872 году; к концу века протяженность ее путей составила 90 км[53], поделенных между двумя бельгийскими акционерными обществами. В 1901 году одна группа бельгийцев уступила право собственности Московской городской думе; переговоры со вторым обществом растянулись на десять лет.

Устроена конка была довольно просто: по улицам прокладывали рельсы (не желобчатые, а обычные, выступавшие над мостовой), по ним двигался вагон, который (в зависимости от его размеров) тащила либо одна лошадь, либо парная упряжка. На крутых подъемах – на Рождественском бульваре, Театральном проезде, Таганском холме – цугом впрягали дополнительную пару лошадей. Ими правил сидевший верхом мальчишка-форейтор, одетый по форме: зимой в коричневое пальто, летом – в темную блузу. Тощих, изможденных «коночных» лошадей в Москве, иначе чем «одрами», не называли.

Вагоны по своему устройству напоминали сказочное животное «тяни-толкая» – с обоих концов были места для кучера и узенькие лестницы, по которым пассажиры поднимались на верхнюю площадку, называвшуюся «империалом». При такой системе конка не нуждалась для разворота в рельсовой петле, и, чтобы двинуться в обратном направлении, достаточно было переместить упряжку на противоположный конец. Став собственником конки, Городская Дума постановила, по примеру зарубежных стран, оборудовать для кучеров и кондукторов переднюю и заднюю площадки местами для сидения. До этого им приходилось весь день проводить на ногах.

Проезд внутри вагона конки стоил пять копеек, на «империале» – три. Первоначально ездить на верхней площадке имели право только мужчины, но с января 1904 года по распоряжению городских властей такое право получили и женщины. Студенты пользовались льготами, а вот курсистки их не имели. Рядовые служащие полиции могли проехать бесплатно, но не более двух человек на один вагон (с 1906 г. – трех) и только на «империале», если были свободные места, либо на передней площадке вместе с кучером.

«Надо заметить, что конка была средством сообщения куда более демократическим, чем теперешний трамвай и тем более автобус, – вспоминал М. М. Богославский. – В ней ездил преимущественно мелкий московский обыватель. Люди с положением, тем более московская аристократия, на конках не ездили»[54].

Литератор М. Рудниковский не относил себя к аристократам, поэтому с удовольствием разъезжал по городу на конке, а заодно делился с читающей публикой впечатлениями:

«Для меня наша конка прежде всего – целебное развлечение, а потом уже способ передвижения. Засуетившись „до точки“, обыкновенно влезаю в вагон или на вагон ближайшей железно-конной линии, – и покатил из края в край Москвы, верст на пятнадцать – по холмам ее. Какое разнообразие лиц! Какие речи! А мимо – то улицы, площади, перекрестки с кипучею столичною жизнью, то тихие тупички и переулочки с завидным прозябанием обывателей...

А эта публика московская! Нигде не видал и не слыхал таких общительных и откровенных пассажиров, как наш милый москвич, часто и думающий вслух. А случись по пути какая-нибудь уличная или площадная историйка, – польется общий разговор на целые версты!»

Вот сцена отправления вагона Арбатской линии от конечной станции возле Новодевичьего монастыря. Рельсы конки были проложены в одну нитку, поэтому пункты остановок служили еще и разъездами. Движение по маршруту кучер мог начать только после прибытия встречного вагона. Из-за этого было очень трудно выдерживать интервалы движения, поэтому москвичи, стремившиеся попасть в нужное место к определенному сроку, предпочитали с конкой не связываться. Сигнал на отправление давал кондуктор. Впустив пассажиров (допустимое их количество было обозначено на табличке над входом), он закрывал специальную решетку и дергал за шнурок, связанный с колокольчиком на кучерской площадке.

«Вагон стоит пустой. Понурились разбитые лошаденки. На передней площадке, поперек ее, врастяжку лежит-дремлет измучившийся кучер.

С оглушительным воем, с терзающим слух визгом показывается на завороте пути встречный вагон.

– Но-о... Несчастные!.. Трогай, что ли!..

Лошади поднатужились, вытянулись, – и вагон загудел. А со встречного кучер подзадоривает: «Мы-то доползли кой как, – попробуй-ка ты с своими одрами... Тпру-у, сер-дешные!..» [...]

У церкви Смоленской Божией Матери остановка. И тут новые дамы и барышни. И кондуктор, и кучер сошли со своих площадок и разминаются, гуляют на разъезде. Тяжело дышащие лошади навалились на дышло и задремали...

– В чем же дело? Пошел дальше!..

Между молодежью кто-то вспоминает: «И каждый-то раз на эфтом самом месте». На верху вагона смех.

– Эй, ты, звонок, звони, что ли, чего встал? Некогда!..

– Не спеши в Кулиши, в Сандырях заночуешь, – дремотно острит кучер.

А от тротуара извозчики издеваются:

– Станция «Смоленский рынок», буфет, конка стоит – сколько хочет!

– То есть возмутительнее Арбатской конки – по всей Москве нет! – негодует какой-то старичок в золотых очках. – Деловому человеку – зарез здесь! Или имей полтора часа аванса...

– Чтоб вам обанкрутиться!.. Извозчик, в Кремль! – вопит старичок в очках.

– Это неспроста. Беспрерывно что-нибудь случалось...

Наконец-то ползет встречная Дорогомиловская конка.

Путь открыт.

Надо догнать ушедшие минуты. Лошади – чуть не вскачь. Вагон даже раскачивается из стороны в сторону. Лязг, гул, вой под колесами. А по линии Арбата, направо и налево, еще и еще пассажирки. То и дело слышится злобный крик: «Остановитесь! Да стойте же!» А в ответ неистовый звонок и хохот: «Местов нет! Не спеши, поспеешь... »

Согласно правилам, если в вагоне все места для сидения были заняты (ехать стоя на задней площадке могли не более четырех человек), кондуктор был обязан вывешивать красный флаг. По замыслу составителей инструкции ожидавшая конку публика, увидев такой сигнал, должна была оставаться на месте и не приближаться к вагону. Может быть, в Бельгии это срабатывало, но вот в Москве сбои были постоянные: кондукторы забывали выставлять флаги; если же они все-таки украшали вагоны, москвичи все равно рвались внутрь. Служащим конки приходилось задерживать отправление, звать городовых и с их помощью доводить число пассажиров до нормы.

«У Арбатских ворот осада вагона новыми дамами, барышнями и старицами. Перекрестный крик: „Дайте место! Да позвольте же пройти!..“ Кондуктор надрывается: „Выход – на переднюю площадку! И что это за публика? Восьмой год кричу одно и то же – запомнить не могут... Нет местов! Нету-у!.. На дышла, что ли, посадить мне вас?.. Кучер, пошел!..“

Слышно сзади: «Ай! ай!.. Разбойники этакие!..»

Но вагон уже гудит, звенит, стонет и воет... Кажется, надо бы возмутиться, негодовать, хотя бы за оставшихся и потерпевших. Ничуть! Пассажирки с самодовольными, улыбающимися лицами, поплотнее усаживаются на местах, – взяли свое, одолели, а для других – хоть трава не расти! [...]

У Владимирских ворот кондуктор набожно крестится, вслух молится: «Слава тебе, Господи! Дотащились... без приключениев... »

– А разве бывает? – любопытствую.

– То есть – каторга, а не линия!..

– Людно очень?

– Не в том дело. На другой бывает и люднее, особливо по праздничному делу, а едешь себе как по маслу. Главная причина, Арбатская – самая дамская линия. Того и гляди, либо разговор без конца, либо – вредительство... И дама-то здесь какая-то сумасшедшая!

Я видел – и свидетельствую».

Заметки о странном поведении в вагонах конки московских дам и их особом отношении к пассажирам-мужчинам оставил также бытописатель, укрывшийся под псевдонимом «Прохожий»:

«Задел локтем – морщится, нечаянно на подол наступил – визжит, и непременно какая-нибудь история: то ей сдачи не так дали, то контролер грубо билет спросил, то vis-a-vis нахально смотрит... [...]

Ей кричат: «вагон полный!» – а она все-таки лезет: «я постою»... И вы думаете – она действительно постоит? Как бы не так – сейчас фыркать и выжидательно на кавалеров смотреть начнет, который, мол, догадается место очистить. А не случись этого, наклонится к соседке и поведет любезный разговор на тему невоспитанности господ кавалеров...»

А вот сцены, увиденные М. Рудниковским во время поездки по Замоскворецкой линии в одноконном вагоне. Обратите внимание на перечень опасностей, угрожавших пассажирам конки, или просто неприятностей, способных омрачить поездку:

«Легкий светлый вагон „одноконки“ плавно покатил с Девичьего поля к Москворецкому мосту.

– Все утро на конке – и благополучно, – удивительно, можно сказать... Тут только и ждешь: либо в карман к тебе по ошибке кто-нибудь завязнет, либо ногу свихнешь, либо под вагон угораздишься, а уж слов разных кругом, – не унесешь!.. [... ]

– А «она» не езди, коли не умеет слезать, а то поучись у народа... Вон, никак, десять человек соскочили, и все благополучно, а она не зевай, вовремя слезай... И завсегда вот так: или баба непонимающая, или старуха, которой впору на печи сидеть, или пьяный кто ни на есть, – с конки или под конку, – а кондуктор с кучером в ответе... [... ]

Наша коночка – самокаточка. От станции до станции у нас лошадь и постромок почти не натягивает, вагон сам катится; только и звоним на обратном пути: мимо Каменного моста да на Пречистенскую гору... И просторно же у нас! Вот только от Зубовского перекрестка да по Пречистенке дама одолевает, да и то – передаточная, до Каменного моста, а дальше опять почти порожняком, на просторе. [...]

Опять скрипнула задняя дверь, в то же время передняя сама собой растворилась, и простудный, сырой, холодный сквозняк зашумел в вагоне. [...] Какая-то дама даже застонала:

– Да закройте же дверь! Ведь убийственный сквозняк!.. За свой пятачок-то – тебе же флюс, бронхит, а пожалуй и еще хуже...

– На переднюю площадку! – командует кондуктор. – В вагоне местов нет... Дальше, дальше, вперед проходите...

А сзади, с тротуара, вслед конке еще нервно-беспокойные крики: «Кучер! Эй! Затормози! Стой же!..» [...]

Желчный цилиндр снова беспокоится, сверкает глазами.

– Это ни на что не похоже, это – мучение... Кондуктор на каждой версте спрашивает билет, – изволите ли видеть, забыл, что выдал, – наконец, этот контроль... Кого же вы контролируете? Публику или кондуктора? Почему контроль? Кто из нас не чист?

– А об этом «управление» надо спросить, – отвечает из вагона контролер. – В контроле-то нас целые десятки: авось чего-нибудь да стоим мы «управлению»... А ведь задаром денег не платят... Ваш билет... Ваш...

– Да-а-а... Держись со своей честью-то... Вон третьего дня на конке к Страшному монастырю[55] один какой-то скандальничал-скандальничал, будто бы за непорядки наши, да в разговоре-то и залез рукою в чужой карман... А тоже что-то насчет чести кричал и тоже в шляпе был, барин барином... Вот ты и не контролируй его...

Тормоз застонал. Конка встала. Остановилась речь и про «проходимцев». А кондуктор похваляется: «Вот наша коночка – сна не успеешь досказать, – глядь – уж и приехали».

Пассажир, которому было необходимо пересаживаться с одной линии конки на другую, покупал специальный «передаточный» билет. Но даже имея его, сделать пересадку было не просто:

«Вагон подкатил к Каменному мосту. Публика поднялась, надвигает к задней площадке, все стараются заглянуть на мост, по которому ползет Замоскворецкая конка. Это „передаточные“ заторопились.

– Так спрыгивайте сию же минуту и бегите на мост... А на разъезде час простоите – и то не достанете места...

– Что вы говорите?.. Да я боюсь, я не могу спрыгнуть на полном ходу вагона! – ахает дама.

Но публика не боится, публика уже спрыгивает. Барышни, мужчины, дамы и даже желчный цилиндр вприпрыжку, бегом устремились на горб моста и приступом берут спускающуюся с него битком набитую конку, с которой несутся грозные выкрики пассажиров и кондуктора: «Сойдите прочь!.. местов нет!.. с подножек долой... Ах, ты... Господи Боже... под колеса попадете!»

А вот как выглядели из окон уходящей конки «передаточные», которым так и не удалось попасть в вагон:

«Вагон с оглушительным звоном пересекает Арбатскую линию; от Арбатских ворот спешит еще вагон, из которого выпрыгивают и опрометью несутся пересадочные пассажиры „к Калужским“. [...]

– Эй, звонок! Слышь-ка, – забеспокоился старичок, – попридержись-ка малость, – не видишь, народ мучается – бежит...

– А ты заплатишь за меня штраф, за задержку-то мою, – огрызается кондуктор. – Народу услужи, а сам с семьей на хлеб да на воду садись, – спасибо!.. Пошел! – крикнул он с сердцем кучеру и дернул звонок».

Появившийся в Москве электрический трамвай[56] стал успешно вытеснять конку. Бельгийцы, продолжавшие владеть несколькими линиями, упрекали Городскую думу в том, что она прокладывает трамвайные пути параллельно их коночным маршрутам и тем самым отбирает пассажиров. Прямой иллюстрацией постулата, что старое тормозит движение нового, была привычная для московских улиц картина: по рельсам неторопливо плетется конка, а за ней по тому же пути столь же медленно вынужден ползти трамвай. В обзорах городской жизни отмечалось, что такое соседство приводило к возникновению заторов. Например, постоянным местом возникновения «пробок» был район Каланчевской площади, где в общей мешанине застывали вагоны конки и трамвая, легковые экипажи, телеги «ломовиков», автомобили.

Однако в тех районах, куда еще не были проложены трамвайные линии, конка продолжала играть роль удобного общественного транспорта, выполнявшего важные социальные функции. Это, в частности, показало закрытие Управой в 1910 году (тогда был принят план ликвидации всего хозяйства конно-железных дорог) ветки от Сокольнического круга в бывшее село Богородское, включенное в черту города. «Для многих детей, живущих в Сокольниках и Богородске, – прокомментировали газеты последствие события, – оказалось крайне затруднительным посещение городских школ».

Почему городские власти ликвидировали конку, не заменив ее трамваем, остается только гадать. К тому времени вагоны на электрической тяге уже окончательно доказали свое преимущество. Решение о введении в Москве трамвайного движения было принято Городской думой в 1900 году, но начало работ все откладывалось – никак не могли получить разрешение от генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича.

Только через три года начались регулярные перевозки от Петровского парка до Брестского вокзала. Вскоре вести о пуске в эксплуатацию новых участков «городских железных дорог» (так в то время называли трамвай) стали приходить практически каждый месяц. Уже в феврале 1905 года газеты сообщили, что «установлением полного движения по Сокольнической линии открылись все линии городского электрического трамвая 1-й очереди».

Тогда же время окончания работы трамвая, проходившего по Б. Дмитровке от Охотного Ряда до Тверской заставы, продлили с 10.30 вечера до полуночи, установив интервалы движения в 10—12 минут. В 1910 году Управа объявила, что на восьми маршрутах после 11 часов вечера вагоны будут ходить «через правильные промежутки времени», равные десяти минутам, и что последний вагон каждой линии можно будет застать на Театральной площади в 12.10—12.15 ночи. Успеть на последнюю «электричку» (одно из прозвищ трамвая, ходившее среди студентов) запоздалым прохожим помогали электрочасы, размещенные трамвайным управлением в разных частях города. В 1911 году в Москве их насчитывалось более сотни.

Возможно, в ночное время трамвайщикам удавалось выдерживать график движения, но вот днем это у них не получалось. Особенно раздражало публику необъяснимое явление: один за другим подъезжали трамваи разных маршрутов, а нужного номера приходилось дожидаться едва ли не по часу.

В газетах критиковали и самих пассажиров трамваев, публику, превращавшую вагон в передвижной хлев. «Вывешено „воспрещение плевать на пол“, – описывал репортер трамвайные нравы, – но обязательно какой-нибудь господин, одетый по-европейски, плюет, объясняя, что простужен и кашляет.

Молодые люди «товарищеского» вида грызут семечки, оставляя груду шелухи. Разные чуйки «торговой складки» безвозбранно жуют яблоки и груши «с гнильцой», купленные у лотошников, а объедки бросают под скамейки. А стоит кому– нибудь из пассажиров «почище» сделать им замечание, они делают большие глаза от удивления.

Словесных указаний кондукторов не слушают, а других прав нет».

Оказывается, не было у кондуктора права призвать к ответу «товарища», загрязнявшего вагон шелухой, зато этот служащий «городских железных дорог» имел возможность отправить обывателя «всякого чина» в полицейский участок. Правда, только в одном случае – если пассажир нарушал «обязательные правила» проезда на трамвае. Однажды под тяжелую длань кондуктора попал В. А. Гиляровский, описавший типичную для того времени трамвайную сцену:

«Дежурные околоточные бросили все дела и заняты только составлением протоколов на пассажиров трамвая.

Городовых на постах почти нет, потому что они занимаются только тем, что водят в участок пассажиров трамвая по требованию кондукторов.

Вчера такой случай. В 5 часов вечера самым тихим ходом, ожидая вереницу переезжающих экипажей, движется вагон трамвая по Страстной площади. На площадке стоит, облокотясь на перила, молодой кондуктор № 553, мечтательно смотрит вверх и, запустив палец в ноздрю, по-видимому, наслаждается, забыв обо всем в мире. Погруженный в мечты, он не видит, что на незапертую платформу еле двигающегося вагона входит пассажир.

– Нельзя на ходу, куда лезешь! – орет кондуктор, и его рука, вынутая из носа, очутилась на лице входившего пассажира.

– Будьте осторожнее, – говорит пассажир и проходит в вагон, наполовину пустой.

Кондуктор дает звонок и, ничего не говоря, бежит за городовым, которого приводит с поста и, указывая на вошедшего пассажира, говорит:

– Отправить его в участок: на ходу вошедши.

И вручает вырванный из книжки препроводительный листок, а потом кричит городовому:

– Эй, ты, стой, какой у тебя нумер? Я записать должен. Кругом вагона собирается толпа, среди которых у задержанного пассажира находится много знакомых. Общий смех. Его ведут в участок, но встретившийся по дороге пристав освобождает меня (этот пассажир был я!) от путешествия «для удостоверения звания» как известное лицо.

В противоположном случае путешествие в участок было бы неизбежно, а если бы почему-либо у дежурного околоточного явилось сомнение в личности представленного пассажира, то ему пришлось бы посидеть за решеткою в каталажке и прогуляться с городовым через всю Москву, чтобы удостовериться».

Обширные знакомства среди чинов полиции помогли популярному журналисту избежать неприятностей, чего нельзя было сказать о других москвичах. В 1910 году газеты отмечали: «После издания Московской городской думой обязательных постановлений относительно движения трамваев, у мировых судей чуть ли не ежедневно слушаются дела о нарушителях».

Здесь, видимо, необходимо пояснить, почему вдруг кондукторы превратились в настоящих церберов, а главное – получили право отправлять обывателей за решетку. После появления трамвая на улицах Москвы очень скоро стало ясно, что этот вид транспорта не только удобен, но также несет повышенную угрозу жизни и здоровью людей. Москвичи, привыкшие запрыгивать на ходу в плетущуюся шагом конку, перенесли этот обычай и на трамвай. Вот только они не учитывали, что вагон на электрической тяге изначально получил разрешение от Городской Думы ездить со скоростью 12 верст в час (12,8 км/час), а в 1910 году ее предел подняли до 27 верст в час (28,8 км/час).

Современному горожанину покажется невероятным, но такой скорости трамваю хватало, чтобы наносить многочисленные увечья и даже отнимать жизни. Гласный Городской думы П. П. Щапов в одном из выступлений отметил, что в течение 1910 года произошло 200 происшествий, связанных с «московской гильотиной», – так прозвали трамвай. Чаще всего его жертвами становились любители вскакивать на ходу: они срывались с подножек и оказывались под колесами. Именно это послужило причиной введения драконовских правил: городские власти хотели приучить безалаберных москвичей к соблюдению порядка. Вагоны были оборудованы специальными решетками, которые во время движения должны были быть на запоре.

Кондукторы получили строгое указание следить за количеством пассажиров на задней площадке. Там их должно было находиться не более девяти человек (ранее правила допускали проезд только шести). Мировым судьям приходилось разбирать много конфликтов, возникавших по этому поводу.

Как-то на Арбатской линии кондуктор, пересчитав пассажиров на задней площадке, грубо потребовал от студента Ф. покинуть вагон. Тот пытался объяснить, что едет давно, следовательно, согласно логике вещей, сойти должны вошедшие позже него. Речь студента вызвала у трамвайщика еще большую неприязнь, и разговор кончился тем, что на остановке кондуктор крикнул городовому:

– Возьми его! Не хотел сходить с площадки! Вера в торжество справедливости заставила Ф. идти до конца – до камеры мирового судьи, где, благодаря показаниям свидетелей, он был оправдан, а хам-кондуктор посрамлен.

Кстати, в истории московского трамвая имеются случаи, когда по требованию возмущенной публики кондукторов увольняли за грубость.

Впрочем, были и забавные ситуации, связанные с трамвайными служащими. В марте 1914 года газета «Голос Москвы» иронизировала по поводу обычая, заведенного городским головой В. Д. Брянским и его заместителем Д. Д. Дувакиным: по субботам они выстраивали в коридоре Думы новых работников городских предприятий и прохаживались перед ними. При этом не произносилось ни слова, но собравшимся и так была ясна цель мероприятия – «Начальство надо знать в лицо!». Автор заметки намекал, что показ начальственных физиономий устраивается для предотвращения неприятной сцены, которая могла бы произойти в трамвае:

«Входит контролер.

– Ваш билет?

– У меня бесплатный.

– Дозвольте посмотреть...

– Дома забыл...

– Знаем вас, которые позабывчивые... Кондуктор, получите с господина пятачок.

А в публике: «Зайца поймали!»

Полгода спустя, когда началась Первая мировая война и многих трамвайщиков отправили на фронт, а вместо них пришла неопытная молодежь, городской голова все же попал впросак. Константин Паустовский, служивший в то время кондуктором, вспоминал такой эпизод:

«У Орликова переулка в вагон вошел плотный господин в пальто с воротником „шалью“ и элегантном котелке. Все в нем изобличало барство – слегка припухшие веки, запах сигары, белое заграничное кашне и трость с серебряным набалдашником. Он прошел через весь вагон походкой подагрика, опираясь на трость, и тяжело сел у выхода. Я подошел и нему.

– Бесплатный! – отрывисто сказал господин, глядя не на меня, а за окно, где бежали, отражаясь в стеклах вагона, ночные огни.

– Предъявите! – так же отрывисто сказал я.

Господин поднял набрякшие веки и с тяжелым пренебрежением посмотрел на меня.

– Надо бы знать меня, милейший,– сказал он раздраженно.– Я городской голова Брянский.

– У вас, к сожалению, на лбу не написано, – ответил я резко, – что вы городской голова. Предъявите билет!

Городской голова вскипел. Он наотрез отказался показать свой бесплатный билет. Я остановил вагон и попросил его выйти. Городской голова упирался. Тогда, как водится, дружно вмешались пассажиры.

– Какой он городской голова! – сказал из глубины вагона насмешливый голос. – Городскому голове полагается на своих рысаках ездить. Уж что-что, а это мы хорошо знаем. Видали мы таких голов!

– Не ваше дело! – крикнул господин в котелке.

– Батюшки! – испугалась старуха с кошелкой яблок.– Зычный какой! Богатые, они всегда скупятся. Пять копеек на билет им жалко. Так вот и капиталы себе набивают – по полушке да по копейке.

– А может, у него в кармане шиш с маслом, – засмеялся парень в картузе. – Тогда я за него заплачу. Бери, кондуктор! Сдачу отдай ему на пропитание.

Кончилось все это тем, что взбешенный городской голова вышел из вагона и так хлопнул дверью, что зазвенели все стекла. За это он получил от вожатого несколько замечаний в спину по поводу его нахальства, котелка и сытой рожи.

Через два дня меня вызвал начальник Миусского парка, очень бородатый, очень рыжий и очень насмешливый человек, и сказал громовым голосом:

– Кондуктор номер двести семнадцать! Получай вторичный выговор с предупреждением. Распишись вот здесь! Так!

И поставь свечку Иверской божьей матери, что все так обошлось. Виданное ли дело – выкинуть из вагона городского голову, да еще ночью, да еще на Третьей Мещанской, где и днем-то тебя каждый облает да толкнет»[57].

В «Повести о жизни» К. Паустовский описал немало интересных деталей работы кондукторов. Начинающих допускали к ней только после сдачи особого экзамена:

«Экзаменовал нас на знание Москвы едкий старичок в длиннополом пиджаке. Он прихлебывал из стакана холодный чай и ласково спрашивал:

– Как бы покороче, батенька мой, проехать мне из Марьиной рощи в Хамовники? А? Не знаете? Кстати, откуда это взялось название такое пренеприятное – Хамовники?! Хамством Москва не славилась. За что же ей, первопрестольной, такой срам?!

Старичок свирепо придирался к нам. Половина кондукторов на его экзамене провалилась.

Провалившиеся ходили жаловаться главному инженеру трамвая Поливанову, великолепно выбритому, подчеркнуто учтивому человеку. Поливанов, склонив голову с седым пробором, ответил, что знание Москвы – одна из основ кондукторской службы.

– Кондуктор, – сказал он, – не только одушевленный прибор для выдачи билетов, но и проводник по Москве. Город велик. Ни один старожил не знает его во всех частях. Представьте, какая путаница произойдет с пассажирами трамвая, особенно с провинциалами, если никто не сможет помочь им разобраться в этом хитросплетении тупиков, застав и церквей.

Вскоре я убедился, что Поливанов был прав».

Рабочий день кондуктора начинался рано утром, а заканчивался в час ночи и позже.

После возвращения в парк вагон сдавали смотрителю, а выручку – артельщику. Чтобы не возиться с подсчетом мелочи, часа за два до окончания смены кондукторы начинали ее «спускать»: например, с рубля давали сдачу одной медью.

Приметой профессии кондуктора были зеленые пальцы рук, из-за того, что через них проходило много медных денег. Линию «Б» (в просторечье «Букашку»), проложенную по Садовому кольцу, трамвайщики так и называли «медной». Основными пассажирами на ней были обитатели дешевых квартир с окраин города, предпочитавшие расплачиваться медяками. К тому же по этой линии трамваи ходили с прицепными вагонами, в которые разрешалось садиться с тяжелым грузом, чем пользовались ремесленники, огородники, молочницы.

Настоящим бедствием для кондукторов были «салопницы-богомолки». Сначала приходилось им терпеливо объяснять, как проехать к какому-нибудь «Николе на курьих ножках» или «Троице-Капелькам» – объектам их паломничества. Уразумев наконец, старушки приступали к оплате проезда: «...вытаскивали из карманов в нижних юбках платки с завязанными по уголкам деньгами. В одном уголке были копейки, в другом – семишники, в третьем – пятикопеечные монеты.

Салопницы долго развязывали зубами тугие узелки и скупо отсчитывали деньги. Впопыхах салопницы часто ошибались и развязывали не тот узелок. Тогда они снова затягивали его зубами и начинали развязывать другой.

Для нас, кондукторов, это было несчастьем. До Красных Ворот мы должны были раздать все билеты. Старухи нас задерживали, билеты выдавать мы не успевали, а у Красных Ворот нас подкарауливал сутяга-контролер и штрафовал за медленную работу»[58].

Гораздо легче было работать на линии «А» («Аннушке»), которая шла по Бульварному кольцу. Ее прозвали «серебряной», поскольку по ней ездил пассажир «интеллигентный и чиновный», протягивавший кондуктору серебро или бумажные деньги. На каждый день недели билеты были определенного цвета, «чтобы пассажиры не ездили со вчерашними билетами вместо сегодняшних». Проезд без билета назывался «за счет датского короля». По этому поводу старый, опытный кондуктор так наставлял молодого Паустовского:

«Надо иметь благорасположение к пассажиру, а кой-кого даже и провезти бесплатно. Я, к примеру, по тому, как человек лезет в вагон, уже знаю, что он хочет проехать без билета. По выражению лица. Видишь, что человеку надо ехать, а он от тебя по вагону прячется, – значит, у него в кармане шиш. Так ты к такому пассажиру с билетом не приставай. Делай вид, будто ты ему билет уже выдал и даже с соответствующим надрывом. На каждом поприще надо проявлять снисхождение к людям, а в нашей кондукторской службе – особенно. Мы имеем дело со всей Москвой. А в Москве горя людского, как песка морского».

Однако были безбилетники и другого характера. Так, общую ненависть вызывал у московских кондукторов некий старик с «катеринкой» – сторублевой купюрой. Это был очень вежливый, опрятно одетый пожилой человек. Каждое утро он садился в трамвай, протягивал сто рублей кондуктору, в сумке которого еще не было выручки, покорно выслушивал ответ «сдачи нет» и сходил на следующей остановке. Там он дожидался другого вагона, снова предъявлял «сотенную», проезжал еще одну остановку. Таким способом он добирался до места службы.

«Сторублевая бумажка была всегда одна и та же, – вспоминал Паустовский. – Мы, кондукторы линии 8, давно знали на память ее номер – 123715. Мы мстили старику тем, что иногда язвительно говорили:

– Предъявите вашу «катеринку» номер 123715 и выметайтесь из вагона.

...Это был неслыханно упорный безбилетный пассажир. Против него были бессильны самые свирепые контролеры».

Старик измывался над трамвайщиками в течение нескольких лет, причем у кондукторов возникла примета: если со встречи с ним начался день, обязательно случится неприятность. Паустовский сам убедился в этом, когда утром увидел ненавистную «катеринку», а вечером произошел инцидент с городским головой. Раздосадованный полученным выговором, он решил во что бы то ни стало «подкузьмить» вредного безбилетника, для чего заручился содействием начальства:

«Наутро мне были выданы под расписку сто рублей бумажной мелочью.

Я ждал старика три дня. На четвертый день старик наконец попался.

Ничего не подозревая, радушно и спокойно, он влез в вагон и протянул мне свою «катеринку». Я взял ее, повертел, посмотрел на свет и засунул в сумку. У старика от изумления отвалилась челюсть.

Я неторопливо отсчитал девяносто девять рублей девяносто пять копеек, два раза пересчитал сдачу и протянул старику. На него было страшно смотреть. Лицо его почернело. В глазах было столько желтой злости, что я бы не хотел встретиться с этим стариком в пустом переулке.

Старик молча взял сдачу, молча сунул ее, не считая, в карман пальто и пошел к выходу.

– Куда вы? – сказал я ему вежливо. – У вас же есть, наконец, билет. Можете кататься сколько угодно.

– Зараза! – хриплым голосом произнес старик, открыл дверь на переднюю площадку и сошел на первой же остановке. Сделал он это, должно быть, по застарелой привычке.

Когда вагон тронулся, старик изо всей силы ударил толстой тростью по стенке вагона и еще раз крикнул:

– Зараза! Жулик! Я тебе покажу!

С тех пор я его больше не встречал. [...]

Сторублевая бумажка 123715 была выставлена как трофей в Миусском парке на доске за проволочной сеткой, где вывешивались приказы. Она провисела там несколько дней. Перед ней толпились кондукторы, узнавали ее «в лицо» и смеялись».

Подводя черту под описанием работы трамвайных кондукторов, сообщим, что весной 1910 года Городская управа утвердила для них форменную одежду нового образца: для летнего периода куртки цвета хаки с голубыми галунами, а зимой – полушубки. Нововведение обошлось бюджету города в 94 000 рублей.

Тогда же число выходных дней для вагоновожатых трамваев было увеличено с четырех до шести в месяц. Кроме того, Управа учредила денежные премии вагоновожатым «за осторожную езду и умелое управление вагоном». Вагоновожатый, не допустивший в течение шести месяцев ни одного несчастного случая, получал в награду 20 руб., за следующий такой же срок награда увеличивалась до 30 руб. А вот поданную в конце года петицию кондукторов и вагоновожатых городских электрических трамваев об увеличении им жалованья с 35 до 50 руб. Управа отклонила «из-за отсутствия резервных средств».

Кроме «гильотины», московские трамваи еще называли «миноносцами» – из-за периодически происходивших взрывов деталей электрического оборудования (верхнего автоматического выключателя). Обычно это происходило так: внезапно раздавался оглушительный хлопок, сопровождавшийся снопом искр, вагон резко останавливался; пассажиры в панике покидали трамвай, а некоторым дамам становилось дурно. Как правило, в таких случаях публика отделывалась испугом, но бывало и по-другому. В феврале 1910 года на Лубянской площади, когда взорвался предохранитель у вагона № 402, поручик Самогитского полка В. И. Алешин полностью лишился слуха. Ехавший с ним на задней площадке студент Гусев выпал на мостовую и, кроме ушибов, получил от испуга нервное расстройство.

Две недели спустя, после очередного взрыва, Городская управа приказала снять автоматические выключатели со всех 180 вагонов. Работа была произведена за одну ночь. Городской голова С. В. Челноков пояснил, что, лишившись предохранителя, может сгореть обмотка электромотора, но Управа пошла на это сознательно – «лишь бы была покойна публика».

Иную причину имел взрыв вагона № 6, случившийся у Тверской заставы месяцем раньше. На этот раз «рванул» баллон для сжатого воздуха, являвшийся частью тормозной системы. Поскольку это был вагон старого образца (от первой волны трамвайного строительства их оставалось еще семь штук), фирме «Вестингауз» пришлось установить воздушные баллоны под сиденьями для пассажиров – снаружи они не помешались. Взрывом разворотило боковую стенку вагона, выбило стекла; сидевшую в том месте даму швырнуло на противоположную скамью, и она получила сотрясение мозга. Пострадали еще несколько человек. Позже один из них – переводчик из гостиницы «Континенталь» А. М. Шнеерсон («сотрясение спинного мозга») – потребовал за полученное увечье компенсацию в 25 тыс. рублей.

Инженеры трамвайного управления и представители завода «Вестингауз» не сразу смогли докопаться до причины столь разрушительного по последствиям отказа надежнейшей системы. В итоге выяснилось, что из-за конструктивной недоработки на морозе отказал предохранительный клапан. В результате баллон, выдержавший на испытаниях давление в 10 атмосфер, «разорвало как бумажный пакет», а осколками выбило стекла в доме, рядом с которым случилась эта авария.

Месяц спустя после взрыва у Тверской заставы трамвай доказал, что его «демократический» характер проявляется не только в составе перевозимых пассажиров, но и в одинаковом отношении к людям, оказавшимся у него на пути. Быстро мчавшийся вагон протаранил карету генерал-лейтенанта М. П. Степанова, выезжавшую ночной порой из Троицких ворот Кремля. Сильный удар сбросил кучера на предохранительную сетку[59], но его придавило разбитой каретой, которую вагон протащил вместе с упряжкой полтора десятка шагов. Генерал был легко ранен осколками стекла, а вот кучер умер в 1-й городской больнице.

А в декабре 1912 года скончался ректор Московского университета граф Л. А. Комаровский, тоже ставший жертвой трамвая. Почтенный профессор замешкался при переходе Моховой и угодил на предохранительную сетку, которую успел опустить вагоновожатый. Однако граф, уже разменявший седьмой десяток, так и не смог оправиться от полученных ушибов.

Чтобы избежать происшествий хотя бы возле Кремля, Городская дума постановила, что по Красной площади трамвай должен двигаться со скоростью пешехода. Вообще трамвайное движение здесь с самого начала вызывало споры. Городская дума даже создала «Специальную комиссию по допустимости движения трамвая на Красной площади», которая осмотрела проложенные пути и забраковала устройство поворотного круга. Только после переделок, в сентябре 1909 года, вагоны пошли через площадь. Остановки были устроены возле Исторического музея, у памятника Минину и Пожарскому и за Спасскими воротами.

Спустя год началось обсуждение проекта устройства под Ильинкой и Красной площадью тоннеля, по которому трамвай двигался бы без помех, принимая и высаживая пассажиров на подземных станциях. Объявлялась разная стоимость работ: от 1 млн 300 тыс. руб. до двух с лишним миллионов. Сообщение о намерении служащих Городской управы пустить громадные деньги «в трубу» на фоне публикаций, рассказывавших о беспорядках в трамвайном хозяйстве, – запасные детали к вагонам закупались почти с двойной переплатой – следовало понимать как прямой намек на то, что инициаторы проекта собираются хорошо погреть руки.

Зато инициативы Управления городских железных дорог, по-настоящему полезные пассажирам, получали в газетах положительную оценку. В 1911 году они сообщили о планах строительства трамвайных павильонов разных типов. Домики-вокзалы, отапливаемые в холодное время, собирались возвести на Страстной, Б. Сухаревской, Лубянской, Таганской площадях; у Тверской, Сокольнической, Преображенской застав; Серпуховских ворот и в Петровском парке.

Павильоны с комнатой для начальника станции строили на Башиловке, на Каланчевской и Театральной площадях, у Красных Ворот; застекленные с трех сторон – на Каланчевской, Елоховской, Театральной площадях, Охотном Ряду, у Б. Каменного моста. Еще на нескольких трамвайных остановках в центральной части города установили навесы, защищавшие от дождя.

При всех недочетах трамвай превратился в неотъемлемую составляющую жизни дореволюционной Москвы. Горожане ощутили это особенно остро 31 мая 1910 года, когда в 7 часов вечера внезапно замерло все трамвайное движение. Какое-то время пассажиры ждали, что оно вот-вот возобновится, но когда разнеслась весть о пожаре на центральной электростанции, поспешили оставить вагоны. Газеты отмечали: «Главные улицы оживились необычайным наплывом извозчиков».

Тем временем пожарные, собравшиеся со всех частей города, заливали водой горевшую крышу электростанции. Чтобы по-настоящему утеплить огромные залы станции, строители сделали двойную теплоизоляцию из деревянных конструкций. Они-то и загорелись, когда рабочие стали запаивать прохудившуюся кровлю.

Когда огонь удалось потушить, городское начальство при свете пожарных факелов занялось определением масштабов катастрофы. Оборудование оказалось цело (его успели накрыть брезентом), но в машинном зале на вершок стояла вода и генераторы требовали полной просушки. Особо отметили мужество электрика Соколова, который все время, пока шло тушение огня, не отходил от главного щита, охраняя его от случайного повреждения неуклюжими пожарными.

В аккумуляторных батареях сохранился запас энергии, и, чтобы убрать с улиц застывшие трамваи, в сеть дали ток. По свидетельству очевидцев, это было феерическое зрелище: «Темные неосвещенные вагоны двигались поодиночке всю ночь, до самого рассвета».

Работая практически без отдыха, служащие электростанции на вторые сутки пустили в ход все оборудование, и трамваи снова пошли по всем маршрутам.

В год, когда случилась эта авария, по утверждению статистиков, на каждого москвича в среднем приходилось по 100 поездок на трамвае.

Порой билет ценой в «пятачок» из проездного документа превращался в билет лотереи, устроенной самой Судьбой. Трамвайное знакомство могло закончиться романтическим приключением, крутым поворотом жизненного пути и даже... дуэлью.

Такое случилось в марте 1914 года, когда в одном вагоне ехали отставной генерал Болычевцев и поручик гвардейской артиллерии Шифнер.

Трамвай затормозил, пропуская проходивший по улице отряд солдат.

– В армии существует взгляд, – не без сарказма объяснил Болычевцев соседу причину остановки, – что войска никому не должны уступать дорогу, даже трамваю.

– В армии такого взгляда не существует, – вмешался в разговор поручик. Его задело, что военных вышучивает какой-то «шпак»[60] (генерал был в партикулярном платье).

– Вы еще молоды и многого не слышали, – назидательно сказал генерал. – Поживете долее, узнаете, что такой взгляд существует.

– А я уверяю вас, что нет, – упрямо настаивал Шифнер.

В ответ генерал лишь пожал плечами, показывая всем своим видом, что не намерен продолжать разговор с «дерзким мальчишкой». Тогда поручик, окончательно вышедший из себя, потребовал от оппонента «сообщить свое звание» и адрес, по которому можно прислать вызов на дуэль.

Поединок состоялся во Всехсвятской роще. Оба противника целились, но на счет «пять» ни один не спустил курок. Секунданты объявили дуэль оконченной.

Это был пример завершения трамвайной распри «по-благородному». Однако в большинстве своем ссоры в трамвае носили характер обыкновенной перебранки, особенно если они происходили по инициативе дам. Одно время весьма частой причиной скандалов служили длинные шпильки, с помощью которых модницы удерживали шляпы на голове. В трамвайной тесноте острые концы шпилек наносили окружающим царапины, грозили выколоть глаза.

В июне 1910 года Городская управа запретила ездить в трамвае «лицам женского пола в шляпах с длинными остроконечными шпильками без безопасных наконечников». Один из гласных Думы, приветствуя постановление, указал, что оно может благотворно повлиять на эволюцию женской моды: «Масса мужей будет довольна, если вместо этих шляп, на которые затрачивается материала чуть ли не на 40 рублей, будут носить меньших размеров, рубликов на 10—12».

Претворение в жизнь нового правила не обходилось без сложностей. В газетах описан скандал, устроенный дамой в шляпе с длинной булавкой. Она вошла в трамвай на Никитской улице и в ответ на требование кондуктора покинуть вагон разразилась руганью, назвав его дураком и нахалом. Свою порцию ругани получил и городовой. Чтобы убедить даму в правомерности своих требований, ему пришлось снять со стены постановление городских властей и прочитать его вслух.

В конечном итоге опасные шпильки оказались снабжены специальными наконечниками (такую «усовершенствованную» булавку можно увидеть в Музее истории Москвы), но поводов для скандалов меньше не стало. Отсутствие внутренней культуры у некоторых москвичей проявлялось в поступках очень странного свойства, предусмотреть которые не могли никакие составители правил проезда в трамвае. Так, купец Казин взял да вдруг положил ноги на противоположную скамейку, а на замечание кондуктора гордо заявил:

– А покажи мне, где в обязательных постановлениях Управы сказано, что нельзя класть ног на скамейку? Место я занял – получай пятак!

Своеобразное толкование правил все же было зафиксировано в полицейском протоколе и закончилось разбирательством в суде. Там купцу разъяснили, что, хотя в обязательных постановлениях нет прямого запрета класть ноги на скамейку, они воспрещают ставить детей ногами на сиденья. Если Казин не понимает, что можно и чего нельзя делать в трамвае, его позволительно приравнять к ребенку, а следовательно и оштрафовать на 20 рублей.

«Непонятно почему, – отмечал К. Г. Паустовский, – но нигде человек не вел себя так грубо, как в трамвае. Даже учтивые люди, попав в трамвай, заражались сварливостью. Сначала это удивляло, потом начало раздражать, но в конце концов стало так угнетающе действовать, что я ждал только случая, чтобы бросить трамвайную работу и вернуть себе прежнее расположение к людям».

Закончим на этом рассказ о трамвае и перейдем к другому символу технического прогресса, появившемуся на улицах Москвы на рубеже веков – автомобилю.

В июне 1903 года Городская дума утвердила «Обязательные постановления о порядке движения по г. Москве на автоматических экипажах (автомобилях)». Их принятие проходило в жарких спорах: некоторые гласные высказывали опасения, что автомобильное движение на узких московских улицах приведет к трагическим последствиям.

«Мы, москвичи, постоянно ссылаемся на страшную тесноту улиц и движения, – встал на защиту автомобиля гласный Геннерт, – а между тем в других городах, например в Лондоне, на таких улицах, как Pall-Mall, где люди переходят с одной стороны улицы на другую, как переходили евреи через Чермное море, где густая масса экипажей, автомобили и велосипеды могут ездить. Дело не в этом, а в том, что там требуют от каждого будущего кучера умения ездить, чего нет в Москве, и на тесноту движения ссылаться нечего.

Наш мужик ездит, бросивши вожжи, и правит таким способом: сначала дернет правой вожжой, лошадь бросится в правую сторону, затем дернет левой вожжой, лошадь бросится в левую сторону, затем вместо лошади ударит ездока, потом лошадь и остановится. Это безобразие происходит от неумения ездить, а улицы вовсе не тесны и движение не так велико, чтобы не могли ездить усовершенствованные экипажи. Нужно, чтобы умели ездить, а когда все сталкивается, ругается, не умеет, как расправиться с делом, то никаких улиц не хватит, и известное выражение, что «бисова теснота в степи мешает двум хохлам разъехаться», применима на наших улицах. Из-за этого вводить стеснение ограждаться от врагов в виде автомобилей – нет основания».

«У нас ужасное уличное движение извозчиков, и полиция не регулирует этого движения, – поддержал коллегу Н. П. Шубинский. – На это я уже обращал внимание Городской думы. У нас нет правил для извозчиков, и это такая распущенность и беспорядок, что если для них приносить в жертву новшество, то придется установить анархию. Городовые не вступаются в поведение наших извозчиков: один любуется на круги на Москве-реке, другой любуется по сторонам. Действительно, надо уличное движение урегулировать, а не уничтожать экипажи, польза которых очевидна».

«Обязательные постановления» разрешили «автоматическим экипажам» двигаться по улицам с предельной скоростью 12 верст в час. Управлять ими могли лица, достигшие 18-летнего возраста; они должны были быть осторожными при поворотах, подавать сигналы на перекрестках. Запрещалась «езда автомобилей вперегонки» и оставление их без присмотра.

Но прежде чем ездить, владелец должен был получить особый документ – «Разрешение на пользование автомобилем». За ним приходилось обращаться к начальнику полиции и, кроме личных данных, сообщать массу технических подробностей: начиная от веса, главных размеров «экипажа», наибольшей нагрузки на колесо и заканчивая – «приспособлен ли экипаж для крутых поворотов, и в какой мере возможно остановить экипаж на полном ходу». Также следовало представить в Техническую комиссию Городской управы чертежи(!) приобретенной машины.

Осмотр и испытание автомобилей проходили ежегодно в течение месяца, начиная с 15 марта. По сообщениям репортеров, в 1910 году в первые дни этой акции на Моховой улице выстраивалось по полсотни машин. В результате «авто» получали на дверцу новый номерной знак: «темно-зеленого цвета, с белыми цифрами и надписью „по 1-е апр. 1911 г.“.

На автомобиле «позади с левой стороны» обязательно помещался фонарь, имевший «на матовом стекле изображение нумерного знака, цифры коего должны быть изображены в величину на менее 3 1/2 вершков и отчетливо обозначены на стекле красным цветом». Источником света в таком фонаре служила обычная свеча. Она легко гасла от резкого толчка, чем шоферы пользовались, удирая ночной порой от городовых, – неосвещенный номер нарушителя постовые не могли рассмотреть.

Другое разрешение – на право управления машиной – выдавала специальная Комиссия, состоявшая из представителей Городской управы и обер-полицмейстера. В эту Комиссию шоферу следовало ежегодно подавать прошение «с оплатою гербового сбора (1 р. 50 к.)», к которому прикладывалось медицинское свидетельство о состоянии зрения и слуха.

Согласно правилам, сесть за руль могли лица «обоего пола, достигшие 18-летнего возраста» (владелец или нанятый им шофер), «которые на произведенном в Комиссии испытании докажут свое уменье управлять автомобилем и пользоваться всеми находящимися при нем приборами и производить небольшие починки в случае легкой порчи экипажа». Последнее требование с подачи оставшихся неизвестными «экспертов» было утверждено Думой не без колебаний: неужели, спрашивали гласные, каждому владельцу автомобиля придется овладеть слесарным ремеслом?

Сомнения развеял гласный Щепкин, подчеркнувший в своем выступлении, что речь идет о безопасности москвичей: «Разве вы никогда не были очевидцами, как автомобиль останавливается, шипит и гремит, его окружает целая толпа, и хорошо еще, если он только шипит и гремит, а иногда он обращается в боевое орудие. От этих случаев надо гарантировать население, и следует, чтобы на автомобиле было всегда лицо, которое умеет приводить его в движение и производить необходимые починки».

Однако, по всей видимости, кому-то из автомобилистов этот пункт правил удавалось успешно обойти. В 1910 году газеты писали о разнице между «новыми» и «старыми» шоферами. «Новых» гоняют на экзамене так, что сдача его становится практически неосуществимой задачей. А вот «старые», набранные на заре автомобилизма из «уборщиков автомобилей и бывших лакеев», лихо раскатывают по городу, не умея при этом «даже отрегулировать магнето». Начинающие водители также сетовали на то, что члены Комиссии, состоявшей из трех человек, экзаменуют не в один день, а каждый назначает так, как ему удобно.

Весной 1910 года «для урегулирования движения по улицам столицы автомобилей» московский градоначальник Адрианов предложил Думе дополнить обязательные постановления такими пунктами: «воспрещается езда с открытыми глушителями; в случае требования полиции лицо, управляющее автомобилем, обязано точно указать, кому принадлежит автомобиль и откуда он едет; к управлению автомобилем не допускаются лица свыше 60 лет». Обучение новичков езде разрешалось проводить только за пределами города.

К тому времени автомобили из редких диковинных игрушек превратились в довольно привычное явление. «Автомобиль с каждым днем завоевывает себе место, – писала газета „Раннее утро“. – Армия пыхтящих чудовищ растет. В прошлом году их было 399. За один прошлый год количество автомобилей, принадлежащих москвичам, увеличилось на 109, т. е. на 37 %».

Автомобиль вошел в моду, превратился в символ жизненного успеха. Героиня одного из рассказов И. Мясницкого барышня Додо (в детстве Дуняша) ради обладания страстно желаемым «авто» не поскупилась даже девичьей честью. Характерной приметой времени было подчеркнуто подобострастное отношение ресторанной прислуги к посетителям, подъезжавшим к заведениям на «моторах», а вот седоков пролеток, не говоря уже о пешеходах, встречали без всякого почтения. Кстати, швейцары ресторанов и гостиниц за вызов машины получали от водителей вознаграждение по твердой таксе – 20% от стоимости заказа.

В начале XX века московские богачи везли автомобили из– за границы, хотя дело это было непростое. Мемуарист Н. А. Варенцов вспоминал о попытке приобрести в 1901 году автомобиль в Париже: «Как потом оказалось, их купить было нельзя, а нужно было заказать с получением через два года»[61]. Однако весьма скоро широкая торговля машинами самых различных марок была налажена в самой Москве.

О стоимости автомобиля можно судить по такому факту: двум рестораторам был предложен «самоход» в обмен на открытый счет в их заведении на сумму 1000 руб. Впрочем, эта сделка могла быть с каким-нибудь подвохом, поскольку в действительности цены на автомобили были гораздо выше. Так, отец выше упомянутой Додо – чиновник с приличным жалованьем, но не берущий взятки – не мог себе позволить такое приобретение, потому что «самый плохонький автомобиль стоит две тысячи». А за «чудный, изящного вида „Ландолет“ 12/15 сил, 5-местный, в полнейшем порядке» в 1910 году просили 3300 рублей.

Что касается цен на такие важные принадлежности, как шины, то в 1914 году члены Автомобильного клуба пытались разобраться, почему в Москве русская фирма «Проводник» берет за шины 78 руб. 25 коп. (за «нескользящие» – 97 руб.), а в Париже продает их одинаково – по 70 руб. 87 коп. В это же время французская «Мишлен» на родине торгует шинами по 48 руб. и, лишь привезя их в Россию, поднимает цену до 78 рублей.

Накануне Первой мировой войны самыми популярными в России марками автомобилей были «Бенцы», «Опели» и «Мерседесы». В отличие от европейских конкурентов, немецкие фирмы сумели безукоризненно наладить техническое обслуживание своих автомобилей и быструю доставку запасных частей. А вот владельцам американских машин приходилось по два месяца ждать присылки вышедшей из строя детали.

Покупателям попроще предлагали сверхлегкие двухместные автомобили, называвшиеся «вуатюретками». В некоторых моделях фирмы «Пежо» сиденье для пассажира располагалось тандемом за местом водителя. На Берсеньевской набережной у М. С. Гарденина можно было обзавестись «циклонеттой» – трехколесным автомобилем.

Многие московские автовладельцы придерживались традиции заказывать внутреннюю отделку «самоходов» по собственному вкусу. В каретных заведениях могли полностью снять с автомобиля заводской кузов и изготовить новый согласно любой прихоти богатого заказчика.

На страницах периодических изданий постоянно можно было встретить рекламные объявления вроде опубликованного в журнале «Кривое зеркало»: «При покупке автомобиля внимание обращается, главным образом, на совершенство и элегантность конструкции. Автомобиль должен быть прочен, приспособлен для тяжелых русских дорог и иметь безукоризненный двигатель. Если при этом содержание автомобиля дешево, если все части вполне доступны и управление легко и удобно, – езда доставит вам одно лишь удовольствие. При наличности этих качеств, автомобиль представляет собой совершенство, и вы можете покупать его, ибо это автомобиль „Делонэ-Белльвиль“, модель 1910 г. Каталоги и описание высылает Автотехническое агентство, Москва, СПб. шоссе, 38. Тел. 189-82».

Реклама скромно умалчивала, что на «Делонэ-Белльвиле» ездил сам Николай II, но зрители синематографов прекрасно видели в выпусках хроники, как царь садился в это авто с характерным прожектором на модном в то время круглом капоте, называвшемся «торпедо». Автомобили императора, оборудованные стартером на сжатом воздухе и системой подкачивания шин в пути, в каталогах фирмы обозначались как «SMT» – аббревиатурой французского выражения «Sa Majeste le Tzar» («Его Величество Царь»)[62].

А вот фирма «Даймлер», рекламируя свои машины, превозносила их быстроту: «Сенсационная победа автомобилей всемирно известного австрийского Даймлера. На гонке Принца Генриха 1910 года (около 2500 верст) заняли первое, второе и третье места». И тут же покупателей звали на Кузнецкий Мост, где в «доме кн. Гагарина» их поджидала новинка сезона – «Торпедо» модель 1910—11 гг. 18 и 32 л. с.».

Устраивались соревнования и в России. Московские автомобилисты, например в мае 1910 года, проводили одноверстные гонки по Петербургскому шоссе со стартом от Химок. Участники делились на категории в зависимости от мощности двигателя, иначе терялся всякий смысл: не могли же на равных соревноваться одноцилиндровый «Пежо» баронессы Е. Ф. Кноп (проехал версту за 51 с.) и, скажем, модный спортивный 15-сильный «Жермен» г-жи Протопововой (верста – за 46 с.). Не говоря уже о принадлежавшем миллионеру Н. П. Рябушинскому громадном гоночном «Мерседесе», развившем немыслимую скорость – 133 версты (около 142 км) в час[63]. При такой бешеной езде у шофера Дио, управлявшего машиной, сдуло с головы форменную фуражку.

Хуже дело обстояло с соревнованиями на большое расстояние. В августе того же года Московский клуб автомобилистов под председательством князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстон устроил 100-верстную гонку. На месте финиша (возле Тверской заставы) многочисленная публика заполнила трибуны, задрапированные цветами клуба: голубым и желтым. В особых ложах расположились командующий войсками округа генерал фон Плеве, градоначальник генерал Адрианов. Непосредственно на трассе распоряжался губернатор Джунковский. Интерес зрителей подогревало то обстоятельство, что в гонке участвовало более десятка мощных машин, и было много споров, какой из автомобилей финиширует первым.

К разочарованию публики, практически все фавориты из-за поломок сошли с дистанции. Только известный богач В. В. Прохоров на своем «Фиате» (60 сил), сумев отремонтировать водяной насос, добрался до Москвы, но отстал от победителя – «Мерседеса» Н. Л. Тарасова – на полтора часа. А ведь годом раньше в такой же гонке Прохоров пришел первым.

Эта гонка оказалась примечательна тем, что во время ее проведения попала в аварию единственная женщина-водитель Е. К. Волкова. «Берлие», которым управлял «известный гонщик» Чудов, при обгоне задел задним колесом «Н. А. Г.» Волковой, отчего ее автомобиль слетел с дороги и рухнул в глубокий овраг. Ремни безопасности тогда еще не применялись, поэтому женщину и ее пассажиров отбросило на несколько саженей.

К счастью, все они отделались только ушибами, а вот машина была поломана капитально. Чудов, едва оглянувшись, умчался вперед, но за неспортивное поведение приза его все– таки лишили.

Интересный случай, правда другого рода, произошел в том же году во время пробега Москва – Орел. Московские автомобилисты отъехали от Тулы на 14 верст, когда заметили Л. Н. Толстого, шедшего с палкой в руках по обочине шоссе. Участник гонки Гербер де Корне, ехавший последним, остановил свой «некарсульм», чтобы поприветствовать писателя. Поблагодарив за внимание, Толстой сказал:

– Я с удовольствием осмотрю ваш автомобиль. Мне близко автомобиля не приходилось видеть.

Значительным событием в жизни России стал пробег Петербург – Киев – Москва – Петербург, устроенный Императорским автомобильным обществом летом 1910 года. Москву в нем представлял Н. К. фон Мекк, который после аварии, случившейся с машиной флигель-адъютанта Свечина, стал коммодором пробега. Около четырех десятков автомобилей, прибывших в Первопрестольную, были поставлены в Манеже для осмотра их публикой.

«На следующий день, – вспоминал В. Ф. Джунковский, – Московский автомобильный клуб чествовал всех прибывших обедом в большом зале „Эрмитажа“. Центральное место занимала княгиня Долгорукова, единственная женщина, участвовавшая в пробеге и все время сама управлявшая машиной.

Обед был очень оживленный. Гонщики и шоферы-иностранцы разместились за отдельными столиками, по национальностям.

Была масса тостов, очень оживленно сменявшихся один за другим, в конце концов пили и за русского мужика, всюду радушно встречавшего гонщиков»[64].

Участники гонки наверняка умерили бы восторги, узнай они истинную причину ликования селян. Дело в том, что, готовясь к пробегу и стремясь не ударить лицом в грязь перед иностранцами, губернские власти приказали в срочном порядке привести дороги в порядок. В то время в России под французским словом «шоссе» понималась «искусственная дорога, выложенная крупнозернистым щебнем, с уклонами по обе стороны для стока дождевой воды». Обычно ремонтом дорог занимались весной, до начала полевых работ, а тут в самую страду оторвали мужиков от их главного дела. Поэт-сатирик так отозвался на это событие:

Итак, автомобильная

Горячка началась;

Дорога многомильная

В порядок привелась.

Машины за машинами

Летят во всей красе,

Безбожно портя шинами

Российское шоссе. [...]

Чинить дороги грязные

Приказано скорей,

Чтоб язвы безобразные

Припрятать от гостей...

Пользование дорогами крестьянам обходилось по 4 коп. за каждые 10 верст (на эти деньги производился ремонт). Автомобилисты же «шоссейный сбор» в то время не платили, поскольку в законе о них совсем не упоминалось, хотя дорожному покрытию машины наносили больший урон, чем телеги.

Кроме того, в дни проезда машин местным жителям было запрещено выезжать на лошадях. За порядком должны были смотреть согнанные к дороге «сотские, десятские и понятые из соседних деревень». По воле начальства они маялись в ожидании появления гонщиков с четырех часов утра. Один из таких сторожей, задремавший на посту и попавший под горячую руку местного полицейского чина, оправдывался:

– Не емши, не пимши сидим здесь у дороги, ваше благородие.

Выходит, крестьяне выражали бурный восторг по поводу того, что автомобилисты наконец-то проехали. А кто-то из ликовальщиков «от чувств» даже кинул букет с камнем внутри, который угодил в лицо гоншику Церени. Хорошо, тот лишь на мгновение выпустил руль из рук, а то быть бы ему в канаве.

По поводу всех этих приготовлений высказал свое мнение заведовавший дорогами член Московской земской управы А. Е. Грузинов: «При таких условиях задача выяснения возможности движения автомобилей по русским дорогам остается невыполненной. Совершенно другое дело, если бы те же автомобили были пущены при самой обычной обстановке, т.е. если бы дороги не улучшались, конное движение не приостанавливалось. Вот тогда действительно удалось бы выяснить, насколько автомобили пригодны для русских дорог».

Справедливость этого замечания подтвердил случай, произошедший тем же летом во время автомобильной экскурсии братьев Рябушинских в Переяславль. Крестьянская лошадь, испугавшись машины, стала метаться по дороге. От столкновения с телегой автомобиль перевернулся и придавил ехавших в нем Н. П. Рябушинского, архитектора В. Д. Адамовича и шофера Дио. Последний позже скончался в местной больнице, куда доставили пострадавших.

Интересно, что за три месяца до трагедии газеты писали о новой тенденции в работе автомобильного клуба: вместо гонок с их «необходимостью рисковать своей головой» предпочтение отдается «групповым поездкам на неутомительное расстояние». Примером служила организованная Клубом поездка в Новый Иерусалим. Условившись не обгонять друг друга по дороге, автомобилисты за час с небольшим добрались до места. Там они оставили машины в гараже при гостинице Корсакова, а сами в саду на берегу реки насладились обедом, заказанным из ресторана «Мавритания». За новое спортивное достижение московские автомобилисты наградили себя памятными серебряными жетонами.

Что же касается слишком нервной реакции лошадей на проезжавшие автомобили, то это явление было характерно не только для сельской местности, но и для улиц Москвы. Правда, полицейское начальство винило в нем извозчиков. В приказе, подписанном градоначальником в 1908 году, прямо говорилось: «Замечено много извозчичьих лошадей, не выезженных и пугающихся автомобилей, велосипедов и трамваев, а потому на основании пункта 10 обязательного постановления Городской думы об извозном промысле предлагаю выдавать значки на право езды только тем извозчикам, у которых лошади будут хорошо выезжены и не пугающиеся; для чего при осмотрах производить соответствующие испытания лошадям». Спустя два года это требование было снова подтверждено.

Справедливости ради стоит отметить, что порой вина за происшествия с лошадьми полностью ложилась на автомобилистов. Как-то раз шофер Глаголев, вызывая швейцара, так настойчиво сигналил возле ресторана «Петергоф» (над ним, кстати, с октября 1910 года размещался Московский клуб автомобилистов, переименованный 1 апреля 1911 года в «Первый русский автомобильный клуб»), что перепугал лошадей. Одна стала метаться, но несмотря на увещевания подошедшего городового, гудок продолжал надрываться. В конце концов лошадь взвилась, опрокинула пролетку, выбросив извозчика на мостовую.

Пронзительные гудки, пугавшие и людей, а с ними сами автомобили стали вызывать все большее раздражение у московских обывателей. Выражая общественное мнение, фельетонист «Антей», упомянув о дисциплинированных водителях, писал об их антиподах: «...с утра до ночи и с ночи до утра взад и вперед бешено несутся десятки и сотни других автомобилей, шоферы которых не признают решительно никаких препон.

При этом большинство московских автомобилей снабжены гудками и сиренами такой силы, что они способны оглушить человека и моментально взбесить самую спокойную лошадь».

Еще одну особенность автомобильных сигналов того времени, не менее опасную для прохожих, описал литератор В. Викторов. Его герой, побывавший, под колесами машины, так объяснил причину собственного ротозейства:

– Мелодий заслушался, очень понравились! ...Говорят, чуть ли не Скрябин, Рахманинов или Глазунов за большие деньги для этой фабрики автомобилей мелодии гудков писал... Шел и вдруг справа слышу Скрябина, слева Глазунова и понял, что это автомобиль, когда уже искалеченного в больницу везли.

Однако более всего москвичей возмущало то, что шоферы позволяли себе быть «на руле» (как тогда говорили) в пьяном виде. «Можете ли вы себе представить, чтобы человек, которому вы доверяете свою жизнь, был не трезв, иначе говоря находился в состоянии иногда абсолютной невменяемости? – негодовал один из журналистов. – В Москве, и только в Москве, это оказывается возможным, иначе не могли бы появляться публикации такого рода:

«Трезвый шофер ищет места... »

Казалось бы, о нетрезвом шофере не может быть и речи. Не всякий трезвый человек должен быть шофером, но всякий шофер должен быть трезвым. Это уже аксиома!»

К сожалению, сто лет назад сей простой истины придерживались далеко не все автомобилисты[65], иначе не происходили бы сцены вроде этой, списанной репортером с натуры на Тверской улице:

«...Обыватель ожидает вагона трамвая, который вот-вот уже приближается. Осторожно озираясь по сторонам, не надвигается ли откуда-нибудь гроза, обыватель, искусно маневрируя на расстоянии от панели до вагона, уже готов занести ногу на ступеньку последнего, уверенный в своей безопасности.

Но в это мгновение на обывателя налетает появившийся из-за вагона автомобиль, шоферу которого пришла охота устроить импровизированную гонку. Еще одно мгновение, и обыватель уже лежит под колесами роковой машины.

На помощь обывателю поспешил случайно очутившийся поблизости помощник пристава местного (Арбатского) участка; автомобиль задержали. Но добиться хоть какого-нибудь толка от шофера не было возможности, потому что он был мертвецки пьян».

В другой раз пьяные шоферы устроили гонку по бульварам, «разгоняя проезжих и терроризируя прохожих». В итоге одна из машин, налетевшая на столб, была разбита вдребезги. Состязание затеяли так называемые опричники – водители автомобилей, принадлежавших богачам. Современник дал им такую характеристику:

«Московские лихачи известны, как отъявленные нахалы и безобразники. Но шоферы далеко превзошли их в этих качествах.

Большинство хозяев автомобилей балует своих шоферов и не держит их в повиновении, считая их почему-то какой-то особой, привилегированной прислугой. А сам шофер, восседая рядом с барином, охотно считает себя равным ему.

Поэтому особым безобразием отличается езда пустых автомобилей, где за хозяина сидит один шофер. Тут он не знает удержу: вся Москва для него!»

Впрочем, не меньшую опасность, судя по числу аварий и наездов на пешеходов, представляли наемные машины, которые по установленным на них «контрольным аппаратам для биржевых экипажей, показывающим, сообразно пройденному расстоянию, стоимость каждого конца и общую дневную выручку», стали называть «таксаметрами» или «таксометрами».

Особый общественный резонанс вызвала гибель от такого автомобиля заслуженного полицейского подполковника А. А. Джерожинского. Геройски сражаясь на русско– турецкой войне, он заслужил Георгиевский крест; во время Декабрьского вооруженного восстания ходил на волосок от смерти, а погиб при нелепых обстоятельствах. Пролетка, в которой подполковник в пять часов утра ехал по Садовой в сторону Кудринской площади, была единственной на улице, и все же летевший навстречу автомобиль, управляемый 20-летним Вячеславом Гарнизом, задел ее. Для Джерожинского удар оказался смертельным.

Разбираясь в произошедшем, В. А. Гиляровский установил, что причинами трагедии во многом послужили порядки, царившие в гаражах: «Нелепые расходы, грошовая экономия, отсутствие хороших шофферов[66] – и в результате – убийство и калечение людей на улицах».

Начиналось все с того, что на работу принимали любого шофера, который мог внести залог в 500 руб. При поступлении он подписывал по-настоящему кабальный договор: уволить его могли в любой момент, запрещалось возражать на наложенные штрафы, а в случае причинения гаражу убытков, превышавших сумму залога, вычеты из жалованья могли происходить хоть до конца жизни.

Но этого оказывалось мало. Проходила неделя за неделей, а новичку все не давали машину, держа его на подсобных работах и обещая посадить за руль, как только поступят новые автомобили. В то же время его менее квалифицированные коллеги, добавившие к прежней сумме залога еще пару сотен или сумевшие «подмазать» кого надо, давно раскатывали по городу. А родственники и земляки артельщика вдобавок получали самые выгодные «командировки».

Когда же шофер наконец добивался своего и все-таки выезжал на работу, его подстерегали новые трудности. Во– первых, с некоторыми клиентами приходилось ездить без сна и отдыха сутки напролет. Во-вторых, постоянно существовала вероятность того, что пассажир не заплатит за поездку.

Например, вызовут по телефону машину к «Метрополю». Усядется в нее парочка – франт с дамой – и велят прокатить их до «Яра» или «Стрельны». На обратном пути кавалер где– нибудь высадит свою спутницу, а сам, улучив удобный момент, сбежит через проходной двор. Напрасно потом шофер будет расспрашивать о прощелыге в «Метрополе», там его видели в первый раз.

Или другой вариант – доставит машина купеческого сынка к солидному особняку, а он вместо денег вручит визитную карточку и скажет:

– За деньгами приходи завтра.

Шофер, конечно, по горячим следам к дворнику за справкой. Тот подтвердит: действительно такой проживает – «вон ихняя квартира в бельэтаже». На следующий день пришлют туда из гаража счет, а глава семейства в ответ заявит:

– Мой сын несовершеннолетний – делать долги он не имеет права. Платить не буду.

Впрочем, попадались вполне дееспособные господа, умудрявшиеся «нагревать» гаражи на тысячные суммы. Пользовались они довольно простой тактикой: за недорогие поездки платили аккуратно, а затем, накатав «по доверию» значительный долг, платить отказывались категорически. По сообщению газет, один из таких наглецов, после того как гараж отказал ему в обслуживании, продолжал инкогнито вызывать машины в ресторан и продолжал свои бесплатные поездки.

Но самой страшной бедой для шофера была порча машины, поскольку самая пустячная поломка могла обойтись ему начетом в одну-две тысячи рублей. Например, огромным штрафом оборачивалась обыкновенная царапина на кузове. Краска, которой ее закрашивали, сохла неделю, а наносить приходилось три слоя. Еще неделя уходила на ожидание ремонтников, которых вечно не хватало. Хозяева гаража день простоя оценивали в четыре червонца, поэтому в итоге получалось 1200 руб. Им-то в радость – чем больше штрафов, тем больше денег в кассе, следовательно, всегда есть чем расплатиться, если клиенты подадут в суд за увечье.

«А шоферу на лечение требовать не с кого, – отмечал В. А. Гиляровский. – Недавно был такой случай. В автомобиль „Мат“ села из сада „Эрмитаж“ подгулявшая парочка, и пассажирка разбила переднее стекло у машины, за которое шофер должен заплатить артели 25 руб. Шофер, видя, что пассажирка намеревалась выскочить, прибавил ходу и примчал парочку в участок, где пассажирка произвела дебош, оскорбила полицию и... прокусила палец шоферу так, что несчастный лишился ногтя...

И, кроме того, ему поднесли счет в 1800 руб. за повреждение автомобиля».

Уникальным назвал Гиляровский случай с шофером А-вым: ему удалось без штрафов проработать два месяца в Московском автомобильном товариществе («М. А. Т.»), прославившемся чуть ли не ежедневными авариями. Правда, из всего этого срока поездить ему дали всего пять дней, поэтому соответственным оказался окончательный расчет: 4 руб. 69 коп. (исходя из жалования 50 руб. в месяц. А-в заработал 8 руб. 33 коп., из которых Товариществом были сделаны разные вычеты «за страховку»). «И, кажется, – подводил итог журналист, – нет ни одного ездящего шофера, которому не поднесли бы кабального счета, не сделали мат!»

Шоферы, попавшие в долговое рабство, естественно, отыгрывались на клиентах. В ход пускалась масса уловок, помогавших содрать с пассажиров лишний рубль. Скажем, выходила из ресторана подвыпившая компания, подзывала машину, садилась в нее. Трогаясь, шофер, как положено, включал таксометр, а нетрезвые гуляки даже не замечали, что на счетчике не нули, а сумма, оставшаяся от предыдущей поездки. Другим распространенным жульничеством было манипулирование с тарифами: среди белого дня шофер «по ошибке» переключал таксометр на самый дорогой – «ночной» тариф.

В расчете на щедрые чаевые шоферы стремились расположить к себе клиентов, катая их «с ветерком». Машины, день и ночь летавшие по улицам Москвы с безумной скоростью (о пределе 12 верст/час никто не вспоминал), превратились для обывателей в источник смертельной опасности. Москвичи невесело шутили по поводу замены карет «скорой помощи» автомобилями: повезут в больницу одного человека, а по пути искалечат нескольких.

Шоферы-лихачи и для властей превратились в постоянную головную боль. Градоначальник требовал от приставов не просто делать замечания, а составлять протоколы «о неосторожной езде», отсылать их в Управление технической частью, откуда сведения о нарушениях поступали ему прямо на стол. Попавшим под горячую руку приходилось совсем не сладко, как, например, шоферу Ф. П. Рябушинского М. Сколышу, которого в сентябре 1909 года на два месяца посадили под арест «за большую скорость, шум и треск, производимые автомобилем».

А публика тем временем в буквальном смысле жаждала крови автомобилистов-убийц. Когда летом 1910 года, заехав на тротуар, шофер задавил насмерть 14-летнего мальчика и попытался умчаться прочь, свидетели трагедии требовали от городового стрелять в него. Настроения, охватившие общество, отразил газетный фельетонист:

«Я положительно утверждаю, что шофер каждого второго автомобиля в Москве явно покушается на жизнь обывателя. Иначе никак нельзя квалифицировать действия московских шоферов. [...] Вот почему меня нисколько не удивило заявление моего приятеля, поведавшего мне на этих днях:

– Собираюсь подать прошение о разрешении носить при себе оружие – специально для защиты от шоферов. [...]

И если при нашей некультурности нормальное автомобильное движение у нас немыслимо, стало быть, мы еще не доросли до автомобилей, и они, как это ни странно, должны быть временно упразднены».

Гласные Городской думы, конечно, прислушивались к общественному мнению, но все же не шли у него на поводу. Они не собирались полностью запрещать в Москве автомобильное движение, но, обсуждая в 1911 году вопрос о допустимой на улицах города скорости для машин, старались учесть все обстоятельства.

«...Что касается автомобилей, которые возят людей, – говорил гласный П. П. Щапов, – то я не могу согласиться ни с мнением Комиссии, ни с особым мнением А. М. Полянскаго. Алексей Михайлович говорит, что нельзя разрешить автомобилю двигаться более 15 верст в час; что он хотел этим сказать? Если он хотел совершенно прекратить движение автомобилей, то он этого не может сделать. Если это будет принято, то движение извозчиков по Москве будет задерживаться, как, например, это бывает на Тверской, когда возвращаются с бегов и приходится ехать гуськом.

В Берлине, перед тем как пересматривались обязательные постановления, была проверена скорость движения извозчиков, и оказалось, что на главной улице извозчики едут со скоростью 20 верст в час. Что такое 20 верст? Каким образом это определить?

В Сокольниках один городовой задумал определить. Он от фонаря до фонаря измерил расстояние и правда записал один номер, который, показалось ему, едет скорее разрешенного, но это был один случай, причем оказалось, что этот автомобиль принадлежал градоначальнику. После этого, кажется, случаев привлечения к ответственности за скорую езду не было».

«Комиссия большинством решила установить скорость для движения автомобилей – 20 верст, – пояснил А. М. Полянский, – а я с некоторыми товарищами полагали, что 20 верст слишком большая скорость для автомобилей при настоящей езде. При том положении, которое существует, достаточно ограничиться скоростью в 15 верст, пока автомобилисты не будут относиться с должным вниманием к жизни и здоровью обывателей, пока хулиганствующие автомобилисты перестанут давить обывателей московских.

Если мы обратимся к примерам заграницы, то увидим, что во многих государствах существует такая скорость. В Дании во всех городах существует 15 километров, в Австрии – то же самое. В Петербурге действующими обязательными постановлениями установлена скорость в 12 верст в час. Эти 12 верст нарушались очень свободно. Последний год, после тех несчастных случаев, которые прошумели в газетах, полиция стала с большим вниманием относиться к исполнению обязательных постановлений, и в настоящее время в черте Петербурга, во время особенно сильного движения скорость первичная, а не та, которая существует в Москве, где автомобили двигаются со скоростью 30—40 верст в час. [...]

У меня записаны номера автомобилей, которые в 9 час. утра, когда особенно сильное движение, выезжают в средину ломового и легкового движения и приводят в ужас пешеходов и лошадей. Есть такие, которые едут с головокружительной быстротой по Кремлю. [...]

Это те господа, которые теперь по нашим центральным улицам при поворотах в переулки не стараются сдержать быстрого хода и продолжают ехать быстро, зная, что за углом, может, пешеход переходит дорогу, но ему это все равно. Это те господа, которые давили в свое время на своих лошадях и на лихачах и которые перешли на автомобили. Лихачи и свои лошади существуют, но они перестали давить, а автомобилисты давят».

«Алексей Михайлович знает, что автомобилисты всегда будут ездить больше 15 верст, – стоял на своем П. П. Щапов, – для чего же писать обязательные постановления? Я указываю на пример градоначальника. Помощник градоначальника Модль категорически говорит, что не будет подчиняться обязательным постановлениям. Я говорю для пользы дела, а не для того, чтобы дать возможность автомобилистам ездить шибче. Алексей Михайлович говорит, что в Петербурге автомобили ездят со скоростью 12 верст; я там был недавно и знаю, что там ездят со скоростью 30 верст. В Париже установлено тоже 12 верст, а едут скорее, и полиция смотрит на это сквозь пальцы».

Сторонников точки зрения, что не стоит принимать заведомо невыполнимые законы, среди членов Городской думы оказалось все-таки больше. С перевесом в два голоса легковым автомобилям разрешили ездить с максимальной скоростью 20 верст (21,3 км) в час. Грузовым машинам установили предел в 15 верст в час. «На большой скорости» было позволено мчаться исключительно служебным автомобилям и только на пожар (обратно – согласно общим правилам).

Нарушителей подвергали достаточно суровым наказаниям. В 1914 году шофер автомобиля № 1414 «за бешеную езду по Петровке» был приговорен к штрафу 500 руб. или трем месяцам ареста «в случае несостоятельности». Его коллеге Медведеву, прокатившемуся по Кузнецкому Мосту со скоростью 60 верст/час, суд также предложил выбор: заплатить 100 руб. или сесть за решетку на три недели.

Попутно заметим, что в то время в правилах ничего не говорилось о перекрытии уличного движения во время проезда начальственных лиц. Правда, такое явление все же наблюдалось в Москве в начале XX века. Великий князь Сергей Александрович, став московским генерал-губернатором, был сильно раздосадован тем, что его экипажу приходилось тащиться в общем потоке. Тогда он приказал перекрывать Тверскую улицу во время его выездов из резиденции.

Стоит отметить, что нововведение сразу пришлось москвичам не по нраву. Городской голова Н. А. Алексеев сгоряча бросился доказывать «Его Императорскому Высочеству», что не в традициях Москвы стеснять подобными запретами передвижение обывателей. Великий князь остался тверд в своем решении, и такой порядок просуществовал до февраля 1905 года, когда вельможа был убит (по другой причине) брошенной в его карету бомбой.

Преемники московского генерал-губернатора стали ездить «как все». А градоначальнику даже пришлось специальным приказом отучать полицейских от пагубной привычки:

«Проезжая по городу, я усмотрел, что некоторые постовые городовые, заметив мое приближение, поспешно останавливают движение экипажей, освобождая путь для моего проезда. Находя, что поддерживание правильного движения экипажей, согласно требованиям обязательных постановлений Городской думы (п.п. 1—3 главы IV и п.п. 23—24 главы XIII) вполне достаточно для устранения затруднений в уличном движении и что при точном исполнении сих требований всякие поспешные, экстренные меры к освобождению проездов явятся излишними, предлагаю приставам разъяснить городовым, чтобы они как во всякое время, так и при моих проездах ограничивались лишь поддерживанием установленного порядка движения».

После прихода к власти партии рабочих и крестьян, которая ставила перед собой задачу освободить Россию от «наследия проклятого прошлого» и установить всеобщее равенство, этот приказ «царского сатрапа» был предан забвению.

Весна

Под напев молитв пасхальных

И под звон колоколов

К нам летит весна из дальних,

Из полуденных краев.

К. М. Фофанов

При благосклонном участии дворников, весна в Москве уже почти сделана, – писал о наступлении марта литератор А. М. Пазухин. – Часть улиц, особенно та сторона их, которая освещена солнцем, почти освободилась от снега, тротуары совсем сухи, если это солнечный теплый день, и по ним, по этим широким сухим тротуарам, движутся вереницы нарядной самодовольной толпы. Преобладают светлые цвета, дамы щеголяют новыми шляпами, на мужчинах блестят цилиндры, и все точно переродились, точно другими стали.

Москва особенно весела и нарядна в первых числах марта, если он хорош, так как все, словно по мановению волшебного жезла, изменяется, все принимает праздничный нарядный вид, и все обыватели выползают из своих конур на свет Божий, вздохнуть весенним духом и согреться на ярком солнце, которого лишены обитатели неудобных, сырых и мрачных московских квартир».

«Делание дворниками весны» – выражение, вряд ли понятное современному читателю, – в минувшую эпоху действительно означало важную акцию. Суть ее заключалась в следующем: с наступлением устойчиво теплой погоды начальник полиции издавал приказ, согласно которому в течение трех дней дворники должны были очистить мостовые от снега и льда. Тем самым власть официально объявляла, что зима в городе закончилась, и обывателям вместо саней следует передвигаться по улицам на колесном транспорте.

В памяти московских старожилов сохранились воспоминания о том, как однажды «делание весны» превратилось в трагикомедию. Знаменитый своей строгостью обер-полицмейстер Власовский, обманувшись приходом тепла, довольно рано издал соответствующий приказ. Но в тот же день пошел снег. Напрасно дворники, подгоняемые трепетавшими перед начальством чинами полиции, выбивались из сил – снег валил не переставая. Только ходатайство городского головы избавило их от сизифова труда.

Справедливости ради стоит заметить, что стремление обер-полицмейстера поскорее «сделать весну» имело под собой вполне реальную заботу о благе горожан. Вот какие особенности московского переходного периода от зимы к весне запомнились А. Л. Пастернаку, брату поэта:

«Белый снег, не успев превратиться, как природой ему положено, в прозрачную воду, становился надолго еще сухим, серо-коричневым, рассыпчатым, как какой-то сорт сухой халвы. Слой такого – смешно называть его „снегом“ – покрытия улиц был значительным. Полозья саней глубоко врезались в него, ноги пешеходов также увязали в этой сухой россыпи.

Непонятно, откуда бралось так много песка и даже глины в этой «халве».

Вот таким, наполовину не снегом даже, таял покров улицы, и халва (так это и называлось тогда – по внешнему сходству) превращалась в своеобразное месиво, в какую-то темно– бурую, разной гущины, жижу. Как же не вспомнить тут, и в подробностях, в полной ясности картины, главную центральную площадь города – Театральную – в те дни, когда Москва была погружена уже почти везде в упомянутую жидкую грязь.

В те годы площадь была еще единой, не разделенной, как ныне, прямым проездом на две самостоятельные, неясные по смыслу, части целого. Тогда всю большую площадь занимал единый плац-парад, незамощенный, песчаный, почти всегда полупустой. Вокруг поля оставался нужный объезд. Поле было огорожено толщенным, чуть ли не в руку толщиной, канатом, протянутым сквозь просверленные дыры в деревянных, полосато-выкрашенных тумбах. Все движение шло в объезд поля, только пешеходы могли пересекать его, идя в Охотный Ряд с Театрального проездами обратно. [...]

...Театральная в такие дни была для прохожих просто опасна; не многие отваживались ее пересекать, рискуя оставить в жидком месиве галоши, даже и ботики. В таком же виде, но, может быть, менее опасными, были и другие улицы тогдашней Москвы»[67].

Понятно, что это описание Театральной площади относится к самому началу XX века. В 1904 году ее пересекли трамвайные линии, а в 1910—1911 годах вместо плац-парада были устроены два сквера и соответствующее мощение.

Сто лет назад начало весны в Москве называли «демисезоном» и даже писали это слово на французский манер, через дефис. Это было время, когда на смену зимним заботам приходили новые – свои у каждой группы москвичей, что в изображении фельетониста «Русского слова» Власа Дорошевича выглядело так:

«– Деми-сезон, – заявляет узколобый „пшют“[68] с сильными «аппетитами» и ветром в кармане, – это время, когда нужно нести в ломбард шубу и брать оттуда демисезонное пальто!

– Деми-сезон, – лепечет хорошенькая дама, – это очаровательное время! В это время следует ежедневно покупать в пассажах весенние материи и вообще все nouveautes[69] наступающего сезона... Ах! Это прелестное время!

– Деми-сезон... будь он проклят! – мрачно говорит «муж своей жены», – это самое скверное время... Если бы я был законодателем, я в это время приказал бы закрыть все модные магазины и пассажи... чистейший грабеж!

– Деми-сезон, – меланхолически заявляет провинциальный актер, – это путешествие по пустыне Сахаре без провианта, черт возьми! В особенности когда этот деми-сезон совпадает с Великим постом...

– Деми-сезон – это довольно хорошее время... – оживленно потирая руки, говорит эскулап. – Знаете, за это время всякие этакие бациллы, микробы и микрококки, мирно дремавшие под снегом, выходят на свет Божий... Инфлюэнцы, грипп, бронхит и... гонорар...

– Деми-сезон, – ухмыляясь, говорит «дачный мужик», – время для нас самое развеселое! Потому дачник начинает наклевываться... Тут его, значит, и лови...

– Деми-сезон, – сердито говорят содержатели загородных ресторанов, – это время, когда нам приходится класть зубы на полку, – никого калачом не заманишь...

– Деми-сезон, – мечтает «дама от Максима», – это... это значит, скоро откроют летние сады...»

Если же говорить серьезно, то главным в жизни москвичей было то, что на весну приходились Великий пост и один из самых радостных праздников – Пасха.

«Москва постилась... – вспоминал И. И. Шнейдер об этом периоде. – Окна булочных были завалены длинными рядами слепившихся „постных жаворонков“ с запекшимися острыми и ломкими носиками и с криво посаженными изюминками вместо глаз. В кондитерских продавали разноцветный „постный сахар“».

По свидетельству мемуариста, среди его знакомых отношение к посту было разное: одни строго придерживались в течение семи недель всех суровых требований церковных канонов, другие постились лишь последнюю неделю, чтобы с легкой душой разговеться на Пасху. Находились и такие, кто постился дома, зато в ресторанах наверстывал упущенное.

Строгое следование правилам особенно было распространено в купеческих семьях, где полностью отказывались от «скоромного». Даже в кофе добавляли не натуральное молоко, а «миндальное» – приготовленное из орехов, а вместо сахара на стол подавали мед.

Начетническое отношение к соблюдению поста высмеивалось юмористами. Например, один из авторов журнала «Искры» («Муха») вложил в уста своего героя-купца такие слова: «Я на пост весьма сурьезно смотрю. По-моему, пост – первое дело. Не блюдешь поста, значит, ты вовсе негодный человек, потому в посте что? Плоти воздержание, очищение души и тела... Я насчет поста строг... Известное дело – человек и немощи человеческие имею, слаб телом и духом, но пост блюду...»

А далее купец, посетовав, что накануне знакомый ввел его в грех – не предупредив, накормил сухариками, пожаренными на сливочном масле, вступал с владельцем продовольственного магазина в предметный разговор:

– Таа-а-к... икра хороша?

– Отменная-с...

– Не хуже масленичной?

– Лучше-с... Что свежая, что паюсная – жемчуг, а не икра-с...

– Ладно. По бочоночку маленькому, фунтов этак на пять, и той и другой...

– Слушаю-с...

– А балык?.. Ты мне и осетровый, и бело-рыбий покажи...

– Вот-с...

– Ага!.. Ну, что – ничего, добросовестный балык... Вот осетровый как будто не ян-тарист, а?

– Сохрани Бог! Прозрачней стекла-с, а это только сверху, – действительно затуманился. Воздух комнатный – потеет-с, опять же и ножом тронут...

– Давай и балыка... да и семги, – семга у тебя хороша. Ты мне ее вот этак, по хребту... понимаешь?

– Извольте-с...

– Ну, а капуста?.. Как у тебя в этом году насчет капусты?

– Похвастаться, Маркел Маркелыч, могу – на удивленье капуста – что кочанная на яблоках, что шинкованная салатная – редкостная. Опять же огурцы...

– Какие огурцы-то?

– Всякие-с... В дынях, арбузные, на черемуховом и дубовом листу...

– С чесночком?

– Всенепременно-с... И корнишоны-с нежинские на виноградном уксусе...

– Не штурмовские?

– Разве возможно-с! Разве могу я штурмовские любителю предлагать? У Штурма, можно сказать, фабричный препарат– с, а тут гастрономия. Прикажете-с?

– Пришли... капустки, пришли огурчиков и корнишонов твоих хваленых...

Хозяин придвигается к покупателю и переходит чуть не на шепот.

– Есть у меня для вас, Маркел Маркелыч, новинка-с...

– Какая?

– Чудесная-с... Персики соленые и ананасы маринованные...

– И хороши?

– Тают-с...

– Давай... это ты мне давай – и персиков давай, и ананасов. Ежели хороши, то это, братец, чудеснейшая вещь. А много у тебя?

– Не то чтобы очень много, но порядочно...

– Так ты того – попридержи. Очень-то не разбрасывай...

– Слушаю-с...

– Ну, а мелочь как? Маслины там, оливки, каперцы, шарлотка?..

– Первый сорт-с...

– Масла прованского не забудь.

– Как можно-с... У меня для вас, Маркел Маркелыч, да для генерала Знобишина осо-бое-с, специально выдержанное... А рыбы соль прикажете?

– Разве есть?

– Постарался...

– Молодец... Это ты молодец, рыбку соль я, братец, уважаю – с понятием рыбка, тонкая... А счет ты того – в контору...

– Слушаю-с...

– Ну, вот... прощай покуда... Да ты строго пост блюди, сохраняйся... Теперь ведь разврат этот всюду пошел...»

Среди важнейших событий в жизни Москвы в период Великого поста следует отметить Вербный базар – продажу разных вещей, доход от которой поступал в пользу благотворительных организаций. Обычно в число его устроителей входили представители дворянской и купеческой знати, а сам он проходил в Благородном собрании.

«Через Дмитровку перекинута вывеска базара, – описывала его газета „Голос Москвы“ в 1910 году. – Фасад и крыша собрания также увешены вывесками. Лестница убрана тропическими растениями и гирляндами хвои. У входной двери в вестибюле – павильоны с продажей в пользу об-ва детолюбивого и благотворительного, в пользу реформатской церкви.

Вестибюль обращен в русскую палату. Живопись декораций, убранство и освещение очень выдержаны. За чайным буфетом служат барышни в русских костюмах. При приеме пакетов для рассылки на дома служат мальчики, одетые в боярские костюмы. Здесь – оркестр гудошников и механическое пианино. Соймоновский и Гагаринский залы заняты киосками.

В угловом зале расположена итальянская таверна, устроенная попечительством Тверской части. В другом углу – изящный киоск «Под душистой веткой сирени», устроенный благотворительным обществом 1837 г. [...]

Над большим залом парит громадный аэроплан, представляющий точную копию аэроплана Фармана. В центре зала эстрада, где продаются вещи, пожертвованные Великой Княгиней Елизаветой Федоровной, – цветы, фрукты и т.д. Здесь же – кадки с сюрпризами.

Рогожское попечительство выстроило в зале обсерваторию в средневековом стиле. Нажатием кнопки разрешается загадка – на северном или южном полюсе должна появиться комета. Если играющий угадает, то комета действительно появляется и угадавший получает премию. Если же угадать не удалось, то в окошечке появляется юмористическая надпись. Здесь же устроена юмористическая фотография. Здесь же в обсерватории находится кабинет хиромантки.

В одном из углов зала – царство Шантеклера[70]. Здесь в кафе прислуживают дамы и барышни в костюмах Шантеклер. На эстраде устроена игра Шантеклер. При удачном выпадении шарика петух ярко освещается электричеством, а выигравший получает приз.

В другом углу белые медведи; здесь на ледяных глыбах сверкает шампанское.

В малом зале будет даваться детская комедия «Снежная королева», а вечером разнообразное кабаре. В курительной комнате устроен синематограф, в круглой гостиной – моментальная фотография».

Главной приманкой публики на Вербный базар служила «грандиозная лотерея-аллегри», т.е. «мгновенная» – с немедленным получением выигрышей. В указанный год в фонд лотереи поступило от благотворителей более четырех тысяч предметов. В их числе было около трех десятков крупных вещей большой ценности: вазы и ковры, пожертвованные императрицей Александрой Федоровной и ее сестрой великой княгиней Елизаветой Федоровной, а также «два ящика с серебром, две громадные картины известных художников, две швейные машины, пианино, золотая дамская цепь и т.п.».

Поскольку Вербный базар относился к числу светских мероприятий, то дамы из высшего общества принимали в нем самое активное участие. Например, газеты сообщали о торговле на славу «центрального киоска-аэроплана», где в качестве продавщиц сидели супруга градоначальника А. А. Адрианова и жена известного московского богача М. Ф. Марка.

Во время Великого поста Москва подвергалась настоящему нашествию провинциальных актеров, которые съезжались со всех концов России. По старой традиции, после окончания театрального сезона в Первопрестольной открывалась актерская биржа, где вершителями судеб артистов были антрепренеры, набиравшие труппы на новый сезон.

«Вторая неделя Великого поста – полуактерская неделя, – напоминал москвичам обозреватель журнала „Искры“, приступая к „зарисовкам с натуры“. – Зато третья – сплошь актерская. Кстати же, в Москве теперь открывается актерский съезд. Идешь по улице, куда ни поглядишь – бритые физиономии. Зайдите в любой ресторан, кто сражается на бильярде – опять бритый, но не всегда с бритым. Чаще партнером является купчик в зеленом или розовом галстуке и в таких модно-пестрых штанах, что, заметив их, собака за полверсты уже начинает чувствовать нервное расстройство.

В театральном бюро, на новом месте, – столпотворение вавилонское. Тут и те, которые приехали, и те, которые проехали (зайцами, значит!) по железным дорогам. Счастливцевы – любовники и комики и Несчастливцевы – трагики и благородные отцы вперемешку.

В толпе лицедеев мелькают господа антрепренеры. То с одним пошепчутся, то другого на сторону отзовут. Осчастливленные сейчас же начинают врать... Горячее время на актерском базаре: составляются труппы для летнего сезона. Боже сохрани остаться без ангажемента.

Первый любовник, великолепный блондин, но с физиономией несколько уже помятой и наглыми глазами, поправляя куафюру, говорит:

– Я вовсе об ангажементе не забочусь. За мною антрепренеры сами бегают. Меня публика знает и любит... Когда я играю, в бельэтаже и бенуаре – дамский цветник. Едва я попал в Москву, сейчас старые знакомства отыскались: одна коммерсантка тут из Замоскворечья и еще дамочки... даже очень видное положение занимает...

– Графиня какая-нибудь! – перебивает жирный субъект на роли благородных отцов.

– Графиня не графиня, а около того. Главное, влюблена в меня, как кошка. Мы познакомились на курорте... и денег предлагает сколько угодно.

– Гм, это хорошо! – говорит благородный отец. – Зачем, однако, ты, дружище, заходил сегодня в городской ломбард? Две пары брюк и один смокинг из узелка выкладывал для заклада?

– Врешь! врешь! это тебе показалось. Зачем мне трогать гардероб, всегда необходимый артисту и на сцене, и за сценой, когда у меня подарков и подношений бенефисных на несколько сот рублей лежит?

– Не знаю, лежат ли у тебя подношения, только в ломбарде я тебя именно видел. Сам кое-что отнес туда.

Сконфуженный первый любовник скрывается в толпе».

На время актерских съездов в своеобразный клуб служителей Мельпомены превращался ресторан «Ливорно». «Это маленький ресторанчик, который, обыкновенно, в мирное время посещается мирными обывателями, – характеризовал его в начале XX века очевидец событий, – он кормит за сорок копеек тех, у которых нет возможности обедать за рубль и больше. Великим постом этот маленький ресторанчик превращается в арену диспутов и громких состязаний наехавших со всей России актеров.

Со второй недели Великого поста «Ливорно» находится «на военном положении». Хозяин с тоскою смотрит на своих шумливых гостей, распорядитель не смыкает глаз в течение целых суток, то следя за порядком, то приводя в порядок нагроможденные стулья, сдвинутые с мест столы и даже потревоженный на своем основании бильярд. Тут гремят речи, раздаются монологи из всех трагедий и драм, тут российские Гаррики и Кины являют свой гений и свое беспутство. Шумно, людно и весело в ресторане. Вместе с речами льется вино, причем на первой неделе поста вино льется дорогое, а затем господа артисты ограничиваются водкой и пивом, доведя порции этих общеупотребительных напитков до минимума к началу страстной недели».

Юмористы, знакомя публику с «сезонными» анекдотами, «пересказывали» актерские диалоги, звучавшие в «Ливорно»:

– Южина-то, Южина как братушки чествуют... На руках вынесли...

– Эка невидаль!.. Меня в Царевококшайске в эту зиму тоже на руках вынесли...

– Со сцены?..

– М-м... нет... из буфета...

Или:

– Чэ-к!.. Вина и фруктов...

– Каких-с?

– Рюмку водки и огурец...

Близко знакомый с театральным миром того времени И. И. Шнейдер отразил в воспоминаниях некоторые житейские подробности формирования трупп на предстоящий сезон:

«Здесь, на съезде в залах дома Хлудовых на Театральном проезде, увядали и кончались „сезонные браки“, въевшиеся в кочевую жизнь и быт актеров и длившиеся один сезон в каком-нибудь Оренбурге; муж подписывал контракт в Архангельск, а жена в Симферополь, и брачное состояние прекращалось, с тем, чтобы возникнуть уже в ином составе в других городах. Были, конечно, люди, искренне любившие друг друга и не желавшие расставаться, но сколько усилий, заискиваний, унижений приходилось на их долю, чтобы „подписать“ обоим в одну труппу.

Другое дело, если муж был режиссером или «героем-любовником» с уже сложившимся провинциальным именем. Тогда жена легко проходила «принудительным ассортиментом», так же как и «второстепенный» муж при жене «на первом положении». Были и актерские семьи, таскавшие с собой детей, которые калечились жизнью в «номерах», театральными нравами, безалаберной учебой, вечными переездами...»

Московские газеты ежедневно помещали репортажи из актерского бюро, сообщая о ходе формирования трупп, размерах подписанных контрактов, судьбах звезд провинциальной сцены. Судя по этим сообщениям, в иной день «биржу» посещали более тысячи актеров. Порой не меньшими цифрами исчислялось количество оставшихся без ангажемента.

Иногда журналисты позволяли себе поразмышлять над судьбами служителей сцены. Несколько пафосный и мрачный по настроению, но, судя по всему, отражавший реалии времени очерк, посвященный актерскому съезду, появился в 1914 году на страницах «Голоса Москвы»:

«Каждый раз, когда я вхожу в театральное бюро, я не могу отделаться от чувства щемящей, гнетущей тоски.

Здесь «святое искусство» – на торжище, на рынке. Здесь котируются человеческие дарования, здесь меняются на деньги сладкие мечты о славе.

Сюда с надеждой робкой стучится молодое, еще не видавшее настоящей жизни сердце, в этих грязных, заплеванных стенах – сотни девушек, еще только впервые взглянувших на жизнь молодыми, ясными глазами; здесь юноши, пренебрегшие наукой и «буржуазной» жизнью; здесь старухи, мудрые и печальные, прошедшие всю многострадальную актерскую школу; бритые, потухшие лица, с глазами, не отражающими ровно ничего.

Сколько их здесь – убогих и нарядных, голодных и сытых, славных и безвестных, аристократов и париев.

Есть что-то стыдное, унизительное для человека в этом огромном торжище, в этом рынке искусства, святого ремесла. Мне трудно отделаться от этого чувства унижения свободного человека, железной необходимостью загнанного в эти мрачные стены.

Много женщин. Разве кто мечтает упорнее, страстнее о сцене, о шуме аплодисментов, чем женщина? Разве идет кто к сцене так стремительно и жадно, сжигая все позади себя, как девушка, как женщина, в переживания сценические, вымышленные вкладывающая богатую бурную душу и трепет подлинных страстей?!

На их лицах – неизгладимые следы бурно прожитых жизней. Судьбу каждой можно безошибочно прочесть по ее глазам – глубоким, затаившим настоящую правду ее короткой, но страстной жизни.

Движения их нервны, порывисты, стремительны; слова – беспорядочны, быстры.

А сколько настоящей дружбы и настоящей нежности в их встречах с друзьями. Как жарки поцелуи, как крепки объятия. Так в обыденной жизни не здороваются, так не блещут глаза, не горят огнем неподдельным.

Они все друзья – актеры и актрисы. Ни в одной среде не расточаются так щедро поцелуи и чувства, слова любви, преданности, дружбы.

Шумит бюро немолчным шумом.

Как легко теряется здесь собственное, индивидуальное; вошел – и тебя нет. Поди различи, узнай в этой огромной толпе, талантлив ли ты или бездарен, ремесленник или вдохновенный жрец, если ты безвестен, если в газетах никогда не было твоего имени, если за тобой нет никакого сезона.

Жутко».

В преддверии Пасхи актерский съезд завершался, и шумное племя актеров покидало Москву до следующей весны.

А горожане тем временем продолжали жить по привычному календарю. Многие москвичи, например, с нетерпением ждали 1 марта – в этот день происходил тираж облигаций внутреннего займа. Главным призом была более чем солидная по тем временам сумма в 200 тыс. рублей. Средние обыватели ею просто грезили. Для них это были не просто деньги, а скорее шанс волшебным образом изменить свою судьбу. Многие из них были обладателями одной-единственной облигации, купленной в рассрочку.

Некоторое представление о бушевании среди обывателей «первомартовских» страстей дает один из анекдотов на эту тему:

– Ваня, друг! Спасай!..

– Да ты что?.. Хватил лишку?

– Ничего не хватил, а спасай... У тебя и ночевать останусь. Ни за что домой не пойду...

– Да что случилось-то?

– А то, что женин билет не выиграл. Теперь ей лучше и на глаза не показываться – рвет и мечет... Я, брат, в прошлом году такой комплимент кувшином по физиономии получил, что три недели больным на службе рапортовался...

Можно вообразить отчаяние этих людей, когда после тиража в 1910 году стало известно, что 200 тыс. руб. достались банкиру Рябушинскому, да еще на билет, приобретенный им в числе ста других в кредит. Интересно, что и второй выигрыш, в 75 тыс. руб., также достался миллионеру – С. П. Елисееву. Вот уж поистине права народная мудрость: «Деньги – к деньгам».

Март в Москве был знаменателен и тем, что в этом месяце наступал новый сезон моды. В бытовой зарисовке, сделанной А. М. Пазухиным на эту тему, говорилось:

«Если обыватель холост и одинок, так эта забота сводится к тому, чтобы поехать в ломбард, „реализовать“ там шубу и на вырученные деньги купить весеннее пальто. Еще легче справиться с этим вопросом обывателю, у которого нет нужды прибегать к „реализации“ шубы, но если обыватель женат и если у него есть взрослые дочери, так „туалетный“ вопрос принимает острый характер.

Такой обыватель почти с ужасом смотрит на безоблачное мартовское небо и не приветствует яркое горячее солнце, а жмется от него, ежится и молит небо послать хоть еще на несколько недель снега и холоду.

Туалеты... Знаете ли вы, что такое туалеты?..

Нет, вы не знаете, что такое значит туалеты, если вы холост. Увидя идущую по солнечной стороне улицы нарядную даму в изящном весеннем туалете, вы любуетесь этой дамой; красивый светлый туалет ласкает ваш взгляд, особенно если дама хороша собою, и дальше этого эстетического чувства не идет ваша мысль, если вы холосты.

Красивая, изящно одетая дама, – вот что получается от полученного вами впечатления. А между тем, какая иногда драма предшествовала покупке этого изящного туалета».

Мы не будем в деталях рассматривать эволюцию женской моды начала XX века, а остановимся лишь на одном эпизоде, относящемся к весне 1911 года. Именно тогда братья Альшванг объявили, что среди новых парижских моделей женского платья их магазин на Петровке получил jupes-culottes, или «юбки-шаровары».

Это новое дамское облачение было изобретено в столице моды портным Давидом. По сообщениям газет, имея вид шелковых шаровар, спускавшихся до щиколотки, с боковым разрезом, оно получило название «зуавского», «султанского» и «гаремного» костюма. «Юбки-шаровары» сразу же вызвали ожесточенные возражения со стороны художников, модисток, портних, а для фельетонистов и карикатуристов явились благодатной темой.

Один из венских врачей, специалист по женским болезням, осторожно заметил, что закрытая «юбка-панталоны» прекрасно предохраняет женщину от простуды и защищает ее от пыли, ветра и холода. При этом он тут же поспешил заявить, что с других точек зрения это новое облачение вызывает массу сомнений, а появление женщины в таких шароварах на улицах Вены вызовет громадное скопление народа.

Правда, газеты напоминали о событиях недавнего времени, «когда с легкой руки „Шантеклера“ модные салоны стали облачать наших милых дам в „петушиные“ и „куриные“ костюмы, то сколько насмешек вызывали сначала эти „хохолки“ из ярких перьев и т.д. А спустя два-три месяца в Вене даже поговаривали о новой болезни, охватившей дам, окрещенной „шантеклерозом“.

Однако провидцем все-таки оказался доктор-пессимист. Венский корреспондент «Раннего утра» сообщал: «Когда на place Opera показались женщины-манекены в панталончатых юбках, их окружила запрудившая скоро всю площадь толпа. Послышались свистки, со всех сторон градом посыпались самые ядовитые замечания и насмешки. Несчастные женщины, смущенные и испуганные, не знали куда деться и напрасно старались прорваться сквозь обступившую их живую стену. Мальчишки вздумали даже устроить вокруг них хоровод. Когда же при содействии полицейских им удалось скрыться в воротах какого-то дома, то толпа еще долгие часы дежурила там в ожидании их сенсационного выхода».

Подобные картины наблюдались в других городах Европы, а в румынском Браиле модница, вздумавшая пройтись в «юбке-шароварах», пала от кинжала возмущенного молодого человека. В Киеве из-за «шароварных» беспорядков толпа перекрыла Крещатик так, что для ее разгона пришлось вызывать конных городовых.

Характерно, что среди активных гонителей jupes-culottes был официоз Ватикана Osservatore Romano. В свирепой статье, опубликованной на страницах этой газеты, говорилось, что ношение новомодных дамских панталон не только нравственно унижает женщину, но и должно исковеркать отношения между мужчиной и женщиной, «поскольку „юбка-панталоны“ совсем стушевывает границы между порядочной женщиной и... проституткой».

В «Третьем Риме», к счастью, появление экстравагантного наряда прошло сравнительно спокойно. Накануне прихода в Москву «юбок-шаровар» газета «Раннее утро» писала:

«Конечно, те дамы и дамочки, у которых ножки малы и красивы, руками и ногами ухватились за новую моду, но те (родиной таких является главным образом Замоскворечье), как писал один умный репортер-фельетонист, „удельный вес“ которых находится по ту сторону 8-ми пудов, естественно, будут презирать новую моду всеми фибрами своей страдающей ожирением души. [...]

Новые юбки-шальвары будут так же дороги, как и прежние, и, кроме того, прибавится новый расход на изумительные ажурные чулки и вычурную обувь».

Появление в общественных местах дам, рискнувших вырядиться в jupes-culottes, не вызывало народных столпотворений и мобилизации конной полиции. Как о курьезе упоминали о них в городской хронике, да зубоскалили фельетонисты, вроде некого Аркадия Ирисова, опубликовавшего «почти правдивое» интервью с модницей:

«– Вообразите себе, – сказала наша прелестная собеседница, – я совершенно не подозревала, что в Москве такая масса ослов.

Мы сказали, что, со своей стороны, давно это подозревали, но не решались громко высказывать своих подозрений.

– Понимаете, не успела я показаться на Кузнецком Мосту, как штук двадцать этих милых, но назойливых животных окружили меня и так стали меня рассматривать, что мне поневоле пришлось уехать на извозчике домой».

Эпитафией «юбкам-шароварам» прозвучали уже в апреле 1911 года слова ведущих московских портних.

«– Кончено безвозвратно, – объявила Н. П. Мандражи. – умерли...

Один парижский портной, изобретатель этой злосчастной модной новинки, потерпел убытка до двадцати тысяч франков. Юбок-шаровар наготовлено масса, но их уже отвергли. Уже и модные журналы презрительно отбросили их.

– Я дала себе честное слово не выпускать из моего ателье ни одной юбки-шаровар, – вторила ей В. В. Пантелеймонова. – И до сих пор держала свое слово... Я нахожу эту моду антихудожественной. И хотя в Москве и можно иногда видеть эти шаровары-юбки, но их носят самые мелкие демимоденки. Даже шикарные кокотки стыдятся их надевать...»

Приход апреля был знаменателен тем, что в первый день этого месяца москвичи традиционно старались разыграть знакомых. Для желающих мило пошутить 1 апреля на прилавках кондитерских магазинов появлялись наборы конфет с горькой или «зубодробительной», из брусочков дерева, начинкой.

Для других невербальных розыгрышей в заведениях вроде магазина на Большой Дмитровке «Заграничные новости. Фокусы и шутки» можно было приобрести необходимый реквизит. Например, «чихательный» или «чесательный» порошок.

Репортеру «Голоса Москвы», заглянувшему в этот магазинчик, продавщица, «бойкая девица», предлагала повеселить знакомых такими вещами:

«– Вот, не угодно ли, мосье, – „бабушкин вздох“ – очень интересная штука! Вы нажимаете пальцами эту игрушку, и получается „интимный звук“(!) – бабушкин вздох. Не нравится? Вот великолепное изображение человеческих экскрементов – прекрасное украшение для письменного стола. Тоже не нравится? Позвольте предложить вам ароматную клозетную бумагу– шутку. [...] Видите эту подушечку? Вы незаметно кладете ее под сидящего, и подушечка издает звуки. Или вот прибор, который тоже подкладывается под тарелку, и тарелка начинает плясать».

Также для розыгрышей использовали «чернильные лужицы». Шутник помещал кусок жести, покрытый черным лаком, и опрокинутый пузырек из-под чернил на белоснежную скатерть или светлую обивку дивана, а потом наблюдал, как бледнеет от ужаса лицо хозяйки дома. На подобный же эффект был рассчитан набор «Разбитое зеркало». Мыльным карандашом гость наносил на трюмо линии, имитировавшие трещины, бросал на пол связку медных пластинок и поднимал крик, извещая о несчастье.

По воспоминаниям Б. И. Пуришева, в арсенале его отца, любившего такого рода розыгрыши, был «коварный кошелек»: «Его клали на стол в соседней комнате. Кто-то из гостей заходил туда и, движимый любопытством, открывал кошелек. Мгновенно из него вылетали монеты, рассыпаясь по всем углам. Улыбающийся отец входил в комнату в тот момент, когда озадаченный гость на коленях ерзал по полу, стараясь собрать эти „озорные“ монеты».

Мемуаристы упоминали о шалостях московской прессы, которая писала 1 апреля об аэроплане, спустившемся на Театральную площадь, или о сигналах, принятых с Марса. В 1910 году, например, «Голос Москвы» объявил об исчезновении с небосклона кометы Галлея, но тут же пояснил, куда делась звездная странница:

Вблизи Чугунного моста

Городовой зевал уныло

И видел с своего поста,

Куда направилось светило...

Оно блеснуло вдалеке,

Среди таинственного гула,

Мелькнуло вниз, к Москве-реке,

И в ней случайно утонуло.

Так подтвердил городовой,

Четыре местные кухарки

И некий купчик молодой,

Проведший ночь в Петровском парке.

Он шел домой не без труда

И слышал сам (клянется смело),

Как взбаламутилась река,

И в ней комета зашипела...

Итак, доказано вполне,

Что, вдруг пропавшая для света,

В Москве-реке, на самом дне

Лежит Галлеева комета...

Среди первоапрельских шуток были и довольно злые. Если на Пасху москвичи посылали друг другу открытки с праздничными сюжетами: крашеными яйцами, куличами, желтыми цыплятами, то в «День дурака» почтальоны доставляли карточки «с намеками», а то и вовсе порнографические. Каково, скажем, было получить в семействе, где жена зачастила к врачам, открытку с таким рисунком: доктор приложил ухо к обнаженной спине дамы, а руками сжимает ее пышный бюст. При этом дама говорит: «Доктор, лечусь у вас уже полгода, но по– прежнему чувствую стеснение в груди». Понятно, что подобного рода послания неизбежно вызывали семейные скандалы.

В 1913 году Светлое Христово Воскресение пришлось на 16 апреля. В Москве Пасха была одним из самых главных и любимейших праздников. Но даже во время него москвичи оставались верны некоторым своим привычкам. Об этом свидетельствует сделанное очевидцем описание Первопрестольной в праздничную ночь:

«В шесть часов прекратилось трамвайное движение, и постоянно раздражающий гул города, достигший особенного напряжения в предпраздничные дни, стал понемногу уменьшаться, и к восьми вечера Москва совсем затихла.

Поредела толпа, потемнели и опустели магазины, куда-то исчезли извозчики, затихли гудки автомобилей, и непривычная странно-величавая тишина опустилась над столицей. Часа два длилось это торжественное молчание, почти ничем не нарушаемое, ничем не тревожимое.

Только после десяти на опустелых, притихших улицах начали показываться пешеходы, опять замелькали извозчики, и к одиннадцати часам огромные шумные толпы людей потянулись к темному Кремлю.

Около всех кремлевских ворот уже давка. Через Никольские ворота пускают только экипажи. Измученная, изнервничавшаяся полиция «просит честью» напирающих пешеходов идти в Кремль через Спасские ворота. Всем хочется скорей попасть к желанному месту, и толпа все увеличивается. Только немногие исполняют просьбу полиции.

Кто-то из более догадливых вскакивает на первый попавшийся экипаж и, несмотря на законное удивление сидящих, контрабандой проскальзывает в заветные ворота. Удачный пример вызывает подражания и протесты извозчиков. Полиция это заметила и зорко следит за такими пассажирами.

Стоящие опять через многочисленных парламентеров вступают в переговоры с полицейским офицером. Но он неумолим.

– Да ведь Спасские ворота рядом, – убеждает он.

На счастье толпы, офицер пропускает какого-то генерала с дамой.

– Это несправедливо! Мы все здесь равны!

И пока офицер делает попытку объяснить что-то, часть толпы прорывает «блокаду» усталых полицейских и мчится в ворота.

А экипажи тянутся непрекращающейся лентой.

Один из городовых замечает господина в котелке, примостившегося позади пролетки, и, снимая «лазутчика», усовещивает:

– Что это? А еще в шляпе! Словно Спасские ворота в Андроньевке!

Толпа растет и растет.

В самом Кремле уже трудно двигаться. Многие стремятся в «ограду соборов», где становится все тесней и тесней. Тесным полукругом оцепляют Успенский собор, чтобы получше рассмотреть величественный крестный ход.

В тихих беловато-голубых апрельских сумерках величаво высится колокольня Ивана Великого, тускловато золотятся приземистые главы Успенского собора. А за оградой весенние сумерки прорезываются ослепительно ярким разноцветным светом ракет, звезд и бураков[71], на мгновение освещающих темноватые волны человеческих голов, силуэты решеток и колокольни.

В гудящей, движущейся толпе начинают мигать ласковые огоньки тоненьких свечей.

Какое-то движение огоньков видно и на «Иване». Вот ярко вспыхнула пороховая нитка, за ней другая, третья, и тысячи огоньков заискрились, заблистали в темных пролетах колокольни, окружая сверкающими ожерельями главу «Ивана», отразились в золоченых куполах соборов.

Такие же веселые огоньки как-то сразу замелькали и в толпе и озарили своим дрожащим светом тысячи молодых и старых, но одинаково радостных лиц.

Через мгновение вспыхнула иллюминированная ограда пред Успенским собором, и властный, славящий воскресение и любовь гул первого удара старого «Ивана» зазвучал в тихом, напоенном влажными ароматами оттаявшей земли и распускающихся почек сумеречном воздухе.

За первым так же торжественно поплыл другой, третий, четвертый удар, и через минуту радостный звон, догоняя друг друга, понесся над Москвой.

Ему ответило Замоскворечье, еще где-то, и чрез несколько минут малиновый звон, быть может единственный во всем мире, наполнил тишину древней столицы.

Гул колоколов внезапно стихает, и над притихшей толпой заколыхались золотые хоругви крестного хода, послышалось пение, загорелись ослепительным светом пламенные бенгальские огни.

Вдали гулко «заухали» пушечные выстрелы, и опять торжественный красный звон загудел над Москвой.

Крестные шествия возвращались в соборы, а за ними, тесня друг друга, ринулась в храмы публика.

Кремль стал пустеть.

Многие по старому московскому обычаю шли заглянуть в храм Христа Спасителя и под низкие своды Василия Блаженного.

Но огромное большинство уже стремится домой, к пасхальному столу.

Полиции на улицах уже почти нет. Да она едва ли и нужна теперь, несмотря на то, что город живет полной дневной жизнью.

Мчатся автомобили, чокают подковы лошадей, догорают огоньки иллюминации церквей.

Единственная, быть может, в мире по своему великолепию, по своей красоте и религиозному трепету московская пасхальная ночь кончилась. Тихий весенний рассвет брезжит над столицей».

Первый день мая также имел для москвичей особое значение. По свидетельству мемуаристки Е. П. Яньковой, традиция отмечать в Сокольниках приход весны была установлена еще Петром I. На протяжении XVIII—XIX веков главными участниками этого праздника была дворянская (со временем и купеческая) знать. И хотя его традиционно называли «гулянием», центральное место на нем занимало катание в собственных или нанятых экипажах. Для всех желающих это была возможность похвастать перед окружающими богатством выезда или модными нарядами. В шатрах, разбитых близ Сокольнического круга, хлебосольные вельможи устраивали угощения. Пирующих веселили оркестры из крепостных.

К началу XX столетия характер гуляний на 1 мая заметно изменился. Они утратили свой аристократический характер. Судить об этом можно хотя бы по описанию, оставленному поэтом И. А. Белоусовым:

«В Москве этот день считался полупраздником, официально по календарю он считался будничным днем, но некоторые торговцы производили торговлю только до обеда, а после обеда отправлялись на гулянье, которое происходило в Марьиной роще (до уничтожения ее), а главным образом в Сокольниках, где среди гуляющих преобладал рабочий, мастеровой люд, мещане, торговцы. Чувствовалось, что это был демократический праздник, и многие хозяева– ремесленники не сочувствовали ему – они сидели в мастерских, как бы сторожили, чтобы мастера не ускользнули на гулянье. Но стоило хозяину удалиться из мастерской на несколько минут, как два-три мастера, предварительно сговорившись между собой, быстро одевались и уходили в Сокольники. Там в этот день действовали карусели, качели, по роще ходили шарманщики и хоры русских песенников, чайницы у своих столов зазывали гуляющую публику попить у них за столиками чайку. Около чайных палаток дымились самовары, ходили разносчики с разными закусками.

Группы гуляющих располагались в роще прямо на траве, расставляли бутылки с напитками, раскладывали закуску и пели песни под гармонику – вся роща была заполнена звуками гармоник, песен, выкриками разносчиков, зазыванием чайниц».

В 1910-е годы «первомайские» гуляния наряду с Сокольниками проходили в Петровском парке, куда переместились катания. И если верить свидетельству очевидца, к тому времени они окончательно перестали напоминать пышные празднества былых времен:

«У всех остановочных пунктов трамвая толпы народа. Единственные в своем роде собрания под открытым небом, не запрещенные законом.

Уныло стою на площади у Страстного монастыря.

Один за другим подкатывают вагоны трамвая. Толпа бросается вперед, но останавливается при звуках охрипшего, неумолимого и непреклонного, как судьба, голоса кондуктора:

– Нет местов! Слазьте, господа! Нет местов!

Дзинь! Вагон трогается. Счастливые пассажиры стукаются лбами, но вид имеют победоносный и с презрением смотрят на нас, уныло стоящих посреди площади.

Еще вагон. Еще.

– Нет местов! Слазьте, господа!

Точно во всех вагонах поставлен граммофон с одной пластинкой.

Наконец каким-то чудесным, – пожалуй, не столько чудесным, сколько нелегальным, способом вскарабкиваюсь на площадку. Моя удача стоит шлейфа какой-то даме. Но a la guerre comme a la guerre. И потом я сам видел, как она только что сбила зонтиком цилиндр с головы какого-то очень солидного господина.

Надпись на площадке гласит: 7 мест. Я стою 21-й. Очевидно, можно вместить и невместимое.

Кондуктор свирепо на меня смотрит. По-видимому, хочет крикнуть:

– Слазьте, господин!

Но в глазах моих видна такая отчаянная решимость защищать занятую позицию до последней пуговицы на пальто, что кондуктор только машет рукой и берется за сигнальную веревку.

Дзинь! Поехали.

Кто-то извиняется:

– Pardon!

Кто-то, более экспансивный, ругается:

– Черти! Все ноги отдавили!

Из дальнего угла площадки кто-то спрашивает:

– Неужели все четыре?

Петровский парк.

Москва встречает «праздник весны». Весело, как в клубе самоубийц.

Чинно, один за другим, тянутся экипажи по кругу. А по краям дорожки, окаймляющей круг, неподвижная толпа. Стоят и смотрят. Смотрят молча, сосредоточенно, как по обязанности. За шпалерами наблюдателей сплошной стеной медленным шагом движется толпа. Томительно переступает с ноги на ногу. Минутами останавливается и стоит, тяжело дыша, притиснув друг друга, вдыхая пыль, нависшую в воздухе неподвижным облаком. Ни одного веселого лица. Ни живого слова, ни остроты. Куда уж тут острить!»

Однако остряки все же находились, и свои впечатления о «катании» в Петровском парке излагали в стихах:

За экипажем экипаж

Катится по песку...

Mesdames, на сцену выход ваш!

Здесь нынче tout Moscou!

Меха, брильянты, кружева,

Душистые цветы...

Ей-ей, кружится голова

От этой суеты!

Цветы на гривах, на хвостах,

Цветы у кучеров,

И на изящных головах

Прически всех цветов.

Здесь высший свет и полусвет;

Торжественный разъезд;

Здесь рой божественных диветт[72]

Кафешантанных звезд.

на паре кровных рысаков

Сама диветта Ш.,

Мечта сановных стариков,

Обедов их душа!

А вот брильянтовым дождем

Залито декольте,

В автомобиле, за окном,

Сама диветта Т.

Ей удалось в счастливый миг

Составить капитал,

И интендантский поставщик

Пред нею трепетал. [...]

Меха, брильянты, кружева,

Весь свет и полусвет!..

Пускай здесь пыльная трава,

Пускай природы нет,

Пускай туманной пеленой

Закрыт лазурный свод,

И пыль докучливой волной

Вам лезет в нос и в рот,

Пускай забавна новичку

Нарядов пышных смесь, —

Зато, друзья, здесь tout Moscou!

C'est chic[73] – кататься здесь!

«Толкотня и в кофейной, – продолжается рассказ о „первомае“ в Петровском парке. – Пыль с круга долетает и сюда, осаживается на столы, в стаканы с кофе и чаем, на пирожки и пирожные, противно хрустит на зубах.

И зелень, еще молодая, а уж какая-то блеклая и серая от пыли, как лица гуляющих.

Несколько шагов в сторону, в глубину парка. Здесь свободно и легко дышится. Тихо, чуть-чуть блестит молодая трава и... почти ни души гуляющих. Кое-где на скамейках парочки. По лицам видно – у них двойной праздник: праздник весны и праздник любви. Но чем дальше в глубь парка, тем реже и реже встречные. И там, где уже можно забыть о Москве, о городе, об узких улицах-коридорах, – там уже никого нет.

Детям города нужна толпа, пыль и сутолока. Им нужен шум чужих автомобилей, мягкий шорох чужих экипажей на дутых шинах. Нужна чужая роскошь. Она волнует, злит и нервирует стоящую на кругу толпу, но без этой атмосферы бьющей в глаза чужой роскоши, специфической атмосферы города, – толпа чувствует себя, как рыба на песке.

Возвращаюсь из глубины парка, и медленное течение толпы томительно долго влечет меня к остановке трамвая.

Короткий, но решительный бой, и я в вагоне. Даже сижу. И в качестве победителя с усмешкой поглядываю из окна на злые, раздраженные лица побежденных, толпящихся около вагона.

Вагон трогается. Молоденький студент, севший против меня, не выдержал и сошкольничал. Высунулся из окна и крикнул:

– Помните, господа: при атаке главное – быстрота и натиск!

На остановках кондуктор вопит, как заведенная машина:

– Местов нет! Слазьте, господа!»

А тем временем в Сокольниках первомайский праздник шел уже по накатанной колее:

«Здесь публика подразделяется. На кругу „поинтеллигентнее“, вне круга – попроще. Сотни пудов подсолнечной шелухи. Пищит гармония. Пьяная песня – городская, фабричная. Неизбежная ругань. И опять тишина в глубине векового парка, где так хорошо отдохнуть, где полной грудью можно вдохнуть аромат распустившихся деревьев.

В сокольнической толпе еще хуже, чем в Петровском парке. Здесь толпа полупьяная. Но, по существу, это безразлично. И в Сокольники, и в Петровский парк город выслал своих сынов «встречать весну», но наложил крепкое заклятие: ни на минуту о нем не забывать. Ни на минуту не забывать, что радость и зелень, весна и воздух, простор и свобода – случайное, преходящее условие жизни. [...]

Уже вечер.

Толпа устала. Раздражительная, злая. У вагонов трамвая чуть не драка.

Один за другим отходят переполненные вагоны. Лес и весна охотно отпускают чуждых им гостей».

В начале мая происходило еще одно важное событие в жизни Москвы – у детей заканчивался учебный год. «Распустили!..» – звучал на улицах радостный ребячий клич. В отличие от старческого брюзжания в адрес молодежи, в устах школяров это слово означало, что их отпустили на каникулы. «Летописец» городской жизни А. М. Пазухин обратил внимание на то, как сразу изменялся облик вчерашних гимназистов и учеников других учебных заведений:

«Расцветают акации, начинаются вакации. Большинство учебных заведений кончает свой академический год гораздо раньше, и те из учеников и учениц, которые не держат экзаменов, распускаются в самых первых числах мая, а то так и в апреле. Долой форменная одежда!.. С первого же дня иной мальчуган облачается в какую-нибудь блузу или в русскую сорочку, надевает высокие сапоги и только фуражку оставляет форменную, как некоторый знак своего достоинства».

Действительно, до конца лета дети могли забыть о форме. Да и полицейским служителям сразу облегчение – не надо следить за тем, чтобы «господа гимназисты» и прочие ученики не нарушали правил ношения форменной одежды. А то ведь ее образцов в инструкции для блюстителей порядка перечислялось несколько десятков – для каждого учебного заведения высшим начальством была утверждена своя форма.

И все же кое-где даже в каникулы можно было заметить белый форменный передник. Эту деталь отметила в мемуарах

Нина Серпинская: «Профессиональные проститутки для большей пикантности и детскости часто одевались гимназистками. При впуске в отдельные кабинеты, дома свиданий и номера бань на это никто внимания не обращал»[74].

Впрочем, такие «нарушения формы одежды» всегда могли привлечь внимание полиции.

Полиция

Полицейская деятельность государства, как известно, имеет своей задачей, с одной стороны, предупреждение и пресечение действий, нарушающих существующее благосостояние, а с другой – содействие к дальнейшему развитию народного блага.

«Исторический очерк образования и развития полицейских учреждений в России».

Болван! Скотина! Дубина стоеросовая! Чтобы руки твои загребущие у тебя еще в детстве отсохли...

Помощник пристава запнулся, безуспешно подыскивая ругательства пообиднее. Молодой широкоплечий городовой, которого столь яростно распекал полицейский офицер, замер по стойке смирно, боясь шелохнуться. По его лицу катились крупные капли пота, а губы беззвучно шевелились в тщетной попытке произнести слова оправдания:

– Виноват, ваше благородие! Лукавый попутал... Сам не ведаю, как это случилось. Кто же знал, что этот черт, хозяин квартиры, заметит, да еще шум поднимет...

«Господи, бывают же на свете такие дураки! – подумал помощник пристава, сжимая кулаки в бессильном отчаянии. – Украсть во время обыска копилку! И с чем?! С горсткой медяков – ровным счетом двадцать три копейки, будь они неладны... Хотел, видите ли, этой „свинкой“ сынишку порадовать... А что тем самым он всей Мещанской части свинью подложил, даже не подумал. Ему-то ничего – пойдет под суд, и вся недолга, а нас теперь проверками замучают. Не успеешь оглянуться, всплывут грешки уже не копеечные, и окажешься на одной доске с генералом Рейнботом».

Уныние, охватившее полицейского офицера, легко можно понять. Как и всякая государственная структура, Московская городская полиция функционировала, опираясь на сложившуюся систему писаных и неписаных правил. Первые составляли тот самый Закон, которому полицейские служили, как говорится, «по определению». Вторые – давали им возможность строить взаимоотношения с жителями города на реальной основе.

Суть этих отношений сводилась к тривиальной философии: «Мы денно и нощно охраняем ваш покой. За нашу тяжелую службу казна платит мало, а жизнь все дорожает. Так что извольте облечь вашу благодарность в денежные знаки разного достоинства – соответственно с вашими доходами». Но чтобы такая система существовала без сбоев, требуется придерживаться простого правила: внешне все должно быть шито-крыто, потому что любой скандал приводит в действие законы писаные. И уж совсем плохо, если скандалы начинают следовать один за другим, причем каждый новый еще больше подливает масла в огонь.

Как ни странно, но кража грошовой копилки, совершенная в июле 1910 года городовым Кондратием Букиным, относилась именно к такого рода событиям. И начальство гневалось неспроста – для него в тот момент каждый проступок полицейского был, что нож острый в спину. А все потому, что многие неблаговидные деяния сотрудников московской полиции стали достоянием гласности, и не прощелыга Хлестаков, а самый настоящий, облеченный всеми полномочиями ревизор – сенатор Гарин – предлагал им «садиться без чинов»... на скамью подсудимых. С этим предметом интерьера зала окружного суда либо уже познакомились, либо только собирались познакомиться многие служащие полиции – от околоточного надзирателя Абинякова до самого градоначальника – генерал-майора Рейнбота.

Но прежде чем углубиться в подробности этих событий, думаем, нелишне будет пояснить читателю, кто же были такие городовые, околоточные надзиратели, приставы вкупе с полицмейстерами и градоначальниками. А главное – какую роль играла полиция в жизни Москвы начала прошлого столетия.

В XX век Московская городская полиция вошла, имея структуру и штаты, определенные реформой 1881 года. Согласно ей, столичный город Москва в полицейском отношении был разделен на три отделения, 17 частей и 40 участков, которые, в свою очередь, делились на околотки. К 1914 году, из-за увеличения городской территории, отделений стало четыре, а число участков возросло до 48, однако распределение сил полиции оставляло желать лучшего.

«В Москве есть огромные, густо населенные пространства, так называемые „Новые стройки“, где на тысячу жителей не имеется даже одного полицейского поста! – отмечал В. А. Гиляровский. – 48 участков Москвы разделены крайне беспорядочно как по величине площади и по количеству жителей, так и по численности полицейских постов и внутреннего надзора.

Участки за Каретной-Садовой и к Тверской заставе, где благодаря ипподрому с его азартным тотализатором и массой притонов – играющий и преступный люд, обслуживаются тем же количеством полиции, как, например. 2-й мясницкий и 1-й яузский[75] и др.

Самые управления участков расположены не в центре, а на границе других участков, что является затруднительным для обывателей».

Возглавлял московских блюстителей порядка обер-полицмейстер (с 1.01.1905 г. – градоначальник[76]), непосредственно подчинявшийся генерал-губернатору. Отделения находились под управлением полицмейстеров, которые контролировали деятельность подчиненных им участковых приставов. Приставы, опираясь на помощников (старших и младших), а также на служащих канцелярии, отвечали за «благочиние» на вверенных им участках. Околотки находились под началом околоточных надзирателей. На самой низшей ступени административно-полицейской лестницы стояли городовые.

«Между прочим, – делился воспоминаниями писатель Н. Д. Телешов, – наименование этих полицейских „городовых“ москвичи шутливо относили к нечистой силе, считая, что в лесу есть леший, в воде – водяной, в доме – домовой, а в городе – городовой».

Мы не знаем, сколь часто московским обывателям приходилось встречаться с домовыми и водяными, не говоря уже о лешем, но зато доподлинно известно, что городовые постоянно были, как говорится, в самой гуще народной. В то время жизнь горожан четко регламентировалась сводом «Обязательных постановлений и правил», и следить за их точным исполнением, а также карать за нарушения должны были чины полиции. Рассматривая дореволюционные фотографии улиц и площадей Москвы, довольно часто можно заметить фигуру городового. И это вовсе не ухищрения фотографов – полицейские служители действительно являлись неотъемлемой частью городского пейзажа.

Причем следует заметить, что не всякий видный собой мужчина мог облачиться в форму и заступить на пост. В основном в городовые принимали уволенных в запас солдат и унтер-офицеров – физически крепких, умевших читать и писать по-русски. Последнее обстоятельство в то время имело большое значение, так как 60—70% рядового состава армии были неграмотными. В 1913 году, готовя реформу полиции, МВД подтвердило это требование: городовой, который не может написать протокол, – явление абсурдное, – иначе как же он тогда сможет выполнять свои служебные обязанности? Среди претендентов предпочтение оказывалось женатым – они лучше относились к исполнению своих обязанностей.

Зачисленных на службу записывали в полицейский резерв, где из них готовили полноценных городовых. Чтобы во всеоружии заступить на пост, кандидаты должны были к концу обучения ответить без запинки на любой из почти восьмидесяти вопросов, связанных с полицейским делом. Часть из них не вызывала трудностей у вчерашнего солдата: например, состав российского императорского дома или «что называется постом?» ему приходилось вызубривать в армии на «уроках словесности». Достаточно просты были вопросы об «особах первых 4-х классов» – военных и штатских генералах (их следовало приветствовать, «встав во фронт»), или что такое присутственные места?

Еще следовало твердо знать, «что каждому городовому необходимо, чтобы оправдать свое назначение» и что ему воспрещается на посту; что делать, услышав продолжительный свисток, и в каких случаях можно бесплатно взять извозчика? Порядок зажигания фонарей и езды по улицам, ремонта домов и вывоза нечистот, «забора нищих» и перевозки мяса, правила наблюдения за порядком на улице, за газетчиками и разносчиками, за питейными заведениями и публичными домами – это и еще многое другое городовой был обязан держать в голове. Его учили, как действовать на пожаре и при наводнении, «если заметит человека, выходящего из какого-нибудь дома с узлом в ночное время», «если в квартире кто-либо повесится», «если на посту его появится бешеная собака и кому-нибудь причинит покусы».

В 1900 году инструкция городовым насчитывала 96 параграфов. Она начиналась с того, что обязывала городового «вести себя всегда прилично своему званию» и строго запрещала ему «входить в форме без служебной надобности в питейные и трактирные заведения», а также «принимать от обывателей какие бы то ни было подарки деньгами или вещами». Завершался руководящий документ предписанием «не допускать постилки соломы у домов, где есть больные, без разрешения и наблюдать за смачиванием ее».

Молодого городового не допускали к несению службы, если он плохо владел приемами японской системы самозащиты джиу-джитсу.

На экзамене ему приходилось скручивать «преступников», наносивших удары кулаком, нападавших с палкой, ножом, револьвером, а также демонстрировать умение в одиночку поднимать пьяного с земли. Хороший уровень подготовки московских полицейских к рукопашному бою засвидетельствовали, в частности, их коллеги из Японии, как-то навестившие Первопрестольную. Городовые оказались настолько неучтивы, что ни одному из гостей не дали возможности торжествовать победу.

Аналогичная история произошла в 1911 году с исландцами, мастерами борьбы «глима», которые демонстрировали свое искусство на сцене ресторана «Яръ». Публика рукоплескала, наблюдая, как старший из «глимистов» ловко отражал атаки ассистентов. Он неизменно одерживал верх, даже если нападавшие, вооружившись кинжалами, кидались на него скопом. Объявив, что владеют «непобедимыми приемами», исландцы посулили солидный денежный приз любому, кому удастся их одолеть. Видимо, не дождавшись желающих помериться с ними силой, они сами отправились в полицейский резерв, где бросили вызов городовым.

Репортер газеты «Раннее утро», описывая этот случай, не мог сдержать удивления (объяснимого привычным взглядом москвича на стражей порядка): «...неотесанные, неповоротливые(!) городовые устояли против ожесточенной атаки, сопровождавшейся стремительными подножками самонадеянных сынов Соединенного королевства»[77].

В полицейском резерве, где исландцам довелось испытать, почем фунт лиха, по штату числилось 140 городовых. Их назначали в наряды для поддержания порядка во время гуляний, церковных церемоний, театральных и цирковых представлений, а также на охрану городских учреждений. В начале XX века за службу в резерве рядовому полицейскому полагалось жалованья 150 руб. в год, а жилье предоставлялось «натурой» – в казарме.

Городовой, которого «в связи с открывшейся вакансией» переводили в состав полицейской стражи (их на Москву приходилось 1400 человек), получал уже 240 рублей. После семи лет безупречной службы его жалованье повышалось на 30% от годового оклада, а еще через пять – на 50%. Жильем ему служила «общая казенная квартира» – та же казарма – в пределах участка, где он служил. Со временем наем подходящих помещений для устройства казарм превратился в неразрешимую задачу, поэтому городовым стали выдавать «квартирные» деньги. Обычно их хватало на оплату квартиры только на окраинах города, что порождало новую проблему: рядовые полицейские, вопреки требованиям начальства, вынуждены были селиться вдали от места службы.

Как выглядел настоящий постовой столетие назад, дает представление короткая зарисовка из серии «Московские типы», опубликованная в журнале «Искры»:

«Один из многочисленных перекрестков Москвы... Тут и разъезд конок, и допотопные общественные рыдваны, запряженные изуродованными клячами, беспрестанно таскаются и груженые подводы, снуют в разных направлениях и кареты, и „ваньки“... А на самом перекрестке, в центре, стоит городовой Силантьич, гроза всех возниц, бравый отставной унтер с медалями и румынским крестом „за турку“[78].

Холодно... Но Силантьичу ничего... Ему и больший мороз не очень-то страшен. Балканы переходил – так всякие виды видывал... Тогда в одной шинелишке да в худых сапогах пришлось путешествовать, а теперь и полушубок поддет, и воротник барашковый поднят, на ногах валенки. А главное – некогда зябнуть. Силантьич теперь на посту и, значит, постоянно в движении.

Зорко смотрит Силантьич по сторонам, и никакой беспорядок не ускользнет от его «недреманного ока». Вон мужичок, приближаясь к посту, везет дрова, а впоперек ему тянется обоз ломовых. Надо бы обождать, но мужичок не обращает внимания и «прет».

– Стой!.. Стой, тебе говорят! – зычно кричит на мужика городовой. – Куда прешь?.. Не видишь, обождать надо?..

Мужичок очень недоволен окриком, но приостанавливает лошадь и сердито ворчит:

– Скажи на милость!.. Стой... Проехал бы, а ты стой!.. Тьфу!..

– Поговори, поговори еще у меня! Вот запишу – будешь знать тогда!

«Запишу» – самая страшная угроза для всех возниц[79]. А Силантьич уже на «ваньку», который влез в самую сутолоку и путается:

– Ты куда, ты куда залез?!

«Запишет!» – мелькает в голове у «ваньки», и он, нахлестывая клячонку, старается удрать от постового. Но вот все направлены как следует, порядок восстановлен, и Силантьич опять становится на одном месте, в центре перекрестка, зорко поглядывая по сторонам за движением... Прямо на постового двигаются сани с сидящей в них барыней...

– Куда же ты? – трогая по спине извозчика каким-то свертком, взволнованно говорит барыня. – Налево, мне налево надо!..

– Без тебя знаю, что налево! – зло огрызается извозчик– зимовик.

– Так что же ты не повертываешь?..

– А это что? – показывает возница на постового. – Не видишь, статуй-то стоит?.. Он те повернет! Его, ровно тунбу, объезжать надоть!.. [80]

А к «статуе» беспрестанно подходит разношерстная публика со всевозможными расспросами: «Где дом купца Ахова?», «Куда пройти в Кривой тупик?» – и т.п.

Вот, например, подошла деревенская баба, с котомкой и мешком за плечами.

– А скажи ты мне, служива-ай! – слезливо просит баба. – И где, тутотка, найтить мне Авдотью Сипуновскую?.. Тебя, вишь, велели поспрошать?..

– Какую Авдотью Сипуновскую?..

– Нашу... дерявенску...

– Да кто она?..

– Дуняша-то?.. Плюменница она мне, плюменница, родимый! Отец-то ейный братом мне родным доводится. Только я, стало быть, в Вертуновку отдадена была, а брат-то в Сипу-новке... Недалеча-а! Вот приехала я по чугунке, да цельный день не емши путаюсь у вас тут! Кого ни спрошаю, никто не сказывает, игде Дуняша прожива-аить! – чуть не плачет баба.

Зло и досада разбирают Силантьича на бабу, а помочь все– таки надо.

– Ах, глупая! Ведь здесь не в Сипуновке! Здесь, чай, столи-ца! Нешто без адреса найдешь свою Авдотью? Где живет, надо знать, – понимаешь?

– В работницах она, родимый, живет...

– Тфу!.. Да у кого, у кого?..

– А у кого – эт-та в письме, в ейном у меня прописано...

– Так что же ты молчишь-то? Давай письмо!..

И Силантьич, прочитав адрес, терпеливо и подробно растолковывает бабе, куда идти и кого дальше спрашивать...

Глядь! – опять на перекрестке кутерьма, и он спешит водворять порядок! Да, не легко постовому в течение нескольких часов продежурить на бойком перекрестке...»

Конечно, такая благостная картина наблюдалась далеко не всегда. Многие москвичи были убеждены, что хаотичность уличного движения происходила из-за наплевательского отношения городовых к исполнению своих прямых обязанностей.

Вместо того чтобы неустанно поддерживать порядок, молодые полицейские проводили время в болтовне с кухарками или горничными. Даже градоначальник фон Медем отметил в одном из приказов: «...при объездах города продолжаю замечать не только праздные разговоры постовых городовых преимущественно с бабами и земляками, но видел курящих и грызущих подсолнухи (у Смоленского рынка 14 августа)». Правда, если начальство видело такое пренебрежение требованиями инструкции, служивые отправлялись под арест.

Как ни странно, но нарушителей дисциплины в чем-то можно было понять – служба у городовых была далеко не сахар. На посту им приходилось стоять в три смены по шесть часов. Если требовалось отлучиться, постовой должен был вызвать двух дворников: одного оставить вместо себя, а другого послать в участок с объяснением причины оставления поста. Да и обязанностей, как уже упоминалось, у городового было великое множество. А заступив на пост, он, ко всему прочему, был обязан твердо знать или, по крайней мере, иметь под рукой занесенные «в памятную книгу»:

«1) Находящиеся под надзором его поста улицы, площади, мосты, сады, церкви, казенные, общественные и частные здания и фамилии домовладельцев.

– Место нахождения ближайших пожарных кранов и сигналов, почтовых ящиков и кружек для пожертвований.

– Ближайшие от своего поста: больницу, аптеку, родильный приют и телефон, которым, в случае надобностей, могли бы воспользоваться чины полиции.

– Адреса живущих поблизости от его поста врачей и повивальных бабок.

– Местонахождение камер – прокурора Окружного Суда, Участкового Мирового Судьи и Судебного Следователя.

– Местожительство проживающих вблизи его поста высокопоставленных лиц».

Конечно, не пост красит полицейского, но, судя по заметкам некоторых бытописателей, существовала какая-то связь между личными качествами городового и местом расположения его поста. «Городовой, – описывал Ф. Тищенко некую противоположность бравому Силантьичу, – не из тех бойких и всевидящих стражей порядка, которые „глазами едят“ прохожих, стоя на Тверской и на других шумных улицах, а вялый, с ленивой, разлапистой походкой, какие занимают скромные посты по двадцать лет подряд на одном месте в глухих улицах, в тупых, косых, кривых и криво-косо-коленных переулках матушки Москвы».

Городовой, сменившийся с поста, от службы не освобождался. Следующие шесть часов он числился «подчаском». В этом качестве его могли определить на дежурство при участке или послать в наряд, ему могли приказать конвоировать арестантов или даже снова заступить на пост, чтобы подменить заболевшего товарища. В лучшем случае городовой, не получивший никакого назначения, был обязан безотлучно находиться дома – вдруг он экстренно понадобится. Например, при пожаре все городовые части спешили на место происшествия для организации оцепления и охраны имущества погорельцев.

Постовая служба была связана не только с угрозой начальственного гнева и перспективой знакомства с гауптвахтой. Как темной ночью, так и среди белого дня, городовые могли получить ранение, а то и расстаться с жизнью. Особенно много полицейских погибло во время Первой русской революции. Руководители вооруженного восстания в декабре 1905 года прямо призывали «боевиков»: «Убивайте городовых!» Кроме того, постовые гибли, когда пытались предотвратить разбойные нападения, целью которых был захват денег для пополнения партийной кассы или, как их называли революционеры, «экспроприации»[81]. Это слово тогда настолько вошло в обиход, что им стали называть любой вооруженный налет, даже если грабители были не «идейными борцами», а обычными уголовниками. Тем более что те и другие начинали стрелять, не задумываясь.

Так, 5 марта 1911 года в Сокольниках трое «экспроприаторов», отобрав у артельщика макаронной и кондитерской фабрики Динг 6500 руб., скрылись на автомобиле. Они стремились как можно быстрее оказаться за пределами Москвы, для чего поехали через село Богородское. Вот здесь-то на их пути оказался городовой Иоасаф Дурнин.

В тот день мост через Яузу был закрыт на ремонт, поэтому поставили полицейского – предупреждать о невозможности проезда. Как ни доказывал шофер, что очень торопится, городовой оставался непреклонным и машину не пропускал. Наконец у преступников, опасавшихся скорого появления погони, сдали нервы. Они открыли стрельбу по городовому, а затем выскочили из автомобиля и бросились бежать в разные стороны. Чтобы очевидцы происшедшего не вздумали ринуться следом за ними, грабители швырнули в толпу несколько горстей золотых монет.

Доставленный в больницу городовой Дурнин скончался от ран. Он так и не узнал, что одного из убийц буквально через полчаса задержал его товарищ – городовой Мерзляков. Стоя на посту у Преображенской Заставы, он заметил, как к трамвайной станции подъехал на извозчике молодой человек, расплатился целым рублем и поспешил к трамваю. «Что-то здесь нечисто, – подумал Мерзляков. – Рубль метнул, словно барин, даже про сдачу не вспомнил. „Ванька“ вон рот раззявил от удивления. А сам к трамваю кинулся, как будто хочет побыстрее в толпе затеряться».

Описания преступников у городового не было, но об ограблении возле фабрики Динг ему уже сообщили. Повинуясь интуиции, он подбежал к подозрительному молодому человеку, обхватил его руками и не давал пошевелиться, пока на помощь не подоспели дворники. Последующий обыск принес обильные плоды: у приказчика магазина Чичкина Алексея Куренкова обнаружили маузер и тысячу рублей из денежного мешка артельщика макаронной фабрики.

Бывало, что стражи порядка гибли от рук людей, которых никоим образом нельзя было отнести к преступному миру. В 1907 году трое студентов университета, решив испытать свою готовность к «борьбе за народное счастье», зверски убили городового Лавра Горелина. Трое детей остались сиротами.

А вот в случае с корнетом Марченко и подпоручиком князем Вачнадзе политических мотивов не было вовсе – одна только дворянская спесь. Глубокой ночью 8 августа 1910 года эти молодые люди, только что выпущенные из училищ (один – в Белгородский уланский полк, другой – в 9-й Восточносибирский полк), возвращались на лихачах из ресторана. Самое главное событие в жизни каждого военного – первые офицерские погоны – было отмечено обильными возлияниями. Не в силах сдержать переполнявшую их радость, юноши оглашали спящие улицы громким пением. Однако на углу Владимиро– Долгоруковской улицы и Чухлинского переулка оно было прервано окриком городового, велевшего прекратить безобразие.

– Не знаешь, с кем говоришь, невежа?! – моментально взбеленились «певцы», когда сквозь алкогольный туман до них дошло, что их, настоящих офицеров, поучает какой-то там полицейский, да к тому же нижний чин.

– Виноват, ваше благородие! – отдал честь городовой, наконец-то разглядев белые военные мундиры. – А только будьте добры не нарушать тишину – не полагается по закону!

Городовой 1-го разряда Василий Кулешов из своих прожитых сорока семи лет двадцать отстоял на посту, поэтому знал назубок: «На обязанность полиции возлагается смотреть, чтобы по улицам и переулкам пьяных не было, и чтобы те, которые по улицам и переулкам кричат и песни поют, ночью в неуказанные часы ходят и в пьяном виде шатаются, были забираемы и отсылаемы под стражу». Каких бы благородных кровей ни был ночной гуляка, а нарушать «общественную тишину» никому не позволено. На то она ночь, чтобы люди отдыхали без помех. Тем более по летнему времени окна у всех открыты, поэтому любой шум может нарушить покой обывателей.

Однако вежливость постового привела к обратному результату. Офицеры, почувствовав себя окончательно оскорбленными, соскочили с пролеток и накинулись на городового с кулаками. Позже, на суде, свидетели утверждали, что от зуботычин Кулешов неоднократно падал на землю, но каждый раз поднимался и, прикладывая руку к козырьку фуражки, неизменно повторял: «Драться не полагается».

В описании самой трагедии свидетели разошлись кардинально. Привлеченные свистками Кулешова дворники, ночные сторожа, городовые с других постов утверждали, что, окончательно войдя в раж, офицеры выхватили сабли, и корнет Марченко рубанул городовому по правому бедру. Кулешов упал, истекая кровью. Ему пытались оказать медицинскую помощь, но по дороге в больницу он скончался[82].

Офицеры, напротив, доказывали, что собравшаяся толпа вела себя очень враждебно: бросала камни и палки, затем стала их избивать, сорвала погоны, вытащила из карманов кошельки, а один из городовых даже ударил корнета Марченко (это, впрочем, не подтвердилось – наоборот, полицейские защищали офицеров от самосуда). Сабли им пришлось обнажить исключительно в целях самозащиты, а роковой удар был нанесен случайно. Более того, защита высказала предположение, что городовой, получивший в суматохе толчок в спину, сам налетел на острие.

Военный суд признал обоих офицеров виновными в буйстве. Корнету Марченко при «увеличивающих вину обстоятельствах» определили четыре месяца ареста с последующими ограничениями прав по службе. Подпоручика князя Вачнадзе при говорили к двум месяцам пребывания на гауптвахте. Гражданский иск вдовы о выплате содержания на пятерых детей, оставшихся сиротами, был отклонен.

Следует отметить, что отношение к полицейским, погибшим при исполнении долга, как правило, было самым уважительным. Московская городская дума назначала их семьям пособия, которые выплачивались детям до достижения ими совершеннолетия.

Почетом и уважением пользовались городовые-старослужащие. Градоначальник лично приезжал в участки, чтобы поблагодарить их за верную службу в полиции. Портреты ветеранов помещали на своих страницах московские газеты и журналы.

Циркуляром от 22 февраля 1910 года Департамент полиции известил, что «за подвиги храбрости, оказанные при борьбе с вооруженными нарушителями общественного порядка, когда характер оказанного подвига свидетельствует о беззаветном мужестве отличившихся лиц», Император разрешил награждать рядовых полицейских медалями «За храбрость» на Георгиевской ленте. Прежде этой награды удостаивались только отличившиеся на поле боя солдаты, унтер– офицеры и «кавказские туземцы».

Городовые, желавшие продвижения по службе и отвечавшие требованиям начальства – «служившие в военной или гражданской службе, не моложе 21 и не старше 40 лет; хорошо грамотные, развитые и видной наружности» – могли стать околоточными надзирателями. По мере открытия вакансий их зачисляли в резерв так называемыми сверхштатными, с жалованьем 20 руб. в месяц, но «на всем своем содержании». После обучения в специальной полицейской школе и сдачи экзамена происходил перевод в штат либо того же полицейского резерва, либо в участки. В последнем случае под началом этого полицейского чина оказывался околоток (определенное количество домовладений) и несколько городовых.

Околоточный надзиратель, хотя и относился к младшим полицейским служителям, но был уже фигурой – пусть не великий, а все-таки начальник. Жалованья ему полагалось в два с лишним раза больше, чем городовому[83]. А главное – околоточный надзиратель, пока служил в полиции, получал права чиновника XIV класса, даже если не имел классного чина. В Российской империи, где «каждый сверчок должен знать свой шесток», это означало значительное повышение личного статуса, приобщение к корпорации всесильного русского чиновничества. Форма ему полагалась, «как у классных чинов», а к ней – «шашка драгунского образца с черным кавалерийским темляком на черной юфтевой портупее».

Уникальный характер должности околоточного надзирателя состоял в том, что он был главным и единственным передаточным звеном между государственной машиной и москвичами. «В случаях, когда полиции для исполнения возложенных на нее законами обязанностей, – гласила инструкция, – необходимо входить в непосредственные личные сношения с обывателями по месту их жительства, сношения эти делаются через околоточных надзирателей». В переводе с бюрократического языка это означало, что любая казенная бумага (например, судебная повестка), направленная в адрес жителя Москвы, вручалась лично околоточным надзирателем.

Но главная его обязанность заключалась в строгом надзоре за тем, чтобы жители околотка без малейших отступлений соблюдали правила и постановления «относительно общественного благоустройства и благочиний». Стоит заметить, что «Инструкция околоточным надзирателям Московской столичной полиции» представляла собой книгу в триста с лишком страниц, на которых убористым шрифтом были изложены все предписания московских властей. Одни только обязанности околоточного «по наблюдению за наружным порядком» насчитывали 15 пунктов, да еще девять «по надзору за народонаселением». И все они предписывали «досконально знать» о происходящем в околотке – от затеваемого в домах ремонта (только с разрешения властей) до появления незарегистрированных жильцов или женщин, тайно занимающихся сводничеством.

Некоторое представление о том, как это выглядело в реальности, дает рассказ самого околоточного надзирателя:

«Работы по горло. Работаешь и днем, и ночью, и утром, и вечером. И затем наблюдай, и за этим. Домовладелец снега со двора не вывозит – околоточный виноват. У другого выгребные ямы не в порядке – опять же с нас взыскивают.

Там чей-то сенбернар ни с того ни с сего вскочил в сани и укусил барышню – снова околоточному работа. Производи, стало быть, дознание: чья собака и не бешеная ли, и первый ли это случай нападения на прохожих? Здесь – понукай дворников, чтобы в гололедицу панели посыпали, да не солью, от которой, говорят, портятся калоши, а песком.

Видите ли, с утра маковой росинки во рту не было – некогда. Обойдешь свой околоток, спешишь на работу в участок. Из участка бы следовало домой забежать – никак невозможно. Разноси квартирантам вот эти повестки, – сами видите, сколько их тут у меня: целый портфель.

– Да когда же вы успеете разнести все эти повестки?

– Сам не знаю. Придется до позднего вечера разносить...

– А потом на покой?

– Нет. Сегодня у меня ночное дежурство».

Околоточный был обязан как можно чаше обходить свой околоток днем и ночью, проверяя несение службы городовыми, дворниками и ночными сторожами. Мелкие нарушения порядка или же требовавшие немедленного устранения фиксировались им в протоколах. При этом ему не рекомендовалось расцвечивать официальный документ речевыми оборотами вроде: «Я, такой-то, проходя по вверенному мне околотку и имея неустанное наблюдение, чтобы все обстояло благополучно... принял энергичные меры...» При малейшем подозрении на совершенное преступление околоточному надзирателю следовало немедленно приступать к дознанию.

Вызывать к себе на квартиру или в участковое правление нужных по делу лиц околоточному не разрешалось – приходилось самому бегать по разным адресам и оформлять бумаги на месте. Лишь в 1907 году градоначальник разрешил полицейским для служебных нужд пользоваться велосипедами («соблюдая при этом все установленные правила»). Вообще же околоточный был прикован инструкцией к своей территории, как каторжник цепью к веслу галеры: покидать ее он мог только с разрешения пристава. Каждый раз, выходя из квартиры, околоточный был обязан сообщать ближайшему городовому, куда направляется, чтобы в случае необходимости его удалось бы легко отыскать.

Верность служебному долгу требовала от околоточного надзирателя даже известного рода аскетизма. Один из параграфов инструкции указывал, что представители этой категории полицейских «при посещении публичных гуляний и садов, не должны занимать мест за столиками среди публики, а равно проводить там время со своими знакомыми в качестве частных посетителей; им воспрещается посещать трактиры, рестораны и тому подобные заведения с целью препровождения времени, а разрешается заходить в них только лишь для исполнения обязанностей службы». Жениться околоточные надзиратели, так же как и городовые, могли только с разрешения градоначальника.

Честно говоря, для нас так и осталось загадкой, кто из полицейских мог изо дня в день выполнять все требования упомянутой выше «Инструкции околоточным надзирателям». Либо он должен был быть неким «чудо-богатырем», не знающим ни сна ни отдыха, либо... постоянно иметь упущения по службе, которые ему всеми доступными способами приходилось скрывать от начальства.

Сразу отметим, описаний идеальных околоточных надзирателей найти так и не удалось. Зато в пользу второго предположения говорят факты, всплывшие во время суда над околоточным надзирателем Абиняковым, письмоводителем при полицмейстере 2-го отделения[84]. Чтобы не возникло путаницы, следует пояснить: подсудимый не руководил околотком, а лишь относился к низшим чинам полиции; по кругу служебных обязанностей он был «чиновником для письма» – нечто вроде секретаря. Показания полицейских даже не требовали комментариев, поэтому газеты в отчетах о процессе просто приводили слова свидетелей:

«Вот повествует о деятельности Абинякова пристав Мариинского участка кап. Языков.

– Непосредственно к полицмейстеру Абиняков никогда не допускал даже приставов. А всем предлагал писать рапорты.

Зная о влиянии Абинякова на Юрьева, все, конечно, подчинялись своей участи и спешили понять совсем не двусмысленные намеки Абинякова о взятках. То за учение сына нужно заплатить, то кормиться нечем, то просто без объяснения просил деньги... И давали. Языков дал в два приема 55 рублей.

Вот один за другим дают показания околоточные надзиратели. Собирали, говорят, к Пасхе и Рождеству для Абинякова рублей по 25—30. Собирали и просто временами рублей по десяти. Но Абиняков не брезговал никакими суммами: брал рубль, когда денег больше не было. Любил просить на извозчика.

– Зачем же вы давали? – недоумевает председательствующий И. В. Стрижевский.

– Да как же, он нужный был человек, – отвечают околоточные надзиратели. – Предупреждение о ревизии участка полицмейстером, всякого рода другие сообщения, перевод из разряда в разряд, а при случае – возможность избавиться от наказания, – все это было во власти Абинякова.

И тут же иллюстрируют эти заявления примерами. Провинился в чем-то околоточный надзиратель Молчанов. Вызывает его по телефону Абиняков. С таинственным видом прикрыл Абиняков дверь и дипломатично повел беседу:

– Мне поручено произвести дознание по вашему делу. Но я – ваш друг и зла вам не желаю – и т.д.

– Я понял, – говорит Молчанов, – что все клонится к «благодарности»...

Когда полицмейстер Юрьев являлся производить ревизию участка, его неизменно сопровождал Абиняков. И вот, чтобы ревизия сошла благополучно, околоточные надзиратели тут же устраивали между собой «сбор» и вручали Абинякову».

Обвинитель, товарищ прокурора Н. Н. Чебышев, не называл полицейского-взяточника «оборотнем в погонах», но сотворенное им зло охарактеризовал особо:

– Русская взятка имеет много разновидностей; но едва ли ошибусь я, если скажу, что самым злокачественным видом ее нужно считать такую, которую берут со своего же, находящегося в зависимости, сослуживца. С кого брал Абиняков? С этих нищих околоточных! Какую дезорганизацию подобные люди вносят в правительственный механизм, вселяя в низах этого механизма уверенность, что взятка – полноправна, что благодаря ей – все можно сделать.

Суд, признав Абинякова «виновным в лихоимстве», приговорил его «к отрешению по суду от должности и 25 рублям штрафу, с заменой штрафа недельным арестом».

В том же 1910 году на скамье подсудимых оказался другой околоточный надзиратель С. А. Поль. Прослужив в полиции около трех месяцев, этот блюститель порядка стал требовать «благодарность» от содержателя трактира на

Смоленском рынке Забегаева. Поскольку трактирщик отказывался дать взятку, околоточный решил проучить его с помощью закона. Однажды он, застав в трактире компанию из нескольких мужчин и женщин, радостно объявил Забегаеву:

– А, проститутки у тебя! В участок!..

Жертвы произвола околоточного надзирателя на суде подтвердили, что он был пьян, ругал задержанных женщин, грозил отправить их на освидетельствование в Мясницкую больницу (там «обслуживали» проституток). Одного из задержанных Поль периодически вызывал из «холодной» и предлагал заплатить три рубля – тогда немедленно выпустит.

Денег околоточному получить не удалось, зато градоначальник «поощрил» его немедленным увольнением из полиции, а суд упек в тюрьму на четыре месяца.

Что же касается взяточничества среди блюстителей порядка в целом, то оно оказалось неискоренимым. И ладно «брали» бы одни лишь мелкие сошки, вроде Абинякова, так нет же... Недаром среди причастных к делу околоточного-лихоимца оказались участковые приставы.

Именно приставу подчинялись околоточные надзиратели, ему они докладывали о результатах обходов, а также немедленно сообщали (в любое время дня и ночи – «можно по телефону») о случившихся происшествиях и замечаниях со стороны высшего начальства. Пристав отвечал за всю организацию полицейской службы на участке: расстановку постов, графики дежурств, проведение занятий с городовыми, первичный розыск по совершенным преступлениям, арест преступников, допрос их по горячим следам. В его обязанности входили надзор за поведением публики в общественных местах и «пресечение праздных разговоров о высоких особах».

На должность пристава мог быть назначен офицер, прослуживший в армии не менее трех лет, имевший образование не ниже четырех классов среднего учебного заведения (городского училища) или сдавший соответствующий экзамен. Согласно Табели о рангах, участковый пристав московской полиции относился к VII классу, что делало его равным армейскому подполковнику. В начале XX века жалования ему полагалось 1400 руб. в год плюс 700 руб. «столовых». «Квартирной табелью» приставу отводилась квартира из шести комнат «общего квадратного содержания в 30 саженей при норме высоты 5 арш.»[85].

Однако, ежемесячно получая 175 рублей, пристав не мог отнести себя к «достаточному классу». Содержание семьи, сама жизнь в Москве с ее соблазнами, вращение в обществе требовали гораздо больших расходов. «Обращая внимание на состав и быт приставов и их помощников, – описывал генерал Рейнбот положение московских полицейских сенатору Гарину, – пришлось прийти к заключению, что за редким исключением большим подспорьем им служат подарки от обывателей».

Градоначальник разделял такие подношения «на сделки с совестью и сделки с самолюбием». Первые имели явные признаки «лихоимства», поскольку налицо была причинно-следственная связь между получением денег и действиями должностного лица. Во втором случае такой связи не было. С чисто юридической точки зрения «праздничные деньги», поднесенные офицеру полиции, взяткой не являлись, а считались начальством «глубоко укоренившимся в Москве злом», с которым волей-неволей приходилось мириться.

Интересно, что свежий взгляд на деятельность московских приставов приводил начальство к неожиданным выводам. Так, принимая дела, генерал Рейнбот получил от помощника градоначальника Будберга сведения о полицейских офицерах, возглавлявших участки, а спустя некоторое время внес в них свои коррективы:

«Из этой характеристики приведу несколько аттестаций: по мнению барона Будберга 1) пристав Арефьев – «опытен, обывателями любим, но не всегда достаточно распорядителен и энергичен», оценен 10 баллами. На самом же деле оказалось, что в нем выражены были особенно сильно «сделки с совестью», а любовь обывателей, вероятно, приобрел тем, что «брал» и шелком, и часами «Омега», и мужскими статскими галстуками, и фруктами, и чем угодно, что и было по жалобам неблагодарных обывателей удостоверено дознанием моего секретаря Яковлева; 2) пристав Воронец – «опытен, довольно распорядителен, добрый начальник», 9 баллов. Оказалось, что он продавал конфискованные револьверы, широко допуская «сделки с совестью», о чем даже меня уведомил Департамент полиции; 3) пристав Ползиков – «достаточно опытен и распорядителен». Оказалось, опытность выразилась в растрате жалованья ночных сторожей, а распорядительность – во многих указаниях на его «сделки с совестью»; 4) пристав Львович – «довольно опытен, распорядителен». Оказалось, что в его участке появились без всякого разрешения разные торговые заведения, которые не могли быть вовсе разрешены градоначальником.

Все эти «опытные» в глазах барона Будберга служащие были мною признаны негодными для службы в московской полиции и уволены».

А вот примером наказания за «сделки с самолюбием» послужило дело пристава 2-го участка Хамовнической части П. Ф. Бояновского, угодившего под суд в 1910 году. Его вина состояла в том, что на Пасху и Рождество принимал подношения от владельцев ресторанов, трактиров и торговых заведений – в общей сложности 600 рублей.

– Сам никогда не просил, – в один голос утверждали свидетели. – Давали по традиции, как наши отцы давали и как после нас будут давать... Но лучшего человека не знали: он все равно, когда нужно было, и протокол составлял, и привлекал к ответственности.

Убеленный сединами подполковник плакал, переживая позор. За 34 года службы в полиции его всегда назначали в те места, где требовалось навести порядок. Во время вооруженного восстания ему удалось отстоять свой участок от осадивших его революционеров.

– Считался образцовым приставом, строгим исполнителем закона, – говорил на суде полицмейстер Севенард, – и имел на этой почве массу врагов как среди сослуживцев, так и обывателей.

Сам Бояновский пояснил, что расходовал полученные деньги на оплату сверхурочного труда подчиненных, поскольку ассигнованных казной средств не хватало. Приставу постоянно приходилось тратить на служебные нужды из своего «не Бог весть как великого жалования».

Суд учел служебное рвение подполковника, но, вынужденный придерживаться буквы закона, оправдать его не смог. Приговор был мягким: «взыскание в размере 10 рублей с заменой арестом на гауптвахте на 1 день», но и это означало для честного служаки полный крах – увольнение из полиции без права на пенсию. Сенат отклонил апелляцию бывшего пристава.

Впрочем, офицеры полиции подвергались взысканиям не только за «сделки с совестью». Например, помощник пристава 3-й Мещанской части П. А. Самарин был приговорен к месяцу ареста при полицейском доме за то, что осенней ночью 1908 года, будучи пьяным, без всяких причин избил ночного сторожа, а случайных свидетелей этого безобразия приказал забрать в участок. Характерно, что до суда, состоявшегося только в январе 1910 года, Самарин был отстранен от должности.

А вот младший помощник начальника резерва корнет Поплавский отсидел пять суток на гауптвахте «за резкое, невежливое и даже грубое обращение с публикой или теми лицами, с которыми имеет дело». Упоение властью привело корнета к тому, что он дважды в ночное время по собственному произволу останавливал автомобили уважаемых граждан («г-на Г. и г-жи К.»). На естественный вопрос автовладельцев о причинах задержки, Поплавский грубо отвечал, что это не их дело и приказывал замолчать. А несчастная г-жа К. вдобавок была отправлена в участок. Переполнил чашу терпения начальства случай неуместного пререкания корнета с генерал-майором Рейнботом.

«Не могу допустить, – подчеркивал в своем приказе градоначальник, – чтобы помощник начальника резерва, как ближайший сотрудник последнего в деле обучения и воспитания городовых и околоточных надзирателей, позволил себе грубое и резкое обращение с кем бы то ни было, так как своим хорошим поведением он должен служить примером для молодых городовых, он обязан искоренять всякую резкость и грубость, если таковая замечается в городовых, и не быть для них отрицательным примером».

Даже такие простые примеры показывают, что состояние московской полиции напрямую зависело от энергии и распорядительности тех, кто ее возглавлял.

Последним московским обер-полицмейстером был генерал-майор Д. Ф. Трепов[86]. Кроме успешного подавления Первой русской революции, он прославился еще тем, что вместе с начальником охранного отделения С. В. Зубатовым насаждал так называемый полицейский социализм. Об этом он рассказывал так:

«Мы шли к нашей цели тремя путями: 1) мы поощряли устройство рабочими профессиональных союзов для самозащиты и отстаивания их экономических интересов; 2) мы устроили серию лекций по экономическим вопросам с привлечением знающих лекторов; 3) мы организовали широкое распространение дешевой и здоровой литературы, старались поощрять самодеятельность и способствовать умственному развитию и побуждать к бережливости. Результаты были самые лучшие. До введения системы Зубатова Москва клокотала от недовольства; при моем режиме рабочий увидел, что симпатии правительства на его стороне и что он может рассчитывать на нашу помощь против притеснений предпринимателя. Раньше Москва была рассадником недовольства, теперь там – мир, благоденствие и довольство».

На самом деле, Трепова подвело плохое знание диалектики. Поначалу ему удалось в какой-то мере снизить накал рабочего движения, но в конечном итоге большевики воспользовались уже готовыми организациями, созданными с помощью властей, и направили энергию пролетариата непосредственно на борьбу с правительством. Впрочем, об этом в свое время достаточно подробно писали советские историки.

Так же противоречивы заслуги Трепова в деле управления полицией. С одной стороны, именно ему принадлежит заслуга организации в Москве более-менее правильного уличного движения. Это он расставил по перекресткам городовых, которым вменил в обязанность заставлять извозчиков ездить по правой стороне и не устраивать заторы. Кстати, при Трепове заступить на пост в качестве регулировщика мог любой офицер полиции, включая пристава, – такая была форма наказания за упущения по службе.

С подачи обер-полицмейстера в 1903 году царь утвердил увеличение за счет казны штата городовых на 506 человек. Правда, в связи с этим возникла коллизия, которую не удалось разрешить ни Трепову, ни его преемникам. Дело в том, что в то время жалованье полицейским выплачивалось из бюджета министерства внутренних дел, а вот все хозяйственное содержание осуществлялось за счет Московского городского управления. Когда генерал Трепов предложил расходы по вооружению новых городовых оплатить Городской думе, последняя отказалась[87]. Дело было перенесено в Сенат, да так и застряло в бюрократических лабиринтах. Только вот межведомственная склока в первую очередь вышла боком рядовым полицейским.

«Высочайше утвержденным 29 декабря 1905 г. штатом, – констатировал генерал Рейнбот, – состав московской полиции был еще увеличен на 210 околоточных и 1560 городовых; на это число потребовалось вооружение, а между тем даже и прежние городовые не имели еще пригодного и необходимого оружия; требование к городу не могло, конечно, иметь места за неразрешением Сенатом вопроса, на чей счет должно быть покупаемо оружие.

...Полиция, которая только что пережила борьбу с мятежниками, вооруженными револьверами самых последних образцов – Маузерами, Браунингами и т.п., на весь штат в 4000 с лишком человек имела лишь – 1332 старых револьвера системы Смит и Вессон, к тому же наполовину неисправных, и железные шашки по 1 руб. 25 коп. штука. Только в середине декабря 1905 года, благодаря настоянию генерал-губернатора, генерал-адъютанта Дубасова, городовые получили хотя какое– либо оружие, а именно старые берданки пехотного образца».

Да что там берданка – пусть однозарядная, но все-таки боевая винтовка. Вот когда пронесся слух, что революционеры попытаются освободить своих арестованных товарищей, возле полицейских домов выставили дополнительные караулы, вооруженные старыми капсюльными ружьями, к которым не было ни зарядов, ни капсюлей.

Впрочем, это уже случилось, когда пост градоначальника занимал генерал-майор барон фон Медем[88]. В. Ф. Джунковский, бывший в то время московским губернатором, дал ему такую характеристику: «Это был недурной человек, весьма доброжелательный, старавшийся угодить населению столицы, но не отдававший себе отчета в том, что происходило вокруг, и потому все его распоряжения как-то не соответствовали переживаемой эпохе. Когда начались беспорядки, он совершенно спасовал, не выезжал из дому, и полиция не получала должных директив, кроме того, он не имел поддержки от генерал-губернатора Дурново, который его всячески третировал, несмотря на то, что он был его ставленником. Когда приехал генерал-губернатор Дубасов, Медем почти не выезжал из дому и все время болел»[89].

В череде градоначальников особое место занимает генерал-майор Рейнбот. Он принял под командование московскую полицию в самое тяжелое время – в январе 1906 года. В городе, только что пережившем ужасы вооруженного восстания, продолжалось революционное брожение. Полицейские в глазах обывателей уже не выглядели символами торжества правопорядка. Со всех сторон градоначальнику поступали донесения, что во множестве случаев городовые стоят на постах пьяные. Да он сам наблюдал, как на Кузнецком Мосту менялись постовые: вновь заступавший пришел в штатском, отдал товарищу пальто, а сам, облачившись в его шинель и взяв винтовку, приступил к несению службы.

Характерной приметой того времени стало полное пренебрежение извозчиков и ломовиков к требованиям городовых соблюдать правила движения. Каждое замечание постового вызывало поток ругательств в адрес полиции, а один извозчик как-то ночной порой просто схватил кусок железа и обрушил его на головы городового и ночных сторожей.

Другим следствием слабости полиции стали самочинные расправы над преступниками. В апреле 1905 года в деревне Новая Андроновка, за Рогожской Заставой, несколько тысяч рабочих завода Гужона и Курских железнодорожных мастерских разгромили воровские притоны и растерзали нескольких бандитов. А в ноябре газеты сообщили, что «в Рогожской найден мертвым некий „Симка Барашек“, а его приятель Иванов, по прозвищу „Белый генерал“, – сильно избитым. Обыватели Рогожской давно уже собирались очистить эту местность от хозяйничавших там воров, которые грабили прохожих и квартиры. Особенно велика была ненависть к главарям шайки. Ночью толпа подкараулила Иванова и „Барашка“, которых она считала предводителями воровской шайки, и накинулась на них».

Энергичными мерами Рейнботу удалось за короткое время поднять боеспособность полиции. Уже к сентябрю всех городовых вооружили трехлинейными винтовками (правда, следуя российской бюрократической традиции, при этом не позаботились выдать погонные ремни). Когда градоначальник увидел, как городовые носят винтовки на веревочках, револьверных шнурах, а то и просто на плече, он тут же закупил нужное количество ремней, хотя при этом ему пришлось пойти на подлог. Точно так же он оплатил закупку 750 револьверов на Тульском заводе, оформив израсходованные деньги, как выданные приставам наградные.

Конечно, не от хорошей жизни градоначальник был вынужден манипулировать казенными деньгами. Рейнботу не раз приходилось убеждаться, что, если надеяться на помощь петербургских чиновников, любое дело будет похоронено в процессе безрезультатной переписки с министерством. Лишним подтверждением тому послужила история с велосипедами.

С установлением теплой погоды революционеры стали устраивать митинги в бывших пригородных местностях, которые с мая 1906 года были включены в черту Москвы. Все попытки полиции арестовать зачинщиков нелегальных сборищ и выступавших на них агитаторов заканчивались неудачей, поскольку об опасности участников сходок предупреждали дозорные-велосипедисты. Опередить их не могли не только пешие городовые, но и конные жандармы. Тогда генерал Рейнбот купил на собственные средства десять велосипедов, посадил на них переодетых в штатское городовых, а те уже не ударили лицом в грязь. Митинги сразу пошли на убыль.

Когда же градоначальник, сославшись на успешные результаты первых опытов, попросил ассигнований еще на десять велосипедов, из Петербурга пришел отказ (денег в казне нет!), а уже понесенные затраты посоветовали возместить из средств, предназначенных на канцелярские или хозяйственные расходы. В условиях царской России, где каждая статья расходов имела «высочайшее» утверждение, такую рекомендацию можно было счесть за насмешку, поскольку спустя некоторое время те же чиновники МВД могли обвинить генерала в незаконном манипулировании бюджетом полиции.

Впрочем, Рейнбот и так смог убедиться, что от судьбы не уйдешь. В 1907 году деятельность московского градоначальника была подвергнута сенатской проверке[90]. И хотя он успел снискать в Москве большую популярность, добившись несомненных успехов в поддержании правопорядка, генерал был отстранен от должности, а позднее отдан под суд.

Кроме вольного обращения с казенными деньгами (пусть даже в интересах дела), бывшего градоначальника обвиняли в получении взяток, в превышении власти, в использовании служебного положения для преследования неугодных ему лиц и множестве других преступлений. По версии следствия, в Москве была создана целая система вымогательств, которую возглавлял сам генерал Рейнбот. Например, он громогласно объявил о ликвидации в городе «домов свиданий», но тут же прекратил преследования, когда содержатели этих заведений внесли в благотворительный фонд полиции десять тысяч рублей. То же самое происходило с организаторами клубов, где велись запрещенные законом азартные игры, – стоило дать деньги «на благотворительность», как полиция переставала их беспокоить.

В ответ Рейнбот опубликовал целую книгу, в которой досконально разобрал и опроверг (с помощью лучших адвокатов) каждый пункт обвинения. Единственное, что ему не удалось объяснить – каким же образом среди москвичей возникло стойкое убеждение, что «полиция времен Рейнбота» за приличную взятку закроет глаза чуть ли не на любое нарушение закона. Обошел он молчанием и причину увольнения чиновника по особым поручениям Стефанова, состоявшего при начальнике сыскной полиции Моисеенко.

Сыскное отделение было создано для организации розыска по общеуголовным преступлениям и напрямую подчинялось градоначальнику. В 1906 году Стефанов вел расследование серии дерзких краж на железных дорогах (в основном на Казанской). Преступники забирались в товарные составы, на перегонах выбрасывали из вагонов тюки с товарами, а затем вешали поддельные пломбы. Пропажа, как правило, обнаруживалась далеко от Москвы, только в пункте назначения, а тем временем воры успевали отвезти краденое скупщикам, владельцам магазинов на Ильинке.

Транспортные конторы вынуждены были по страховке возмещать владельцам стоимость пропавшего товара. Только одна из них в год понесла из-за краж убытки на два миллиона рублей. Позже выяснилось, что и железнодорожное начальство не сидело сложа руки. Оно приноровилось прямо на станции изымать часть груза, передавать его ворам, а потерпевшим выплачивать страховку из казенных денег.

Стефанов вышел на след преступников, можно сказать, случайно. Он допрашивал скупщика краденого Зыбина, попавшегося по совершенно другому делу, но на всякий случай спросил о товарах с железной дороги. Подследственный удивился и, кивнув на присутствовавшего в кабинете чиновника полиции Сологуба, сказал:

– Да ведь сыскная полиция обо всем знает. Вот Сологуб вам лучше расскажет.

Но тот не стал делиться информацией, а быстро вышел из кабинета, чтобы обо всем доложить Моисеенко. Начальник сыскной полиции телефонировал Рейнботу, и очень скоро Стефанову пришлось выслушать суровый разнос от градоначальника:

– Что вы делаете? Зачем раскрываете железнодорожные кражи? Если будете якшаться с судебной властью (непечатная брань), я вас арестую и вышлю по этапу из Москвы!

Арест, правда, не состоялся, но из полиции Стефанов был спешно уволен. Позже он узнал, что купцы, торговавшие «железнодорожными» товарами, за его увольнение вручили начальству 30 тыс. рублей.

Впоследствии «отцы-командиры» не оставляли своими заботами бывшего чиновника по особым поручениям. Сначала они организовали через Союз русского народа донос, содержавший обвинение Стефанова в убийстве, но из-за полного алиби дело развалилось. Затем начальник сыскной полиции подкупил мошенника Струевича, чтобы тот обвинил строптивого сыщика в получении взятки. Рейнбот немедленно приказал произвести обыск и начать следствие, но и оно закончилось ничем.

Несмотря на все препоны, Стефанов продолжал работу по изобличению преступников. К досаде Рейнбота, опальный сыщик был прикомандирован приказом из Петербурга к прокурору Московского окружного суда В. Ф. Арнольду, который довел дело до конца и усадил на скамью подсудимых всю шайку – около 60 человек. Среди них были два чиновника сыскной полиции, околоточный надзиратель и владелец магазина на Ильинке купец Членов. Последнего, как ключевую фигуру на процессе, Моисеенко лично попытался вывести из-под удара. Он предложил следователю взятку, но (пусть не удивляется современный читатель) прокурор ее отверг, сохранив верность долгу.

Последней попыткой дискредитировать Стефанова было заявление уже на суде его бывшего коллеги по сыскной полиции о том, что никакой воровской шайки не существовало, а все это провокация, устроенная чиновником по особым поручениям. Он, мол, сам нанял на Хитровке оборванцев, организовал налеты на поезда, чтобы затем успешно раскрыть громкое «преступление» и сделать карьеру.

Во время слушанья дела вскрылась пикантная подробность: один из заправил воровской шайки Шестаков, уже пожилой человек, жил с гимназисткой из Лебедянска Ольгой Зарубиной. Он увез ее в Москву, соблазнив рассказами о веселой столичной жизни. Когда девушка поняла, в какую компанию попала, она стала вести дневник, где описывала всех тех, кто приходил на квартиру ее сожителя, а также разговоры между сообщниками. Таким образом, стало известно, что околоточный надзиратель Аносов дважды получил от Шестакова деньги: за уничтожение протокола о незаконном хранении оружия и за промедление с арестом. Кроме того, вора (а также его покровителей из сыскной полиции) подвело постоянное бахвальство, зафиксированное в дневнике:

– Сологуб на нашей стороне и всегда предупредит, если будет опасность...

В конечном итоге оказалось, что генерал Рейнбот не зря пытался во чтобы то ни стало остановить расследование краж на Казанской дороге. Масштабы воровства, а главное – участие в нем чинов московской полиции, заставили Петербург произвести строгую ревизию деятельности градоначальника. По ее результатам Рейнбот и его бывший помощник, полковник Короткий, предстали перед судом, вынесшим достаточно суровый приговор: «лишив всех особых прав и преимуществ, заключить в исправительное арестантское отделение на 1 год, но предварительно представить на всемилостивейшее Государя императора воззрение на предмет смягчения приговора заменой исключением из службы». Царь помиловал обоих.

Потеряв должность, Рейнбот пережил моральный урон; в плане же материальном в тот момент дела его обстояли более чем превосходно. Он развелся с первой женой и вторично женился на З. Г. Морозовой, вдове известного фабриканта Саввы Тимофеевича Морозова, капиталы которой позволили ему заняться железнодорожными концессиями. Супругам Рейнбот, кстати, принадлежало имение Горки, ныне именуемое с добавлением «Ленинские».

Для московской полиции встряска, несомненно, пошла на пользу. Например, вместо Моисеенко на должность начальника сыскной полиции в 1908 году был назначен «король сыска» Аркадий Францевич Кошко. Благодаря его усилиям в деле расследования и пресечения уголовных преступлений, была создана четкая система. При каждом полицейском участке был поставлен надзиратель сыскной полиции, имевший под началом несколько постоянных агентов (вольнонаемных), а также целую сеть внештатных агентов и осведомителей. «...Каждый участковый надзиратель, – отмечал Кошко в мемуарах, – прослужив несколько лет в своем участке, с помощью своих постоянных агентов и многочисленных агентов-осведомителей имел возможность самым подробным образом изучить и территорию, и состав его населения. Обычно всякий переулок, всякий дом были ему известны, что, конечно, значительно облегчало дело розыска».

Несколько надзирателей подчинялись чиновнику по особым поручениям сыскной полиции, также располагавшему штатом агентов. При необходимости им поручалось не только расследование преступлений, но и проверка деятельности участковых надзирателей.

И у самого Кошко была под рукой группа хорошо законспирированных «помощников». Благодаря им, он всегда имел возможность подвергнуть двойной или даже тройной проверке любого из своих подчиненных. Убедившись на личном опыте в бесполезности втирания очков начальству, сотрудники сыскной полиции заработали в полную силу. К тому же служба на совесть давала им возможность получать весьма ощутимые награды. Так, агенты полиции, которые помогли одной московской миллионерше вырваться из-под власти шантажиста, получили от нее в награду пять тысяч рублей.

Новому начальнику сыскной полиции удалось прекрасно наладить учет представителей уголовного мира. Для этого их фотографировали и проводили «бертильонаж»: подвергали преступника подробному антропометрическому обмеру, результаты которого заносились в специальную карточку. С 1907 года в Москве стала использоваться дактилоскопия.

«Столом приводов», где проводилось опознание задержанных, заведовал И. Е. Бояр. По словам Кошко, этот полицейский чиновник после многих лет практики приобрел чуть ли не сверхъестественную прозорливость: «окинет лишь беглым взглядом и почти безошибочно определяет профессию данного человека». В 1910 году по «столу приводов» было зарегистрировано 47 911 человек, из них в 777 случаях личности преступников удалось установить благодаря антропометрическим данным; «портретная галерея» сыскной полиции пополнилась 20 252 фотографиями.

О категориях преступников, наводнявших город, рассказала в 1914 году газета «Голос Москвы»:

«В магазинах днем воруют изящные франты и франтихи с особо устроенными карманами в ротондах и шинелях. У ночных громил орудия взлома английских фабрик, стоящие огромных денег. Перед такими инструментами не устоит ни один железный шкаф. Воры разъезжают на гастроли из города в город. Среди таких гастролеров есть особый сорт карманников, носящих название „марвихеры“. Щегольски одетые, они совершают кражи компаниями, выкрадывая бумажники в банках, театрах, на вокзалах, на выставках, – словом, где бывает большое стечение зажиточной публики.

К этому же типу относятся «мойщики». Это воры, обкрадывающие сонных пассажиров в поездах, особенно в отдельных купе. Эти франты заводят знакомство, угощают чем-нибудь наркотическим и, когда жертва уснет, разрезают карманы и обирают. Во время совершения кражи один ворует, а другой караулит. Обокрав, они соскакивают с поездов, иногда на ходу, а большею частью на станциях, где скрещиваются поезда.

Есть еще «хипесники». Это воры и воровки, обкрадывающие специально мужчин, увлекающихся встречами на улицах с женщинами, которые завлекают простаков в свои квартиры, а там их обирают».

Большой наплыв последних – варшавских сутенеров с подопечными девицами – Москва пережила после революции 1905 года. Глядя на приезжих, активизировались московские «коты» с их «марухами». В вечернее время на Тверском бульваре нельзя было протолкнуться среди крикливо одетых и размалеванных «дам», предлагавших мужчинам «развеять скуку». Одновременно полиция оказалась буквально завалена заявлениями от любителей приключений: «ночные бабочки», заманив их «на приличную квартиру», опаивали дурманом и, дочиста ограбив, выбрасывали в глухом переулке.

Кроме «хипеса», варшавяне наладили поставки «живого товара» в публичные дома Европы. Через объявления в газетах они заманивали девушек, предлагая им поступить в хоры, отправлявшиеся на гастроли за границу, или стать гувернантками «с отъездом». Только создав специальную группу агентов, сыскной полиции удалось очистить Москву от этих международных преступников.

Среди магазинных воров («градушников») незаурядными масштабами краж прославился некий Чуфнов. «На дело» он шел, изображая богатого покупателя – в бобровой шапке и в николаевской шинели[91], подбитой таким же дорогим мехом, в складках которого были спрятаны карманы и специальные крючки. Когда его арестовали, то в номере роскошной гостиницы, где он жил, сыщики обнаружили целый склад похищенных вещей: от ювелирных изделий, куска драпа, головы сахара до фонографа и даже бочонка(!) сельдей.

Особенно сильно Первопрестольная страдала от набегов преступников в праздничные дни. На Рождество, Пасху и Духов день полиция фиксировала по несколько десятков крупных и около тысячи мелких преступлений. Громилы, пользуясь тем, что торговые заведения в течение двух дней были закрыты, устраивали подкопы, проломы в стенах, разбирали потолки, вскрывали сейфы и без помех уходили с богатой добычей. Существовала отлаженная система – местные воры вели разведку, готовили подходы к объекту, а уже сейф вскрывал какой-нибудь супервзломщик, специально приглашенный «на гастроли» из другого города.

Действенным средством, изобретенным Кошко для пресечения всплесков «праздничной» преступности, стали облавы, которые проводились при поддержке крупных полицейских сил (до тысячи городовых, более двухсот околоточных надзирателей, десятки приставов и агентов-сыщиков). Задержанные в ходе таких операций преступники-рецидивисты, не имевшие права находиться в столицах, на время праздников оказывались либо за решеткой, либо следовали в принудительном порядке к местам прописки. Даже если они по дороге бежали, то уже не успевали вернуться в Москву, чтобы «пойти на дело» в праздничные дни.

Туго в то время пришлось и хулиганам. Впервые на них, как на общественное зло, градоначальник обратил внимание своих подчиненных в 1905 году. При Кошко задержанных за безобразия на улицах после бесспорного установления их вины регистрировали в особом «хулиганском» столе. Там на нарушителя порядка заводили специальную карточку желтого цвета, где подробно фиксировались его личные данные.

Кроме того, хулиган ставил подпись под следующим документом:

«В управление московской сыскной полиции. Я, нижеподписавшийся, даю настоящую подписку в том, что мне объявлено, что я занесен на контроль в число лиц, замеченных в непристойном поведении на улице, и что лица, производящие безобразия на улицах, высылаются из столицы в административном порядке. Ввиду сего обязуюсь впредь вести себя чинно, ничем не нарушая течение уличной жизни».

Эта подписка оказалась действенной мерой против тех, кто не давал москвичам спокойно ходить по улицам. Статистика свидетельствовала, что в месяц хулиганов-рецидивистов стали задерживать не более одного-двух человек. Особенно притихли так называемые уличные нахалы – приличные на вид господа, позволявшие себе настойчиво приставать с гнусными предложениями ко всем попавшимся на их пути особам женского пола, даже юным гимназисткам. Больше чем угрозы высылки, они боялись связанной с ней огласки их делишек.

Успехи начальника московской сыскной полиции в борьбе с преступностью были признаны не только в России, но и за ее пределами. Введенные им приемы розыска перенимались знаменитым Скотланд-Ярдом. На Международном съезде криминалистов, проходившем в 1913 году в Швейцарии, русскую сыскную полицию признали лучшей в мире по раскрываемости преступлений[92].

И все же при всех несомненных успехах московской полиции удавалось всего лишь сдерживать нарастающий натиск преступного мира. Перейти в наступление ей не позволял целый ряд обстоятельств, среди которых прежде всего надо отметить недостаточное финансирование как со стороны МВД, так и со стороны городского управления. Устаревшая система двойного денежного потока: жалованье полицейским шло из казны, а «хозяйственное» содержание обеспечивал город, – приводила к неразберихе и взаимным претензиям.

Взять хотя бы полицейские участки – места, где располагались канцелярии приставов, караульные помещения, камеры для задержанных, приемные покои для подобранных на улицах больных. Специальных зданий для них не строили и, если не находилось подходящего казенного строения, нанимали дом у частного владельца.

«Нельзя не обратить внимания на участки, занимающие квартиры наемные, – писал Гиляровский. – Почти все помещения неудобны, а камеры для подобранных на улицах и арестованных положительно невозможны. Это какие-то, в полном смысле слова, застенки, где ни сесть, ни лечь. Есть при многих участках темные, совершенно без окон и вентиляции комнатки в квадратную сажень размером, куда, особенно в праздничные дни, стоймя вталкивают арестованных москвичей, мешая пьяных с трезвыми, больных иногда заразными болезнями со здоровыми. И винить полицию в этом нельзя, потому что другого помещения нет. [...]

Сколько было случаев заражения болезнями московских граждан, случайно или за пустячные проступки по несчастию попавших в участок и впредь до удостоверения личности принужденных мучиться в застенке, набитом в упор. Сидят здесь люди иногда по суткам, голодные и грязные, и нет средств на заботы о них. О чае и горячей пище они не имеют понятия. Хлеба кусок иногда дает какой-нибудь сердобольный городовой.

Здесь:

Голодного от пьяного

Не умеют отличить!»

Содержание каждого участка обходилось городу в пять тысяч рублей в год. Если вычесть арендную плату, обязательные расходы на отопление и освещение, то на содержание самого здания оставалось не так уж много средств. Недаром в описаниях разных побегов, совершенных из полицейских участков, повторяется одна деталь: преступники вырывались на волю, сделав проломы в полу или в потолке.

Особенно отчетливо проявилась неустроенность полицейских участков во время революции 1905 года. После подавления Декабрьского вооруженного восстания городские тюрьмы не смогли вместить всех подследственных по «политическим» делам. Тогда их стали помещать в камеры участков, набивая в них людей больше всяких норм. Вскоре «на воле» стало известно о тяжелом положении узников: они задыхались от миазмов в переполненных камерах, спали на голых досках или прямо на полу, страдали от паразитов, месяцами не имея возможности побывать в бане и сменить белье. Арестанты даже чая не могли попить, поскольку не хватало посуды.

Узнав об этом, градоначальник Рейнбот принял срочные меры. Прежде всего он издал инструкцию, которая обязывала смотрителей полицейских домов изменить условия содержания подследственных: «...Помещать в камеры арестованных не свыше нормы, считая по одной кубической сажени на человека[93].

...Принять от города предназначаемые для арестованных – по нормальному их числу: а) тюфяки, набитые соломой, и подушки, набитые сеном; б) то белье, которое будет через городскую управу доставлено; в) по числу кроватей одеяла и г) посуду. Означенные вещи, оставаясь собственностью города, поступают в распоряжение смотрителей полицейских домов, и смотрители обязаны, по требованию города, в полученных вещах представлять ему отчет, а также для проверки и самые вещи.

...Арестованные должны быть в бане еженедельно и ни в каком случае не реже, как через две недели. Предписываю для этого входить в соглашение с содержателями частных бань и по усмотрению нанимать или номер, или общую баню в свободные от публики ранние часы или постные дни, очередь соблюдать по усмотрению, а караул, в случае недостатка служителей, – по соглашению с приставом пополнять из свободных от службы городовых и сторожей.

...Где имеется при камерах отхожее место, там на ночь ни парашек, ни других приспособлений в камеры не ставить. И как днем, так и ночью по очереди выпускать арестованных в отхожее место, имея все время достаточный надзор. Где удобных отхожих мест нет, там озаботиться немедленным устройством таковых».

Упомянутые Рейнботом вещи для арестованных, полученные «от города», были закуплены на средства Московской городской думы. Она пришла на помощь полиции, надеясь, что МВД возместит израсходованные на благое дело 23 тыс. рублей. Переписка с петербургскими бюрократами о возврате этих денег велась Городской думой вплоть до 1911 года. Когда с берегов Невы ясно дали понять, что в лучшем случае готовы платить только за арестантов, числившихся по тюремному ведомству, но в силу обстоятельств помещенных в камеры полицейских участков (как будто спустя пять лет это можно было установить!), Москва признала свое поражение. Гласные Думы постановили: считать спорные деньги утраченными безвозвратно.

Кроме финансовых проблем, трудности московской полиции доставляли политические процессы, происходившие в обществе. Завоевания либералов в области личных прав и свобод на практике оборачивались послаблениями для нарушителей закона. Когда градоначальник Адрианов в конце 1913 года был вынужден отменить практику трехмесячного ареста лиц, бежавших с места высылки, Москва сразу ощутила последствия.

«Этой меры боялись преступники, – отмечал В. А. Гиляровский, – а теперь хлынули в Москву, зная, что за появление в столице их при задержании передадут мировому судье, который нередко присуждает таких к аресту от 3 до 7 дней...

И весь преступный элемент потянул в столицу, где удобно скрываться и удобно видеться с орудующими в Москве и пока не попавшимися ворами и разбойниками, которые охотно принимают опытных сообщников.

Преступная биржа растет, благодаря удобствам свиданий для плохо одетых в воровских притонах – чайных и бильярдных, – а для тех, которые почище, – на ипподромах, около тотализатора. Сыскной полиции до смешного мало, чтобы уследить за разрастающимися не по дням, а по часам притонами».

Количественный рост уголовников, их усиливающаяся сплоченность, использование преступниками достижений технического прогресса – все это заставляло общество все настойчивее требовать проведения реформы полиции.

«Изменилось время, должна измениться и полиция, – не уставал доказывать Гиляровский. – Городовой Мымрецов, который умел только „ташшить и не пушшать“, теперь уже не годится для Москвы. Городовой теперь должен быть более воспитанным и развитым, что и достигается приемом на службу хороших солдат, которые должны быть хорошо обеспечены с надеждой на выслугу пенсии.

Околоточные не должны нести функций рассыльных и артельщиков по взысканию разных недоимок и разноске повесток.

Необходимо, чтобы каждый полицейский чин был независим, чтобы не было того, что сейчас, когда притоносодержатели и скупщики краденого, имеющие лавки и гостиницы, являются перед низшими полицейскими чинами – особами важными».

В 1913 году предполагаемые преобразования обрели конкретные черты – МВД опубликовало «Проект учреждения полиции с постатейными объяснениями». Согласно планам правительства, полиция наконец-то переходила на полное содержание государства. Казна брала на себя обязательства по вооружению полицейских холодным оружием и револьверами, при этом обещая отпускать в год каждому городовому 50 патронов, да еще 21 выдавать для «практических стрельб».

«Равным образом, – говорилось в „Проекте“, – представляется и справедливым, и последовательным принять на счет казны обмундирование не только городовых, но и полицейских служителей, а также рассыльных, которые также являются нижними чинами городской полиции и будут получать притом очень незначительные оклады содержания.

[...] В настоящее время городовые получают на обмундирование по двадцати пяти рублей, но, как показал опыт, сумма эта представляется не вполне достаточною, почему и увеличивается на пять рублей».

Штат столичной полиции было решено не увеличивать, зато предполагалось повысить денежные оклады. Например, участковому приставу первого разряда в год выплачивалось: жалованья – 1400 руб., столовых – 1400 руб., квартирных – 700 руб., на разъезды – 420. Околоточные надзиратели переименовывались в «полицейских надзирателей» и получали увеличенное денежное содержание (в зависимости от разряда): от 1000 до 1400 рублей. Городовым также устанавливали деление на три разряда, в зависимости от которых они ежегодно получали 600, 570 или 550 рублей.

Несомненно, реформа должна была коренным образом изменить положение полиции, сделать ее сильнее, поднять общественный статус стражей порядка. Однако, как это не раз бывало в России, подготовка преобразований затянулась, а когда их все-таки осуществили, ситуация уже изменилась в худшую сторону – в разгаре была Первая мировая война.

Не будем здесь подробно останавливаться на негативных процессах, происходивших в то время в российском обществе. Очевидно, что оно было больным, и это не могло не отразиться на состоянии полиции. Не делая никаких обобщений, предложим на суд читателей всего лишь одно свидетельство эпохи – описание деяний пристава 2-го Арбатского участка Жичковского и его помощника, поступивших в канцелярию градоначальника в 1916 г.:

«[...] Когда Жичковский, расплодив в своем участке всюду тайную торговлю вином и нажив на этом деле состояние, купил для своих двух содержанок автомобиль, пару лошадей и мотоциклет двухместный, то его, четыре месяца тому назад, перевели в 3-й Пресненский участок [...] Хозяином положения по винной торговле остался его старший помощник Шершнев, который скрыл от нового пристава все тайные торговли вином в участке и месячные подачки стал получать один за себя и за пристава в тройном размере.

Однажды вновь назначенный околоточный надзиратель, заметив, что Меркулов торгует вином, поймал его, Меркулов об этом сейчас же сообщил Шершневу, последний вызвал к себе в кабинет этого надзирателя и сделал ему строгое внушение «не совать носа, куда его не посылают» и что он слишком молод.

На Пасху [...] пристав поручил Шершневу произвести у Меркулова обыск и найти вино, и Шершнев предупредил об этом Меркулова и в условленный с ним час явился к нему в лавку с двумя понятыми и, осмотрев все квасные бутылки, ушел с понятыми в участок писать протокол о том, что при обыске у Меркулова вина в лавке не найдено. А возвращаясь из участка, понятые эти зашли к Меркулову, купили у него спирта в лавке и с досады на такие грязные и явно преступные действия начальства напились, и теперь без гомерического хохота не могут вспомнить об этом обыске и, рассказывая о нем всюду, не стесняясь, берутся за животы»[94].

В феврале 1917 года вместе с самодержавием была ликвидирована полиция. Под улюлюканье толпы бывших городовых и прочих полицейских служителей водили под конвоем по улицам, чтобы затем заключить в тюрьмы. Однако очень скоро московские обыватели почувствовали на собственных шкурах, что значит жить в городе, где с улиц исчезли постовые и нет более надзирателей, присматривавших за порядком в околотках.

Но это уже другая история...

Лето

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

А. С. Пушкин

В след за великим поэтом жители дореволюционной Москвы предъявляли лету свои претензии: шум, пыль, неприятные запахи.

Стоило горожанам с наступлением тепла выставить зимние рамы и открыть окна, как в их жилища врывался многоголосый шум улиц. Ранним утром сон обывателя прерывали гудки фабрик и заводов, извещавшие рабочих о скором начале смены. Спустя какое-то время раздавались крики уличных торговцев, старьевщиков, бродячих стекольщиков или точильщиков.

Но подлинным испытанием был грохот и скрежет железных ободьев тележных колес по булыжной мостовой. Железо, соприкасаясь с камнем, истирало его и создавало пыль. После проезда тяжело груженного обоза, так называемых ломовиков, пыль на улице стояла столбом.

Для борьбы с запыленностью Городская дума практиковала поливку мостовых. По улицам и площадям разъезжали специальные бочки, к которым были приспособлены широкие лейки. Однако само устройство булыжного покрытия – камень укладывали на песчаную подушку – подразумевало быстрое впитывание воды, да и камни под жаркими лучами солнца мгновенно высыхали. В результате, спустя короткое время после полива, пыль снова витала в воздухе.

Кроме малой эффективности, очевидцы отмечали еще одну особенность применения поливальных бочек: они продолжали разъезжать, щедро орошая улицы водой, даже во время проливного дождя.

Машины-цистерны, появившиеся на смену бочкам, также отличались чудачествами, но уже на свой лад – у них явно имелось стремление к «звездным пробегам». На эту странность «поливалок» «Голос Москвы» обратил внимание в 1913 году:

«Казалось бы, что этой гигантской машине, занятой спокойным и полезным делом поливки улиц, решительно некуда торопиться.

На деле же веселые шоферы катаются, развивая почти предельную скорость.

Вообразите себе это чудовище, разбрасывающее вокруг себя на несколько сажен воду, мчащимся взад и вперед со скоростью хотя бы трамвая».

Господство гужевого транспорта, неразвитость канализационной сети, мусорные ящики и ямы, имевшиеся в каждом дворе, – все вместе способствовало созданию в городе особого «летнего» аромата.

Чтобы избежать жизненных неудобств, связанных с наступлением лета, москвичи перебирались за город – на дачи. В общем смысле под этим понятием 100 лет назад подразумевалось обитание за пределами городской черты, а в частности под дачей понимались и бывший барский дом, и крестьянская изба, сданная на лето, и специально выстроенные домики. Понятно, что в каждую из этих категорий дачники вселялись в зависимости от своих финансовых возможностей.

Зажиточные люди покупали пришедшие в упадок «дворянские гнезда», превращали их в летние резиденции, а заодно налаживали в них образцовые хозяйства. Например, крупный промышленник Н. А. Варенцев вспоминал о своей даче в Бутово:

«Я купил землю с лесом, не считая полуразвалившейся гнилой дачи, на этой земле больше ничего не было; в течение двадцатилетнего владения им я оставил его почти благоустроенным. Уже было выстроено несколько домов для житья, скотный двор, амбары, проложены шоссейные дороги, канавы для спуска излишней воды, оранжерея, грунтовые сараи со шпанской вишней, фруктовый сад, приносящий уже фрукты, и по всей усадьбе проложенные защебенные дорожки, огороженные подстриженными елками, с насаженным хвойным лесом, сделавшимся уже высоким и толстым. Кругом домов был разбит дендрологический красивый сад, и на выкорчеванных из-под леса местах был хорошо удобренный огород, дававший хорошие овощи»[95].

Во время Первой мировой войны и вплоть до конфискации в 1918 году, когда Москва ощущала недостаток продовольствия, «именьице» бесперебойно обеспечивало семью Баренцевых «молочными продуктами, яйцами, птицей, окороками ветчины и соленым мясом».

Поэтесса Нина Серпинская вспоминала, как в детстве она гостила в Быкове, по Казанской дороге, на даче, принадлежавшей ее дяде, профессору медицины:

«Самая красивая и заметная была дача Александра Павловича и Анны Николаевны Разцветовых, в три этажа, с вышкой, удобствами, которых мы не имели даже в Москве: проведенной водой, двумя ванными, смывной уборной, оранжереей, паркетными полами, двумя террасами – утренней и вечерней. Густые кусты жасмина окружали весь дом. Дальше от передней парадной террасы, по площадке, усыпанной песком, среди огромного цветника непрерывно бил фонтан из зонтика, прикрывающего нежную пару – обнявшихся девочку и мальчика. Шпалеры темно-красных роз, георгинов и пионов окаймляли ведущую к выходу аллею.

За вечерней террасой разбросались неожиданно заросли беседок, клумб, кустов, казавшихся непроходимым лабиринтом и переходивших в густой, почти не расчищенный смешанный лес».

Дача, выстроенная неподалеку отцом мемуаристки, скромным служащим парфюмерной фабрики Ралле, нисколько не напоминала «палаццо» богатой родни: «...дача вышла неудобной, тесной, темной: внизу – только четыре комнаты, столовая – проходная, кухня – с дымящейся плитой, уборная – холодная, постоянно засоряющаяся, темная, лестница наверх – крутая, извилистая, – и три продуваемые ветром комнаты с маленьким балкончиком на крыше. Мебель, привезенная из Москвы, стояла случайно, неудобно, неуютно. Крыша начала скоро протекать, и ее потом каждый сезон безрезультатно чинили. Вода из срубного колодца пахла ржавчиной, а артезианский обваливался»[96].

Несмотря на все недостатки, семья Серпинских имела главное – собственное пристанище на лето. Москвичам, которые не могли обзавестись загородной недвижимостью, дачу приходилось снимать. Судя по газетным публикациям столетней давности, самые предусмотрительные из горожан приступали к решению этой проблемы еще в марте.

«Ах, это повторяется из года в год с роковой последовательностью и неизбежностью, – описывал фельетонист „Голоса Москвы“, как в начале весны „дачные“ думы вдруг овладевали горожанами. – Чуть только солнце сделается поласковее и начнет щедрее пригревать озябшую землю, на сцену появляется самый нелепый из всех нелепых вопросов – дачный вопрос.

В природе еще зимне-весеннее недоразумение, еще инфлуэнца, флюсы и плевриты чувствуют себя хозяевами положения и пока не собираются сдавать занятых позиций, а москвич уже затосковал.

Бог его знает, что с ним делается и почему весеннее дачное сумасшествие неизбежно, как любовь, но только с первых же чисел марта начинаются вопросы:

– Вы куда?

Москвичи понимают друг друга.

На вопрос «вы куда» никто не ответит:

– Домой обедать.

Или:

– К свояченице на именины.

Вопрос считается вполне ясным и определенным:

– В Кусково.

Или:

– В Вешняки.

И после этого начинается длинный и нудный сезонный разговор о преимуществах Кускова и Вешняков и недостатках Химок или какой-то 17-й версты.

Сейчас в дачных местностях уже появились «наниматели». Это типы наиболее нетерпеливые, которым кажется, что вот-вот все дачи разберут и им ничего не достанется. Так как таких типов много, то они сами и создают дачную горячку и достигают того, что к концу марта действительно ни одной «порядочной» дачи уже не найти».

Литераторы-юмористы, оседлывая из года в год привычного конька, старательно отображали в своих произведениях каждый шаг будущих дачников. Если верить журналу «Искры», «сезон» открывался семейным советом, на котором супруги обсуждали наем будущих чертогов, как это делали герои одного из рассказов на «дачную» тему:

«Хорошо бы прошлогоднюю дачу взять, – проговорил Ребрышкин. Но m-me Ребрышкина возмутилась.

– Ни за что! Помилуй: справа палаццо и слева палаццо, а наша дача торчит каким-то заморышем. Я все лето не знала, куда от стыда деться...

– Ну, так ведь палаццо-то, матушка, по двести пятьдесят да по триста ходят, а наша-то всего шестьдесят. Разница!..

– Можно за эти же деньги найти другую, где бы не торчали перед глазами всякие выскочки...

– Мухинскую возьмем...

– Сада нет.

– Ну – Полозовых. Хорошая дача: и сад, и все...

– Это во дворе-то? Очень нужно...

– А ту... желтенькую?

– Ах, оставь, пожалуйста! Ты готов куда угодно меня запечь, чтоб только винтить[97] тебе было удобно...

– Я думаю у Ивана Савельева снять... знаешь – на дороге?

– Это чтобы у решетки торчать и опять на офицеров глазеть? Нет уж, матушка, уволь... Будет и прошлого года...

У m-me Ребрышкиной вспыхивают зловещие огоньки в глазах, но она еще сдерживается.

– Потому я хочу Савельевскую дачу взять, – говорит она, – что хорошая и удобная дача...

– Очень удобная! Мне вместо комнаты каморка с окошком в хлев... Хорош кабинет!..»

Не будем утомлять читателей подробностями длинного спора. Как всегда, глава семьи под мощным натиском супруги вынужден был уступить, хотя последнее слово осталось за ним: «Нанимайте, что хотите и где хотите, – шипит Ребрышкин, – мне наплевать. Но я вас предупреждаю, собакой я жить не намерен и, ежели что, в городе останусь... да-с...»

Относительно же дач-дворцов, которые «ходили» по 250—300 рублей за сезон (с мая по сентябрь), стоит заметить, что такие цены существовали в первые годы XX века. В 1914 году в газетах писали по дачному вопросу: «..."порядочной"» московской дачей называется такая, в которой дует изо всех щелей, крыша «с протекцией», окна «без притворства», а двери «без запирательства», при цене от 300 до 500 руб., а иногда и дороже.

При даче «садик»: две метлы, из которых можно сделать полтора пучка розог, и один столб, на котором можно повеситься.

Масса удовольствий за небольшие деньги!»

Сам поиск будущего пристанища был делом далеко не легким. Опытные люди предупреждали, что к такому роду информации, как газетные объявления, следует относиться с опаской. Об этом же говорилось в рассказе А. М. Пазухина «Март»:

«„Глава“ берет газету и начинает просматривать публикации.

– Ишь, нагородили сколько!.. Удобная дача со всеми принадлежностями... Дача со всеми удобствами в живописной и здоровой местности... Барский дом-дача с отличным купаньем и вековым парком... Одним словом, чего душа хочет, того душа просит. А как поедешь смотреть, так и окажется, что дача со всеми удобствами курятник какой-нибудь... Превосходным купаньем называется гнилая лужа, а чудный парк состоит из полудюжины ощипанных деревьев, с которых даже розги не выберешь... чтобы ребятишек выпороть».

Убедиться в добросовестности сделанных предложений можно было только личным осмотром. Но для того чтобы отыскать заветные ворота, на которых висел клочок бумаги с надписью: «Здаеца сматреть можна. Оцене узнать в лавке», приходилось предпринимать настоящую экспедицию по весенней распутице. Не гарантировали успеха и переговоры с «дачным агентом», бравшим «первопроходца» в оборот, едва тот успевал сойти с поезда:

«Пожалуйте, господин хороший, пожалуйте, – говорит он, извиваясь ужом. – Дачку мы вам сейчас предоставим. Первый сорт дачка есть, такая дачка, что не токмо во всей округе, а даже в целой Европе нет... генеральская дачка, полковничья. В прошлом году один фабрикант жил, так, уезжая, красный билет мне пожаловал и стакан шампанского вынес. „Вот, говорит, тебе, Никитич, за то, что ты мне дачей услужил. Пожалуйста, говорит, Никитич, не отдавай ее никому на будущий год. Я, говорит, опять приеду, потому эта дача единственная“. Пожалуйте, сейчас вам покажу ее.

– Да ведь ты говоришь, что фабрикант этот ее за собой оставил?..

– Фабрикант?.. Он, господин, точно что оставил, а только сейчас у него семейное происшествие и он приехать не может. А то бы он ни в жисть эту дачу не уступил, так бы и умер тут.

Искатель дач отправляется в неведомые страны, покрытые непроходимыми снегами, вязнет в этих снегах по пояс, проваливается в зажоры, скачет через лужи и наконец попадает в какую-то хибарку, со всех сторон подпертую и окруженную некоторым подобием парка.

– Зачем же ты привел меня, проклятый, сюда? Ведь это не дача, а собачья конура, ведь она сгнила вся, ведь тут и через крышу, вероятно, льет и ветром всю шатает эту дачу...

– Ах, господин, да как же ее может шатать, ежели она сейчас вся на подпорках, нисколько ее даже не шатает. А ежели насчет дождя, так это кум исправит в лучшем виде. У меня, господин, кум миллионер, ему двести-триста целковых выкинуть ничего не стоит. Он вам и щели все забьет, и даже дозволит вам новыми обоями эту дачу оклеить, ежели ваше такое желание будет».

Если же говорить серьезно, то к началу XX века многие дачные местности уже давно имели сложившуюся репутацию, и в «сезон» на страницах периодических изданий постоянно появлялись характеристики мест летнего обитания москвичей. Вот, для примера, небольшие отрывки из обзоров, относящихся к 1902 году:

«Самое именитое замоскворецкое купечество на дачный сезон переселяется в Сокольники. Их шикарные дачи-особняки подчас напоминают конструкцией те же самые замоскворецкие дома-особняки – только малость полегче материал будет... Ну, и фантазии архитектор больше допустил... А так дом на совесть, – хоть зимой живи. Цены дач дорогие. Поближе к Сокольникам – приступу нет, подальше – доступнее. [...]

Воробьевы горы. Два села – Воробьево и Троицкое-Голенищево – расположены на них, но жилые и полужилые дачные строения раскинулись по всем окрестностям. Крестьяне, не впадая в преувеличение, можно сказать, все живут панорамой Москвы и эксплуатируют ее всевозможным образом.

Одни сдают землю под дачи москвичам, которых притягивает как магнит эта панорама. Другие сдают свои избы под дачи. Третьи – лесочек и садик для «чайничья». Четвертые – сами чайные содержатели. Пятые – объегоривают всякими иными способами.

Особенно много на Воробьевых горах именно этих пятых.

Легкий труд «показывания Москвы» дурно отразился на нравственности [крестьян] Воробьевых гор. Дачники особенно жгуче недовольны именно своими хозяевами-крестьянами, и, если не будут приняты меры, данный промысел здесь должен совсем сократиться. [... ]

Кузьминки действительно представляют прелестный уголок, но природной красотой далеко еще не исчерпывается все их значение как дачной местности. Они для москвича должны быть дороги ощущением, что в 15 верстах от Москвы он может найти себе настоящий деревенский покой и отдых, а не то расшатывание нервов, каким награждает вас большая часть других дачных поселков.

Действительно, на пространстве 140 десятин[98] раскинулись 32 дачи; вы смело можете отправляться гулять в парк, не надевая шикарных туалетов, и можете быть вполне уверены, что вас никто не встретит; наоборот, – желаете общества, вам стоит отправляться в места для прогулок, наиболее излюбленные кузьминскими дачниками.

Ко всему присоединяется отсутствие пыли, грязи, громыхающих поездов с ужасными ревунами-свистками, граммофонов и прочей прелести. [...]

Одной из любимейших дачных местностей зажиточных и полузажиточных московских жителей является Кунцево. Станция Кунцево находится на десятой версте по Брестской железной дороге. Лица, не желающие считаться с прелестью железнодорожного движения, могут проехаться из Москвы туда даже на извозчике, не говоря уже о велосипеде. Вы слезаете на станционной платформе, длинной-длинной и почти всегда кишащей дачниками, встречающими, провожающими и просто гуляющими здесь! Это – Кунцевский клуб. От самой платформы начинается Новое Кунцево. Ряд дач среднего размера и качества тянутся вдоль шоссе, поворачивают от него направо, углубляются в рощу и образуют общедачный пейзаж. Дачки перекинулись даже и по ту сторону от шоссе, но там не так удобно: растительность скудна. Цены на дачи недорогие, при каждой отведен приличный участок для сада, – вот почему дачи в Новом Кунцеве почти не пустуют.

Одинцово. Место здесь не дорого, поэтому дачи не прижимаются одна к другой, а чувствуют себя свободно. При каждой – цветник, садик. При многих даже огороды. Чем дальше они стоят, тем тише, спокойнее, медленнее бьется пульс дачной жизни, и дачи мало-помалу превращаются из дач в именья».

Для сравнения приведем характеристику Сокольников из обзора, написанного в 1913 году: «Теперь Сокольники – очаровательный уголок. Широкие аллеи с прекрасными дорогами, электричество, безупречные подъездные пути сделали то, что москвич, особенно занятой, которому нельзя далеко уезжать из города, тянется сюда со своим летним скарбом, наполняя дачи в конце апреля. [...]

Дачи тут дороги и, конечно, разбираются загодя. Впрочем, на окраинах можно получить и недорогую дачку, но там Сокольники носят характер скорее города и могут удовлетворить лишь очень невзыскательных людей.

«Хорошая» публика последнее время стала избегать Сокольников. Действительно, в праздничные дни, когда происходит великое переселение народов, в Сокольниках жутко – очень уж пьяно и шумно».

Представление о дачном поселке «на окраинах» Сокольников, селе Богородском, можно почерпнуть из воспоминаний Н. М. Щапова: «К моему времени оно было густо, беспорядочно застроено мелкими дешевыми дачами, разделенными узкими, грязными, никогда не просыхавшими проездами. По одному из них с трудом пробирался рельсовый путь конки. Дачники были бедные, среди них было много многодетных евреев с грязными ребятишками. Богородское часто выгорало целыми районами»[99].

Видимо, такого рода поселки имел в виду М. Любимов, когда в 1914 году на страницах «Голоса Москвы» иронизировал по поводу неистребимой тяги москвичей летом устремляться на дачи:

«На даче так хорошо: пахнет луком и капустой из кухни соседа, видно, что стирает соседская прачка, как дерутся дети почтенного визави, и слышно, как ругается с кухаркой Анна Петровна.

А после обеда можно лечь в гамак, – за отсутствием деревьев привязанный к двум столбам, – и вдыхать придорожную пыль, наслаждаясь музыкальными криками:

– А-агурчи-ки-и зе-ле-ны-ы! Цветна-а капуста-а-а!..

Над головой хрипит чей-то граммофон, справа ругаются, слева просто кричат.

Как безумно весело!

И как близко к природе!»

Некоторые прилегавшие к Москве дачные местности при определенных условиях превращались в своеобразные фешенебельные пригороды. Примером может служить Петровский парк.

«Давно ли, кажется, он представлял из себя настоящую деревню с запущенным лесом, служившим надежным пристанищем всевозможным рыцарям легкой наживы, – писал „Голос Москвы“. – Дачи, если можно было назвать собачьи конуры дачами, занимались туго и, за исключением собственных, обслуживали среднюю буржуазию. Колоссальный рост бегов и скачек все изменил; трамвай, связавший город с парком, давал возможность служащему человеку жить в парке без ущерба для себя, и жизнь вдруг закипела ключом.

Парк пообчистился, появились изящные особняки, и московский Булонский лес, как стали называть парк, стал самым популярным местом».

В Петровском парке, например, располагалась знаменитая вилла «Черный лебедь», выстроенная по заказу Н. П. Рябушинского. «Вся Москва» с завистью говорила о собранной там коллекции художественных произведений. Так, в 1910 году газета «Раннее утро» писала о Рябушинском: «При первых известиях о революции в Португалии отправился туда, приобрел там массу предметов из имущества, конфискованного в католических монастырях, и теперь комнаты „Черного лебедя“ заполнены статуэтками Мадонны, разными распятиями и другими священными предметами католического культа редкой художественной работы».

Но главной темой пересудов были «афинские ночи», которые устраивал миллионер в своей загородной резиденции. Во время одного из кутежей «Рябчик», как звали среди литературной богемы хозяина «Черного лебедя», в одночасье проиграл виллу в карты «нефтяному королю» Манташеву.

Со временем развитие дачных мест приводило к тому, что они превращались в «поселения-спутники» Москвы, где жизнь не замирала и зимой. В них возникали особые комитеты – «общества благоустройства», которые целенаправленно занимались улучшением быта. Об успехах одного из таких обществ, Лосиноостровского, в 1910 году сообщала газета «Раннее утро»:

«Благодаря близости от Москвы, удобству, дешевому сообщению – Лосиноостровский поселок развивается с каждым годом. Жителей в зимнее время здесь около 3000 человек, которые живут по правой и левой сторонам железной дороги.

На правой стороне – поселок Общества торговых служащих. На левой стороне имеется общество благоустройства, благодаря работе которого местность принимает все более и более благоустроенный вид.

Этой осенью открыты образцовая гимназия и детский сад для детей обоего пола. Гимназия помещается в центре поселка, в парке Удельного ведомства, в собственном здании.

Организуется вольно-пожарная дружина. Поселок освещается круглый год. Вся левая сторона поселка освещается керосино-калильными фонарями. Имеются, кроме частных, две потребительские лавки, два аптекарских магазина, парикмахерская и пр. В январе предполагается открыть почтовое отделение.

Общество благоустройства заботится о возможных увеселениях «поселян». В здании гимназии в течение зимнего сезона предполагается устраивать периодические литературно– вокально-танцевальные вечера и спектакли. На площадке о– ва будет устроен каток и гора и будут организовываться прогулки на лыжах.

Благодаря наплыву желающих зимовать в поселке, поднялись цены на зимние дачи и спешно строятся новые дома, приспособленные для зимнего жилья.

Много сетований слышится со стороны жителей по адресу железной дороги: благодаря тому, что на правую сторону нет перехода, приходится пролезать через вагоны или обходить чуть ли не за версту. Понятно, что это возбуждает справедливое негодование среди посельчан».

Обычно горожане перебирались на лоно природы с установлением настоящего тепла – как правило, когда в начале мая распускалась листва. Москвичей со сравнительно скромными доходами, которых дороговизна столичной жизни вынуждала откочевывать на дачи пораньше, называли «первыми ласточками». Местность, где им приходилось обитать, не отличалась особыми природными красотами:

«Большинство „осиновских“ дачников переезжают сюда в первых числах мая и живут до конца сентября, а то так и до начала октября, если осень удастся теплая. Самые же экономные и расчетливые дачники или же такие обыватели, скромный бюджет которых заставляет осторожно обходиться с каждой копейкой, переселяются на дачу в половине апреля, лишь только сойдет снег, лишь только представляется хотя бы маленькая возможность жить в сколоченных из барочного леса домиках и тем сохранить несколько десятков рублей из скромного бюджета.

Рублей за семьдесят в лето в Осиновке можно нанять дачу «со всеми удобствами». Что это за удобства – вопрос иной, но все же это дача, все же ребятишки не дышат московской пылью, не задыхаются от городских «воздухов», а родители их имеют возможность месяцев шесть или пять с половиною отдохнуть от непосильного бремени городских квартир, от алчности дровяников, ну да и приятно все-таки сказать знакомому, который остается в Москве, что мы-де живем на даче. Ведь очень много таких, которые не имеют возможности поехать и в эту самую Осиновку».

Отъезд из города «первых ласточек», их мучения, связанные с перевозом домашнего скарба, также не проходили мимо внимания юмористов. Сделанные ими «зарисовки с натуры» по заведенному порядку появлялись на страницах изданий вроде московского журнала «Искры»:

«Тише, черти! – кричит маленький, тощий человечек в чиновничьей фуражке, – этак ведь вы камня на камне не оставите!..

Дюжие ломовики перебрасывают, как перинку, ореховый шкап на широкую «платформу». Два воза, еще не нагруженные, стоят на дворе. Кругом весь квартирный скарб – столы, стулья, кровати.

– Да тише же! Вам говорят, – не успокаивается чиновник.

– Будьте благонадежны, – говорит рыжий ломовик, – не впервой... Одиннадцатый год перевозим... С вашего двора вчерась полковницу одну свозили – все в аккурате.

– Да, в аккурате! – вмешивается дворник. – А комод-то? Вдребезги, ироды, комод разнесли...

– Комод!.. Так ведь это, братец, мебель какая? Старомодная, она век свой отжила... Комод, друг ты мой, завсегда расшибется, хошь ты его пальцем не тронь... Митюха! Заводи веревку-то, цепляй шкап-то под жабри-ну... Та-а-ак!.. Крепче тяни, небось...

– Да ведь трещит! – останавливает его чиновник.

– А это он от удовольствия, ваше благородие... потому приятно ему, затяжку чувствует, ровно бы барыня в корсете...

На лестнице раздается гул от падения чего-то твердого. Затем треск. Чиновник кидается, как угорелый.

– Разбили, анафемы!.. Вот народец-то!..

– Сглянь-ка, Митюк, – говорит рыжий ломовик, – чего это там Петруха ахнул...

– Да чего смотреть-то? Знамо дело – умывальник... Говорил ему, лешему, что беспременно опрокинет...

Чиновник суетится около разбитой мраморной доски и отскочившей дверцы. Сверху спускается его жена с двумя ребятишками.

– Карета приехала?

– Нет еще... а вот тут умывальник приехал, – вдребезги разнесли...

– Рази нарочно? – оправдывается ломовик, – лестница-то склизкая, нога не держит... »

По свидетельствам современников, к поломкам мебели при переездах обыватели относились без излишнего драматизма, поскольку в Москве было много столяров, и труд их стоил недорого.

Те из горожан, кто снимал дачи, уже обставленные мебелью, свой скарб на лето помещали для сохранности на специальные склады. Один из них, например, располагался на Болотной улице в «Кокоревском подворье».

В своих мемуарах Н. М. Щапов упоминает, что на даче, которую его отец, приказчик торгового дома, снимал в течение многих лет, стояло «много специальной дачной мебели». И тем не менее для переезда туда и обратно ежегодно их семейству требовалось пять возов: «с бельем, одеждой, книгами, посудой, игрушками, кухонной утварью, корытами, бочками, курами и т.д. ...Рояль перевозится отдельно особой конторой». Интересно, что у опытных хозяев процесс сборов был отработан досконально, и это гарантировало от потерь в пути:

«Из сарая в комнаты приносится несколько сундуков. В один укладывается белье и одежда, в другие (в сено, чтоб не разбилась) – посуда, в третьи – съестные припасы: мука, крупа, масло, сахар – много сахара, ведь будет вариться варенье.

В день переезда ранним утром приходит пять подвод с пятью неуклюжими возчиками-мужиками. Зато папа из амбара присылает самого ловкого, расторопного артельщика – черноватого Василия Козлова. Последний является с запасом красиво сложенных, остро пахнущих рогожек и с пучком крепких, уже нарезанных на концы бечевок.

На дворе, на солнышке расстилаются две рогожки, на них складываются тюфяки, подушки, одеяла всей семьи. Внутрь запихиваются зеркала и зонты. Все это покрывается опять рогожами и по краям зашивается бечевками, продетыми в медную иголку. Это – тюки. Кухарка укладывает кухонную посуду в бочки.

Все перевозимое имущество вытаскивается возчиками на двор и по указаниям Козлова нагружается на подводы. Он заботится о том, чтобы возы были нагружены равномерно, а не так, чтобы все тяжелые сундуки попали на одну подводу, а легкая плетеная мебель – на другую. Надо, чтобы в дороге ничего не развалилось, не потерялось и не побилось и чтобы сопровождающим было удобно сидеть наверху вместе с самыми хрупкими грузами – курами и детским велосипедом.

Наверху усаживаются Козлов, дворник, кухарка и горничная. Уложив возы, возчики, дворник и сам Козлов собираются на кухне: им полагается водка и закуска. Потом обоз «с Богом» трогается. Ворота закрываются, наступает тишина.

Мы тоже закусываем, няня подметает пол, потом отправляется нанимать легковых извозчиков. Мама запирает шкафы, сундуки, окна и двери. Правда, наиболее ценные вещи (шубы, зимние платья, столовое серебро) уже свезены в фабричную кладовую и уложены там с камфарой и скипидаром (позже стали употреблять нафталин) в огромный, горбатый, обитый жестью сундук. Садимся попарно на извозчиков... В руках – самые нежные бьющиеся вещи: лампы, вазы, часы. По дороге обгоняем медленно плетущиеся возы, машем сопровождающим руками, бабы смеются, сидя наверху, мужики степенно шагают сбоку.

Отпираем дачу... Терраса еще непривычно гола. Не повешены и не прибиты дворником занавески из парусины, обшитые красной каймой с фестонами. [... ]

Пришли возы, суматоха. Все распределяется по своим местам. Чаю днем нет – некогда. Ужинаем поздно, когда кухарка Анна раз берется и успеет что-то состряпать на шестке, на тагане, на лучинках, ведь еще нет ни керосинок, ни тем более примусов»[100].

Пока дачники осваиваются на новом месте, вернемся ненадолго в опустевшую Москву, где в то время наступал сезон строительства. Москвичи покидали город, а им на смену приезжали строительные рабочие.

«В данное время в Москве замечается усиленный прилив рабочих из центральных губерний, – сообщал в репортаже „на злобу дня“ Влас Дорошевич, – ...чуть не десяток московских вокзалов ежедневно выбрасывают массу „сермяжного люда“, вереницами расползающегося затем по обширной Москве... Открывается сезон строительных работ!

Плотники, каменщики, штукатуры – все это стекается теперь сюда в чаянии заработка...

Мне пришлось наблюдать вчера около одного из вокзалов не лишенную интереса в бытовом отношении сцену. Толпа мужиков, человек около ста, расположилась лагерем около ворот вокзала.

– Ждем со вчерашнего дня!

Оказывается, что столичный подрядчик, привезший этих людей, куда-то пропал, любезно предоставив мужикам ожидать его степенства более суток на дворе...»

Однако, как правило, встречи с подрядчиками проходили без проблем. Из-за постоянно возраставшего спроса на жилье строительство приносило большие выгоды, и рабочие были нарасхват.

Определившись на место, те строители, у которых не было инструмента, шли покупать необходимое на Хитров рынок. Там же, в ночлежных домах, они находили временное пристанище. Но чаще всего рабочие всей артелью жили прямо на стройке.

Писатель Яков Коробов, ездивший в юности на заработки в Москву, оставил описание быта строителей в начале XX века:

«Ели, пили и спали тут же, на стройке. Выбрав какой-нибудь угол или целую комнату, без полов, рам и без дверей, сколачивали столы и кое-какие скамьи. Садились тесно друг к другу, что было особенно неприятно летом в жару, и, соблюдая глубокое молчание, работали ложками.

Обеденный ритуал строго поддерживался десятником. Например: маленькие и подростки не могли садиться за стол, а стояли сзади рабочих и тянулись к чашке через них. Этот порядок выработался по тем соображениям, что из-за стола им бы приходилось то и дело вскакивать, то за подбавой, то за квасом тому или иному мастеру.

Так же строго соблюдался порядок в самом хлёбове. Все ложки одновременно должны были опускаться в огромную деревянную чашу и никоим образом впредь до особого сигнала не вылавливать плававших там кусочков мяса.

Выхлебав до половины щи или в редких случаях похлебку, десятник клал ложку на стол и, выждав маленькую паузу, деловито приказывал:

– Крестись!..

Все дружно начинали креститься. Десятник ударял ложкой по краю чаши и давал новую команду:

– По первому!..

Ложки дружно опускались и почти одновременно подносились ко рту с пойманными кусочками мяса. Десятник опять клал ложку и зорко наблюдал, все ли успели прожевать мясо.

Выбрав подходящий момент, он снова ударял ложкой по чашке и говорил:

– По второму...

И так до трех-четырех раз, а потом команда отменялась и ложки ныряли вразброд. По большей части и ловить было нечего, потому что мясо отпускалось в самом ограниченном количестве. Последний же кусок некоторые избегали ловить, потому что есть примета, кто поймал – тому жена изменит.

[... ]

Спать ложились тут же после ужина и в этом же помещении, не смущаясь засохшими испражнениями, сгруженными по углам.

Утром, без четверти в четыре, наш десятник Матвей, прозванный артелью «волк», заводил обычную песню, такую ненавистную нам:

– Вставай, молодчики, вставай!..

Тимка Забалдуев должен был к этому времени вскипятить так называемую коробку для утреннего чая. И день начинался такой же, как вчера и какой будет завтра».

Отдых строителям полагался по воскресеньям да по большим праздникам. Часть рабочих, еще не порвавших окончательно с крестьянским трудом, на Петров день разъезжались по деревням на время сенокоса.

Множество строек, происходивших в Москве, создавали разного рода неудобства жителям, оставшимся в городе. По этому поводу в 1914 году поделился наболевшим с читателями «Голоса Москвы» обозреватель городской жизни М. Любимов:

«Строительный сезон начался, и на московских улицах уже воздвигаются заборы, за которыми идет постройка небоскребов. Ничего нельзя против этого иметь.

Но беда в том, что каждая новостройка делает прилегающий к ней район улицы непроходимым и непроездным.

На каждой стройке заняты десятки, иногда сотни пеших и конных рабочих, и все они считают, что улица находится в их исключительном пользовании. Они держат себя около построек, как гунны в завоеванной стране, решительно не желают считаться ни с чьими интересами.

Улицы загромождаются десятками подвод, не оставляющими проезда извозчикам, а на требование освободить дорогу раздается такая «словесность», что нужно зажимать уши.

К великому моему несчастью, мне ежедневно приходится проезжать мимо нескольких построек и ежедневно же испытывать всю прелесть столкновений с гуннами, именующимися в Москве строительными рабочими. Дошло до того, что я просто с ужасом выхожу из дома, потому что заранее знаю о предстоящем удовольствии выслушивать ругань между моим извозчиком и ломовыми, загромоздившими всю улицу и не дающими возможности проехать. О ежедневной потере нескольких минут времени я уже не говорю».

Обыватели, вынужденные оставаться в городе, стоически мирились с неудобствами, а счастливчики, обосновавшиеся на дачах, наслаждались подмосковной природой. Занятия дачников былых времен, как нам кажется, не требуют подробных описаний. Понятно, что это были прогулки по окрестностям, сбор ягод и грибов, купание, катание на лодках и велосипедах.

Журналисты-обозреватели дачных сезонов отмечали, что среди москвичей периодически возникали различные массовые увлечения под девизом «А чем мы хуже соседей!». Скажем, стоило кому-нибудь разбить перед своей дачей какую– нибудь особо пышную клумбу, как тут же возникала самая настоящая эпидемия устройства цветников. Тем более что сделать это было не сложно – по заказам публики садовники-профессионалы высаживали в клумбы готовую рассаду в горшках-летниках, стоивших копейки.

В начале XX века наблюдалась «велосипедная эпидемия». Местностью, наиболее приспособленной для поездок на «бициклетах» – так в то время называли двухколесные машины, – считался Петровский парк. Побродив по его дорожкам, литератор А. А. Осипов поделился с читателями «Московского листка» своими наблюдениями:

«Однообразное мелькание экипажей скоро надоедает и, оставив круг, вы пройдете к памятнику Екатерине, где продолжают резвиться дети. Изображение „Жены Великой“ перед дворцом красиво и оригинально. Минуя его, спуститесь по одной из дорожек к шоссе, оставив за собой полукруг Петровского дворца, и на вас сразу пахнет совершенно другою жизнью. Там, сзади, скучающая традиционная Москва, здесь – веселая молодежь, быстро мчащаяся по прямой, как стрела, велосипедной дорожке. Сотни, тысячи велосипедистов несутся из Москвы в парк, к Всехсвятскому.

Отдохнув немного около станции велосипедных обществ, велосипедисты пускаются в обратный путь. Конечною целью их являются ресторанчики, где, бросив своих стальных коней, они обсуждают вопросы велосипедного спорта. Кавалеры, дамы в широких шароварах сидят за столиками и весело болтают, спорят о преимуществах одной системы велосипеда перед другой, доказывают необходимость свободного колеса и тут же проектируют дальние экскурсии.

– Однако, господа, пора двигаться! – говорит кто-нибудь.

– И в самом деле! А то темно будет!

– А фонари на что?

Зажигают фонари, и по потемневшей дорожке мелькают светляки».

В 1913 году, как отмечалось в обзорах городской жизни, тон в Петровском парке задавали «спортсмены» уже иного толка – завсегдатаи располагавшегося поблизости ипподрома. Зато в Сокольниках спорт расцвел пышным цветом: «...футбол, лаун-теннис, все модные игры имеют верных адептов среди местной молодежи. Веселым роем проносятся легкие велосипеды по идеальным дорожкам, устраиваются импровизированные гонки и пыхтят мотоциклетки».

Остается добавить, что в дореволюционное время велосипед-тандем острословы называли «ловушкой для женихов»: мол, летней порой покатается девица с кавалером, а осенью, глядишь, свадьба.

Впрочем, «дачные» романы завязывались не только на велосипедных дорожках. Важным подспорьем в этом деле служил так называемый «круг» – место, где проходили увеселения. Там устраивались выступления музыкантов и время от времени проводились балы, на которых молодежь могла всласть потанцевать. Сокольнический «круг», где собирались «сливки» московского общества, для купчих, имевших дочек на выданье, был одним из самых привлекательных мест.

А вот Богородский «круг» запомнился Н. М. Щапову, как «голая, утоптанная ногами, огороженная забором площадка с эстрадой для оркестра, галереей от дождя и двумя-тремя торговыми палатками».

В некоторых дачных поселках давали спектакли «летние» театральные труппы.

В них не блистали артисты первой величины, но порой их игра вызывала высокие оценки. Описывая историю дачного театра в Богородском, В. А. Бессонов приводит оценку «летних» театров, сделанную А. А. Блоком: «Это тоже целый мир, в котором кипит своя разнообразная жизнь, и что здесь – среди жестоких нравов, диких понятий, волчьих отношений – можно встретить иногда такие драгоценные блестки дарований, такие искры искусства, за которые иной раз отдашь с радостью длинные „серьезные“ вечера, проведенные в образцовых и мертвых театрах столицы»[101].

Однако чаще всего отзывы о постановках на «дачных» сценах носили критический характер. Особенно доставалось любительским спектаклям, поставленным силами самих дачников и служившим скорее средством от скуки, чем образцами высокого искусства.

По поводу откровенно халтурных сценических работ Бессонов цитирует московский журнал «Развлечение»:

Для «дачной Мельпомены»

Открыт театров ряд,

И крошечные сцены

Спектаклями сулят...

И дачник наш московский

Там зрит «искусства пир»:

Калечится Островский,

Увечится Шекспир...

В том же ключе однажды выразился литератор А. С. Грузинский (Лазарев): «...в дачных местностях неспокойно, по слухам, свирепствуют шайки любителей драматического искусства и, нападая на мирных дачников, отнимают у них кошельки, выдавая взамен билеты для входа на любительские спектакли».

Кроме «дачных» романов и «дачных» театров, в литературе на темы летнего сезона обязательно фигурировали «дачные» мужья. Его типичный портрет обычно выглядел так: затурканный женой господин, который каждый вечер, обремененный огромным количеством свертков, едет на дачу. По дороге он лихорадочно сверяет покупки с длинным списком заказов от домочадцев. Рано утром ему приходится снова отправляться в Москву на службу.

На долю этих бедолаг выпадало самое большое испытание – постоянное курсирование между городом и деревней. И по большей части средством передвижения у них был поезд, опять же именовавшийся «дачным» и вызывавший у пассажиров массу нареканий. Например, в 1900 году прозвучали жалобы на то, что в ночное время на станции Химки касса постоянно закрыта, а кондукторы под разными предлогами отказывались продавать билеты севшим на поезд пассажирам. Из-за этого публике приходилось ехать «зайцами» и платить штрафы при появлении контролеров.

О прочих «прелестях» поездок за город по железной дороге говорится в стихотворении «Дачные поезда»:

Жестокие порядки

На дачных поездах.

Заполнены площадки,

Висят на буферах;

И, словно сельди в бочке

(К чему такой закон?..),

Отцы, мамаши, дочки

Напиханы в вагон...

И теснота, и душно...

Там – ругань, тут – укор...

Но мимо равнодушно

Проходит кондуктор...

Не прошел мимо общественно значимой темы и «Дядя Гиляй». Его фельетон «Полминуты» был посвящен правилам, введенным в 1913 году на московских железных дорогах. Видимо, кто-то из первых лиц, вдохновленный заграничными порядками, повелел установить время стоянки дачных поездов не более 30 секунд. При этом чиновник почему-то упустил из виду, что в иностранных вагонах выходы имелись из каждого купе, а в русских на всех пассажиров приходилось только два. Не говоря уже о том, что платформы на пригородных станциях и полустанках не были рассчитаны на всю длину состава.

«Вы подумайте: огромные вагоны с двумя выходами на концах, – писал В. А. Гиляровский. – Надо пройти весь коридор, застрять на узкой площадке, спускаться с ловкостью акробата вниз на три ступеньки, держась непременно обеими руками за ручки вагона, как по пожарной лестнице.

И в довершение всего, если на полустанке вагон не дошел до платформы, повиснуть надо над откосом полотна, иногда покрытым острым щебнем, иногда полуаршинной глубины грязью. Повиснуть над бездной, имея багаж, сложенный на площадке вагона в ожидании носильщика или доброго человека из пассажиров, который передаст вам багаж, когда вы очутитесь на земле.

А между прочим, для дачных поездов в прошлом году на некоторых железных дорогах были установлены полуминутные остановки, да именно на тех полустанках, где платформа длиной в три вагона, а пассажиры остальных вагонов обречены на сальто-мортале прямо на полотно. И строго, под угрозой штрафа, было предписано начальникам станций ровно 1/2 минуты и не больше держать поезд.

Пассажир только успел вынести на площадку корзину или кулек с провизией и начинает спускаться, чтобы через пять минут быть на своей даче и мирно обедать в кругу семьи... Он уже опустил ногу с нижней подножки вагона и ищет отдаленную землю... Но вдруг по мановению руки начальника станции поезд без звонка и свистка тихо двигается, и бедный пассажир взбирается опять на площадку, так как перед ним стоит задача рыцаря на распутье:

– Сам соскочишь – багаж остался... Домой попадешь – обеда не будет!

И едет до следующей станции. А тут на грех контролер.

– Цап-царап! Пожалуйте доплату!..

И пойдет канитель со всеми последствиями... И вместо того чтобы пообедать дома, вы можете очутиться в жандармской следующей станции, откуда вас могут отправить под конвоем пешком за 15 верст в стан.

– Для удостоверения личности!

– Полминуты! Ни секунды больше! Иначе штраф, – помнит начальник станции и строго блюдет расписание.

А что делать пассажиру в полуминутную остановку? Как выйти из вагона?

Если еще при этом впереди вас стоит на площадке вагона почтенная старушка на костылях, или весь коридор впереди перед вами займет купчиха пудов на одиннадцать весом, да еще с двумя кульками и чемоданом? [...]

При наших вагонах, при наших коротких платформах не то что наш благополучный россиянин, а ни один тренированный иностранец не выскочит из вагона в полуминутную остановку...»

Для измученных поездами «дачных» мужей самым большим праздником был, пожалуй, «день варенья» – время, когда начинались заготовки на зиму. Настоящие хозяйки не доверяли это ответственное дело кухаркам, а все делали сами. Мужья же получали приказание: «Не вертеться под ногами». Один из таких счастливчиков заявлял со страниц журнала «Искры» (раздел анекдотов): «В дни варки варенья я получаю разрешение обедать в ресторане... С 8 часов до 12 ночи обедаю, хе-хе-хе!»

Судя по свидетельству очевидца, Н. М. Щапова, процесс варки варенья был делом далеко не простым и действительно требовал полного сосредоточения:

«С утра мама и Мина садятся чистить ягоды, я помогаю; вытаскиваем веточки из ягод, кладем их в один ряд, шапочками вверх, на мелкую тарелку, плохие отбрасываем – пойдут на кисель. Из одной тарелки будет „варя“.

После обеда в прохладный уголок сада (там есть деревянный стол) выносятся две жаровни – круглые железные коробки на ножках с дырами и решетками внизу, корзины с углями и шишками, три-четыре медных тазика с деревянными ручками, мешок с сахарным песком, банка патоки, ведро воды, столовые ложки. В тазики отмериваются стаканами вода и сахар, в жаровнях зажигается уголь. Когда сироп разогреется, в него добавляется ложка патоки (чтобы варенье не засахаривалось). Когда сироп вскипит, в него осторожно ссыпается тарелка ягод. Затем «варя» варится до тех пор, пока ряд примет не покажет готовности варенья: пена пойдет особой формы – «гвоздями», кипение будет издавать особый звук, сироп тянется в особую нитку, капля его в холодной воде падает на дно.

Однако нельзя варить «варю» без перерыва. Немного покипев, тазик переносится на стол, заменяясь на жаровне другим. Первый немного остывает, его трясут кругообразно. От тряски пена сбивается в кучку и снимается ложкой, ягоды пропитываются соком и делаются сочными. Из малины, кроме того, выбиваются зернышки, их вылавливают дырявой ложкой. Готовые «вари» выливаются в миску. Там варенье стынет открытым. Вечером, еще теплое, оно раскладывается в стеклянные банки, завязывается бумагой, надписывается. Потом оно хранится в чулане почти при комнатной температуре. [...]

Мое «дело» при варке (я, наверно, больше мешаю, чем помогаю) – подкладывать по маминой команде в жаровню уголь и шишки; шишки дешевле угля, набираются в роще, но на них варенье кипит слишком энергично, и ягоды развариваются. С пенками в тот же день пьем чай, они слишком быстро портятся.

Чистятся проще всего абрикосы, бергамоты (сливы), персики – вынимаются косточки; затем малина, клубника ананасная, виктория, русская – обрезаются стебельки и цвет, яблоки китайские – удаляются сердцевинки, простые – еще чистятся и режутся на куски. Труднее вынимать косточки из вишен, мирабели, кизила. Самая большая канитель – чистить от зернышек шпилькой красную смородину и булавкой – барбарис. [... ]

Варенья наваривалось несколько пудов. Женская прислуга варила его себе самостоятельно. Круглый год послеобеденный и вечерний чай пили не с сахаром, а с вареньем; оно же шло в пироги на третье. С сахаром пили чай: мужчины с лимоном и любители со сливками. Перевозились банки в Москву бережно, в особом сундуке с сеном.

Кроме варенья, готовились (больше осенью) на уксусе с сахаром маринады, которые почему-то назывались соленьями. На них шли красная и белая смородина, вишня, слива, крыжовник, виноград, клюква, китайские яблочки»[102].

К неприятным особенностям дачной жизни относились бесчинства бродяг. С наступлением теплых дней московские босяки, обитатели Хитрова рынка, тоже перебирались на лоно природы. Встречи с ними «под сенью тенистых рощ» грозили дачникам материальными потерями и моральным уроном. Н. М. Щапов упоминал, что из-за «бродяг-золоторотцев» в Сокольниках считались небезопасными районы первого и второго просеков.

В 1913 году в Кускове одна из дач превратилась в настоящий воровской притон. Ее арендовал скупщик краденого и заодно устроил там «мельницу» – тайный игорный дом. Дачники трепетали от соседства с бандитами, пока агенты сыскной полиции не устроили облаву, во время которой было арестовано около десятка преступников.

Поскольку силы сельской полиции были недостаточны, по распоряжению губернатора в каждом дачном поселке Подмосковья полагалось нанимать несколько сторожей. Видимо, эта мера была эффективна, пока стояли светлые ночи. Приближение осени и завершение дачного сезона в газетах характеризовалось так:

«С наступлением темных августовских ночей кражи учащаются, дачники спасаются бегством. Зимою – начинается форменный разгром дач. Имущество вывозят возами. В редких случаях находят виновных. Да и здесь мало утешения: приговор суда – тюрьма является для разбойника бесплатным приютом».

В рассказах о ночных страхах, которые переживали последние из дачников, обязательно фигурировала одна деталь: треск парусины, которую бродяги обрывали с веранд.

Отъезд с дачи также имел свои особенности. Например, опытные люди окончательный расчет с хозяином оставляли на последний день. Те, кто платили вперед сразу за весь сезон, могли столкнуться с тем, что к концу срока «дачный мужик» начисто забывал о взятых на себя обязательствах, а былая почтительность исчезала бесследно. В результате жизнь всего семейства превращалась в ад, и горожанам ничего не оставалось, как побыстрее покинуть вдруг ставший негостеприимным кров.

Завершающим аккордом были визиты всех, с кем дачнику хотя бы мало-мальски приходилось сталкиваться. Сторож, прачка, молочница, разносчик зелени и прочие из местных жителей считали обязательным потребовать у главы семейства прощального подарка «на чай». Расставание с деньгами под зубовный скрежет было для москвича последним актом дачного сезона.

Впереди была жизнь на зимней квартире.

Квартиры, комнаты, каморки

Пойди в гостиную иль в сад,

Иль на свиданье в парк густой,

Теперь повсюду говорят

Лишь о квартире городской.

«Искры», 1901 г.

В августе, в преддверии окончания дачного сезона, у москвичей наступала пора поиска квартир. Обывателями овладевала навязчивая идея найти сравнительно недорогое, но удобное жилье. Под ним представители так называемого среднего класса подразумевали сухую и теплую квартиру с числом комнат, достаточным для устройства гостиной, столовой, спальни, детской, кабинета главы семейства (комнатушки для прислуги, само собой, числились отдельно).

– Вы уже нашли квартиру? – едва поздоровавшись, интересовались друг у друга знакомые при встречах.

Счастливчики, успевшие обзавестись пристанищем, спешили похвастаться успехом. Неудачники жаловались на горькую судьбу и торопливо прощались, чтобы продолжить поиски. Их мытарства из года в год служили литераторам дежурной темой для фельетонов и юмористических рассказов. В 1914 году литератор М. Любимов так описал (в несколько утрированной форме) попытки москвичей снять подходящую квартиру:

«Они мечутся по городу, как нераскаянные грешники, повинные во всех смертных грехах. Их легко отличить в суетливой городской толпе по бледным изнуренным лицам и безумным глазам, в которых светятся ненависть, отчаяние и мрачная решительность безнадежно погибающего человека.

Они бегают по улицам зигзагами. С правой стороны на левую, опять на правую, опять на левую. Попадают под извозчиков, опрокидывают лотки с яблоками, гибнут под автомобилями, сокрушают невинных младенцев, проваливаются в какие-то люки, но ничто не может остановить их в стремительном беге, особенно, когда впереди виднеется красный билетик, криво прилепленный около подъезда.

Обреченный останавливается перед билетиком и шепчет запекшимися губами:

– Какой этаж – седьмой. Электрическое освещение – нет. Ванная – нет. Подъемная машина – нет. Водопровод – нет. Число комнат – 1/2. Цена – миллион. Обязательно по условию.

Обреченный поднимает глаза к небу и начинает соображать:

– Миллион? Жалованье – 1200. Жена шитьем заработает 300—500. Сын уроками выколотит рублей 200. Итого 1700. Не хватает до миллиона. Разве еще вечерние занятия взять...

В это время показывается швейцар и равнодушно срывает билетик.

– Ты что делаешь?! Что ты делаешь, мерзавец?! – кричит обреченный отчаянным голосом. – Я найму квартиру. Понимаешь, я нанимаю!

Швейцар окидывает обреченного презрительным взглядом и холодно роняет:

– Сдана.

Бедняга несколько минут стоит в столбняке и затем бросается дальше. По дороге забегает к Филиппову, опускается в изнеможении у первого попавшегося столика и приказывает лакею:

– Три комнаты с кухней.

Ему подают стакан чаю и бутерброд с ветчиной. Второпях он энергично жует окурок папиросы и старательно пытается сунуть бутерброд в спичечницу, но в это время взгляд его падает на какой-то красный плакат, висящий на стене. Обреченный срывается с места, выбивает из рук подвернувшегося официанта поднос с кофейником и, добежав до заманчивого плаката, узнает, что нарзан – лучший столовый напиток.

Шатаясь, несчастный идет к выходу. У дверей его догоняет лакей и просит, во-первых, заплатить за чай, а во-вторых, вынуть из бокового кармана пальто стакан. Он покорно платит, возвращает стакан и дает в придачу кусок свежепросоленного огурца, неизвестно каким образом тоже очутившегося в кармане.

Публика смотрит на него с сочувствием. Два сердобольных господина обмениваются мнениями.

– Готов.

– Еще денек продержится.

– Едва ли.

– Жалко беднягу».

Читатель, видимо, уже догадался, что «красный билетик» – объявление о сдаче квартиры, которое домовладелец вывешивал возле подъезда или ворот дома. О наличии свободной комнаты извещали объявления зеленого цвета. Такой порядок, установленный в 1908 году градоначальником Адриановым, помогал «обреченным» экономить силы – до введения столь полезного новшества им приходилось бросаться к каждой бумажке, белевшей на заветном месте. Что же до сути этих «хождений по мукам», то она объяснялась просто: 100 лет назад найти в Москве подходящую квартиру было крайне сложно.

В область преданий отошли рассказы старожилов о том, как москвичи в 70—80-е годы XIX века «...в начале августа обыкновенно ездили каждый день с дачи в город, чтобы найти себе помещение, что в то время не составляло особого труда, потому что билетики о сдаче квартир можно было увидеть на любой улице или в любом переулке, поблизости от места службы съемщика квартиры»[103]. Однако уже с середины 90-х печально зазвучали слова: «Совсем квартир нету в Москве»[104].

Исключением, судя по сообщению газеты «Русское слово», был только 1900 год: «В июне и июле домовладельцы просто в ужас приводили редких в эти месяцы нанимателей квартир, заламывая безумные цены и все угрожая им: „вот погодите, придет август – не то еще заломим“. Но вот и август перевалил за половину, началось великое переселение дачников в город, и тем не менее чуть ли не все дома продолжают пестреть билетиками: „отдаются квартиры внаем“. Этот неожиданный реприманд, видимо, произвел на домохозяев сильное впечатление; зародилось опасение, как бы значительное число билетиков не осталось на всю зиму, как это было в прошлом году в Петербурге; домохозяева сделались уступчивее, сговорчивее и уже не с такой уверенностью высчитывают доходы от повышения цен на квартиры по случаю устройства канализации, необходимости покрыть результаты неосторожных увлечений и т.д.

– Экая оказия! – сокрушался на днях один очень крупный домовладелец, обладатель нескольких домов с двумястами квартирами. – Решил я накинуть на жильцов по случаю канализации; этак немного накинуть – рубликов по пяти в месяц на средние квартиры, в 500—700 рублей. Тысчонок девять лишних уже считал в кармане и – что же вы думаете?! Почти все жильцы ушли. Тут же почти рядом с моими домами наняли квартиры, и много дешевле, чем у меня.

– Эх! – вздохнул он из глубины своего алчного сердца. – Придется, кажется, не набавлять, а сбавлять в цене с квартиры».

Однако спустя десять лет корреспондент «Голоса Москвы», освещая жилищный кризис, констатировал: «Не ищите. Квартир больше нет! Эта фраза по отношению к москвичам вовсе не звучала бы неуместной шуткой. Свободных квартир по цене, приемлемой человеком среднего достатка, действительно нет в Москве. И нет уже не первый год».

Обратите внимание на замечание журналиста об отсутствии квартир для людей «среднего достатка». Оно связано с тем, что в так называемых доходных домах, строившихся в то время, квартиры были большими и дорогими. Это позволяло домовладельцам при минимуме хлопот получать огромные прибыли. Выражение «барская квартира» в газетных объявлениях о сдаче жилья означало, что цена его значительно выше средней. Вот только не находилось достаточного количества желающих вселиться в роскошные апартаменты – проведенная в 1907 году жилищная перепись показала, что в Москве пустовало 7% квартир.

Конечно, люди со средствами могли решить жилищный вопрос в любое время и без особых мучений. Им не приходилось рыскать по городу, а достаточно было подать в газеты объявления вроде: «Нужна барская квартира, дом-особняк. Не менее 12 комнат, 4 комнаты для прислуги, помещение для гаража, квартиру для шофера, прачечную. Желательно красивый вестибюль и, по возможности, с голландским отоплением. Сдать квартиру не позднее 1-го июня. На удобный дом аренда может быть многолетняя».

Однако основная часть москвичей по устойчивой традиции были сезонными квартирантами. Для них «страда» начиналась именно в августе, а стоимость аренды имела решающее значение. Городская управа, проведя в 1910 году анкетирование своих работников, выяснила, что служащие с жалованьем около 1300 руб. в год вынуждены отдавать за квартиру почти половину заработка. Вдобавок им приходилось ежегодно менять место жительства, поскольку домовладельцы постоянно повышали плату. О динамике роста квартплаты поведал в том же году «Голос Москвы»:

«Квартиры, стоившие пять-шесть лет назад 50 рублей в месяц, теперь нельзя снять меньше 80—100 руб. Сравнительно недавние цены на квартиры из двух небольших комнат с кухней рублей в 30 в месяц – теперь уже не существуют. Теперь это стоимость чердачного помещения или двух комнат без кухни на фабричной окраине.

Не преувеличивая, можно сказать, что процентов 50 или 60 – это типичная для Москвы разница в смысле повышения квартиры всякого рода, сравнительно с расценкой 1904—1905 гг.»

В той же публикации была отмечена еще одна особенность жилых помещений: «Все сараи и амбары, даже конюшни переделаны на квартиры и даже „хорошо отделаны“, но в них жить нельзя. Но только такие квартиры и сдаются, а сколько-нибудь порядочные переходят из рук в руки по наследству или знакомству». Понятно, что бывший сарай, превращенный в жилье, при всем желании не может иметь свойств настоящего дома. Чаще всего москвичи жаловались на сырость и холод в квартирах. Поскольку эти недостатки проявлялись с наступлением холодов, во время найма будущим квартирантам приходилось полагаться на заверения домовладельца.

В начале XX века качество квартиры определялось прочностью здания, удобной планировкой (длинные анфилады комнат старых дворянских особняков не пользовались спросом) и наличием таких достижений цивилизации, как водопровод и канализация. Дома, которые владельцы не спешили приспособить к требованиям современности, становились объектом критики газетных фельетонистов.

«На днях мне пришлось быть в д. Афремова на Долгоруковской улице, – писал один из них в популярной газете „Русское слово“. – Вот домик-то, могу сказать! Построен по утвержденному плану, конечно, 3-этажный, во дворе, квартир дешевле 50 рублей в месяц нет, и в квартиры ход один: он и парадный, он и для помоев. Просто, удобно для кухарки и по утвержденному плану. На парадной лестнице запах, разумеется, но ведь запах не обозначается на представляемом в управу плане какими-либо архитектурными линиями, а утвердителям плана сообразить это не было времени. Подземной канализации в доме еще нет, а наружная действует превосходно, к улице двором склон даже приспособлен для этого.

Там же недалеко, в Тихвинском переулке, есть еще дом некоего г. Левкиевского; этот деревянный, впрочем, но тоже с канализацией, как у Афремова. Домику этому весной еще год будет, а стены расползлись уже, и почти все печи дали трещины. Бедные жильцы мерзнут, от дыма задыхаются, а домовладельцу и дела нет; он только ходит по квартирам да уговаривает не выдавать его, что он 27 рублей в месяц берет».

В незавидном положении оказывались обитатели домов, грозивших обрушением. По распоряжению властей им приходилось спешно покидать обжитое жилье, а на поиски подходящей квартиры времени почти не отводилось. В 1910 году такое случилось с квартирантами дома на Пречистенке, принадлежавшего домовладельческому строительному обществу. Они заметили глубокие трещины в стенах, а полиция, прибывшая по вызову, вдобавок обнаружила провис потолков и разрушение стены брандмауэра. Тут же с жильцов была взята подписка о немедленном выезде, а дом приговорен к сносу в семидневный срок. Хорошо, что это случилось в июле, когда еще не начался квартирный дефицит.

Что касается оборудования домовладений водопроводом и канализацией, то особенно интенсивно это происходило в первые годы двадцатого столетия. В 1903 году городской голова счел необходимым специально обратиться к москвичам с просьбой «примириться с временными неудобствами», поскольку для прокладки подземных коммуникаций и трамвайных путей было одновременно разрыто множество улиц. Стоит отметить, что до 1917 года к канализации удалось подсоединить лишь половину домовладений и только в центральной части города[105]. Там, куда она не успела дойти, жители по– прежнему обходились простыми устройствами: помойными и выгребными ямами, земляными и пудр-клозетами[106].

Интересно, что оснащение домов «удобствами» сопровождалось разбирательствами в судах множества споров между домовладельцами и квартирантами. Опасаясь повышения платы, жильцы просто отказывались впускать в квартиры рабочих-водопроводчиков. Так, домовладелец Стахеев дважды судился с квартирантом, зубным врачом Барсом, утверждавшим, что канализация в контракте не обозначена, поэтому и проводить ее нельзя. Только по приговору мирового судьи Стахееву удалось произвести необходимые работы.

Пользование городской канализацией регламентировали особые правила, согласно которым, в частности, «безусловно воспрещалось ...отводить в городскую канализацию всякие жидкости и воды конденсационные и из холодильников, грунтовые воды, атмосферные осадки (дождевые и снеговые воды)», а также «жидкости и воды, содержащие свыше 5% кислот или щелочей или имеющие температуру свыше 40 °С». Частные собственники, присоединившие свои дома к канализации, оплачивали особый сбор. Его размер ежегодно при утверждении бюджета устанавливался Городской думой в процентах от чистого дохода с недвижимого имущества. Платить приходилось вперед, но допускалась рассрочка по третям года (1 января, 1 мая, 1 сентября).

Чтобы москвичи правильно обращались с домашней канализационной системой, Городская дума дополнительно внесла в «Обязательные постановления» целый ряд новых разделов: «Правила пользования спускной решеткой, устроенной в полу», «Правила пользования ванной и умывальником, присоединенными к канализации», «Правила пользования кухонными и иными раковинами», «Правила пользования ватерклозетом и писсуаром».

Последние, например, запрещали «...пускать через ватерклозеты тряпки, сор, золу, землю, песок, мочалу, щепки, кухонные хозяйственные отбросы, обломки посуды, очистки овощей и тому подобные предметы». Кроме того, они предписывали квартирантам немедленно сообщать домовладельцу «...о всех замеченных неисправностях, как то: о застое воды в ватерклозете и писсуаре или медленном ее удалении, о распространяющемся из ватерклозета или писсуара зловонии, о порче водопроводных кранов, клозетных и писсуарных чаш, о неправильных действиях механических приспособлений, позывных ручек и пр.».

Пока канализация была в новинку, каждое связанное с ней происшествие находило отражение к городской хронике. Так, в мае 1901 года «Московские ведомости» сообщили: «Утром на Солянке произошел засор канализации, и нечистоты стали заливать жилые и нежилые помещения владений торгового дома Расторгуева. Прочистить трубы не удалось; нечистоты перекачивали насосом в другой уличный колодец». Выясняя причины сбоев в работе канализации, газеты писали, что в большинстве случаев они происходят по вине обывателей. Несмотря на запреты, в трубах оказывался всякий сор, который москвичи пытались сплавить через канализационную систему. Однажды, ко всеобщему удивлению, рабочие извлекли из нее нагрудную цепь мирового судьи.

Пользование водопроводом также регламентировалось целой системой правил. Одним из них, принятым в 1896 году, предписывалось отпускать воду в частные владения только через водомеры. Эти приборы в зависимости от размеров стоили от 36 до 443 рублей, а такса за пользование, включая ремонт, доходила до 6 рублей в год. Самыми популярными были водомеры диаметром 20 мм (1 р. 05 к./год) и 30 мм (1 р. 50 к./год). Модели системы Фраже при работе издавали такой громкий стук, что их приходилось устанавливать за пределами дома в специальных колодцах. Бесшумные водомеры фирм Сименс-Гальске и Мейнеке помещали прямо в подвалы.

Плату за воду Городская дума установила в размере 12 коп. за 100 ведер. В расчете на прибыли от пользования водопроводом частными владельцами (только проведение его в дом стоило как минимум 112 руб.) «отцы города» разрешили воду из фонтанов набирать бесплатно. Однако вскоре выяснилось, что в течение года водовозы брали 700 000 ведер и продавали обывателям живительную влагу дороже городской таксы более чем в четыре раза. Кроме того, от жителей, ходивших к фонтанам с ведрами, постоянно поступали жалобы на водовозов: они ставили свои бочки так, что людям невозможно было подойти к кранам.

Чтобы навести порядок в этом деле, по распоряжению Городской думы фонтаны стали разбирать, а на их месте устанавливать водоразборные будки. Для пользования ими водовозы покупали в Управе специальные марки – одна, стоимостью 5 коп., давала право наполнить 40-ведерную бочку. Жители, подходившие со своими ведрами, пользовались бесплатным краном.

В начале XX века развитие водопроводной сети привело к тому, что Москва стала испытывать постоянные перебои с поступлением воды. Сообщения об этом стали настолько привычными, что на страницах газет их печатали самым убористым шрифтом в разделе мелких происшествий: «В течение последней недели в нагорных частях г. Москвы, как, например, в районе Тверской части, близ Английского клуба, периодически ощущался недостаток воды. Иногда случалось, что в течение 3—4 часов домовые водопроводные ответвления пересыхали совершенно, и обывателям нагорных районов приходилось испытывать настоящие водяные кризисы. На днях от некоторых домовладельцев поступили в управу по поводу водяных кризисов соответствующие заявления».

По мнению жителей Москвы, главным виновником перебоев с водой был инженер Городской управы Н. П. Зимин, ведавший водопроводом. В глазах москвичей он был настолько одиозной личностью, что любое его распоряжение встречалось насмешками. Скажем, рекомендовал инженер устанавливать на чердаках зданий резервуары, чтобы ночью набирать в них воду, а днем, когда происходили перебои, потихоньку ее расходовать. Тут же со всех сторон посыпались едкие замечания: вместо того чтобы обеспечить Москву достаточным количеством воды, Зимин предлагает домовладельцам пойти на новые расходы. Действительно, практика показала, что чердачные баки не могли обеспечить дом необходимым запасом, а застаивавшаяся в них вода очень скоро становилась грязной.

Особенно возмущались газеты, когда заведующему водопроводом при перезаключении контракта назначили повышение оклада с 10 до 14 тыс. руб. в год и автомобиль для служебных разъездов. С нескрываемым злорадством сообщалось, что Городская дума отказала Зимину в машине, хотя «немыслимый» размер жалованья утвердила. В 1901 году журнал «Искры» поместил карикатурное изображение памятника Зимину: на высоком постаменте установлена фигура инженера, изо рта которого бьет фонтан. Здесь был явный намек на то, что обещаний от Зимина слышали много, а вода по-прежнему поступает с перебоями.

Популярный писатель-юморист И. Мясницкий описал воображаемую погоню за Зиминым и разговор с инженером, которого обывателям, исстрадавшимся от жажды, удалось загнать на самый верх водонапорной башни:

«И сегодня воды нет. Сослуживцы мне сообщили, что некоторые ездили ловить водяного инженера Зимина, но не поймали.

Да и трудно, знаете, юркого инженера поймать... Ты к нему в управу, а он на Алексеевскую водокачку; ты на водокачку, а он, глядишь, уж на водонапорных башнях у Крестовской заставы очутился... [...]

– Помилуйте, я жил на даче, не обращал даже никакого внимания на воду, а как переехал в Москву, так за водой, как черти за душой праведника, бегать стал и...

– Так вы с дачи переехали? – спросил Зимин.

– С дачи.

– Ну, вы и виноваты, что в Москве нет воды! Вы-с, милостивый государь!

– Я?

От удивления мы даже на несколько ступенек вниз слетели.

– Да вы, дачники!.. Как нагрянули сразу в Москву, так и воды хватать не стало... Вы – бунтовщики, вы... враги городского водопровода!»

Окончательно водяной кризис удалось преодолеть в 1904 году, когда полностью вступила в строй первая очередь москворецкого водопровода. В отличие от старого, протянутого в Москву от Мытищинских ключей, новый забирал воду прямо из Москвы-реки в районе села Рублево и перекачивал ее в напорный резервуар на Воробьевых горах. При его сооружении Городская дума не ограничивалась одними утилитарными соображениями – над резервуаром был сооружен павильон, откуда на город открывался замечательный вид, а рядом были разбиты цветники.

Однако новый водопровод имел один существенный недостаток. Во время паводков его фильтры не справлялись с очисткой речной воды от взвешенных в ней частичек глины, поэтому струи, бившие из кранов в квартирах, имели резкую желтую окраску. Пока нашли способ борьбы с этой напастью, Зимин сполна наслушался упреков в том, что поит москвичей «коричневой» водичкой.

Что же касается отопления жилищ, то в наступившем XX веке паровые батареи все больше стали вытеснять печи. Котельные, снабжавшие теплом сразу весь дом, создавали жильцам дополнительные удобства – не нужно было закупать дрова (в 1914 г. кубическая сажень березовых дров стоила 8 руб.) и платить за топку печей истопнику или «черному» дворнику.

Правда, в случае неполадок отопительной системы такой комфорт оборачивался бедой для всех жильцов дома. Весной 1914 года из-за нераспорядительности владельцев дома № 31 по Новослободской улице в котельной кончилась нефть. Вскоре температура в квартирах упала до 10 °С. Обитатели дома, пытаясь хоть как-то нагреть помещения, сутки напролет держали зажженными керосиновые лампы «Молнии», но они практически не помогали. Стараясь сберечь тепло, перестали открывать форточки, поэтому дышать приходилось спертым воздухом. Поскольку домовладельцы оставались глухи к мольбам о помощи, жильцы обратились с жалобой к властям. А пока бюрократическая машина набирала обороты, им пришлось «скинуться» и в срочном порядке закупить нефть самим.

Попутно заметим, что сжигание нефти в домовых котельных непосредственным образом влияло на колорит городского пейзажа, о чем как-то поведала газета «Русское слово»: «...домовладельцы с Садовой улицы просили, чтобы типографщик Машистов как-нибудь улучшил отопление нефтью своих зданий. Действительно, безобразие, я сам видел, сажа, как черный снег какой-то, прямо-таки окутывает окружающую местность, и все это оседает на выкрашенные и подновленные за лето соседские дома и заборы. [...] И ведь все экономия: дымогарные трубы устраивать нужно, денег жалко, а до соседей и дела нет».

Вообще, алчность московских домовладельцев, их стремление к экономии любыми путями 100 лет назад были такой же популярной темой среди юмористов, как и мытарства обывателей при поисках квартир. Вот портрет домовладельца, написанный неким «Варягом» (этот литератор – видимо, сам квартирант – так законспирировался, что его подлинное имя осталось неизвестным):

«Московский домовладелец...

Он же вампир! Масса общих черт, но есть! и различие. Например, вампир предпочитает, по слухам, пить кровь из людей преимущественно по ночам, домовладелец же относительно своих жильцов применяет эту систему... и днем, и ночью. В остальном трогательное единодушие!

У испанцев существует поговорка: «Мужчина должен быть свирепый». Не знаю почему, но мне кажется, что московские домовладельцы почти все родом... из Испании. И если они не ходят в дырявых плащах и не поют на улице баркаролу перед окном своей возлюбленной, то на это есть масса причин характера положительного. Во-первых, зачем ходить в дырявом плаще, когда есть возможность купить прекрасную енотовую шубу?! Во-вторых, петь баркаролы перед балконами дам на улице строжайше запрещено: это нарушение общественной тишины и спокойствия. И вместо поэтического личика какой-нибудь «донны Изабеллы» такой «певец» рискует увидать прозаическую физиономию городового и услыхать:

– Господин, не безобразничайте!

Лишенный таким образом поэтических радостей жизни, такой жилец поминутно вынужден обратить свое благосклонное внимание на сухую прозу. В этой области для его души открывается простор очень широкий!

Следует заметить, что душа московского домовладельца очень чувствительна и как таковая неминуемо подвержена разным колебаниям от причин чисто внешних. Например, если домовладелец проиграет солидно в карты в каком-нибудь клубе, душа его тоскует и в поисках выхода из этого угнетенного состояния мечется и наконец приходит к решению.

– Надо надбавить на квартиры!

И тогда успокаивается...

Если санитарная комиссия, очнувшись от векового сна, вдруг начинает проявлять свою деятельность и заставляет домовладельца очищать те места, о которых не принято говорить в печати и которые не принято в Москве очищать по несколько лет подряд, домовладелец, скрепя сердце, исполняет эту обязанность, но душа его болеет и вновь мечется и разрешает все это так:

– Надо надбавить на квартиры!

Случается иногда следующее: приходит «власть предержащая» и начинает заводить пренеприятный разговор:

– Господин Надбавляев, надо мостовую починить... А намеднясь утопла лошадь с кладью, ныне тоже «утопия» произошла с мимо идущей старушкой... Так нельзя-с!

– Ну что такое мостовая?! – воскликнет домовладелец. – Тлен! Ведь мостовую выдумали-то специально затем, чтобы досаждать ею домовладельцам.

Но все же починит, а затем крепко задумается... Подумает, подумает и решит:

– Надо надбавить на квартиры!

Но все-таки я люблю московского домовладельца всей душой: в нем есть твердость характера. И постоянство... в надбавках на квартиры».

С одной стороны, вроде бы все ясно – собственники всячески старались переложить на квартирантов расходы по содержанию домов; с другой стороны, даже из текста сатирического опуса понятно, что сами домовладельцы постоянно находились под прессом власти. Перечень обязанностей, возлагавшихся на домовладельцев «Обязательными постановлениями», был настолько обширен, что при желании полиция всегда могла найти повод для наложения взыскания. Как-то был составлен протокол об антисанитарном состоянии владения, принадлежавшего отставному генералу И. П. Огаркову, однако тот отверг все претензии и от себя приписал: «Подобные акты служат доходом для околоточных надзирателей. Стоит дать праздничные – и таких актов не будет. Я не плачу, и меня донимают». За оскорбление полиции генерал был оштрафован на три рубля.

Оставим на совести журналиста «Варяга» утверждение, что домовладельцев заставляли ремонтировать мостовые (это входило в обязанности городской управы), но тротуары они должны были содержать в порядке, а также поддерживать в чистоте улицы, убирать и вывозить за город снег. Насколько добросовестно они выполняли эти обязанности, свидетельствует замечание фельетониста журнала «Искры» в 1901 году: «...запоздавшая зима усердно делает свое дело, сыплет и сыплет снегом. И сколько навалило этого снегу! Окраины Москвы и Богом хранимое Замоскворечье, положим, не все, а где вывозка снегу не практикуется за убожеством домовладельцев, где хибарки, а не дома стоят, – положительно завалены сугробами. На дворы и сады даже по Пятницкой, Ордынке и Полянке лучше и не заглядывать: совершенные снеговые Монбланы там. Бутырки едва видны из-за снеговых валов. На гористой Божедомке кто-то вздумал рыть яму. Рыл, рыл: аршина четыре в снегу вырыл и все до земли не добрался. Так яма и стоит...

– А если кто упадет? – спрашиваю. – Закричит – и вытащут, – успокоил меня дворник. – На Масленой двое пьяненьких сковырнулись и в лучшую там спать улеглися. Ничего, не расшиблись: снегу много.

– И замерзли?

– Как замерзли, в снегу тепло...

– Наше горе в сем году – снег, – говорил мне с сокрушением домовладелец с Тверской. – Масленичные расходы подшибли, а теперь вывозка снега доконала. Думаю сделать на жильцов легонькую надбавку.

– Помилуйте, да чем же они виноваты?

– А я чем виноват? – возразил домовладелец.

Вот бедняки! по пословице: «Спали, спали – и выспали». Съемщик квартир в Москве – своего рода легендарный Макар, на которого сыплются все шишки и больно ушибают».

Следует пояснить, что городские власти, требуя вывозить снег за черту Москвы на специально устроенные свалки, исходили из соображений санитарии. Из-за пребывания на улицах множества лошадей, сгребаемый с мостовых снег был перемешан с навозом. Нетрудно догадаться, что происходило с ним весной, когда начинало пригревать солнышко. По этой причине на лед Москвы-реки дозволялось сбрасывать только чистый снег и, конечно же, запрещалось накапливать «грязный» вблизи жилья. Только вот, судя по свидетельству очевидца, домовладельцы не спешили подчиниться правилам:

«Как много на улицах Москвы снегу! До того много, что, например на Тверской, он, обращенный в грязный песок, достает до колен переходящим улицу. Никакие калоши не помогают. То и дело видишь, как джентльмен или дама на панели сердито вытряхают свою обувь, в которую попало изрядное количество уличной снего-грязи.

– Свозить бы снег надо!

– И свозят, да вишь ты, во дворах весь он сразу не умещается, – возразили мне.

– Как на дворах? Снег следует увозить за город.

Смеются над моим простодушием:

– Москва – дистанция огромного размера. От центра до окраины, где свалки, местами пятнадцать верст. Не навозишься! Дома тоже не как в Петербурге – есть палаты, дома, домики, домишки. Путевых только, хороший доход дающих, мало, за исключением главных торговых».

Последнее замечание подразумевало, что расходы на благоустройство не очень обременяли владельца многоквартирного дома на центральной улице, а вот для хозяина домика на окраине они были слишком тяжелы – сказывалась разница в доходах. В 1905 году по этому поводу группа гласных Думы подала городскому голове заявление, в котором предлагалось «заменить натуральные повинности на денежные и исчислять их сообразно с доходностью владений».

По тем же причинам в Думе обсуждался вопрос: не передать ли полностью в ведение Городской управы содержание тротуаров? Стремление домохозяев сэкономить на ремонте приводило к тому, что пешеходная панель имела весьма неприглядный вид: «Пройдитесь хотя бы только вдоль Китайской стены, по Китайскому проезду, и вы убедитесь, как у нас умеют чинить асфальтовые тротуары и кусочками плиты, и кусочками кирпича...

Если вы вздумаете убедиться, как чинят тротуары плитные, пройдитесь хотя бы по Большой Лубянке, повыше ресторана Билло, и вы увидите, как торчат из этих тротуаров железные полосы, которые образуют канавки для стока воды из дождевых труб: об эти полосы можно разорвать себе обувь и обломать себе ноги...

Да, впрочем, что уж и говорить об этих несомненных мелочах, когда, например, на Петровке, на одной из главных улиц Москвы, среди асфальтовой мостовой, дефекты ее «очень просто» заменены булыжником, который и торчит одним или двумя безобразными пятнами среди асфальта?!»

Конечно же, домовладельцы оправдывали себя ссылками на то обстоятельство, что, мол, по тротуарам ходят все, кому не лень, а за порядок спрашивают с них одних. Примерно в таком же ключе рассуждает на тему чистоты улиц дворник – герой рассказа Н. Савостицкого «На дежурстве»:

«Только ты в дворницкую соснуть приладился – звонок! Выскочишь из дворницкой – у ворот околоточный. „Отчего у тебя улица не подметена?..“ – „Как не подметена? Я, мол, подметал“. – „А это что?..“ Известно, мол, что на всякий секунт не наподметаешься. Место бойкое, безперечь езда, нешто упасешься? Ты подмел, убрал, а тут проехал обоз и опять. „А ты следить должон!..“ Следить!.. Да нешто за всеми уследишь?.. А теперешнее дело взять, зима... протувары эти каторжные... скреби да мети! А на кой его скрести, спрошу я тебя? Ты его соскреб, песочком посыпал, думаешь отдохнуть, а на него, каторжного, опять нанесло, опять, значит, скреби, а не то опять в дворницкую звонок: „непорядок! штрах!“ Чудно!.. Этак и жалованья не хватит, коли за всякую малость и штрах!..»

В сетованиях литературного героя нашли отражение реальные черты прошлого: 100 лет назад в Москве действовали строгие предписания по уборке улиц, а в обязанности полиции входил надзор за их исполнением. Так, зимой, когда приказом начальства в городе устанавливался санный путь (то есть запрещалась езда колесных экипажей), дворники, убирая снег с мостовых, обязаны были не счищать его до камня, а оставлять слой толщиной в вершок (около 4,5 см). На открытые места, откуда снег сдувало ветром – например, мосты – снег свозили специально.

В 1913 году крупнейшие извозопромышленники Москвы направили находившемуся в отъезде градоначальнику весьма красноречивую телеграмму: «Создавшееся в центре Москвы исключительное бездорожье приносит московскому ломовому извозу ежедневные убытки до 30 тыс. рублей, почему убедительнейше просим телеграфного распоряжения вашего превосходительства о немедленной засыпке оголенной мостовой достаточным количеством белого снега со дворов и крыш, а также о тщательной уборке тротуарных счисток и сколок во дворы или же в кучи».

Постоянным нарушением правил, в борьбе с которым полиция оказалась бессильна, была посыпка солью тротуаров. Попытки разработать новые способы вроде растапливания льда на тротуарах при помощи раскаленного угля, положенного на железные противни, окончились неудачей. «Этот способ был придуман после запрещения посыпать тротуары солью, – прокомментировала эксперимент газета „Новости дня“ в 1904 году, – однако он очень медлителен и вряд ли привьется». Не давали эффекта и громовые приказы градоначальника, где указывалось, что от соленой воды быстро портится обувь горожан, поэтому чинам полиции предписывалось раз и навсегда пресечь безобразие.

В январе 1910 года репортер «Голоса Москвы» констатировал: «Изданные Управой обязательные постановления о зимней уборке улиц нарушаются. Ночью дворники продолжают посыпать тротуары солью и сметать образовавшуюся воду на мостовую. Бедные лошади месят снег, насыщенный соленой водой, им разъедает ноги, от боли животные не в состоянии работать. На людных улицах запрещено счищать снег с крыш днем. Но это все равно повсеместно практикуется, к тому же место, куда сбрасывается снег, часто не огораживается, и об этом некому предупредить прохожих».

Приход весны для горожан, передвигавшихся по улицам, создавал новые проблемы. Судя по описанию современника, и в это время года московские дворники не спешили проявлять заботу о прохожих:

«Посреди тротуаров ледяные грядки, отовсюду течет, больше всего с крыш на головы прохожих. И несмотря на это, ни сосульки не обиваются, ни снег с крыш и карнизов не очищается. А вот не угодно ли пройти по Бригадирскому переулку, с Немецкой, к техническому училищу, мимо казарм. Там тротуар совершенно не очищается ото льда. ...Кстати: дома даже новейшей конструкции покрываются крышами, чтобы края крыш приходились посередине тротуара. Сверху льют капели, снизу – ледяной гребень, идти по которому опасно».

Относительная безнаказанность дворников объясняется двойственным отношением к ним со стороны представителей государственной власти. Обязательное постановление, утвержденное московским генерал-губернатором, предписывало владельцу недвижимости помнить в первую очередь не о санитарии, а о более важном обстоятельстве: «В каждом доме в Москве должен быть дворник для очередного дежурства днем и ночью на улице и для исполнения вообще ...обязанностей по надзору за внешним порядком и общественной безопасностью».

По сути, дворники находились в двойном подчинении: у домовладельца (как работодателя) и у полицейского пристава – «в отношении исполнения обязанностей по уличному надзору». Косвенная принадлежность к МВД заставляла предъявлять к кандидату на пост у ворот дополнительные требования – он должен был быть не моложе 21 года, не иметь судимостей и эпизодов в биографии, дававших повод усомниться в его благонадежности. Прежде чем приступить к работе, свежеиспеченный дворник представлялся полицейскому начальству.

О том, какую важную роль власти отводили дворникам в борьбе с преступностью, свидетельствует обращение пристава 1-го участка Тверской части, разосланное домовладельцам весной 1910 года:

«За последнее время зарегистрировано несколько случаев дерзких краж из квартир, совершенных преимущественно днем. Злоумышленники под разными предлогами пробираются во дворы, на парадные и черные лестницы и тут с помощью подобранных ключей, отмычек или иных орудий открывают двери, входят в переднюю и совершают там, а если в квартире никого нет, то и в других комнатах, кражу, преимущественно одежды. Бывали случаи, когда парадные входы находились ими даже совершенно отпертыми, что, конечно, облегчало их задачу. Ворует праздношатающийся элемент, которого, по-видимому, в настоящее время в Москве довольно много.

Для искоренения этого зла с моей стороны приняты зависящие меры. Обращено особое внимание околоточных надзирателей, городовых и ночных сторожей, подтверждены и расписаны обязанности по наблюдению за безопасностью и дворникам, которых я для этого специально собирал 2 февраля. Но, как бы внимание чинов полиции ни было напряжено, без содействия обывателя и вообще общества выполнение этой задачи почти немыслимо, и именно потому, что кражи совершаются днем и со дворов, а не ночью и не с улицы, когда и где злоумышленник, несомненно, был бы замечен постовыми нижними чинами полиции.

Ввиду изложенного, позволю себе обратиться к вам с покорнейшей просьбой принять к сведению и неуклонному исполнению следующее:

1) В течение дня не рассылать всех до одного из дворников по вашим делам, а иметь при этом в виду, чтобы один из них всегда находился на дворе и следил бы за всяким подозрительным элементом, спрашивал его о цели появления во дворе и, в случае сомнения, отправлял его в участок.

2) Иметь ворота и калитки днем по возможности запертыми и без звонка их не открывать. Точно так же должны быть заперты по возможности и парадные, а тем более двери, ведущие в квартиры с парадных и черных лестниц, о чем надлежит объявить, хотя бы через дворников, всем квартирантам.

3) Если условия позволяют, установить денное дежурство по двору.

4) С 11 ч. ночи все входы во двор должны быть безусловно закрыты.

5) Вменить в обязанность швейцарам не оставлять парадных без присмотра, а также обходить лестницы чаще и удостоверяться, не открыта ли дверь какой-нибудь квартиры; в случае же обнаружения сего напоминать квартирантам и требовать закрытия.

6) Если представится возможность иметь в парадных коридорах швейцаров, где их нет теперь, то благоволите нанять таковых».

Первейшим требованием к дворникам со стороны полиции было знание в лицо всех жильцов своих домов и непрерывное наблюдение за тем, чтобы никто из них «не укрывал у себя не заявленных полиции людей». Домовладелец, у которого обнаруживались квартиранты без прописки, мог быть подвергнут штрафу в 500 руб. или аресту до трех месяцев. Такое же наказание грозило ему за то, что он своими распоряжениями препятствовал дворникам осуществлять надзор за порядком.

Вместе со всей прочей работой на плечи дворников ложилась обязанность регулярных ночных дежурств: в апреле – августе с 11 ч. вечера до 5 ч. утра, в остальные месяцы с 8-ми вечера до 6-ти утра. Дворнику, заступившему на дежурство, следовало быть трезвым, иметь на шапке бляху с номером, а при себе свисток. Как работники метлы относились к этой тяжелой обязанности, поведал упомянутый выше герой рассказа «На посту»:

«Вот... опять сиди!.. Сиди и соблюдай... Эх!.. И к чему, эта, теперича выдумка, чтобы дворнику и то-ись дежурить?.. И городовой есть для дежурства, и подчасок, и, к примеру, ночные... а то дворник?.. Дворник сейчас, что и какая есть евойная обязанность? Он и прибери, и подмети, и синезацию наблюди, он с жильцом обойдись, и насчет беспорядку, и в участок иди, и все прочее – уйма делов! Так вить – нет, ты еще и на дежурство! Все-то ты наладил, всякую, то-ись, дворницкую обязанность справил, – ну, и ложиться бы тебе спать... Так вить нет – ступай еще на дежурство!.. А когда же, к примеру, спать? [...]

Вон намедни был я на дежурстве... стою, это, я да ночной, да городовой Лаксеичь по-дошед. Ну, стоим, этто, и калякаем промежду себя. Вдруг, откедева ни возьмись, наш помощник, стало быть, пристава. «Этта что? Вы почему своим делом не занимаетесь, болваны?! Оштраховать штобба захотели?!» – «Ваше высокородие, – грю, – за что же такоича, будьте милостивы, штраховать?» – «А за то, грит, коли ты на дежурстве, – не веди, болван, праздничные разговоры!..» Чю-юдно!.. «Праздничные разговоры!» А мы и вовсе так себе, по пустякам балакали. Ликсеяч, грит, уж оченно, грит, Аксинья, которая у вас из седьмого номеру куфаркой, толстомордая. А я ему грю, что из пятого Домна много жирнее. Только и всего... А помощник грит: «праздничные разговоры, штрах!..» Вот она, жисть-то, какая! Ты и дежурь, и спать не смей, и штоба без разговору. А без разговору и вовсе заснешь. Ты сел, а тебя сон-от так и этак и тянет...»

«Ночные», упомянутые в монологе дворника, – ночные сторожа, которых, согласно требованиям закона, домовладельцы были обязаны нанимать в помощь постовым городовым. Они также подчинялись полиции, но в отличие от дворников выполняли функции подвижного дозора. Обходя порученные им участки, ночные сторожа должны были наблюдать за всем происходящим, а услышав тревожные свистки городовых или дворников, спешить к месту происшествия, чтобы оказать помощь в задержании нарушителей порядка. Подобранного на улице пьяного «ночной дозор» должен был тащить до границы поста, где передавал на руки другим сторожам, а те, в свою очередь, следующим, и таким эстафетным образом доставлять «тело» в полицейский участок.

Отбор в дворники и ночные сторожа был довольно строгим, поскольку они в определенной мере считались сотрудниками полиции, тем не менее среди них были нередки случаи нарушения закона. Дворников уличали в том, что они пускали на ночлег людей без паспортов; сторожа заступали на дежурство пьяными, избивали прохожих. В полиции пришлось завести специальный реестр, куда заносились фамилии горе-«сотрудников», уволенных за проступки. Ввести такой учет понадобилось после того, как выяснилось, что «штрафники», потерявшие место в одной части города, поступали на такие же должности в других районах.

В дореволюционной Москве дворники «со стажем» представляли собой определенный социальный тип. Присущие ему специфические черты описал В. А. Гиляровский в рассказе «Старший дворник»:

«Когда же приезжал на двор управляющий, старший дворник из Юпитера обращался в лакея и бегал без шапки. При ремонтах дома ходил пить чай с десятником и получал подачки с подрядчиков, чтобы смотреть сквозь пальцы на работу.

Сами хозяева дома, вверявшиеся управляющему, никогда не посещали своих многочисленных домов, разбросанных по Москве, и, таким образом, старший дворник был вершителем судеб своих подчиненных и властью над мелкими жильцами.

Лет за десять своей службы он сколотил изрядный капиталец, который приумножал поборами, не давая заживаться швейцарам, ибо каждый новый швейцар платил ему по четвертной за принятие на должность.

Управляющий, человек с хорошими средствами и занятый своими коммерческими делами, не входил в эти мелочи и вполне доверялся старшему дворнику».

Характерна описанная в рассказе история с жильцом – бедным учителем: «Старший дворник его раза три поздравлял с праздником, но тот проходил молча и сухо отвечал на поклон. Как-то поздно ночью дворник вышел на звонок, отпер учителю ворота, причем намекнул, что, „ежели домоправителя беспокоить, то и на чай надо“. Но учитель прошел мимо».

Обиженный «неправильным» поведением квартиранта, старший дворник обмолвился в полиции о возможной неблагонадежности учителя. У того в комнатах сделали обыск и, хотя ничего противозаконного не нашли, в конечном итоге непочтительному жильцу было отказано в квартире.

Не менее искусно старший дворник периодически избавлялся от швейцаров, для чего в ход шли изощренные придирки: «– Что-то ты не тово, быдто... не как следствует, Федор... Как бы тебя в первобытное состояние не направить... И сор на лестнице, и на протуваре окурки, и окно у парадного не мыто... Гляди ты у меня!»

А приговоренному к увольнению только и оставалось, что жаловаться жене: «Денег-то у меня всего двугривенный... Летом ведь какие доходы. Да опять он сухими просит... А у меня нету... Вот у Ивана доходы от картежников. Ежели бы у нас Пупкова жила, не гнал бы... А с наших что возьмешь, с профессорей-то.. Э-эх, горе-беда!..»

Возвращаясь к разговору о домовладельцах, отметим, что, кроме алчности, москвичи не любили в них привередливость, граничившую с самодурством, которую они проявляли при отборе квартирантов. Например, отказ в сдаче квартиры мог прозвучать, если в семье были дети. Вот как это примерно выглядело в изображении поэта-юмориста В. М. Голикова:

«Человек (стоит среди темной неуютной квартиры в четыре комнаты; перед ним мрачный, угрюмый домохозяин): Так, значит, семьдесят? А уступить нельзя?

Домохозяин (мрачно): Уступки никакой...

Человек (уныло жене): Ну что ж, согласен я!

Надежды нет найти хоть что-нибудь другое...

Домохозяин (сердито): А дети есть у вас?

Жена человека (робко): Детей всего лишь двое!

Домохозяин (зловещим тоном): Квартиру сдать нельзя-с!

Иметь детей – занятие пустое:

Начнут галдеть, испортят все обои,

Наделают хлопот! Нет, собственность мою

Жильцам с детьми я не сдаю».

Попадались домовладельцы, не принимавшие квартирантов из-за того, что у них имелась кошка или собака. Некоторые требовали чуть ли не свидетельства о благонадежности, трепеща от одной мысли, что их жилец крамольными взглядами может привлечь внимание полиции и тем самым бросить тень на репутацию домовладельца.

Соискатель квартиры мог получить отказ даже по причине политических пристрастий домохозяина. Когда произошло боксерское восстание, китайцы в Москве стали испытывать трудности с жильем. По утверждению юмористов, во время Англо-бурской войны вполне могла произойти такая сцена:

«На звонок высокого рыжего господина выходит к воротам дворник.

– Покажи-ка, любезный, какая у вас тут квартира сдается?

Дворник внимательно, с ног до головы оглядывает нанимателя и, сплюнув в сторону, отвертывается.

– Нету квартеры...

– Разве сдали уже?

– Не сдали, а... Не подойдет для вас фатера...

– Как не подойдет?! Ведь я квартиры еще не видел?

– Неча зря и глядеть...

– Да отчего же ты не хочешь показать?

– Оттого – не приказано мне агличанам сдавать. Наш хозяин оченно патривот и за эфтих самых буров на агличан во как обозлился!..

– Но почему же ты думаешь, что я англичанин?

– Потому примету мне хозяин сказал: коли длинный да рыжий – агличан будет. Да вы, господин, лучше уходите от греха, потому хозяин приказал вашего брата прямо в шею!»

Ради справедливости необходимо заметить, что порой поведение самих квартирантов могло превратить собственника жилья в законченного мизантропа. Вот свидетельство, как говорится, из первых уст – сетование домовладельца на неряшливых квартирантов: «...сколько хлопот с такими: они и мебель выбивают на парадных лестницах, и пыльные юбки свои вытряхают; вылить или выбросить что-либо в окно на улицу или на чистый двор, где дети гуляют, им ничего не стоит. Собак и кошек своих тоже через парадный вход выпускают, иначе они не могут. На лестницах по этому случаю всевозможные безобразия, запах им же, как с гуся вода; по вкусу, должно быть, им эти запахи; они привыкли к ним. Лестницы поэтому никогда не моют, считают это делом других приличных жильцов, у которых ход в квартиры на одной с ними лестнице.

...Если квартирант порядочный человек, он и без объявлений знает, как нужно держать себя. С кошками же да с собаками – целая история; я уж и говорить перестал. Заметишь, бывало, скажешь такому жильцу, то в обиду сейчас, как будто про его внучку или племянницу ему говорят».

Если будущему квартиранту все же удавалось внушить доверие домовладельцу, переговоры между ними завершались подписанием контракта. В документе перечислялось все, что предоставлял домохозяин: помещения, отопление, освещение – вплоть до своего полотера, а также скрупулезно перечислялись обязанности жильца. Как шутили в то время, предусмотрительный собственник жилья вписывал в договор и такой пункт: «Я, такой-то, обязан уведомлять домовладельца о появлении чертей за неделю до прибытия таковых в снимаемую мною квартиру».

Шутки шутками, но появления в жилищах москвичей нечистой силы действительно имели место. Весной 1914 года некие духи в течение нескольких недель досаждали семье Меньшовых, снимавшей квартиру в доме № 34 по Большой Дворянской улице[107]. До смерти перепуганные домочадцы утверждали, что время от времени по комнатам летала посуда, сама двигалась мебель, скакали по полу мелкие предметы. Иногда, для разнообразия, невидимые хулиганы обливали постели квасом, бросали в пирожные кислую капусту, заправляли щи керосином. Совершенный в квартире молебен и окропление комнат святой водой не пресекли чертовщины.

Среди зевак, толпившихся возле таинственного дома, обсуждались две версии случившегося. Согласно первой, все безобразия проделывают две свояченицы Меньшова, которые таким способом хотят вынудить главу семейства нанять более просторную квартиру. По второй версии, все затеял сам Меньшов, поскольку недавно умерший брат-фабрикант обошел его в завещании, и «шалости духов» – попытка заставить родственников поделиться наследством.

Только представители полиции сохраняли спокойствие. Они настойчиво предлагали Меньшову на время съехать с квартиры, чтобы без помех отыскать источник «нечистой силы». Тот, измученный до последнего предела, был уже на все согласен, но просил дать ему возможность испробовать последнее средство: привезти на квартиру икону Иверской Божией Матери. То ли повлияла перспектива встречи с прославленной святыней, то ли сыграла роль серьезность намерений полицейских до конца расследовать таинственное явление, но духи внезапно отступили.

«Мы узнали, что благодаря полиции в доме Меньшовых все затихло, – отметил один из журналистов. – И это хорошо. Могущество полиции, конечно, стоит вне всяких сомнений. Но мне пришлось где-то в провинциальной газете прочитать:

«Благодаря принятым полицией мерам, гололедица на улицах прекратилась и выпал снег»».

Продолжая разговор о контракте, отметим, что с его помощью некоторые домовладельцы старались застраховать себя от потери доходов во время дачного сезона. Для этого они настаивали, чтобы договор подписывался на год, и оговаривали размер неустойки, которую можно было взыскать с жильца при досрочном оставлении квартиры. Но даже при таких условиях ушлые москвичи умудрялись находить лазейку. Не желая платить лишнее домовладельцу, они прибегали к помощи так называемого нарушителя контрактов.

– Милостивый государь! – в один прекрасный день обращался квартирант к домовладельцу. – В последнее время мои денежные дела пришли в некоторое расстройство, поэтому я уже не могу позволить себе столь дорогое жилье. Памятуя, что в договоре, заключенном между нами, имеется пункт, который позволяет мне переуступить квартиру другому лицу, хочу рекомендовать вам своего хорошего знакомого. Он готов в любой момент подписать на себя все обязательства по моему контракту.

При знакомстве новый квартирант выглядел вполне солидно и производил на домовладельца самое приятное впечатление. А главное, собственника квартиры согревала мысль, что вместо жильца-неплательщика он приобретал вполне обеспеченного клиента. Ему было и невдомек, что «солидный» господин, подряжаясь на проведение этой мистификации, уверял своего нанимателя:

– За свои услуги беру всего пятнадцать процентов от суммы, которую вам пришлось бы заплатить домовладельцу. Я даже вселяться не стану после подписания контракта. А если ваш хозяин попробует обратиться в суд, то все равно получить с меня ничего не сможет. Живу я на квартире у гражданской жены, собственным имуществом не обременен, так что взыскать с меня нечего.

«Нарушитель контрактов» заставлял домовладельца горевать об упущенной прибыли, но был явлением сравнительно редким. А вот неплательщики лишали его реальных денег и встречались гораздо чаще. Впрочем, тех, кто не платил за квартиру, всегда можно было выселить с помощью полиции и взыскать деньги через суд. Только одна категория любителей пожить, как тогда говорили, «за счет датского короля» могла чувствовать себя в относительной безопасности – квартиранты домов, принадлежавших церкви.

Доходные дома, принадлежавшие духовному ведомству, были столь же комфортны, как и дома частных владельцев. Между ними существовало только одно различие: согласно законам Российской империи, решения по делам, связанным с церковной собственностью, могли выносить исключительно суды высшей инстанции. На практике это означало, что иск на неплательщика, поданный церковными властями, из-за перегруженности московского окружного суда мог ожидать рассмотрения год, а то и два.

Этого времени «обиженному» квартиранту вполне хватало для нанесения ответного удара. Он принимался забивать в стены громадные гвозди, портить обои, всячески загаживать жилье. Перспектива получить к моменту выселения руины вместо квартиры и понести затраты на серьезный ремонт (судиться по возмещению ущерба пришлось бы так же долго) заставляла владельцев церковных домов идти на компромисс. Они напрочь забывали о долге, а за это жилец-вандал должен был немедленно перебираться в другое место.

Завершая тему темных делишек, связанных с жильем, упомянем о квартире, которую предлагали к сдаче, но москвичам снять ее было невозможно. В 1914 году в газетах с завидной регулярностью появлялось объявление о сдаче роскошной квартиры с мебелью и телефоном. Периодически его подвергали редактуре, чтобы не слишком бросалась в глаза схожесть с предыдущим. Если названный в нем дом выходил на разные улицы, то в адресе указывалась то одна, то другая. Зато номер телефона оставался неизменным.

На вопрос о сдаче квартиры по телефону отвечали уклончиво, более чем прозрачно намекали, что вряд ли она подойдет. Если же клиент оказывался слишком настойчивым и все же приходил ее осмотреть, в ход шло последнее средство – называлась несусветно высокая цена, после чего огорошенного москвича просто выпроваживали.

Секрет таинственной квартиры открывался просто: она предназначалась для богатых коммерсантов, прикативших в Москву на неделю-другую «развеяться». Чтобы им не рисковать своим реноме в гостинице, куда всегда могла нагрянуть полиция и составить протокол о нарушении общественной нравственности, оборотистые люди предлагали приезжим снять на время «семейное гнездышко». По желанию клиента, квартира могла быть сдана вместе с «хозяйкой», которая умела не только подать чай, но и была готова скрасить одиночество гостя.

Однако покинем гнездо порока и, обратившись к воспоминаниям Н. М. Гершензон-Чегодаевой[108], заглянем в обычную московскую квартиру начала XX века. Сама мемуаристка подчеркивала, что их семья не относилась к зажиточным, поэтому обстановка в доме была самой скромной:

«Наша квартира... располагалась в двух этажах, во втором этаже помещались четыре комнаты – столовая, маленькая комната, детская и спальня. В третьем – на одном уровне с чердаком, две папиных комнаты – кабинет и библиотека. Сначала там была только одна комната – с тремя окнами и балконом, а на месте второй устроена была прачечная. Но эта комната сама по себе казалась папе неуютной (он и потом ее не любил), а прачки, которые ходили мимо его двери, стуча корытами и разговаривая, мешали ему работать. Поэтому очень скоро прачечную Лили[109] уничтожила и сделала на этом месте папе прелестный кабинет – такой, как ему нравилось, не с паркетным, а с крашеным полом и невысокими окнами. Возле прохода на чердак помещалась крошечная умывальня– уборная. Так что наверху получалась как будто отдельная квартирка, совсем изолированная и тихая. [...]

Особенно притягивал к себе папин кабинет. Это была довольно большая комната с широкими половицами крашеного пола и тремя невысокими окнами. В ней стояло мало вещей. Очень скромный письменный стол с двумя ящиками (тот самый, за которым я сейчас пишу), рядом другой стол, оклеенный черной клеенкой, где лежали разные книги и рукописи. Одна небольшая книжная полка. У стены стояла железная кровать, накрытая шерстяным (еще студенческим папиным) одеялом верблюжьего цвета с красными узорами по концам. На этой кровати папа иногда отдыхал днем, но ночью не спал никогда. Возле кровати помещался низкий детский «рыженький» стол, который сейчас стоит у меня за спиной. В кабинете было два-три стула с черными обитыми клеенкой сиденьями и обтянутое темно-зеленой клеенкой жесткое кресло, на которое обычно садились гости, приходившие к папе.

У двери в стене был узенький стенной шкафчик с белой дверцей. И обои в кабинете были белые. На полу лежал простенький, дешевый, единственный в нашей квартире коврик.

Рядом с письменным столом в кабинете стояло суровое кресло с прямой спинкой. На этом кресле сидели посетители, которых папа принимал наверху. Малознакомые люди, случайные посетители, приходившие по делам, проводились прямо наверх, и таких мы не видели и не знали. Другие – большинство – приходили в столовую. Иногда и близкие друзья сначала сидели у папы в кабинете, а потом спускались вместе с ним вниз – пить чай»[110].

Поэт В. Ф. Ходасевич в своем описании кабинета Гершен– зона тоже упоминал о старинном кресле: «Оно историческое, из кабинета Чаадаева»[111].

Наташе Гершензон было шесть лет, когда ее семья переехала в Никольский переулок, но детская память с удивительной точностью сохранила мельчайшие детали обстановки новой квартиры:

«Наша детская жизнь протекала в четырех нижних комнатах – детской, спальной родителей, маленькой комнате и столовой. Это был наш мир со своими интересами, условностями, сложившимися обычаями, со своей символикой форм и очертаний предметов, узоров на обоях, домов городского пейзажа за окнами, обладавших особыми физиономиями и выражениями. В детской стояли наши две кровати: Сережина[112] взрослого размера, покрытая зеленым тканевым одеялом, и моя, маленькая, покрытая вязаным белым одеяльцем работы бабушки. Между окон стоял большой широкий стол с доской-полкой внизу. Над ним спускалась вниз на шарнирах лампа с зеленым фарфоровым абажуром. [...]

На столе, покрытом малиновой шерстяной скатертью, спереди, где мы писали, лежала узкая клеенка. Стояли глобус, пенал, чернильница в виде совы (подарок Лили), еще некоторые наши вещицы. Между кроватями стоял обитый рыжей клеенкой и железными пластинками красный внутри сундучок, где я держала свои сокровища (два таких сундучка мама нам подарила на какой-то праздник). Возле кроваток на полу лежали коврики с изображением оленей – самца с большими рогами и пьющей из ручья самки. [...]

Над кроватями висели картинки. Над Сережиной кроватью долго висело изображение порта с кораблями, над моей – австралийской женщины, стоящей в воде. Но были периоды, когда висели другие изображения. Среди них помню веселую картину, изображавшую деревенских ребят (не русских), забравшихся на изгородь и катающихся на калитке.

[...] Около стены в маленькую комнату находился небольшой белый жестяной умывальник – подарок дяди Бумы, за которым мы всегда умывались. Возле окон слева стоял наш шкаф для белья, а справа – низенький, в две полочки темно– коричневый шкафчик – обиталище наших мишек и целый мир для нас. На окнах висели плотные зеленовато-оливковые с узорами, в которых тоже виделись лица, занавески, отороченные помпончиками. Имелся еще детский столик и три стульчика – два в виде креслиц и один с соломенным плетеным сиденьем. Они по мере надобности передвигались, ездили по всей комнате, чаще всего пребывая посередине.

В спальной и маленькой комнате тоже находились некоторые наши вещи. Спальня – северная комната с большим полуторным окном – была очень уютной, любимой маминой комнатой. У стены, примыкавшей к детской, рядом, одна возле другой, стояли простые красно-коричневые металлические с блестящими шишечками кровати родителей. Между ними – маленькая желтая тумбочка, над которой со стены спускалась лампочка со стеклянным колпаком. У окна стоял большой круглый стол красного дерева. С другой стороны – у стены – мраморный умывальник и рядом с ним большой массивный комод. Одно место около стены в переднюю занято было нашим имуществом. Долгое время там стоял наш верстак, позднее – шкаф со львами на дверцах, где наверху находились детские книги, а внизу в вечном беспорядке лежали игрушки.

Кровати были покрыты синими покрывалами с замысловатыми узорами в виде желтых с каким-то рисунком поперечных полос, которые возбуждали фантазию и которые я очень любила рассматривать. На окнах и в спальной висели плотные голубовато-серые шторы, как и в детской на ночь совершенно закрывавшие свет.

Маленькая комната отчасти была задумана как мамин кабинет. В углу у окна стоял ее маленький письменный столик с тремя ящичками и лампочкой с бисерными желтыми висюльками на колпачке. За этим столом мама, впрочем, никогда почти не сидела, а если урывала время для писания, то садилась к своему любимому круглому столу в спальной.

У одной стены в маленькой комнате стоял старый диван, крытый рыжевато-красной материей с узором. Под сиденьем в нем был ящик, куда однажды крыса затащила несколько яблок из подвала розового дома. С этой крысой был связан целый переполох, так как вообще у нас не было никогда ни крыс, ни мышей, и ее появление показалось ужасным. На нее учинили облаву, в которой участвовал дворник Степан. А яблоки были отрадинские (имение Орловых), известных сортов, с осени привезенные из деревни на зиму. Крыса их носила к нам через двор и в диване устроила для себя кладовую. [...]

У противоположной стены долгое время стоял наш верстак – настоящий столярный верстак, на котором мы без конца работали. Были у нас и все нужные столярные инструменты: рубанки, лобзик, стамески, клещи, плоскогубцы и т. д. Это была папина затея подарить нам рабочие инструменты, и она оказалась очень удачной.

В столовой наших вещей не было. Это была красивая, нарядная комната с тремя окнами в ряд и дверью на балкон. На окнах висели кремовые кружевные занавески. Посреди столовой стоял большой стол, накрытый желтой клеенкой поверх толстого малинового сукна. Скатертью он покрывался только во время еды.

У окна стоял буфет, между окнами – кругленький столик с клеткой щегла, прожившего у нас больше шести лет. [...]

В течение каких-то лет в столовой возле двери на балкон стоял рояль...

В столовой был сделан камин, весь из белых кафелей. Его почти не топили, так как в комнатах было тепло, а в нем была неважная тяга. Но он украшал комнату, тем более что на нем стояли красивые вещи. Как я помню каждую из них! И какими красивыми они тогда казались! Это были две немецкие фаянсовые вазы с узорами и головами рыцарей в медальонах; две огромные розовые раковины, в которых таинственно шумело внутри. Статуэтка лежащего итальянского мальчика, сделанная из светлой лавы. Точеная деревянная лошадка, очень изящная. На камине же стоял подаренный Лили стереоскоп; к нему у нас была целая куча интереснейших, главным образом видовых, фотографий, которые никогда не надоедало рассматривать. Долгое время там стоял сделанный нами в подарок папе и маме к какому-то празднику деревянный корабль, который мы раскрасили взятыми у Лили масляными красками.

В столовой мы часто бывали, занимаясь вполне определенными делами, большей частью вечером. Там на большом столе мы играли в солдатиков, рисовали, клеили вырезные листы, шили с мамой по выкройке из журнала «Маяк» мягких зверей – обезьян и зайчиков. Над столом висела старинная лампа с большим белым фарфоровым абажуром и красным шаром внизу, когда-то служившим вместилищем для керосина. [...]

В кухне мы редко бывали. Там находилась большая плита, которую топили два раза в день. И ванна топилась из кухни. К кухне примыкали две маленькие комнатки для прислуги. Раньше у нас была одна работница, а в новой квартире я помню двух – кухарку и горничную»[113].

Само собой разумеется, что в квартирах, где жили люди более зажиточные, чем Гершензон, обстановка была намного богаче. Одной из лучших считалась в Москве мебель, выпускавшаяся на фабрике Шмидта, но во время революции 1905 года она была сожжена огнем артиллерии. Собственную мебельную фабрику имел торговый дом «Мюр и Мерилиз». Москвичи, мечтавшие обзавестись какой-нибудь «спальней в стиле Людовика XVI», ходили на специальные аукционы. Однако и стоила антикварная мебель весьма прилично. Предприниматель Н. А. Варенцов упоминает в мемуарах о кресле в доме его знакомых ценой в 500 рублей.

В таких домах и гостей принимали иначе, чем в квартире простого литератора, где скромно подавали только чай. Об этом можно судить хотя бы по тем требованиям, которые предъявлялись к устройству званых обедов для так называемых людей из общества:

«Современный хороший тон требует самого коротенького меню высшего достоинства. Это не так бросается в глаза и более скромно. К тому же и времена тяжелые...

Зато убранство стола стало несравненно сложнее и в особенности в центре отличается разнообразием и живописностью. Сверкает хрусталь в лучах электричества, всюду разбросаны живые цветы, там и здесь возвышаются хрупкие и фривольные саксонские статуэтки. Это превосходный случай вынуть из шкапов старинный китайский фарфор и всевозможные драгоценные безделушки, которые так ценятся светскими дамами. Приглашенные могут восторгаться богатством убранства, с приятностью смакуя gnocchi a la Milanese[114]. Правда, иногда почти некуда поставить стакан и едва-едва удается привести в равновесие тарелку, но нельзя же требовать всего сразу...

Мы теперь имеем специальный сосуд в форме боба для салата из вареных фруктов или орехов glace[115]. Hors-d'oeuvres[116] подаются в небольших блюдечках на серебряных подставках. Местные и оригинальные блюда подаются по-прежнему в их традиционной оболочке, в глиняных котелках и мисках, которые теперь принято прикрывать крышкой чеканного серебра или чистого хрусталя. Европейские фрукты предлагаются в простых плетеных корзинах, усеянные бледными фиалками и редкими орхидеями. На небольших восточных тканях покоятся экзотические гости – ананасы, бананы, манговые плоды, physalis[117] с такой красивой яркой окраской и таким отвратительным вкусом. Мы, наконец, получили ножик-пилочку для апельсина, так как известно, что в хорошем обществе не принято чистить эти фрукты. Их разрезают на две равные части и, слегка посыпав сахарной пудрой, вычерпывают содержимое ложечкой.

Теперь уже не предлагают виноград, не добавив предварительно к гармоничной гамме бокалов и рюмок небольшой фужер из прозрачного венецианского хрусталя. Дамы томным и грациозным жестом купают мускат или золотистую шашлу в прозрачной жидкости, наливаемой в фужер почтительно склонившимся лакеем, вкрадчиво шепчущим на ухо:

– Стерилизованная вода 1910 года».

Конечно, не в каждом доме за столом подавали лакеи, но без прислуги обходились только представители «недостаточных классов». Гимназист выпускного класса С. М. Соловьев (внук великого историка), оставшись один после смерти родителей, перебрался в меньшую квартиру – всего в три комнаты. Вместе с обстановкой на новое место он перевез и кухарку.

Гершензон-Чегодаева, рассказывая в мемуарах о своем дяде, известном музыканте А. Б. Гольденвейзере, упоминает о домработнице, прожившей в его доме 60 лет: «Ее история интересна. Когда у Гольденвейзеров умирала мать, они остались без кухарки, так как та была больна тяжелым гриппом (от нее и заразилась бабушка, у которой грипп перешел в воспаление легких) и лежала в больнице. В один из тяжелых дней моя мама, проходя по улице, услышала голос женщины, предлагавшей свои услуги в качестве домашней работницы. Мама оглянулась и увидела молодую женщину, сидящую на тумбе. Ни минуты не раздумывая, т.к. в тот момент ей все было безразлично, она привела незнакомую женщину в дом. Ей предоставили полную свободу действий на кухне. В первый же день она подала им поварски приготовленный обед»[118].

Сразу отметим, что такой способ найма прислуги был более чем нетипичен. Обычно желавших поступить в услужение можно было найти по объявлениям в газетах или обратившись в специальные посреднические конторы: частные и городскую (т.е.созданную Городской управой). Разница между ними заключалась в том, что частные предоставляли прислугу «с рекомендациями», проходившую по разряду «дорогая». Городская направляла к работодателю любого человека, обратившегося в нее, и поставляла «среднюю» и «дешевую» прислугу. Впрочем, в адрес частных контор нередко раздавались нарекания, что на поверку их рекомендации ничего не стоят.

Случались времена, когда хозяевам приходилось нанимать первых попавшихся людей, поскольку спрос на прислугу значительно превышал предложение. Летом 1910 года в Городскую посредническую контору ежедневно поступало до 50 запросов в день, а свои услуги предлагали едва ли три десятка человек. Желавшие поступить в домашнее услужение ощутили себя хозяевами положения и перестали ходить по адресам, предпочитая дожидаться работодателей, не сходя с места. Даже частные конторы не могли предложить ни единого кандидата. Естественно, что при таких условиях на недостатки прислуги приходилось закрывать глаза.

Обсуждение качеств горничных и кухарок являлось дежурной темой разговоров в дамском обществе наряду с погодой и модами. Господствовало мнение, что «в наше время найти приличную прислугу невозможно: обязательно попадется либо грубая, либо нечистая на руку, либо неумеренная по части амурных шалостей. А то – и все сразу». Не говоря уже о том, что болтливость лакеев и горничных делала достоянием округи все семейные тайны.

Не упускали случая пожаловаться и мужчины, которым выпало несчастье самим заниматься наймом прислуги, да еще закреплявшим ее на месте посредством контракта: «Мучился я, мучился с кухарками – просто беда! Наконец, после долгого терпения, такая попалась – не кухарка, а какой-то феномен! Кроткая, необычайно вежливая, превосходно готовит, экономна и, кроме чая, ничего не пьет! Целый месяц за ней следили, видим, что необычайное что-то, я ее, чтобы не переманили, связал контрактом с большой неустойкой. А наш феномен на другой же день напилась и вот третью неделю посуду колотит, пьет, дерзости делает и каждый день кумовья! Я ее, конечно, вон гоню, а она мне: „Ну, нет, – говорит, – барин! Покеда контрахта не кончилась, я нипочем не пойду; я свово счастья лишаться не желаю! Заплати по контрахту – уйду!“ Вот тебе и контракт!»

«Кумовья», чувствовавшие себя вольготно на кухнях и прямо там доставлявшие кухаркам радость общения, у хозяев вызывали явно противоположные чувства. Кому-то из них представлялась совсем не смешной избитая шутка:

«Пожарный: Ну, Степанида, твоя гусятина совсем подгорела!

Кухарка: Ах, Прокоша, это я тебе по ошибке подала не тот кусок. Я его оставила для барина».

А кто-то всерьез опасался возможных печальных последствий амурных шалостей прислуги. Характерным примером служила история, когда горничная, заразившаяся «стыдной болезнью», передала ее бытовым путем девушке-гимназистке, дочери хозяев. Журналист, разбиравший этот случай, писал: «В самом деле, откуда мы можем знать, что поступившая вчера горничная, кухарка, готовящая наш обед, нянька, ходящая за нашими детьми, – не ближайшая кандидатка в какую– нибудь специальную больницу?

Припоминаю, что года два-три назад вопрос этот уже поднимался в одном медицинском обществе в Петербурге. Докладчик, человек не без ученого имени, воспользовался моментом (тогда собирались открыть на новых началах городское бюро для найма прислуги) и предложил «практическую меру»:

– Ввиду учащающихся случаев заражения прислугой целых семей устроить при городском бюро медицинское освидетельствование нанимающейся прислуги.

И что же вы думаете?

Доклад провалился с треском. А докладчик был ошельмован самым невероятным образом – нашли, что он собирается надевать новое ярмо на беззащитных людей, что он проповедует насилие капитала над бедняками, что он предлагает оскорблять «чувство стыдливости» ищущей место прислуги! Словом, произошел типичнейший «русский» скандал, где люди не умеют отличить «буквы» от «смысла» и книжных прописей от настоятельных требований жизни.

Между тем, приняв во внимание все ненормальности современного вопроса о прислуге, можно ли здравомыслящему человеку сомневаться, что нельзя откладывать в долгий ящик организацию в той или другой форме медицинского наблюдения за этими «членами» наших семей».

Само собой разумеется, у прислуги также имелись претензии к хозяевам. В пересказах юмористов начала прошлого века они выглядели так:

«Горничная:

– Отхожу от места. Барыня у меня такая маленькая, худая.

– А не все тебе равно?

– Вовсе не все равно: ни чулки ейные, ни рубашка на мою фигуру не приходятся».

А вот описание другого повода для увольнения:

– Чем же это ты, Аксюша, местом-то недовольна, с самой, что ли, не поладила?

– Нету, из-за барина я отошла, потому не привыкла я к такому обращению. Я, к примеру, перед ним и так, я и этак, а он даже и никакого внимания. Барыня ежели дома, так он за барыней увивается, а как барыня за двери – он к детской бонне прилипнет. Ну, как же не обидно-то?

– Обижают нашу сестру, Аксюша, это верно. Места нонче такие каторжные пошли, да и хозяйки тоже оченно уж об себе понимают. Мне тоже, милая, навернулось было место, разузнала я это, все разнюхала, и ничего как будто показалось мне, согласна была поступить, ну и пошла рядиться. А барыня-то такая, на манер сухаря, да длинная, мне и говорит: «Все твои обязанности я тебе объяснила, только вижу я, что ты больно шустра как будто, так должна я тебя упредить, чтобы эфтих самых шашнев с барином себе не дозволять, а не то плохо будет!» – «Да я, говорю, сударыня, оченно это хорошо понимаю, ну, только что как же, говорю, мне быть, ежели барин за мной первые учнут? Я-то себе, к примеру, не дозволяю, а ежели они первые, так я, говорю, тогда не виновата, потому, сами небось знаете, наша сестра полу слабого и супротив мужчины, который, ежели настойчивый, нипочем не устоять!.. Ну, известно, не сошлись».

Впрочем, бывали случаи, когда прислуга предъявляла хозяевам далеко не шуточные претензии. Например, в 1910 году некая Гуревич одолжила у своей горничной Большаковой жемчужное ожерелье, но потеряла его на Вербном гулянии. В качестве компенсации хозяйка предложила выплатить несколько рублей, но не учла, что служанка прежде успела показать драгоценную вещь ювелиру. Истинная стоимость жемчуга была определена в 125 рублей. По решению суда именно эту сумму пришлось заплатить Гуревич.

Более сурово поступила француженка Жанна ле Ребур, служившая горничной у испанской танцовщицы Марии Риера. Возмущенная задержкой жалованья, она прямо во время представления в «Яре» взобралась на сцену и стала требовать деньги. Как сообщили газеты: «Получив отказ, Жанна рассвирепела и, бросившись на испанку, разорвала на ней платье и шляпу, сорвала и истоптала бриллианты и золотые вещи на 800 руб. Не удовольствовавшись этим, пылкая француженка еще избила танцовщицу. Скандал завершился полицейским протоколом».

Иногда прислуга фактически брала власть над хозяевами. Поэтесса Нина Серпинская в своих мемуарах упоминает о порядках, царивших в знакомом ей семействе Якуловых: «Всем в доме распоряжалась горничная Таня с потрепанной, капризной мордочкой и манерами французской субретки из провинциального фарса. Она обращалась с хозяевами со снисходительной усмешкой, пользуясь репутацией аккуратной и исполнительной женщины. На самом деле в доме царила полнейшая анархия. Клиенты ждали вечно опаздывавших адвокатов часами. Без крупных чаевых новичку нельзя было рассчитывать, что горничная вообще допустит его к господину адвокату»[119].

Конечно, такие случаи были скорее исключениями. Как правило, наемному работнику, державшемуся за место, приходилось безропотно выносить любую несправедливость со стороны хозяев. Особенно нелегко приходилось прислуге, служившей в домах так называемых Титов Титычей – московских купцов-самодуров. Их тяжелые «ндравы», описанные еще А. Н. Островским, и в начале XX века находили отражение в произведениях писателей, писавших на бытовые темы. Вот как герой рассказа И. Мясницкого – купец, вернувшийся домой не в духе, – привычно общался с кучером:

«Федор Тарасыч как только приехал из города домой, так и накинулся на кучера.

– Ты что же это, – говорит, – Хамова рожа, ездить разучился, что ли? Так ты, черт тебя задави, в кухарки иди, а не в кучера...

Кучер и глаза вытаращил. Хлопает ими и на хозяина взор устремляет. А тот словно с цепи сорвался: так и сыплет...

– На углу, – кричит, – Безымянного переулка чуть меня из саней не высадил. Убить меня насмерть хочешь? На моих похоронах блинов пожрать да до участка назюзиться?

– Да помилуйте, Федор Тарасович, когда же это было? – взмолился кучер.

– Буду я тебе помнить – когда. Было – и кончено. Не помнишь, кого везешь, рожа распивочная... Я, может, не нынче – завтра в коммерции советники попаду, а ты как со мной обращаешься? Как с купцом второй гильдии, «которого от „Яра“ глупым кулем везешь?

– Федор Тарасыч!

– Молчать! Я, брат, пятьдесят пять лет Федор Тарасыч, а ты как был кухарочником, так им и останешься до скончания своего живота...

– Федор Тарасыч! – чуть не плачет кучер.

– Молчать! Хозяйку на днях к сестре возил и на тумбу наехал. Хвалить тебя за это? Да тебя, каналью, повесить за это мало. Такую грузную даму – и вдруг бы ты, рожа усастая, ее об чужой забор! Придавило бы ее забором или нет?

– Федор Тарасыч, да когда же это произошло?

– Без разговоров! Мне твои разговоры все равно, что буру аглицкая королева...

И пошел, и пошел... и сеном-то кучера, и овсом-то, и кухарками, у которых через него, гужееда, никакой настоящей «бланманжи» не выходит... Пушил так, что у кучера с лица пот градом.

– Ну, жисть, дышлом тебе в зубы! – проговорил только тот, въезжая в каретный сарай».

Примерно в таком же тоне Федор Тарасович поговорил в доме со всей прислугой, попавшейся ему под горячую руку, – горничной, бонной, репетитором сына-гимназиста.

Однако время меняло нравы, и сыновья «Титов Титычей», получившие университетское образование, заводили в своих домах иные порядки. Согласно новым веяниям, к прислуге следовало обращаться на «вы», а призывая лакея, не кричать через комнаты, но «по-культурному» звонить в электрический звонок.

Тем более что электричество в то время получало все большее распространение в жилищах москвичей, а некоторые даже наловчились его красть. В январе 1910 года монтер Аниско заявил полиции, что он обнаружил в доме Сытовой на Мясницкой кражу электроэнергии на сумму свыше 118 рублей.

В тех домах, куда электричество еще не дошло, пользовались керосиновыми лампами или «новейшим и наиболее гигиеничным спиртовым освещением», которое, по уверениям Отдела технического применения спирта при Российском обществе винокуренных заводчиков, было «дешевле керосина, светлее электричества». В магазине на Мясницкой желающие могли приобрести специальные люстры «Синумтра», кабинетные и будуарные фонари, спирт для горения по цене 1 руб. 80 коп. за ведро.

В начале XX века довольно распространено было освещение жилищ посредством газовых рожков, но к 1914 году газ стал больше применяться для кухонных плит и колонок для нагревания воды в ванных комнатах.

Наряду с электричеством в домах москвичей появлялось все больше телефонов. Если в январе 1904 года в Москве насчитывалось 5500 абонентов, то через десять лет их уже было почти пятьдесят тысяч[120]. А впервые москвичи смогли воспользоваться телефоном в 1882 году.

Попутно отметим, что уже тогда на московской телефонной станции был оборудован специальный кабинет, где жандармские офицеры занимались прослушиванием разговоров для выявления возможных действий террористов во время коронации Александра III[121]. Поэтому сюжетный ход романа Б. Акунина «Коронация», когда злоумышленники посредством телефона безнаказанно шантажируют представителей царствующего дома, является всего лишь плодом авторской фантазии и не имеет ничего общего с историческими реалиями.

В 1901 году заведование московскими телефонами перешло от компании Белла к Шведско-датско-русскому акционерному обществу. Три года спустя оно ввело в строй главную телефонную станцию, построенную по проекту архитектора А. Э. Эриксона в Милютинском переулке, куда были перенесены абоненты телефонов со старой, упраздненной станции на Кузнецком Мосту. Молебен по случаю завершения модернизации телефонной сети был совершен в грандиозном аппаратном зале перед особо чтимыми московскими святынями.

Вот какой увидел эту станцию в 1913 году корреспондент газеты «Голос Москвы»:

«Это поражает сразу: гигантское учреждение, занимающее семь этажей, центр всех разговоров полуторамиллионного города – живет в вечном и строгом молчании.

Только в машинном отделении слышно слабое дыхание огромного города. Но и здесь две небольшие машины, из которых каждая рассчитана на 8000 абонентов. Да у стены маленький аппарат, который звонит всей Москве.

В двух машинах души всех телефонов, существующих и будущих. Около них нет людей. День и ночь, дни и годы они работают беспрерывно и в полном одиночестве. Изредка заходит сюда монтер взглянуть, все ли в порядке, и снова машины остаются одни.

Рядом с машинным отделением большая мастерская, где десятка два мальчиков занимаются изготовлением кабелей. И здесь странная и приятная тишина. Быстрые и привычные руки суетятся около столов, плетя бесконечные кабели. Каждая такая узенькая трубочка обслуживает сто абонентов. Эти шелковые кабели соединяют подземные, цинковые, с телефонной станцией.

Несколько залов заняты разнообразнейшими и сложнейшими машинами, которых без специальных знаний понять трудно. Но и около них почти нет людей. Бродят несколько монтеров, что-то такое делают молчаливо и бесшумно и кажутся загадочными существами, которые все знают, но никогда не разговаривают.

Но вот мы входим в один из таких залов, где находятся телефонистки. Вот, вероятно, где беспрерывный и назойливый шум: «занято», «позвонила», «занято», «позвонила», – беспрестанно произносят сотни барышень.

Но, к удивлению моему, тишина и здесь. Только слышно слабое постукивание и никаких разговоров.

Оказывается, телефонистки отвечают неслышным шепотом. Подойдя очень близко, можно услышать, как они разговаривают с абонентами. У них усиленные микрофоны, позволяющие говорить так тихо, что сидящая рядом телефонистка не слышит.

Когда смотришь на барышень, сидящих у распределительных контакторов, когда видишь эти быстро бегающие и поднимающиеся обнаженные руки, кажется, что это жесты глубокого отчаяния. Кто-то запер здесь девушек, лишил их даже слов. И они стремятся освободиться из плена, карабкаются на стену, кричат безмолвным криком, снова опускают бессильные руки, снова карабкаются, и так вечно, без исхода.

Вспыхивают крошечные лампочки то красными, то зелеными, то белыми огоньками и говорят на своем безмолвном цветном языке: занято, скоро освободится, свободно, испорчено. И бегают вверх и вниз руки, и за ними тянутся какие-то трубочки: красные, зеленые, синие, желтые. Все здесь кажется навсегда непостижимым и страшно сложным, и никак не поймешь, кто кому служит – загадочные трубочки человеку или человек трубочкам.

– Сколько же нужно времени, чтобы превратить барышню в телефонистку? – спрашиваю я любезного инженера г. Брюммера, показывающего мне все эти чудеса.

– Двести часов, – отвечает он, и меня удивляет педантичная точность цифры, и то, как этот человек все навсегда исчислил и все непреложно понял. – 200 часов, не больше. Если за этот срок не усвоит, значит неспособна.

Двумястами часами измеряются здесь человеческие способности.

Телефонистки работают по три часа; в общей сложности не более 7 часов в сутки, и получают за этот труд 18 коп. в час, не считая ночных дежурств, оплачиваемых особо. В общем, средний заработок колеблется от 35 до 40 руб. в месяц.

Но непривычному человеку кажется, что три часа подряд двигать руками беспрестанно вверх, вниз, вправо, влево и неустанно шептать: занято, позвонила, занято, позвонила, немыслимо. Нужно, по-видимому, нечеловеческое терпение, чтобы привычно, без усталости, проделывать это в течение трех часов.

Телефонисток целая армия: 900 человек. Они рассыпались по всем этажам: в справочной, в бюро повреждений, в столовой, в читальне, в дортуарах, где ночные дежурные спят по очереди. Везде – ослепительная чистота, обилие света и воздуха. В столовой дешевизна исключительная: цены от 3 копеек до 20. Чай – бесплатно.

Дортуары с длинным рядом белоснежных постелей делают похожей телефонную станцию на гигантский институт и приятно, как-то по-домашнему, диссонируют с холодным и безмолвным тоном учреждений. Так и ждешь, что вот прибегут сейчас сюда беспечные институтки и зазвенят молодым смехом. Но молчат стены, молчат коридоры, и весь гигантский небоскреб погружен в суровое молчание».

В конце 1910 года Шведско-датско-русское общество, которому принадлежала телефонная сеть, под нажимом городских властей сделало москвичам подарок: объявило о снижении таксы. Плата за личные и семейные номера с 71 руб. с небольшим сократилась до 63 руб. 20 коп. в год.

Абоненты могли пользоваться и дополнительными услугами. Так, «Московская контора сообщения адресов по телефону» продавала желающим абонементы на десять справок. Уплатившему всего два рубля уже не надо было самому ходить в адресный стол, поскольку сведения об интересующем его человеке сообщали по телефону. Неиспользованные справки принимали обратно. А «Первое бюро по дезинфекции телефонов» за семь рублей в год готово было дважды в месяц проводить обработку аппаратов дезинфицирующим средством «Сапролит».

Находились среди москвичей и такие, кто хотел пользоваться достижениями технического прогресса бесплатно. Наверное, первым «телефонным» вором в Москве был домовладелец Чурилин, проживавший в Царском проезде. В 1910 году он приобрел телефонный аппарат и с помощью проволоки подключился к линии, проходившей возле его дома. Однако долго названивать ему не пришлось, так как самовольное подключение было обнаружено и пресечено монтерами телефонной станции.

Вместе с распространением в быту телефона появилось и такое явление, как телефонное хулиганство. Одной из жертв его стала молодая актриса Малого театра В. Н. Пашенная. В январе 1910 года в ее квартире стали часто раздаваться звонки, а когда Вера Николаевна брала трубку, то слышала мужские голоса, обращавшиеся к ней с гнусными предложениями, всяческую брань и оскорбления. А однажды вышел скандал с рабочими, вызванными по телефону для перевозки рояля якобы ею.

На телефонной станции, куда Пашенная обратилась за помощью, ей посоветовали в таких случаях, не прерывая разговора, звонить с другого телефона на коммутатор, чтобы установить номер хулигана. Она так и поступила.

Несколько раз станция определяла звонки, поступавшие из ресторанов и пивных, но однажды был засечен квартирный телефон. Агенты сыскной полиции задержали проживавшего в ней представителя фортепьянной фабрики «Оффенбакер» австрийского подданного Герасимовича.

На суде адвокат указывал на то обстоятельство, что Герасимович был из привилегированного класса и «не мог решиться на гнусное оскорбление, достойное лишь нахалов низменной марки». Тем не менее его голос с характерным польским акцентом был без колебаний опознан Пашенной и еще несколькими свидетелями. Подсудимый пытался отрицать свою причастность к этому делу, но в конце концов все– таки проговорился:

– Если бы и оскорблял, то по наущению других лиц из мести.

Это подтвердил агент сыскного отделения, но почему-то не стал называть заказчика травли.

– В моем лице, я считаю, нанесено оскорбление члену общества, – заявила актриса, – и прошу применить к господину Герасимовичу высшую меру наказания.

Суд так и поступил, назначив телефонному хулигану месяц ареста.

Среди других претензий, которые предъявляли москвичи к телефону, было довольно большое количество ошибочных соединений. Как-то, не выдержав, В. А. Гиляровский описал в газете свои страдания в качестве абонента телефонной сети:

– Что? Кто говорит?

– Примите холерного больного.

– Да вы куда звоните?

– В больницу звоню... Сейчас привозим...

Кладу трубку. Через 5 минут новый звонок:

– Пришлите четыре ведра пильзенского пива.

– Куда вы звоните?

– В хамовнический склад... Так четыре ведра пильзенского, в портерную, к Кулуцким.

– Ладно!

Кладу трубку. Через 10 минут:

– Швейцар Федор? Ты? Молчу.

– Федька! Мычу:

– Мм-м...

– Федька! Вызови из седьмого номера Маргаритку, скажи, чтобы оделась почище и ехала к нам... Гости приехали...

– Ладно!

И... едва положил трубку, как снова трескучий звонок:

– Сейчас взвод присылайте к Тверской заставе...

– Что?

– Кто? Жандармский дивизион? На рысях, к заставе, сию минуту!

– Ладно!

Что же больше остается делать московскому телефонному абоненту, когда то и дело его тревожат понапрасну по телефону? За последнее время эти ошибки соединений участились до крайности. Чем это объяснить? Нервозностью ли века, неумением ли ясно называть цифры номера или телефонными порядками плюс летняя рассеянность телефонных барышень – но это существует и учащается!

И, кроме всего этого, какая-то медлительность: звонишь – не дозвонишься. Вообще на телефонах что-то все не то!

– Чу! Опять звонок.

Подхожу, обозленный уже.

– Что угодно?

– Когда отец Восторгов вернутся?

– Завтра, в 11 часов ночи, с экстренным поездом курской дороги! Завтра!.. – отвечаю, бросая трубку.

Посмотрим, будет ли встреча!

Опять звонят...

Другой москвич, также связанный с газетным миром, не поленился и описал, как ему переносили телефон:

«Абонент телефонного общества переехал на другую квартиру, 25 рублей внесены. В новом доме уже имеется абонент. Таким образом, необходимо было устроить внешнюю отводку на протяжении двух-трех саженей и внутреннюю – сажени в две.

Проходят несколько томительных дней.

Наконец в новую квартиру абонента является агент телефонного общества. Осматривает, как бы производя топографические и географические исследования. Затем объявляет:

– Ну, ставим сегодня телефон вам...

– Пожалуйста, только поскорее...

Через два часа прислуга докладывает:

– Телефонщики пришли.

Действительно, в передней двое рабочих развертывали проволоку и что-то проделывали с ней около переносной батареи. Эта процедура продолжалась минут десять. Проволока вешается, а рабочие обращаются с просьбой дать на чай. «На чай» дается.

Проходят еще два часа. Снова являются двое рабочих, уже других. Опять прислуга докладывает:

– Телефонщики пришли!..

Новые рабочие предупредительно поясняют:

– Те, что были раньше, носят тяжести.

Минут десять работают. Сверлят стены, прокладывают провод.

Казалось бы, что дело переноски аппарата окончено. Не тут-то было.

– Перерезан шнур. Мы аппарат возьмем, а когда внесете 3 рубля – поставим.

Абонент возмущается. Рабочие, посмеиваясь, удаляются с аппаратом.

Проходят еще два часа. В передней появляется новый агент телефонного общества в фуражке офицера французской армии.

– Ну, что, ставят телефон? – флегматически спрашивает он.

Терпение абонента лопается. Он посылает к черту телефонное общество и всех телефонщиков. Агент в фуражке офицера иностранной армии посмеивается.

– Да, скоро ли, наконец, я получу телефон?

– А вот поставят аппарат. Я подам рапорт, и ваш номер включат в сеть.

– Скоро это будет?

– Теперь праздники. Денька через два...

На другой день опять телефонщик. На этот раз с повесткой об уплате 3 рублей за попорченный шнур. Абонент спешно одевается и едет к директору.

Так переносятся аппараты».

В конце XIX века москвичи получили возможность звонить по телефону в Санкт-Петербург. Первая общественная будка, где имелся аппарат для междугородной связи, была установлена в 1900 году в «Большой Московской гостинице». Одна беда мешала бесперебойной работе линии связи между двумя столицами: мужики из подмосковных деревень превратили в постоянный промысел кражу медной проволоки с целью продажи скупщикам металлического лома. В течение одного только 1909 года было зафиксировано 429 случаев кражи проводов.

Чтобы отвадить «злоумышленников», в 1910 году администрация распорядилась по ночам периодически пропускать по линии заряды сильного электрического тока. Утверждалось, что в Германии именно такой мерой удалось пресечь кражи проволоки. В дополнение применялась и чисто русская мера: периодически издавались приказы по полиции с требованием усилить надзор за линиями связи.

Понятно, что квартиранты, владевшие телефонами, относились к высшей категории.

В домах, где не было «подъемных машин», они селились в пределах первых трех этажей; люди победнее селились «ближе к небу». По замечанию фельетониста: «...здесь наблюдается теория обратной прогрессии: чем выше живет жилец, тем ниже он в глазах... домовладельца, и наоборот».

Ступенью ниже в иерархии квартирантов стояли жильцы, снимавшие лишь комнаты. Особенно часто подвергали себя добровольному «уплотнению» семьи мелких чиновников и служащих. Плата, получаемая от сдачи комнаты, помогала им лучше сводить концы с концами. При желании можно было снять комнату «со столом», т.е. кухарка хозяев готовила и на жильца.

Кроме размера платы и получаемых за нее услуг, важнейшим обстоятельством для «комнатного жильца» был характер хозяев квартиры. Та же Н. Серпинская, снимавшая на Арбате комнату «со столом», даже спустя годы вспоминает о своей хозяйке, как о «старой, злой ведьме». Не лучшее впечатление осталось у нее и от квартиры «зубной врачихи» В. С. Ляминой, где было «чище и семейственней», но ее роман с молодым человеком находился под пристальным вниманием всех домашних: «Мы были как рыбы в аквариуме: каждый жест, каждый взгляд брался на прицел»[122]. Подводя итог пережитым мучениям, вызванным грубыми вторжениями в ее личную жизнь и необходимостью выслушивать прямые оскорбления, мемуаристка писала: «Для меня „хозяйки“ давно стали ненавистными угнетательницами»[123].

Еще большее испытание пришлось пережить некой госпоже Михайловой, снимавшей комнату у жены провизора Мелас. Последняя имела столь дурной нрав, что жильцы в ее квартире долго не задерживались. Не стала исключением и Михайлова, но, к несчастью для нее, съезжая, она забыла в комнате некоторые вещи. Когда Михайлова на следующий день зашла за ними, то на нее сначала накинулась кухарка и исцарапала ей лицо, а потом «оскорбила действием» сама Мелас. Дело окончилось судом и справедливым приговором: прислуге десять дней ареста, хозяйке – пять.

Попутно упомянем здесь обитателей так называемых меблированных комнат – заведений, близких по типу к гостиницам и отличающихся от них меньшим количеством «нумеров», а также уровнем комфорта. По всей видимости, грань между ними была настолько зыбкой, что в справочнике «Вся Москва» несколько гостиниц («Люкс-отель», «Билло» и др.) одновременно значились и в графе «Меблированные комнаты».

«Меблирашек», как их называли в обиходе, перед Первой мировой войной в Москве насчитывалось более двухсот. Располагались они в основном в центральной части города. Скажем, на Маросейке в доме № 6 находились сразу три заведения: «Россия», «Фортуна» и «Бельгийское подворье».

В литературе того времени дешевые «меблирашки» – жилье для весьма невзыскательного человека. Достаточно было герою какого-нибудь рассказа осмотреться вокруг, как читателю становилось понятно, что дело происходит в «нумерах» (в данном случае называемых «Трынка»):

«Ардалион Петрович Попугайчиков на первых порах разрешился теми же самыми странностями, какими вообще разрешаются новые жильцы „Трынки“, то есть обнюхал все четыре стены с мебелью, приблизительно сосчитал клоповые резиденции, игнорируя самих обитателей, апатично разгуливающих на обоях, дал щелчка остановившемуся в недоумении черному таракану и полюбопытствовал, до какой степени одна ножка кровати недоразвилась до остальных трех».

Селились в меблированных комнатах не только приезжие, но и москвичи вроде сосредоточившихся на науке приват-доцентов или одиноких молодых людей, промышлявших случайными заработками, которых устраивало пристанище стоимостью от 30 коп. в сутки (цена начала XX в.). На эти деньги жилец получал комнату, обставленную необходимой мебелью (дорогие номера могли состоять из нескольких комнат, в обстановку которых входил рояль), и обслуживание. Уборку производила горничная, а лакея-«коридорного» можно было вызвать электрическим звонком и приказать ему подать в номер самовар, обед, заказанный «по карточке», или послать за продуктами в лавку. У дверей нес дежурство швейцар.

Во всех меблированных комнатах были установлены телефоны, что для постояльцев являлось несомненным удобством – в любое время прислуга подзывала их к аппарату.

Главное отличие «меблирашек» от частной квартиры заключалось в том, что жильцы должны были подчиняться общему регламенту. Образчик правил проживания в меблированных комнатах был приведен газетой «Новости дня»:

«Запрещается лежать на диванах.

Безусловно не дозволяется вбивать гвозди в стену.

Гости могут быть у жильцов до 11 часов вечера и отнюдь не ночевать.

Посещение квартирантов гостями после 11 часов и вход посторонних в номера после указанного времени безусловно не допускается.

Гулять по коридору после 10 часов вечера и утром до 8 часов воспрещается.

Не уплатившему по счету отказывается во всем».

Среди неписаных правил, которым подчинялись жильцы «меблирашек», было требование местного этикета: «прежде стукнуть в дверь и уже на фразу: antrez![124] – войти». Характерным свойством меблированных комнат было то, что их обитатели довольно быстро сходились друг с другом.

Впрочем, в разных заведениях были свои порядки. Как-то жильцы меблированных комнат Романова, стоявших на углу Тверского бульвара и Малой Бронной, пожаловались в газету, что там в свободных номерах довольно часто устраиваются театральные репетиции. Активное участие в них принимал сам владелец меблированных комнат.

«Репетиции эти сами по себе, конечно, ничего дурного из себя не представляют, – писали постояльцы г-на Романова, – но если принять во внимание, что в дни таких репетиций от разносящегося по всем соседним номерам крика, шума, смеха артистов-любителей не приходится в собственном помещении спать далеко за полночь, то такие репетиции, в особенности для лиц трудящихся, которым предстоит к 9 час. утра уже быть на службе, – являются истинным наказанием.

Да если прибавить к этому, что одной из жилиц названных меблированных комнат разрешается держать в нумере трех кошек, к которым по ночам являются еще их гости, устраивающие свои кошачьи концерты иногда до утра, и что, несмотря на сетования квартирантов, администрацией нумеров никаких мер к прекращению этих концертов не принимается, то вы поймете, какие мытарства испытывает по ночам усталый и желающий отдыха квартирант меблированных комнат г. Романова».

Однако более всего бесправие жильцов проявлялось в тех случаях, когда владелец по каким-то своим соображениям вдруг отказывал им в приюте. Так, в феврале 1910 года обитатели всех 44 номеров меблированных комнат «Бостон» в одночасье оказались на улице. Удивительное даже по меркам Москвы событие описал побывавший на месте В. А. Гиляровский:

«В меблированных комнатах „Бостон“, в д. Коровкина на углу Тверской и Садовой ул. вчера разыгралась совершенно исключительная история. Дело в следующем: арендатор „Бостона“ г. Ярмолович по исполнительному листу имел быть выселенным со всем своим имуществом и всеми жильцами, переполнившими 40 номеров „Бостона“. Жильцы об этом ничего не знали. Приезжали, занимали номера, одни платили вперед, другие не платили, но все жили совершенно спокойно.

Вдруг вечером 15 сентября по номерам начал бегать мальчик из швейцарской и раздавать повестки судебного пристава, в которых было сказано: «По исполнительному листу мирового судьи от 9 сентября за № 107 очищение „Бостона“ от жильцов мною назначено на 18 сентября, в 2 часа дня».

Жильцы приняли повестки, но никакого значения им не придали. А один жилец так и не принял повестки, хотя таковую пытались ему вручить. Это повестка за № 1608, написанная на имя квартиранта Игоря Ш. Ему, оказавшему сопротивление властям при вручении повестки, вчера минуло ровно девять месяцев со дня рождения. По какой статье закона была послана повестка младенцу – вопрос юридический, на который должен ответить юрисконсульт домовладельца И. А. Коровкина присяжный поверенный В. Г. Павлович, автор вчерашних ужасов «Бостона».

Ровно в 2 часа появилась на лестнице процессия. Впереди шел присяжный поверенный Павлович, высокий, щегольски одетый, за ним петушком подпрыгивал невзрачный сухой старичок, в очень подержанной бекеше – домовладелец И. А. Коровкин, за ним судебный пристав со знаком и портфелем, а далее – толпа людей в грязных фартуках и рваных пиджаках – рабочие для выселения. Заключал процессию околоточный.

В номерах засуетились. Где приотворялась дверь и показывалось испуганное лицо, где щелкал замок, запираемый изнутри.

В конце коридора, за стеклянной дверью, на кресле занял место г. Павлович и предложил судебному приставу, разбиравшему бумаги, «приступить к делу». Орда рабочих с шумом рассыпалась по коридору. Жильцы обоего пола с испуганными лицами со слезами бросались умолять г. Коровкина отсрочить им только до понедельника.

– Я здесь ни при чем-с, к ним пожалуйте, их просите! – указывал г. Коровкин на своего юрисконсульта.

Жильцы бросались к тому со слезными мольбами:

– Только до понедельника. Ведь не на улице же оставаться!

И г. Павлович, не меняя своей важной и удобной позы, отвечал всем одной стереотипной фразой:

– Я могу вам ответить только одно: или моментально уходите добровольно, или ваши вещи будут выброшены на улицу.

Кое-кто из жильцов выбирается. Вот дама, обвешанная картонками, ведет плачущего ребенка, спотыкается на лестнице, и весь багаж падает на голову дитяти.

– Лома-ай, чего глядишь! – командует какой-то «молодец» рабочему, молотящему кулачищем в дверь номера.

– Заперлась? Ломай!

Рабочий напирает плечом, дверь трещит, из номера слышится раздирающий душу вопль, и наконец щелкает замок и дверь отпирается. Бледная, едва держащаяся на ногах дама выходит и беспомощно останавливается, облокотясь на косяк:

– Пощадите...

С ней делается дурно. Судебный пристав с побледневшим лицом обращается к присяжному поверенному:

– Я как судебный пристав не имею права вмешиваться, я должен выселять, но как частное лицо я бы посоветовал вам оставить их до понедельника утра. В это время они не успеют подать никуда и остановить выселение не смогут.

– Вы, кажется, знаете наше решение? Исполняйте ваши обязанности!

– Я вам ручаюсь, что в понедельник утром я выселю, но дайте возможность приискать квартиру, ведь здесь есть приезжие с детьми, не знающие Москвы.

Г. Павлович молчит и барабанит пальцами по колену. Он совершенно спокойно и хладнокровно выслушивает самую неприличную ругань по своему адресу. Ругают его и дамы, и мужчины, не стесняясь дам... Где-то вопль ребенка...

– Ироды! – слышится оглушительный бас, и ему вторит ругань и треск ломающейся мебели, которую рабочие с хохотом выбрасывают из номеров и как попало тащат вниз по лестнице.

И двор, и Тверская переполнены мебелью. Кругом недоумевающая публика. Бедно одетая женщина с ребенком сидит на обломке стула на тротуаре, и оба ревут...

А выселение продолжается.

Только около пяти часов дня, когда все разгромлено, все выгнано, уходят г. Павлович и судебный пристав. Все номера пусты. Только девятимесячного Игоря так и не удалось выселить.

В девятом часу вечера я посетил «Бостон», и слово «мерзость запустения» мне сразу пришло на память. В вестибюле обломки мебели. Коридоры темны. На площадке бельэтажа группа «спинжаков», между которыми изрядно выпивший подрядчик, ругательски ругает г. Коровкина за то, что тот ему не платит денег.

Звонит телефон. Подходит какой-то пиджак и с наглым хохотом отвечает:

– Умер сегодня.

– ?..

– Да уж похоронили! – И нагло хохочет.

– Я им всем так отвечаю, пусть знают!

Можете представить ужас такого ответа о судьбе близкого человека?!

«Спинжаки» расходятся. В одном номере светится огонек и слышится детский крик. Это девятимесячный Игорь, уцелевший от расправы современного Ирода, заявляет о своей победе».

Грудной ребенок избежал выселения на мороз, потому что был болен. Домовладелец сжалился над ним, а может, просто испугался: случись что, ему пришлось бы отвечать перед законом. Вот только родители мальчика оказались в комнате, где из-за усердия рабочих из мебели осталась одна корзина, в которой обитал младенец.

От ночевки на жестком холодном полу семейство избавилось благодаря вору, укрывшемуся в одной из пустых комнат. Обманутый наступившей тишиной, он в полночь попытался вытащить кое-что из мебели, но бежал, когда его вспугнул вышедший на шум отец Игоря. Так последние обитатели разгромленного «Бостона» обзавелись двумя кроватями.

Последней, самой низшей категорией оседлых жителей Москвы были так называемые черные жильцы или обитатели «коечно-каморочных» квартир. Это были фабричные рабочие, мелкие ремесленники и их работники, извозчики, чернорабочие, уличные торговцы, приказчики, низшие служащие, а также их семейства. Автор работы «Жилища беднейшего населения Москвы» И. А. Вернер отмечал среди них также псаломщиков, учителей и учительниц, акушерок, поденщиков, водовозов, писцов, телеграфистов, тряпичников, комиссионеров, профессиональных нищих, чиновников, музыкантов, бонн без места, певиц из хора, монахов, отходников, актеров, студентов, гимназистов и гимназисток.

Превратить обычную квартиру в «коечно-каморочную» было довольно легко. Большую комнату с общей печью посредством невысоких перегородок из тонких досок делили на небольшие отдельные помещения. Их размеры позволяли разместить в них две койки, иногда еще небольшой стол и табурет. Двери в каморках были редкостью, чаще всего их заменяли занавески. Если на отгороженную часть не приходилось окна, то обитатели «темной» каморки довольствовались слабым светом, проникавшим между потолком и верхним краем перегородок. Иногда встречались каморки, располагавшиеся посередине комнаты.

Переписью, проведенной в Москве в самом конце XIX века, было зарегистрировано 16 140 коечно-каморочных квартир. Из них более 80% располагалось за пределами Садового кольца, ближе к фабрикам и вокзалам, где такого рода квартиры занимали целые дома. Кроме статистических данных, переписчики оставили описания увиденного, из которых приводим лишь малую толику:

«Квартира представляет ужасный вид: штукатурка обвалилась, в стенах отверстия, заткнутые тряпками. Грязно. Печка развалилась. Легионы тараканов и клопов. Нет вторых рам, а потому сильный холод. Отхожее место развалилось настолько, что в него опасно ходить, и детей не пускают. Таковы все квартиры в доме».

«Квартира грязная; много тараканов, нельзя было даже писать – все время лезли под перо». «В квартире течет со стен, почти полный мрак, полы местами провалились, под квартирой сточная труба; от нее зловоние и удушливый воздух. Страшная грязь». «Из печей разных квартир ведет одна труба, и потому при топке вся комната до того переполняется дымом, что ничего не видно». «В квартире воздух спертый; близость клозета распространяет сильную вонь по всей квартире; форточки, очевидно, не отворяются. Просидев с полчаса в квартире, я начал чувствовать головную боль и тошноту».

Переписчиками было особо отмечено крайне грязное состояние отхожих мест: зачастую полы в них покрывал слой экскрементов свыше 15 см; из переполненных ям нечистоты расползались в сени, а иногда и под пол квартир; из-за сгнивших труб клозетная жидкость просачивалась в жилье. Помойные ямы и мусорные ящики очищались крайне редко, как правило только по настоянию полиции.

Общее впечатление о домах, занятых коечно-каморочными квартирами, характеризовалось выражениями: «дом не ремонтируется и приходит в ветхость», «дом производит прямо удручающее впечатление», «дом совершенно не пригоден для жилья».

Другой особенностью этого рода жилья была немыслимая переполненность каморок. Отмечались случаи, когда в помещении с двумя койками проживало семь, а то и девять человек. Койка представляла собой три голые доски, положенные на кирпичи, поленья или козлы. «Никаких тюфяков или мешков для соломы жилец не получает и чаще всего сам не имеет, – писал упомянутый выше И. А. Вернер, – а спит обыкновенно на снятом с себя платье. Поэтому днем койки представляют отвратительную картину старых досок, на которых в беспорядке навалены кое-какие тряпки».

Койки разделялись на одиночные и двойные. Последние занимали либо семейные пары, либо жильцы, не возражавшие против присутствия под боком незнакомого человека. По замечанию Вернера: «Снимая часть двойной койки, жилец вперед выражает согласие на то, что ему „подложат“ соседа, который может оказаться больным стариком, вечно пьяным буяном или тряпичником, ложащимся спать, не снимая своего мокрого и издающего зловония рубища».

Одиночные койки также можно было делить: например, рабочие, работавшие в разные смены, или люди, занимавшиеся дневным и ночным промыслами, спали по очереди. Сдача «полкойки» приносила хозяину квартиры дополнительную выгоду, так как в сумме плата с двоих «коечников» была немного больше, чем с одного.

Наконец, среди постоянных обитателей коечно-каморочных квартир были жильцы «без места». Внося самую минимальную плату, они устраивались на ночлег там, где им указывали хозяева: то на печке, то на освободившейся койке, а то и на полу в проходе. Такие люди не были обременены ни постельным имуществом, ни лишней одеждой, поэтому они спали, не раздеваясь.

Чрезвычайная скученность приводила к тому, что в пределах одной каморки приходилось жить представителям разных полов. В переписи было зафиксировано множество таких случаев: от соседства семейной пары с девушкой и посторонним парнем до проживания в одном помещении нескольких девушек с фабрики и молодых приказчиков. Был даже отмечен факт того, что 19-летней фабричной работнице приходилось делить двойную койку со своим взрослым двоюродным братом, приказчиком чайного магазина.

Нельзя сказать, что городские власти спокойно мирились с условиями, в которых жили обитатели коечно-каморочных квартир. В 1911 году Городская дума благосклонно приняла проект, предложенный гласным Э. Н. Альбрехтом, по устройству специальных поселков для жильцов-каморочников. Комиссия по жилищным вопросам даже предложила построить для пробы один поселок, состоявший из трех 5-этажных каменных домов, в каждом из которых было бы по 800 комнат-каморок. Арендная плата за пользование таким жильем, по мнению комиссии, не должна была превышать 7—9 руб. в месяц.

А пока искали средства на реализацию проекта (предполагалось устроить заем), приходилось уповать на благотворителей. Так, средства для помощи бездомным собирали добровольцы в так называемые дни «Лилового цветка». Более солидные суммы поступали по завещаниям от московских купцов. На полмиллиона рублей, оставленные городу Н. А. Мазуриным, на Рогожской был построен дом бесплатных квартир его имени. Подобные дома строились на деньги Бахрушиных, Третьяковых и других богатых предпринимателей.

Правда, бывало так, что Городская дума в течение долгого времени не могла воспользоваться завещанными ей деньгами. По воле Г. Г. Солодовникова, умершего в 1901 году, Москва должна была получить 12 миллионов рублей на строительство благоустроенных ночлежек, но и в 1913 г. из-за неторопливости душеприказчиков город не мог воспользоваться этими средствами.

На еще больший срок оказались «заморожены» 5000 руб., пожертвованные городу потомственным почетным гражданином С. И. Алексеевым. Он распорядился не касаться этих денег 100 лет, чтобы капитал возрос за счет процентов. После истечения срока в 2004 году городское управление должно было треть скопившейся суммы употребить на постройку дома с небольшими квартирами для нуждающихся, а на оставшиеся две трети капитала содержать здание и выдавать пособия поселившимся в нем людям.

Горожане, которые не хотели ждать так долго, а главное – обладали хоть какими-нибудь средствами, объединялись для решения квартирного вопроса. В 1914 году на Девичьем поле затеяло строительство дома с дешевыми квартирами (взнос 2—2,5 тыс. руб. с рассрочкой на 2—3 года) товарищество под председательством писателя В. В. Вересаева. Более дорогое жилье строило на углу Столового и Скатертного переулков Первое московское товарищество квартировладельцев – вступительный взнос составлял от 4 до 11 тыс. рублей. На Остоженке Общество преподавателей построило дом, где разместились гимназия и 45 квартир.

Некоторые объединения владельцев квартир не ограничивались только строительством. Например, Тихвинское товарищество выстроило дом на 50 квартир, а затем наладило для жильцов закупки продовольствия по низким ценам и вдобавок зимой устроило для детей каток.

В начале второго десятилетия XX века среди зажиточных москвичей все отчетливей стало проявляться недовольство условиями жизни в большом городе. Вот как эти настроения отразил литератор М. Любимов:

«Вам не кажется иногда, что вы задыхаетесь в тисках огромного города? Эти каменные громады со всеми последними удобствами и усовершенствованиями не изматывают вконец ваших бедных и без того истрепанных нервов? В огромном шестиэтажном или восьмиэтажном доме вы не чувствуете себя, как в благоустроенной тюрьме, выстроенной по последнему слову тюрьмоведения?

Город можно любить и ненавидеть одновременно. Я говорю о больших городах, тех, которые принято называть «культурными центрами» и главная культурность которых состоит едва ли не в том, что люди живут в них, как сельди в бочке, мешая друг другу и друг друга ненавидя.

Какая-то институтка выражала сожаление:

– Как жаль, что города не строят в деревне.

В конце концов, это не так уж парадоксально. Практичные англичане уже почти подошли к разрешению мечты наивной институтки и провозгласили лозунг:

– Работать в городе, жить в деревне.

Культурные в смысле благоустройства пригороды, при наличности хороших, быстрых и удобных путей сообщения, могут разрешить эту заколдованную задачу, вывести горожанина из городской тюрьмы на свободу.

Городские удобства!

Вот я сейчас сижу за своим письменным столом, а за стеной кабинета почти ни на минуту не прекращается какое-то унылое завывание. Это работает подъемная машина. Весьма полезное и почтенное изобретение, но черт меня побери, если мне доставляет хоть малейшее удовольствие слушать этот непрекращающийся вой.

В окно, несмотря на двойные рамы, доносятся оглушительные звонки трамваев и чудовищный, необыкновенный рев автомобилей. Я знаю – это все блага культуры, но иногда мне начинает казаться, что трамваи и автомобили ездят по моей голове, и тогда меня неудержимо тянет в какой-нибудь Сарапул, от которого три года скачи, ни до какого государства не доскачешь, и где – какое блаженство! – нет ни подъемных машин, ни трамваев, ни автомобилей, калечащих не только тела, но и души. [...]

Если нельзя убежать от города навсегда – от большого города, – то в самом деле необходимо подумать о создании таких условий, которые помогли бы горожанину вырваться из этого ужасного рабства.

Тут единственное спасение: развитие пригородов.

У нас они есть, но либо в состоянии совершенно первобытном, либо к тому еще с такими невозможными средствами сообщения, что скорее доедешь до Петербурга, чем до какого-нибудь московского «пригорода». Но рано или поздно сама жизнь настойчиво потребует разрешения этого вопроса, потому что должен наступить момент, когда жизнь в городе, да еще в его центре сделается абсолютно невозможной.

Город – создатель великих ценностей – в то же время жестокий эксплуататор духа, и должен наступить момент великого бунта против городского гнета».

Откликом на эти настроения стал проект, возникший в 1913 году и получивший название «Город-сад на Ходынском поле». Он предусматривал строительство на Ходынке небольших, в два-три этажа, домов с просторными квартирами и озеленение прилегавшей к ним территории. Кроме технических параметров, городские власти тщательно разрабатывали условия, которые не позволили бы спекулянтам погреть руки на строительстве и перепродаже этих домов – подразумевалось, что участниками проекта станут лишь сами будущие жители «города-сада».

В тот же период Городская дума поставила перед собой задачу добиться корректировки утвержденного императором, но уже устаревшего плана развития Москвы. Предстоящие изменения были определены в подготовленном Городской управой докладе «Об общем плане улучшения жизненных условий в гор. Москве».

Все эти начинания были прерваны Первой мировой войной.

Но пока она не началась, москвичи развлекались, как могли.

Развлечения

Мы поймем смысл всех людских занятий, если вникнем в суть развлечений.

Б. Паскаль

Отдохнув после трудового дня, Москва любит повеселиться, – делился наблюдениями в 1901 году А. А. Осипов, автор очерков о ночной жизни города. – Все эти деловые люди, купцы, мануфактуристы, банкиры и биржевики, у которых днем вы не увидите и тени улыбки на лице, с наступлением вечера становятся совершенно иными. Одевшись в летние костюмы, раскинувшись в своих колясках, несутся они коротать вечер...»

Сто лет назад просмотр очередного телесериала еще не приковывал москвичей к диванам (в ту пору такую форму досуга не могли вообразить даже самые смелые писатели-фантасты), поэтому обыватели каждый вечер искали развлечений за пределами своих жилищ. Провести весело свободные часы считалось нормой жизни. Те, кому это не удавалось из-за необходимости трудиться ради дополнительного заработка – мелкие служащие, приват-доценты, учителя, – вызывали снисходительное сочувствие.

Существовала и другая категория – люди, посвящавшие все свое время исключительно развлечениям. Богатые бездельники, окруженные прихлебателями и женщинами «полусвета» («демимоденками», как тогда говорили), представители художественной богемы составляли так называемую «веселящуюся Москву». Одни из них мелькали подобно метеорам: спустив за короткое время свои и чужие деньги, они либо садились на скамью подсудимых, либо кончали жизнь самоубийством. Другим удавалось прожить долгий век.

Среди них были довольно разные люди: начиная от Н. П. Рябушинского («Николаши», как его звали в свете), растратившего свою долю огромного семейного состояния еще до Первой мировой войны, до некоего Ивана Ивановича Емельянова, который «подобно птицам небесным не сеял, не жал», но всю жизнь провел за столиками фешенебельных ресторанов и на трибуне ипподрома.

Емельянов-отец владел текстильной фабрикой и на Парижской выставке за свою продукцию получил золотую медаль. Сын же прославился тем, что под прозвищем Ванька Белые Усы был известен «всей Москве» и мог организовать застолье на самый придирчивый вкус, а из купеческого «облома» за короткий срок сделать светского человека. О встрече с ним после революции возле закрытого ресторана «Яръ» поведал В. А. Гиляровский в рассказе «Фогобал».

Ядро «веселящейся Москвы» составляла «золотая молодежь». В большом газетном обзоре «Москва в 1914 году» о ней говорилось следующее:

«...Среди махровых цветов московской жизни не последнее место занимают родные братья фонвизинского Митрофанушки, современные недоросли. Но прежний тип недоросля из дворян подвергся уже коренному изменению.

Во-первых, в наш демократический век недоросль стал всесословным, а во-вторых, он теперь горд и величает себя: – Я – представитель «золотой молодежи». Повинуясь веку, Митрофанушка XX века стал образованнее своего прототипа. Он уже не уповает только на извозчиков, а понимает кое-что и в географии. Особенно хорошо знает Европу. Недурно считает и имеет приличный почерк – настолько приличный, что экспертам в окружном суде приходится иногда немало стараться, чтобы установить подлог.

«Как денди лондонский одет». Современный недоросль отличается, впрочем, от остальных молодых людей не костюмом. Особый отпечаток носят его лицо, прическа и манеры.

Безбородое лицо с коротко подстриженными, по-американски, усами, прямой пробор и сзади подбритая шея, подозрительная яркость губ, слегка подведенные глаза, общая противная развязность и наглый взор.

Чем и как живут эти шикарные люди?

– Кто ты, прелестное дитя?

Наша современность выработала ироническое правило вежливости:

– Не спрашивай у женщины, сколько ей лет, и у молодого человека, чем он живет...

Действительно, тот образ жизни, который ведет золотая молодежь, стоит очень и очень больших денег. В балете, на премьере, в дорогом ресторане, на вернисаже выставки, на бегах – везде и всюду в первых рядах, на видных местах можно увидеть целый выводок митрофанушек разных возрастов и положений.

Они судят одинаково с неподражаемой грацией и легкостью о стальном носке Гельцер, о картине Коровина, о шансах Бревбоя и т.д.

Один старый москвич, наслушавшийся показаний на Степановском процессе, говорил с ужасом о московских современных митрофанушках:

– Боже! Ведь это же настоящие апаши...

Откуда же черпают средства «милые» молодые люди?

Бега, скачки, клубы и женщины служат главнейшим источником их дохода. Каждый недоросль прекрасно осведомлен о закулисной жизни конюшен и свой человек среди наездников и жокеев... «Верная лошадка» дает довольно приличный доход, а вечером «денди» отважно понтирует в каком-нибудь захудалом клубе. Ночь – в загородном кабаке или в шантане, где Митрофанушка свой человек.

– Лови минуты наслаждения...

А если завтра «верная лошадка» провалит или «обожаемая» откроет свой кошелек другому, случится ли еще какое– нибудь горе в том же роде, то можно подмахнуть чужую фамилию под «по сему моему повинен и заплатит»...

И Митрофанушка пользуется жизнью вовсю, пока не прозвучит в Митрофаньевском зале бесстрастный вопрос председателя:

– Подсудимый, признаете ли вы себя виновным в том, что... »

В силу стремлений «золотой молодежи» любыми путями подняться над «серостью обыденного бытия», ее представителей можно было встретить в самых необычных местах. Одно время «молодых людей с бритыми затылками» по утрам можно было увидеть на бойнях – среди них модным считалось пить свежую кровь.

Нравы, царившие среди «веселящейся Москвы», описала в мемуарах «Флирт с жизнью» Н. Я. Серпинская. Примером типичного поведения «прожигателей жизни» могут служить чудачества «бывшего нижегородского богача» Федьки Ненюкова:

«Федька – плюгавенький блондин в пенсне, не идущем к типу савраса[125], разыгрываемого им. Когда-то давно, до революции 1905 года, «занимался революцией», сидел в тюрьме, считал себя чуть ли не социал-демократом. В это время его мать, с которой он ссорился, не получая от нее ни копейки, умерла без завещания. Свалившийся на Федьку миллион сбил с него всякую «революционность». Быстро освободился он из тюрьмы, преподнеся в презент сотенные бриллианты содержанке градоначальника – цыганской певице Зориной и совершенно преобразился. Завел цилиндр, наемного лихача, штат прихлебателей, меблированную квартиру в Москве на Страстном бульваре, превратившуюся в настоящий «штаб золотой молодежи». [...]

Стены шикарных кабаков запечатлели незаписанные легенды их десятилетней кутильной эпопеи.

В трескучий январский мороз в три часа ночи Федька среди цыганского хора умолял на коленях о любви непреклонную певицу Настьку: «Ну, на все готов, ну – жизнь отдам!» – «Ах, Феденька, вот что: хочу я спеть „под душистою веткой сирени“, а сирени-то и нет – одни пальмы. Пусть бы сирень зацвела – я бы полюбила тебя!» – «Сирень – это самые пустяки – через час зацветет!» Он послал на квартиру к Ноеву – владельцу лучшего цветочного магазина на Петровке – автомобиль с двумя яровскими лакеями, снабженными Федькиной визитной карточкой и набитыми бумажниками. Они, ворвавшись почти насильно в дом Ноева, разбудили хозяина, получили ключи от магазина и, выбрав две кадки цветущей белой сирени, благополучно доставили ее, закутанную в войлок и рогожи. В четыре часа утра Настька, благосклонно улыбаясь лежащему у ее ног Ненюкову, пела под гитару со всем хором «Под душистою веткой сирени...».

Так же они, только самолично выбирая, как-то ночью покупали полную обстановку в мебельном магазине Балакирева для меблировки квартиры какого-то нового Федькина «увлечения». Все были так пьяны, что, когда проснулись днем на вновь купленных дубовых кроватях, никак не могли понять, каким образом мебель очутилась в квартире»[126].

Главенствующее положение среди «мест отдохновения» в Москве занимал театр. «Сядьте в московский трамвай – вагон наполнен театральными разговорами, – писал в 1914 году журналист Н. Н. Вильде. – Мы заполнены театром всех видов и направлений. Panem et circenses![127] Только мы жаждем не дарового хлеба и зрелищ, как римская толпа, а оплачиваем их дорогой ценой».

В дореволюционные годы в Москве действовали два «Императорских» театра (то есть финансируемых из казны и управляемых чиновниками): Большой и Малый, а также несколько частных. Они начинали работу в конце августа, а завершали в апреле. В течение первой, четвертой и седьмой недель Великого поста театры представлений не давали, так как закон запрещал русским труппам показывать спектакли в это время. Разрешались к публичному исполнению духовные песнопения и драма религиозного содержания «Царь Иудейский», автором которой был великий князь Константин Константинович.

Вместо русских актеров на сцены выходили иностранные гастролеры, поэтому выражение «постная итальянская опера» следует понимать в прямом смысле: выступление итальянских артистов во время поста.

О репертуаре московских театров в 1901 году шутливо писал журнал «Искры»: «В Большом и Малом – археология, в Новом – ничего нового. У Станиславского с Немировичем – декаденщина; в Частной опере, сказывали, точно – поют. Интернациональный театр – один скрежет зубовный».

Более конкретно о пьесах, пользовавшихся популярностью среди московской публики в 1910-е годы, поведал в мемуарах литератор и театральный деятель И. И. Шнейдер: «В театрах Сабурова давали фарсы с обязательным раздеванием и беготней в одном нижнем белье по сцене. Со сцены не сходили „Тетка Чарлея“ и „Хорошо сшитый фрак“. У Незлобина шла сексуальная пьеса Осипа Дымова „Ню“ и делали полные сборы „Псиша“ Юрия Беляева и „Орленок“ Ростана, где в роли герцога Рейхштадского выступал актер Лихачев, ставший фаворитом обывательской Москвы.

– Куда? – кричал денди, встретив на Кузнецком приятеля.

– «Мне двадцать лет, и ждет меня»... корова!..– отвечал приятель, подражая Лихачеву, пародируя ростановскую реплику и спеша на свидание»[128].

Конечно, не стоит забывать, что на этот период приходился расцвет Московского художественного театра, в Большом потрясали своим искусством Ф. И. Шаляпин, Л. В. Собинов, А. В. Нежданова и многие другие замечательные артисты. Однако мы позволим себе оставить в стороне разбор художественного содержания спектаклей того времени – на эту тему существуют специальные работы искусствоведов, – а сосредоточимся на рассмотрении роли театра в бытовой стороне жизни Москвы. Тем более что театральный сезон был одним из основных в жизненном цикле города.

Первым открывал зрителям двери театр Ф. А. Корша. В 1901 году он начал сезон премьерой спектакля «Генеральша Матрена». Вот оставленное современником описание некоторых бытовых сцен, связанных с этим событием:

«– Видишь вывеску, – говорит какой-то кругленький господин в енотовой шубе и в бобровой шапке, указывая приятелю на аншлаг.

– Какую вывеску?

– А вон у кассы-то... «Билеты все проданы» – обозначено тут. Хорошо торгует Федор Адамович, без убытка, можно сказать.

– Да, торгует за первый сорт!

– То-то и есть... Хорошо, что предварительно билеты взяли, а то и не попали бы сегодня. А все я... Я знаю, как тут торговля идет, ну и запасся. В среду еще взял, вот оно и весело... А каково вот этим, которые оглобли назад должны ворочать! Скучно, поди!.. Одевался человек, послеобеденный сон свой не вовремя прервал, чаю дома не пил, ехал, может, из Рогожской или с Разгуляя откуда-нибудь, и вдруг – такой афронт неприятный...

Таких очень много. Иной разлетится к кассе и, увидав аншлаг, даже ахнет. Аншлаг, впрочем, его не останавливает, и он протискивается к кассе, где продают билеты на следующий день.

– Никаких билетов нет сегодня?

Утомленный кассир молча показывает на аншлаг.

– Может, какой-нибудь есть, хоть один?..

Кассир только плечами пожимает.

– А вы поищите, милостивый государь!.. Может, какой и найдется. Бывает, что захворает человек, либо какая-нибудь домашняя история выйдет, ну и вернет билет...

Кассир хранит гробовое молчание.

– Так ничего нет?

– Да ничего нет, ничего! – с тоскою восклицает кассир, которого терзают подобными вопросами с утра до позднего вечера».

Аншлаг больно ударил и по любителям посещать спектакли на дармовщину. Упомянутый выше Ванька Белые Усы жаловался приятелям: «Намедни зашел к Коршу, так принужден был в проходе стоять, так как не только дарового места не было, а и за деньги не нашлось ни одного свободного... Я ведь в театры за вход никогда не плачу, у меня и антрепренеры приятели, и кассиры, и капельдинеры даже, и контрамарки не беру, а так вхожу и сажусь, где свободное место...»

Москвичи, не имевшие столь обширных знакомств в театральном мире, поступали обычным порядком – покупали билеты. Чтобы попасть, например, на спектакль Большого театра, очередь в кассу традиционно приходилось занимать задолго до рассвета. Тем, кому не хотелось тратить время на многочасовое ожидание, всегда были готовы прийти на помощь «барышники» – спекулянты билетами.

В начале XX столетия билетами за двойную цену торговали «красные шапки» – рассыльные, дежурившие возле театрального подъезда. Современник отмечал, что возле Художественного театра «барышников» не было, поскольку подпольная торговля билетами была сосредоточена в находившейся рядом овощной лавке. Со временем в Москве появились профессиональные «барышники», которых называли «якупчиками» и «жужжалками». В 1914 году газета «Голос Москвы» писала о них:

«"Якупчики" – аристократия барышников. Они так называются по имени главного барышника.

«Жужжалки» – парии. Это те несчастные, которые дрогнут на морозе день и ночь и с таинственным видом предлагают проходящим мимо театра:

– Вам билетик на сегодня? Или на бенефис?

Они же стоят в очереди у кассы. Если тот, которому предлагают, враг барышничества и вздумает позвать городового, чтобы отправить предлагавшего в участок, то из этого ровно ничего не выйдет: при обыске у «жужжалки» никаких билетов не найдут.

Если же проходящий пожелает получить билет, то «жужжалка» ведет его в Охотный Ряд или куда-нибудь под ворота и просит ждать, а сам бежит в трактир «Лондон» и вызывает оттуда «якупчика», приводит его под ворота, где и происходит продажа билета.

«Якупчик», наживший сумму на продаже билета, дает несколько копеек за комиссию «жужжалке», который только этими грошами и питается.

«Барышников» в Москве более ста. Они почти все известны полиции, которая, впрочем, ограничивается только составлением протоколов, передающихся мировому судье Лубянского участка. Судья их штрафует крупно, но «барышникам» штрафы нипочем:

– Недорого! – говорят и платят штрафы с огромных барышей.

«Жужжалки» отсиживают, но они попадаются редко.

Недавно судили одного из крупных «барышников» за оскорбление городового на посту. Мировой судья приговорил его к штрафу в 20 рублей. «Барышник» тут же вынул толстый бумажник и спросил судью:

– Позволите уплатить сейчас?

Но судья не принял штрафа, пока приговор не войдет в законную силу. А к этому времени «якупчик» наторгует сотни рублей и приготовит новый штраф.

Так благоденствуют в Москве театральные «барышники»».

Несколько раз власти пытались пресечь спекуляцию театральными билетами. В 1910 году с этой целью были привлечены агенты сыскной полиции. После трех месяцев наблюдений они выявили всех «барышников» (около 50 человек) и вскрыли их систему конспирации. Полученные сведения позволили полиции арестовать главаря спекулянтов – «клинско-го мещанина» Ш. У. Якубчика, носившего кличку Король и считавшего себя абсолютно неуязвимым. Во время обыска у него на квартире были обнаружены бумаги, из которых стало известно, что месячный доход главного «барышника» достигал порой свыше полутора тысяч рублей, а в год он «зарабатывал» 10—15 тысяч.

На суде выяснилось, что некоторые соратники Якубчика «кормились» возле касс Большого театра не один десяток лет. Кто-то из них уже по два, по три раза представал перед мировым судьей, но отделывался штрафами от 15 до 45 рублей. «Жужжалкам», не имевшим средств для уплаты штрафов, приходилось отбывать арест. Посадку «в казенный дом» они оттягивали всеми правдами и неправдами до лета – до окончания театрального сезона.

Несмотря на операцию, блестяще проведенную сыскной полицией, спекулянты продолжали свое малопочтенное, но доходное занятие. Об этом свидетельствует приказ градоначальника Адрианова, изданный в начале 1914 года. Чтобы не допускать барышничества, приставу 3-го участка Тверской части предписывалось «назначать на дежурство под колонны Большого театра ежедневно отличенных наибольшим доверием начальства городовых 1-го разряда».

По старой московской традиции выход в театр, кроме желания насладиться зрелищем, был связан со стремлением «себя показать». Появление на людях позволяло дамам блеснуть новыми туалетами и драгоценностями, при этом любое отступление от общепринятых норм подвергалось осуждению. Городской хроникер как-то отметил забавный случай, произошедший в Большом театре: «декаденствующая дама» появилась на людях в платье с громадными вырезами спереди и сзади, напудренная «во вкусе маркиз Людовика XV», да еще в парике соломенно-желтого цвета. «За бедной дамой ходили буквально как за белым слоном, – сообщал репортер, – забегали вперед, заглядывали, фыркали чуть не в лицо... »

Описание публики, столетие назад собравшейся на премьеру в Интернациональном театре, оставил нам фельетонист газеты «Русское слово»:

«Налицо, конечно, „вся Москва“...

Правильнее: сливки «всей Москвы», fine fleur[129] «всей Москвы»: лорд Косорылов с Маросейки, мистер Персиков, эсквайр, с Тверской-Ямской, лэди Белотелова с Таганки, баронет Попрыгунчиков-fils[130] с Воздвиженки... et cetera et cetera...[131]

В бельэтаже – обычный «цветник»: дамские туалеты способны помрачить рассудок обыкновенного смертного, бриллианты, «доводящие ум до восторга», – ослепить своим блеском...

В партере – «фрачная» молодежь, краса и гордость Белокаменной, в амфитеатре – пиджачная интеллигенция...

И так из года в год – каждый сезон! [...]

В антракте – «causerie mondaine»[132].

– Знаете ли, эти нюансы... неуловимые нюансы, – тянет баронет Попрыгунчиков-fils, соблазнительно изгибая торс перед миссис Персиковой, – чисто парижская манера оттенять эти неуловимые нюансы... Когда я был в Париже... Chez nous a Paris... так вот, в «Moulin rouge»...

– О! Это несомненно! Манера играть – это... это... – говорит миссис Персикова и думает: «А все же до итальянца тебе далеко – не тот коленкор, как ни изгибайся»».

Стоить упомянуть, что столетие назад как буфеты, так и гардеробные театров находились в аренде у частных лиц. Сдать на хранение верхнюю одежду стоило 20 копеек. Буфеты также отличались высокими ценами.

В своих мемуарах Н. А. Варенцов упоминал о знакомом купце-миллионере, который предпочитал в театр приносить яблоки с собой, а не платить за них втридорога.

Феерическим зрелищем был разъезд зрителей после окончания спектакля. Чтобы хоть как-то упорядочить мешанину из экипажей и автомобилей возле выхода из театра, каждый раз назначали специальный наряд полиции во главе с офицером. Здесь же дежурили специальные посыльные, которые за небольшое вознаграждение разыскивали нужный экипаж и передавали кучеру приказ хозяев «подавать» к подъезду.

Блюстителям порядка, дежурившим возле Большого и Малого театров, заодно было приказано следить за тем, чтобы возле подъездов находились торговцы афишами, имевшие фуражки и бляхи с надписью: «афишер типографии Императорских московских театров». «Зазывал» в другие театры полагалось «привлекать к законной ответственности».

Забота о привлечении зрителей, особенно в частных театрах, существовавших как коммерческие предприятия, заставляла антрепренеров как можно чаще обновлять репертуар. Так, в театре Корша премьеры происходили каждую неделю. Если пьеса пользовалась успехом у зрителей, ее оставляли в репертуаре, если проваливалась, быстро заменяли новой. Театральные спектакли, поставленные на поток, сто лет назад породили явление, отмеченное Н. Вильде:

«Безголосых и безъязычных с аттестациями актеров развилось невероятное количество на этой расширившейся „театральной площади“; драматурги и композиторы почти совершено разучились трогать сердце, они стали заботиться только о возбуждении любопытства, часто самого грубого, вроде того большого дивана в пьесе Арцыбашева, который служит таким притяжением публики, и таких разговоров в этой же пьесе, которые было бы стыдно произносить актрисам былых времен и которые, кажется, уже не стесняют современных. Слово „страсть“, которое от начала театра играло такую же роль в трагедиях, драмах, заменилось словом „похоть“, и слова „я вас люблю“ заменились словами „я вас хочу“. В туалетах стал преобладать газ, прикрывающий дам, как будто еще не вышедших из ванной комнаты.

Очень выросло искусство организации театральных успехов. Поначалу еще бывали ошибки. В одном оперном театре стали вызывать драматических актеров, а в драматическом – примадонну и тенора. Но это еще были только дебюты клакеров. Теперь все благоустроилось в этой области. Сцена стала заполняться цветами. Причем корзины цветов подносятся на глазах публики даже актрисам, лепечущим «папу-маму»».

Уж если даже посредственности обретали своих поклонников, то что говорить об истинных талантах. Например, Шаляпина и Собинова осаждали целые группы экзальтированных поклонниц. Их споры о достоинствах кумиров нередко заканчивались, на потеху публике, настоящими потасовками. Литературовед К. Г. Локс вспоминал, как ему пришлось какое-то время пожить в семействе ярых «собинисток»:

«Вся столовая была заставлена, увешана портретами, открытками, изображениями, фотографиями великого тенора. На одной, стоявшей особо на жирандоли, виднелся автограф. Возле этой фотографии всегда стоял букет цветов. Началось несказанное существование. Я знал о Собинове все, чего он даже сам не знал о себе. Мне было известно, когда он принимает слабительное и каким шарфом закутывает горло. Но привычка делает свое дело. Скоро Собинов казался мне членом семьи, и я внимал рассказам о нем, как чему-то неизбежному, неотвратимому и роковому»[133].

Особое место среди «храмов искусства» занимал театр Шарля Омона, считавшийся в начале прошлого столетия весьма специфической московской достопримечательностью. Омон (подлинная фамилия Саломон), француз алжирского происхождения с темным прошлым, появился в Москве в 1891 году. Устроенные им во время французской выставки представления имели успех, и он открыл постоянный театр в Камергерском переулке.

«Театр в Камергерском не раз менял названия: театр Омона, „Зимний театр Буфф“, театр „Водевиль-концерт“, – писала Е. Д. Уварова в монографии, посвященной истории российской эстрады. – В зрительном зале шли и спектакли, и дивертисментные программы с семи часов вечера до 11 часов 30 минут; ресторан с концертной программой и кабинеты работали до четырех часов утра. Вечер состоял из трех частей: злободневного обозрения, водевиля или оперетты; дивертисмента преимущественно с заграничными номерами; ресторана. Артистки не имели права уходить раньше четырех и по приглашению метрдотеля обязаны подниматься в ресторан и кабинеты. Среди посетителей, в основном, купечество, „именитое и замоскворецкое“, военные из Петербурга и провинции, адвокаты, артисты, художники...»[134]

Омон платил артистам хорошие деньги (например, молодой балетмейстер Ф. Л. Нежинский получал 1000 руб. в месяц), но требовал взамен неукоснительного выполнения установленных им правил. Нарушителей наказывал серьезными штрафами. Приведенные Е. Д. Уваровой сведения позволяют сделать вывод, что представления в театре Омона отличались прекрасным подбором исполнителей как иностранных, так и российских, и проходили на высоком профессиональном уровне.

Однако следует отметить, что, по свидетельствам современников, в заведение пресловутого француза публику, в большинстве своем, привлекала возможность увидеть номера «каскадного жанра» в исполнении танцовщиц, затянутых в трико. Не меньшим успехом пользовались песенки и куплеты фривольного содержания. Достаточно сказать, что именно Омон первым попотчевал москвичей «танцем живота», публичная демонстрация которого была сразу же запрещена полицией. Впрочем, в отдельных кабинетах по заказам «гурманов» его все же исполняли.

Своеобразную атмосферу, царившую в «театре» Омона, описал в 1900 году фельетонист газеты «Русское слово»:

«Длинная душная зала. Облака табачного дыма и крепкий запах винного перегара. Шум, гам, крики... Инде[135] скандалы, инде мордобития, масса пьяных «кавалеров» и туча «этих дам» – вот вам первое впечатление «театра» господина Омона!

Называется «заведение» – театром Фарс, и действительно, для «сокрытия следов преступления» здесь даются на сцене скабрезные фарсы, но это только вначале.

После третьего акта начинается особое представление!

При благосклонном участии публики и милых, но погибших созданий...

Буфет – эта альфа и омега «театра», – торгует на диво! Наглотавшись вдоволь спирта, с возбужденными, красными лицами, с животным выражением в глазах сидит эта публика и с жадностью слушает необыкновенно сальные куплеты, которые ей докладывает со сцены какой-то тощий, черномазый жидок...

Сального жидка сменяет полуголая женщина, за ней другая, третья – целый ряд... На всех языках здесь поется и докладывается то, что шевелит в человеке дурные страсти, разжигает его похоть...

Это – концертное отделение.

Оглянитесь, посмотрите – сколько здесь юношей среди этой публики; молодые, безусые лица, но истомленные, бледные, с явной печатью порока...

Это – завсегдатаи, «обомоновшиеся» молодые люди!

Здесь же масса женщин... Не будем лучше говорить об этих несчастных – я не хочу намеренно сгущать краски...

Третий час ночи.

«Торговля» в полном разгаре... Общая зала с бесконечными столиками – это Бедлам!

Тощие звуки дамского оркестра тонут в хаосе звуков – пьяных криков, ругани... В воздухе висит такой букет винного перегара, что трезвый человек может запьянеть от одного этого воздуха...

И здесь опять женщины – они сидят за столами, группами ходят между ними, загораживают вам дорогу в проходах...

Но главная торговля наверху – там кабинеты...

Не буду смущать воображение читателя тем, что делается в этих кабинетах...

Немало здесь прожжено растраченных денег, немало вспрыснуто преступных сделок...

Стены этих кабинетов пропитаны позором, развратом и...

Здесь все позволено – давай только денег, больше денег!

* * *

И здесь замечаются прямо-таки странные вещи: например, еще недавно накануне праздников закрыты были все театры – нельзя было наслаждаться облагораживающим душу зрелищем в это время... «Театр» господина Омона – всегда открыт...

В церквах еще не кончилась всенощная, а здесь уже культивируется разврат в полной мере...»

В качестве меры борьбы с гнездом порока автор фельетона предложил по примеру известного рода заведений удалить этот «театр» за пределы города. В ответ Омон выступил с резким опровержением, хотел даже подавать в суд, но до этого как-то не дошло. А год спустя ему пришлось прочесть о себе в прессе такие строки:

Как Репетилов, он неизлечим, хоть брось!

С приличием, с искусством вечно врозь;

В буфетах – шум, на сцене – сало...

Не будь его, – в Москве бы потишало.

Об особой атмосфере «театра» Омона, о ее пагубном воздействии на неокрепшую молодую душу П. Иванов писал в книге «Студенты в Москве». Герой одного из очерков в поисках радости стал частенько захаживать к Омону, познакомился с певичками, научился кутить и в результате, забыв обо всех науках, превратился в простого прожигателя жизни:

«Дело началось с пустяков. Зашел как-то товарищ и предложил для разнообразия отправиться к Омону. Кстати, у Омона любезно предлагались студентам билеты, оставшиеся непроданными...

Роскошные женщины со всего света, – несравненные красавицы, их ослепительные туалеты, свободные телодвижения очень подействовали на впечатлительного Вознесенского... Он с товарищем остались после представления ужинать в общей зале. Рядом за столиком сидела испанка la belle Алейта; она два раза метнула в Вознесенского большими, черными, искрометными глазами... Нервно вздрагивал венгерский оркестр... Сновали хорошенькие женщины с возбужденными лицами, в ярких костюмах; слышался задорный, веселый смех... Они пили вино... И все это было так хорошо и увлекательно, что приятели незаметно просидели до 4 часов, то есть до закрытия ресторана. [...]

Дома, в меблированных комнатах было так скучно, угрюмые стены давили, лампа горела тускло. А там... ослепительный свет, музыка, женщины... »

В противовес всем этим свидетельствам балерина Н. В. Труханова, начавшая путь в искусство в театре Омона, характеризовала его как место, где в труппе царили патриархальные, семейные нравы. Видимо благодаря этой благостной атмосфере шестнадцатилетней красавице, только начинавшей артистическую карьеру, Ш. Омон с ходу предложил контракт на 500 рублей в месяц, а его помощник представил девушку коллегам как «будущую кабинетную звезду». Значение этого эпитета юной актрисе и ее коллегам лично растолковал владелец театра:

«Мадам и месье, искусством я не интересуюсь. Первое для меня – дисциплина и система, то есть повиновение и порядок. Тут я беспощаден. Я сам им подчиняюсь и служу примером. Я не допущу, чтобы мои служащие были хуже меня самого.

Второе: прошу без капризов и предрассудков. Вы начинаете работу в 7 часов вечера. Спектакль кончается в 11 с четвертью вечера. Мой ресторан и кабинеты работают до четырех часов утра. Напоминаю, что, согласно условиям контракта, дамы не имеют права уходить домой до четырех часов утра, хотя бы их никто из уборной и не беспокоил. Они обязаны подыматься в ресторан, если они приглашаются моими посетителями, часто приезжающими очень поздно. Представляю вам мою правую руку – метрдотеля Мюрата. Он-то и будет иметь с вами дело»[136].

По воспоминаниям Н. В. Трухановой, молва о безнравственности, царившей «у Омошки», не имела ничего общего с действительностью. А чтобы не встать на скользкий путь за пределами заведения, ей достаточно было строго следовать наставлениям администратора театра Н. В. Морозова:

«Осуждение, позор, это все условности и чепуха для романов. А на жизнь нужно смотреть проще. Чем страшен наш вертеп? Дурной о нем молвой? Но это и не публичный дом, чтобы о нем ни говорили! За так называемой нравственностью или нравами следит полиция и зоркий глаз самого хозяина. В кабинетах на дверях нет задвижек. По коридорам снуют шпики в штатском платье. Всем нам – администраторам, хозяйкам хоров, всему персоналу – приказано строго следить как за поведением артистов, так и за поведением посетителей. Если вы, по обязанности, и просидите до четырех часов утра в нашем ресторане, так это не значит, что вас могут обидеть.

Опасность состоит только в пьянстве, потому что можно спиться, а в этом случае такой, как вы, девчонке легко в два счета и вовсе можно скатиться. Закружат вам голову, начнут соблазнять посулами, а иногда и молодостью да красотой – и крышка!.. А чем это кончается? Озолочением? Свадьбой? Да нет! Это кончается венерическими болезнями, незаконными детьми и позором. Вот она – неприкрашенная правда! Вы обязательно должны вбить себе в голову, что ни при каких обстоятельствах, никогда капли алкоголя в рот не возьмете и что, кто бы за вами ни ухаживал, вы с ним вне театра не увидитесь. Только тогда вы не пропадете и станете человеком»[137].

Благодаря отеческим заботам Н. В. Морозова и Мюрата во время любых застолий в бокале Натальи Трухановой официанты наливали только «личное шампанское» – подкрашенный чаем нарзан. Тем не менее, даже ведя трезвый образ жизни, уже через три сезона юная актриса стала «обладательницей богатого гардероба и бриллиантов»[138].

Само же сидение в кабинетах с гостями театра, по воспоминаниям Н. В. Трухановой, представляло собой: «... не только пьянство, а бесконечные российские беседы и „жратву“, которая, кстати, была превосходной.

Сам Омон любил поесть и придавал хорошей кухне весьма большое значение.

Гордость Мюрата – приготовление им прямо на глазах посетителей почек, блинчиков и бананов «флямбе» или каких– то остендских устриц «о гратин»»[139].

Вполне возможно, что так оно и было, но наряду с этим свидетельством мемуаристки существует запись рассказа старого опытного официанта, сделанная Е. П. Ивановым:

«У Омона Шарля, бывало, распорядитель-француз перед вечером всех, простите, девок, шаншонеток соберет и так скажет: „Девушки, маймазель, сегодня требуйте стерлядь и осетрину от гостей, у нас пять пуд протухло!“ Те и требуют. Потеха-с, честное слово, потеха-с!.. Люди хорошие по вечерам съезжались, а девки все тухлятину спрашивают (по цене-с!), поковыряют ее вилочкой и велят со стола убрать. Так мы всякую дрянь продавали у Омошки. Жулик первый был, русских дураков приезжал учить!»

Эту диаметральную противоположность мнений о кухне ресторана при театре Омона вполне можно объяснить тем, что администрация потчевала осетриной «второй свежести» не всех посетителей подряд. Во всяком случае из мемуаров Н. В. Трухановой следует, что полицмейстер И. Н. Руднев не просто благосклонно относился к театру, а подчеркивал: «Мне бы везде такой порядочек иметь, как у Омона!»[140]

Насколько высокий полицейский чин был бескорыстен в своей оценке, теперь установить практически невозможно, зато хроника городских происшествий однозначно свидетельствует, что скандалы в театре Омона были вовсе не редкостью. Однажды сама Наталья Труханова, «восходящая звезда оперетты», прямо за кулисами получила несколько оплеух от обиженного ею поклонника.

Певичку А. Г. Курочку купец Винокуров подстерег после представления и надавал ей пощечин, а когда она ответила тем же, к ней подскочил некий господин Сахаров и побил ее тростью. Характерно, что в полицейском участке Винокуров еще раз ударил актрису и разорвал на ней лиф, однако она отказалась привлекать обидчиков к ответу.

Зато инженер-механик Михайлов избежать суда не смог. Перед закрытием ресторана у него возник спор с официантом: инженер утверждал, что уже расплатился, а лакей требовал за ужин сорок рублей. Для разбирательства Михайлов был приглашен в контору театра, где по какой-то случайности оказался офицер полиции. В конечном итоге посетитель все-таки оплатил счет, но, отстаивая свою правоту, он в запале коснулся пальцем мундира блюстителя порядка. За «оскорбление должностного лица» ему пришлось предстать перед мировым судьей. Единственное, что удалось сделать его адвокату, – это добиться признания от представителя Омона, что и раньше поступали жалобы на официантов: пользуясь опьянением гостей, они вторично требовали деньги за уже уплаченное.

В 1902 году на углу Садовой и Тверской улиц Омон выстроил новое роскошное здание театра. Несмотря на высокие цены (ложа, например, стоила 200 руб.[141]), новое заведение было всегда заполнено публикой. Когда в 1910 году Городская дума планировала приобрести это владение для устройства «Пушкинского городского общедоступного театра», специальная комиссия отметила после осмотра, что в зрительном зале имеется 1009 мест и 24 ложи. К тому времени Ш. Омона в Москве уже не было. Разорившись, он скрылся от кредиторов за границей, прихватив попутно 150 тыс. руб. чужих денег.

В бывшем «гнезде разврата» так и не удалось устроить просветительное учреждение[142]. После бегства Омона в нем открылся опереточный театр «Буфф», продолжавший развлекать москвичей представлениями в «кафешантанном» стиле. В 1912 году его владельцем стал И. С. Зон, по профессии содержатель буфета. Он перестроил здание, переименовал заведение в «Театр Зон» и, значительно улучшив эстрадную программу, превратил его в место, где собирались «сливки» московского общества.

В тот же период другим популярным местом развлечений был театр-варьете «Максим» на Б. Дмитровке[143]. Об этом заведении, которое его владельцы почему-то упорно называли «семейным», упомянул в воспоминаниях И. И. Шнейдер:

«У „Максима“ танцевали на светящемся полу танго, лежа на низких диванах в таинственном полумраке „восточной комнаты“, курили египетские папиросы и манильские сигары, наблюдая сытыми глазами за голыми животами баядерок, извивавшихся на ковре в „танце живота“, прихлебывали кофе по-турецки с ликером „Бенедиктин“ – изделием французских монахов. На пузатых бутылках желтели этикетки, на которых отцы-бенедиктинцы не убоялись воздвигнуть крест вместо торговой марки... »

Достопримечательностью заведения был директор-распорядитель негр Томас, «сверкавший белыми зубами и большим бриллиантом на пальце». Несмотря на явное родство с тезкой – таким же парижским варьете, в 1913 году в «Максиме» публике предлагали и «последние новости из Нью-Йорка» – «8 американских красавиц Regtimes».

Другим наследством, доставшимся Москве от Шарля Омона, был сад «Аквариум», находившийся там же, на Садовой улице и носивший прежде название «Чикаго». Омон произвел новую планировку, в саду были разбиты цветники, устроены тиры и кегельбаны, открыты ресторации. Электрические фонари, установленные на специальной башне высотой около 40 м, заливали светом всю территорию увеселительного заведения. По парижскому образцу был возведен зал «Олимпия»[144], вмещавший 1 200 зрителей (теперь на его месте находится здание театра им. Моссовета).

Сады как места общественного увеселения появились в Москве во второй половине XIX века. Их организаторы, называвшиеся тогда «содержателями», брали в аренду городские дворянские усадьбы с парками и за небольшую входную плату предлагали публике разного рода развлечения: от выступлений оркестров до демонстрации полетов воздушных шаров.

«Садовое воздухоплавание» было занятием далеко не безопасным. В «Аквариуме» однажды при подготовке шара к полетам оборвался привязной трос, и «баллон-кантив» взмыл в небо. Руководитель аттракциона Древницкий, цеплявшийся за канат, воспользовался парашютом, а рабочему, оставшемуся в корзине, пришлось открыть клапаны для выпуска газа. Шар удачно приземлился на Миусской площади, а вот невольного аэронавта нашли лежащим без сознания. Он отравился светильным газом, которым была наполнена оболочка шара. Хорошо еще, что рядом не оказалось курильщика с зажженной папиросой, а то не миновать бы взрыва.

Одним из главных развлечений, предлагавшихся публике владельцами садов, была оперетта. Огромной популярностью среди москвичей пользовались спектакли этого жанра в саду «Эрмитаж», содержателем которого был М. В. Лентовский (очерк о нем можно прочесть у В. А. Гиляровского).

После разорения Лентовского, его бывший сотрудник Я. В. Щукин открыл в Каретном ряду сад «Новый Эрмитаж». Работая, не покладая рук, – ему самому приходилось быть плотником, водопроводчиком и садовником – хозяин сада за три года превратил замусоренный пустырь (для вывоза сора потребовалось 50 тыс. возов) в популярнейшее место развлечений[145].

«Щукин страстно любил этот сад, – писал в своих мемуарах актер Н. Ф. Монахов. – Надо ему отдать справедливость, он делал все для того, чтобы этот сад производил впечатление благоустроенного. Дорожки в саду были бетонированы, для поливки сада был проведен водопровод, в нескольких местах сделаны краны. Лестницы, необходимые для стрижки высоких деревьев, он приобретал за границей. Оттуда же выписывались семена всевозможных редких цветов. Щукин прощал своим служащим многое, но никому бы не простил попытку обезобразить его детище – растоптать клумбу, сорвать цветок или насорить в саду. Он совершенно нетерпимо относился ко всякому артисту, который, сидя в саду в ожидании репетиции, чертил на песке дорожки тросточкой или зонтиком. Этим его можно было довести, что называется, до белого каления. А находился он в своем саду чуть не с семи часов утра ежедневно, следя за тем, как садовники подстригали, подвязывали деревья и кусты, сажали цветы»[146].

О готовности Щукина ревностно защищать свой сад даже в ущерб финансовым интересам свидетельствует случай, рассказанный Н. Ф. Монаховым: «В театре „Эрмитаж“ должна была выступить в двух концертах после спектакля балерина Т. П. Карсавина. На назначенную репетицию она пришла значительно раньше. Войдя в сад, она села на скамеечку, сняла шляпку и, сидя на солнце, вычерчивала зонтиком какие-то линии на песке площадки. Вдруг к ней подходит человек в несуразной чесучовой куртке и в черном котелке и говорит:

– Это ты, милочка, что делаешь?

Щукин обращался ко всем на «ты». Карсавина посмотрела на него с удивлением.

– Ничего особенного не делаю. Жду репетиции, – отвечала она, продолжая чертить на песке.

– Репетиция, милочка, репетицией, а порядок в саду порядком. Я, милочка, не люблю, чтобы в саду нарушали порядок.

– А мне, в сущности, наплевать, что вы любите или не любите. Я никакого порядка не нарушаю.

– Милочка, я прошу вас уйти из сада.

– Я с удовольствием ушла бы, да у меня тут репетиция... И вообще, оставьте меня в покое, у меня нет никакого желания разговаривать с вами.

Карсавина не знала, кто ее собеседник.

– В таком случае, милочка, я попрошу вас вывести. – Эти слова, видимо, взбесили ее.

– Попробуйте! – воскликнула она, протянула руку назад к клумбе и сорвала цветок.

Этот сорванный цветок переполнил чашу терпения Щукина. Совершенно рассвирепев, он заорал на весь сад:

– Управляющего!..

Когда управляющий явился, он приказал ему сию же минуту вывести «эту женщину» из сада и больше никогда не впускать. Когда ему указали, что это балерина Карсавина, приглашенная на два концерта, и что, если ее вывести, ей все же придется заплатить за концерты, он воскликнул:

– Черт с ней, заплатите, но чтобы она больше никогда не появлялась в моем саду, раз она не умеет себя вести. Я не хочу видеть ее и на сцене. Черт с ней и с ее искусством! Карсавиной заплатили, а концерты отменили... » В «Эрмитаже» в 1896 году прошел первый в Москве киносеанс. Два года спустя там же состоялось официальное открытие Художественного общедоступного театра под руководством К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко.

Однако драматическое искусство в увеселительных садах было явлением временным.

Основную часть представлений, демонстрировавшихся в «садовых» театрах, составляли оперетки и фарсы, с каким– нибудь завлекающим названием вроде «Пупсика» или «Принцессы долларов». И. И. Шнейдер вспоминал, что однажды ему пришлось писать фарсовое обозрение «на злобы дня», в котором освещались новые достижения Городской думы в благоустройстве Москвы – разбивка розариума и устройство общественных туалетов:

«Должно быть, язвительная тень Салтыкова-Щедрина натолкнула организаторов на мысль объединить эти душистые мероприятия, потому что два входа в подземные ватерклозеты возвысились среди расцветших роз, подавляя их аромат совсем иным запахом. [...] Второй акт шел под сплошным дождем, с зонтиками в руках персонажей обозрения, так как действие происходило в только что построенных первых тоннелях Курского вокзала, пропускавших сплошные потоки подпочвенных вод»[147].

В саду «Эрмитаж» в 1910 г. москвичи впервые познакомились с такой диковиной, как женская борьба. В стихотворном фельетоне этот «международный чемпионат с призом в 500 рублей» получил, в частности, такую характеристику:

Ну, нет! И женская борьба

Имеет шансы кой-какие...

Конечно, женщина – слаба;

Ее приемы боевые

Сравнить с мужскими нелегко —

Нет величавости в картине...

Зато атласное трико

Идет к ней больше,

Чем к мужчине.

А вот схватки мужчин-борцов в то время можно было наблюдать... в Зоологическом саду. Не подумайте, что «Международный чемпионат по французской борьбе» проходил в клетках со зверями – для развлечения публики на территории Зоосада имелось здание театра. В нем в течение всего лета под рукоплескание зрителей сходились на ковре «великан серб Савва Райкович» и «ярославец Переяславцев», сражались «дикий испанец Хуан Альварец» и «татарский князь Сандаров», а голландец Ван-дер-Берг «приемом обратный пояс укладывал на лопатки еврейского чемпиона Мойшу Слуцкого».

Заодно отметим, что с таким «бойцовым» зрелищем, как бокс, москвичи впервые познакомились в январе 1914 года во «Дворце спорта», располагавшемся на Земляном Валу. «Несмотря на трескучий мороз и дальнее расстояние, – сообщал автор заметки „Легализованное мордобитие“, – любителей английского бокса в скейтинг-ринге[148] собралось порядочно. К 12 часам все столики во «Дворце спорта» вокруг «арены» заняты.

Перед началом матча какой-то молодой человек долго и невнятно объясняет публике сущность правильных и неправильных приемов. Наконец начинаются поединки.

Зрители ревут от удовольствия. Очевидно, дух кулачных бойцов еще живет в москвичах. Во время схватки слышатся горячие советы, за бойцов держат пари. [...]

Три звездочки не явились, как объяснил директор, и хорошо сделали: все-таки меньше было бы этого дикого зрелища».

Возвращаясь в Зоологический сад, отметим, что в зимнее время в нем, кроме катка, публике предлагали такое развлечение, как «живая этнография» – демонстрация представителей народов Севера. Нанятые антрепренерами, они прибывали в Москву сразу несколькими семействами, со всем скарбом и оленями, ставили на территории Зоосада свои чумы, катали желающих на нартах. Иногда Первопрестольная была для них лишь промежуточным пунктом перед поездкой в Европу, например на Всемирную выставку в Париж.

В 1914 году в Зоологическом саду «гастролировали» «самоеды» (ненцы) и «зыряне» (коми). Встреча с ними осталась в памяти Наталии Гершензон: «В одно из наших посещений мы увидели там на свободной площадке большую юрту самоедов (теперь – ненцы). В ней помещалась семья – отец, мать и дети. Я все сразу поняла и оценила, как следует. Никогда не забуду злобных и мрачных лиц этих людей»[149].

Что же касается общего состояния Зоологического сада как места отдыха, то летом москвичи были от него далеко не в восторге:

«Грустное зрелище представляет в жаркий летний день наш Зоологический сад. Казалось бы, громадный пруд, масса зелени могли бы дать обывателю возможность перевести дух после раскаленной атмосферы улиц. Увы, от давно не чищенного пруда несет тяжелым, затхлым дыханием болота. Прохлады от зелени почти не чувствуется из-за чисто уличных запахов от раскаленных железа и камней, от отбросов животных, от множества мусорных куч.

Горькое чувство вызывает эта картина запустения по сравнению с зоологическими садами Берлина и Парижа. Там – они бесплатное и поучительное место гуляния. Много зелени, прекрасные газоны, цветники. У нас же за довольно высокую входную плату публике предоставляется глотать пыль, дышать болотом и обозревать чуть не наполовину пустые клетки животных.

За последнее время сад обогатился серьезным научным учреждением. Но администрации сада за специальными задачами не следовало бы забывать о прямом назначении последнего – популяризации природоведения в области животного царства. А теперь сад постепенно застраивается и научными, и ресторанными зданиями. Негде погулять и нечего посмотреть, если не считать вечерних развлечений, ничего общего с природоведением не имеющих».

К этому стоит добавить, что Зоосад особенно пришел в упадок в период 1903 – март 1904 годов, когда его арендатором был антрепренер Антушевич. Он широко практиковал неплатеж жалованья артистам, оркестру, а затем дело дошло и до служителей. При нем, как отмечал современник: «Живой инвентарь сада стал уменьшаться, корм животным стал даваться не в должном количестве и несвоевременно, ремонта совсем не производилось».

Известный ученый профессор Н. Ю. Зограф выступил в защиту Зоологического сада. В опубликованном в газетах письме он доказывал, что Общество акклиматизации животных и растений, которому принадлежит Зоосад, делает все, что может, для поддержания его в порядке. Например, большая аллея с дорожками от входа до театра «вся обсажена и обстроена вновь».

«Несчастный пруд сада, – пояснял профессор, – пахнет тиной, благодаря небывалым жарам в мае. Управление сада хотело его чистить, но за это требуют 80 000 рублей! Да и в пользу ли дела пойдет эта очистка? Пруд служит стоком нечистот со всего околотка в дождливое время; те два-три ключа, которые текут в него, имеют воду столь чистую, что довольно прибавления самого малого количества азотно-кислого серебра, чтобы обнаружить громадные количества органических примесей; речка Синичка, протекающая по трубе в саду, зовется, благодаря ее благоуханию, местным населением именем, неудобным в печати. Она течет откуда-то издалека, и по ней временами приплывают, особенно во времена бегов и скачек, целые массы отбросов, особенно заметных по громадному количеству винных и пивных пробок».

Именно из-за недостатка денег, отмечал Зограф, в театре Зоологического сада идут пьесы легкого жанра и проводится борьба. Пробовали от этого отказаться и обойтись одним оркестром – публика переставала ходить. Что же касается субсидий от правительства, то «они даются в десять раз меньше, чем требуются садом, и от городского управления – в сто раз меньшие! Да и то не всегда».

Некорректно, по мнению профессора, и сравнение московского зоосада с заграничными. Так, берлинский прежде всего живет за счет доходов с трехмиллиардного акционерного капитала, не считая принадлежавших ему облигаций. «В берлинском купечестве, – подчеркивал Николай Юрьевич, – быть акционером зоологического сада – значит быть почетным лицом, меценатом, который не боится не получить процентов или получить 1,3% вместо пяти на свои деньги. В Париже Jardin d'Acclimatation умирает, превратившись в cafe chantant, Jardin des Plantes – сад казенный, и теперешние деятели акклиматизационного общества собирают капитал в 2 000 000 франков для образования нового сада в Версале, но сада бесплатного. „Сделайте его платным, – говорил мне профессор Луазель – и вы получите у нас кафешантан“».

Конечно же, в своем большинстве москвичи совсем не собирались вникать в такие тонкости – сады их интересовали как места приятного времяпрепровождения. Вот как в описании современника выглядело посещение москвичом увеселительного сада в начале XX века:

«Миновав кассу, где ему оставлено кресло, московский прожигатель жизни бодро идет по дорожкам сада, и лицо его расплывается в улыбку при встрече со знакомыми. Быстрое пожатие руки, обмен несколькими фразами, последние городские сплетни и новая прощальная улыбка.

Толпа двигается по кругу, нарядная, веселая, изобилующая массой интересных женских лиц, которых и не встретишь днем на улицах. Модные плоские шляпки, из-под которых горят задорно глазки, изящные накидки, разноцветные платья – все это останавливает на себе внимание, но времени терять нельзя, потому что звонок призывает в зал. Там, на сцене, ярко залитой электрическим светом, звучит веселая, чуть-чуть фривольная, балансирующая между дозволенным и запрещенным, шансонетка, бойким темпом идет фарс или оперетка. Смех перебегает в толпе и иногда разражается целыми бурями, заглушаемыми взрывом аплодисментов.

– Браво! Бис! – кричат из первых рядов какой-нибудь приезжей знаменитости.

– Восторг, как она удивительно передает!

– Просто прелесть, так тонко, изящно!

– Шансонетка, господа, – философствует какой-то господин, – имеет громадное общественное значение. Это факт!

– Ну, пошел! Какое это значение?

– В наше время усталости и переутомления она подвинчивает нервы...

– Бог с ними, с нервами, а вот не отужинать ли нам после второго отделения?

Поужинать все, конечно, согласны, но когда обсуждается вопрос где, то здесь голоса разделяются. Одни предпочитают совершить это здесь, в саду, за маленькими столиками, на свежем воздухе...

– Все-таки не ехать никуда, – говорят они, – а то за город далеко, засидишься!..

– Полноте! – смеются им в ответ. – Так вы здесь и кончите – все равно не выдержите!

– А пожалуй что!

И через час-другой, когда второе отделение закончилось под общий гомон и шум оркестра, за город несутся лихачи и пары. Мелькает прямая, как стрела, Тверская-Ямская с величавой Триумфальной аркой и красивым зданием Смоленского вокзала, перелетает экипаж через рельсы соединительных путей и несется по шоссе. На горизонте ярким заревом горит «Яръ»».

Но прежде чем отправиться следом за нашими героями, заглянем напоследок в еще один московский сад. Он не удостоился упоминания в энциклопедиях, поскольку не снискал такой славы, как «Аквариум» или «Эрмитаж». Газетный репортер так и написал о нем: «Очень немногие имеют понятие, что представляет собой пресловутый Потешный сад». Но он тоже был частью былой московской жизни, и, думаем, для полноты ее картины стоит привести описание и этого «места отдыха»:

«Плата за вход довольно низкая – 35 коп., тем более что за эти 35 коп. „развлечений“ хоть отбавляй: и полуоткрытый театр, в котором идут драмы вроде „Мирры Эрос“, „Падших“ и даже „Кривого Зеркала“, и открытая сцена с куплетистами и хором, танцы и даже бильярды. По-видимому, это последнее „развлечение“ является немаловажным плюсом Потешного сада, так как плакатами с надписью крупными буквами: «Есть бильярды – игра до 3^1/2 час. ночи» пестрят стены буфета и вообще все стены, имеющиеся в наличности.

Иду в бильярдную... Там полно, но... оба бильярда не у дел: публика толпится в одном углу. Разгоряченные лица, блестящие глаза – атмосфера клубов с «железкой» или бегов, когда «режутся по прямой»... В этом «райском» уголке приютился китайский бильярд. Покатая доска с номерами и насаженными на доски булавками. Маленьким кием пускают шарик, который начинает скакать от одной булавки к другой.

Смею уверить, что шаловливый шарик, прыгающий между булавками к своему номеру, волнует нервы ничуть не меньше шарика рулетки. Если играют 8 человек, то в пользу маркера отчисляется за каждую партию, которая, к слову сказать, продолжается не более 5—7 минут, – 15 коп., если больше – 20 коп. Завязываются пари, причем ставка от 10 коп. до 3 руб. Приходится слышать фразы: «Я проиграл 13 руб.». «А я – 15» и т.д. [... ]

Публика Потешного сада состоит из мелких приказчиков, ремесленников, а главным образом – рабочих железнодорожных мастерских, так как сад расположен близ Курского вокзала. И этот-то народ проигрывает свой недельный заработок. К этому безразлично относиться невозможно. Средние и высшие классы стараются оградить от азарта, а среди низших классов он свивает гнездо, по-видимому, совершенно открыто».

Что характерно, бильярдная игра такого рода, называвшаяся «фортункой», была запрещена приказом обер-полицмейстера еще в конце XIX века. Впрочем, это также являлось характерной приметой былой московской жизни: какие-то запреты со временем забывались, но при желании чиновник полиции всегда мог извлечь его из загашника и вдарить нужным параграфом по владельцу заведения.

Однако тему азартных игр, процветавших в Москве 100 лет назад, мы затронем позже, а пока, как обещали, отправимся по ресторанам.

Это тоже относилось к числу старых московских традиций – заканчивать вечер ужином в ресторане.

«Куда деваться после театра?» – таким вопросом начиналось рекламное объявление «общедоступного ресторана „Дюссо“». И тут же следовал совет: поспешите на Большую Лубянку, в дом № 16, где «уютно и прекрасно кормят, играет салон, оркестр музыки. Бильярды и кабинеты. Пиво из Риги „Вальдшлесхен“ всегда из бочки». Обед из трех блюд там стоил всего 65 коп., а на ужин каждое блюдо по выбору обходилось посетителю в 40 коп.; столько же надо было платить за графин водки (рюмка – 5 коп.).

По воспоминаниям архитектора И. Е. Бондаренко, в ресторане «Большой Московской гостиницы», располагавшейся на Воскресенской площади, были заведены специальные «ужины после театров», что привлекло множество публики. «Место было удобное, рядом Большой, Малый, Шелапутинский театры, недалеко Художественный театр, Частная опера в театре Зимина, недалеко были и клубы»[150].

Ресторанное веселье – это особая страница истории Москвы начала XX века. В 1913 году насчитывалось 120 ресторанов, разных по уровню обслуживания и популярности среди публики. Среди московских гуляк было немало таких, кто предпочитал кутить, переходя из одного ресторана в другой. Они это называли «ходить по всем церквям». Некий поэт отразил богатство ресторанной «географии» в незатейливых виршах, названных «Вечный праздник»:

Веселья жизнь моя полна,

Поклонник я разгула,

И ресторанная «Волна»

Мне душу захлестнула.

Мне кто-то шепчет: «Душу тешь

Среди житейской прозы!.. »

И... я кучу. Но все я свеж,

Свежей «Альпийской розы»!..

Мне ресторанный сладок дым,

Свою в нем зрю стихию...

Что «Лондон» мне, «Берлин» и «Рим»?

Люблю одну «Россию»!..

Лишь деловой начнется день,

На лихача я сяду,

И в ресторан мчусь, как «Олень»,

Чтоб там вкусить «Отраду».

Была противна мне всегда

Вся наша повседневность...

Обедать дома? Господа!

Какая это «Древность»!

Вот гордо в «Прагу» я вошел, —

Я здесь совсем, как дома.

Прислуга шепчется: «Орел!».

Ей страсть моя знакома.

Люблю за чарою вина

«Фантазии» отдаться,

А иногда и до «Слона»

С друзьями напиваться!

С «Европой» мало я знаком:

К Москве я тяготею:

«Международным» языком

Совсем я не владею.

Туристом хочешь быть? Изволь!

Порхаю здесь проворно

Я из «Богемии» в «Бристоль»,

Из «Бреста» и в «Ливорно».

На «Холм» с приятелем идем,

Но городом, не полем...

Знаком я с «Белым Медведем»,

А также с «Метрополем».

Москву люблю я, как вино,

В ней много интереса:

До ресторанного давно

Дошла она «Прогресса».

Достигнуть может сердца жар

Здесь чудных результатов:

К его услугам «Стрельна», «Яръ»,

«Билло», «Гурзуф», «Саратов».

Так веселюсь я, чуждый бед, Считая жизнь забавой, И уж не сдамся я, как швед Когда-то под «Полтавой»!..

В официальных документах рестораны именовались «заведениями трактирного промысла». Согласно «Обязательным постановлениям», к этой же категории относились «трактиры, харчевни, овощные и фруктовые лавки, ренсковые погреба, в которых подается горячая пища, кухмистерские, пивные лавки с продажей горячей пищи, кондитерские, пирожные с продажей в них разных припасов для потребления на месте, столовые, кофейные, съестные и закусочные лавки».

Законом определялось основное различие между ними: в одних заведениях разрешалась «продажа питий», в других – она не допускалась. Получившие право торговли спиртными напитками, в свою очередь, делились на три разряда.

Заведения первого разряда с помощью наружной вывески сообщали о себе следующее: «Продажа спирта, вина и водочных изделий для распития на месте произвольными мерами и вналив из графинов, по вольной цене, без обязательной для заведения торговли теми же питиями в запечатанной посуде и по означенным на этикетах ценам».

Рестораны и трактиры второго разряда были обязаны указывать на вывеске, что в отличие от «перворазрядников» они торгуют «с обязательным, по требованиям посетителей, отпуском сих питий, как для распития на месте, так и на вынос, в запечатанной посуде и по означенным на этикетах ценам». В третьем разряде продавали водку и вино только в запечатанной посуде и по ценам, указанным на этикетках.

Если у входа в «заведение трактирного промысла» отсутствовала такого рода вывеска, это должно было означать, что в нем торговля спиртными напитками не производится. Впрочем, опытных гуляк это обстоятельство вовсе не обманывало, и они знали, где всегда можно получить выпивку.

В 1900 году группа владельцев трактиров обратилась в полицию с жалобой на то, что содержатели ночных «чайных лавок», не имея патентов, преспокойно торгуют спиртным.

После введения государственной винной монополии число таких заведений резко сократилось, но время от времени полиции случалось открывать места нелегальной продажи водки и вина. Иногда подпольные шинкари проявляли такую выдумку в укрывании спиртного, что блюстителям порядка приходилось изрядно попотеть в поисках тайных складов.

В 1910 году полиция получила сведения о торговле водкой в чайной, располагавшейся в Бахрушинском переулке. Тщательный обыск ничего не дал. Хозяйка заведения Казакова уже торжествовала победу, когда один из агентов сыскного отделения для очистки совести заглянул в маленький чуланчик. В нем на полу лежал слой угольной крошки, а вдоль стен были устроены мощные полки. Сыщик, удивленный тем, что в чулане для хранения угля устроены стеллажи, тронул ближайшую к нему полку, и... раздвинулась стена. В тайнике обнаружились несколько жестяных фляг, каждая из которых вмещала немногим более 30 л водки. Под давлением неопровержимых улик, хозяйка чайной призналась, что для конспирации посетителям водку подавали в чайниках, а пили они «казенку» из чашек.

Накануне Первой мировой войны скандальной славой из-за нередких в ней дебошах пользовалась чайная лавка Павловой, прозванная «Комаровкой». Среди «золотой молодежи» считалось особым шиком после кутежа в фешенебельном ресторане всей компанией завалиться в это довольно убогое заведение. Поэтесса Нина Серпинская, описывая собрания общества деятелей искусства под председательством В. Я. Брюсова «Свободная эстетика», вспоминала походы в «Комаровку»:

«Из „Эстетики“ стало принято в два-три часа ночи заходить в соседнюю извозчичью чайную у Петровских ворот и рассуждать перед гогочущими извозчиками о футуризме. „Для остроты контраста“, – говорил Ларионов. После утонченных впечатлений от искусства, изысканных манер, тонких кушаний и вин – в махорочном дыму матерная брань, красные, потные лица с расчесанными на пробор лоснящимися волосами, расстегнутые поддевки, смазные сапоги кучеров– лихачей, липкие пузатые чайники с водкой, откровенное приставание к мужчинам бульварных девок, непристойных женщин»[151].

Для Ильи Шнейдера «Комаровка» запомнилась как место, где на протяжении нескольких ночей с начинающим артистом Александром Вертинским они вместе писали пьесу «о проститутке на ночном бульваре, под затяжным осенним дождем, с шуршащими под ее озябшими ногами мокрыми желтыми листьями и с сиреневым огоньком окурка в посиневших губах».

Что же касается не столь прославленных, а вполне заурядных «чайных», то это были простые заведения, где посетитель мог, не теряя времени, согреться стаканом чая или перекусить на скорую руку. По правилам в них обязательно должен был быть буфет с холодными закусками. Там, где подавали горячую пищу, полагалось на завтрак предлагать публике не менее двух блюд, а на обед – не менее трех.

Ресторанный повар А. Курбатов, поступивший в 1902 году «мальчиком-судомойкой» в «чайную лавку» Егорова на Красной площади, так описывал свое первое место работы: «В ней можно было попить чаю с баранками, при желании – получить горячую закуску, в частности жареную картошку на сковородке. Ее полагалось иметь наготове полный день, начиная с пяти часов утра до одиннадцати вечера. [...]

Чайная Егорова славилась своими жареными пирожками. Их подавали по первому требованию и с самой разнообразной, можно сказать даже любой начинкой: тут были с мясом, с яйцами, с рисом и яйцами, с рисом и грибами, с рисом и рыбой, – словом, на любой вкус. Жарились они в раскаленном жиру, и на каждом пирожке делалась пометка. По форме и числу надрезов можно было узнать, какая в нем начинка»[152].

Ступенью выше «чайных лавок» стояли трактиры. В этих заведениях, по замечанию А. Курбатова, торжествовал принцип: каждый посетитель должен получить все, что пожелает. Прежде всего, конечно, шла речь об удовлетворении гастрономических запросов. В привычке москвичей, особенно старого купечества, было вкусно и обильно поесть. По воспоминаниям старого повара, даже в «третьеразрядном» трактире посетитель в любое время мог потребовать блюдо в соответствии со своими вкусовыми пристрастиями: «Кто любит почки по-русски, бефстроганов с картофелем „Пушкин“, кто требует заливную белугу, кто головку телячью „тортю“, кто насчет ростбифа с соусом тартар хлопочет, кто кричит: „Дайте солонины с хреном и к ней „косяка““![153]

В начале XX века некоторые трактиры еще сохраняли свое значение в качестве традиционных центров истинно московского кулинарного искусства. В трактире Лопашова на Варварке по-прежнему угощали пельменями и строганиной, «Арсентьич» в Большом Черкасском переулке продолжал славиться необыкновенно вкусным окороком. «Расстегаи у Тестова совершенно так же начинены и защипаны, как и десять– двадцать лет назад», – писал газетный обозреватель. Пироги в трактирах, сохраняя многообразие в начинках, отличались от подававшихся в «чайных» большими размерами и именовались «лаптями».

Другой неотъемлемой чертой трактирной жизни были коллективные чаепития. Прилюдно «гонять чаи» в трактирах разрешил россиянам император Александр I указом от 31 декабря 1821 года. Со временем это занятие приобрело такую социальную значимость, что купцы, например, подтверждая заключение сделки, говорили: «Вместе чай пили!» А половые, встречая посетителей, произносили скороговоркой: «Пожалуйте чайку покушать, варганцы послушать, газет почитать».

В словаре «Язык старой Москвы» В. С. Елистратов определяет значение слова «варган» как «певец, шарманщик». Сейчас довольно трудно установить, насколько широко были распространены в трактирах выступления шарманщиков. Согласно правилам, в «заведениях трактирного промысла» игры, музыка и другие развлечения допускались с особого разрешения обер-полицмейстера. По свидетельствам современников, во многих крупных заведениях имелись «машины» – механические органы или оркестрионы, услаждавшие слух посетителей популярными мелодиями.

В дни церковных праздников, когда в Москве всякого рода увеселения оказывались под запретом, «машины» в трактирах также должны были безмолвствовать. По воспоминаниям литератора Н. И. Пастухова, лишь однажды благостная тишина была нарушена звуками оркестриона. Во время Великого поста один из гуляк поспорил с приятелями, что по его требованию музыка в трактире все же зазвучит. Буквально через минуту все посетители вынуждены были вскочить со своих мест, поскольку «машина» заиграла «Боже, Царя храни!» – трактирщик решил, что лучше нарушить предписание полиции, чем воспрепятствовать проявлению патриотических чувств.

Кстати, в те две недели Великого поста, когда действовал приказ градоначальника о прекращении «общественных увеселений и зрелищ, а равно музыки и пения в городских и загородных ресторанах, трактирах и тому подобных заведениях», в Москве наблюдалась интересная картина. Из-за закрытия многих ресторанов любители выпить в общественном месте буквально валом валили... в буфеты вокзалов. В них продолжали «подавать», поэтому от публики не было отбоя.

Забавный случай произошел в «постные дни» с компанией «золотой молодежи». Лишившись привычного времяпрепровождения, они от нечего делать зашли в кинематограф и попали на демонстрацию картины... о вреде пьянства. По свидетельству репортера, «молодые люди с бритыми затылками» в панике бежали из зала со словами: «От такого на неделю запьешь».

Об убытках владельцев «заведений трактирного промысла» в это время можно судить хотя бы такому факту: от закрытия ресторанов по приказу начальства только за один день 21 февраля 1913 года (во время празднования 300-летия Дома Романовых) они потеряли полмиллиона рублей.

Впрочем, были трактиры, снискавшие известность вовсе не количеством выпитой в них водки. Так, в 1910-х годах трактир Чуева по прозвищу «Яма», располагавшийся в начале Рождественки, славился происходившими в нем религиозными диспутами. Он служил местом собраний «братцев» – представителей религиозных сект, выступавших против государственно-официального характера православной церкви. Такие же сборища происходили в другой «Яме» – трактире в Спасо-Глинищевском переулке. В нем, чтобы послушать рассуждения новых богоискателей, побывали все ведущие русские писатели того времени, в том числе и Л. Н. Толстой.

История московских «заведений трактирного промысла» свидетельствует, что первоначально разница между трактирами и ресторанами заключалась в особенностях меню и обстановки. На это указывает описание французской «ресторации», оставленное современником Пушкина: «...здесь обыкновенно обедают московские львы, столичные франты и русские парижане; в этих гостиницах, в особенности у Шевалье, вы не услышите ни одного русского слова; карты обеда, ужина и вин предлагаются только на одном французском языке. Тут, можно сказать, все не русское: порции так миниатюрны, что полный обед едва ли в состоянии насытить москвича, еще не приучившего свой здоровый желудок к французской кухне; здесь вы не допроситесь ни кислых щей, ни черного хлеба, а когда подают водку, которую так любят употреблять в Москве перед обедом для аппетита и сварения желудка, то рюмочки ставят величиною с наперсток. Цены на все вещи сравнительно с прочими гостиницами – предорогие; но за все это вы обедаете в роскошно убранных комнатах, на богатом сервизе, в лучшем обществе, слышите и видите, как русские корчат иностранцев, кушаете вкусные блюда, отпускаемые вам самой хозяйкой-француженкой, да еще прехорошенькой, которую можете даже видеть в замочную щелочку на двери в то время, когда она распоряжается в буфете».

Долгое время рестораны сохраняли это отличие: в них готовили изысканные блюда, но подавали непривычно малыми для русского человека порциями. В «Былом и думах» А. И. Герцен описал свой первый обед у знаменитого ресторатора «Яра»: «У меня был золотой и у Огарева около того же. Мы тогда еще были совершенные новички и потому, долго обдумывая, заказали ouha au champagne (уха на шампанском), бутылку рейнвейна и какой-то крошечной дичи, в силу чего мы встали из-за обеда, ужасно дорогого, совершенно голодные... »

К началу XX века все это осталось в далеком прошлом. Кухня в значительной мере потеряла свое главенствующее значение – ресторан по большей части стал местом, где посетители, выпивая и закусывая, могли наслаждаться выступлениями певичек-«этуалей» или целых хоров. Изменение вкусов публики привело к тому, что вместо трактиров со славной историей и заслуженной репутацией стали появляться рестораны.

Так, упомянутый в очерках П. И. Богатырева «самый лучший и самый популярный трактир Гурина»[154] уступил место ресторану «Большой Московской гостиницы». Старейшие трактиры Москвы – «Саратов» и Лопашова – с 1900-х годов владельцы начинают именовать ресторанами. Знаменитый Ново-Троицкий трактир, располагавшийся возле Биржи, в 1911 году новый хозяин уже рекламировал так: «И. С. Макаров. Ново-Троицкий. Эти два слова сплелись в одно торговое предприятие. Первый – энергичный молодой человек. Второй – старинный, пользовавшийся славой хлебосольства ресторан».

В то время среди обилия ресторанов москвичи выбирали заведения в зависимости от своих пристрастий и доходов. Например, ресторан Трехгорного пивоваренного товарищества, располагавшийся на углу Петровки и Рахмановского переулка, был излюбленным местом собраний «недостаточных» студентов. Причем более всего их привлекал второй зал, прозванный «Длинным Томом»[155]. Ресторан «Альпийская роза», по воспоминаниям И. Е. Бондаренко, охотно посещали торговцы, немцы и артисты Большого театра.

В ресторане Кучерова в Охотном Ряду, в комнатке, отделенной от общего зала дверями, любили собираться журналисты и писатели. Однажды забрел туда и актер Художественного театра Аполлон Горев. Причина выпить у него была более чем уважительная: на репетиции ему никак не удавалось войти в образ Хлестакова. Пьяное бахвальство после завтрака в богоугодном заведении у Горева звучало так фальшиво, что К. С. Станиславский был почти готов снять его с роли. То, что случилось дальше, описал Илья Шнейдер:

«Когда мы вошли в „кабинет“, я остановился в дверях, пораженный. Рядом с Куприным сидел Лев Толстой. Оказалось, что это был Илья Львович Толстой, необычайно похожий на своего отца... Куприн сидел за столом, опустив голову.

Вдруг двустворчатая дверь «кабинета» отворилась, и на пороге ее показался низенький штабс-капитан, держащийся руками за обе настежь раскрытые половинки. После отрыжки от очевидно недавно законченного ужина, он обратился к нам так, как будто только что принимал участие в каком-то общем разговоре и чего-то не расслышал:

– Чтэ? – и, обведя всех мутным и довольно злым взглядом, повторил еще раз: – Чтэ?

На него не обратили внимания. Я наблюдал, как он остановил бессмысленный взгляд на каком-то плакате, висевшем на стене справа. Затем он двинулся к нему, стараясь не потерять равновесия и тяжело, но упорно преодолевая какие-то невидимые нами препятствия, пока не прильнул, как к спасительному берегу, к стене, прижавшись к ней обеими ладонями. Укрепившись на месте, он вновь поднял голову к висевшему уже прямо над ним плакату: ПИВО И РАКИ.

Но прочесть плакат ему, видно, было не под силу. Он стал обводить указательным пальцем очертания первой буквы и, довольный достигнутым результатом, окинул нас торжествующим взглядом, отрыгнул и объявил: – П-пы!

Так, по складам, он наконец прочел:

– П-и-в-о...

И «поехал» дальше... Я вдруг почувствовал около себя какое-то неуловимое напряжение: полуоткрыв рот, Аполлон совершенно завороженным взглядом впился в штабе– капитана... Тот с прежним упорством и нарастающим удовлетворением продолжал ползти пальцем по буквам, неизменно делясь с нами своими успехами. Одолев текст до конца, он неожиданно бодрым и громким голосом оповестил нас о результате своей расшифровки:

– П-пиво и р-раки!

Затем, ударив себя в грудь кулаком, встал петушком, начал не помню о чем хвастать и, не встретив внимания, подскочил, но тут же умолк... После этого, вздохнув, отправился в тяжелый обратный путь. На пороге он обернулся к нам и, спросив еще раз:

– Чтэ? – исчез.

Аполлон схватил меня за руку:

– Идем... – и поспешно вышел.

Я последовал за ним с удовольствием. О разговоре с талантливейшим писателем нечего было и мечтать. Обстановка была не та... По улице Аполлон шел так быстро, что я на этот раз еле поспевал за его длинными шагами. Взбежав по лестнице в нашу квартиру, он стремительно прошел в последнюю комнату, задыхаясь, сказал мне: «Сядь»... – и вышел, прикрыв за собой дверь, которая тотчас же снова открылась, и я увидал на пороге «Ивана Александровича Хлестакова, чиновника из Петербурга».

– Завтрак был очень хорош, я совсем объелся. Что, у вас каждый день такой бывает? [... ]

Наутро К. С. Станиславский окончательно отдал роль Хлестакова Гореву».

Заурядные ресторанчики не отличались ни особыми изысками меню, ни набором развлечений. По словам В. А. Гиляровского: «В них было очень дешево и очень скверно». Описание одного из таких мест и его завсегдатаев оказалось на страницах газеты «Раннее утро»:

«В одном из ресторанов второго разряда, посещаемом исключительно купеческим элементом, можно встретить того, кого купцы и приказчики Нижних рядов и Зарядья называют не иначе как „остроумцем“. Имени и фамилии его никто не знает. Сколько раз купцы, подгулявшие и не подгулявшие, спрашивали его:

– Послушай, остроумец, как тебя звать-то? Какое у тебя имя?

– Христианского не помню, а гражданского не имею, – неуклонно отвечает остроумец, по-видимому имеющий основание скрывать свое имя.

Человек лет тридцати с лишком, «остроумец» тощ, сухопар, среднего роста. За густые черные волосы и усы его иногда называют «вороной». Эту кличку он любит и часто в разговоре с купцами сам себя называет «пуганой вороной» или «стреляной вороной». Кроме того, у него физический недостаток: он хромает на левую ногу.

– С лешим в слепого козла играл, – отвечает он на расспросы о ноге.

Про «остроумца» рассказывают всякие небылицы. Несомненно, что он – опустившийся интеллигент. Кто говорит, что он окончил гимназию, а кто утверждает, будто «остроумец» был даже в университете. Он любит читать газеты и знает досконально все городские новости. И хотя он часто переплетает вычитанное с выдумкой своей фантазии, посетители ресторана любят поговорить с ним на тему о московских делах и сплетнях.

Часов в восемь он приходит в ресторан и, подав руку хозяину, стоящему за стойкой, задает неизменный вопрос, не спрашивали ли его? Получив отрицательный ответ, он отвечает шуткой:

– Не спрашивали, значит, языки не развязались. Что-то вы водкой плохо торгуете, хозяин.

Он садится за угловой столик и углубляется в газеты. От «хозяина» ему ежедневно полагается маленький графинчик с водкой в 30 коп., с соответственной закуской.

Начинают собираться «гости». Купцы, пришедшие из своих лавок и амбаров, образовывают компании и отдают должное Бахусу. Развязываются языки, и вскоре слышится:

– Эй, остроумец! Поди-ка сюда! Ты хоть и образованный, но нашей компании не гнушайся!

Остроумец присоединяется к компании и рассказывает про последнее убийство, самоубийство или ловкое мошенничество, про городские дела, про «господина Гучкова». При этом он не упускает случая хорошенько выпить и закусить за счет угощающих его купцов. Тогда он в ударе и заслуживает вполне клички «остроумца».

Надо отметить, что он никогда не льстит купцам и не заискивает у них. Может быть, купцы потому и любят его, что он всегда говорит им правду, всегда готов пошутить и побалагурить и всегда найдет в запасе остроумное словцо. Когда же он начнет рассказывать про женщин, купцы покатываются от смеха». Иной была обстановка в ресторанах первого разряда. В стремлении переманить к себе посетителей их владельцы старались блеснуть выдумкой. Так, скажем, ресторан «Полтава», принадлежавший обществу официантов, зазывал искусно составленной рекламой, образчик которой мы приводим:

«Сегодня грандиозные бега и скачки по направлению к „Полтаве“!

Старт у дверей своей квартиры. Финиш – у Яузского моста. К участию допускаются все, кому «и скушно, и грустно, и некуда время девать». ПРИЗЫ: Каждому по внушительной дозе самого веселого настроения! Потерявшим подметки вспомоществование! По прибытии всех на место – ВЕЧЕР– МОНСТР!.. »

Также рекламу с выдумкой заказывал владелец ресторана «Волна»:

«Водить слонов по улицам Москвы с анонсом ресторана своего в Каретном Ряду Иван Иванович Егоров окончательно передумал. Слоны могут скоро подохнуть – не вынести нашего гнилого климата. Кроме того, другое соображение. Если будут жить – корма на них не напасешься. Думал, раскидывал умом Иван Иванович и решил: не стоит! Так и так один убыток от подобной операции. Послал в Африку отказ. Дескать, черт с ними! Ресторан, нельзя обижаться, и без того торгует шибко. Лучшей рекламой служит идеальная постановка дела».

В феврале 1911 года «сенсационное зрелище» обещала посетителям реклама ресторана «Мартьяныч», который располагался на Красной площади в Верхних торговых рядах (ныне ГУМ). В огромном обеденном зале («убран пестро, но красиво») расположился... зверинец – «масса интересных и редких экземпляров». Публике предоставлялась возможность кормить животных, а также до половины второго ночи выслушивать научные объяснения.

Затея со зверинцем окончилась буквально через месяц из-за смерти владельца ресторана П. Н. Мартьянова. Он был убит собственным сыном, который глубокой ночью пробрался в спальню родителей и ударил отца кинжалом.

Сразу после похорон в газетах появилось объявление:

«Мартьяныч» – ресторан 1-го разряда продолжает функционировать по примеру прошлых лет, при ближайшем участии в деле всех тех лиц, которые содействовали расширению, улучшению и процветанию предприятия.

С совершенным почтением вдова Мартьянова с детьми».

Проявили оригинальность подхода к клиентам и владельцы «Международного» ресторана. Они заманивали в свое заведение поклонников эсперанто в особые кабинеты, где предлагали меню с названиями блюд на новомодном языке, а также «лучшим в Москве кегельбаном». Игрокам, помимо невысокой платы за игру («чухонка» – 5 коп.), предоставлялась скидка в 20%.

Ресторан гостиницы «Россия», появившийся в Петровских линиях вместо прогоревшего «Татарского», славился пирожками. Повар А. Курбатов вспоминал свою продукцию: «Я должен был выпускать сотни слоеных пирожков в форме книжечки с девятью вот-вот готовыми раскрыться листочками. Были пирожки и другого сорта: маленькие, размером с большой палец руки, жаренные во фритюре. Их очень любили посетители и брали нарасхват. Делал я еще и крохотные ватрушечки из сдобного теста, величиной не больше серебряного рубля. Эти ватрушечки, как говорится, сами в рот летели и таяли от одного укуса».

В «Ампире» ранее других ввели обеды по стандартным ценам, чем привлекли массу посетителей. Впрочем, полезное новшество вскоре подхватили очень многие рестораны, и москвичам оставалось выбирать – платить за обед рубль или идти туда, где немного дешевле. Тем более что меню рестораторы публиковали в газетах.

В «Лондоне», например, в 1910 году ужин из трех блюд («белуга в рассоле, филе нике с крокетами, пом демеранш») с графином водки стоил 90 коп. По 25 коп. брали за каждое дополнительное блюдо. А вот в «Новой Моравии» три блюда на ужин обходились на гривенник дешевле, но уже без водки. Зато богаче был выбор: севрюжка барон, судак бордолез, жаркое (утки, полрябчика, соленье), парфэ кофейное, суфле новрежен.

Знатоки ресторанного дела с иронией отзывались о такой дешевизне и доказывали, что за столь ничтожную цену нельзя получить полноценный обед или ужин. Косвенным подтверждением этого послужили признания так называемых «голубятников», случайно арестованных в Благовещенском переулке.

Случилось этот так: двое мужчин подрядились очистить от помета чердак дома, где обитали сотни голубей. Один из них увлек дежурного дворника в трактир, а другой поднялся на чердак и спустя некоторое время появился на улице с полным мешком, но был остановлен городовым. При досмотре открылось, что мешок под завязку был набит задушенными голубями, которые, по признанию ловца, предназначались для продажи в кухмистерские и рестораны. Там голубям предстояло сыграть роль дичи в блюдах с витиеватыми французскими названиями. Выяснилось, что такой промысел существовал в Москве с незапамятных времен.

Однако среди множества существовавших в Москве ресторанов несколько выделялись особо. Их репутация была проверена годами и не могла вызывать ни малейшего сомнения. Так, по изысканности кухни первое место прочно удерживал «Эрмитаж», принадлежавший товариществу Оливье. В его стенах принимали самых почетных московских гостей – например, кузена японского императора, короля Сербии Петра, премьер-министра П. А. Столыпина. Выпускники Пажеского корпуса ежегодно устраивали здесь совместные обеды.

В 1910-х годах председательствовал на них старейший из пажей, живших в Москве, – генерал А. А. Пушкин, сын поэта.

В особо торжественных случаях в «Эрмитаже» выставляли на столы так называемый «наполеоновский» сервиз из дорогого севрского фарфора, сочетая его с другими видами украшений. В газетном отчете о банкете, устроенном в честь пребывания в Москве французских парламентариев и сенаторов, сообщалось: «Закуска была сервирована в зале „модерн“. Громадный стол был украшен глыбами льда, из которых были высечены фигуры медведей, державших в своих лапах бадьи с икрой. Посреди стола красовался ледяной корабль с холодными закусками, залитый светом зеленых электрических лампочек».

Да и в обычные дни «Эрмитаж» не пустовал. Для зажиточных купцов и промышленников он служил привычным местом проведения деловых обедов, а также ужинов, являвшихся прологом для кутежей в загородных ресторанах. «Эрмитаж» был популярен также среди адвокатов, профессоров, видных артистов и литераторов. В связи с этим П. Д. Боборыкин, известнейший столетие назад писатель, на праздновании юбилея своей творческой деятельности объявил, что «в Москве есть три умственных центра: университет, Малый театр и ресторан „Эрмитаж“».

Несколько в ином свете характеризовала завсегдатаев «Эрмитажа» обнаруженная и возвращенная в Городскую думу в 1900 году кружка для сбора пожертвований в пользу неимущих. Выяснилось, что она была поставлена в ресторане еще в 1877 году и, видимо, настолько примелькалась, что на нее перестали обращать внимание. Стоит еще отметить, что за прошедшее время кружка так и не была заполнена до конца. Фельетонист газеты «Русское слово», описывая этот случай, позволил себе пофилософствовать по поводу мелочи, когда-то пожертвованной «прожигателями жизни»: «Ну, этот хоть и бессознательно, но положил... для себя... Этот двугривенный пригодится ему тогда, когда уплывут от него миллионы, за ними уйдут и друзья, как дым разлетится веселый праздник и наступят скучные серые будни...

И когда он, голодный и холодный, в рубище, протянет руку... ему дадут этот двугривенный... Узнает ли он его?!»

Ресторан «Славянский базар» особенно охотно посещали крупные коммерсанты и иностранцы. Например, в январе 1913 года немецкая колония отмечала в нем день рождения императора и открытие в Москве на Александровской улице памятника Вильгельму II.

Братья Щукины, В. С. Перлов, П. В. Шумахер и другие именитые купцы ежемесячно собирались в «Славянском базаре» в память о совместных обедах на Нижегородской ярмарке. Обычно инициатором этих обедов был известный чаеторговец В. С. Перлов. По свидетельствам современников, он снискал в Москве славу Дон Жуана, причем вкус его был совершенно невзыскателен: почтенный купец мог воспылать чувствами к любой увиденной им фемине. Ему было не важно – хористка или горничная, молода или нет, красива или безобразна – для него все женщины были хороши.

Шумахер состоял в родстве с бывшим городским головой Ф. Ф. Шумахером, которого судили вместе с аферистами из Московского кредитного банка. И хотя по суду он был оправдан, его карьера оказалась навсегда загубленной. Петр Васильевич Шумахер пить и есть мог много. Сидя в компании, он за вечер выпивал девять бутылок бургундского вина и не пьянел, а только становился красноречивее. Если перед ним оказывалась откупоренная бутылка с крепким напитком – коньяком, шартрезом и т.п. – Шумахер считал себя обязанным выпить ее до дна.

Прочитав изданное В. И. Далем собрание русских народных пословиц, Шумахер отправил к граверу свой самовар, присовокупив просьбу вырезать на боку загадку: «У девушки, у сиротки загорелось в середке, а у доброго молодца покапало с конца». Однако медник отказался сделать такую надпись. Тогда Шумахер изготовил транспарант с полюбившимся ему текстом, который отправил на отзыв в Московский цензурный комитет. Оттуда пословица вернулась, украшенная штампом: «Печатать дозволяется. Цензор такой-то». Граверу пришлось уступить.

По воспоминаниям В. А. Гиляровского, в конце XIX века «Славянский базар» был единственным в Москве заведением, где официанты прислуживали во фраках. В то время трактирная прислуга – половые – носили рубахи и штаны из белого полотна, а во фраки обряжались, прислуживая на частных вечеринках. В начале XX века «Славянский базар» стал первым рестораном, куда дамы, не нарушая законов приличия, могли ходить завтракать одни, без кавалеров.

Упомянутый ранее писатель Боборыкин в романе «Китай– город» так описал «Славянский базар»: «Зала, переделанная из трехэтажного базара, в этот ясный день поражала приезжих из провинции, да и москвичей, кто в ней редко бывал, своим простором, светом сверху, движеньем, архитектурными подробностями. Чугунные выкрашенные столбы и помост, выступающий посредине, с купидонами и завитушками, наполнял пустоту огромной махины, останавливали на себе глаз, щекотали по-своему смутное художественное чувство даже у заскорузлых обывателей откуда-нибудь из Чухломы или Варнавина. Идущий овалом ряд широких окон второго этажа, с бюстами русских писателей в простенках, показывал изнутри драпировки, обои под изразцы, фигурные двери, просветы площадок, окон, лестниц. Бассейн с фонтанчиком прибавлял к смягченному топоту ног по асфальту тонкое журчание струек воды. От них шла свежесть, которая говорила как будто о присутствии зелени или грота из мшистых камней. По стенам пологие диваны темно-малинового трипа успокаивали зрение и манили к себе за столы, покрытые свежим, глянцевито-выглаженным бельем. Столики поменьше, расставленные по обеим сторонам помоста и столбов, сгущали трактирную жизнь. Черный с украшениями буфет под часами, занимающий всю заднюю стену, покрытый сплошь закусками, смотрел столом богатой лаборатории, где расставлены разноцветные препараты. Справа и слева в передних стояли сумерки».

След иного характера оставил в истории «Славянского базара» поэт К. Д. Бальмонт. По свидетельствам современников, он страдал довольно неприятной болезнью – даже самая малая доза спиртного превращала его в злобного, агрессивного монстра. Однажды, находясь в таком состоянии, Бальмонт наткнулся взглядом на фигуру арапа, украшавшую парадную лестницу. Неизвестно, какой образ родился в отравленном алкоголем мозгу, только каким-то путем в руках поэта оказалась палка, которую он обрушил на беззащитную скульптуру. Улаживать отношения с администрацией и оплачивать немалый убыток пришлось известному меценату, издателю журнала «Весы» С. А. Полякову.

Также отметился скандалом в «Славянском базаре» И. А. Бунин. На банкете по поводу 50-летнего юбилея газеты «Русские ведомости» подвыпивший писатель долго пререкался с приставом Строевым, требовавшим от него покинуть зал.

Русская литература сохранила память еще об одном московском ресторане. В романе «Лето Господне» И. С. Шмелев описал, как они с отцом бывали в заведении С. В. Крынкина на Воробьевых горах:

«У Крынкина встречают нас парадно: сам Крынкин и все половые-молодчики. Он ведет нас на чистую половину, на галдарейку, у самого обрыва, на высоте, оттуда – вся-то Москва, как на ладоньке. [...]

– У меня воздух особый здесь, «крынкинский»-с!.. – гремит Крынкин. – А вот, пожалте-с в июнь месяце... – ну, живой-то-живой клубникой! Со всех полей-огородов тянет, с– под Девичьего... – и все ко мне. А с Москвы-реки – раками живыми, а из куфни варе-ными-с, понятно... ря-бчиками, цыплятками паровыми, ушкой стерляжей-с с расстегайчиками-с... А чем потчевать приказать изволите-с? как так – ничем?.. не обижайте-с, а так скажите-с: «Степан Васильев Крынкин! птичьего молока, сей минут!» Для Сергей Иваныча... – с-под земи до-стану, со дна кеан-моря вытяну-с!..»

По-своему запомнились поездки к Крынкину на Воробьевы горы В. М. Ходасевич:

«Это было знаменитое место. Там можно было, правда, дорого, но хорошо поесть. Знаменитые были там раки – таких огромных я больше никогда нигде не видела. Выпивали там тоже лихо. Слушали хоры русские, украинские и цыганские.

Были и закрытые помещения, и огромная длинная открытая терраса, подвешенная на деревянных кронштейнах – балках, прямо над обрывом. На ней стояли в несколько рядов столики. Очень интересно было сверху смотреть на всю Москву (именно всю, так как во все стороны видно было, где она кончалась, – не так, как теперь). Я никак не могла понять, почему про Москву говорят «белокаменная». Ведь с террасы Крынкина я видела в бинокль главным образом красные кирпичные дома. Особенно мне нравилось наблюдать веселую жизнь внизу по склону, среди деревьев. Мелькали маленькие яркие фигурки, то скрываясь, то появляясь. Взлетали на качелях девушки и парни, визжали, играли в горелки и прятки. Я готова была просидеть или даже простоять, наблюдая все происходящее, хоть целый день. Иногда я уговаривала родителей спуститься вниз по склону в лес, и, нагулявшись там, мы опять, вторично возвращались наверх в ресторан и опять закусывали.

К этому времени в ресторане многие были странно шумными или разомлевшими и требовали цыган. Под их за душу хватающие песни, романсы и танцы сильно расчувствовавшиеся толстые бородатые купцы в роскошных поддевках и шелковых косоворотках начинали каяться, бить рюмки, вспоминать обиды и со вздохами и охами плакать и рыдать, стукаясь головой об стол и держась рукой за сердце. До сих пор запомнилось это свинство. Требовали подать на стол понравившуюся цыганку. Их старались унять и подобострастным голосом говорили: «Ваше благородие, рачков еще не угодно ли-с? Можно подать сей минут!»»

Всех знаменитых гостей столицы старались попотчевать хорошей кухней и прекрасным видом на Москву, открывавшимся с террасы ресторана. Например, в 1907 году у Крынкина чествовали князя Сципиона Боргезе, совершившего автомобильный пробег Пекин – Москва.

Для катаний и переправы гостей через Москву-реку Крынкин специально держал несколько моторных лодок. Чтобы привлечь посетителей зимой, реклама заведения сообщала: «Аллея от заставы до ресторана ежедневно расчищается. Доставка автомобилем – 3 руб., обратно – 50 коп. за версту».

«Должно быть, это особенно возвышенно: выпить двойную рюмку водки, закусить балыком и затем с благодарностью взглянуть на Матушку-Москву, – иронизировал фельетонист по поводу планов товарищества „Метрополь“ возвести рядом с рестораном Крынкина такое же заведение. – Сейчас на Воробьевых горах имеется одно культурно-просветительное учреждение подобного типа, причем содержатель кавказской кухни клятвенно уверяет посетителей, что на том месте, где он жарит шашлыки, 99 лет тому назад сидел Наполеон и взирал на Москву.

Так там, где был стул Наполеона, нынче стол яств стоит с «отпуском посетителям казенного вина вналив из графинов по произвольным ценам»».

Особой популярностью среди московской интеллигенции пользовался ресторан «Прага», принадлежавший П. С. Тарарыкину. «Здесь в 1901 году, после премьеры „Трех сестер“, мхатовцы чествовали Чехова, – отмечал писатель И. И. Левин. – Здесь московские поэты встречались с классиком бельгийской литературы Эмилем Верхарном. Здесь поклонники Ильи Репина организовали торжества по случаю реставрации его картины „Иван Грозный и сын его Иван“, изрезанной в Третьяковке душевнобольным. Здесь же музыкальная Москва проводила торжества в память основателя Московской консерватории Николая Рубинштейна. Долгие годы потом так называемые рубинштейновские обеды в честь талантливой консерваторской молодежи были традицией. В „Праге“ же проходили заседания Общества истории и древностей России, возглавляемого В. О. Ключевским»[156].

Стены «Праги» помнят собрания московских «прогрессистов» – видных политиков того времени: князя В. М. Голицына,

В. В. Пржевальского, Д. Н. Шилова, Н. И. Астрова, Н. М. Кишкина, Н. В. Тесленко. В январе 1913 года они устроили банкет по поводу избрания московским городским головой князя Г. Е. Львова – будущего председателя первого состава Временного правительства.

Ресторан «Прага» также был популярен среди военных. Большую часть их составляли офицеры штаба Московского военного округа, располагавшегося на Пречистенке.

Привлекательность «Праги», кроме удачного расположения в центре города, И. И. Левин объяснял следующим: «Тарарыкин, кажется, первый среди московских рестораторов отказался от единого главного зала, который нередко становился ареной конфликтов между разными социальными группами посетителей, и создал многоярусную систему различных по размеру и назначению зальцев, кабинетов, садов и просто интимных уголков. Это позволяло принимать единовременно многие сотни гостей, предоставляя каждой группе полную автономию. Здесь свадьба не мешала поминкам, а официальное чествование почтенного юбиляра – разудалой молодежной вечеринке с цыганами и плясками... [...]

О творческой жилке московского купца свидетельствует хотя бы такая деталь: вся посуда у него была заказной, фирменной. На каждой тарелке, чашке, блюдце, вазе славянской вязью были золотом выведены незамысловатые, но четко запоминающиеся слова: «Привет от Тарарыкина». Хозяин, как бы простодушно улыбаясь, протягивал руку своим гостям. А это уже идеальная реклама!»[157]

Трактир «Большой Московской гостиницы» был преобразован в ресторан в начале 1900-х годов по воле С. С. Корзинкина, унаследовавшего от отца огромные капиталы. По заказу молодого предпринимателя архитектор А. А. Остроградский устроил огромный мраморный зал в стиле ампир; ресторан обставили роскошной мебелью. Однако главной достопримечательностью нового заведения, по воспоминаниям Н. А. Варенцова, был сам владелец:

«В одном из лучших мест своей залы ресторана оставил стол, где и проводил значительную часть дня и ночи со своими друзьями. Купцы говорили, смеясь: „Лучший потребитель ресторана – сам хозяин“.

Для какой-то дамы, увлекшей его, он отделал в своем ресторане кабинет, обил стены и мебель, специально на этот случай заказанную лучшему мебельщику, дорогой шелковой материей, гармонирующей с цветом волос и ее платья, в котором она предполагала быть на обеде.

Красивое убранство ресторана, с новой обстановкой, с оркестром музыки вместо музыкальной машины, все-таки не привлекло публику в ресторан, и в нем, нужно думать, не было тех безумных кутежей, наполняющих деньгами карманы хозяев ресторанов.

Скопление больших средств стариками Корзинкиными, несомненно с большими для них трудами и лишениями, вылилось у Сергея Сергеевича, одного из наследников, в открытие ничтожного дела, лишь одухотворявшего его к набитию желудков богатых людей едой и напитками, с единственной целью извлечь как можно больше денежной пользы для себя. Сергей Сергеевич не понимал, как он был жалок, когда зазывал неопытных молодых людей в свой ресторан, говоря им: «Отчего редко приходите сюда? Денег нет? Отпустим в кредит и беспокоить не будем скорой уплатой». Как мне об этом передавал, смеясь, Константин Николаевич Крафт, такими словами встреченный Корзинкиным в ресторане. Крафт говорил: «Только ему недоставало встать на углу Кузнецкого Моста с печатными воззваниями: „Богатая молодежь, не имеющая расчетливых родителей, можно поесть, а главное – попить в „Большом московском ресторане“ в кредит с продолжительным сроком уплаты“[158].

Привычка жить на широкую ногу вскоре вынудила Корзинкина продать ресторан. Новым владельцем стало «товарищество на вере», в которое входили С. Н. Дмитриев (сын директора торгового дома «Эрмитаж Оливье»), А. П. Сергеев и П. Е. Рогожин. При них «Большая Московская гостиница» стала одним из по-настоящему первоклассных заведений. Мраморный зал ресторана часто использовался для проведения многолюдных торжественных собраний – так называемых обедов по подписке – вроде заседаний Славянского комитета, где звучали речи в защиту «братьев-славян». Московские адвокаты устраивали здесь «совместные чаепития» – вечера, на которые члены сословия присяжных поверенных приходили с семьями.

Правда, в 1913 году с одним из владельцев – «московским цеховым» А. П. Сергеевым – случился конфуз, когда он попытался прибрать к рукам все паи Товарищества. Хитрец договорился с подставным лицом, но тот вместо реальных денег предложил другим совладельцам ресторана векселя, и сделка, естественно, не состоялась. Кроме того, планы отступника получили огласку, и компаньоны, обидевшись, решили его наказать. Большинством голосов – двое против одного – они постановили, что личные расходы при пользовании рестораном и гостиницей оплачиваются немедленно.

«Вот тут-то и попался, как кур во щи, злосчастный С., – сообщал журнал „Ресторанная жизнь“ о появлении такой диковины, как „голодающий ресторатор“. – Денег у него не имеется. Напротив, за С. накопилось долгу свыше 6 000 руб. Жалование, получаемое С., идет в счет погашения долга. Доход в его пользу может быть присчитан лишь по окончании отчетного года, а сейчас...

Официанты отказываются подавать кушанья своему хозяину. Требуют немедленной уплаты за поданное. Для С. перспектива быть выселенным из номера своей гостиницы за неплатеж. Или умереть безвременно голодной смертью».

При всех достоинствах прославленных московских ресторанов, с точки зрения любителей безудержного веселья и кутежей, в них имелся один недостаток – они были открыты в лучшем случае до 2 часов ночи. Поэтому для многих москвичей, проводивших досуг в ресторанах, считалось само собой разумеющимся после ужина мчаться за город – в «Яръ», «Стрельну», «Золотой якорь»[159], работавшие до раннего утра.

Ресторан «Яръ», стоявший на Петербургском шоссе близ Петровского парка, получил название по имени своего первого владельца, французского повара Транкиля Яра. В начале XX века заведение располагалось в сравнительно небольшом одноэтажном доме, украшенном башенкой и отделенном от дороги стеной с зубцами на манер кремлевских. Из-за примыкавшего к ресторану сада, где летом для публики ставили столы, «Яръ» в то время именовали как «Остров Сирень». Другим «ботаническим» прозвищем – «прокурорский сад» – наградил «Яръ» знаменитый адвокат В. Ф. Плевако: мол, зреют в этом саду уголовные фрукты. Приходит срок, приходит в сад прокурор, снимает созревшие и кладет в корзину.

«В большом зале – нарядная публика, набежавшая сюда со скакового или бегового ипподрома, – описывал специфическую атмосферу „Яра“ А. А. Осипов. – Около столов мелькают лакеи с блюдами и бутылками, и говор толпы переливается ровным потоком, то заглушаемый оркестром, то выступающий громко во время исполнения какого-нибудь номера на сцене. Здесь говорят и смеются, не стесняясь, потому что люди явились, чтобы бросить лишние деньги, повеселиться, отодвинуть на несколько часов докучные заботы, отогнать мысли, которые тяжелым гнетом мучили в течение дня.

Здесь жаждут вина не для того только, чтобы развеселиться, но и чтобы забыться и создать себе мираж счастья, которое для многих состоит во вкусном ужине, бутылке вина и улыбке красивой женщины. Не важно, что все это покупается деньгами, что завтра всего этого не будет: хоть час да мой; теперь для меня гремит оркестр, для меня сейчас будет петь хор, мне будут улыбаться накрашенные губы этой красавицы, для меня горят задорным огоньком ее глаза.

И, увлекаясь этим миражом, сколько людей, забывая стыд и совесть, тратят последние гроши, решаются даже на преступления. Метеором пронесутся они по горизонту веселящейся Москвы и исчезнут навсегда или выплывут в каком– нибудь громком процессе. Не завидуйте этим изящно одетым кавалерам, у которых, может быть, далеко не весело сегодня на душе: прихлебывая глоток за глотком искристое вино, они размышляют о том, стоит ли оставлять записку или молча застрелиться в парке.

Не завидуйте и веселому, казалось бы, житью-бытью этих женщин, которые скользят между столами, дарят улыбки и присаживаются то тут, то там «разделить компанию». Они веселы, губы их смеются, порывисто поднимается высокая грудь, но у каждой из этих московских гейш есть свое горе, своя тяжелая страница в прошлом, которая привела ее сюда. Неудачный роман, жажда роскоши, неопытность молодости и звон миллионов, которые так легко достаются другим, – все это кружит и не такие головы. Увлечение сменяется разочарованием, нужда заглядывает сначала робко в комнату, а узнав, что ее поджидали здесь, входит и делается хозяйкой, и все грознее и назойливее становится вопрос:

– Чем жить?

Жить можно бы, конечно, трудом, но о нем и не вспоминают в такие минуты, и бабочка, обжегшая уже раз крылья, все-таки летит на огонь. Проходит несколько времени, и она уже певичка в одном из хоров, она гейша, общая утеха и достояние, и продолжает из ночи в ночь искать свое счастье среди посетителей. Теперь она уже дала себе слово не увлекаться, но слова этого, конечно, не сдержала, и хорошо еще, если предмет ее увлечения окажется порядочным человеком, а не такой, как был первый. Бессонные ночи, кутежи, вино – все это разбивает организм, и без того не особенно крепкий; голос, если он был, слабеет и исчезает, и приходится подумать о переходе в другой хор, да и хозяйка недовольна: нет ухаживателей, а потому и дохода мало. Из одного хора в другой и так все ниже, ниже, пока, наконец, не заглянет старость с ее болезнями, морщинами и сединой. Жизнь прошла в каком-то чаду, средств никаких, и остается только одно: протянув руку, просить себе на хлеб насущный!

– Подайте Христа ради ей! – как поется в одном из романсов.

Но все это дело отдаленного будущего, зачем приподнимать его завесу? Надо пользоваться настоящим, хватать мгновения, ловить их, а потому...

– Человек, еще бутылку шампанского!..»

Особой популярностью среди такой публики пользовался так называемый «Пушкинский» кабинет. Писатель Ф. К. Иванов, по словам критиков отражавший в своих произведениях бытовые детали с поразительной точностью, писал об этом уголке «Яра»: «...кабинет имеет полное основание, если не право, называться „Пушкинским“! Он посвящен великому поэту. Вот взгляните. По карнизу лепной работы очень недурно изображены масляными красками различные сцены из пушкинских поэм и лирических стихотворений, в переднем углу стоит бюст поэта, а в простенках вделаны мраморные доски, на которых золотыми буквами написаны отрывки из стихов Пушкина, в том числе и та строфа, где говорится о „Яре“[160].

Чем же не «Пушкинский» кабинет?

Увы, бывающая тут публика в большинстве случаев знает Пушкина именно только по этим отрывкам, которые написаны на стенах. До стихов ли тут! Море целое образовалось бы, если бы слить все шампанское, которое было выпито в «Пушкинском» кабинете; реки ликеров и коньяку выпиты тут; сотни тысяч прокучены и заплачены цыганскому, венгерскому и русскому хорам!

Посмотрите на зеркала, которые предназначены украшать этот шикарный кабинет. Тут целая летопись. Каждый посетитель «Пушкинского» кабинета, имеющий бриллиант, – а из этих посетителей редко кто таковых не имеет, – считает своим долгом увековечить свой почерк и непременно что-нибудь начертать на зеркале бриллиантом.

«Маша, ангел, как не стыдно сердце взять и не отдать?» – пишет один. «Был здесь и прокутил пятьсот рублей», – пишет другой. «Васька – жулик», – объясняет третий, а четвертый коротко объявляет: «Я был здесь пьяный». Надписи и изречения, имена и фамилии слились, переплетаясь друг с другом, и, чтобы прочитать их, надо большое усилие.

А бюст великого поэта стоит, склонив немного голову, смотрит мраморными глазами и все видит. Много мог порассказать бы, если б мог говорить!..

Часто бывает, что лихой кутила, ввалившись в кабинет с веселой компанией, надевает свой цилиндр на мраморную голову бюста, и тогда лавром увенчанная голова эта принимает странный и, пожалуй, страшный вид, но он никого не трогает, этот вид, ибо тут не до видов. Иной подойдет, посмотрит на бюст, поковыряет его и спросит у собутыльника:

– Это кто же такой будет?

– Это Пушкин.

– Тот самый сочинитель, который на Тверском бульваре стоит?

– Тот самый.

– Он в каких же тут смыслах?

– Бывал тут часто, кучивал, ну, вот и поставили для памяти.

– Ах, чтоб тебя!.. Вдруг это и нас когда-нибудь так же поставят, Гриша?

– Это за какие же, например, услуги?

– Да вот за то, что мы бываем тут. Вряд ли господин сочинитель тут просадил такую уйму денег, какую мы просадили!

– Чудак, его не за деньги поставили!

– Даром, стало быть? Ну и пущай, а я не желаю, чтобы на мою мраморную голову кажинный шапку вешал!

Всякая публика бывает в этом кабинете, всякая!..»

В начале лета 1909 года владелец «Яра» А. А. Судаков приступил к постройке нового здания ресторана по проекту архитектора А. Э. Эрихсона. Менее чем через год посетителей принял летний («Белый») зал. В декабре 1910 года состоялось торжественное открытие зимнего отделения с большим залом, который из-за установленного в нем бюста французского императора стали называть «наполеоновским», и многочисленными кабинетами. Новый дворец, достойный лукулловых пиров, способный вместить до тысячи посетителей, вызвал восхищение у современников.

Три года спустя вышел в отставку главный распорядитель «Яра» А. Ф. Натрускин, прослуживший в ресторане 18 лет. С гордостью писал он о себе, что за ресторанную службу получил звание потомственного почетного гражданина, а за приготовление крюшона на 400 человек во время гуляния, устроенного Советом детских приютов, – серебряную медаль на ленте ордена Св. Станислава. В журнале «Ресторанная жизнь» Натрускин опубликовал мемуары, где описал то, чему был свидетелем. Вот отрывок рассказа о том, как кутили «в былые времена»:

«Как теперь помню, была у „Яра“ лет 25—30 назад Пелагея Ефимовна, красавица-цыганка, за которой стал ухаживать П-н, кавказский помещик и георгиевский кавалер, вообще – красавец-мужчина.

А тут, как назло, в эту же Пелагею Ефимовну влюбляется А.В.К.[161], первостатейный миллионер и все такое.

Оба влюблены – и вот пошло у них соревнование. Как завладеть сердцем красавицы Поли?

К. устраивает ужин человек на пять, не больше. Ну, там, выписал из Парижа по телеграфу всевозможные деликатесы, из Италии – вагон цветов, которыми сам Вальц декорировал весь сад... Со всех сторон иллюминация, гремит оркестр Рябова... Лабутинские тройки...

И так распорядился К.: как покажется тройка с ямщиком Романом Савельичем, – это, значит, самое Полю везут. Дежурный даст сигнал ракетой – зажигать приготовленную по всему пути и в саду иллюминацию.

– Ну, приехали. Сейчас хоры, во главе с Федором Соколовым и цыганкой Марией Васильевной... Так ведь двое суток длился пир и обошелся он К-у тысяч в 25.

Помню, за ужином К. увидал на Поле драгоценную брошь, подаренную ей его соперником П-м, сорвал он с нее эту брошь, растоптал ногами, а на следующий день прислал Поле парюру тысяч в двадцать.

Вот как кутили в те времена!

А в карты какую, бывало, здесь же во время ужина вели игру?! До ста тысяч бывало в банке... А как запретили игру в карты, один из компании, Н. Н. Дм-в, предложил другую игру: стрельбу в цель из воздушных пистолетов. Компания согласилась, и вот стали заниматься стрельбой в цель: по тысяче рублей за лучший выстрел. Таким-то манером этот самый Дм-в, бывши отличным стрелком, выиграл у К. целое состояние. [...]

Однажды, помню, засиделись у «Яра». То есть как засиделись? Сидели трое суток и – «засиделись». И тут К. придумал: идти с оркестром от «Яра» к «Мавритании». Оркестр шел впереди и играл церемониальный марш (это в седьмом часу утра!), затем следовала вся компания, а позади в парах шествовали официанты и несли шампанское.

И в «Мавритании» – снова пир. Привезли знаменитую Марию Васильевну, Соколова, Петра Осиповича и Ивана Антоновича, знаменитого цыганского баритона.

Так ведь что это было?! Был тогда такой пианист, Софрус Гердаль; его особенно любил К., потому он играл «любимые песни Поли». Притащили и Софруса.

– Играй!

– Нот нету.

– Вот тебе ноты! – крикнул К. и выложил ему на фортепиано десять сотенных.

Бывали и курьезы.

За этой самой Полей стал приударять какой-то приезжий.

Вот он однажды устроил грандиозный ужин и пригласил всю компанию. Приревновал его К. и стал думать, как бы ему досадить за его поползновения на Полю. И придумал «месть».

За ужином, который этот приезжий устроил в честь Поли, все присутствовавшие, по предложению К., устроили соревнование: стали лить из бутылок вино со второго этажа на землю. Часа четыре длилась эта поливка улицы вином, причем К. велел подавать самые дорогие вина.

– К чему вы, собственно, это делали? – спросил я уже после, когда возвращались домой, у К.

– Наказать хотел этого приезжего. Он ведь должен был заплатить за все вылитое вино.

А приезжий, должен вам заметить, и глазом не моргнул. Только и сказал:

– Что же вы, господа, так скоро прекратили вашу потеху? Продолжайте выливать вино, потому что я ассигновал на это самое дело сто тысяч целковых.

Да, были люди в наше время... »

Автор одного из обозрений московской жизни начала XX века с иронией отмечал: «...нет более кутежей прежнего размаха. На Святочной неделе всего лишь один заезжий из Сибири купец погулял широко, раздав, кроме всего прочего, каждой хористке по сто рублей».

Любителей «гульнуть» в ресторанах с размахом в Москве называли «широкими натурами». Под этим выражением подразумевалась готовность посетителя за деньги доставить себе любое удовольствие. Один мог в одиночестве пить самое лучшее шампанское, а потом вдруг схватить очередную бутылку, принесенную официантом, и запустить ее в зеркало. После вынуть бумажник и спокойно спросить подскочившего к нему распорядителя: «Сколько?»

На смену привычному развлечению замоскворецких «Титов Титычей» мазать официантам лица горчицей пришли другие «шутки»: например, выталкивание из кабинета в общий зал раздетой догола «демимоденки» или игра в «сардинки». Это когда в рояль опорожняли бутылки с шампанским и вытряхивали из коробок сардины.

Весельчаки-эстеты практиковали смакование «особого блюда». Суть забавы состояла в том, что лакеи вносили в кабинет огромный поднос, на котором среди цветов, зелени и холодных закусок лежала голая женщина. «Когда ставили эту „экзотику“ на стол, – передавал Е. П. Иванов рассказ официанта, – начиналась дикая вакханалия. Стриженные в кружок длиннобородые „первогильдейцы“ в сюртуках, почти достигавших пят, и в сапогах „бутылками“, приходили в неистовый восторг, кричали „ура“, пили шампанское и старались перещеголять друг друга в щедрости. Под гром оркестра засыпали „Венеру“ кредитками, поливали вином и т.п., наперебой закусывая окружавшими ее яствами. Так продолжалось час, два и более».

Специфическая обстановка ресторана «Стрельна», представлявшего собой нечто вроде тропического сада, подвигала «широкие натуры» на поступки особого рода. По рассказу

Н. А. Варенцова, купец Павлов, уже не зная, чем проявить свою удаль перед собутыльниками, приказал подать ему поварской нож и срубил большую пальму. Владелец ресторана не препятствовал, а, наоборот, был даже весьма доволен. Ему все равно пришлось бы рубить это дерево, упиравшееся верхушкой в стеклянный потолок. А так и гость потешился, заплатив ресторатору 5 000 руб., и полезное дело было сделано.

Вообще, в отличие от «Яра», «Стрельна» считалась более тихим местом, куда можно было прийти с семейством. Столики уютно располагались среди тропической зелени, роль кабинетов играли беседки, а в бассейне с фонтаном плавали живые стерляди. Закрывался этот ресторан раньше, поэтому особо упорные гуляки перебирались из него в «Яръ». На лето «Стрельну» закрывали, а посетителей принимала ее «сестра» – «Мавритания».

«В саду этого ресторана, – описывал А. А. Осипов, – раскинуто множество отдельных павильонов, где можно и уютно посидеть, и побеседовать за бутылкой вина. Сколько здесь было совершено дел, сколько обдумано различных предприятий, которыми обогатилась потом Москва. И здесь опять играет оркестр, но аккорды его доносятся издалека, мягко, и им вторят шелестом своей листвы деревья парка, где уже нет никого из гуляющих, разве только звездочкой промчится фонарик запоздавшего велосипедиста».

И все же в «Стрельне» не обходилось без скандалов и даже кровавых драм. Так, в 1913 году молодой представитель «веселящейся Москвы» Василий Прасолов на глазах у многих посетителей убил из револьвера свою жену. Суд над ним на какое-то время стал главным событием в жизни города и сам по себе явился для публики развлечением, сродни театральному представлению[162].

Менее кровожадным оказался герой другой скандальной истории – Н. П. Рябушинский – прожигатель жизни, а по совместительству издатель художественно-литературного журнала «Золотое руно». Являясь постоянным клиентом «Стрельны», он пользовался здесь широким кредитом, но покрыть накопившийся долг совсем не спешил.

Как-то январским вечером 1910 г. «Николаше», привычно осушившему бутылку шампанского «Мумм Кордон Руж», было объявлено, что в долг отпускать больше не будут. Взбешенный миллионер ворвался в кабинет хозяина ресторана Натрускина (брата «яровского» распорядителя) и закричал:

– Как смел ты! Ведь не холуй я и не кабатчик...

Не договорив, Рябушинский ударил ресторатора.

– Нельзя так! – пришел на помощь хозяину распорядитель Риттер.

Мужчина атлетического сложения, он схватил буяна в охапку и вынес в переднюю. Но и там разошедшийся богач не унялся. Со словами: «Кто меня удерживает – получай и тот», – он наградил оплеухой Риттера.

Дело кончилось вмешательством полиции и разбирательством у мирового судьи. Несмотря на усилия адвоката Рябушинского, пытавшегося доказать, что «оскорбление действием» было спровоцировано самими пострадавшими, суд приговорил миллионера к двум месяцам ареста.

Летом 1913 года в «Мавритании» покутила «с протоколом» компания, состоявшая из «нефтяного короля» П. А. Манташева, князя Г. Г. Бебутова и отставного сотника Берса. Во время исполнения лезгинки от избытка чувств они стали палить из револьверов, вызвав панику среди остальных посетителей.

Противоположность «широким натурам» составляли клиенты, которых ресторанные служители презрительно называли «кофейщиками». У таких посетителей, как правило, в кармане водилось не более рубля. До ресторана они добирались пешком, занимали местечко в зале, заказывали чашку кофе да рюмку коньяка. Если везло, им удавалось примкнуть к подгулявшей компании и наутро хвастать сослуживцам, что кутили в дорогом ресторане с сильными мира сего. В противном случае они просто сидели весь вечер за своим скромным заказом, наслаждаясь программой.

Посмотреть, особенно в «Яре», было на что. Представления в нем, по образцу западных варьете, составляли из двадцати-тридцати номеров. Для отбора лучших исполнителей Судаков вместе с помощниками неоднократно выезжал за границу[163]. Вот каким «грандиозным концертным отделением» порадовал публику «Яръ» в день открытия зимнего зала 19 декабря 1910 года:

«Последняя новость Парижа: Живые картины в красках с превращениями красавицы г-жи Лизон Прони.

Г-жа Лизон Прони явится в картинах: «Кузнечик-музыкант», «Превращение бабочки», «Розы», «Ночь в объятиях луны», «Султанша на берегу Босфора», «Пастушка овец», «Фрина пред Ареопагом», «Прогулка маркизы», «Богиня Египта у подножья пирамид», «Диана в лесу», «Паж-гондольер у моста Риальто в Венеции», «Купальщица», «Крестьянка среди поросят», «Тройка на снежной равнине» и др.

Знаменитая арабская труппа гимнастов Дар-Даманас. Известный комик-иллюзионист Г. Сарматов. Первоклассные эквилибристы семейство Зильберштейн. Выдающаяся лирическая певица г-жа Руси.

В первый раз: «Конкурс знаменитостей», злободневное обозрение соч. Г. М. Редер. Красавицы: г-жа Гуарани, мексиканка, г-жа Розальда, испанка.

Танцовщицы: сестры Ортего-Компас и сестры Роде. «Вечерница в Малороссии» исполнит труппа «Аквамарина».

Парижские этуали: г-жа Регина Парвиль, г-жа Жюли Виолетта.

Исполнительницы романсов г-жи Тэми, Конева и Фрина. Русский хор А. З. Ивановой. Венгерский хор г-жи Аурелии. Оркестр под управл. г. Жураковского. Режиссер г. Гарри».

Неизменный характер представлений на сцене «Яра» подтверждает обозрение журнала «Ресторанная жизнь» за 1913 год: «Как там ни стараются владельцы всяких театров „варьете“, где имеются кафешантанные эстрады, но в смысле богатства и разнообразия программы роскошный судаковский „Яръ“ все же идет далеко впереди всех. Вот и сейчас в „Яре“ на редкость интересные номера, из которых каждый в своем роде „гвоздь“, способный вызвать в публике живейший интерес.

Во-первых, живые художественные картины в исполнении труппы Лакстон, затем бесконечно изящные Эльваль, грациозно передающие модные танцы.

Много смеха вызывает комическая сценка, исполняемая талантливой акробаткой Элизой Вальдорф, сразу ставшей любимицей публики.

Г-жа Лидарская – бесспорно, одна из лучших исполнительниц русских песен, получающих в ее осмысленной и красивой передаче совсем другой интерес. Успех ее у публики огромный.

Наконец, проявляет чудеса техники в пальцах балерина Хильдегард, танцы которой смотрятся с живейшим интересом.

И по-прежнему удивительно «работает» знаменитый манипулятор Жан Берхгоф, на глазах у публики превращающий лимон в груду кредитных билетов. Публика делает большие глаза, а некоторые машинально протягивают к этому «лимону» свои руки».

Сцена «Яра» для многих артистов открыла прямую дорогу к славе. Так, Надежда Плевицкая с успехом отработала сезон 1908/09 года, и журнал «Подмостки» написал о ней: «...сразу как-то выдвинулась и стала пользоваться широкой популярностью в шантанном мире. Последние два года считается одним из боевых номеров – крупное жалование, масса поклонников... Нашла свое истинное призвание в русской бытовой песне»[164].

Правда, на следующий год Судакову пришлось судиться со «звездой»: в нарушение подписанного контракта Плевицкая отказалась продолжить выступления в «Яре», а перешла в театр «Буфф». Для оправдания в ход было пущено заключение врача, что «негигиенические условия загородных ресторанов могли вредно отразиться на здоровье артистки». Однако свидетели показали, что в тот же период Плевицкая гастролировала по разным городам и пела в таких же «негигиенических» условиях. Пришлось ей заплатить Судакову 500 рублей.

Огромной популярностью у публики пользовался русский хор Анны Захаровны Ивановой. В начале XX века в «Яре» и «Стрельне» часто выступали венгерские хоры. И конечно же, неотъемлемой частью развлекательных программ было выступление цыган.

«Вчера ночью ездил за город и слушал цыган, – писал А. П. Чехов А. С. Суворину. – Хорошо поют эти дикие бестии. Их пение похоже на крушение поезда с высокой насыпи во время сильной метели: много вихря, визга и стука...» Ради цыганского пения приезжал в Москву молодой князь Феликс Юсупов, граф Сумароков-Эльстон – будущий убийца Распутина.

Своих соплеменников, выступавших в ресторанах, артист театра «Ромэн» И. Ром-Лебедев в «Записках московского цыгана» характеризовал так: «Надо сказать, что цыгане, работавшие в таких ресторанах, как „Яръ“ и „Стрельна“, считали себя приближенными к „высшему обществу“. Общаясь почти каждый день в течение долгих лет с артистами, художниками, композиторами, врачами, скульпторами, а также с военной знатью, обычно не ниже полковников, хоровые цыгане невольно „обтесывались“, усваивали хорошие манеры, умели держать себя за столом, умели красиво есть, пить, одеваться... И даже старались разговаривать друг с другом „по-интеллигентному“. Пусть это были только внешние признаки интеллигентности, но все же такое общение отражалось на воспитании цыганских детей. Их старались учить, „вывести в люди“.

Хоровые цыгане отдавали своих детей в школы, гимназии, иногда в высшие учебные заведения. Дети учились, приобретали знания, а родители оставались по-прежнему полуграмотными».

Цыганский хор появлялся в ресторане всем составом часов в десять вечера. Молодые девушки обходили зал, здороваясь со знакомыми посетителями, по приглашению присаживались за столы. В их задачу входило уговорить гостя заказать выступление хора в отдельном кабинете. В среднем это стоило 75—100 руб., а за исполнение одной песни брали 5 руб. Еще цыганки выпрашивали у посетителей так называемые «лапки» – денежные подарки.

В первые годы XX века власти ужесточили порядки. Содержатели хоров должны были следить за тем, «чтобы певцы до самого окончания концертного отделения и во всяком случае до 1 часу ночи не выходили в общие помещения, предназначенные для публики, и в летнее время не гуляли по саду». Хористам отводили специальные комнаты, где мужчины проводили время за игрой в карты, а женщины занимались рукоделием. Впрочем, цыгане могли здесь принимать гостей из числа своих почитателей.

В истории цыганских хоров были известны случаи, когда девушки-хористки выходили замуж за представителей российской аристократии, в том числе титулованной. В 1905 году в списке хора, выступавшего на сцене «Яра», числились «вдова дворянина фон-Риттерн» и «жена дворянина Каткова». В этом же ресторане после смерти мужа пела светлейшая княгиня Витгенштейн, в девичестве цыганка Лиза Морозова. По свидетельству Н. А. Варенцова, ему «были известны многие купцы, поженившиеся на цыганках, и они были в семейной жизни счастливы, как, например, сын известного миллионера Петра Арсеньевича Смирнова, Николай Дмитриевич Ершов и другие, фамилии которых я не припомню теперь».

Цыгане, выступавшие в хорах, были по сути одной семьей. Содержатель хора являлся фигурой номинальной, а все вопросы внутренней жизни – например, прием новых певцов – хористы решали сообща. Заработанные за ночь деньги делили на так называемые «паи» и раздавали не только самим хористам, но и их престарелым родственникам, которые уже не принимали участия в выступлениях.

Иное положение было в русских хорах. Подписав контракт, певицы попадали в полную зависимость от хозяйки, которая посредством системы штрафов могла держать своих подопечных буквально в ежовых рукавицах. Правда, в большинстве хоров существовала практика возвращения «штрафных» денег под видом премий к праздникам.

Наряду с выступлениями на сцене хористкам вменялось в обязанность «быть с гостями», как в общем зале, так и в отдельных кабинетах, до самого закрытия заведения. Девушки должны были «раскручивать» посетителей на заказы дорогих блюд и напитков, на дополнительные выступления хора. В некоторых хорах специально держали «певиц», не обладавших музыкальными талантами, но отличавшихся умением «правильно» обходиться с гостями.

«Продавалось решительно все, что только можно было продать, – писал Н. Ф. Монахов, прекрасно знавший изнанку артистической жизни того времени. – Да и могло ли это быть иначе при тех экономических условиях, в которые ставили кафешантанных артистов кабатчики-антрепренеры? Как мог существовать хор в двадцать пять человек, если его содержание стоило владельцу этого хора примерно 1 000 рублей в месяц, а антрепренер кафешантана подписывал с ним договор всего на 150 рублей? Откуда было взять недостающие 850 рублей? Нужно было их заработать. Как? Да очень просто: обязанностью певиц хора было ухаживать за „гостями“ и звать их в отдельный кабинет с тем, чтобы затем непременно пригласить туда хор, который выступал уже за отдельное вознаграждение. Это „отдельное вознаграждение“ поступало целиком в карман владельца хора»[165].

Чтобы заинтересовать хористок в «раскручивании» гостей на заказ дорогих вин и яств, рестораторы выплачивали девицам от пяти до десяти процентов от итоговой цифры счета. О профессиональном умении певичек помогать «карасям с икрой» (так в то время называли богатых клиентов) расставаться с деньгами свидетельствует рассказ старого официанта, воспроизведенный Е. П. Ивановым:

«Как мадмазель кто приглашает с собой посидеть, она первое фрухты спрашивает. Они без прейскуранта и дороже всего в счет пишутся. [...] А она, сволочуга, начнет сейчас же от всего пробовать: виноград от всех веток отщипнет, яблоко укусит, да ей не понравится, грушу порежет или колупнет, персики пальцем потычет или горничной в уборную пошлет. А кто сидит, стыдно тому чево не позволишь и даму приятную обидеть. Попал и молчит! А потом и кушанья самые дорогие также заберет, хор тебе велит позвать, метрдотелю на чай подарить, ежели шаншонетка, и режиссеру – бандору своему. Ух какие они стервиши ловкие, им еще за весь счет пруценты с буфета заплотят...»

Говоря «про это», стоит подчеркнуть, что администрация ресторанов строго следила, чтобы посетители не нарушали законов и норм общественной нравственности. Полицейскими правилами запрещалось иметь запоры на дверях отдельных кабинетов, поэтому уединение в них было вещью относительной – полиция в любой момент могла войти с проверкой. Кроме того, каждый содержатель хора предупреждался специальной подпиской, что в случае любого скандала данное ему разрешение на выступления может быть немедленно аннулировано.

Наконец, московский генерал-губернатор имел дарованное царем право «в обход общего порядка» налагать штраф в 500 руб. (с заменой ареста на месяц) «на содержателей гостиниц, подворий, заезжих домов, меблированных комнат, вообще всех заведений трактирного промысла, а также бань и тому подобных открытых для публики учреждений, за допущение в них посетителей для разврата».

Конечно же, для людей, жаждавших вкусить плотских наслаждений, выход всегда имелся. Например, буквально в двух шагах от ресторана «Эрмитаж» находились меблированные комнаты, по сути являвшиеся «домом свиданий».

По свидетельствам многих современников, выступавший в «Яре» и «Стрельне» хор А. З. Ивановой особенно ценился купцами за то, что его хозяйка никогда не допускала ни малейшего скандала. Хотя многие из хористок уходили на содержание, но это уже было, как говорится, «на стороне». Аккомпаниатор хора Я. Ф. Пригожий, автор музыки к романсу «Пара гнедых» и многим другим популярным произведениям, неоднократно жаловался: «Текучесть хора большая, только обломаешь и поставишь голос у какой-нибудь певицы, смотришь – она уже покинула хор, влюбившись в кого– нибудь; многие из них повышли замуж, а некоторые ушли на содержание, и даже некоторые из них открыли свою торговлю, поддерживаемые своими поклонниками».

Но вернемся в ресторан, тем более что дело идет к закрытию. Типичная картина для утренних часов: из дверей заведения выходят несколько господ в котелках в сопровождении официантов и городового. Это ведут в участок для составления протоколов «неплательщиков» или, как говорили в то время, «любителей поужинать за счет датского короля». Для рестораторов они были настоящей головной болью, поскольку российские законы отказ платить по счету не относили к уголовным преступлениям.

И после составления протокола «неплательщик» пребывал на свободе, спокойно дожидаясь разбирательства у мирового судьи. Но даже решение суда зачастую не давало владельцу ресторана возможность получить деньги с недобросовестного клиента. Это, например, случалось, когда «неплательщик» был несовершеннолетним, а его отец наотрез отказывался платить за сына.

Владельцы ресторанов и гостиниц на протяжении многих лет обращались к правительству с настоятельной просьбой: приравнять отказ платить по счету к уголовному преступлению. Только в 1913 году министерство юстиции наконец-то приняло положительное решение по этому вопросу. Московские рестораторы приняли весть об этом с огромной радостью – только у одного И. А. Скалкина скопилось неоплаченных счетов на 42 тыс. рублей.

Итак, «неплательщики» отправляются в полицию, а для остальных гуляк завершение веселья идет по привычному пути. Вот как это выглядело в описании современника:

«Короткая летняя ночь проносится быстро. Деревья теряют свою таинственность, восток окрашивается узенькой алой полоской, небо бледнеет, и вся прелесть ночного ресторана как-то разом блекнет и исчезает. Померкли огоньки, свечи догорают в своих подсвечниках с колпаками, речи стали бессвязнее, усталость чувствуется и в движениях, и во взоре. Лица бледные и усталые, но настоящие прожигатели жизни московского пошиба еще не сдаются. Они мчатся дальше, в Всесвятское, где тоже имеется пристанище с цыганами, шампанским и прочими утехами жизни, но здесь все уже отдает настоящей провинцией. В открытые окна кабинета заглядывают кусты сирени и бузины, на улице села ругаются поднявшиеся уже ото сна мужики и тянутся бабы к колодцу за водой. Солнце начинает палить невыносимо, во рту какая-то горечь, осадок пыли и бессонной ночи».

В начале 1914 года в селе Всесвятском (ныне район метро «Сокол») насчитывалось 25 «чайных лавок», в которые отправлялись «догуливать» самые стойкие из представителей «веселящейся Москвы». Среди «золотой молодежи» и литературной богемы популярностью пользовалось заведение Жана, где, по воспоминаниям И. И. Шнейдера, «не было даже электричества, и при свечах ели блины, независимо от „сыропустов“ и „мясопустов“ церковного календаря. У московских денди считалось шиком появиться наутро с закапанными стеарином рукавами и брюками».

Впрочем, далеко не все посетители «Яра» или «Стрельны» катили утром еще дальше за город. Самые горячие поклонники пения цыган отправлялись вместе с ними в Грузины, в трактир «Молдавия», принадлежавший Капкову. По старой привычке цыгане собирались там, чтобы «дуван дуванить» – делить деньги, заработанные за ночь.

Со временем, когда цыгане стали селиться не в Грузинах, а в Петровском парке, поближе к месту работы, посиделки у Капкова сошли на нет, но в начале XX века они еще происходили.

«В то время, как у всех уже достаточно истомленный вид, – описывал А. А. Осипов утро в „Молдавии“, – цыганки, благодаря желтому цвету своих лиц, кажутся свежими и готовы петь сколько угодно. Опять хлопают пробки и подается традиционная яичница, которую не брезгают есть люди, только что отказавшиеся от самых тонких блюд: когда человек увлекается, ему нравится все.

Миллионеры и прожигатели жизни, тузы и червонные валеты, старики и пижоны – все это смешивается в Грузинах в одну кучу и жадно старается продлить ночной кутеж. Около кутил вертятся их прихлебатели и друзья. Золотых мух подстерегают пауки, которые плетут и раскидывают свои сети. Прихлебателям этим, кутившим когда-то самостоятельно, приходится иногда очень нелегко, но надо прятать самолюбие в карман и терпеть, потому что только на прожигание жизни они и способны. Глядя ласково в глаза своим патронам, они в душе ненавидят их и мстят по-своему или шантажом, или составлением фальшивого векселя, который губит, конечно, только их самих. Кадры этих прихлебателей не редеют, и поставляет их обыкновенно Петербург. Все это люди с громкими фамилиями и блестяще начатой карьерой, в которой, однако, на первых же порах появилось темное пятно, так что пришлось ее оборвать в самом начале. Всех они знают, со всеми «на ты», в недалеком будущем ожидают огромного наследства, а до тех пор:

– Дорогой мой! Не одолжите ли вы мне сто рублей на честное слово?

И московские капиталисты не в силах отказать им. И заем-то делается таким небрежным тоном, что отказать трудно, да надо же и платить за науку. Прихлебатель учит, как надо одеваться, как рыбу есть, как швырять деньги, а это тоже надо уметь!..

Но вот шампанское допито, яичница съедена, и цыганский хор заведет обычное:

– Спать, спать, спать! Пора нам на покой! Действительно, настало время и домой ехать».

Отсыпаясь после бурно проведенной ночи, «веселящаяся Москва» вставала поздно, после полудня. Свой новый день они начинали с посещения кондитерской Сиу на Кузнецком Мосту или кофейни Филиппова на Тверской, прогуливались по бульварам.

Сто лет назад жизнь на московских бульварах просыпалась и замирала, полностью подчиняясь суточному ритму города. Летом с первыми лучами солнца появлялись сторожа. Поднимая тучи пыли, они начинали мести дорожки, а заодно прогоняли бродяг, избравших кусты и бульварные скамейки местом ночлега. В утренние часы по бульварам спешили гимназисты и студенты, чиновники и служащие фирм.

«Днем московские бульвары обыкновенно пустуют, – отмечал А. А. Осипов, – изредка пройдет какой-нибудь скучающий господин, закурит папиросу, вынет из кармана газету, почитает немного и двинется домой. На площадках резвятся и играют дети. Пискливые, тоненькие голоса их звонко раздаются в воздухе; кругом на скамейках, как фон картины или хор древнегреческой трагедии, заседают няньки всех возрастов. Заглянут на бульвар еще какие-нибудь случайные прохожие, и снова все тихо и пусто».

О том, как весело было играть на бульварах, рассказал в своих «Воспоминаниях» С. М. Соловьев, внук великого историка:

«Я решил образовать шайку разбойников на Пречистенском бульваре, куда ходил в сопровождении няни Тани. Она предоставляла мне полную свободу, усаживалась болтать с какой-нибудь нянькой на скамейке, а я рыскал по бульвару. Сначала дело шло плохо. Я пробовал приглашать в шайку всех встречных мальчиков, без различия возраста и костюма, но они по большей части уклонялись. Удалось все-таки уговорить двух-трех явиться на следующий день к двум часам с каким-нибудь оружием. В назначенный час я был на месте, но бульвар казался пуст. Я ходил в тоске, думая, что дело не выгорело... Но вот показался мальчик с ружьем, второй и третий... И вдруг посыпали со всех сторон: мальчики в синих матросках с ружьями и саблями, оборванцы с луками и стрелами... Почтенного вида, изящно одетый седой господин подошел к нам, держа за плечо маленького внука. Он деловито справился, где главнокомандующий, и с серьезным видом поручил мне мальчика. О, высокая минута. Мы составили шайку человек в десять. Войско есть, нужны враги и добыча. С каждым днем к нам приставали новые и новые солдаты. Наконец мы закрыли прием и объявили, что начнем теперь войну со всякими мальчиками, не принадлежавшими к нашей шайке.

Началось сплошное безобразие. Нескольких мальчиков я назначил генералами. [...] Не довольствуясь нападением на мальчишек, мы стали нападать на всех взрослых гимназистов Первой гимназии. Сидит гимназист на лавочке, мы подбегаем, дразним, изводим. Вспоминаю, что эти гимназисты относились к нам с большим терпением и благодушием: ведь каждый из них легко мог «уничтожить» все наше войско.

Дело у нас процветало около месяца. Чем же все кончилось? Чем обыкновенно кончаются подобные истории. Два хорошо одетых мальчика играли около кучи песку, при них находился преданный им оборванец. Я приказал немедленно уничтожить это скопище. Несколько солдат без труда атаковали и взяли в плен эту компанию, а так как оборванец пробовал защищать нарядных мальчиков, я велел расстрелять его под деревьями. В него палили песком из ружей, и песок жалобно сыпался в его лохмотья. Генералы издевались над этими лохмотьями, отчего меня несколько коробило. Но расстрелянный оборванец стал в воинственную позу и закричал на меня: «Подойди-ка, подойди-ка ко мне». Я немедленно подошел и... когда я открыл глаза, не было ни оборванца, ни его нарядных товарищей. Генералы вели меня к скамейке, а на лбу у меня быстро вспухала огромная красная шишка. На этот день все боевые затеи были кончены. Я пришел домой в неприличном виде, слышал, как жестоко досталось Тане от мамы за мою шишку на лбу...»[166]

В урочный час няни уводили детей обедать, и на опустевших дорожках можно было видеть лишь одинокую фигуру какого-нибудь «бульвардье» – так на парижский манер юмористы называли профессиональных бездельников. Убивая время до вечера, он сидел на скамейке или бродил в тщетной надежде встретить знакомого, у которого можно было бы перехватить денег в долг.

Кстати, кроме обычных скамеек, на бульваре стояли и «благотворительные». За право присесть на них требовалось заплатить пять копеек дежурившим рядом сборщикам. Полученные средства поступали в Дамский тюремный комитет, занимавшийся оказанием помощи заключенным. Эти скамьи городские власти ежегодно сдавали в аренду дамам-благотворительницам. В 1914 году ее размеры составили 1 000 рублей. Чтобы повысить доходность, комитет размещал на спинках рекламу торговых фирм, например парфюмерной продукции обществ «Брокар и К°».

Ближе к вечеру бульвары заполнялись гуляющей публикой. Настоящая толчея начиналась в те часы, когда играли духовые военные оркестры. Каждый год городские власти договаривались с командованием воинских частей, расквартированных в Москве, и полковые оркестры развлекали москвичей исполнением различной музыки – от маршей до популярных мелодий. На Тверском бульваре они выступали ежедневно, на других – раз в неделю по очереди. В понедельник музыка звучала на Пречистенском бульваре, во вторник – на Зубовском, и так далее: Чистые пруды, Александровский сад и Екатерининский парк, Новинский бульвар.

Вот как в зарисовке с натуры выглядело исполнение мелодии модного в 1910 году танца «ой-ра»:

«На Тверском бульваре несколько раз в неделю играет военный оркестр. Вероятно, в целях музыкально-воспитательных для развития эстетических вкусов толпы, оркестр включил в свой репертуар и „ой-ру“. Нужно самому видеть, чтобы понять, что делается на бульваре во время исполнения этого великого произведения.

Тридцать здоровых солдатских глоток рявкают с эстрады:

– Ой-ра! Ой-ра!

И тысячная толпа в каком-то экстазе подхватывает звериным ревом:

– Ой-ра! Ой-ра!

По окончании номера преисполненная восторгом толпа кричит... «ура!» Не «браво», не «бис», а «ура», потому что шаблонное «бис» недостаточно для изъявления накопившегося в душе восторга. Под громовое «ура» капельмейстер поворачивается лицом к публике и трогательно прижимает руку к сердцу.

Толпа неистовствует:

– Ура! Урра-а! У-урра-а-а!..

Грациозный взмах дирижерской палочки и опять:

– Ой-ра! Ой-ра!

И вновь громовое «ура». Повторяют пять-шесть раз.

После марша публика сплошной толпой валит с бульвара. Кто-то вскрикивает:

– Ой-ра!

И толпа подхватывает, как один человек:

– Ой-ра! Ой-ра!

Случайные прохожие испуганно шарахаются в сторону».

В 1906 году градоначальник обратил внимание на то, что «за последнее время на бульварах и скверах в ночное время замечается скопление праздношатающегося люда, результатом чего являются скандалы и различные безобразия, беспокоящие обывателей...» Для поддержания порядка он распорядился: «...закрывать в мае и июне с 12 час. ночи, а в июле и августе с часу ночи, нижеследующие из них: 1) Екатерининский парк, 2) Самотецкий сквер, 3) Александровский сад и 4) Воскресенский сквер».

Среди бульваров, остававшихся доступными публике в ночное время, самым популярным был Тверской. В отличие от одноименной улицы, залитой электрическим светом, на бульваре тускло светили керосиновые фонари. Это служило созданию атмосферы, привлекавшей публику особого рода. Литератор А. Н. Емельянов-Коханский в романе «Тверской бульвар» так описывал происходившие на нем вечерние гуляния:

«Рядом с музыкальным павильоном находилась „кофейная“. Она очень бойко торговала в те дни, когда на Тверском бульваре полагалась музыка. Столики брались с боя любителями бесплатной музыки и „бульварной природы“.

Задолго до начала музыки кофейня уже переполнялась свободным, не служащим народом. Преобладали, конечно, дамы, разодетые в специфические, стильные костюмы».

Одежда крикливых фасонов и злоупотребление косметикой выдавали представительниц «древнейшей профессии». В Москве их именовали «те дамы», «милые, но погибшие создания». Иногда сидевшие в кафе «девицы» вдруг начинали громко мяукать – это означало, что они дразнят присевшего где-то рядом за столик сутенера. На московском арго его называли «котом».

По свидетельству В. А. Гиляровского, именно по этой «профессии» получила название «Котяшкина деревня» – местность между Миусской площадью и Оружейным переулком, с одной стороны, Долгоруковской и 4-й Тверской-Ямской улицами – с другой. Здесь при «девицах» последнего разбора, во множестве обитавших в бедных квартирах, жили «коты», которые помимо сутенерства промышляли ночными разбоями.

«Усатые-полосатые» появлялись на бульварах не только насладиться музыкой или проконтролировать работу «ночных бабочек», но для того, чтобы найти новых подопечных. Звуки духового оркестра привлекали немало молодежи. В толпе постоянно происходили знакомства, впоследствии перераставшие в более близкие отношения.

Исследователи общественных нравов отмечали, что для подавляющего большинства проституток исходной точкой «падения» служила «несчастная любовь»: встретила кавалера, отдалась ему душой и телом, а он потешился всласть да бросил.

Другой распространенной причиной было стремление к «красивой жизни». Вчерашняя деревенская девчонка, работавшая, например, в швейной мастерской, видела, как дамы заказывают дорогие наряды. При этом она слышала разговоры подруг, что эти богатые заказчицы еще вчера так же гнули спины за гроши, но сумели распорядиться своей красотой и теперь купаются в роскоши.

В Москве существовало несколько градаций проституток: явные «профессионалки», получившие в полиции «вид на жительство» с прямым указанием их рода деятельности («желтый билет»), «негласные толерантки» и женщины, промышлявшие «тайным развратом». Последние занимались «древнейшей профессией» для дополнительного заработка, сочетая ее с работой или учебой. Если «тайные» проститутки попадались во время полицейских облав, их отвозили на освидетельствование врачам и регистрировали, не спрашивая согласия.

«Желтобилетницы» и «негласные» имели при себе особые «санитарные альбомы» и были обязаны минимум раз в две недели проходить врачебный осмотр. По правилам, если они попадали в облаву, но медицинские документы у них были в порядке, полицейские должны были отпустить их немедленно, а не держать в участке до утра. С 1908 года «негласные» проститутки получили право проходить осмотр у частных врачей. В этом случае, кроме медицинского удостоверения, им полагалось иметь при себе свою фотографию, заверенную в полиции. «Профессионалки» в случае болезни получали бесплатное лечение в специальном отделении Мясницкой больницы[167], прозванной «Бекетовкой». Для «венериков» городские власти отводили в ней 300 кроватей.

Описание этой больницы и методов лечения «постыдных болезней» ртутными препаратами мы находим в романе А. Н. Емельянова-Коханского «Московская Нана»:

«Льговскую положили в общую палату; в ней было около сорока „девиц“ различного „разбора“. Шум, гам, смех, неприличная руготня так и стояли в воздухе. Все принимаемые против бесчинства меры были паллиативами... Ни лишение более вкусной пищи, ни запрещение видеться с „котами-посетителями“ не могли смирить и успокоить эти тревожные души. Одна только ночь замиряла этих полунормальных особ и заставляла стихать. Но и благодетельный сон не соблазнял некоторых неугомонных. Они проделывали для развлечения какие-нибудь невинные, а иногда и жестокие шутки над спящими подругами: одну пришивали к кровати и будили, другой клали туфли на лоб, третью, „новоприбывшую“, пугали особенной группой – „покойницей“. Испугали „мертвой“ и Клавдию, когда она, утомленная „впечатлениями“ дня, уснула. Группа „покойница“ заключается в том, что какая-нибудь сзади идущая откидывает голову и берет руками за плечи впереди шествующую, а та, в свою очередь, вытягивает руки, надевая на них туфли. Эта „процессия“, покрытая простыней, тихо двигается к намеченной цели, производя, действительно, в полутьме вид „покойницы“, несомой по назначению...

Рано утром начинается «визитация», заключающаяся в том, что врачи впрыскивают «огненную» жидкость – меркуриальные снадобья, в различные места тела страждущих.

Вот после подобных впрыскиваний палата обращается положительно в сумасшедший дом... Ругань, крики, истерический смех не прекращаются, но все увеличиваются, и к ним еще прибавляются стоны, оханья от «впрыснутого» кушанья... Многие несчастные положительно не выдерживают этого «единственно-рационального» лечения: они катаются от боли с полчаса по полу, плачут, бьются на кровати, проклинают докторов, костят свою подлую «жисть»... И этот Дантов ад повторяется изо дня в день!

Чтобы «заштопать» на время недуг, требуется по крайней мере 25—30 впрыскиваний!..

Перед обедом и вечерним чаем «девиц» пускают гулять в сад или, вернее, на двор, усаженный тощими деревцами. В этом же саду гуляют и больные мужчины, но только в другое время...

Как велико стремление этих почти совсем замученных жизнью женщин к «мужчинской породе», можно заключить из того, что здесь, в больнице, завязываются «платонические» знакомства!

«Встречи» сначала происходят на «расстоянии», у открытых окон, из которых выглядывают любопытные лица: «девочек» – при прогулке «мальчиков», «мальчиков» – при моционе «девочек».

«Далекие», но вместе с тем близкие «душки» ищут друг друга глазами, объясняются ими и, в конце концов, пишут письма и, при бдительном сиянии очей «возлюбленных», закапывают их в импровизированный почтовый ящик – в землю. Таким образом происходит обмен мыслей и симпатий между этими обездоленными людьми...»

Настоящую революцию в лечении «постыдных болезней» вызвало появление в конце 1910 года препарата «606» («Сальварсана»), открытого профессором Эрлихом. Спрос его в аптеках сразу превзошел все ожидания. Думается, не без влияния поднятой газетами шумихи о чудодейственных свойствах нового лекарства одна из пивных на Пресне, где собиралась соответствующая публика, получила прозвище «606».

Основными же «биржами продажной любви» в дореволюционное время являлись Петровский пассаж, кофейня Филиппова (в ночное время) и Тверской бульвар. Последнее место в описании, опубликованном в 1901 году, выглядело так:

«Проносится по бульвару и ночная бабочка, искательница приключений. Она одета пестро, модно, и с первого взгляда можно было бы позавидовать ее существованию, но это может сделать только человек, не знакомый с жизнью. На самом деле это несчастное существо, которое свернуло с настоящего честного пути или благодаря какому-нибудь неудачному роману, или стечению обстоятельств и пустилось по наклонной плоскости, приводящей в недалеком будущем к разбитому здоровью, прошению милостыни и больнице. Она знает это, боится вдумываться, но сознание позорной стороны ее жизни не покидает ее. Она стыдится выйди днем на улицу, показывается только ночью и носится по бульварам, оглашая их звонким, всегда неестественным смехом».

В повести «Моя юность» Валерий Брюсов поведал о том, как он, тринадцатилетний подросток, впервые приобщился к взрослой жизни на Тверском бульваре:

«Я не знал, куда идти, и пошел на Тверской бульвар. Там ходили феи и молодые люди. Я растерянно ходил взад и вперед. Мужество меня оставило, я ни на что не решался. Может быть, я прошел сорок раз бульвар взад и вперед. Одни женщины казались мне слишком развязными, другие слишком нарядными; я не знал существующих цен.

Становилось поздно. Бульвар пустел. Я уже готов был уйти домой, но одна мучительная мысль остановила меня: все равно дома не поверят, что ты только ходил по бульвару, неужели же терпеть неприятности задаром, лучше уж за что-нибудь.

Я подошел к какой-то девушке, отвечавшей моим – странным, впрочем, – понятиям о миловидности. Мне жаль, что я забыл ее имя.

– Пойдемте со мной.

Она остановилась и оглядела мое юное лицо.

– Куда?

Мы пошли рядом.

– Вы знаете куда.

– Нет, не знаю...

– Ну, вот, в гостиницу.

– А что мы будем там делать?

– Ну, вы знаете.

– Нет, не знаю...

И так мы бродили по бульвару. И я бесился, бесился от сознания, что она смеется надо мной.

Наконец мы сговорились и пошли. Мы опять пили портвейн, потом я подсел к ней и стал расстегивать ее лиф. Она держала себя со мной, как важная дама. Отстранила меня и ушла за перегородку раздеваться.

Я старался внушить себе, что это та минута, какой я ждал так давно, но было все мучительно пусто и глупо.

Прощаясь, я был преисполнен тоской. Я был разочарован до глубины души моей. Я дал девушке семь рублей. Она всячески благодарила меня».

Судя по описанию Брюсова, пережитое им «приключение» произошло в так называемой «квартире свиданий», причем невысокого ранга. «Место случайной любви» представляло собой скромную комнатку, где кровать была отделена всего лишь ширмой. Для богатых клиентов имелись более роскошные апартаменты. В описании Емельянова-Коханского «самый лучший номер» выглядел так: «...голубые обои, электрический свет, заключенный в газовые стеклянные стаканчики, рояль, довольно приличная мебель и „веселые“ драпировки, отделяющие спальню от „номерного“ зала».

Следует подчеркнуть, что по законам Российской империи запрещалось «открывать днем и ночью дом свой или наемный для непотребства». Устроить «секретную квартиру свиданий мужчин с женщинами» или открыть «дом свиданий» можно было только с разрешения начальника московской полиции. При этом «хозяйки» были обязаны строго соблюдать целый ряд правил и предписаний. Например, вместе с соответствующим заявлением властям подавался список будущих «квартиранток» или «приходящих» женщин. И в дальнейшем «хозяйки» должны были извещать полицию обо всем, что происходило у них в заведениях. Особенно следовало следить за тем, чтобы в «номерах» не находили приюта беспаспортные, подозрительные личности и беглые преступники. Даже размер платы за комнату утверждался обер-полицмейстером.

Содержательницы «домов свиданий» отвечали за здоровье «работниц», а при отсутствии у них «санитарных альбомов с надлежащей визой» могли угодить под суд. В «заведениях» запрещалось торговать спиртным и табаком, а также подавать это «гостям», даже если они все принесли с собой, иметь и вывешивать царские портреты, устраивать игры в карты, кости, шашки и т.п.

Инженер Н. М. Щапов вспоминал, как после отказа девушки, за которой он ухаживал, выйти за него замуж, он залечивал сердечные раны в «доме свиданий»:

«Откуда-то я узнал, что на Сретенском бульваре есть француженка мадам Люсьен. Можно к ней зайти и иметь свидание. Приходишь; тебя прислуга провожает в изящную комнату. К тебе является девица. Можно с ней поговорить. Потом она исчезает, а является сама мадам – тоже изящная, а не как толстуха в доме. Спрашивает, нравится ли мадемуазель. Если нет, присылает другую, если да – берет 10 руб. и присылает первую. Рядом с комнатой – другая, с постелью, и все.

Как я понимаю, к ней заявились женщины другой специальности, хотевшие подработать – девушки мелких профессий, а может быть и семейные женщины. После проверки внешности и туалета они у нее дежурили в отдельные вечера, может быть по две-три, смотря по тому, сколько у нее было кабинетов. Если у них были дома телефоны, она могла их по надобности вызывать. Невыгода мадам Люсьен была в том, что гость, познакомясь с девицей, мог потом с ней встречаться и вне дома. Так поступил и я, познакомясь с какой-то полькой. Она не дала адреса, но дала телефон (каких-то меблированных комнат).

Встречались мы с ней в гостинице «Эрмитаж». [...]

У мадам Люсьен в сентябре 1911 года я и встретился с моей первой женой. Она была в изящном розовом платье с буфами. Назвалась Клавдией. Я для знакомства ее поцеловал, она сказала: «Поцелуйте еще, я люблю, когда меня целуют». Не помню, встречался ли я с ней там же еще. Но узнал ее телефон. Она жила в меблированных комнатах на углу Садовой и Владимиро-Долгоруковской. Вероятно, бывал у нее на дому и бывал с ней в ресторанах – в отдельных кабинетах. Кажется, я стеснялся показываться с ней открыто в общих залах, а в богатых ресторанах были кабинеты и в них диваны. Официанты, подав кушанья, уже не появлялись в кабинет без вызова, хотя кабинет и не запирался»[168].

В воспоминаниях Н. А. Варенцова описан забавный случай, произошедший в «доме свиданий» с фабрикантом И. П. Кузнецовым. Он был женат на молодой красивой женщине, но, ревнуя, держал ее взаперти. Сам же купец любил весело провести время в обществе «милых, но падших созданий». Как-то его жена познакомилась у портнихи с дамой, оказавшейся сводней, и стала втайне от мужа ездить «по вызовам».

Сам Кузнецов, не называя своей фамилии, не раз пользовался услугами этой самой сводни. Однажды он ей заявил: «Что ты мне приводишь женщин, доступных всем; достала бы хорошую, неизбалованную, семейную, я тебе заплатил бы триста рублей».

Вспомнив о своей новой знакомой, сводня ответила: «Доставлю – будешь доволен!» Вызванная по телефону, жена Кузнецова скоро приехала и, войдя в комнату, увидела своего супруга. Она не растерялась, бросилась к мужу и стала от души лупить его по щекам, приговаривая: «Вот, наконец, мерзавец, я тебя поймала, где ты проводишь время!» Несостоявшийся любовник упал перед ней на колени и, рыдая, просил у нее прощения.

В мемуарах Н. М. Щапова упоминается и о его походах в публичные дома – «бардаки», как их называли в то время. Эти заведения до их ликвидации в начале 1910-х годов располагались на Драчевке (ныне Трубная улица) и в прилегавших к ней переулках. Публичным домам вывесок не полагалось – их заменяли керосиновые фонари (по большей части восьмиугольные) со стеклами зеленого цвета.

«Дома были на разные цены: от полтинника (может быть, и еще дешевле) до 5 руб. за „визит“; за „ночь“, кажется, вдвое дороже, – вспоминал Н. М. Щапов. – Я прежде бывал только в пятирублевых, из них лучшим считался Стоецкого.

За дверью с улицы – лестница на второй этаж. Раздевает в передней почтенный седобородый старец в сюртуке. Рядом – ярко освещенные зал, гостиная. За роялем тапер. Ходят вереницами девицы. Гости – мужчины всякого возраста и сословия от стариков до гимназистов (но, вероятно, такому беда, если дойдет до начальства). Перекидываются шутками, двусмысленностями, иногда танцуют. Мужчина подходит к женщине и уводит ее по другой лестнице в третий этаж».

Писатель Яков Коробов, которому в юности пришлось вместе с артелью строителей работать в районе Драчевки, оставил описание нравов, царивших в том специфическом районе Москвы:

«Вся она с прилегающими к ней переулками: Мясным, Сергиевским, Соболевским сплошь была занята публичными домами. На Цветном бульваре днем и ночью целыми стаями бродили проститутки. Уличный разврат был неотъемлемым правом всей этой местности. У каждого дома в подъезде стояли продажные женщины и заманивали прохожих. У каждой такой особы был свой подход к „мужчине“, которым они и пользовались без стеснения. Одни играли на слабых струнах человеческой натуры – действовали лестью и лаской:

– Красавец писаный, барин хороший, зайди, я тебя с праздником сделаю...

Другие – проще и злее:

– Эй ты! Иди, я тебя...

«Бесчувственных», не отзывающихся на их призывы, они бесцеремонно крыли матом.

В «домах» этого не допускали. Содержатели строго следили, чтобы девушка вела себя прилично с гостями, и стоило только кому-нибудь пожаловаться, как для обидчицы тут же наступала расплата: хлестали по щекам, таскали за волосы.

Вот в таком пекле мы очутились с братом, в таком возрасте, когда женщина особенно владела нашим воображением.

Работали мы на фасаде, на четвертом этаже. Днем жизнь заведений временно затихала. Девицы спали, отдыхая от ночного бесшабашного разгула, и вот отсюда, с лесов я видел возможность наблюдать изнанку этой красивой и веселой по внешности жизни.

Напротив нас, только через узенькую уличку, стоял старый дом, переполненный исключительно «гулящими» женщинами. В открытые окна, не знающие занавесок, можно было наблюдать времяпровождение жилицы в течение всего дня и ночи.

В каждой комнате жила одна или две «девушки». Обстановка, можно сказать, «классическая» для их ремесла: постель, стол, два стула и маленький столик с тазом и кувшином воды. Утро, после бурно и пьяно проведенной ночи, для них наступало около двух часов дня.

Лениво подняв голову с подушки, «девушка» долго сидит на постели, сжимая виски руками. Потом начинает тянуться к бутылкам, опорожненным за ночь, и собирает капли, чтобы опохмелиться. Понемногу приходит в себя и начинает приводить в порядок оскверненное и загаженное за ночь тело. Все это проделывается самым откровенным образом. Если наши рабочие не выдерживают и в самые пикантные моменты начинают гоготать, она только презрительно показывает язык или, обнажив тыловую часть тела, становится в далеко не эстетичную позу.

Эти женщины не считали нас потребителями и не имели к нам уважения.

Часов в шесть-семь вечера она уходит на бульвар и чаще всего возвращается с мужчиной. Потребитель ведет себя не так просто и открыто, как им приобретенный товар. Он прежде всего начинает оглядываться и прислушиваться, как мышь, попавшая в западню. Нерешительно снимает верхнее платье и долго выбирает место, куда бы положить его, очевидно брезгуя всем, что здесь находится. Робко показывает на незанавешенное окно, дама делает неопределенный жест и валится на постель в самой отвратительной, но, несомненно, самой неотразимой, по ее мнению, позе. Гость начинает возбуждаться. Спеша и волнуясь, он кидает вещи куда попало.

Из карманов летят часы, кошелек, расческа, но собирать некогда. Дама торопит, позируя на неопрятной постели.

Чаше всего, собираясь уходить, потребитель ищет оброненные вещи, но они редко находятся, и, обругав не один раз искусительницу, гость спешит убраться подобру-поздорову.

Эта картинка относится к потребителю среднего возраста и достатка, молодежь ведет себя иначе.

Юноша входит с напускной развязанностью, старается быть дерзким, чтобы девица не заподозрила в нем малоопытного кавалера. Садится на что попало: на постель, на стул и даже на стол, если попадается на глаза. Хозяйка начинает играть на слабых струнах пьяного человека:

– В глотке пересохло, пошли пивца парочку...

Стоит ли толковать о таком пустяке! Из кармана самым небрежным образом летит бумажка. Свободная подруга бежит в лавочку, а дама начинает занимать гостя.

Гость шалеет от первого приступа опытной девицы и забывает, что послано за пивом. Становится дерзко-настойчивым, обнажает себя первым в расчете произвести впечатление на барышню и вместе с тем, для собственного возбуждения, любуется своим мужеством.

В таких случаях посланная еще не успевает вернуться с пивом, как девица уже выпроваживает своего гостя, если убедится, что у того не густо в кармане.

Самое гадкое впечатление оставляли юнцы интеллигентских семей. Блудливые и трусливые, они приходят к женщине по двое и по трое. Подход у них самый «материалистический», без страсти, без увлечения, – половая повинность. Предварительно подвергнув полупьяную женщину оскорбительному осмотру, они некоторое время пререкаются – кому начать, лицемерно прикрываясь брезгливостью, но стоит кому-нибудь начать, как природа берет свое и уж никто не желает быть последним.

Уходят такие всегда с большой для женщины неприятностью. Презрительное отношение к несчастной сквозит в каждом их жесте; паясничая и остря, – отчасти заглушая этим сознание гнусности своего поведения, – выходят они на улицу, и каждый считает долгом плюнуть у порога и отереть руку, бравшуюся за скобу»[169].

«Жертв общественного темперамента» публицисты того времени относили к миру, носившему название «Темная Москва». К несчастью, в этот жестокий мир попадали и дети. Среди многообразия московских типов начала XX века встречается описание пожилого благообразного господина, проявлявшего особый интерес к девочкам-подросткам. Коробкой конфет подманивал он ученицу какой-нибудь швейной мастерской, катал ее на извозчике, водил в синематограф, чтобы потом отвезти ее в «дом свиданий», где прислуге хорошо заплачено за молчание.

Совсем уж маленькие девочки, вовлеченные в занятие проституцией, 100 лет назад носили название «душки». Среди очерков газеты «Раннее утро» о различных представителях «Темной Москвы» один был посвящен «душкам»:

«В глухом переулке, идущем от Мал. Дмитровки к Страстному бульвару и далее к Нарышкинскому скверу, лишь только спустится на землю ночная мгла, можно ежедневно видеть пожилую особу в темном костюме и старомодной шляпе. Полная, низенького роста, она степенно шагает взад и вперед в ночной темноте. Завидев встречного хорошо одетого мужчину, она ускоряет шаг и, поравнявшись с ним, чуть слышно, почти шепотом, говорит: „Господин, не хотите ли душку?“ Если вы молча продолжаете путь, не обращая внимания, она еще раз повторит то же предложение. А если вы, смутно догадываясь о чем-то гнусном, прикрикнете на нее, то она постарается как– нибудь незаметно стушеваться... Так рассказывали мне. [...]

Поздно вечером недавно я проходил этим полутемным закоулком. Лишь только я вышел со Страстного бульвара и намеревался пройти к трамваю, как из темноты вынырнула плотная, толстая женщина...

– Не хотите ли, молодой человек, душки? – вкрадчиво предложила она.

Я сразу догадался – кто это, и приостановился...

Пытливо всматриваясь мне в глаза, как бы изучая, кто я такой, она продолжала:

– Пойдемте или подождите здесь, я живо приведу вам «душку».

Маленькие беспокойные глазки ее беспокойно продолжали оглядывать меня, стараясь проникнуть в душу.

– Какую душку? – спросил я.

– Ах, шутник, шутник... Ну, что же, идем? – уже спокойней и доверчивей, с улыбкой говорила она.

Я решил проследить и подождать на бульваре. Занял скамейку. Мимо меня, задевая юбками, сновали разряженные в пух и прах бесстыдные и нахальные мегеры...

Мне уже надоело ждать, да, вдобавок, было холодно. Я решил уйти. Как раз в то время, когда я приподнялся со скамейки, сзади кто-то тронул меня за плечо. Оглянувшись, я увидел старуху. Она выразительно кивала мне головой, приглашая идти.

Мы вошли в переулок. В нише ворот ближайшего дома у фонаря, тускло освещавшего стены, чернела какая-то фигура. Закутанная в большой черный платок, эта фигура казалась маленькой, тоненькой...

Подойдя вплотную к ней, я взглянул в лицо...

Передо мной была девочка... Светлые полудетские глаза, но при неясном даже блеске фонаря что-то чувственное, развратное виднелось в них... Маленькое личико, как будто чуть– чуть подкрашенное... Мелкие блестящие зубы...

– Хороша душка? Лучше не найдете. Хотите в дом свиданий, хотите в номера, – хлопотала посредница.

А «душка» кокетливо взглядывала на меня, стараясь, видимо, показать товар лицом. Платок распахнулся... Узкая детская грудь, коротенькая юбочка чуть не до колена, открывавшая тоненькие ноги... Да это совсем, совсем младенчик... Ведь ей 9—10 лет, не больше... мелькнуло у меня в голове.

– Решайте же поскорее, – торопила старуха.

Мне сделалось больно, гадко... Захотелось проучить эту отвратительную старуху. Быть может, представительницу какой-нибудь организации по торговле живым товаром...

Вдруг старуха, заметив что-то впереди и схватив девочку за руку, перебежала на другую сторону... Это произошло быстро и незаметно. У ближайшего фонаря блеснуло серое пальто и сверкнули полицейские пуговицы...

Я простоял еще несколько минут. Прошел околоточный... В переулке было совершенно тихо. Никого не было видно... Парочка бесследно скрылась, точно растаяв в темноте... [...]

Вскоре мне пришлось встретиться с одним господином, хорошо знающим Москву и в особенности ее закулисные, темные стороны. Я рассказал ему про этот случай. Он расхохотался...

– Вот открытие! Да ведь это давно всем известно.

По его словам, эту старуху и многих ей подобных любители сильных ощущений все знают. Район их действий очень большой... Никто в то же время не знает местопребывания их, так как «душки» ни за что не соглашаются привести «любителя» к себе.

На днях я сидел в одном из кинематографов. Сзади в темноте раздавался хохот... Кто-то слегка взвизгивал... Слышалось прерывистое дыхание с сильным запахом водки... Когда зажгли огонь, я оглянулся...

С ярко блестящими глазами, в которых горел пьяный огонек, с чувственной, циничной улыбкой, близко прижавшись к соседу, захмелевшему пожилому господину, – сидела та «душка», которая предназначалась мне... Здесь я окончательно убедился, что ей действительно не больше 10—11 лет, несмотря на разврат, наложивший свою отрицательную печать на ее лицо и манеры... »

Стоит отметить, что в начале ХХ века «жертвы общественного темперамента» играли немалую роль в становлении московских синематографов или, по выражению того времени, «иллюзион-театров». Среди представителей «Темной Москвы» существовали особого рода комиссионеры, которые могли за короткое время создать популярность только что открытому кинозалу. Специалисту-«иллюзионщику» нужно было создать у москвичей впечатление, что новый «театр» посещает много зрителей. Газета «Голос Москвы» объясняла сущность этого требования: «...по глубокому, несокрушимому убеждению рядового москвича там, где много народа, непременно хорошо, хотя программа во всех иллюзионах до тошноты одинакова». Чтобы добиться постоянного заполнения зала, комиссионеры раздавали бесплатные билеты «этим дамам», а «скучающим господам» указывали адрес кинотеатра.

Как это выглядело на практике, описал очеркист газеты «Раннее утро»:

«...в одном из „иллюзион-театров“ на этой улице публика сильно разнится от публики других синематографов... Тут вы можете встретить очень много молодых девушек и очень много мужчин всех возрастов, но преимущественно пожилых.

Этот синематограф уже давно сделался излюбленным местом не невинных часто свиданий, а торгом любви. Кто они, эти молодые девушки, наполняющие ежедневно залы этого заведения, летящие, как бабочки на огонь, к его ярко освещенному подъезду?.. Тут вы найдете, главным образом, скромных тружениц: портних, модисток, белошвеек, продавщиц, заработка которых очень часто не хватает на удовлетворение самых первых необходимых потребностей – на стол и квартиру. Здесь вы встретите и увязающих в омуте столичной жизни девушек из семей мелкого мещанского уклада жизни... Здесь вы встретите и содержанку, мало обеспеченную своим содержателем и вынужденную искать заработка на стороне... но не встретит ваш взор здесь настоящих жриц любви, профессионалок, у которых «на лбу роковые слова»[170]... Здесь формируются, здесь выходят на дорогу те, кто, торгуя телом, являются «клапаном общественного темперамента»...

* * *

За тем, чтобы этот синематограф не сделался местом сброда «профессионалок», следят сами хозяева его. Пустить к себе опытных жриц любви – значит набросить тень на свое заведение, подорвать доходы... Но быть честными посредниками между гибнущими мотыльками и «приличными господами», предоставить для этого только помещение своего театра, но служить и советом, и делом, – это и «приличнее» и, пожалуй, безопаснее... Вовремя предложенная молодой девушке контрамарка на постоянное бесплатное посещение иллюзиона, несколько указаний «приличному господину», – разве это предосудительно и разве бездоходно? И делают свое гнусное дело содержатели «иллюзиона» с интересной программой, с постоянно свежим товаром, торг которым достоин виселицы...

Ровно в полночь гаснут электрические лампочки у подъезда иллюзиона. Швейцар «заведения» в каких-то фантастических аксельбантах, в фуражке капитана английского корабля и с усами настоящего русского унтера выпускает последних посетителей. И многие из них, пришедшие в иллюзион в одиночку, разъезжаются парочками... Проворные лихачи, знающие, что у дверей этого театра всегда можно найти хороших седоков, знают также, куда надо везти только что познакомившихся при добром содействии хозяев синематографа... Наступает ночь мимолетной любви с ее тяжелым пробуждением... »

Чтобы понять, почему в начале XX века фойе кинотеатров служили привычным местом свиданий, следует учитывать одно обстоятельство. На него обратил внимание историк московского кинематографа В. П. Михайлов:

«В то время вход в кинематографы был бесплатным, билеты нужны были лишь для того, чтобы пройти в кинозал. Свободный вход в фойе кинотеатра был рассчитан на то, что общая атмосфера ожидания зрителей, предвкушавших удовольствие от предстоящего просмотра боевика, шум голосов, доносившийся из-за дверей зрительного зала, лежащие повсюду в фойе программки с перечнем сюжетов картин – все это должно было пробудить даже у случайно зашедшего в иллюзион прохожего желание увидеть фильм, а для этого надо было сделать лишь несколько шагов к кассе и купить билет.

Однако далеко не каждый из оказавшихся в фойе кинотеатра спешил посмотреть картину. Фойе кинематографов довольно скоро стало в Москве одним из излюбленных мест встреч: здесь знакомились и назначали свидания, спасались от летней духоты улиц и обогревались в зимние морозы, сюда забегали на минуту отдохнуть уличные продавцы, проститутки поджидали своих клиентов... В фойе всегда было шумно, играли музыкальные автоматы, на маленькой эстраде актеры исполняли скабрезные куплеты, рассказывали популярные тогда еврейские анекдоты (потом эти музыкальные аттракционы градоначальник запретил). Возможно, поэтому у многих москвичей, как у А. Цветаевой, надолго сохранилось в памяти от раннего кинематографа «ненавистное фойе, где столько людей и столько пошлости»»[171].

Возможно, именно такого рода атмосфера подвигла художника Аристарха Лентулова на довольно безнравственный поступок.

Иначе чем можно было объяснить его поведение в кинематографе «Люкс» весной 1914 года? Когда погасло электричество, Лентулов начал перемещаться из кресла в кресло, пока не оказался рядом с двумя зрительницами – почтенная дама пришла смотреть фильм вместе с дочерью-гимназисткой. Неожиданно девочка ощутила, что мужская рука гладит ее колени. Истошный крик перепуганной гимназистки прервал сеанс.

Зажегся свет, и художника задержали. Он стал просить прощения, но мать девочки твердо сказала:

– Сначала получите от меня пощечину.

Лентулов гордо отказался. Однако, когда приступили к составлению протокола, ссылаясь на свое «общественное положение», стал просить окончить дело миром. Натолкнувшись на отказ, он, в конце концов, заявил с бравадой:

– Ну, что ж, не приговорят же меня за это в каторжные работы.

Организатор «Бубнового валета» оказался прав – «бубнового туза» (знака каторжника) ему носить не пришлось, но полтора месяца ареста по приговору мирового судьи он все же получил.

Конечно же, скандалы такого рода в кинематографах были не часты. В крайнем случае, зрители могли поспорить из-за места – они в то время были не нумерованы. Большинство же москвичей наслаждались новым видом искусства вполне безбоязненно, хотя многие не подозревали, что «демонстраторы» (так называли киномехаников) в буквальном смысле играют с огнем.

Связано это было с техническими особенностями кинопоказа. Вот что рассказывал ветеран отечественного кинематографа Н. Д. Анощенко о происходившей у него на глазах демонстрации фильма:

«Войдя с Володей за интриговавшие меня таинственные ширмочки, стоявшие в сараеподобном „зрительном зале“ этого кинотеатра, я увидел на железном столе какой-то аппарат (потом узнал, что это – „головка проектора“), на котором красовалось изображение поющего галльского петуха, что явно говорило о том, что этот аппарат выпущен фирмой „Патэ“ и что его родина – „Ля бель Франс“... Ведь именно оттуда к нам в Россию пришел „Синематограф“ и его первые дельцы, поставлявшие нам и фильмы, и аппаратуру для их показа, так как в России ни тех, ни других не делали.

Сзади «головки» проектора Володя показал мне источник света. Это был так называемый Друммондов свет, то есть эфирокислородная лампа, в которой центральной частью являлся... кусочек мела. Да-да, мела! На него направлялось пламя струй эфира и кислорода, подававшихся к нему из стальных баллонов, стоявших тут же, рядом со «столом» проектора. Пламя эфира и кислорода нагревало кусочек мела до белого каления, и он превращался в яркий источник света, годный для проекции кинофильмов.

Заряженная в проектор пленка с изображением фильма после ее показа не наматывалась, как в современных проекторах, на приемную бобину в противопожарной коробке, а просто свободно падала в подвешенный пустой куль из-под муки. Закончив показ каждого ролика, демонстратор вытаскивал из мешка конец пленки и снова наматывал фильм на ту же самую бобину, с которой ее только что показывали.

Так как все механизмы «головки» проектора приводились в движение ручкой, которую равномерно и со строго определенной скоростью (двух оборотов в секунду, что соответствовало тогдашнему стандарту съемки и показа фильмов – 16 кадриков в секунду) должен был крутить киномеханик, то соблюдение этого условия было обязательным для нормального показа фильма на экране. Но показ фильмов на Елоховской, с современной точки зрения, был безобразным. Молодой «демонстратор», еще не имевший достаточного опыта, крутил ручку проектора весьма неравномерно, в результате чего на экране все время изменялась и видимая зрителям скорость движения актеров и всех движущихся объектов: то они начинали беспричинно «торопиться», то, наоборот, – двигались неестественно медленно и вяло. Желая дать мне возможность получше рассмотреть некоторые кадры, Володя иногда настолько замедлял вращение ручки проектора, что изображение на экране начинало нестерпимо «мигать», а все движения и мимика актеров превращались на экране в какие-то конвульсии, что, между прочим, даже понравилось некоторой части публики.

Кроме того, все изображение на экране «плясало» во все стороны и при длительном взгляде на него могло кое у кого вызвать даже приступ «морской болезни»... А тут еще и всевозможные неполадки со светом – то тут, то там на экране появляются темные пятна, где почти ничего не было видно...

Ко всему этому нужно еще добавить и ту реальную пожарную опасность, которую представляли иногда взрывавшиеся от нагрева баллоны с эфиром и кислородом. Да и раскаленные кусочки мела, отскакивавшие от источника света во все стороны, в случае их попадания на киноленту могли ее воспламенить (ведь фильмы тогда печатались только на пленке с легковоспламеняющейся и бурно-горящей целлулоидной основой)...»[172]

Действительно, пожары в синематографах случались довольно часто, а в феврале 1911 года вся Россия содрогнулась, узнав о трагедии на станции Бологое. В местном «кинотеатре» (большом деревянном сарае), куда на сеанс набилось около трехсот зрителей, внезапно вспыхнул пожар. Из-за возникшей паники несколько десятков человек – в основном дети и старики – так и не смогли выбраться из пылающего здания.

После этого было издано «специальное постановление», согласно которому место «демонстратора» должно было отделяться от зрительного зала либо капитальной каменной стеной, либо помещаться в специальную железную будку. С того времени и вошло в обиход выражение «будка киномеханика». «Синематографы», которые не удалось оборудовать по новым правилам, были безжалостно закрыты. Так исчезло популярное заведение «Гранд-Электро» К. Я. Абрамовича, находившееся на Тверской улице и именовавшееся в обиходе «Театром против Глазной больницы».

К чести московских властей, следует отметить, что они до бологовской трагедии старались не допускать переполнения «электротеатров» сверх меры. Градоначальник Адрианов неоднократно отдавал приказы полиции строго следить за тем, чтобы на местах не сидели по двое даже дети, и уж тем более никто не смел занимать проходы.

Согласно справочнику «Вся кинематография», в 1916 году в Москве насчитывалось 67 «электротеатров». У И. И. Шнейдера сохранились воспоминания о некоторых из них: «...на углу Тверской и Газетного переулка, где теперь возвышается здание Главного телеграфа, на крышу убогого крыльца была водружена неуклюжая мельница с медленно вращавшимися крыльями, на которых вечерами горели редкие красные лампочки. Театр носил название „Красная мельница“, заимствованное у известного парижского кафешантана „Мулен-Руж“. На Петровке, почти напротив „Петровского пассажа“, во втором этаже дома помещался маленький синематограф „Мефистофель“, принадлежавший какому-то немцу с толстой супругой, восседавшей в крошечной кассе, из которой она с трудом вылезала перед началом сеанса, чтобы проверить билеты у публики на местах. Киномеханик громко объявлял в окошечко своей кинобудки название картины и род ее – „драма“, „видовая“ или „сильнокомическая“, а в заключение возглашал:

– Сеанс окончен!

На Тверской, в большом доме Саввинского подворья, выстроенном в русском стиле и ныне покорно переехавшем в глубь двора, уступив свое место новым зданиям улицы Горького, помещался синематограф с итало-греческим названием «Вивантограф». В этом же доме было представительство фирмы «Гомон», выпускавшей на экраны приключенческие «боевики» («Фантомас» и другие), а впоследствии и кинохронику из русской и иностранной жизни. В этом же доме позднее разместилась и крупная русская кинофирма Ханжонкова».

Описание типичного для окраин Москвы маленького кинотеатрика на Елоховской оставил Н. Д. Анощенко:

«Снаружи ничего примечательного – дом как дом; грязноват и невзрачен, как и его соседи. Над одностворчатой стеклянной дверью висит яркая электрическая лампочка, освещающая цветастую матерчатую вывеску – „Электро-синематограф“. На двери – рукописная афиша с перечислением названий показываемых фильмов, с указанием времени начала сеанса и цен на билеты: сидеть – 20 коп., стоять – 10 коп.[173] В те годы кинематографы, так же как и театры, давали ежедневно только один сеанс, начинавшийся обычно около 7—8 часов вечера, а по праздникам два сеанса: утром в 12 и вечером в 7 часов. Только кинематографы, расположенные на бойких улицах, давали ежедневно по несколько сеансов. Программу каждого сеанса, обычно продолжавшегося около часа, составляло пять-шесть фильмов. Тут были и видовые, и комические, и «Пате-журнал», который «все знает, все видит...», и феерии, и драмы.

Прочитал афишку и вхожу в этот «храм киноискусства». За дверью – загородка; слева – дощатая будочка «кассы», где я вижу нашу знакомую. Она с важным видом «хозяйки» сидит за столиком; на нем – две тетрадки билетов и зеленая плетеная проволочная корзиночка для денег, которых в ней совсем немного, – несколько мелких серебряных монеток да россыпь медяков.

Прямо против входа – небольшая, завешенная портьерой дверь, ведущая в отгороженную часть бывшего магазинчика. Там – «зрительный зал». У двери стоит юный «контролер» – сын владелицы кино, студент-первокурсник «Технички» Володя, выполняющий здесь кучу должностей. Он и контролер, и киномеханик, и электромонтер, и еще кто-то. Я с ним уже знаком, и поэтому он пропускает меня в «зрительный зал», хотя то убогое помещение, в котором я очутился, миновав портьеру, никак не могло претендовать на такое пышное название. Просто это была пустая сараеобразная комната с голыми грязноватыми стенами, на одной из которых был натянут кусок белой материи – экран. Перед ним на небольшом удалении от него (комнатка была небольшая, далеко не отойдешь...) стояло три или четыре ряда простых деревянных скамеек для «сидячих мест». Сзади еще оставалось небольшое пространство для владельцев более дешевых билетов, которые должны были смотреть фильм стоя. Еще дальше, почти у противоположной стены находилось еще что-то, скрытое от взоров посетителей двумя дешевенькими ширмочками, затянутыми цветастым ситцем.

Слева от экрана стояло старенькое пианино, повернутое так, чтобы сидевший за ним тапер мог смотреть на экран, хотя в те годы это и не вызывалось особой необходимостью, так как во всех кинематографах по какому-то неписаному правилу таперы обычно при показе видовых кинокартин и феерий играли вальсы; комические фильмы с их обязательными погонями, драками и нелепицами они «иллюстрировали» веселыми галопами и полечками, а вот под всякие сердцещипательные драмы таперы играли все, что им приходило на ум, причем очень часто показываемое на экране действие ни по настроению, ни по ритму и темпу никак не увязывалось с его музыкальным сопровождением. Но публика не обращала на это никакого внимания. Только в дальнейшем, да и то только в крупных и дорогих кинематографах в центре города, посещавшихся наиболее культурной публикой, начавшей интересоваться кинематографом, хозяева стали приглашать для «музыкальной иллюстрации» фильмов не безграмотных таперов, а культурных пианистов, способных музыкальным «манком» и своими импровизациями действительно «иллюстрировать» музыкой показываемый на экране фильм и придавать ему большую силу воздействия на зрителей.

Но здесь, на Елоховской, этим делом пока занималась сама владелица кино, по-дилетантски умевшая что-то бренчать на рояле. Продав достаточное количество билетов, она запирала входную дверь, убирала кассу и приступала к исполнению обязанностей «музыкального иллюстратора», а ее сын покидал пост контролера и шел к проектору, стоявшему тут же, в зрительном зале и закрытому таинственными ширмочками»[174].

В начале 1910-х годов в Москве для демонстрации кинофильмов стали строить специальные здания «электротеатров», как тогда называли такие заведения. Одним из крупнейших в России стал возведенный на Арбатской площади «театр» «Художественный». Перед войной были открыты дошедшие до наших дней «Форум» (много лет назад был отдан А. Пугачевой под «театр песни», но так и стоит заколоченный в ожидании ремонта) и «Колизей» (сейчас в нем размещается театр «Современник»).

С размахом было обставлено открытие фирмой А. А. Ханжонкова собственного кинотеатра на Триумфальной площади. Среди журналистов, приглашенных на торжество, был И. И. Шнейдер, который описал это событие в мемуарах:

«Съезд был назначен к двенадцати часам дня. В ожидании киносеанса, который должен был отобразить всю производственную эволюцию фирмы Ханжонкова, публика прохаживалась по залам, спускалась в нижнее фойе и поглядывала на столы, накрытые для банкета, который был организован на широкую ногу – со жбанами зернистой икры и т.д.

Сеанс начался мутно-зеленой исторической кинокартиной (в которой ничего нельзя было разобрать), являвшейся давним первенцем Ханжонкова. Потом показали отрывки из позднейших фильмов и, наконец, новый «боевик» – слезливую мелодраму с участием Лисенко и Мозжухина, уже ничем не уступавшую по технике съемки продукции заграничных фирм. И вдруг после «боевика» на экране появилась СтароТриумфальная площадь, здание нового Ханжонковского кинотеатра и вереница подкатывающих к подъезду театра извозчиков с седоками, в которых мы узнали... самих себя! Это был рекорд молодой русской кинематографии... Пока мы смотрели «эволюцию», незаметно заснятый фильм съезда гостей был проявлен, высушен, отпечатан и завершил сеанс».

Чтобы привлечь зрителей, хозяева кинотеатров шли на разного рода ухищрения. Так, в январе 1911 года в « Гранд – Электро» К. Я. Абрамовича ежедневно демонстрировали «дикарей-папуасов, привезенных с острова Новая Гвинея». Реклама утверждала, что москвичи могут увидеть самых настоящих «людей каменного века» – представителей «племени Кая-Кая (самое дикое племя на земном шаре)».

Появление в заснеженной Москве трех полуголых папуасов, возглавляемых «вождем Лакки», вызвало настоящий ажиотаж. Естественно, фельетонист «Раннего утра» не смог пройти мимо такого события:

«Дамы покупали Лакки бананы и приводили его в восторг своими модными шляпами вышиной с Эйфелеву башню и с полями в 7 десятин. Дикарь видел в этом уборе родное и детски радовался, когда ему дарили огромное перо или шпильку, на которую можно нанизать кабана.

Эти модные шляпы оказали громадную услугу антропологии. Выяснилось, понятие о красоте у племени Кая-Кая и у наших дам – тождественны».

Закончились «гастроли» представителей «дикого племени» совсем не весело. Любимец дам Лакки внезапно умер от скоротечной чахотки. В гостинице «Бостон», где они жили, и в синематографе папуасы пребывали в своих «первобытных костюмах», а по городу их возили, накинув шубы. Видимо, простуда и явилась причиной болезни Лакки.

По сообщениям газет, обнаружив смерть вождя, его соплеменники заперлись в номере и подняли дикий вой, переполошивший всех жильцов. Дверь номера папуасы открыли только утром, после чего выкрасили лица и совершили дикую пляску вокруг трупа. Затем потребовали курицу, позавтракали, после чего жестами дали понять, что собираются так же съесть усопшего товарища. Но прежде чем приступить к тризне, они поделили костюм, вооружение Дакки и подаренные ему игрушки.

Под предлогом необходимости ехать «на работу» в синематограф папуасов удалось выманить из номера, а когда они вернулись, тело Лакки уже было унесено. Исчезновение вождя было воспринято ими спокойно.

После прекращения гастролей представителей племени Кая-Кая, хозяин «Гранд-Электро» предложил зрителям другую диковину – кинодекламацию. Озвучивая изображение на экране, актер В. С. Ниглов читал «Записки сумасшедшего» Гоголя. «Поразительное совпадение!» – утверждала реклама.

Примерно в то же время кинодекламацией могли насладиться посетители «иллюзиона» «Модерн». Здесь гастролировал «любимец публики» исполнитель сатирических куплетов С. А. Сокольский, причем подчеркивалось, что демонстрация происходит «при личном участии автора, а не граммофона».

Последнее замечание, думаем, требует некоторого пояснения. В те годы, несмотря на то, что они назывались «эпохой немого кино», постоянно шел поиск путей озвучания фильмов. Одним из способов было соединение показа ленты со звучанием установленного возле экрана граммофона. Его пуск в нужное время производился с помощью шнурка, протянутого в будку «демонстратора». Зрители, побывавшие на таких сеансах, отмечали, что главным недостатком являлось несовпадение изображения на экране и звукового сопровождения.

Первая по-настоящему удачная демонстрация «звукового» кино состоялась в марте 1914 года в «электротеатре» «Художественный». Здесь показали несколько сценок продолжительностью по 10—12 минут с выступлениями английских эксцентриков. Согласно газетным отчетам, на сеансе присутствовала «вся Москва» и разочарованных не было:

«Аппарат почти совершенен: все звуки совпадают с движениями в непререкаемой точности. Нет даже на секунду впечатления, что говорят где-то в другом месте, кто-то другой, а не лицо, изображенное на экране. Звуки различных музыкальных инструментов, человеческих голосов, разбитой тарелки, лая собак – все точно, как в действительности. Только несколько приглушенные, что относится к несовершенству граммофона. [... ]

Любопытно, что наибольший восторг вызвали не пение, не оркестр, а лай собак, топот ног, звук разбитой тарелки. И что всего удивительнее: уже через минуту стало казаться, что немой кинематограф скучен, неприемлем. Уже казалось странным, что мы до сих пор могли часами смотреть драмы жестов без слов».

Будучи в восторге от нового достижения кинематографа, писатель Леонид Андреев поспешил объявить, что приход звука в кино означает скорую «кончину» театра. Мол, зачем публике ломиться на спектакль с участием Шаляпина или Неждановой, когда за двугривенный игру любого великого артиста можно будет увидеть на экране в самом захолустном «иллюзионе».

Против преждевременных похорон театра выступил В. А. Гиляровский:

«Доктора уверяют, что кинематограф портит зрение и разбивает нервы. Очень может быть. Но, тем не менее, кинематографу предсказывают огромную будущность, а Леонид Андреев дошел до того, что предсказывает победу кинематографа над театром.

И теперь, когда кинематограф соединится с граммофоном, когда можно будет на экране видеть действие и в граммофон слышать слова действующих лиц, – театр будет заменен

– Кинематограммофотеатром!..

Но это будет не настоящий театр, тот самый, на котором мы воспитались, которым мы наслаждаемся теперь. Деревянно, – скучно будет! Идешь отдыхать душой, и пред тобой мертвый экран, движущиеся тени-портреты вместо живых людей, металлические голоса – вместо голосов человеческих. [...] Мертвые фигуры. Мертвые звуки. [...] Нет, господа! Никогда машина не вытеснит живого человека, никогда кинемато-фото не заменит певца и актера. Начинающие Райские– Доедаевы и Кокет-Эдамские, играющие по 3—4 новых пьесы в неделю, – это живые.

Тени на экране и голоса в трубе.

– Мертвые.

А по московской пословице:

– Лучше живой городовой, чем мертвый околоточный!»

Тем не менее немое кино продолжало главенствовать, и огромное значение при показе имело музыкальное сопровождение. «Одним из важных элементов в демонстрировании кинокартин, – отмечал И. И. Шнейдер, – было их фортепьянное „сопровождение“. Появились даже ставшие знаменитыми киноиллюстраторы, фамилии которых печатались в афишах и объявлениях. Но и самые знаменитые не избегали шаблонов: стоило на экране появиться луне, как пианист тотчас перескакивал на такты „Лунной сонаты“ Бетховена, бушующее море немедленно сопровождалось раскатами „Революционного этюда“ Шопена, а любое свадебное шествие открывалось под звуки „Свадебного марша“ Мендельсона. Но действие музыки при восприятии немого фильма было поразительным: достаточно было самому плохому пианисту, „наяривающему“ на растрепанном пианино затасканный вальс, умолкнуть на минуту, чтобы закурить папиросу, как картина становилась действительно немой, персонажи проваливались в какое-то, казалось, безвоздушное пространство, начинали действовать как бы за приглушающей все пеленой и двигаться манекенами под сухой и громкий треск аппарата, сразу становившийся слышным. Но вот вновь начинала звучать музыка, и все мгновенно входило в свои рамки. Позднее в первоклассных кинотеатрах фильмы стали идти в сопровождении небольших симфонических оркестров».

Полагаем, современному читателю будет интересно познакомиться с некоторыми подробностями труда музыкальных «иллюстраторов». Вот заметка, появившаяся в 1910 году на страницах газеты «Раннее утро». Поводом к ее написанию послужила случившаяся в одном из кинотеатров Петербурга прямо во время киносеанса внезапная смерть девушки-тапера.

«Оказывается, что пианисты в кинематографах несут поистине каторжный труд. В будние дни пианист „иллюстрирует“ с 5 час. веч. до 12 ч. ночи. А в праздники с 2 ч. дня до 12 ч. ночи. 10 часов без передышки! Если не считать 5-минутных антрактов, когда одна волна публики схлынула, а другая заняла места.

В очень немногих театрах пианист находится по ту сторону экрана, отделенный от публики. А в большинстве кинематографов он сидит тут же, впереди публики, в душной атмосфере, бегая утомленными пальцами по клавиатуре в совершенном мраке.

Состояние все время – самое напряженное. Ведь «иллюстратору» надо не только играть, но все время следить за картиной, «подгонять темп» под движение действующих на экране лиц, стараться «делать настроение». Ни один тапер на свадьбе или вечеринке не устает так, как «иллюстратор картин» в кинематографе.

Один из них в праздничный день, около 11 часов ночи, говорил пишущему эти строки:

– Верите! Я не знаю сейчас: пальцы у меня или деревяшки? Впечатление такое, будто мне вывернули кисти рук! Болит голова и слезятся глаза от этой вечной смены света и тьмы!..

Много ли получают «иллюстраторы» за свой тяжелый, выматывающий все нервы труд? В большинстве случаев вознаграждение самое мизерное: 60—75 руб. в месяц. В «богатых» кинематографах, – а их очень немного, – сумма вознаграждения доходит и до 150 рублей.

Немудрено, что «иллюстраторы» так переутомляются».

Другой аккомпаниатор в 1913 году поведал журналистам еще об одной профессиональной болезни:

«По службе нам все время приходится внимательно следить за картинками. Насколько это влияет на глаза, я говорить не буду. Но интересно то, что это зрелище очень сильно расшатывает нервную систему. Я уже три года играю в синематографах и, наконец, довел свои нервы до такого состояния, что принужден был обратиться к врачебной помощи. Мою болезнь врачи объясняют исключительно влиянием картин на мою психику. Дело, по словам врачей, заключается в следующем: захватывая внимание зрителя своим содержанием, „немая“ картина заставляет все время дополнять воображением слова, и это-то напряженно действующее воображение и влияет вредно на нервную систему».

Медицинские светила того времени рассуждали на страницах газет о вреде, наносимом кинематографом здоровью посетителей «иллюзионов». По воспоминаниям Н. Д. Анощенко, его мама, прочитав в «Русском слове» рассуждения какого-то профессора о пагубном воздействии фильмов на зрение и психику зрителей, особенно молодежи, крайне неохотно стала отпускать его в «электротеатр». Сама же она не смогла досидеть до конца даже одного сеанса, поскольку от мельтешения изображения на экране очень скоро получила головную боль и резь в глазах.

Единственное, что разрешалось ребенку, – это в просветительных целях смотреть исторические картины, тем более что молодой русский кинематограф принялся спешно выпускать на рынок фильмы подобного рода. «Мазепа», «Жизнь и смерть Петра Великого», «Смерть Иоанна Грозного», «Дмитрий Донской», «Оборона Севастополя» – перечислять можно бесконечно[175].

«Вспомнилось мне, – писал в мемуарах Н. Д. Анощенко, – с какой рекламой и помпой был организован показ этого „первого русского исторического фильма“ в городском Манеже во время традиционных рождественских народных гуляний. Фильм „Стенька Разин – Понизовая вольница“ демонстрировался на огромном экране-великане, натянутом поперек Манежа. [... ]

Показ фильма сопровождался мощным исполнением популярной народной песни «Стенька Разин», которую пел большой синодальный хор в сопровождении специально написанной для этого случая музыки композитора Михаила Михайловича Ипполитова-Иванова, который сам дирижировал и хором, и оркестром во время этого запомнившегося мне киносеанса в Манеже, когда впервые в Москве, да вероятно и в России, кинокартину могли одновременно смотреть несколько сот человек.

Успех был потрясающим. Вероятно, именно поэтому память об этом фильме, воздействие которого на зрителей было чрезвычайно усилено пением большого хора и музыкой, и сохранилась у меня на всю жизнь»[176].

Огромной популярностью у публики пользовались так называемые видовые картины, рассказывавшие о разных странах, демонстрировавшие новые научные открытия и достижения в области техники. Уже в те далекие годы произошло соединение игрового и документального кино. Например, в фильме «Уход великого старца» актер Владимир Шатерников был настолько удачно загримирован под Л. Н. Толстого, что кадры хроники и игровые сцены прекрасно монтировались между собой[177]. В картину «Трехсотлетие царствования Дома Романовых», где М. А. Чехов сыграл роль царя Михаила Федоровича, была включена хроника, снятая во время коронации Николая II.

Стоит заметить, что столетие назад кинематограф потчевал зрителей не только историческими фильмами. Некоторое представление о вкусах публики того времени мы находим в описании киносеанса, сделанном Владимиром Королевичем в книге «Студенты столицы»:

«В тысячный раз кинематографические завсегдатаи смотрели добродетельную драму аристократической девушки, ставшей проституткой, которую спас, женившись на ней, добродетельный адвокат. Четыре убийства, два самоубийства, пожар, спасение утопающей и гибель злодея.

Мария Антоновна иногда всхлипывала и жадно следила за картиной. [... ]

Сидели в пальто, изнывая от сырой духоты. Мальчик с галунами прыскал из склянки чем-то пахучим».

Названия «драм из современной жизни» – «Снохач», «Тайна дома № 5», «В омуте Москвы», «Жертва Тверского бульвара» – говорят сами за себя. В то время произведения подобного рода именовались «парижским жанром». Интересно, что в 1910 году именно представители французской колонии обратились к московским властям с требованием обуздать распространение порнографии.

Сейчас довольно трудно установить, насколько успешно полиции удалось бороться с этим злом. И все же некоторые победы, несомненно, были одержаны. Так, «синематограф „Мефистофель“ на Петровке в доме Михалкова» по распоряжению градоначальника был закрыт «за демонстрацию картин непристойного содержания».

Кинематограф породил такое бытовое явление, как «обожание» актеров кино. Все тот же Н. Д. Анощенко описывал в мемуарах свое преклонение перед актрисой Верой Холодной: молодой офицер коллекционировал ее портреты, а также статьи из газет и журналов, в которых писалось об игре звезды экрана. Другим кумиром русской публики был Иван Мозжухин.

Из иностранных артистов просто «бешеной» популярностью пользовался комик Макс Линдер[178]. Настоящий фурор вызвал его приезд в Москву. Актера поселили в гостинице «Метрополь», а фирма «Патэ» в его честь дала банкет в ресторане «Эрмитаж».

О том, каким ему запомнился Линдер, вспоминал И. И. Шнейдер:

«В то время не было еще Чарли Чаплина, Гарольда Ллойда, Пата и Паташона и Бестера Китона, и на экране царил Макс Линдер. Популярность его была огромна.

В эти дни я увидал Макса Линдера среди публики; на сеансе в кинотеатре «Континенталь», в дальнейшем называвшемся «Востоккино», а еще позднее – «Стереокино». Макс Линдер сидел в ложе, возвышавшейся над партером, только что наполнившимся публикой, общее внимание которой было приковано к знаменитому киноартисту. Линдер, чрезвычайно этим довольный, вел себя, как одержимый. Он быстро вертелся то в одну, то в другую сторону, как будто сидел не на обыкновенном стуле, а на табурете перед пианино, гримасничал, широко улыбался, блистая знакомыми всем по экрану крупными зубами, смеялся беспрерывно бегающими глазами, снимал и вновь надевал свой черный котелок. И, наконец, добившись приветственных аплодисментов, вскочил, раскланялся, шлепнулся обратно на стул и, будто обжегшись об него, вновь взлетел кверху и, сняв котелок, пустил его ребром по вытянутой руке. Быстро согнув ее, он заставил котелок покатиться обратно к плечу и молниеносно «взбежать» ему на голову... Публика изумленно рявкнула и восторженно взвыла... Линдер клоунски раскланивался, сияя зубами и прижимая то к левой, то к правой стороне груди скрещенные ладони».

Встреча Линдера на вокзале, когда он был подхвачен на руки восторженной молодежью, его прогулки по Москве были запечатлены кинооператорами. Буквально на следующий день в большинстве «иллюзионов» демонстрировали документальный фильм о пребывании комика в Первопрестольной. Несколько вечеров, в течение которых он давал представления, театр «Зон» ломился от публики. Впрочем, выступления актера «вживую», по отзывам современников, вызвали среди части публики разочарование. То, что на киноэкране выглядело органично, при демонстрации на сцене производило тягостное впечатление.

По-разному откликнулась пресса и на выпуски хроники вроде ленты «Макс Линдер в Кремле». Газета «Новое время» обрушилась с нападками на «выходки еврейского гаера» на фоне православных святынь. Влас Дорошевич, напротив, на страницах «Русского слова» приветствовал Линдера, назвав его поистине «народным артистом». Попутно известный публицист воздал должное кинематографу как самому демократичному виду искусства. У него в статье прозвучал и такой аргумент бытового уровня: посещение театра требует особого нарядного костюма, а в «иллюзион» можно ходить по-домашнему, в затрапезной одежде.

Отношение к М. Линдеру со стороны поклонников театра наглядно характеризует диалог между издателем журнала «Рампа и жизнь» Л. Г. Мунштейном (литературный псевдоним Lolo) и молодым журналистом И. И. Шнейдером:

«Фотокорреспондент принес только что отпечатанные им фотографии, на которых был заснят приезд в Москву знаменитого кинокомика Макса Линдера. [... ]

Lolo брезгливо просматривал фотографии и, выбрав одну, где был запечатлен момент, когда студенты выносят Макса Линдера на руках из подъезда вокзала, протянул ее мне, исполнявшему в то время обязанности секретаря редакции, еще не узаконенному в этой должности:

– Сдайте в цинкографию. Размер клише в одну колонку, и заверстать подальше, на одну из последних полос номера...

Я сделал синим карандашом пометку на обороте фото.

– Запишите надпись наверху, над клише: «Апофеоз пошлости», – продиктовал он.

– Какая подпись будет внизу? – спросил я.

Lolo задумался. Вдруг я неожиданно для себя рискнул предложить:

– Может быть, так: «Живые студенты несут на руках живого Макса Линдера»?

Lolo сбоку серьезно взглянул на меня и, помолчав, буркнул:

– Вы делаете успехи...»

Вместе с посещением театров, ресторанов и кинематографа для многих москвичей привычным было проведение вечернего досуга в клубах. Сразу оговоримся – клубы предназначались для людей со средствами, потому что их члены вносили определенных размеров взносы, а для гостей устанавливалась входная плата.

До революции 1905 года в Москве насчитывалось не так уж много клубов. Условно их можно разделить на те, которые объединяли представителей различных сословий или профессий: Английский, Купеческий, врачей, и по интересам – Охотничий, велосипедистов, речной яхт-клуб. Воспоминания о некоторых из них В. А. Гиляровский поместил в книге «Москва и москвичи».

Самым аристократическим, а значит, и самым закрытым для посторонней публики, был Английский клуб. Правда, в начале XX века он переживал не лучшие времена. Из-за финансовых проблем в 1909 году руководству клуба в очередной раз пришлось поднять плату за входные билеты. За приглашение на знаменитые клубные обеды гостям приходилось выкладывать уже 100 руб. По той же причине три года спустя в аренду торговцам была сдана земля на Тверской улице, и вскоре, загородив вид на историческое здание, перед клубом были возведены павильоны и палатки, прозванные москвичами «Английскими рядами»[179].

А вот самым посещаемым, пожалуй, был Немецкий клуб, располагавшийся на Софийке (ныне Пушечная ул., 9). Он был основан иностранцами, проживавшими в Москве, но с 1870 года в него стали принимать всех желающих.

Публика – семьи купцов и приказчиков – ходила сюда на спектакли (в основном любительские), концерты и танцевальные вечера. Правда, по свидетельству И. Мясницкого, чтобы принять участие в танцах, следовало обзавестись смокингом, как герой его рассказа конторщик Настилкин. Тот специально «сшил себе смокинг с шелковыми лацканами, и хоть портной испортил ему этот смокинг, очень окоротив, но все же это смокинг, а не какой-нибудь пиджак, в котором являются некоторые кавалеры Немецкого клуба, нахально выдавая пиджак за смокинг и доказывая это целыми часами дежурному старшине, который не дозволяет принимать участия в танцах одетому „не по правилам“.

– Разве это смокинг, Давид Абрамыч? – спрашивал старшина.

– Смокинг, – уверял его член клуба. – Я уж знаю, что смокинг, что пиджак, вы уж мне-то поверьте, Пал Палыч!..

– Я верю вам, Давид Абрамыч, но разве смокинги такие бывают?..

– Бывают и такие, Пал Палыч... Не всегда, но бывают, вы уж мне поверьте...

– Гм!.. Хорошо, верю, пусть будет смокинг!..

И Настилкин танцевал в этом смокинге уже несколько раз...»

Из-за массового наплыва публики и ее специфического характера в Немецком клубе не раз случались происшествия, заканчивавшиеся вмешательством полиции. Некоторые купцы, выпив, специально отправлялись в этот клуб затевать ссоры с «немцами».

Скандалами сопровождалась и внутренняя жизнь клуба. В 1910 году за растрату капиталов Немецкого клуба члены его правления были лишены своих постов и оказались под следствием. Новым старшинам стоило немалых усилий поправить дела клуба. Вот что они докладывали своим товарищам:

«На вчерашнем общем собрании старшина Я. И. Невяжский поведал о том, что достигнуто правлением в этом отношении. Когда вступило новое правление, 6 месяцев назад, в кассе было 742 руб. и на текущем счету – 3 236 руб., а неоплаченных счетов на 15 000 руб.; теперь 4 000 руб. в кассе, 9 000 руб. – в банке и погашено долгов – на 11 000 руб.; полугодовой оборот выразился в 156 600 руб.

Интересно, что в числе других бумаг в кассе от прежнего правления остались тысячные облигации тифлисского городского кредитного общества, похищенные при экспроприации в Тифлисе.

Далее г. Невяжский докладывает, что репутация клуба скомпрометирована допущением с улицы.

– Быть дежурным старшиной – просто мука: в одном месте оказывается фальшивый рубль, в другом – расчеты из-за копеек, за третьим столом – один игрок упрекает другого, что тот сидел два года в Каменщиках...[180]

– Однажды вечером так затаскали – даже захромал. Один гость подал жалобу, что его обыграли на 12 000 руб., а деньги – полковые... Далее выяснилось, что некоторые члены записывали «гостей» для входа в клуб, взимая по полтиннику...

Правление просило дать ему полномочие фильтровать кандидатов в члены. Противников такого нововведения было немного, но собрание высказалось, чтобы в фильтрации принимали также участие члены ревизионного комитета.

Много смеха вызвало дело члена Есипова, предъявившего счет правлению в 500 руб. в возмещение его расходов по агитации против прежнего правления. Счет подробный: рестораны, извозчики, телефоны, печатание повесток. Предъявляя счет, г. Есипов ворвался в правление во время заседания, кричал, обвиняя членов в растрате 8 000 руб., – так что пришлось его вывести.

– Шесть швейцаров выводили, – жаловался г. Есипов. – А я не скандалил бы, если бы не был пьян.

Целый ряд членов аттестовал г. Есипова как назойливого и придирчивого человека, которому давали деньги, чтобы только он отвязался».

Забавно, что отставкой проштрафившегося руководства попробовали воспользоваться игроки «с подмоченной репутацией». Один из них пытался даже через суд отменить запрет на вход в клуб, установленный ему прежним директоратом. Но поскольку свидетели дружно показали, что искатель справедливости был не раз уличен в нечестной игре, двери Немецкого клуба так и остались для него закрыты.

Бурно проходило собрание членов Немецкого клуба, на котором решался вопрос: брать или нет с игроков 1 руб. 25 коп. за право занять место за игорным столом. Сбор этот возник в 1907 году при градоначальнике генерале Рейнботе, когда клубу пришлось срочно изыскивать наличные средства, чтобы делать «пожертвования» полиции.

Почти до утра под непрерывный звон председательского колокольчика триста членов спорили до хрипоты.

– Придите на помощь игрокам, – взывал очередной оратор, – отмените рубли. Когда начнешь игру с уплаты рубля, всегда не везет.

– Верно! – звучали в его поддержку десятки голосов. – Отмените рубли!

– Не отменяйте рублей! – тут же раздавалось возражение. – Если отмените, все равно игроки будут продавать свои места по рублю.

– Правильно! Не отменяйте!

Свои аргументы привело и правление: сохранение рублевого сбора явилось бы символом доверия к новым старшинам. Хотя Рейнбота давно нет, но деньги на экстраординарные расходы необходимы всегда.

В конце концов было принято компромиссное решение: четвертаки отменили, а рубль оставили.

О том, как нелегко было угодить вкусам всех членов клуба, свидетельствует раскол, произошедший в 1913 году в «Юридическом собрании» («Адвокатском клубе»). Он располагался на Малой Никитской улице в барском особняке, где было множество комнат, соединенных коридорами и имевших вид уютных закутков, сад с тропическими растениями. Желая еще больше благоустроить старинный дом, руководство клуба решило расчистить подвалы. В результате появилось два новых помещения.

Первое – сводчатый зал – получило название «немецкая пивная». Второе тут же прозвали «гаремом султана». Это была уютная комната, в которой из мебели были только низкие диваны, расставленные вдоль стен. Через искусственный колодец с потолка лился слабый красный свет. По отзывам членов клуба: «Гарем» так и манил к томной лени и... флирту».

Один из директоров клуба – почтенный адвокат – тут же подал в отставку. Он заявил: такого рода комната недопустима в «Юридическом собрании», поскольку наводит на «грешные мысли». Члены клуба разделились на партии сторонников и противников «гарема».

Конечно же, такие перипетии возникали из-за разницы взглядов на назначение клубов. Например, актер Н. Ф. Монахов по-своему воспринимал клуб, завсегдатаем которого он был, – «Литературно-художественный кружок»:

«Там узнавались все театральные новости. Там можно было очень скромно и недорого поужинать. Можно было почитать все журналы и газеты, какие только существовали. Кроме того, в кружке была прекрасная библиотека. Здесь происходили иногда литературные споры, импровизированные диспуты за столом по поводу той или иной пьесы, того или иного актера. Это был, в сущности, центр театральной общественности, в котором было оживленно, уютно, тепло и приятно».

А вот для преподавателя Московской духовной семинарии Н. П. Розанова, любителя поиграть в карты, клубы являлись в первую очередь местом, где можно было предаваться любимому занятию. Этим он занимался, посещая Педагогическое собрание, где «в „железку“[181] играли обыкновенно часов до 4-х утра». Немало в его воспоминаниях говорится о карточной игре, проходившей в «Литературно-художественном кружке»:

«Развернулся кружок „вовсю“ уже только в последнем его помещении, в доме Вострякова[182]. Здесь он занимал целых три этажа старинного востряковского дома, принадлежавшего сто лет тому назад московскому генерал-губернатору кн<язю> Д. В. Голицыну, да, кроме того, Востряковым был пристроен для кружка огромный двухсветный зал, где тогда устраивались даже картинные выставки. Помещение кружка, можно сказать, вполне удовлетворяло всем нуждам кружка: тут были и удобные, уютные карточные комнаты, и хорошая, состоявшая из трех зал столовая, и комнаты для отдыха и небольших собраний литераторов, большой театрально-концертный зал, в котором после окончания концертов расставлялись огромные круглые столы для игры в «железку», составлявшей главный источник финансовых средств кружка. При доме был небольшой сад, в котором летом проходила вся жизнь кружка, – конечно, без концертов, – а в сад выходила большая крытая терраса, на которой были расставлены карточные столы и столики для ужина. Одним словом, кружок, по моему мнению, был лучшим клубным помещением в Москве... [...]

Приятно было бывать в кружке по окончании театральных представлений и концертов, когда в большой зале раскрывались огромные столы для «железки», вокруг которых собирались «присяжные заседатели» этих столов – артисты и другие члены и посетители кружка. Яркое освещение, нарядные костюмы дам-«железнодорожниц», которых было немалое количество, расставленные около карточных столов столики для ужинов и чая, суетящиеся официанты, толпы зрителей, а отчасти и участников игры, стоящие вокруг карточных столов, – все это представляло довольно оживленную живописную картину. И кого-кого я не видел за этими притягательными очагами азарта! Вот рисуется красивый грузинский профиль плотного бритого человека в черном сьюте – это сам директор и председатель дирекции А. И. Южин, отдающий дань увлечению «железкой» и в переносном, и в собственном смысле этого слова, потому что на самом деле он, как любящий в игре риск, отдавал нередко большую дань за этой игрой. Рассказывали о нем, что он в день своего юбилея, который блистательно был отпразднован в кружке, после юбилейного ужина отдал в «железку» всю, очень большую, сумму, полученную им от своего юбилейного бенефиса. Вот русская открытая физиономия Вл. И. Немировича-Данченко, которого я вижу загребающим массу бумажек после удачно законченной им «метки» банка. Он, видимо, сияет, а партнеры его сидят, повесивши носы»[183].

Стоит отметить, что основателю Художественного театра не всегда везло в игре. В таких случаях ему приходилось прибегать к займам на грабительских условиях. Этот факт был обнародован в феврале 1914 года во время суда над ростовщиком Я. Ш. Израилевичем, которого «вся деловая и веселящаяся Москва» звала «другом человечества». Еще выяснилось, что «московский Гобсек» был желанным игроком в Литературно-художественном кружке (пока его не уличили в шулерстве), и, благодаря другому своему клиенту – руководителю популярного кабаре «Летучая мышь» Н. Ф. Балиеву, почетным гостем на капустниках Художественного театра.

Столы, за которыми велась игра в Кружке, различались по величине ставок. За «серебряным» столом играли на рубли. Отдельно садились богатые игроки, выкладывавшие на зеленое сукно золотые монеты. Карточные игры делились на «азартные», в которых выигрыш зависел только от удачи, и коммерческие, требовавшие определенного рода умения вести игру.

«В маленьких комнатах внизу шла так называемая коммерческая игра, – вспоминал Н. П. Розанов, – в винт и преферанс по разным ставкам от 200 до 20-ти в винт и от 1/4 коп. до 2-х коп. за фишку в преферанс. Я, конечно, избирал себе партнеров, игравших по 200-ти, причем у нас проигрыш и выигрыш не превышал 10 руб. Но другие игроки, как А. И. Южин, С. А. Иванцов и еще некоторые, играли по крупной, и проигрыш, а равно и выигрыш, доходил у них до 100 руб. в вечер».

Игроки были нужны клубам, как воздух. Кроме поступавшей от них входной платы, клубные кассы в значительной мере пополнялись за счет немалых штрафов, которые платили картежники за продолжение игры после официального закрытия клуба.

Посетители Литературно-художественного кружка, как это было принято в большинстве клубов, делились на действительных членов, кандидатов и членов-соревнователей. Все они имели право привести в клуб кого-то со стороны, внеся соответствующее имя в гостевую книгу. По воспоминаниям Н. П. Розанова, ему не раз приходилось по просьбам знакомых записывать людей, ему совершенно неизвестных. Как оказалось на деле, среди таких гостей частенько оказывались так называемые «арапы»: они, «забыв» расплатиться за игорным столом или в буфете, бесследно исчезали. В результате долг записывали за членом клуба, имевшим несчастье поручиться за гостя.

По поводу наглости «арапов» прошелся как-то в одной из газетных заметок В. А. Гиляровский:

«Место действия – храм искусства, название коему „Литературно-художественный кружок“. Главным жрецом при храме состоит Валерий Брюсов. Народ – дантисты и фармацевты. Идет священнодействие.

Круглые столы. Ездит кругом, останавливаясь у каждого банкомета, ящик с 12 колодами. Кругом публика «понтирует» стоя. Груды денег переходят из рук в руки.

– Продается банк за 400 рублей.

– Покупаю! – и бритый брюнет покупает. Ему покрывают сполна. Он дает карту и проигрывает.

Вынимает бумажник... Чековую книжку...

– Потрудитесь заплатить за меня – я вам дам чек... – обращается к соседу, ставившему половину. – Вам все равно чек? Завтра в банке получите...

– Пожалуйста!..

Расплачивается... Берет чек.

И на другой день заявляет старшинам литературно-художественного клуба, что чек был «холостой»: в банке сказали, что текущий счет... был, да весь вышел!

Совет кружка запретил вход артисту. Чековый автограф остался на память владельцу».

Судя по тону публикации, с большой долей вероятности можно предположить, что жертвой обмана стал сам «дядя Гиляй». О нем Н. П. Розанов упоминает, как о постоянном игроке в «железку». Видимо, обида на правление, не защитившее в полной мере его денежные интересы, заставила «короля репортеров» продернуть в печати порядки, царившие в «Литературно-художественном кружке».

Впрочем, ухудшение нравственной атмосферы «в самом интеллигентном клубе Москвы» отмечали и другие журналисты. Так, М. Любимов с искренним негодованием писал: «В игровых комнатах кружка теснится теперь такой народ, что только диву даешься, как мог он проникнуть в клуб, вход в который обставлен довольно строгими формальностями.

Большинство аборигенов закрытых игорных притонов прочно обосновалось в кружке. Среди играющих дам много таких, которых выдает «беспокойная ласковость взгляда». Как ни странно, но дамы эти записываются некоторыми членами в книгу «дам моего семейства»».

Что же касается карточной игры, то она процветала во всех клубах. Законы Российской империи по этому поводу гласили: «Клубы предназначены для препровождения свободного времени и с удобством, приятностью и пользой; с этой целью уставами сих учреждений разрешаются в них для развлечения членов и гостей разные игры, и, между прочим, игра в карты».

Как и полагалось в бюрократическом государстве, разрешение на карточную игру было обусловлено рядом строгих ограничений. Прежде всего, монопольное право на изготовление и продажу игральных карт принадлежало ведомству Императрицы Марии – государственному органу, занимавшемуся благотворительностью. По сути, порок был поставлен на службу добродетели: деньги, вырученные от продажи карт, шли на содержание детских приютов.

Чтобы денежный поток не иссякал и не уходил на сторону, царским указом от 1868 года на территории России была запрещена продажа «карт иностранных, сделанных на тайной фабрике, имеющей поддельные штемпели, с разорванными бандеролями и наклейками», а также «продажа игранных карт членам клубов без наклейки специальной марки». Последнее означало, что колоду, побывавшую в игре, можно было опять пустить в дело. Надо было лишь запечатать ее обертку маркой стоимостью в 30 коп., купленной в магазине Опекунского совета. Поскольку Опекунские советы действовали в каждой губернии, в клубах запрещалось пускать в игру карты со штампами из других регионов.

Любое лицо, частное или должностное, сообщившее о нарушениях «карточного» законодательства, получало премию – 15 руб. за каждую выявленную дюжину нелегальных колод. В свою очередь, владельцы клубов поощрялись тем, что, представив в магазин игранные колоды, получали 10%-ную скидку при покупке такого же числа новых.

Приказами обер-полицмейстера в 80—90 годы XIX века для московских клубов были установлены запреты на азартные игры: «макао», «баккара», «стрекоза», «ухра», «железная дорога», «коробочка» («двадцатка»). В начале XX века эти приказы сохраняли силу, поэтому руководство клубов могло лишь надеяться, что полиция будет смотреть сквозь пальцы на то, что в клубе процветает объявленная вне закона «железка».

Иногда игрок, спустивший все деньги, шел прямиком в полицию, мотивируя свое обращение тем, что в клубе его втянули в запрещенную игру. Так, в августе 1910 года надворный советник Зверев явился в участок и заявил, что в Немецком клубе идет азартная игра в «двадцатку».

– А вы сами играли? – спросил его дежурный пристав.

– Играл.

– Выиграли или проиграли?

– Проиграл около тысячи рублей, – со слезой в голосе ответил Зверев.

– Все ясно, – вздохнул офицер и приступил к составлению протокола.

Если жалоб на тот или иной клуб накапливалось слишком много, полиция могла его закрыть «за допущение азартных игр». Такая судьба, например, постигла клубы «Театральный» и велосипедистов. Правда, они относились к так называемым антрепренерским клубам, множество которых открылось в Москве во время послаблений со стороны правительства, вызванных революцией 1905 года. В действительности, за их громкими названиями скрывались самые обычные игорные притоны. Вот что писал в то время об истинной сущности этих заведений и их влиянии на общественные нравы В. А. Гиляровский:

«В первые годы текущего столетия преступность возрастала пропорционально росту игры и в 1906—1907 годах достигла апогея. Правительство, думая удержать публику от увлечения революцией, допустило открытие антрепренерских клубов, куда шли безвозвратно „воин, купец и пастух!“. Хлынула улица.

Артельщик, которому даны деньги уплатить по векселю, околоточный, собравший казенные недоимки, лавочник с денной выручкой, актер, офицер – вся Москва хлынула в филипповский и другие притоны, где за десятками круглых столов лилось рекой золото...

Экспроприаторы, сахалинские каторжники, какие-то восточные люди, ограбившие почту под Ташкентом, и другие, которые потом были казнены – были в этих клубах самыми почетными гостями, потому что они проигрывали награбленные тысячи. Какова там была публика, можно заключить из следующей сценки с натуры:

– Рубль у меня украли! – раздается голос из-за круглого стола.

– Рубль! Рубль... Отдай... Украли! – кричат. Подходит солидный директор клуба и обращается к заявителю:

– Кто украл? У вас украли или вы украли?

Но это, сравнительно, была еще публика чистая...

Игорные дома, «мельницы» расплодились по всей Москве и даже в дачных местностях. Держали их шулера.

Играющая публика вербовалась на ипподромах и по бильярдным, где содержатели бильярдов – маркеры – имели связь с «мельницами» и доставляли тоже клиентов. Разбойники, воры, громилы, беглые каторжники наполнили Москву, ютясь только около тех мест, где идет открытая игра.

Разбои, кражи и разгромы усилились. Проигравшись на ипподроме и на «мельницах», разбойники и громилы шли на самые смелые дела, чтобы только добыть денег для игры – единственной их страсти.

Число преступлений росло и, вместе с тем, росло число новых преступников из проигравших москвичей, которые сталкивались с преступным миром в тех или других игорных притонах и постепенно делались сами преступниками.

Позакрывали антрепренерские клубы...

Но многие успели пробраться в Немецкий клуб, где шулерство свило себе прочное гнездо, и для баккара даже были приглашены из-за границы крупье, помогавшие шулерам и с необычайной ловкостью умевшие воровать деньги со стола посредством своей лопатки, предназначавшейся для сбора ставок.

Здесь, между прочим, был наверняка обыгран богатый помещик с Волги, молодой человек А-в, который, проиграв последнее, вернулся из клуба в свой номер и застрелился. Тогда громко называли имена шулеров, обыгравших его в баккара посредством подмены колод и подбора карт...

Много разорилось москвичей в Немецком клубе, куда доступ был всем, вплоть до лиц, не имеющих права жительства в Москве, проводивших ночи за карточными столами до утра. Закрыли, а потом упорядочили Немецкий клуб, насколько это возможно».

Борясь с последствиями, вызванными широким распространением азартных игр, власти стали вводить всяческие ограничения. Так, в апреле 1908 года московский градоначальник издал приказ, который запрещал руководителям клубов допускать женщин в помещения, где велась игра. Кроме того, предписывалось вести строгий учет всех гостей – дежурные распорядители должны были обязательно вносить их фамилии в книги. Сама же игра могла происходить лишь с 8 часов вечера до 6 утра. Играть в дневное время было категорически запрещено.

Но настоящий удар по карточным играм, а следовательно и по благосостоянию клубов, был нанесен осенью 1910 года. Тогда всех владельцев и руководителей обязали дать подписку, что у них в клубах никаких «азартных» игр не будет – только разрешенные «коммерческие».

«Клубы должны служить местом интеллигентных развлечений и собрания для бесед, – мотивировало начальство свою позицию. – А отнюдь не для притонов профессиональных игроков и шулеров. Наконец, может быть, некоторые семьи теперь вздохнут свободнее, успокоившись за судьбу своих отцов и братьев. Паллиативы в деле борьбы с азартом, мы убедились, не приносят никакой пользы. Сегодня мы запретим „железку“, – завтра появляется „двадцатка“. Ее затем сменяют „онеры“, потом – „дуплет“. И т.д. и т.д. – без конца. И вот, мы решили положить конец этой вакханалии. Слишком много горя и слез стоят „очки“ девяток и восьмерок...»

Правда, отмечался и положительный эффект – театры ломились от публики.

Исполнение драконовского закона поставило клубы в тяжелое положение. Два новых готовились к открытию, но оно не состоялось. Для одного из них на Б. Дмитровке было снято громадное помещение, приобретена полная обстановка и нанят большой штат служителей. По сообщениям газет, количество игроков сразу уменьшилось на три четверти. В Купеческом собрании оказалось занято столов 25, в остальных залах даже было погашено освещение.

«– Нам теперь – мат! – передавал мнение членов Купеческого собрания корреспондент „Раннего утра“. – Начать с того, что категорическое запрещение азартных игр сильно понизит продажу карт – главного источника доходов всех клубов. Ведь для „винта“, например, по уставу можно пользоваться всего двумя колодами на 6 робберов. Еще „безик“ – туда-сюда. Для этой игры необходимы 20 колод. Параллельно с этим совершенно аннулируется доход от штрафов. Ведь никому не станет охоты платить крупную „контрибуцию“ за удовольствие сыграть лишний роббер, могущий окончиться 2—3 рублями. Тяжело придется и клубным буфетам. Число игроков, конечно, сразу страшно уменьшится. Некому будет уже справлять свой выигрыш или заливать горе проигрыша. Еще у нас туда-сюда.

У нас и коммерческие игры в большом ходу. Есть даже страстные любители игры в «дурачка». Двое давнишних членов из вечера в вечер приходят и режутся в эту детскую игру. Правда, по 25 рублей сдача. Но зато Немецкому клубу, Кружку – теперь прямо зарез».

«В московских клубах уныние, – описывал другой репортер. – Сиротливо стоят круглые столы. Не блестит на них золото, не шелестят кредитки... »

По поводу Английского клуба было сказано: «Он и так давно уже захирел, и играют здесь всего два-три стола». Однако в новых обстоятельствах этот клуб становился вне конкуренции. В книге «Москва и москвичи» В. А. Гиляровский упомянул о том, что азартные игры процветали в Английском клубе, несмотря на любые запреты: генерал-губернатор был в нем почетным старшиной, а обер-полицмейстер – почетным членом. Для полиции в старинный особняк ходу не было.

В свете этого стоит отметить итоги состоявшегося тогда же распределения городского сбора на клубные буфеты. В газетах отмечали, что заседание по этому вопросу происходило «оживленно» и постоянно звучали жалобы на плохие дела, просьбы о скидке. Тем не менее «раскладка» на буфет Английского клуба вместо прошлогодней 1 300 руб. была увеличена вдвое – до 2 600.

Руководители клубов лихорадочно искали выход из сложившейся ситуации. В частности, они заявляли, что постараются привлечь публику устройством различных концертов и спектаклей. По Москве прошел слух, что будет объявлен конкурс на изобретение новой карточной игры – без признаков азарта, но интересной публике и с простыми правилами, чтобы любой человек мог сразу принять в ней участие.

Попыткам властей искоренить административными мерами азарт от имени гонимого порока поэт-сатирик «Р. Меч» (Р. А. Менделевич) вынес свой вердикт:

Пускай меня изгнали

Из клубных сфер, —

Пугаюсь я едва ли

Подобных мер!

Признать сию «победу»

Могу с трудом:

Из клуба перееду

В игорный дом!

Ведь не поддамся «мере»

Я все равно:

Меня прогнали в двери —

Влечу в окно!

Мои дела не шатки,

Душа я карт:

Ну, как не быть «двадцатке»,

Раз есть азарт?..

Предвидение поэта сбылось весьма скоро. Уже в январе 1911 года за содержание тайного игорного притона судили отставного подполковника Кривицкого-Тимченко. В свое оправдание заслуженный воин только и сумел сказать, что не мыслит свою жизнь без карт, поэтому и организовал на своей квартире игру в «железку».

В дальнейшем в хронике городской жизни постоянно стали попадаться сообщения о налетах полиции на игорные притоны. Каждый раз сыщики заставали одну и ту же картину: переполненная игроками частная квартира, люди в панике мечутся, пытаются забиться под кровати, на полу валяются карты и деньги. Задержанных переписывали и отпускали, а хозяева квартир-притонов шли под суд.

Впрочем, для любителей азартных игр оставалось еще в Москве место, где можно было рискнуть деньгами, не боясь вмешательства полиции. Это был ипподром на Ходынском поле. Его завсегдатай В. А. Гиляровский писал об игре, которая там происходила:

«Она началась с конца восьмидесятых годов, когда тотализатор забрал силу на скачках, а потом на бегах ввели общую дорожку и в девяностых годах бега по обороту уже пересилили скачки.

Москва заиграла.

Сначала по охоте, по любви к лошади, на прогулку по свежему воздуху стали ездить москвичи, а потом вся эта масса стала играющей, у которой номер афиши был главнее лошади. Проигравшиеся на бегах и скачках стали искать отыгрыша. [...]

Но в настоящее время пышно, как никогда, расцвел тотализатор, делающий обороты по 500 000 руб. в день... или, лучше сказать, в день и ночь – так как игра уже идет при электрических фонарях.

Обнаглевший азарт ради проблематического улучшения коннозаводства!

После дня с полумиллионным оборотом, от которого в тотализаторе остается ровно 50 000 р., идут пешком тысячи москвичей, из которых большая часть проиграла чужие деньги!..

– Остриженные бараны!

– Пятьдесят тысяч! Где взять деньги на следующий бег?

«Игра игру родит!» – говорит справедливо пословица. И действительно, перед добычей денег на игру запутавшиеся игроки не брезгуют никакими средствами, только в надежде на единственную возможность отыгрышем пополнить растрату... Но отыграться невозможно: 50 000 остается в день в тотализаторе.

И преступления растут!

Даже сами каторжане, шулера проигрывают все, что добывают картами, в тотализаторе!

С настоящей зимы количество разорений и преступлений еще увеличится, благодаря ночной игре в тотализатор! Это уже крайняя грань, за которую нагло шагнул азарт, а не мера для поощрения коннозаводства.

Это – ужас! Чиновники, конторщики, служащие в торговых конторах и обществах, в правлениях и других учреждениях, где занятия обычно кончаются в 4 часа дня, прямо со службы мчатся на бега и проигрываются в тотализаторе со всеми последствиями, то есть до заканчивания вечера в клубах и в игорных притонах.

Плодятся в Москве жертвы азарта, растут не по дням, а по часам, образуя преступные кадры, разливающиеся по столице.

Присмотритесь к делам в окружном суде. Спросите судебных следователей, и они вам скажут, что преступлений, в которых корень игра, более 70%. Этого никогда не бывало – и это будет расти с каждым днем».

В действительности ипподром привлекал столько зрителей, что в дни таких крупных соревнований, как, например, «Всероссийское Дерби», экипажи возвращавшейся публики катили сплошным потоком от Ходынского поля до Тверской. Царившую на скачках атмосферу азарта описал А. Н. Емельянов-Коханский в романе «Московская Нана»:

«Громадная толпа зрителей гудела, и звук этого стихийного общего говора был похож на жужжание какого-то гигантского шмеля, пойманного и удерживаемого насильно на платке... Огромный „стадный“ шмель был также пойман на скачках еще меньшим по размеру и пропорции платком – тотализатором. На всех лицах без исключения, юных, старых и молодых, были написаны один „идеал“, одно „желание“: стяжать что-нибудь при взаимном закладе денег, пользоваться чужим промахом или несчастием и обогатиться на счет своего ближнего, при любезном содействии „бесчувственного“ тотализатора. [... ]

Все были заняты одной мыслью: какая придет лошадь, и сколько за нее дадут?! На всех устах теперь было одно божество – выигрыш! Вся публика жила вне времени и пространства... Все произносили одни только «клички» скакунов... Они были – первые кумиры, и клички их так и носились в воздухе, и, кажется, вся великая Москва была наполнена ими.

Если свежий и незнакомый человек попал бы на это «мытарство» людей и животных, он обязательно подумал бы, что он находится или среди сумасшедших, выкрикивающих членораздельные звуки: «Ле-Сорсье», «Ля-бель-о-буа», «Гьюфа», «Пучинелла», или среди каких-то неведомых иностранцев. Недаром «Дерби» считается одним из выдающихся празднеств столицы. Посмотреть на него, на «сливки общества» съезжаются из далеких городов. Многие портнихи носят специальное название «дербисток» за исключительное шитье нарядов для дам света и полусвета к торжественному дню «Дерби». Газеты переполнены стихами и статьями, посвященными «громадному» призу. Всякая газетная тля строчит в этот день о скачках, рассуждает с видом знатока о шансах лошадей, понимая в них не больше, чем известное «вкусное» животное в апельсинах. [... ]

При гробовом молчании толпы красивой группой двинулись «дербисты» от столба; костюмы жокеев были всех цветов радуги, и много «тотошинских радужных»[184], поставленных на них в тотализаторе, вез на себе каждый из наездников. Когда лошади скученной толпой были за несколько сот метров до выигрышного пункта, вся «масса», как один человек, зарычала: каждый «призывал» свою лошадь...»

Не только специальные журналы по коневодству, но и практически все газеты публиковали на своих страницах отчеты о бегах и скачках, а также «рейтинги» лошадей. Судя по свидетельствам современников, в Москве существовало целое сообщество так называемых «играющих». Все их помыслы были сосредоточены на том, чтобы угадать, какая из лошадей придет первой. В газетах они читали только о том, что «снялся „Фрахт“», «Прогресс» выиграл уверенно; вторым хорошо проведенный «Террор», а «в начале прямой „Гайдар“ кончился».

В силу того что на ипподром приезжали люди с деньгами, сами его окрестности становились притягательными для разного рода криминальных элементов. Группы шулеров специально отправлялись туда, чтобы «пощипать» извозчиков и лихачей, поджидавших возвращения седоков. А несколько ловкачей наладили возле ипподрома подпольную, а точнее «подземную», продажу водки. Они прямо в чистом поле выкопали «схрон». Один из них сидел в «магазине» и подавал наверх бутылки, а его товарищи брали у извозчиков деньги и доставляли заказанную «монопольку».

Борьбу с тотализатором, как источником разорительного для обывателей азарта, Городская дума и общественность Москвы вели вплоть до 1917 года. Однако заправилы «тотошки» имели в Петербурге очень сильных покровителей. Князь А. Г. Щербатов в 1914 году указывал, что «деньги, получаемые от тотализатора, частью идут на подкрепление средств главного управления государственного коннозаводства, частью на призы беговым и скаковым обществам и на содержание их управлений». Только официальная доля этих учреждений составляла 4—6 миллионов руб. в год, а всего оборот тотализатора по России составлял 40—60 миллионов руб.

Максимум, на что пошли чиновники в попытке обуздать разорительную для населения игру, это отмена ставок ниже десяти рублей. Тем самым подразумевалось, что от игры будут отсечены беднейшие слои населения. На практике, по свидетельству В. А. Гиляровского, получилось следующее:

«На бегах устроен уже много лет 10-рублевый тотализатор для того, чтобы не играла беднота. Этим цель достигнута – не вполне. Разве только уж копеечная беднота не играет, а у кого есть рубль в кармане, – тот играть может вскладчину. Для этого по всем местам, главное по дешевым, шныряют „жучки“, собирающие рубли вскладчину, и сообща покупают билет.

Играющий вскладчину рвет свои нервы вдвое больше. Ему мало одного – следить за бегом лошади. У него есть еще более важная задача: следить за тем, чтобы «жучок» не убежал. Повторяется часто, что «жучки» исчезают бесследно с выигрышным билетом – и за это их редко преследуют.

По крайней мере беговое общество, – так как «жучки» для бегового общества весьма желательны, они делают игру, и весьма крупную. Без «жучков» беднота не могла бы играть, а с каждого рубля общество получает 10 коп. за каждый заезд.

За последние годы появились букмекеры. Они перед бегом назначают сумму выдачи на каждую лошадь или просто-напросто уплачивают выигравшему такую же сумму, которая дается тотализатором. Они принимают риск на себя и ничего не платят обществу, обходясь без тотализатора.

Конкуренты тотализатора!»

С ипподромом на Ходынском поле было связано еще одно зрелище, привлекавшее массу зрителей. Речь идет о показательных полетах аэропланов. Первый раз москвичи увидели здесь техническое чудо XX века осенью 1909 года, когда в небо поднял свой аппарат французский авиатор Гийо.

Однако настоящий триумф вызвали полеты С. И. Уточкина, состоявшиеся в мае 1910 года. Москвичи особенно гордились тем, что аэропланом управлял их соотечественник. Полеты русского авиатора произвели на В. А. Гиляровского огромное впечатление, и он не замедлил поделиться ими с читателями «Голоса Москвы»:

«Посредине скакового круга стоял большой балаган на колесах, с несколькими навесами из парусины. Просто-напросто балаган, какие стоят по воскресеньям на Сухаревке. Так казалось издали.

Это я видел вчера с трибуны скакового ипподрома.

До начала полета Уточкина было еще долго – и я поехал в парк и вернулся к 7 часам.

Кругом ипподрома толпы народа – даровых зрителей.

– Поднимается! Сейчас полетит... Вот-вот! – слышны крики.

Входя в членскую беседку, я услышал над собой шум и остановился в изумлении: тот самый балаган, который я видел стоящим на скаковом кругу, мчится по воздуху прямо на нас...

– Как живой!

Конечно, я шел сюда смотреть полет Уточкина на аэроплане, конечно, я прочел и пересмотрел в иллюстрациях все об аэропланах, но видеть перед собой несущийся с шумом по воздуху на высоте нескольких саженей над землей громадный балаган – производит ошеломляющее впечатление. И посередине этого балагана сидит человек.

Значит – помещение жилое.

Несущееся по воздуху!

Что-то сказочное!

Оно миновало трибуны, сделало поворот и помчалось над забором, отделяющим скаковой круг от Брестской железной дороги. И ярко обрисовалось на фоне высокого здания. В профиль это казалось громадной стрелой с прорезающим воздух острием...

Еще поворот, еще яркий профиль на фоне водокачки – и летящее чудо снова мчится к трибунам... Снова начинается шум, напоминающий шум стрекозы, увеличенной в миллионы раз... И под этот шум начинает казаться, что, действительно, летит необычайная стрекоза...

Но знаешь, что этим необычайным летящим предметом управляет человек – и не видишь, как управляет, и кажется:

– Оно само летит!..

Но Уточкин показывает, что это «нечто летящее в воздухе» – ничто без него.

Все время приходится бороться с ветром, и наконец, кажется, на шестом круге ветер осиливает, и быстро мчащийся аэроплан бросает на высокий столб, против середины трибун. Многие из публики заметили опасность: еще несколько секунд – полет кончен, аппарат – вдребезги.

– Наносит на столб!..

– Сейчас разобьется!

И тут исчезает у зрителей летящее чудо и вырастает душа этого чуда: человек, управляющий полетом. И в самый опасный момент Уточкин делает движение рукой. Прекращается шум. Летящий предмет на секунду останавливается в воздухе:

– Сейчас упадет!

Но еще движение рукой, снова шумит мотор, который на секунду остановил Уточкин на полном полете, и направление меняется.

Аэроплан делает движение влево, мимо столба, и поднимается кверху.

Уточкин смотрит на публику.

– Ничего! Летим дальше...

И снова взмывает выше, и снова делает круг. И впечатление еще сильнее: он прямо летит над зрителями на высоте крыши трибуны, и от членской беседки снова несется влево... Он, наверно, слышит несмолкаемые аплодисменты и крики одобрения и удивления...

Еще два круга – всего 9 – описывает аэроплан и опускается плавно и тихо на траву ипподрома.

Уточкин выходит под гром аплодисментов перед трибуной.

Чествуют победителя над воздухом. Русского, московского спортсмена – что еще дороже Москве.

* * *

На зеленой траве круга стоит большой балаган на колесах с несколькими навесами из парусины. И будет стоять до тех пор, пока не придет человек и не заставит его полететь по воздуху».

Благодаря тому обстоятельству, что развитие авиации в России было принято под «Высочайшее покровительство», в конце того же мая 1910 года в Москве было создано Общество воздухоплавания. Его учредительное собрание состоялось в Английском клубе и было открыто речью профессора Н. Е. Жуковского. Председателем общества был избран генерал П. А. Плеве, а его помощниками Н. К. фон Мекк и В. П. Рябушинский.

Летом 1910 года на Ходынском поле началось создание первого московского аэродрома. В августе неутомимый пропагандист авиации С. И. Уточкин организовал строительство трибун на три тысячи зрителей для «воздушного митинга».

В московских газетах появилась постоянная рубрика «На аэродроме». Из нее можно было узнать новости о самых последних достижениях московских авиаторов – например, такие: «Закончен ремонт аэропланов Блерио и Дукс № 1. Вскоре прибудут Блерио, заказанные для Россинского и Телье, а также купленный полк. Колонтаевым. На фабрике Дукс идет сборка второго аэроплана. Любители заказали себе Блерио и Фарман».

Подъемом флага, состоявшимся 3 октября 1910 года, Общество воздухоплавания известило мир, что в Москве появился аэродром. В том же месяце на нем с не меньшим успехом, чем Уточкин, продемонстрировал полеты первый в России дипломированный военный летчик М. Н. Ефимов. В последний день гастролей он продал свой «Блерио» московскому миллионеру В. В. Прохорову.

Посчитав, что управлять аэропланом дело не хитрое, Прохоров решил немедленно подняться в воздух. Но едва он поднялся метров на десять, порывы сильного ветра заставили его тут же приземлиться, причем произошла поломка винта. На следующий день миллионер снова ринулся покорять небо, однако уже через минуту врезался в землю. Он отделался ушибами, а вот машина превратилась в груду обломков. Тем не менее энтузиазм его не угас, и Прохоров заявил, что все равно будет летать и для обучения отправится во Францию.

Надо признать, что слово свое он сдержал. Впоследствии его успехи в полетах послужили даже источником первоапрельской мистификации: одна из газет сообщила, что «спортсмен-миллионер П. из своей подмосковной прилетел в театр на аэроплане».

Следом за Ефимовым демонстрировал публике свой «Фарман» И. М. Заикин – в прошлом популярный борец. Правда, в первый день очевидцами его пилотажа были только «даровые» зрители, а вот трибуны оказались пусты. По какому-то недосмотру чиновников, на Театральной и Страстной площадях, а также возле Красных Ворот были вывешены синие флаги, предупреждавшие публику об отмене полетов.

Авиаторы сделались всеобщими кумирами. Газеты с восторгом описывали их достижения, обыватели с завистью обсуждали огромные призовые деньги и гонорары за выступления, получаемые летчиками. Фельетонисты шутили, что некоторые шустрые мамаши уже решили отдать своих чад в авиаторы – несколько минут полета, и у человека в кармане десятки тысяч рублей. Пример Заики на открыл публике глаза на истинное положение дел.

Вездесущие газетчики раскопали, что из рекламных соображений устроители полетов завышают суммы призов – в реальности летчикам платили в десять раз меньше. Что же касается Ивана Заикина, то он за выступления не получал ничего, поскольку все его заработки уходили на погашение долгов.

Страстно желая летать, он принял предложение «меценатов» – одесских купцов братьев Пташниковых. На их деньги Заикин учился во Франции (вызвав, кстати, у французов восхищение смелостью своего пилотирования) и приобрел аэроплан. «Для присмотра» Пташниковы приставили к авиатору своего приказчика, который фактически обирал Заикина до последней копейки. Даже выбор модели аэроплана ухудшал экономическое положение Заикина – больших средств требовала транспортировка аэроплана. Чтобы перевезти «Блерио» в разобранном виде, хватало одного железнодорожного вагона, а «Фарман», больше подходивший для его массивной фигуры, вместе с разборным ангаром требовал четырех вагонов. И это при постоянных разъездах для выступлений в различных городах.

Конечно, такие обстоятельства не имели значения для людей богатых, вроде В. В. Прохорова. Для них в 1911 году итальянский авиатор граф М. де Кампо Сципио открыл на Ходынском аэродроме авиашколу. А спустя два года газеты сообщали, что «золотая молодежь» Москвы помешалась – вся она ринулась на аэродром, чтобы научиться летать.

Летом 1913 года экзамен на звание пилота-летчика успешно сдала Е. П. Самсонова. Она стала первой женщиной, получившей летный диплом на Московском аэродроме (пятая – в России).

Возможно, этот факт можно расценивать как доказательство, что интерес москвичей к авиации не угас. Однако известно и другое: в 1914 году И. И. Сикорский не нашел в Москве желающих дать денег на организацию испытательного перелета его нового самолета «Русский витязь» (прообраз легендарного «Ильи Муромца»). Конечным пунктом рекордного полета, когда на практике была доказана возможность летать «вслепую» (по показаниям приборов), стал Киев.

Не исключено, что главной причиной отказа послужило то обстоятельство, что Сикорский был «питерским». А может московским толстосумам было просто недосуг – они спешили продолжить веселье.

Рождество

Рождество, праздник детский, белый,

Когда счастливы самые несчастные...

Господи! Наша ли душа хотела,

Чтобы запылали зори красные.

3. Н. Гиппиус

Главным праздником, которым фактически завершался год, было Рождество.

В преддверии его на центральных улицах Москвы происходило настоящее столпотворение. Потоки людей были вынуждены двигаться по тротуарам медленным шагом, с трудом продираясь через заторы, возникавшие возле празднично украшенных витрин больших магазинов.

«Любопытную витрину устроили у „Мюра и Мерилиза“: большой плац перед казармами, – описывал репортер предрождественскую суету. – Несколько десятков кукол, наряженных в германские военные мундиры, маршируют, стоят во фрунт, занимаются гимнастикой. Генерал гарцует на лошади. Пред витриной – толпа.

Детишек прямо не оторвешь...

Другую любопытную выставку устроила у себя фирма, торгующая швейными машинами. На ее окне – внутренности крестьянской избы.

Кондитерские и парфюмерные магазины, по обыкновению, расставили на своих полочках стройные ряды изящных бонбоньерок, фарфоровых статуэток-вазочек, флаконов.

Здесь хорошенькие продавщицы в белых передничках, с гигантскими прическами, совсем придавливающими их к земле, стуча каблучками, перебегают от одного покупателя к другому...

Приготовились к празднику цветочники. За своими стеклами они выставили целые благоухающие рощи ландышей, белой сирени, цикламенов. Через несколько дней в красивых корзинах эти цветы украсят рождественские столы с традиционными гусями и тупомордыми поросятами...

* * *

Людно в пассажах.

Но еще многолюднее и шумнее у «Мюра и Мерилиза». В узких дверях – непрерывный поток.

Тот же поток на лестницах. По традиции, здесь приютились столики городских попечительств о бедных: может быть, проходящие что-нибудь и положат на тарелки. Скучают за ними дамы-благотворительницы. Вопреки «благотворительным обычаям», они все в очень скромных костюмах...

Толкотня, конечно, на верхнем этаже, на «Рождественском базаре». Елочные украшения, кучи игрушек: заводные зайцы, плюшевые обезьяны, аэропланы, дирижабли...

У детей разбегаются глазенки».

Поскольку из года в год повторялась одна и та же картина, «Мюр и Мерилиз» специально публиковал в газетах объявление с напоминанием публике о громадном наплыве покупателей в последние дни перед праздниками. Поэтому владельцы магазина просили москвичей «пожаловать к ним заблаговременно, когда у нас более разнообразный ассортимент товаров», чтобы «дать нам возможность лучше и полнее удовлетворить их желания».

Но самая большая толчея творилась на рынках и, прежде всего, в Охотном Ряду, где жители Москвы запасались традиционными деликатесами к праздничному столу: окороками, поросятами, гусями. Рачительные хозяйки, переходя из лавки в лавку, от одного торговца к другому, настойчиво искали провизию высшего качества, стараясь при этом выгадать и в цене.

В начале XX века в предпраздничные дни возле прилавков нередко можно было встретить купца-миллионера, упорно уговаривавшего торговца «сбавить» со стоимости гуся или поросенка. Причину этого интересного явления попытался объяснить Н. А. Варенцов:

«Многим покажется странным, что некоторые купцы, жертвующие на благотворительность тысячи, даже миллионы, в то же время, чтобы не переплатить в провизии какой– нибудь десяток рублей, ездят по базарам, торгуются, волнуются, затрачивая много труда и времени.

Как все это понять? Объяснить можно разве только тем, что при постоянных своих покупках, нужных им для торговли, образуется у них вроде привычки от сосредоточия их ума, силы воли в одном месте сердечных желаний – не передать, а потом все это переходит и на мелочи, для них неважные, как, например, переплата в провизии или на извозчиках. [...]

Н. А. Найденов, как несомненный знаток жизни и обычаев купечества, на одном из собраний выборщиков Биржевого комитета, собранном за несколько дней до Рождества Христова, спешил скорее его закончить с желанием отпустить почтенных купцов к волнующим их домашним делам. Закрывая собрание, он сказал: «Есть еще вопросы, требующие разрешения собрания, но отлагаю до окончания праздников, зная, что у большинства из нас головы заняты в данное время праздничными заботами: гусями, поросятами – самое время запасаться ими, а потому закрываю заседание с пожеланием встретить и провести праздник Рождества Христова и Новый год в полном здоровье и довольстве». Это собрание происходило приблизительно около 1900 года, то есть в то время, когда значительная часть купечества шагнула далеко [вперед в сравнении] с годами моего детства. Многие из них были с высшим образованием, хорошо знакомы с жизнью Европы; мнили себя наподобие английских лордов – и вдруг о них могут подумать, что они поедут покупать гусей и поросят. И пожелание председателя на них подействовало неприятно. Я заметил, как лицо Г. А. Крестовникова, сидевшего напротив меня, передернулось, сделалось насмешливым, и по всему было заметно, что эта шутка председателя ему не понравилась. У других же, старых купцов вызвала полное сочувствие, было слышно через довольный смех: «Что говорить: что правда, то правда!»»[185]

Как видно из воспоминаний крупного московского предпринимателя, в его среде в наступившие «новые времена» поддерживалась традиция, согласно которой мужчины добровольно брали на себя хлопоты по закупкам провизии. Согласно другому московскому обычаю, подготовка дома к празднику целиком оставалась в женских руках:

«Уже за неделю до Рождества Христова радивые хозяйки начинали убирать свои квартиры, в то время превращавшиеся по виду, как будто было нашествие Батыя: вся мебель сдвинута со своих мест, сняты образа, зеркала, картины; окна, двери без драпировок; полы без ковров и половичков. Комнаты наполнялись суетливой прислугой с какими-то еще приглашенными женщинами из богаделен, все они с босыми ногами, заткнутыми подолами, с ведрами, мойками, швабрами, мочалками неистово мыли, вытирали и выметали скопившуюся пыль и грязь, полировали мебель смесью деревянного масла со скипидаром; с высоких стремянок тщательно промывали люстры, канделябры, бра, вставляя свежие свечи. Уборка начиналась обыкновенно с парадных комнат, постепенно переходя на жилые и тем внося большой сумбур [в жизнь] лиц, принужденных в это время быть дома.

Наконец, квартира принимала праздничный вид: стекла в окнах, зеркала вымыты, арматура оконная, дверная и печная, вычищенная толченым кирпичом, вся блестела, но была обернута бумагой, чтобы до праздника она не потускнела; тоже полы, натертые мастикой, воском, блестели, выделяясь своим лоском; воздух делался чистым, с пронизывающим запахом мастики и скипидара»[186].

Если в глазах мемуариста предпраздничная генеральная уборка представлялась нашествием Батыя, то творившееся в те дни на вокзалах напоминало великое переселение народов. Огромные массы фабричных рабочих, пришедших из деревень в Москву на заработки, буквально осаждали железнодорожные станции. Им всем во что бы то ни стало требовалось уехать в родные края, чтобы Рождество провести в кругу семьи. Для вывоза из Москвы таких невзыскательных пассажиров довольно долгое время практиковалась подача составов, состоявших из «теплушек» – грузовых вагонов, наскоро приспособленных для перевозки пассажиров.

Еще одним свидетельством приближения Рождества было появление на площадях Москвы целых ельников. Это открывалась продажа елок. В начале XX века лесными красавицами торговали только в двух местах: на Воскресенской и Театральной площадях. В 1910 году газеты сообщали, что «несколько кудрявых еловых лесов выросло и на других городских площадях». Вот только на Театральной елки не стояли, как прежде, а лежали, поскольку декабрь выдался бесснежный, и не было наста, куда обычно продавцы втыкали основания деревцев.

Вместо Деда Мороза с елками на плечах в разные концы города шагали мальчишки-рассыльные, подрядившиеся за 10—15 копеек доставить покупку по нужному адресу.

Московские хроникеры, описывая предпраздничную Москву, конечно же, не обходили вниманием елочные базары и знакомили читателей с бытовыми сценками, свидетелями которых им приходилось быть. Вот, например, отрывок из репортажа, появившегося на страницах журнала «Искры» в 1901 году:

«Елки, елки, елки.

Настоящий лес елок вырос, точно по волшебству, на Воскресенской площади.

За праздники весь этот лес елок поодиночке, и маленькие корявые, и большие статные, разойдутся по Москве и, увешанные безделушками и сластями, будут украшать барскую палату, и купеческую «залу», и скромную квартирку чиновника, и убогую «комнату без мебели от жильцов» бедняка мастерового.

Не одинаково богато будут они разукрашены, но одинаково будут радовать эти елки ребятишек, детей богача и бедняка.

Барышники, перекупившие елки у крестьян, похаживают вокруг товара, весело похлопывают рукавицами. Ведь они теперь дерут за них втрое. Еще бы! Не говоря уже про людей состоятельных, теперь всякий бедняк тянется из последнего, чтобы купить елочку на утеху своим ребятишкам. [... ]

Уныло плетется господин в форменной фуражке, нагруженный свертками, за почтенной, но накрашенной особой, в шляпке с цветами.

– Но позвольте, Олимпиада Васильевна-с! Позвольте вас спросить, за каким рожном, вам понадобилась елка? – вопрошает господин.

– Что-с? – сердито обертывается дама, очевидно супруга. – То есть как это за рожном?

– Так-с! Шлялись-шлялись, покупали-покупали всякую дрянь – теперь еще елку зачем-то покупаем!

– Вы глупы! Понимаете?.. У Винтиковых будет елка, у Точечкиных елка, у Крошечкиных две, а у нас не будет?

– Так ведь у них, душенька, дети!

– Ах, идиот! А Ганя, Таня, Маня и Ваня, по-вашему, не дети ваши?

– Ха-ха-ха! Хороши дети! Младшему болвану 20 лет!

– Потрудитесь замолчать и делать, что вам приказывают! Поняли? – строго спросила супруга. – Ну-с, марш за мной».

В другом издании того времени, приложении к «Московскому листку», А. М. Пазухин устами героя рассказа «Во что обходится елка» поведал об истинной стоимости устройства праздника с участием лесной гостьи:

«Елочка этакая кудрявая, свежая, и, вероятно, добрый мужичок украл ее в каком-нибудь чужом лесу, вероятно огорчив хозяина леса... Но не в этом дело... Так вот-с, за елочку я отдал всего только рубль, заплатил какому-то оборванцу за доставку оной елочки двадцать копеек и очень обрадовал и супругу свою, и деточек, когда явился домой с оборванцем, притащил елочку... Жена меня смачно и вкусно поцеловала, старшая дочка погладила по лысине и назвала „папульчиком“, а младшие деточки почтительно облобызали щедрую десницу мою... »

Далее главе семейства по просьбе супруги пришлось выдать 50 рублей «на украшение елки, на подарки детям нашим и детям наших милых, добрых знакомых». После того как елка была украшена подобающим образом и под ней были уложены сюрпризы для детишек, жена напомнила ему, «что, кроме деточек... будут и взрослые, для которых, собственно, и делается елка». Пришлось доброму «папульчику» расстаться еще и с новенькой сторублевкой.

В другом «рождественском» рассказе Пазухин продолжил разработку темы стоимости детского праздника:

«А то вот елка... Тут искренне веселится детвора, которая не знает забот и печалей, ибо во время каникул „воспитатели Флаксманны“ детей мучениям не подвергают и своими педагогическими приемами не печалят. Дети действительно веселятся на Святках, – их праздник. Кругом сидят взрослые.

– Очень миленькая у вас елка, Степанида Дмитриевна! – говорит одна из дам хозяйке.

– Очень миленькая!.. – вздыхает. – Да, Вера Васильевна, очень миленькая, но если б вы знали, как мы запутались перед Святками!.. Вы – моя старая знакомая, даже друг детства, и я не стану скрывать перед вами своего положения... Страшно запутались!.. А все эти противные Тарантуловы!.. Сделали под Рождество елку в двести рублей, ну, и не хотелось отстать, чтобы не дать им повода пересмеивать... все позаложили, везде взаймы взяли, просто беда!..

А дети веселятся и прыгают, но так как родители нарядили их в очень дорогие костюмчики, дабы не быть осмеянными, то и боятся слишком резвиться и берегут и кружева свои, бархаты и шелка... »

Однако не будем иронию писателя относить ко всем москвичам. Конечно же, в подавляющем большинстве семьей елки устраивали не ради личных амбиций, а чтобы действительно порадовать детей. И у них, судя по мемуарам, Рождество навсегда оставалось в памяти, как самый светлый, самый радостный праздник. Одним из примеров могут служить воспоминания Н. М. Гершензон-Чегодаевой:

«Мы начинали готовиться к нему задолго, наверное, за целый месяц. Это было очень весело. По вечерам, перед ужином, а иногда и после него, мы располагались с мамой вокруг обеденного стола в столовой. Очень часто приходила и Поленька. Больше всего мы клеили цепи из золотой, серебряной, а иногда и цветной бумаги. Длинные полосы, которые разрезались на одинаковые кусочки, из них склеивались вставленные одно в другое колечки. У меня, конечно, кольца получались неодинаковой ширины или измазаны „Синдетиконом“ и прилипали к пальцам. Клеили коробочки, разные картонажи; сами сочиняли штучки из спичечных коробочек, золотили орехи. [... ]

...После обеда елку вносили в столовую, и с той минуты нам уже не разрешалось входить туда.

Елка была самым интересным, таинственным, бесконечно уютным, казалась огромным счастьем. Без сомнения, это в значительной мере определялось красотой той легенды, которая была с ней связана. Может быть, некоторую роль играло и то, что елочные игрушки были тогда необыкновенно хороши, разнообразны и интересны. Во всяком случае, с того момента, как квартира наполнялась чудесным запахом елки, и до тех пор, пока елку, покрытую кусками оплывшего разноцветного стеарина и остатками золотых нитей, не выносили во двор, в душе цвело счастье и ни на минуту не прекращалось ощущение великого праздника. Помню, что даже ночью, во сне или в минуты просыпания ощущение присутствия елки– счастья все время продолжалось. Так, один раз, когда елка была в доме, в лунную морозную ночь я почему-то проснулась. На занавесках были причудливые лунные узоры. Мне казалось, что по воздуху тянутся тонкие серебряные нити, из которых воздвигается волшебно-прекрасная елка, я любовалась этим сказочным видением и так и заснула с ощущением такого полного счастья, какого не бывает в жизни взрослых людей.

Украшали елку папа, мама, Лили. Перед вечером приходили тетя Адя и еще кто-нибудь из родных, которые тоже принимали участие в работе по украшению. Мы сидели чаще всего на диване в маленькой комнате, в страшном напряжении и волнении. Скоро к нам присоединялись Поленька и Гриша. Из столовой доносились обрывки разговоров и звуки, сулившие несказанную радость. Так продолжалось два-три часа. Все родные проходили из передней прямо в столовую и оставались там. Мы никого не видели. Иногда только на минуту заходили к нам тетя Адя или дедушка.

Наконец двери открывались и мы входили в столовую. Первая минута была незабываемой. Столовая вся была праздничной, особенной, непривычной. Обеденный стол стоял в стороне. На его месте посереди комнаты стояла высокая, до потолка, елка, сияющая огоньками разноцветных свечей. Все, что было на ней, было так интересно, что мы долгое время не видели ничего другого, только ходили вокруг и разглядывали украшения и игрушки. Основная масса игрушек оставалась из года в год одна и та же, и мы каждый раз узнавали в них своих старых знакомых. Понемногу же мама всегда подкупала новые, с которыми мы с восхищением знакомились. Несколько игрушек чудом уцелело в течение всей моей жизни. Уже взрослой я иногда брала в руки эти вещички, когда– то полные волшебной силы, а теперь словно остывшие, как погасшие угольки.

Под елкой стоял старый, заслуженный Дед Мороз в красной шубе с елкой в руках, на вершине которой, воткнутая в подсвечник, горела свечка. Куда-нибудь на край стола прикрепляли пестрый фонарик, медленно крутившийся от тепла зажженной внутри него свечки. На елке же было волшебство – куколки, звери, ангелочки, коробочки, полные конфет, рыбки, блестящие шарики. Где-нибудь в стороне на столе лежали приготовленные для нас подарки: книжки, настольные игры, писчебумажные принадлежности, какие-нибудь игрушки, все, что принесли родные. Любуясь на елку, разглядывая подарки, я время от времени вспоминала о том, что это не все, что впереди меня ждет чулок, повешенный на ночь, и сердце замирало от предвкушения этого нового счастья. [...]

Когда родные расходились, мы шли спать, таща за собой в детскую подарки. На спинки кроваток вешали по чулку. Каждый год старалась я проследить, когда мама придет класть в чулок подарки. И ни одного раза не удалось мне выдержать характер – не уснуть до этой минуты. Зато позже, глухою ночью, я иногда просыпалась и начинала в темноте ощупывать чулок. До сих пор ясно помню то ощущение, которое я испытывала при этом. Руки ощупывали раздувшийся чулок, какие-то углы, выступы и округлости. Казалось, что там заключены все сокровища мира, что-то такое интересное и чудесное, чего не бывает в настоящей жизни.

Утром я всегда испытывала известное чувство разочарования. Как ни хороши были подарки, они никак не могли соответствовать тому, что обещала рождественская таинственная праздничная ночь, неизведанные углы и выступы невидимого чулка. В это утро мы долго сидели на кроватях неодетые, разглядывая все то, что нашли в чулках и что вчера получили на елке и не успели вечером как следует разглядеть. Потом одевались и шли к елке. Теперь, при свете дня, можно было подробно разглядеть украшения, игрушки. Мы обследовали все коробочки и картонажи и извлекали из них конфетки. Обычно это было монпансье, помню, однажды такой формы, как овес, всех цветов. Мы поедали все эти конфетки, набивая ими себе рты. Елка притягивала к себе как магнит, мы от нее не отходили»[187].

Такие же светлые воспоминания о Рождестве спустя многие годы сохранил Б. И. Пуришев:

«Мне и моим сверстникам наша елка всегда доставляла большую радость. Да и взрослым посетителям также, хотя они и не получали от мамы традиционных рождественских подарков в виде игрушек или сладостей. Все садились вокруг елки, вдыхая ее свежий лесной аромат в мерцании многочисленных восковых свечей. И зачастую пели немецкие рождественские песни („О, Tannenbaum!“[188]), ведь домашних русских рождественских песен в то время как будто еще не было. Популярная песня «В лесу родилась елочка» появилась позднее»[189].

Действительно, замечательная песенка о елочке, что «в гости к нам пришла», появилась только в начале XX века. Стихи, которые легли в ее основу, были написаны москвичкой Раисой Кудашевой в 1904 году и опубликованы сначала в журнале «Малютка», а затем в сборнике для рождественских утренников. В семье ученого Леонида Бекмана была придумана и переложена на ноты мелодия. Со временем «В лесу родилась елочка» зазвучала по всей России, по-настоящему превратившись в народную песню.

В отличие от детей, для взрослых москвичей Рожество Христово было не только радостным, но и чрезвычайно хлопотным праздником. Кроме приобретения подарков и устройства праздничного стола, следовало разослать всем родным и знакомым поздравительные открытки или визитные карточки со словами добрых пожеланий. Последнее высмеивалось в прессе, как отживший свой век обычай, из-за которого впустую загружается почта – все равно, мол, москвичи ездят друг к другу, чтобы лично поздравить с праздником. Но вплоть до 1914 года в канун Рождества почтальонам по-прежнему приходилось таскать тяжеленные сумки, набитые поздравительными письмами.

Для москвичей, служивших в частных фирмах и казенных учреждениях, Рождество еще было связано с получением «наградных» денег. Кроме того, государственные служащие получали к празднику награды в виде повышения в чинах, орденов и медалей. Информацию об этом каждая из московских газет старалась опубликовать раньше конкурентов. Из-за спешки случались ошибки, и довольно курьезные. Однажды в газете «Русское слово» не только переврали фамилии нескольких высокопоставленных чиновников, но и некоторые из них были объявлены кавалерами ордена Святой Екатерины – исключительно женской награды.

С наступлением самого праздника хлопот не убавлялось. Это хорошо видно из описания, оставленного Н. А. Варенцовым:

«Праздничный день начинался церковными службами, ходили к заутрене и ранней обедне. По возвращении из церкви дети награждались подарками, а также вся прислуга. С черного хода приходили с поздравлением дворники, кучера, трубочисты, почтальоны, ночные сторожа и тому подобные лица, имеющие какое-либо отношение к хозяевам, наделявшиеся некоторыми суммами.

Визиты родственников и знакомых начинались рано, чуть ли не с 9 часов; одни уезжали, другие приезжали, приходили приходские священники с крестом, пели тропари празднику, кропили святой водой всех подходящих приложиться ко кресту, попозднее приезжали знакомые монахи из монастырей, и весь день проходил в сутолоке и суете, надоедливой и малоинтересной. Всех приезжающих приглашали в столовую, где на длинном столе стояли разные закуски, вина, с разными затейливыми и вкусными блюдами»[190].

Газеты писали, что в числе визитеров «с черного хода» в квартиры добропорядочных обывателей вдруг заваливались совершенно незнакомые молодые люди, напоминавшие с виду «недостаточных студентов». «Мученики науки», поздравив опешивших хозяев с Рождеством, нагло требовали, чтобы и их одаривали рублем-другим.

Главным испытанием на Рождество для москвича из общества были визиты. В начале книги мы упоминали о новогодних визитах, но по своему характеру они не шли ни в какое сравнение с рождественскими. На этот раз требовалось не только объехать множество домов, но и в каждом не обидеть хозяев отказом от угощения. О тяжелой доле визитера говорилось в стихотворении, опубликованном в газете «Новости дня»:

Праздник – это облаченье В новомодный фрак, Непонятное волненье, У дверей рысак. Чрезвычайная отвага, Напряженный ум, Водка, эль, коньяк, малага, Редерер и мумм...[191] В каждом доме радость встречи, Вилок, рюмок стук, Поздравительные речи, Целованье рук... Чувств «горячих» охлажденье, Помутневший взор, В пьяном виде возвращенье Ночью...[192]

В прозе признания визитера выглядели не менее трагически: «По рюмочке, да по две, а где так и стаканчик красненького или беленького, да коньячок без счету на придачу, – к вечерку-то образовались градусы высокие. От шести различных поросят отведал, половину заливных да половину жареных, ветчин, икр сколько! Словом, приехал домой больной, да и посейчас в себя не могу прийти. Как взгляну на поросячью физиономию, так дрожь меня и берет. Не будь он скотина бесчувственная, да к тому же заливная, – так бы, кажется, и съездил ему по разукрашенной физии».

В упомянутой ранее рекламе «шустовского» коньяка как– то была обыграна типичная ситуация, связанная с визитами:

– Иван Иванович, пожалуйте в столовую...

– Не могу-с, Марья Петровна, честное слово-с.

– Вздор! Рюмка шустовского коньяка и кусочек ветчины вам вреда не принесут. Скушайте, пожалуйста... ну, для меня... выпейте за мое здоровье!

– Вам хорошо, Марья Петровна, говорить-с, но ведь я уже слышал это в сорока шести домах, и во мне уже сидят два окорока ветчины и четвертная[193] шустовского коньяку! Пощадите!

С Рождества начинались Святки. По старой русской традиции, которой москвичи еще вполне придерживались в начале XX века, в это время по домам ездили ряженые. Как правило, это были знакомые хозяина дома, заранее втайне от всех договорившиеся с ним о предстоящем «нашествии».

Ряженые приезжали со своим тапером – наемным музыкантом, игравшим на фортепьяно музыку для танцев. Стоили его услуги сравнительно недорого – три рубля за вечер.

От веселья, затеянного ряжеными, как говорится, дым стоял коромыслом. Зачастую к этому домашнему маскараду присоединялись все обитатели дома, наскоро облачившись в вывернутые шубы и бабушкины наряды, извлеченные из сундуков.

Многие из купцов свято блюли свою корпоративную традицию – с размахом погулять во время Святок. Естественно, к ним присоединились и москвичи разных других званий и профессий. Знаток московского быта А. М. Пазухин не мог не оставить точной зарисовки такой гульбы:

«Вот, например, мчится за город лихая тройка с группою таких веселящихся молодых и немолодых людей. Тройка действительно чудная, „унеси ты мое горе“ тройка, что называется, но, унося компанию за город, горя эта тройка не уносит. Сидит компания, достаточно „зарядившая“ себя для веселья, и только один из этой компании, средних лет купец из Таганки, „веселится“, ухая на лошадей, зазывая всякими способами встречных и обгоняемых и возбуждая сильное негодование городовых. [... ]

– Да будет тебе! – останавливают купца собутыльники. – Что ты орешь-то?..

– А почему же мне не орать, ежели я весел?.. Орите и вы!.. У вас, может, карманы дырявые, так вам действительно не до оранья, а я перед праздниками так торговал, что еще больше должен веселиться... Желаю взыграть!.. «Во поле березонька стояла, во поле кудрявая стояла...» Караул!..

Городовой хотел было задержать тройку, но так как она подъезжала уже к заставе, махнул только рукою и плюнул.

– Хуже самого серого мужика веселятся! – ворчал он.

Компания, между тем, подъезжала к «Яру».

– Этот болван совсем пьян, – кивнул один из числа ее на купца. – Ломаться будет или заснет, а платить придется нам...

– Вероятно, – согласился другой. – У тебя сколько денег?

– «Франк и несколько сантимов», то есть другими словами – очень мало... А у тебя?

– У меня есть сторублевка, но жалко отдавать последнюю– то...

– Да ведь все-таки есть, а у меня – ни-ни, ничего!.. Ты все– таки счастливее меня...

– Ну, это вопрос... Ты где достал к празднику денег?

– Я?.. Тут, у одной... у тетушки!.. У родни.

– Ну, да, понимаю... Это тоже не особенно трудовые деньги, но все же ты можешь быть покоен, тогда как я...

– Что?..

Вместо определенного ответа слышится продолжительный вздох.

– Шкуру сдерут? – спрашивает обладатель франка и нескольких сантимов.

– Да!..

– А меня могут под суд отдать, – откровенничает третий.

– Неужели украл?..

– Свинья!.. Кто же это из порядочных людей крадет?.. За кого ты меня принимаешь?

– Но ведь ты сам же говоришь про суд!..

– Так не за кражу же...

– Подложец сделал?

– Нет... Занял у одного знакомого, без его желания дать...

Тройка круто поворачивает и останавливается у ярко освещенного подъезда шикарного ресторана, из которого несутся навстречу приехавшим веселые клики, песни, музыка и «звон стакана...» Весело, ах, как весело!..»

Этим эпизодом мы заканчиваем наше описание жизни москвичей начальных лет двадцатого столетия. Вслед за Рожеством они справляли Новый год, желали друг другу нового счастья и были уверены, что их жизнь будет неизменно двигаться по накатанной колее.

Так, в роковом 1914 году никто даже предположить не мог, что пройдет немногим более полугода, и начнется Мировая война. Например, бывший городской голова, брат видного депутата Государственной думы Н. И. Гучков заявлял: «Ничего кругом не предвидится, нечего и сказать. Не жду в Новом году никаких перемен в нашей жизни. Сравнительно спокойно за пределами нашего государства, тихо и у нас. Симптомов, предвещающих крупные события, нет».

Однако заговорили «августовские пушки», навсегда разделив бытие москвичей на беспечное «прежнее» и суровое военное. Затем одна за другой грянули две революции, положившие начало новой эпохе.

Жизнь Москвы потекла совсем по другому руслу.

Примечания

1

Я сделал все, что мог, кто может, пусть сделает лучше (лат.).

2

«Вся Москва» (Tout Moscou) – выражение, бытовавшее до революции. Обозначало представителей зажиточных слоев москвичей, а также артистическо-художественной богемы, которые вели светскую жизнь.

3

Часть сада или парка с правильными аллеями и подстриженными деревьями.

4

Ныне Колонный зал Дома Союзов.

5

Декольтированные и с короткими рукавами (фр.).

6

Выскочка (фр.).

7

Розово-желтый.

8

Оранжевый.

9

Модный в то время врач Кнейп предлагал систему оздоровления, основу которой составляло хождение босиком или по крайней мере в сандалиях на босу ногу.

10

Жена купца первой гильдии.

11

«Вывернуть тулуп наизнанку» – выражение, бытовавшее среди московских купцов и означавшее искусственное банкротство, когда должник объявлял кредиторам, что может выплатить лишь небольшую часть долга.

12

Старинный студенческий гимн, возникший из застольных песен вагантов.

13

Амфитеатров А. В. Жизнь человека, неудобного для себя и для многих. М., 2004. Т. 1. С. 124.

14

Амфитеатров А. В. Указ. соч. С. 122—123.

15

Там же. С. 502.

16

Прообраз бронепоезда.

17

Тетушка (фр.).

18

Готовое платье.

19

И прочее, и так далее (лат.).

20

Основано в 1846 г. Накануне революции имело 78 отделений, где работало 3 тысячи служащих. В 1906—1908 гг. было выстроено новое здание магазина (арх. Р. И. Клейн), ставшее московской достопримечательностью. С 1922 г. в нем располагается ЦУМ.

21

Нижнее белье (фр.).

22

Вторая неделя после Пасхи.

23

Студентов.

24

Улики (лат.), буквально – «тело преступления».

25

Ходасевич В. М. Портреты словами. М., 1987. С. 3.

26

Особым образом откормленная курица.

27

Пуришев Б. И. Воспоминания старого москвича. М., 1998. С. 5.

28

Итальянская певица (сопрано). В 1901, 1907—1910, 1914 гг. пела в России.

29

Шнейдер И. И. Записки старого москвича. М., 1970. С. 63—64.

30

Шнейдер И. И. Указ. соч. С. 81-82.

31

Шнейдер И. И. Указ. соч. С. 91.

32

Пастернак А. Л. Воспоминания. М., 2002. С. 118—119.

33

Ихэтуаньское восстание, охватившее Китай в 1899—1901 гг. Начато тайным обществом Ихэцюань («Кулак во имя справедливости и согласия»). По символу, который носили участники восстания, европейцы называли его «боксерским».

34

Уже на следующий год газеты сообщали: «Средние сорта белых сушеных грибов продаются по 1 р. 25 коп. – 1 р. 50 коп. за фунт, плохие сорта – 60 коп., сушеные черные грибы – по 30 коп. Соленые белые грибы – 50 коп. за фунт, соленые грузди – 20 коп., рыжики – 10—14 коп.».

35

Сухаревский рынок исчерпывающим образом описан В. А. Гиляровским в книге «Москва и москвичи». Приведем только характеристику этого рынка, данную ему в 1914 г.: «Теперь на нем не найти настоящего антиквариата, зато полно „гамбургского“ и „варшавского“».

36

Оптовый торговец аптечными припасами и химическими препаратами.

37

Слоник – солидный, бывалый покупатель.

38

Иванов Е. П. Меткое московское слово. М., 1989. С. 164—169.

39

Всякое совпадение названий товаров, упомянутых в тексте, с современными брендами является чисто случайным.

40

Дмитриев Н. Д. Тени прошлого: Воспоминания старого московского писателя. М., 1985. С. 8—9.

41

Дмитриев Н. Д. Указ. соч. С. 10.

42

Георг Геншель – известный немецкий певец-баритон, пианист и композитор второй половины XIX века с большим успехом гастролировал в России. Видимо, это прозвище содержало намек на привычку московских извозчиков, зазывая седоков или ругаясь с конкурентами, артистически «драть глотку».

43

Имя возничего, управлявшего колесницей Ахилла, в «Илиаде» Гомера

44

Иванов Е. П. Указ. соч. С. 178.

45

Фандорин – герой романа «Статский советник» популярного ныне Б. Акунина – сам полицейский, умудрился получить от извозчика-«ваньки» взамен шубы «бараний тулуп», в таком виде раскатывать по Москве, и ни один городовой не остановил его за езду по городу с нарушением правил.

46

Иванов Е. П. Указ. соч. С. 181.

47

Полицейские и специально нанятые «агенты» городской управы проверяли у извозчиков квитанции об оплате за право стоянки. Другой особенностью «бирж» было загрязнение площадей большим количеством навоза. Убирать его должны были сами извозчики, но они не выполняли взятых обязательств, что вызывало «постоянные сетования городских контрагентов по очистке».

48

Иванов Е. П. Указ. соч. С. 179.

49

Из записей Е. П. Иванова: «Что станешь делать, рупь фараон лекспроприировал...», «Уважь, почтенный служивый, возьми тридцать... Право, не сработал! Завсегда я к городовым уважителен, я и стою в переулке. В другой раз больше попользуешься!.. »

50

Щапов Н. М. «Я верил в Россию...»: Семейная история и воспоминания. М., 1998. С. 178—179.

51

Серпинская Н. Я. Флирт с жизнью: (Мемуары интеллигентки двух эпох). М., 2003. С. 108. Она же рассказала о встрече с «Илюшкой» после Октябрьского переворота: «Лошадей и осла его реквизировали, – он вздыхал больше всего об осле. Собирался писать заявление в Совнарком, чтоб осла вернули, что ослы не подлежат реквизиции, так как их слишком много».

52

Следовательно, итак (лат.).

53

Москва. Энциклопедия. М., 1997. С. 382.

54

Богославский М. М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. М., 1987. С. 116.

55

Страстному монастырю.

56

Кроме трамвая на электрической тяге, в Москве действовал «паровой». Миниатюрный паровоз тянул четыре вагона до Петровской земледельческой и лесной академии (ныне Моск. с.-х. академия им. Тимирязева). По свидетельству К. Г. Паустовского, из-за небольшого числа пассажиров кондукторы называли эту линию «санаторией» и просились поработать на ней в качестве отдыха.

57

Паустовский К. Г. Собрание сочинений. М., 1982. Т. 4. С. 300—301.

58

Паустовский К. Г. Указ. соч. С. 285.

59

Специальное устройство, которое предохраняло сбитого трамваем пешехода от попадания под колеса.

60

«Шпаками» офицеры пренебрежительно звали всех штатских.

61

По утверждению сына Н. А. Варенцова, его отец был в Москве среди первых, кто обзавелся «Мерседесом».

62

Энциклопедия автомобилей. Фирмы. Модели. Конструкции. М., 2001. С. 133.

63

В 1913 г. всероссийский рекорд скокрости установил «Бенц» – 201 км/ч; вторым был «Мерседес», развивший 144 км/ч (оба на русских шинах фирмы «Треугольник»)

64

Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 1. С. 489.

65

Отец знаменитого актера А. Н. Грибова, одно время служивший шофером у Н. К. фон Мекка, профессию «чудесным образом соединял любовью к выпивке». // Совершенно секретно: 2004. № 7. С. 22.

66

Так 100 лет назад писали это слово.

67

Пастернак А. Л. Воспоминания. М., 2002. С. 105—106.

68

Самодовольный, пошлый франт, пустой человек.

69

Новинки моды (фр.).

70

В то время пьеса Э. Ростана «Шантеклер» («Птичий двор») с успехом шла в Москве. Предприимчивые торговцы оформляли витрины магазинов по мотивам этого спектакля. В костюме Шантеклер барышни изображали куриц.

71

Фейерверк в виде огненного букета.

72

Калька французского слова divette – певичка, шансонетка.

73

Это шик (фр.).

74

Серпинская Н. Я. Указ. соч. Примечание на с. 52.

75

Часть Москвы от Старой площади до Красных Ворот. Здесь было много особняков знати, поэтому и по количеству населения, и по его составу эти полицейские участки коренным образом отличались от других. Например, на соседнем, 3-м мясницком участке, находился знаменитый Хитров рынок – рассадник всевозможных преступлений.

76

Довольно часто современные журналисты ради красного словца называют мэра Москвы «градоначальником». Забывая (или не зная), что это слово имеет точное историческое значение, работники СМИ, по сути, низводят «генерал-губернатора» до уровня начальника полиции.

77

Исландия в то время входила в состав Датского королевства.

78

На посту городовому полагалось стоять, надев все ордена и медали, в том числе на шинель. Отслужившие в гвардии нашивали на воротник кафтана петлицу «гвардейского образца» (белая тесьма с красной ниткой), бывшие гренадеры – «такого же образца», но из белой тесьмы. Под нижней частью плечевого жгута полагалось нашивать поперечный погон «с нашивкой отличия, которым они пользовались, состоя на действительной военной службе» – ефрейтор, унтер-офицер и т.д. Обыватели должны были видеть, что нынешний страж порядка в прошлом – заслуженный воин.

79

Еще в 1881 г. в приказе обер-полицмейстера говорилось: «Никоторые нижние чины полиции, при выполнении своих служебных обязанностей по охранению общественного порядка, дозволяют себе прибегать к личной расправе, выражающейся разными грубыми выходками, а иногда и побоями, наносимыми лицам простого звания. Принимая во внимание, что успешность деятельности полиции, как охранительного органа, зависит прежде всего от правильного применения ею своих обязанностей и что предоставленный законом чинам ее служебный авторитет может поддерживаться только общим к ним уважением, а не такими их действиями, которые возбуждают против них раздражение, предписывается гг. участковым приставам сделать ныне же всем подчиненным им полицейским чинам внушение, чтобы они, при отправлении служебных обязанностей своих, отнюдь не дозволяли себе никаких грубых выходок, а в особенности нанесений кому бы то ни было побоев и иметь за этим неослабное наблюдение. При чем предваряется, что на будущее время за всякий подобный поступок виновные в том нижние чины, как равно и участковые пристава за слабый надзор за ними, будут неминуемо подвергаемы строгой ответственности».

80

По Инструкции постовой должен был смотреть, чтобы подводы «держались правой стороны и объезжали городовых».

81

По свидетельству генерала Рейнбота, в течение 1906 г. произошло 110 экспроприации и 34 вооруженных нападения на постовых, а в 1907 г., соответственно, – 98 и 10.

82

Городового Кулешова похоронили на Ваганьковском кладбище.

83

По штату, утвержденному в 1891 г. – 550 руб., с 1906 г. – в зависимости от присвоенного разряда – 600, 660, 720 руб. Наем квартиры за счет города.

84

Включало в себя Хамовническую, Пресненскую, Сущевскую части и участки (по площади, не уступавшие частям): Бутырский, Мариинский, Петровско-Разумовский.

85

136,5 кв. м с высотой потолков примерно 3,5 м. Такую же квартиру отводили начальнику сыскной полиции. А вот полицмейстера город должен был обеспечить 8-комнатной квартирой площадью 182 кв. м, конюшней на 6 стойл и сараем.

86

Дмитрий Федорович Трепов – сын петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, в которого стреляла террористка Вера Засулич. Окончил Пажеский корпус, во время Русско-турецкой войны 1877—1878 гг. воевал в отряде генерала Гурко, был ранен. Московский обер-полицмейстер с 1896 по 1905 г. В октябре 1905 г., будучи петербургским генерал-губернатором, в приказе войскам на подавление революционных выступлений употребил выражение, ставшее хрестоматийным: «Холостых залпов не давать! Патронов не жалеть!»

87

Городская дума мотивировала отказ тем, что ей и так пришлось нести непредвиденные расходы по квартирному содержанию нового штата полиции. Только на эти цели траты городского бюджета ежегодно возрастали на 126 000 руб. Кроме того, именно городу приходилось выплачивать городовым надбавки к жалованию за непорочную службу. В 1910 г. содержание полиции обошлось Москве в 1 548 940 руб.

88

После перевода Д. Ф. Трепова в Петербург, московским градоначальником был назначен генерал-майор Волков. По отзыву современника, он «никаких новшеств или перемен по улучшению службы полиции не внес. Единственно, все заметили, что он стал ездить по Москве не в мундире, а в сюртуке, как простой обыватель, и выезд с пристяжной заменил выездом в дышло, что было очень непривычно глазу московского обывателя. За время своего градоначальства он ничем себя не проявил, и подчиненные так и не узнали его требований». Весной 1905 г. Волкова сменил граф П. П. Шувалов («любитель, если можно так выразиться, полицейского дела, которым он еще с юношеских лет увлекался»), но уже в конце июня он был убит террористом.

89

Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 1. С. 65.

90

По отзыву В. Ф. Джунковского: «Ревизия была произведена сенатором Гариным более чем пристрастно, со всеми недостойными приемами мелкого сыщика, и все найденные злоупотребления были значительно преувеличены».

91

Шинель широкого кроя с меховым воротником и несколькими пелеринами.

92

Газета «Раннее утро» сообщала: «Агентами московской сыскной полиции в 1910 г. раскрыто простых краж до 300 руб. – 780, свыше 300 руб. – 257. В 291 случае краж со взломом преступники были обнаружены. Карманных краж открыто 134, простых грабежей – 38, вооруженных – 3, убийств – 21, затем – 92 мошенничества, 168 растрат, 2 поджога, 6 подкинутых „кукол“ и 125 других преступлений. Всего было открыто 1917 преступлений. [...] Общий % раскрытых преступлений 46. [...] В Москве развито и конокрадство: за год похищено 369 лошадей. Удалось разыскать 121 лошадь».

93

9,7 куб. м.

94

Московский архив: Историко-краеведческий альманах. М., 2000. Вып. 2. С. 132.

95

Варенцов Н. А. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое. М., 1999. С. 711.

96

Серпинская Н. Я. Указ. соч. С. 31—32.

97

То есть играть в карточную игру «винт».

98

Примерно 153 гектара. При норме в «шесть соток» на этой площади разместилось бы более двух с половиной тысяч современных «фазенд».

99

Щапов Н. М. «Я верил в Россию...»: Семейная история и воспоминания. М., 1998. С. 83.

100

Щапов Н. М. «Я верил в Россию...»: Семейная история и воспоминания. М., 1998. С. 79—81.

101

Бессонов В. А. Московские задворки. М., 2002. С. 63. В этой же книге помещен очерк «Музыка в Сокольниках», рассказывающий о «дачных» симфонических концертах.

102

Щапов Н. М. Указ. соч. С. 92.

103

Розанон Н. П. Воспоминания старого москвича. М., 2004. С. 305.

104

Из письма В.И. Сурикова к родным. Цит. по: Москва рубежа XIX и XX столетий: Взгляд в прошлое издалека. М., 2004. С. 59.

105

Москва. Энциклопедия. М., 1997. С. 346.

106

В них продукты диссимиляции смешивали с золой, известью и проч., чтобы после высушивания получить удобрение, называвшееся пудрет.

107

Ныне Б. Пионерская ул., дом не сохранился.

108

Дочь М. О. Гершензона, известного историка литературы и общественной мысли. Зимой 1912 г. он с семьею поселился близ Арбата, в Никольском (ныне Плотниковом) переулке.

109

Е. Н. Орлова, внучка декабриста Михаила Орлова, хозяйка дома и друг семьи Гершензонов.

110

Гершензон-Чегодаева Н. М. Первые шаги жизненного пути (воспоминания дочери Михаила Гершензона). М., 2000. С. 20, 22.

111

Цит. по: Романюк С. Из истории московских переулков. М., 1998. С. 362.

112

Сергей – брат мемуаристки, был старше ее на два года.

113

Гершензон-Чегодаева Н. М. Указ. соч. С. 35—40.

114

Клецки по-милански (фр.).

115

Засахаренные орехи (фр.).

116

Закуски (фр.).

117

Физалис (фр.).

118

Гершензон-Чегодаева Н. М. Указ. соч. С. 65.

119

Серпинская Н. Я. Указ. соч. С. 112.

120

Для любителей статистики сообщим, что среди них за отдельными семьями числилось 19 957 номеров, в коллективном пользовании был 21 241 номер. «Публичные» абоненты (рестораны, чайные, пивные) – 2520; добавочные – 5555 номеров.

121

Центральный исторический архив г. Москвы, ф. 16, оп. 73 (т. 1), д. 46, л. 28.

122

Серпинская Н. Я. Указ. соч. С. 87.

123

Там же. С. 175.

124

Войдите! (фр.)

125

«Саврасами без узды» в Москве называли купеческих сынков, которые, получив свободу от строгой родительской опеки, ударялись в бесшабашные загулы.

126

Серпинская Н. Я. Указ. соч. С. 119—120.

127

Хлеба и зрелищ! (лат.)

128

Шнейдер И. И. Указ. соч. С. 88.

129

Самое лучшее (фр.).

130

Сын (фр.).

131

И прочее, и так далее (лат.)

132

Светский разговор (фр.).

133

Локс Константин. Повесть об одном десятилетии // Минувшее. Вып. 15. М.; СПб., 1994. С. 29.

134

Уварова Е. Д. Как развлекались в российских столицах. СПб., 2004. С. 166.

135

Иные (старослав.).

136

Труханова Н. На сцене и за кулисами: Воспоминания. М., 2003. С. 52.

137

Труханова Н. Указ. соч. С. 54—55.

138

Уварова Е. Д. Указ. соч. С. 172.

139

Труханова Н. Указ. соч. С. 60.

140

Труханова Н. Указ. соч. С. 59.

141

Сариева Е. А. Кафешантан Шарля Омона // Развлекательная культура России XVII—XIX вв. СПб., 2000. С. 120.

142

Только после Октябрьского переворота это здание было занято театром, которым руководил «комиссар театрального отдела Наркомпроса» В. Э. Мейерхольд. Сейчас в нем, реконструированном в 30-е гг., располагается Концертный зал им. П. И. Чайковского.

143

Сейчас в этом здании располагается музыкальный театр им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко.

144

В 1902 г. «Олимпия» стала местом проведения бенефиса Ш. Омона, посвященного двенадцатой годовщине его антрепренерского служения. Пресса сообщала, что под овации Омон был увенчан несколькими лавровыми венками и получил в качестве подношений много изделий из золота, бриллианты, несколько серебряных сервизов и другие подарки.

145

Уварова Е. Д. Указ. соч. С. 66.

146

Монахов Н. Ф. Повесть о жизни. Л.; М., 1961. С. 113—114.

147

Шнейдер И. И. Указ. соч. С. 96—97.

148

К числу модных развлечений «золотой молодежи» того времени относилось катание на роликовых коньках на арене «Дворца спорта».

149

Гершензон-Чегодаева Н. М. Указ. соч. С. 82.

150

Бондаренко И. Е. Из «Записок художника-архитектора» // Москва в начале XX века. М., 1997. С. 73.

151

Серпинская Н. Я. Указ. соч. С. 96.

152

Курбатов Алексей. Записки старого повара // Наш современник. 1967. № 4. С. 99—102.

153

Курбатов Алексей. Записки старого повара // Наш современник. 1967. № 4. С. 104.

154

«Для иногороднего коммерсанта побывать в Москве, да не зайти к Гурину, было все равно, что побывать в Риме и не видеть папы». – Богатырев П. И. Московская старина // Московская старина: Воспоминания москвичей прошлого столетия. М., 1989. С. 113.

155

Вероятнее всего, это прозвище отразило настроения, бытовавшие во времена Англо-бурской войны. «Длинным Томом» называлось 120-миллиметровое орудие, впервые примененное англичанами. Его разрушительное действие потрясло мировую общественность.

156

Левин И. И. Арбат: Один километр России. М., 1993. С. 46.

157

Левин И. И. Указ. соч. С. 44—45.

158

Варенцов Н. А. Указ. соч. С. 408—409.

159

Этот ресторан, находившийся в Сокольниках, А. А. Осипов описывал так: «Действительно, в „Золотом якоре“, который перекинулся на другой край Москвы, идет тоже своя ночная жизнь, и там гремят оркестры, поют хоры и хлопают бутылки. Но там летом своя публика. После театра иди сада редко кто отправляется туда, – далеко, да и не в обычае – все на Петербургское шоссе тянет. Покучивают там обитатели Сокольничих дач, которым и близко, и приятно. Летом в Сокольниках живет добрая половина финансовой Москвы, а потому в деньгах недостатка нет».

160

Речь идет о строфе из «Дорожной жалобы»:

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать

И телятиной холодной

Трюфли Яра поминать?

161

Скорее всего, имеется в виду Анатолий Васильевич Коншин, сделавший миллионы на откупах и прозванный в Москве за любовь к цыганам «Цыганским Коншиным».

162

В июне 1910 г. газета «Голос Москвы», сообщив о прекращении на летний период работы Окружного суда, отметила, что московская публика лишилась привычного ей развлечения в виде судебных заседаний.

163

Уварова Е. Д. Указ. соч. С. 179.

164

Цит. по: Уварова Е. Д. Указ. соч. С. 187.

165

Монахов Н. Ф. Указ. соч. С. 37—38.

166

Соловьев С. М. Воспоминания. М., 2003. С. 123—125.

167

Здание сохранилось. Сейчас в нем размещается редакция еженедельника «Аргументы и факты».

168

Щапов Н. М. Указ. соч. С. 254—255.

169

Коробов Яков. На утренней заре: Воспоминания. М.; Л., 1928. Т. 1. С. 153—156.

170

Имеется в виду куртизанка высшего разряда, описанная Н. А. Некрасовым в стихотворении «Убогая и нарядная».

171

Михайлов В. П. Рассказы о кинематографе старой Москвы. М., 2003. С. 263.

172

Анощенко Н. Д. Воспоминания // Минувшее. М.; СПб., 1994. Вып. 10. С. 349—350.

173

В центре города билеты стоили 30—50 копеек.

174

Анощенко Н. Д. Указ. соч. С. 347—348.

175

Подробный перечень картин, произведенных в России в начале XX столетия, можно найти в издании «Великий Кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России (1908—1919). М., 2002.

176

Анощенко Н. Д. Указ. соч. С. 358—359.

177

«Великий Кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России (1908—1919). М., 2002. С. 130.

178

В 1916 г. на Елоховской улице находился кинотеатр «Макс Линдер».

179

Бессонов В. А. Указ. соч. М., 2002. С. 91, 93.

180

Имеется в виду Таганская тюрьма, стоявшая на улице Большие Каменщики.

181

Азартная карточная игра под названием «Железная дорога».

182

Улица Большая Дмитровка, д. 15а.

183

Розанов Н. П. Воспоминания старого москвича. М., 2004. С. 127—128.

184

Имеются в виду сторублевые купюры, попавшие в кассу тотализатора, называвшегося в просторечье «тотошкой».

185

Варенцов Н. А. Указ. соч. С. 610—611.

186

Варенцов Н. А. Указ. соч. С. 6101.

187

Гершензон-Чегодаева Н. М. Указ. соч. С. 69—72.

188

«О, елочка!» (нем.).

189

Пуришев Б. И. Указ. соч. С. 16.

190

Варенцов Н. А. Указ. соч. С. 612.

191

Сорта шампанского.

192

Так в тексте.

193

V_4 ведра = 3,1 л.

Content

Владимир Руга, Андрей Кокорев
Повседневная жизнь Москвы. Очерки городского быта начала XX века

Введение

Новый год

Татьянин день

Масленица

Торговля

Post scriptum: Реклама

Передвижение по городу

Весна

Полиция

Лето

Квартиры, комнаты, каморки

Развлечения

Рождество

Примечания