Крючкова Ольга

Фамильный крест

Глава 1

Новый 1850 год семья Еленских встретила весьма скромно, даже в понимании такого небольшого городка, как Жиздра. Жалованья Иннокентия Петровича, преподавателя словесности в местной мужской гимназии, хватало лишь на то, чтобы оплатить казенную квартиру, купить дров для печки и скромно питаться.

Женился он сравнительно поздно, почти в тридцать пять лет, до этого слыл в гимназических кругах филоматом[1] и закоренелым холостяком. Этих двадцати рублей хватало на скромную жизнь, а более Иннокентию и не требовалось. Он с увлечением много лет подряд писал труд о легендарном вожде гуннов, Атилле, мечтая, что когда-нибудь его издадут. Но годы шли «Атилла» распухал от новых глав и замечаний, но был далек еще от того момента, когда рукопись можно отправить посылкой в «Московский альманах».

Хозяйством Иннокентий Петрович в то время не занимался: то лекции в гимназии, то написание рукописи, и поэтому жилище его приобрело запущенный вид. Постоянное питание в ближайшем трактире, было накладно, и, скажем, весьма сомнительного качества. В последнее время у Еленского начала пошаливать печень, а посему, он нанял прислугу, молодую девицу Наталью, абсолютную сироту, из жиздренских мещан.

Жалованье Еленский положил Наталье небольшое, пять рублей в месяц, с условием, что она может питаться вместе с ним. Вскоре закоренелый холостяк привык к обществу молодой прислуги, что и говорить, она была чистоплотна и готовила отменно, – не чета, дешевому трактиру, да и долгими зимними вечерами было с кем переброситься словцом. Наталья не могла оплачивать свое убогое жилище из расчета столь скромного заработка, как пять рублей в месяц. И с позволения Еленского перебралась к нему на квартиру, поселившись в маленькой комнатке подле кухни, по всей видимости, некогда предназначенной для кладовки или другого хозяйственного помещения.

Наталья вела себя сдержанно, перенеся свой незатейливый скарб, поместившийся в одном узле, завязанным большим клетчатым платком, устроилась в «кладовке» и ничем не выказывала своего интереса к хозяину. Хотя ее начали посещать мысли, весьма опасные для девушки ее возраста, недавно ей исполнилось двадцать, а женихом она так и не обзавелась – бесприданница не нужна никому, даже простому мещанину. Воображение Натальи рисовало, как она и Иннокентий Петрович сидят за столом, накрытым белой накрахмаленной скатертью «ришелье», и пьют чай из больших цветных чашек. Иннокентий Петрович довольно поглядывает на нее, на столе стоит новый медный самовар, а она, одетая по последней мещанской моде, в бежевое сатиновое платье с кружевной отделкой и в такого же цвета чепец, ухаживает за хозяином, как за мужем.

Однажды по весне, когда все живое на земле жаждет любви и распускает листву, молодая, кровь с молоком девица, расплела косу, надела самую лучшую ситцевую ночную сорочку, и решительно направилась в комнату хозяина.

Когда она отворила дверь, Иннокентий Петрович уже лежал в кровати и читал книгу при свете свечи.

– Наташа, что случилось? – удивился он.

– Ничего… – растерялась девица, ее решительность мгновенно улетучилась, а щеки залил густой румянец.

– Голубушка, но как же ничего! Ведь вы пришли ко мне в столь поздний час, значит, на то была причина?! – не унимался Еленский. – Говорите, не стесняйтесь, вон вы уже и покраснели – и напрасно: разве я обижал вас?

– Нет, что вы, Иннокентий Петрович, вы так добры ко мне… – пролепетала девушка. – Просто я… Я подумала, что вам одиноко также, как и мне… И вот я решилась…Простите меня!

Наталья разрыдалась и убежала в свои скромные апартаменты.

– Боже! – догадка осенила Иннокентия.

Он вскочил, накинул на плечи видавший виды халат, и босиком направился к Наталье. Она же лежала, уткнувшись в подушку, на кровати, и плакала навзрыд.

– Голубушка, ну что вы право?! – Иннокентий присел рядом с девушкой и, поглаживая ее по спине, попытался успокоить.

Наталья заголосила еще сильнее:

– Простите меня, дуру! Вы такой образованный, в гимназии учите… А я, едва писать умею… Конечно, зачем я вам, да еще бесприданница?

– Ну, причем, здесь это… Деньги для меня не значат ровным счетом ничего! Хотя без них не прожить… – вздохнул Иннокентий. – Вы, мне очень симпатичны, но просто молоды и я не решался…

Наталья подняла с подушки зареванное лицо:

– Так вы не брезгуете, мной, сиротой? – удивилась она.

– Упаси Боже, Наталья, ну, что вы говорите! Вы – милая, хозяйственная девушка. Да я, честно говоря, привык к вам.

– То-то и оно, хозяин… – зарыдала опять девушка. – И я к вам привыкла…

Иннокентий обнял ее, так они просидели довольно долго. Наталья обильно орошала халат хозяина слезами, тот же, в свою очередь, боролся с естеством, пребывавшим в полном смятении от чувственных излияний прислуги. Наконец, мужское начало взяло верх над филоматом, и он стал осыпать заплаканное лицо девушки страстными поцелуями. Она тут же прильнула к нему, ничуть не смущаясь, своего полного отсутствии опыта. Упругая грудь Натальи вздымалась от волнения и возбуждения, Иннокентий же окончательно распалился: целовал ее в губы, шею, а затем в грудь. Наконец, он завалил девушку на кровать, его руки скользнули под ее ночную сорочку…

Наталья, повинуясь природному женскому инстинкту, обвила Иннокентия полными ногами, тот же более не в силах справиться с искушением, вошел в нее, девушка вскрикнула. Иннокентий, понимая, что он – первый мужчина в ее жизни, старался быть не торопливым и нежным, но это ему удавалось с трудом, ведь столько лет он прожил без женщины! Едва войдя в Наталью, его мужское достоинство извергло семя, оросив плоть Натальи, она, почувствовав это, разрыдалась от счастья, подумав, что, наконец, и у нее будет ребенок.

Через девять месяцев родилась девочка, весьма хорошенькая, как две капли воды похожая на мать. Нарекли девочку при крещении Ариной. Иннокентий был счастлив, и как порядочный человек обвенчался с Натальей в ближайшей церкви. Торжество прошло очень скромно, почти без гостей, присутствовали лишь свидетели – коллега Иннокентия с супругой.

Увы, но Наталья ничего не могла подарить своему жениху в столь торжественный день, кроме своей любви и верности, тот же преподнес ей поистине великолепный подарок, если взять во внимание скромное материальное положение новоиспеченной четы – небольшой серебряный крест, осыпанный мелкими рубинами. Крест некогда принадлежал матери Иннокентия и передавался по женской линии в роду Еленский. Наталья, обомлев от такой красоты, надела цепочку с крестиком на шею, и не сводила взгляда полного обожания со своего Кешеньки, теперь уже законного супруга.

Глава 2

Время неумолимо летело вперед: Арина росла, начала сидеть, затем ходить и, наконец, говорить. Девчушка болтала без умолку на каком-то птичьем языке, понятном лишь Наталье. Наталья, привыкшая жить небогато, во всем себе отказывать, перешивала Аринушке свои старые вещи, но и таковых было немного, так как изнашивалось все почти до дыр.

Молодая хозяйка, в первую очередь, старалась для мужа – на службу в гимназию с залатанными рукавами не пойдешь. Финансовое положение семьи не менялось, о прибавке к жалованью Иннокентий и не мечтал, да что и говорить, был он человеком на службе робким, не умеющим за себя постоять.

Наталья, понимая проблемы Кешеньки, и словом никогда не обмолвилась как ей тяжело. Еленский же, каким бы эгоистом он ни был, не мог не замечать, как жена выгадывает и выкраивает из его скудного жалованья, дабы содержать дом впорядке. Жиздра был городком небольшим, десять тысяч жителей, не более, – с двумя мужскими гимназиями и одним пансионом для благородных девиц, где в строгости воспитывались дочери окрестных помещиков и местных полуразорившихся дворян. А посему поменять место службы представлялось делом практически невозможным, если отсутствует протекция.

Вот уже много лет как Еленский переписывался со своим другом детства Аристархом Матвеевым, успешно перебравшимся в Москву и получившим чин коллежского асессора при одном из московских меценатов.

Меценат сей опекал мужские городские гимназии и имел собственную частную школу. Аристарх много раз писал Еленскому, приглашая его в Москву, обещая всяческое содействие, но, увы, Иннокентий не желал покидать насиженное место, хотя и прекрасно понимал – в Жиздре приличной высокооплачиваемой службы ему не найти.

Получив очередное письмо, от своего друга, а тот уже знал о женитьбе Иннокентия, и вновь предлагал перебраться в Москву, дабы устроиться учителем словесности в частную школу мецената, Еленский задумался: а может и правда согласиться?

– Наташа, я получил очередное письмо от Аристарха – приглашает в Москву, обещает помочь с «хлебным местом».

Наталья встрепенулась, она долго ждала, когда же, наконец, муж затронет эту тему, сама же первой говорить не решалась. Ариша сидела за столом, ловко водила цветным карандашом по бумаге, получалось существо похожее на верблюда.

– Кешенька, конечно, это славно – Москва, хорошая служба… Да и Ариша подрастает… Что она увидит в Жиздре?

– Да, ты права, ничего не увидит, – согласился супруг.

– Ты поезжай, устройся, и нас потом выпишешь.

На том супруги и порешили: Иннокентий оправится в Москву, а Наталья будет ждать его письма.

Сказано – сделано. Еленский рассчитался из гимназии, собрал вещи и отправился в путешествие. Дожив почти до тридцати восьми лет, он ни разу не покидал родного города, теперь же ему предстояло проделать почти триста пятьдесят верст по российским дорогам, да еще и не всегда спокойным.

Шел 1853 год, крепостные крестьяне изнывали под гнетом помещиков, иные не выдержав барщины и самодурства хозяев, бежали в леса. Их то и дело ловили с солдатами, но всех переловить не удавалось. Те, кто поумнее, промышляли разбоем на дорогах и весьма успешно – Россия большая, дорог хватало на всех беглых крестьян. Поговаривали, что на соседней Брянщине завелась банда некоего Свистуна, что, мол, перед нападением на дорожные экипажи бандиты свистят, как соловьи-разбойники.

Но на дорогах Жиздры, а затем Сухиничей и, наконец, Козельска, что ближе к Калуге, их никто не видел.

Поэтому Наталья, собрав в дорогу все необходимое, перекрестила своего Кешеньку, всплакнула на прощанье, как и положено порядочной жене, и долго стоя на дороге, держа Аришу за руку, махала платочком удаляющемуся экипажу.

* * *

Спустя месяц Наталья получила письмо:

«Дорогие мои Наташенька и Ариша!

Наконец, пишу вам: устроился отлично – квартира казенная, весьма просторная, три комнаты и кухня, да и печка – просто великолепная, вся в изразцах. Жалованье положили, не поверишь – сорок рублей! О таком я даже не мечтал. Спасибо, моему другу Аристарху, замолвил за меня словечко перед меценатом – и на тебе все сразу!!!. Словом, жду вас с нетерпением, сами все увидите. Квартира наша располагается на Оленьем валу, что близ Стромынки, в доме мещанина Гвоздина. Нанимай экипаж, на расходы высылаю тебе пятнадцать рублей, что дали мне на подъемные, и жду с нетерпением – соскучился страшно, не привык я уже спать один, в холодной кровати, да и стряпня твоя настолько хороша, что я растрезвонил об этом Аристарху, так что новоселье будет непременно.

Поцелуй от меня Арину.

Ваш Иннокентий».

Наталья начала собираться сразу же на следующий день. Еще раз, перечитав письмо и оросив его слезами радости: неужели и у нее будет в доме достаток! Она напекла пирожков, запекла в печке курицу, собрала вещи, завязав их по-простому – в узел, и отправилась на станцию экипажей, следующих до Москвы. Там она узнала, что очередной экипаж уходит завтра, в девять утра, билет стоит семь рублей. Сему обстоятельству рачительная хозяйка обрадовалась – экономия в восемь рублей, позволит купить что-нибудь в Москве для Арины или Иннокентия. Ариша, как маленький ребенок, должна будет ехать на руках у матери, и переполненная мечтами, о том, как броситься она в объятия мужа, Наталья провела последнюю ночь в Жиздре.

Глава 3

Ровно в девять часов утра следующего дня Наталья и Арина садились в экипаж. Их попутчиками оказались двое мужчин, по виду отец и сын, Наталья обрадовалась: дорога длинная, с мужчинами безопаснее. Попутчики никак не прореагировали на женщину с ребенком, казалось, они были очень напряжены и чем-то обеспокоены.

Экипаж тронулся, Наталья выглянула в окно, в последний раз взглянув на родной город, подумав: «Дай Бог, чтобы сюда больше не возвращаться!»

Экипаж мирно катил по дороге, поскрипывая рессорами. Ариша прижалась к матери, и задремала, обняв тряпичную куклу. День близился к вечеру: за это время попутчики Натальи не проронили ни слова. Но ее это обстоятельство не особо беспокоило: о чем говорить с посторонними людьми?

Экипаж остановился, кучер открыл дверцу и громогласно объявил:

– Остановка, господа хорошие. Мы добрались до Людиново. Ночевка на постоялом дворе – пятьдесят копеек.

Наталья взяла сонную дочь на руки и проследовала на постоялый двор. Он оказался грязен, по полу бегали тараканы. Женщина расплатилась за ночлег и поднялась в маленькую, убогую комнатку на втором этаже. Уложив Арину на кровать и накрыв ее своим платком, она спустилась вниз, попросить чаю.

За столом, почерневшим от бесконечных посетителей, видимо, скатерти в здешнем заведении были роскошью, сидел незнакомый кучер, ловко опрокидывая одну стопку водки за другой. Он внимательно рассматривал попутчиков Натальи, которые ужинами за соседним столом кислыми щами местного приготовления. Запах кислой капусты наполнял помещение, Наталья подумала: «Отвратительный запах. Ничего хуже в жизни не нюхала».

– Барышня, – обратился он к ней. – И не боитесь вы одна путешествовать?

– Отчего же, я одна? Я с дочерью. Она спит наверху в комнате. Да и господа, – она махнула в сторону мужчин, – мои попутчики.

– А разбойников вы не боитесь? – поинтересовался настырный кучер.

При этом вопросе попутчики Натальи насторожились и замерли, ложки с отвратительным кислым варевом зависли в воздухе.

– Нет, отчего мне их бояться? У меня нет ничего – ребенок, да моя жизнь – вот все мое богатство.

Незнакомый кучер ухмыльнулся. В это время хозяйка принесла чай, Наталья, поблагодарив ее, удалилась в свою комнату. Разложив на столе пирожки, она поужинала и покормила сонную Арину.

В путь отправились рано утром следующего дня, едва забрезжил рассвет. Кучер постучал в комнатку Натальи:

– Барышня, собирайся! Пора!

Она встала, накинула душегрейку, одела спящую дочь, и спустилась вниз. Тут же не замедлили появиться попутчики Натальи, ей показалось, что они стали более нервными, чем накануне, и все озирались по сторонам.

Женщина решила: «Бог бы с ними, своих забот хватает… Хотя кто знает, что у них на уме? А вдруг беглые? Говорят на Брянщине бандиты пешком по дорогам ходят…»

С такими мыслями Наталья села в экипаж, Арина спала у нее на коленях. Утро было прохладным, стоял густой туман, Она поежилась от холода и прижала дочь к груди, Арина сладко посапывала во сне.

Экипаж тронулся, снова заскрипели рессоры, на сей раз Наталья задремала. Снился Кешенька: красивый, родной любимый, одетый в новый мундир. Он стоял посредине большой светлой комнаты и улыбался: «Я жду тебя, я всегда буду ждать тебя…»

Наталья очнулась оттого, что впереди, судя всего на дороге, что-то заскрипело, послышался странный шум, затем раскатисто ухнуло… И все стихло. Попутчики встрепенулись.

– Ах, вашу душу, их мать! – ругался кучер.

Арина проснулась:

– Мамочка, что случилось? – спросила она спросонья.

– Ничего, мое золотко, спи, – попыталась успокоить ее Наталья, но необъяснимое волнение и страх охватили ее.

Экипаж остановился.

– Пру, пру-уу! – кучер натянул поводья, лошади встали.

В тумане виднелось дерево, лежащее поперек дороги. Кучер перекрестился, слез с козел.

– Господа, хорошие! – обратился он к «отцу и сыну». – Надо бы дерево с дороги убрать. Черт его знает, что такое! Откуда оно взялось – ума не приложу!

Отец с сыном переглянулись и на глазах удивленной Натальи и кучера, ловким движением извлекли пистолеты из внутренних карманов пальто. Кучер обомлел, тут же, послышался пронзительный свист. Кучер вскочил на козлы и, хлеща лошадей кнутом, что есть силы, попытался развернуть карету, но ни тут-то было – дорога оказалась слишком узкой.

* * *

Банда Свистуна, разбойничающая на дорогах Брянщины, была небольшой – всего шесть человек, но отличалась необычайной дерзостью и неуловимостью. Поговаривали, что их вожак Свистун не любил лишних жертв и всегда предлагал добровольно отдать все ценное, но ежели господа артачились, уж не взыщите – в дело шли ружья, пистолеты и топоры, – вооружены соловьи-разбойники были отменно.

Власти Брянского уезда ловили Свистуна почти пять лет, но безуспешно, даже отправляли подсадные экипажи с переодетыми агентами. Но бандиты, словно знали об этом и на дорогах не появлялись.

Да и грабили «свистуны» молниеносно, потерпевшие, оставшиеся в живых давали различные описание внешности разбойников. Полиция пребывала в недоумении, и, увы, была бессильна. Оставалась одна надежда: бандиты не поделят награбленное и перестреляют друг друга, но пока дележка проходила тихо, и соловьи-разбойники с завидной частотой появлялись на разных дорогах Брянского уезда.

В один прекрасный день предводитель банды, здоровенный черноволосый мужик с всклокоченной бородой, решил: пора менять место пребывания, ибо на Брянщине становится небезопасно – экипажи, что побогаче сопровождали теперь наемные агенты полиции, в любой момент готовые дать профессиональный отпор налетчикам. Так Свистун потерял двух своих лучших людей и решил: «Баста! Перебираемся в Калужский уезд!»

* * *

Наталья, прижав Арину к груди, широко раскрытыми глазами смотрела на своих попутчиков, те взвели курки пистолетов и приготовились дать решительный отпор нападавшим. Послышался выстрел, экипаж застыл, так и не развернувшись: кучер замертво упал на землю, скатившись с козел прямо под копыта лошадей.

Грубый хриплый голос вывел Наталью из оцепенения и разбудил Арину:

– Отдайте все ценное! И мы вас не тронем!

В ответ «отец и сын» открыли огонь, выставив пистолеты в небольшие оконца экипажа.

– Сопротивляться бесполезно! – продолжал голос. – Вы окружены!

Никто не знал, сколько бандитов и где они укрылись, но мужчины упорно продолжали стрелять наугад. Наталья не выдержала:

– Умоляю, перестаньте! Нас всех убьют!

– Замолчи! – рявкнул на нее «отец» и пригрозил пистолетом.

Наталья от страха вжалась в сиденье, еще сильнее, прижав дочь к груди. Девочка плакала, не понимая, что происходит.

– Выпустите меня и ребенка! – взмолилась она.

Но попутчики не обратили не малейшего внимания на просьбу женщины, продолжая отстреливаться. Через мгновенье на экипаж обрушился шквальный огонь, пули разрывали обшивку. Наталья схватила Арину и, прикрыв своим телом дочь, легла на пол экипажа.

Перестрелка продолжалась, бандиты подбирались к своей добыче все ближе. Отец и сын не успевали перезаряжать пистолеты.

Наталья сняла крест, подарок обожаемого Кешеньки в день свадьбы, и накинула его на шейку дочери. Ребенок всхлипывал, не в состоянии от страха даже плакать. Наконец, один из налетчиков подобрался к экипажу и метко выстрелил в «отца», пуля попала прямо в голову.

Обезумевший «сын» схватил Наталью и, прикрываясь ею, словно щитом, выскочил из экипажа. Нападавшие, не ожидая такого коварства, и не желая смерти женщины, растерялись.

– Брось бабу! – взревел вожак. – Все равно не уйдешь! Не бери грех на душу!

Но «сын» не слушал приказов, продолжая двигаться вперед, прикрываясь женщиной. Несчастная вырывалась и молила о пощаде:

– Господи! Помогите! Не стреляйте! Возьмите все мои деньги, – она достала из лифа завязанный платочек. – Вот восемь рублей…

Воспользовавшись моментом, «сын» прострелил плечо одному из бандитов и уже целился в вожака, вышедшего из укрытия. Вожак держал пистолет наготове:

– Последний раз говорю: оставь бабу!

Но «сын» не слушал и нажал на курок: тут же раздались выстрелы – душегрейка на женщине обагрилась кровью. Мужчина медленно оседал и, выпустив Наталью из рук, упал рядом с ней.

– Готовый! – подытожил один из разбойников.

– Да уж, отменная сволочь, бабу так и не пожалел! – заключил другой.

* * *

Бандиты тут же обшарили карманы убитого, но, увы, ничего не нашли, не побрезговали и платочком Натальи с восемью рублями.

– Обыщите второго! – приказал вожак. – Деньжата точно есть, главное – найти. Арсений не мог ошибиться, он весь вечер подслушивал их разговоры на постоялом дворе.

Подельники бросились к экипажу, вытащили убитого «отца», для начала обшарили его, затем принялись за одежду. Под подкладкой пальто явно что-то было зашито. Один из бандитов достал нож из голенища сапога и распорол ее, на землю вывалились ассигнации.

– А вот и улов! – сказал вожак и сгреб здоровенной ручищей все деньги.

Затем пересчитал их:

– Отлично, тыща рублей! Не подвел Арсений, свое дело крепко знает.

Неожиданно из экипажа послышался детский плач. Вожак оглянулся:

– Фу, ты черт! Баба-то с дитем была!

Он подошел к экипажу и заглянул в него. Арина с перепугу забилась в дальний угол под самые сидения и тихонько плакала.

– Иди сюда, не бойся! – вожак достал девочку из-под сиденья. – Не плачь, я не кусаюсь!

Подельники заржали, как сивые мерины.

– Чего осклабились! – рявкнул вожак. – Дитев я не граблю и не убиваю, – он внимательно посмотрел на Арину. – Складная барышня из нее вырастет… Ой, достанется мужицкому полу!

Разбойники опять заржали.

– Замолкните, дурни! Уходим! Девчонку возьму с собой – сгодится для моего плана.

План же у Свистуна был достаточно простым: после такого улова податься в Москву и обзавестись собственным делом. Награбленного могло вполне хватить на покупку торговой лавки на окраине города, да и чистые документы были припасены на имя мещанина Данилы Выжиги, что родом из Брянского уезда, местечка Сураж. Да и девчонка подвернулась во время – вполне можно сойти за вдовца с ребенком. Это вызовет меньше подозрений, мол, продал имущество в Суражах, после смерти жены и отправился в Москву на поиски лучшей доли. Словом, не подкопаешься, документы проверять, да списываться с полицмейстером Суража никто не станет – занятие длительное и весьма хлопотное.

Так Свистун, разбойник и убийца, стал мещанином Данилой Выжигой, честным гражданином Российской Империи, а Арина – его законной дочерью.

Вскоре, в Москве на Стромынке, появилась булочная мещанина Данилы Выжиги, а затем и кондитерская, что открывались теперь все чаще, на французский манер: с круассанами, горячим шоколадом, чаем и всевозможными сладостями.

Глава 4

Шли годы. Данила души не чаял в дочери и всячески ее баловал. Когда девушке исполнилось пятнадцать лет, она стала одной из самых завидных невест на Стромынке. Молодые воздыхатели, из мещан и даже из купеческих семей, все чаще появлялись в кондитерской, но не из любви к французским булочкам и пирожным, а лишь с одной целью – увидеть Арину.

Что и говорить, Арина удалась на славу: высокая, стройная, с высокой полной грудью, про таких говорят – кровь с молоком, или – ядреная девица.

По моде последних лет она носила платья из легких полупрозрачных тканей, перехваченные лентой под грудью, отчего становилась еще соблазнительнее и желаннее. Волосы Арина заплетала в косу, обвивая ее вокруг головы. Дивный овал лица, русые волосы с золотистым оттенком, крупные серо-голубые глаза, казалось, девушка сошла с картин русских художников-реалистов, скажем, Боровиковского или Кустодиева.

При всей своей миловидной внешности, Арина была девушкой самостоятельной, и рано начала заниматься семейным делом – помогать в кондитерской. Как только она появилась за прилавком – резко увеличилось число посетителей, особенно молодых людей.

Кондитерская процветала, Данила был доволен жизнью – все у него складывалось весьма удачно. В последнее время в кондитерскую зачастили свахи, но Выжига не торопился выдавать дочь замуж, мотивируя тем, что слишком молода, «да надо б погодить годок-другой».

Арина же не проявляла к замужеству ни малейшего интереса, но до определенного момента – пока не увлеклась переводными французскими романами, продававшимися здесь же на Стромынке, в издательстве Голованова. Она зачитывалась приключениями благородных рыцарей и труверов[2], искренне сочувствуя прекрасным дамам, закованным злостными мужьями в пояса невинности. Девушка сделала для себя глубокомысленный вывод: если выходить замуж, то только по любви, иначе жизнь потеряет всякий смысл. Но как определить, что пришла настоящая любовь, а не просто увлечение? Этого Арина точно не знала и, прочитывая все новые романы, склонялась к мнению, что любовь – всепоглощающее чувство, влюбленный человек думает только о предмете своего воздыхания и не мыслит без него жизни. Именно таким определением любви Арина собиралась руководствоваться при выборе собственного мужа.

* * *

Здоровье Данилы ухудшалось – болело сердце, он постоянно принимал лекарства. Арина волновалась за отца, он же в один из зимних январских вечеров, когда ему стало совсем плохо, лежа в постели, подозвал дочь:

– Ариша… Я должен тебе кое-что сказать… – говорить ему было трудно, Данила задыхался.

Девушка присела на краешек кровати, отец взял ее за руку.

– Немного мне осталось…

Арина залилась слезами.

– Не плачь… Лучше послушай. У меня в банке Литвинова лежат двадцать тысяч рублей. Завещание я оформил, там же у нотариуса… Прошу тебя, не спеши с замужеством… поверь, как только я умру, охотники до денег налетят на тебя со всех сторон…

– Я обещаю, что не буду спешить, – поклялась заплаканная Арина.

– Ты – девушка самостоятельная, с кондитерской управишься. За прислугой следи, спуску не давай… Им только дай почувствовать слабину… Да и если, что – пистолет знаешь где, в тайнике. Всегда держи его под рукой – ворья полно…

– Я все сделаю, как вы велите, папенька…

– Главное… ты – не моя дочь… – с трудом вымолвил Данила.

Арина посмотрела на отца широко раскрытыми глазами:

– Как это? Что вы такое говорите? Как – не ваша дочь?

– Много лет назад я нашел тебя на дороге, идущей в Сухиничи. Все были убиты, лишь ты осталась жива. Ты была совсем малышка, вот и не помнишь ничего, да и знала только свое имя. Как тебя зовут: «Алиша» … Я даже поначалу и не понял, что тебя Ариной звали.

На утро Данила умер, отказавшись исповедаться, как ни настаивала дочь: слишком много было на его душе тяжких грехов, да еще один добавился бы перед смертью – ложь.

* * *

Стоило скончаться Даниле Выжиге, как Арину сразу же осадили свахи и толпа охотников за приданым. Особенно досаждала Дарья Дмитриевна, что ни есть наглая баба, и занятие-то свахи ей подходило полностью: ее гони из двери, она – в окно влезет. Дородная, красномордая, она подавляла собеседника своим напором.

Прослышав про то, что Данилу Выжигу Бог прибрал, она достала из сундука новую шаль, повесила красные стеклянные бусы на шею, накинула меховую душегрейку, поймала экипаж близ дома, и направилась прямиком в купеческий дом Мордасова Николая Порфирьевича, торговца скобяным товаром. Дом Мордасова располагался на Рубцовско-дворцовской улице, что в десяти минутах езды от Стромынки. Сын его Афанасий был парнем смышленым и хозяйственным, помогал отцу в торговле и постоянно пребывал в скобяной лавке на Стромынке, там-то он и увидел Арину, когда она с отцом зашла купить дверные ручки для дома. Ей тогда едва исполнилось пятнадцать, но девушка обрела уже привлекательные женские формы, и Афанасий был сражен юной прелестницей наповал.

Придя вечером домой, он заявил отцу, что намерен жениться, тот, в свою очередь, поинтересовался: на ком же? И узнав, что сия особа – Арина Выжига, рассусоливать не стал (про деньги Выжиги знали многие), тотчас же вызвал Дарью Дмитриевну. Та, выслушав про сердечные муки сына Афанасия, направилась к Даниле, и получила отказ, правда, в вежливой форме – молода, мол, еще.

Теперь настал ее час, главное – вовремя подсуетиться, понимала Дарья Дмитриевна, подъезжая к дому купца Мордасова. Она, пыхтя, вывалилась из экипажа, и направилась к двери с колокольчиком, выполнявшим роль звонка. Сваха подергала за веревочку – дверь приоткрылась, горничная, увидев Дарью, решила – не пускать, нечего баламутить приличных людей. Та же взяла напором и наглостью как обычно, оттеснив своими пышными форами горничную, которая и пикнуть не успела, а Дарья Дмитриевна уже поднималась по лестнице в горницу.

Купец Мордасов и его жена попивали чай, ни о чем не подозревая. Вдруг, как черт из табакерки, появилась сваха:

– Бог в помощь, хозяева! – она перекрестилась. – Доброго здоровьечка и приятного аппетита!

Мордасов чуть чаем не поперхнулся:

– Дарья, ты зачем пожаловала? Сказано тебе не являться на мой порог?

– Сказано, душа моя, да только ты не кипятись, словно вода в самоваре. Лучше послушай, чего скажу-то: Данила-то помер, преставился. Арина его схоронила три дня назад. Сейчас самое время для твоего Афанасия настало. Уж поверь мне, женщине, умудренной жизненным опытом. Девка-то растеряна, дела вести надо самой – мужская рука и ласка нужны!

– Так, так! – оживился Мордасов и переменил тон: – И чего ж ты, Дарья Дмитриевна стоишь? В ногах правды-то нет! Присаживайся за стол, чайку отведай. Фекла! – кликнул он горничную. – Подай дорогой гостье прибор!

Фекла посмотрела на хозяина с явным недоумением:

– Чудно, хозяин, то гнать велите, то тепереча прибор подать!

– Не рассуждать! – прикрикнул купец. – Делай, что велено!

Дарья Дмитриевна пила горячий чай с бубликами, утираясь платком, пот струился с ее мясистого носа.

– Так вот, душа моя! – продолжала она. – Сговорить я ее смогу. И сколь ты мне дашь тогда, почтеннейший, коли я тебе сноху добуду при деньгах, да еще и красавицу?

– Сколько хочешь? Назови цену!

– А не пожалеешь? – сваха расплылась в улыбке.

– Слово купца Мордасова! – рявкнул хозяин и ударил кулаком об стол.

– Ох, душа моя, вот это я люблю. Это по-нашему! Хочу я двести рублей ассигнациями.

Мордасов аж побагровел, но слово дано купеческое, назад его не возьмешь.

– Хорошо, сделка! Будет тебе двести рублей!

* * *

В один прекрасный день явилась Дарья Дмитриевна в кондитерскую и окликнула Глафиру, которая прислуживала в зале:

– Голуба моя, и где ж барыня твоя? Поди, занемогла от работы, сколь всего одной-то делать приходится?

Глафира с подозрением посмотрела на сваху:

– И с чего бы моей барыне занемочь? – глупости говорите! Все у нее в порядке: счетами она занимается, теперь самой приходится.

– Вот и я говорю: помощник надобен, хозяйке-то. Не бабье-то дело счетоводством заниматься, бабе надобно ребятишек рожать, да мужу угождать!

Глафира не выдержала и взъярипенилась:

– Вам надо, вы и угождайте!

– Ой, душа моя, и угождала: почитай двадцать годков как! И детишек нажила! Так, где же барыня-то? Позови уж, сделай милость, покуда в зале посетителей мало.

Глафира недовольно зыркнула на сваху и поднялась по лестнице на второй этаж. Арина, теперь уже «хозяйка» или «барыня», разбирала счета в амбарной книге покойного отца.

– Барыня, там пришла сваха, кажется Дарья Дмитриевна. Прикажите гнать или примите?

Арина оторвалась от длинного столбца цифири:

– Это красномордая такая? Наглая как армейская вошь?

Глафира прыснула:

– Право, барыня, ну вы и скажите! Она самая и есть.

– Опять пришла Мордасова сватать, или еще кого-нибудь. Теперь точно не оставят в покое, прав был батюшка – всем деньги мои нужны.

– Правду говорите, барыня, да только Мордасов-то богатый купец, – возразила практичная Глафира.

– Ох, умна больно… Ладно, зови ее сюда, – согласилась Арина.

* * *

На лестнице зашуршали многочисленные юбки свахи, она, тяжело сопя, вымолвила:

– Бог в помощь, Арина Даниловна!

– И вам того же, – ответствовала юная хозяйка, указывая жестом на стул.

– Благодарствуйте, – сваха тут же плюхнулась на него.

– Чем обязана? – поинтересовалась Арина.

– Ох, душа моя, вы скорая какая – сразу к делу: ни чаю предложить гостье, ни шоколаду горячего! Чай кондитерская, смотрю, не бедствует!

– Да, с Божьей помощью, все благополучно в делах. Еще бы батюшка был жив, – Арина перекрестилась.

– Да, душа моя, земля ему пухом! Хороший был хозяин, справный, да и наследство оставил тебе не малое!

Сваха осеклась, понимая, что совершила непоправимую оплошность.

Арина напряглась.

– Я в том смысле, Арина Даниловна, что за кондитерской пригляд опытный нужен, – попыталась ретироваться сваха.

– Я прекрасно разбираюсь в делах, – отрезала юная хозяйка и встала, показывая всем своим видом, что разговор окончен.

– Право, голуба моя… – защебетала Дарья Дмитриевна. – Не суди по словам, суди по делу. Чего не взболтнешь?!

– А есть и другая поговорка: слово – не воробей, вылетит – не поймаешь! Уходите, и чтобы я вас больше не видела!

– Арина Даниловна! – сваха округлила глаза от такой дерзости юной особы. – Я к вам со всей душой, можно сказать, с благими намерениями.

– Знаю я все ваши намерения. Небось и по деньгам с Мордасовым уже сговорились, коли сосватаете меня? – Арина попала прямо в «яблочко». Сваха впервые в жизни растерялась. – Не бывать тому! Я – не вещь! Прочь отсюда! Сватай в других домах! А мой дом стороной обходи! И другим свахам передай – я их с лестницы спущу!!!

Дарья Дмитриевна подхватила юбки и бегом припустилась с лестницы.

* * *

О своем позоре она не стала распространяться товаркам по цеху сватовства – засмеют. Да и клиентов потерять можно, доверия не будет: мыслимо ли какая-то сопливая девчонка выставила ее прочь?

Как только местные свахи прознали, что Данила Выжига скончался, да и Мордасов получил отказ, обложили кондитерскую со всех сторон. Арина не знала, что и делать: сначала отсиживалась на втором этаже, затем ей надоело скрываться, и она пошла в атаку. Арина поступила просто: свах приняла всех по очереди, а затем выгнала и запретила появляться на пороге ее дома, «охотников» же за «клубничкой» оповестили – Арина Выжига обручена и уже обещана другому.

«Казановы» негодовали: как так?! Кто же их опередил? Вся Стромынка терялась в догадках, отчего поток посетителей в кондитерскую не иссяк, а лишь увеличился. Все претенденты, с аппетитом поедающие круассаны в кондитерской, смотрели друг на друга с подозрением и вопросом: а вдруг перед ним и есть тот самый счастливчик, так ловко обойдя всех, получивший благословение самого покойного Выжиги?

Время шло, но Арина замуж не выходила, и счастливчик оставался до сих пор неизвестным. Постепенно страсти, охватившие Стромынку, поутихли.

Глава 5

Иннокентий Еленский тяжело переживал потерю жены и дочери. Почти пять лет он жил один, полностью отдаваясь службе в пансионе. Единственным развлечением, которое он позволял себе были прогулки в ближайшем парке, где он все чаще стал встречать женщину, по виду вдову, с мальчиком лет семи. Еленский подолгу просиживал на скамейке, с удовольствием и печалью наблюдая, как мальчуган кормил голубей, а затем неожиданно спугивал их, и они, пролетев немного, вновь усаживались на землю – летать птицам было тяжело, слишком уж раскормили их сердобольные отдыхающие.

Однажды Еленский направился в парк, прихватив собой специально нарезанный маленькими кусочками хлеб, завернутый в платок. Дойдя до парка, и повернув по дорожке на свое излюбленное место, Иннокентий Петрович увидел вдову и ее сорванца, в груди екнуло – он понял, что ждал встречи и скучал по незнакомке. Женщина была немолода, немногим больше тридцати, высокая, черноволосая, смуглая – все выдавало в ней южанку. Она улыбнулась, завидев Еленского, также привыкнув к его присутствию во время своих прогулок с сыном.

Еленский поклонился и приподнял шляпу, женщина ответила, приветствуя его кивком головы. Затем Иннокентий Петрович достал из кармана узелок с хлебом и начал кормить голубей. Мальчуган, видя такое дело, тотчас же подошел к незнакомцу и попросил несколько кусочков. Еленский с удовольствием отдал сорванцу все хлебные запасы, и узнав от общительного отпрыска его имя, Василий, подсел на скамейку к вдове.

* * *

Василий Еленский, штатный рисовальщик «Судебных ведомостей» работал по обыкновению в Сокольническом суде, он ловко зарисовывал сцены, происходящее в зале заседаний. Разбиралось дело некой Елизаветы Раковой, убившей мужа из ревности. Василий рисовал черной пастелью, он предпочитал ее любым другим цветам, и сделал, без малого, уже пятнадцать набросков. Наконец заседание закончилось. Василий собрал листы в папку, убрал пастель в специальный кожаный пенал, и направился к выходу.

Дело было достаточно громким, поэтому собралось множество журналистов из «Московского листка», «Полицейских хроник» и даже еженедельника «Тайны Москвы». Василий почти три года занимался своим ремеслом и журналисты, посещавшие судебные заседания давно ему примелькались. Знакомый Василия, Петр Пахомов из «Московского листка» предложил пройтись по Стромынке и заглянуть в местную кондитерскую Арины Выжиги. Василий был голоден и охотно согласился. Всю дорогу они обсуждали профессиональные дела и девиц, так как Пахомов был любителем прекрасного пола и часто менял своих возлюбленных.

Они приблизились к кондитерской, в витрине которой красовались аппетитные эклеры, «корзиночки» и булочки из папье-маше. Проголодавшиеся друзья вошли в заведение и разместились за столиком. К ним подошла миловидная девушка в белом накрахмаленном переднике:

– Что желаете, господа?

– Барышня-я-я… – нарочито протянул Пахомов, с удовольствием разглядывая румяную официантку, – нам два английских чая и две порции круассанов с бурбонской ванилью.

– Сию минуту, господа, – девушка записала заказ в блокнот и направилась к стойке со сладостями.

– Хороша! Она давно здесь работает… Смотрите: идет прямо, как плывет, и бедрами покачивает… – любовался Пахомов официанткой.

Василий усмехнулся:

– Петр, вы – прямо ценитель женской красоты, – заметил он.

– О, да. Люблю я баб-с. Грешен, сознаюсь. Согласитесь, любезный друг, без них жизнь была бы скучной и пресной. Вот скажем, сегодняшняя Екатерина Ракова – красотка, да и только! А как она уделала своего сожителя топором – живого места не осталось. А все из-за чего – из-за нее, любви-с. Так-то, дорогой мой! Уж лучше без нее, в смысле без любви…

Василий перестал слушать болтовню коллеги и надкусил круассан: он был наисвежайшим, начинка же прямо таяла во рту.

Василий и Петр наслаждались свежевыпеченными круассанами и английским чаем. Зашли посетители, молодая мать и девочка лет пяти, официантка направилась к ним. Петр снова не удержался:

– Так и задрал бы ей юбки…

Василий осуждающе посмотрел на приятеля, тот же ничуть не смутился, набивая рот круассанами. Неожиданно за прилавком, уставленным вазами с выпечкой и пирожными, появилась Арина.

Петр подтолкнул Василия, дабы тот обратил внимание на девушку:

– Обрати внимание… – зашипел он театральным шепотом.

– На кого?

– Да вот, за прилавком появилась сама хозяйка. Местная знаменитость, между прочим.

Василий увидел хозяйку, его поразила внешность молодой особы – она заслуживала кисти лучшего портретиста.

Девушка скользнула взглядом по залу, казалось, она равнодушно посмотрела на присутствующих, но это была лишь видимость, на самом деле она обратила внимание на двух молодых людей, сидевших за центральным столиком: один из них покраснел. Арина отметила про себя, что он, пожалуй, хорош собой – благородные утонченные черты лица, смуглая кожа и черные, как смоль, волосы, непослушные кудряшки ниспадали на лоб, отчего молодой человек казался еще более привлекательным.

«Интересно кто он? Такой симпатичный, и приятельствует с эдаким болтуном, который вечно цепляется к моей официантке…» – подумала Арина и занялась привычным делом.

– Почему знаменитость? – допытывался Василий.

– Так за ней тут все мужское население Стромынки волочится, – пояснил Петр.

– А она?

– А что она? Дает всем от ворот поворот, так-то вот. У нее, между прочим, говорят, приличное приданое, ходят слухи – тысяч десять, а может и больше. Да, жениться б на такой. Днем она – в кондитерской, я – в редакции, а вечером – жаркие объятия в постели. – Размечтался Петр, и непроизвольно потянулся к круассанам Василия. Тот же заметив это, не придал сему обстоятельству ни малейшего значения, а достал бумагу, пастель и попытался зарисовать Арину. Она обслуживала покупателей, ловко укладывая сладости в специальные коробочки и, перевязывая их лентой.

Фантазия Петра распалялась все более и, решив покрасоваться перед товарищем, он отправился к прилавку, дабы завязать разговор с очаровательной хозяйкой. Вернувшись, он принес еще порцию круассанов и похвастался:

– Назначил ей свидание на сегодняшний вечер.

Василий не слушал своего приятеля – пустобрех, чего с него взять! Наконец, насытившись, Петр заторопился:

– Извини, Василий, побегу. У меня еще встреча назначена с очаровательной красоткой.

– До скорого, увидимся в суде, – попрощался Василий и остался, продолжая рисовать Арину. Получился небольшой набросок.

* * *

С того самого дня, Василий, если предоставлялась такая возможность, постоянно заходил в кондитерскую и неизменно рисовал хозяйку. Арина заметила молодого человека, и прониклась к нему симпатией – ведь он рисовал ее и только, ничего не требуя взамен. Она мысленно окрестила его «цыганом». Что и говорить, было в его внешности что-то цыганское, а в характере, на первый взгляд – нет. Василий был спокойным и уравновешенным.

Арина, спускаясь в кондитерскую из своих скромных покоев, находящихся на втором этаже, всегда искала глазами «цыгана», и если он сидел за столиком, ее охватывало некоторое легкое возбуждение и радость, о происхождении которых она не догадывалась.

Однажды, сидя в кондитерской, Василий так увлекся, рисуя ее портрет, что не заметил вошедшего Петра. Тот же развязано плюхнулся за столик, не дожидаясь приглашения.

– Добрый день, Василий! – он протянул руку приятелю, которую тот не преминул пожать. – Как успехи? О, что это вы рисуете? – к своему удивлению Петр увидел изображенную на бумаге Арину. – Поразительное сходство, друг мой! Но вы, пожалуй, слишком сентиментальны. Если вы так собираетесь завоевать сердце столь непреступной особы, как Арина, то потратите на это весь остаток своей жизни.

Подошла официантка.

– Барышня, как всегда: английский чай и порцию круассанов с бурбонской ванилью.

Девушка приняла заказ.

Пахомов посмеялся над Василием:

– Все рисуете, друг мой, – смотрите как надо!

Он решительно направился к хозяйке, как и в прошлый раз, и ловко перехватив ее руку, когда та накладывала эклеры в коробочку, запечатлел на ней страстный поцелуй. Василий смутился, ему стало не по себе, он тут же собрал свои рисунки и ушел.

Арина же восприняла эту вольность спокойно, ведь поцелуй руки – еще не является посягательством на честь. Но почему так поспешно удалился Василий, предмет ее тайных мыслей?

* * *

Дома Василию надо было привести в порядок судебные наброски, но рука непроизвольно потянулась к портрету девушки: в душе зародилась буря чувств. Он смотрел на ее милое лицо и непроизвольно водил пастелью по пухлым, чувственным губам, вспоминая свои былые увлечения, но то было совсем другое. В эту ночь Василий почти не спал, стоило ему лишь закрыть глаза, как перед ним представал образ Арины: ее взгляд выражал призыв, а губы манили, страстно желая поцелуя.

* * *

Арина вела замкнутый образ жизни. Оставшись сиротой два года назад, когда ей исполнилось всего шестнадцать, ей пришлось самой вести дела, что удавалось весьма успешно. Все свое время она проводила в кондитерской, работая до позднего вечера, затем поднималась на второй этаж, где располагались ее апартаменты: гостиная, две спальни и комната для прислуги.

Горничная Дуня благополучно понесла ребенка, и перед Ариной встала новая забота – подыскать ей достойную замену. Дуня была тремя годами старше своей хозяйки и служила в доме уже почти пять лет, Арина привыкла к горничной и не хотела расставаться с ней. Живот Дуни округлялся и, наконец, достиг таких размеров, что горничной стало трудно выполнять надлежащие обязанности, и она осмелилась поторопить хозяйку:

– Арина Даниловна, тяжело уж мне приходить к вам в дом, да на второй этаж еле взбираюсь. Рассчитайте меня, да ищите замену.

– Хорошо, Дуняша, поищу. Только привыкла я к тебе за столько лет, жаль расставаться…

– Ничего, барыня, я с дитем навещать вас стану, увидимся еще.

Арина накинула теплую шаль и собралась на улицу:

– Дойду до издательства Голованова, может, чего интересного подберу почитать.

– Ох, барыня, забиваете вы себе голову ученостью… – проворчала Дуня.

– Напрасно ты, Дуня, говоришь так. Вот покойный батюшка, мне учителя нанимал, чтобы тот обучал меня и грамоте, и счету. Как бы я справлялась теперь со всеми делами? Да опять же и с поставщиками товара рассчитываться надобно. Тоже скажешь: замуж выходить?

– Ох, Арина Даниловна, ничего не скажу. Вы сами знаете чего вам делать.

– То-то, – согласилась хозяйка.

– Но к Голованову я вас одну не пущу. Вроде и недалеко, да только я знаю: вы пойдете пешком, экипаж не велите закладывать. Негоже вам, незамужней девушке, ходить по улицам одной. Ничего, уж как-нибудь дотащусь с вами.

Арина в сопровождении горничной вышла из дома и направилась к Голованову. Стоял погожий апрельский день, приближалась Пасха, а затем Красная горка. Солнце светило ярко, отражаясь от стекол мещанских домов.

Мимо Арины проходили молодые люди, почти все они, раскланивались с ней, что и говорить, слухи о ее таинственном женихе будоражили интерес стромынских обитателей. Однако время шло, а он все не появлялся.

До издательства Голованова оставалось сосем немного, как вдруг из проезжающей мимо пролетки выглянула мордастая женщина, сиречь Дарья Дмитриевна. Она молча взглянула на Арину, затем на Дуняшу, особенно на ее живот и укатила дальше.

Арина заметила ее появление, но не предала сему обстоятельству должного значения. И как выяснится в дальнейшем – напрасно!

Девушки вошли в торговый дом издательства, продавец сразу же узнал Арину:

– Здравствуйте, барышня! Давненько вы у нас не были!

– Да, все вот не досуг! Дел много по хозяйству.

– Увы, но вынужден вас огорчить: из французских романов – новинок никаких. Однако, могу предложить вашему вниманию интереснейший фолиант Антуана де Бенье «Волшебные животные»: прекрасные иллюстрации, множество средневековых легенд и главное – чудесный шрифт. Читать одно удовольствие!

Арина взяла предложенную книгу, действительно с ее страниц смотрели замысловатые животные: драконы, единороги, змеи и полульвы-полулюди.

– Сколько я вам должна? – поинтересовалась она.

– О, сущий пустяк. Книга стоит рубль пятьдесят копеек, но так как вы – наш постоянный покупатель, то с вас – ровно рубль.

Арина извлекла из сумочки рубль и расплатилась с продавцом.

– Вам упаковать? – поинтересовался тот.

– Благодарю…

Арина взяла покупку и удалилась вместе с терпеливой Дуняшей.

* * *

В тот же пролетка Дарьи Дмитриевны остановилась напротив лавки скобяных изделий купца третьей гильдии Мордасова. Она чинно подошла к двери, расправила свои многочисленные юбки и вошла внутрь.

За прилавком, как обычно стоял приказчик, рядом с ним – Афанасий, заполнявший приходную книгу.

– Удачной торговли хозяин! – пожелала гостья.

Афанасий встрепенулся: у него руки чесались надавать тумаков наглой свахе, да приличие не позволяло.

– Что изволите-с? – подсуетился приказчик.

Сваха, проигнорировав его подобострастие, обратилась сразу к хозяину:

– Афанасий Николаевич, я к вам, да с хорошими вестями, – она с заговорческим видом посмотрела на молодого купца.

Тот проигнорировал ее многозначительные взгляды и продолжал что-то писать пером в амбарной книге.

– Так-с… Скобы дверные, петли, ручки… – бормотал он себе под нос.

– Ну что ж, Афанасий Николаевич! Коли не хотите вы подниматься выше третьей купеческой гильдии – Бог вам судья! – выпалили хитрая баба.

Афанасий застыл и из-под лобья посмотрел на сваху.

– Идемте, Дарья Дмитриевна, – он указал жестом в сторону склада.

Войдя в небольшое помещение, сваха тут же заполнила его своими пышными юбками и такими же формами.

– Присаживайтесь.

Сваха опустилась на деревянный табурет и осмотрелась: да дела-то видать не шибко идут!

– Так вот, любезный мой Афанасий Николаевич… – начала она с предисловия, как обычно, свахам коротко говорить не полагалось. – Пришла я поговорить об интересующей вас особе. Да и есть у меня кое-какие соображения на этот счет.

– Говори, не тяни кота за хвост, – Афанасий сгорал от нетерпения, понимая о ком пойдет речь.

– Воля ваша, господин хороший… – протянула сваха, наслаждаясь волнением купца.

– Говори, змея, не то выгоню!

– Так уж и выгоните! – огрызнулась наглая баба. – Кабы вы мне денег не дали после моих-то слов… Да ну ладно, слушайте: горничная Арины Даниловны брюхата, и стало быть, не сможет прислуживать своей хозяйке.

– Ну и что с того? – не понял купец.

– Да то, душа моя, новую горничную Арина станет нанимать. И надо нам сделать так, что наймет она… – сваха с удовольствием, смакуя каждое слово, смотрела на Афанасия, – ту девушку, которую мы ей пришлем.

– Так, коли она узнает, что девку прислал я или вы, то прогонит ее прочь!

Сваха рассмеялась.

– Конечно, так она и сделает непременно. Только мы девку-то подошлем, а она скажет, мол, слышала от людей, что горничная вам нужна… и все такое. Только надо бумаги справить, что работала она в приличном доме. Говорят, Данила покойный только с рекомендательным письмом брал, не иначе, ибо подозрительный был, осторожный. Арина вся в него.

Афанасий, округлив глаза, смотрел на сваху, все еще не понимая хода ее мыслей.

– И чего проку-то?

– Ой, Афанасий Николаевич, ну что вы право! – удивилась она непонятливости своего собеседника. – Следить девка будет за Ариной, и всю правду мы о ней узнаем. Вот!

Купец хмыкнул.

– Ну, хитра ты, сваха! Что ж подумаем о девке-то…

– Только думай быстрей, душа моя, а то, как бы тебя не обскакали – охотников-то до денег Выжиги много. А я хочу свои двести рублей ассигнациями получить!

– Получишь, не сомневайся!

* * *

Как обычно, вечером, сидя перед зеркалом, Арина расплетала косу и расчесывала волосы, настолько длинные, что они ниспадали на плечи и грудь, словно водопад золотых нитей. Девушка смотрела на свое отражение и неизменно думала о молодом рисовальщике: кто он? почему рисует ее? и отчего так робок? Неужели она выглядит такой непреступной?

И тут же сама находила ответ: «Да, пожалуй, ведь я выгнала всех свах и дала отставку всем молодым людям, претендующим на мою руку, а точнее сказать, на деньги. Представляю, что ему могли наговорить обо мне «добрые люди».

Арина подошла к кровати, держа подсвечник в руке, но не спешила ложиться, она достала любимый томик Антуана де Бенье «Волшебные животные», недавно приобретённую, все у того же издателя Головина, и начала читать:

«Древние мастера по изготовлению гобеленов провели немало часов, пытаясь воссоздать образ единорога на ткани. Вначале они рисовали зверя на огромных прямоугольных полотнищах, стремясь передать сияющую белизну животного и его единственного спиралевидного рога. Они помещали его на цветущие луга, по которым бегут серебряные ручьи, затем лучшие мастера Лиля и Брюсселя копировали рисунок нитками из тончайшей шерсти и шелка. Иногда к ним добавляли серебряные или золотые нити. В конце, когда ткачи останавливали щелкающие бобины станков и завязывали последние узелки, получалось настоящее сокровище: прекрасные гобелены, достойные самых изящных дворцов и самой изысканной публики.

Между тем гобелены были всего-навсего делом рук простых смертных и давали лишь приблизительное представление о благородстве и волшебной силе единорога. В конце концов, и художники, и мотальщики шерсти были горожанами, никто из них не решался покинуть город. Никто из них никогда не видел живого единорога, обитателя труднодоступных гор или отдаленных лесов.

Лишь искатели приключений могли увидеть единорога, а они редко становились ремесленниками. Они, прежде всего, были охотниками, и старались поймать диковинного зверя, дабы он служил их целям…»[3]

Арина засыпала, она так уставала за день, что сил уже не хватало на долгое ночное чтение. Девушку поглотил волшебный сон: ей снилось, как она, облаченная в средневековый наряд, сидит у огромного станка и из-под ее рук появляется полотно дивной красоты, на нем изображен белоснежный единорог. Неожиданно он оживает, Арина садится на него верхом, и он уносит ее прочь из мастерской. Они парят над лесами, лугами и полями. Арина чувствует себя невесомой, отрывается от единорога и летит рядом с ним.

* * *

Ровно в полдень следующего дня в кондитерскую вошла молодая женщина, видная, темноволосая, уверенная в себе. Она подошла к Глафире, хлопотавшей около семейной парочки:

– Позвольте, голубушка, могу ли я видеть хозяйку? Говорят, ей горничная нужна…

Глафира удивилась: однако, на ловца и зверь бежит!

– Присядь, я закончу с посетителями и доложу барыне.

Гостья села, держа в руках небольшой узелок и начала рассматривать: зал, прилавок, столы, портьеры и, наконец, Глафиру.

Официантка почувствовала на себе взгляд гостьи: «Странная особа… Настораживает…» Но тут же отвлеклась: в кондитерскую вошли новые посетители.

Визитёрша стояла перед Ариной:

– Вот мои бумаги, барыня, – протянула она паспорт и рекомендательное письмо.

– Зови меня Арина Даниловна…

Арина посмотрела паспорт: Варвара Ивановна Зиновьева, мещанка, родом из Москвы, такого-то года рождения, стало быть, двадцати пяти лет. Затем она развернула вчетверо сложенное рекомендательное письмо:

«Выдано предъявителю сего, Варваре Ивановне Зиновьевой, девице, двадцати пяти лет от роду, в подтверждении того, что она служила в доме купца Валериана Федоровича Хлебникова горничной, в течение трех лет; в доме на Рыбинской улице.

Служила названная особа исправно, замечаний не имела.

Бумагу выдал управляющий Глеб Панфилов».

Письмо было коротким, но Арине было достаточно, дабы понять, что претендентка – не шалава с большой дороги.

– А отчего ты рассчиталась от Хлебникова? – поинтересовалась Арина.

– Так-с ведь, Арина Даниловна, дочь его замуж вышли-с, и к мужу переехали в Лефортово. А там своя прислуга, меня ведь Валериан Федорович для покойной супруги нанимал. Теперь дом опустел, купец-то в разъездах, все боле по делам торговой гильдии.

– Хорошо, Хлебников – купец известный. Беру тебя в горничные. Жить будешь здесь при доме, идем, покажу тебе комнату.

Комната для прислуги была небольшой, но чистой и уютной. Предшественница Варвары, Дуняша, занимала ее одна, так как Глафира уходила к себе домой. Новая горничная разложила вещи, надела белый передник, накрахмаленный чепец и была готова к выполнению своих обязанностей.

Глава 6

Василий вышел из Лефортовского суда, пребывая в полном смятении: ему пришлось рисовать человека, убившего жену и дочь, и ради кого – проститутки, ставшей его любовницей! Он недоумевал: отчего люди любят друг друга, рожают детей, а потом начинают ненавидеть, вплоть до убийства!

Молодой человек нанял извозчика и отправился на Стромынку, в кондитерскую. Его мысли путались, перед глазами то и дело вставал то соблазнительный образ Арины, то вдруг, убийцы из суда, раскаявшегося, наконец, в своем ужасном поступке, понимая, что лишил себя собственными руками самых близких и дорогих людей.

Василий раскрыл папку, до Стромынки путь был неблизким, примерно минут пятьдесят. Он еще раз просмотрел зарисовки: вот обвиняемый, сникший с потухшим взором, вот судья и присяжные, вот адвокат…

Рисовальщик перебирал наброски, и сам того не ожидая, наткнулся на портрет Арины, нарисованный им на днях. Девушка смотрела на него с некоторым лукавством в глазах, на полных губах играла улыбка, взяв пастельный карандаш, он непроизвольно начал обводить контур ее губ, подбородок, чуть вздернутый нос; брови красивой дугообразной формы; высокий лоб с едва заметной морщинкой посредине, видимо, от постоянных дум.

Он подправил карандашом косу, обвитую вокруг головы, слегка коснулся мочек ушей, увенчанных жемчужными серьгами в золотой оправе.

Неожиданно Василий отвлекся, он заметил цветочницу, мимо которой проезжал экипаж.

– Любезный! – окликнул он извозчика. – Останови на минутку!

Он отложил папку с рисунками на сиденье и быстро вышел из экипажа. Цветов было множество: весной каких только не увидишь! Молодой человек выбрал небольшой букет фиалок, они чем-то напомнили ему цвет глаз Арины. Он расплатился с торговкой и продолжил свой путь.

«Как я подарю ей цветы? Что так вот попросту подойду и скажу: «Это вам, Арина». А если она не возьмет, или обидеться? Хотя, что в том плохого: девушки любят цветы – сие невинный знак внимания ни к чему не обязывающий…»

С такими мыслями Василий поехал до Стромынки, и вот заветная цель – кондитерская Выжиги. Василий расплатился с извозчиков, дав ему на чай, и решительно открыл дверь с колокольчиком, видимо совсем недавно купленным предприимчивой хозяйкой. Незаметно войти не удалось – раздался предательский перезвон. Арина, стоявшая за прилавком, увидела «цыгана» и улыбнулась. Он же смутился, снял шляпу и его решимость, как рукой сняло. Сегодня девушка была особенно хороша: голубое поплиновое платье превосходно шло ей, оттеняя глаза, отчего они казались глубокими и синими как море.

Отступать было поздно, да и что подумает юная особа: что молодой человек, попросту, трус. Поэтому выход был один – только вперед, к Арине. Посетителей было мало: семейная пара, две юные особы, по виду мещаночки, судя по всему здешние со Стромынки.

Это вселило Василию уверенность и он, придав лицу благообразное выражение, как ему казалось в тот ответственный момент, подошел к прилавку.

Арина мило улыбнулась, сверкнув белыми ровными зубами.

– Что вам угодно, сударь? – вежливо поинтересовалась хозяйка. – Давно вас не было видно, наверное, нашли более респектабельную кондитерскую в центре города? – поинтересовалась она, как бы невзначай.

Василий немного растерялся, почувствовав, что краска приливает к лицу: «Только этого не хватало, подумает, что я – неопытный юнец!»

– Н-нет, нет! Что вы! – выговорил он, запинаясь, и робко протянул Арине букет. – Это вам…

Арина удивленно вскинула брови:

– Мне… благодарю вас, – и приняла букет из рук поклонника, коснувшись их своими нежными пальчиками.

По телу Василия пробежала дрожь, и он окончательно растерялся и, несмотря на свою смуглую кожу, покраснел, что это обстоятельство стало весьма заметным.

– Извините меня… – сказал он и, надев шляпу, стремглав выбежал на улицу, дверной колокольчик резко тренькнул.

Арина стояла, держа в руках букетик фиалок, которые источали великолепный нежный аромат. «Какой он странный… А ведь я даже не знаю как его зовут. Надо поинтересоваться у Глаши, она постоянно в зале обслуживает посетителей…»

* * *

Глафира была девушкой, что называется, повидавшей жизнь. Она была довольна тем, что устроилась в кондитерскую Выжиги: работа не пыльная, в тепле, да при приличной публике, не то, что в трактире. Покойный хозяин, Данила Выжига, отлично разбирался в людях и из пяти девушек, претендовавших на место официантки, отдал предпочтение Глафире – и не ошибся.

Она же, насмотревшись на своем девичьем веку всякой всячины, работала исправно, не воровала, разговаривала с посетителями подчеркнуто вежливо, старалась не обращать внимания на таких, как Петр Пахомов. Хотя подобных ему было немного: кондитерскую посещали приличные парочки или мамаши с детьми – всем хотелось попробовать последний писк французской моды, горячий душистый шоколад. Некоторые москвичи, проживающие в центре города, предпочитали кондитерским «Шоколадницы», там был выбор богаче и, как водится, подороже. Но здесь, на окраине Москвы, за Садовым кольцом, проживали в основном мещане и купцы средней руки, они также любили французские новшества, но по более сходной цене – в кондитерских.

К вышеперечисленным достоинствам Глафиры, можно также добавить «внимательность и хорошую память на лица». Она знала всех постоянных посетителей, даже детей запоминала по именам, чем доставляла их мамашам несказанную радость.

– Глаша! – Арина окликнула девушку.

– Слушаю-с, барыня, что изволите? – Глафира подошла к прилавку.

– Скажи мне… Помнишь к нам заходили два молодых человека, один из которых жгучий брюнет, чем-то на цыгана похож?

– Как же-с, барыня, не помнить! Брюнет тот – рисовальщик, приятной наружности, воспитанный, слова грубого не скажет, не то, что его друг – охальник и болтун.

– Помилуй, Глаша, как ты всех упомнишь! – удивилась Арина.

– Ничего сложного, барыня. Память у меня такая – всех упоминать. А брюнет сей посматривает на вас, это точно! Уж поверьте моему женскому опыту: по всему видно – порядочный человек.

– Он мне сегодня цветы подарил, – Арина указала на букет фиалок, поставленный в пузатую стеклянную вазочку.

– Что-то, барыня, он быстро ушел? Или я перепутала чего?

– Да нет, Глаша, ты права. Подарил букет, засмущался и бегом к двери…

– Ох, барыня, чует мое сердце – это неспроста.

Арина не поняла:

– Чего неспроста?

– Да, то… Любовь это, Арина Даниловна! Воля ваша, но я б его не упустила.

Последними словами Глафира окончательно вывела Арину из равновесия, та почувствовала волнение в груди – перед глазами всплыл образ брюнета. «А ведь хорош собой, причем очень хорош! Да и робок, чего от стромынских и не дождешься. Им бы только бабе юбку задрать…»

* * *

Арина стала для Василия наваждением. Он рисовал ее портреты все свободное время и по дороге на службу в экипаже, и дома. Однажды, Иннокентий Петрович, увидел рисунки сына, они лежали разбросанные на письменном столе Василия. Отчим поинтересовался у пасынка на предмет его пассии:

– Василий, позволь полюбопытствовать старику: что за дева сия? Ах, как хороша! – отчим с удовольствием рассматривал рисунки.

Василий немного засмущался:

– Отец, это хозяйка кондитерской, куда я люблю зайти попить чайку с круассанами.

– Прекрасное лицо! Каков овал, а губы … Глаза же – просто прелесть. Необычайно хороша… Но мне кажется, где-то я встречал ее…

– Наверняка встречали, ее заведение здесь же на Стромынке, причем уже давно. Я как-то туда наведался с приятелем-журналистом, а теперь вот частенько заглядываю….

– Позволь, позволь – это кондитерская некоего Выжиги, мещанина?

– Да, отец. Он, говорят, умер два года назад и теперь заправляет всем его дочь.

– Наслышан я про нее. Поговаривают, гордячка, каких свет не видывал. Она всем стромынским женихам дала от ворот поворот.

– Стало быть, отец, было за что…

– Возможно, Василий, ты и прав. Зайду, пожалуй, в кондитерскую. Она – в начале улицы, что ближе к Сокольнической слободе?

– Да.

– Припоминаю… Там была булочная Выжиги, а потом он переделал ее под кондитерскую. Но девушка все же мне знакома… Чем-то напоминает мою первую жену Наталью. А как ее зовут?

– Арина.

Иннокентий Петрович удивился, от волнения руки затряслись, из глаз потекли слезы.

– Отец, прошу вас, успокойтесь.

Василий был уже не рад, что рисунки попали на глаза отчиму. Он прекрасно знал о том, что Иннокентий Петрович потерял свою первую жену Наташу и дочь Арину, говорили, что на них напали разбойники в лесу. Такая реакция старика при упоминании имени «Арина» была вполне объяснимой.

Василий сочувствовал отчиму: потерять близких тяжело. Мать Василия была второй женой Еленского, когда они поженились, она вдовствовала уже несколько лет. Василию на тот момент исполнилось восемь лет.

– Отец, Арина – распространенное имя на Руси.

– Да, конечно, это все тоска по погибшим. Ты прав, надо успокоиться, иначе мне опять в каждой женщине будет мерещиться Наташа, а в молодой девушке – Арина, исчезнувшая из экипажа таинственным образом. – Иннокентий Петрович вытер слезы платком. – Ты, Вася, пригласил бы барышню прогуляться, май стоит прекрасный, тепло как летом, да и объяснился бы с ней. Может, Бог даст, я и до внуков доживу…

Глава 7

Василий решил последовать совету отчима и пригласить Арину на прогулку, где собирался объясниться с ней, дабы разрешить все свои душевные сомнения.

Стояла прекрасная теплая погода. Василий, надев свой лучший костюм, отправился в кондитерскую. Он решительно отворил дверь: колокольчики забренчали. Глафира, собиравшая на поднос чашки со столов, обернулась в сторону вошедшего. Увидев жгучего брюнета, или «цыгана», как называла его Арина Даниловна, девушка улыбнулась.

– Что изволите-с, сударь? Английского чаю и порцию круассанов как обычно? – любезно поинтересовалась она.

– Нет, благодарю вас… Я… Я хотел бы видеть Арину Даниловну. – Василий снял шляпу и слегка поклонился.

– О! Сударь, увы, но она ушла прогуляться. Ведь такие прекрасные погоды стоят нынче в мае.

Василий пребывал в смятении: «Как ушла? С кем? Не иначе, как с болтуном Пахомовым? А может еще с кем? Да кто я такой, чтобы предъявлять претензии? Надо было раньше думать, теперь пенять не на кого!» Он так расстроился, что проклинал себя за нерешительность, будучи уверенным, что Арина наверняка прогуливается с Петром.

Василий почувствовал, как в области сердце начало жечь. Он шел, куда глаза глядят, и неожиданно для себя оказался в небольшом уютном парке, что близ Егерского пруда. Василий, с трудом превозмогая гнев и обиду на себя и, разумеется, на счастливого соперника, гуляющего с Ариной под руку, брел вдоль Егерского пруда.

Прохлада, распространяемая деревьями, несколько умерила его пыл. Молодой человек взял себя в руки и решил пройтись вокруг водоема, любуясь небольшой стайкой уток.

Каково же было его изумление, когда он увидел Арину, сидевшую на скамейке под тенью вишни. У него просто дух захватило от счастья: «Боже! Неужели она? И одна!»

Арина была необычайно привлекательна в бежевом льняном платье, отделанном коричневыми атласными лентами и в широкополой, по моде, шляпке, обильно усыпанной искусственными цветами. Широкая коричневая лента, в тон отделки платья, перехватывала прелестный подбородок девушки и завершалась бантом, ниспадающим на грудь. Очаровательная особа читала книгу, положив ее на колени.

Василий тут же, не раздумывая, подсел к девушке и попытался завязать разговор:

– Простите меня за дерзость, я не хотел бы показаться вам назойливым… Вы позволите присесть рядом с вами на скамейку?

Арина подняла синие глаза, как безбрежное море, и обомлела – перед собой она увидела предмет ее воздыханий, того самого благовоспитанного брюнета, постоянного посетителя кондитерской.

– Прошу вас, сударь… Отчего же, я могу быть против?

– Я так часто посещаю вашу кондитерскую, но, увы, не было времени представиться: Василий Иннокентьевич Еленский, служу рисовальщиком в «Судебных ведомостях».

Арина улыбнулась:

– Арина Даниловна Выжига, хозяйка кондитерской на Стромынке.

– Очень рад, Ирина Даниловна, что мы, наконец, знакомы.

– Я тоже…

– Что вы читаете, позвольте полюбопытствовать?

– Эту книгу я купила не так давно в издательстве Голованова, – Арина закрыла ее на закладке и показала название Василию.

Тот прочитал:

– «Волшебные животные», автор Антуан де Бенье, – и был весьма удивлен. – Необычная книга… Позвольте, – он потянулся за ней, Арина подала книгу и слегка коснулась пальцами руки собеседника. Они оба, почти одновременно ощутили необъяснимый трепет. Арина слегка покраснела.

Дабы замять их некоторое замешательство, Василий открыл книгу на закладке и прочел:

– Это произошло во Франции, возможно в Анжу, хотя, скорее всего в Бретани, недалеко от Броселиадского леса, где, говорят, до сих пор можно встретить единорога. В Броселианде сохранилось волшебство прошлых столетий. Оно таилось в ветвях огромных дубов и в густом, непроходимом кустарнике. Даже границы этой местности были, казалось, размыты серебряными туманами Бретонских гор. И хотя вблизи леса начали появляться замки и деревушки, мало кто из людей рисковал забраться в его темную чащу. Под густой листвой не загорались костры дровосеков. Охотники не крались по звериным тропам, ибо даже самый жирный заяц не оправдывал риска натолкнуться на приведение, духа или древнего бога, которые по преданию водились в Броселианде. Между тем на опушке леса появился человек. Он вглядывался в населенный приведениями лес. На нем был красный полушубок, высокие краги защищали ноги от коряг и колючек, а с плеча свисала цепочка с изогнутым бычьим рогом, отделанным серебром. Мужчина был одним из охотников бретонского графа. Этим утром ему было поручено выследить оленя и места его лежбищ, и когда начнется охота – вывести к нему господина. Между тем ему довелось увидеть нечто, несравнимое с самым роскошным оленем. В сумраке леса, на фоне черных стволов, стоял единорог[4]…– Василий прервал чтение. – Занимательная книжица… – он пролистал ее, обратив внимание на красочные иллюстрации с изображением диковинных животных.

Он достал карандаш из внутреннего кармана пиджака:

– Вы позволите? – поинтересовался он у хозяйки фолианта, и открыл его на первом развороте, где были чистые листы.

– Конечно… – разрешила девушка, с любопытством ожидая, что же будет.

Василий же быстрыми профессиональными движениями набросал голову единорога, его глаза, крупные миндалевидной формы, смотрели на современный мир с некоторым недоумением.

– Вы прекрасно рисуете! – воскликнула Арина.

– Такое уж у меня ремесло.

– Ремесло! Право же, вы ведь рисуете в судах, насколько я понимаю?

– Да, абсолютно верно, именно там.

– Но ведь там сплошные преступники и вряд ли вам доставляет удовольствие рисовать их?!

– Конечно, нет, – согласился Василий, – но моя газета, где я имею честь служить, хорошо за это платит. Можно быть свободным художником, но, увы, это не кормит.

Арина поджала губы:

– Вы – очень практичный человек.

– Стараюсь, но не всегда получается. Что делать, надо самому зарабатывать на жизнь. А для души я рисую дома после службы.

Василий вернул «Волшебных животных» Арине и предложил:

– Давайте, немного пройдемся, на Егерском пруду чудесный воздух.

– С удовольствием, – согласилась девушка.

Молодой человек подал руку и девушка, не преминула опереться на нее, вставая со скамейки, а затем, взяв своего кавалера под руку, пошла рядом с ним. Он же, переполненный счастьем, поглядывал на свою очаровательную спутницу, та же слегка краснела. Широкополая дамская шляпка слегка покачивалась, отбрасывая тень на ее миловидное лицо.

Арина и Василий смотрелись приятной парой и пожилые мещанки, прогуливающиеся в тени деревьев со своими чадами, не без удовольствия обращали на них внимание.

Молодые люди были так заняты интересной беседой, что не заметили, как со стороны Оленьего вала по направлению к Егерскому пруду появилась небезызвестная сваха Дарья Дмитриевна, по обыкновению румяная, в широкой юбке, словно «баба на чайнике». Она сразу же заметила Арину и ее кавалера.

– Так, вот, значит! И ради этого юнца она побрезговала Афанасием Мордасовым, почтенным состоятельным человеком! – не удержалась она, воскликнув вслух. И размышляла далее: «Отчего ж Варька, стерва, ничего мне не сказала? Может ее перекупили? Или она, действительно, ничего не знала?»

Дарья Дмитриевна последовала за счастливой парочкой, с целью выведать побольше, дабы самолично донести Афанасию.

* * *

Арина и Василий гуляли до самого вечера и изрядно проголодались, недалеко от парка в Красносельском переулке располагался уютный трактир «У Егорыча». В нем Василий был лишь однажды, но запомнил, что парочек там много, и местечко достаточно приличное, не разгульное.

– Арина, приглашаю вас отужинать «У Егорыча». Это здесь недалеко в Красносельском переулке. Кухня вполне приличная… Соглашайтесь, не лишайте меня удовольствия.

– Охотно…

И они направились в трактир. Нечастная сваха уходилась за влюбленной парочкой до такой степени, что безумно устала – ноги болели, аж «отваливались».

Молодые люди зашли в трактир, к ним тут же подскочил человек:

– Желаете-с отужинать у нас?

– Да, голубчик, и самыми лучшими блюдами.

– Прошу вас, здесь вашей даме-с будет удобно-с. И опять же спокойно, не потревожит никто.

Человек проводил их к столику, расположенному в глубине заведения. В трактире действительно, обстановка была чинная и пристойная.

– Наше меню. Вот пожалуйте-с выбрать.

Василий и Арина углубились в чтение. Тем временем, Дарья Дмитриевна наняла извозчика и прямиком отправилась на Рубцово-дворцовую улицу, в дом купца Мордасова.

– Что ж, все ясно, – заключил Василий, изучив меню. – Итак, нам пожалуйте: две порции холодной осетрины с хреном, икру, две солянки из почек с расстегаями и выпить. Арина что вы предпочитаете?

– Я не пью, Василий Иннокентьевич, – призналась девушка.

– Что ж тогда мне легкого сухого вина «Душа монаха». И, пожалуй, все…

– Как прикажите-с. Попрошу немного обождать.

Человек удалился выполнять заказ.

* * *

Тем временем неугомонная сваха, Дарья Дмитриевна, по обыкновению отстранив Феклу со своего пути, поднималась по лестнице, на второй этаж дома Мордасова. Афанасий, услышав ворчание прислуги, вышел из комнаты, посмотреть: кто же в столь поздний час посмел побеспокоить его семейство. Он любил ходить по дому в мягких туфлях, льняной на выпуск косоворотке и таких же штанах. И вот в таком виде он встретил припозднившуюся гостью:

– А, Дарья Дмитриевна! Однако ж, я должен был догадаться: кто кроме вас может вызвать недовольство Феклы!

– Лучше, любезный мой, вели напоить меня да накормить. Уж ноги не держат, – сваха плюхнулась на диванчик в гостиной, утираясь платком. – Все ноги стоптала, и все ради тебя, голубчик.

Афанасий с удивлением воззрился на сваху. Но решил с расспросами повременить и распорядился:

– Фекла, подай гостье отужинать!

Вскоре горничная принесла огромную кулебяку с начинкой, оставшуюся после купеческого ужина и красного вина, до которого Дарья Дмитриевна была большая охотница.

Она тут же налила спасительной жидкости в бокал и, опрокинув его в свой бездонный рот, сказала:

– Твое здоровье, Афанасий Николаевич!

Купец не торопил непрошеную гостью, запасаясь терпением, и понимая, что неспроста та пожаловала на ночь глядя, стало быть, была тому веская причина.

Сваха подчистую умяла всю кулебяку и, наконец, немного насытившись, начала говорить о том, ради чего пришла:

– Ну-с, душа моя, слушай, чего скажу: видала я сегодня Арину Даниловну с ее кавалером. Так-то вот! Всю дорогу, пока они гуляли, шла за ними, подслушать, правда, почти ничего не удалось, а вот понять – поняла.

– И что же?

– А то, любезный мой Афанасий Николаевич, что Варька – либо стерва, либо еще кому продалась. Да нам правды не рассказывала, то ли еще чего, пока не знаю. Ясно мне одно – любят они друг друга точно, но ничего промеж них не было. Меня в этом вопросе не проведешь, я свахой промышляю почитай двадцать годков. – Дарья Дмитриевна налила вина в бокал и залпом его осушила.

Афанасий побагровел от гнева.

– И кто ж таков?

– Художник, одним словом – богема. Всю дорогу ей книжку марал своими рисунками, а Арине Даниловне, видать нравились его каракули – восхищалась! И с чего б восхищаться, душа моя, каких-то козлов однорогих малевал. Как же он его называл… О! Единорогий!

– Это что за зверь?

– Да кто ж знает, Афанасий Николаевич, поди, разбери этих художников, безалаберный они народ.

– Так-так, – молодой купец крепко призадумался. – А сейчас они где, «У Егорыча»?

– У него, так и есть. Художник меню изучал, а я уж к вам на пролетке неслась. Вот! – от волнения и тяжелого дня сваха потела и беспрестанно вытирала лицо платком.

– Спасибо за службу, Дарья Дмитриевна! Сочтемся! – купец многозначительно подмигнул.

Дарья Дмитриевна откланялась и на пролетке, которая ожидала ее у дома Мордасовых, направилась домой. Афанасий же надел картуз на фабричный лад, что носят работяги с набережной, накинул пиджак, порядком поистрепанный, и отправился в конюшню.

Конюх, он же кучер, молодой детина, лет двадцати, тупой до безобразия, сладко похрапывал прямо на сене рядом с лошадьми.

Афанасий пихнул его в бок ногой:

– Запрягай!

Детина продрал глаза:

– Чавось, благодетель?

– Запрягай, говорю, пролетку, да лошадь впряги вон ту черную. И побыстрей!

– Будет сделано, не извольте беспокоиться, – заторопился кучер, не задавая лишних вопросов.

Через пятнадцать минут от дома Мордасовых отъехала пролетка, прямиком направившись в Красносельский переулок.

* * *

Арина и Василий наслаждались сытным ужином в трактире «У Егорыча». Василий отпил немного вина и вконец разомлел: рядом красивая девушка, которую он страстно желал, а что если попытаться… «Нет, может не понять… Она такая… Почему? Ведь я ей не противен. Провожу до двери дома, а там как Бог даст», – мысли путались у него в голове. Еще утром Василий не мог рпассчитывать хотя бы на знак внимания со стороны Арины, а теперь они ужинают после длительной совместной прогулки! Все складывалось прекрасно.

Арина ловко управлялась с осетриной, аккуратно нарезая ее ножичком на мелкие части и отправляя в свой прелестный ротик. Смотреть на нее было одно удовольствием. Вездесущий официант, успевающий обслуживать несколько столиков, периодически подливал Арине в бокал минеральной воды.

Ужин прошел в тишине: за время прогулки о чем только не говорили. Наконец настал черед солянки из почек с расстегаями. Блюдо было отменным, и молодые люди не преминули сие отметить.

Они провели «У Егорыча» почти час, может чуть больше, и Арина засобиралась домой:

– Поздно уже Василий Иннокентьевич, уж скоро одиннадцать. Темнеет.

– Я провожу вас, Арина Даниловна. Человек! – Василий позвал официанта и расплатился за ужин.

На улице было темно, горели газовые фонари, освещая скудным светом переулок. Рядом с трактиром стояли пролетки с извозчиками, готовые за двугривенный отвезти подвыпившего гуляку куда угодно, но не далее Садового кольца, в центре города у трактиров работала другая группа извозчиков.

Одно время извозчики ходили «стенка на стенку», что мол, одни перебивают клиентов у других, покуда не догадались договориться и поделить улицы мирным путем.

Как только Арина и Василий вышли из трактира, к ним тотчас же подъехала пролетка.

– Куда изволите? – поинтересовался молодой детина.

– На Стромынку, кондитерская Выжиги, – распорядился кавалер, усаживая свою даму.

– Что ж, это завсегда.

Извозчик хлестнул кнутом лошадь, и пролетка тронулась. Василий взял руку Арины, та же не противилась, а поглядывала лукаво на него из-под широкополой шляпки, таинственно отбрасывающей тень на ее милое лицо.

Кавалер не выдержал и прильнул к руке барышни, запечатлев на ней страстный поцелуй. Та же несколько растерялась, но не сказала ни слова.

Арина чувствовала волнение: ведь они так близко друг от друга, всего-то одно движение и … их губы сольются. Но Василий был терпелив, понимая, что он, как порядочный человек, должен держать себя в руках: но как это нестерпимо тяжело!

– Тпру-у! – извозчик натянул поводья, пролетка остановилась. – Приехали, господа хорошие!

Василий откинул дверцу пролетки, вышел и подал руку своей спутнице. Та же с удовольствием на нее оперлась. Двери кондитерской были закрыты.

– Я войду со двора, – сказала Арина, направляясь к маленькой калитке, ведущей во двор.

– Извозчик, обожди меня, не уезжай, – попросил Василий.

– А куда изволите направиться? – как бы невзначай спросил тот.

– На Олений вал…

– Как изволите-с.

Василий открыл калитку перед Ариной и пропустил ее вперед, за углом кондитерской в полумраке различалось небольшое крылечко.

– Я дома. Спасибо, Василий Иннокентьевич, за сегодняшний день.

– Отчего же, мне? – удивился Василий. – Я вас должен благодарить за то, что доставили мне минуты радости.

Арина почувствовала, что настал тот самый ответственный момент и начала краснеть от смущения. Василий, стоял рядом с девушкой настолько близко, все еще сжимая ее руку, неожиданно, в порыве чувств, обнял ее и привлек к себе: их губы слились в страстном поцелуе. Книга, которая была свидетелем их прогулки и ужина, упала на землю.

Арина от волнения, сама того не понимая, что же происходит, отдалась во власть молодого человека, он же обхватив девушку одной рукой за талию, другой за шею, ощупывал ее нежный ротик своим языком. Девушка обмякла, у нее закружилась голова, Василий подхватил ее, и продолжил поцелуй. Его охватило возбуждение: он желал Арину прямо сейчас.

Едва справляясь с естественным желанием, Василий прервал поцелуй. Арина едва дышала, ее шляпка сбилась на затылок, лента почти развязалась. Девушка пребывала в растерянности: первый поцелуй с мужчиной, что же потом?

– До завтра, Арина Даниловна, – сказал Василий, поднял «Волшебных животных», протянул прелестнице, и подтолкнул ее к двери дома, решив не торопить события.

– До завтра… – пролепетала девушка, сунув книгу под мышку, и пытаясь развязать сумочку, дабы достать ключ от двери. Арина волновалась, сумочка никак не хотела открываться.

– Позвольте, я помогу вам, – Василий уверенно, как ему казалось на тот момент, взял сумочку у Арины, развязал ее, впрочем, тоже не с первой попытки, и извлек долгожданный ключ.

* * *

Василий вышел на улицу: пролетка ждала его на том же месте, около кондитерской.

– Любезный, на Олений вал.

– Как прикажите-с, сударь, – сказал извозчик и хлестнул уставшую лошадь.

Василий пытался унять волнение и дрожь в коленях, внизу живота неприятно тянуло… «Боже мой, она с ума меня сведет! Какая грудь… талия, да и все остальное…» Василий представил обнаженную Арину, и голова закружилась.

– Сударь, куда на Оленьем-то ехать? – поинтересовался извозчик.

Василий очнулся от сладостных грез: место было незнакомым.

– Эй! Ты, куда меня привез?

– Куда просили, туда и привез! Вон Олений начинается, – махнул извозчик куда-то в сторону.

– Где Олений вал? – Василий высунулся из пролетки, дабы оглядеться.

Неожиданно он почувствовал резкую боль и машинально схватился за затылок. Василий упал прямо под ноги человека, держащего в руке увесистый камень. Незнакомец в картузе и потертом пиджаке отбросил орудие преступления, достал из карманов жертвы все ценное, пнул ногой обездвиженное тело, распростертое на мостовой, и распорядился:

– Домой… Все кончено, ему теперь место в морге ближайшей больницы. Авось завтра подберут.

Глава 8

Арина заперла за собой дверь и по узкой лестнице поднялась на второй этаж, пройдя мимо комнаты горничной, она услышала безмятежное похрапывание прислуги. Девушка вошла в комнату: свечи горели, видимо их зажгла Варвара, дожидаясь хозяйку.

Арина бросила сумочку и книгу прямо на пол, затем сняла шляпку и тут же, не раздеваясь, плюхнулась на пышную перину, утопая в ней. Ее охватило неведомое доселе чувство: сердце неистово билось, хотелось летать… и еще чего-то, о чем девушка догадывалась, но пока смутно, в силу своей неопытности. Так Арина пролежала достаточно долго, спать не хотелось, наконец, она сняла туфли, платье и чулки и, облачившись в свободную ночную сорочку, с удовольствием забралась под одеяло.

Она взяла книгу, еще раз посмотрела на рисунок Василия на развороте и начала читать:

«Под светлой, как луна, кожей мягко переливались мускулы, а витой, спиралевидный рог, стоящий во много раз больше своего веса в золоте, сиял, как жемчужина. Какое-то мгновенье темные, влажные глаза единорога изучали пришельца и его собаку, потом зверь развернулся и поскакал в чащу. В утренней тишине стук его копыт был не слышен. Охотник был специалистом своего дела и постарался не испугать животное. Он не шевелился и не издал ни звука до тех пор, пока единорог не скрылся среди деревьев. Затем он отметил направление, в котором скрылся зверь, после этого охотник с собакой вернулись через заболоченное поле в замок своего хозяина.

Через два часа охотник вернулся, на этот раз он был не один. За ним следовала блистательная процессия, ее возглавлял сам хозяин замка. Раскачивались перья на шляпах придворных, одетых в шелк и бархат, громко позвякивали колокольчики на седлах супруги хозяина и дам из ее свиты.

Рыцари были вооружены мечами, позади бежала толпа лучников, копьеносцев и оруженосцев. Одетый во все кожаное, мрачный хозяин замка держал в руке охотничий рог и отдавал резкие команды своим подчиненным.

Когда кавалькада приблизилась к лесу, распорядитель охоты поднял руку, и всадники остановились. Он наклонился в седле и заговорил с охотником:

– Это ты видел здесь зверя?

– Да.

– Это Броселиандский лес. Говорят, сюда не осмеливается зайти ни один человек.

Охотник пожал плечами:

– Это был единорог, – сказал он. – Я видел его рог.

Распорядитель охоты посмотрел на своего господина, тот кивнул, глаза его горели интересом и жадностью. По сигналу распорядителя один из псарей спустил двух собак. псы вместе с охотником и его собакой немедленно углубились в лес в поисках лежбища единорога»[5].

Свечи в спальни Арины догорали, книга выскользнула из рук и упала рядом на кровати: девушка, пережившая за день столько всего, наконец, уснула, ее сознание унеслось в чудесный мир сновидений.

* * *

Сон был дивен. Арина, облаченная в синее шелковое платье, отделанное серебряной вышивкой, с длинными широкими рукавами, перехваченное на талии тонким ремешком, усыпанным драгоценными камнями, сидела в седле лошади. Она видела перед собой ее гриву, поглаживая ее рукой, ощущала кожей ладоней конский волос. Около леса виднелось колыхающееся море гладких тел и виляющих хвостов – это стая гончих собак вели двое псарей. В руках у каждого было по несколько десятков поводков.

Арина видела, что вокруг царила глубокая осень: поля почернели, с деревьев облетали листья, ветер сметал их в огненные кучи. Она чувствовала его дуновение, прозрачная ткань, прикрепленная к ее высокому головному убору, вздымалась под его порывами.

В то же время Арина видела: на поляне Броселиадского леса все цвело. Цветущие душистые деревья одновременно плодоносили, с веток свисали тяжелые апельсины, груши и персики. Через поляну пробегал журчащий ручеек. На берегу, в траве пестрели незабудки и фиалки. В цветущих ветках фруктовых деревьев распевали птицы. Они не улетели при виде охотников, собравшись в стайку около единорога. Волшебное животное застыло, словно высеченное из слоновой кости.

– Мы не можем убить его, – сказал охотник. Его азарт бесследно улетучился.

Но распорядитель охоты думал иначе: он затрубил в рог и дал сигнал поднять животное.

Арина негодовала:

– Зачем вы хотите убить его?

– Что с вами баронесса? – удивились придворные дамы из ее свиты. – Разве не вы желали вечной молодости, которую может дать лишь рог волшебного животного?

– Я… – растерялась Арина-баронесса. – В таком случае я передумала. Распорядитель, остановите охоту, и с удивлением посмотрел на свою госпожу:

– Увы, мадам, это уже невозможно. Мужей обуял азарт и страсть к охоте, они не успокоятся, пока не убьют животное.

– Но это несправедливо! – возмутилась Арина, ударила лошадь хлыстом и ринулась прямо на единорога.

Он не убежал, и даже не сдвинулся с места. Присутствующие гости, охотники и псари застыли в изумлении. Арина ловко спешилась и встала рядом с животным.

– Я умру вместе с ним!

Из пестрой толпы придворных отделился барон, облаченный в кожаные одежды:

– Баронесса, опомнитесь! Вы с ума сошли! Вы испортили нам всю охоту! – возмущался он.

Арина не слушала мрачного человека, она обняла единорога за шею и заглянула ему в глаза.

Неожиданно, тот заговорил человеческим голосом:

– Терпение и любовь, моя спасительница, терпение и любовь…

* * *

Иннокентий Петрович не ложился спать, дожидаясь сына, но тот все не возвращался. Уже светало, когда Еленский-старший накапал в чашку с водой сердечных капель и выпил лекарство.

«Ничего, наверное, загулялся со своей красавицей, или у нее остался… Василий взрослый человек и имеет право не ночевать дома. Да, но каким бы взрослым он ни был – я отчим и волнуюсь на него».

Не появился Василий и на следующий день, Иннокентий Петрович не выдержал и направился в ближайший полицейский участок.

Его вежливо выслушали и заявили, что, мол, сын ваш взрослый и в том, что он полутора суток не появляется дома нет ничего страшного. Ищите его у женщины… Еленский решил последовать совету полицейского и, взяв извозчика по дороге, направился в кондитерскую Выжиги на Стромынке.

* * *

В больницу, что на Сокольнической слободе поступил молодой мужчина, по всему видно интеллигент, с разбитой головой. Нашел его молочник, рано утром по обыкновению проезжавший здесь, по набережной, на своей телеге. Он тотчас направил свою тощую лошаденку в ближайший полицейский участок, где сообщил, что на набережной лежит молодой приличный человек весь в крови.

Полицейский, что дежурил с вечера, распорядился немедля закладывать лошадей и выезжать на место происшествия.

Поначалу молодой человек показался полицейским мертвым, но один из них умело нащупал пульс и предложил доставить пострадавшего в ближайшую больницу.

Документов и кошелька при пострадавшем не нашли, а посему сделали вывод – ограбление. Голове досталось прилично, но как сказал доктор, могло быть и хуже, удар пришелся вскользь, видимо, преступник был небольшого роста. Молодого человека отправили в интенсивную хирургию, полицейские же составили надлежащие документы и, приехав в участок, благополучно забыли о случившимся.

* * *

Арина весь следующий день пребывала в эйфории. Варвара, горничная, заподозрив хозяйку в амурах, да к тому же не дождавшись ее прошлым вечером, и благополучно заснув, спросила:

– Барыня, чай вы такая сегодня веселая? Неужто случилось чего?

– Ох, Варя, случилось, – улыбнулась Арина и села за счета.

Варвара смекнула: вот оно – то самое, о чем надо сообщить Дарье Дмитриевне. Может, рублем наградит?

– Хозяйка, вы позволите мне отлучиться на часок, милого повидать?..

– На часок? – удивилась Арина. – Не маловато?

Варя засмеялась:

– В самый раз.

– Что ж ступай.

* * *

В кондитерскую вошел пожилой человек и, подойдя к Глафире, хлопотавшей у прилавка, и вежливо спросил:

– Голубушка, могу ли я видеть хозяйку, Арину. Простите, не знаю как ее по отчеству.

Глафира вскинула брови от удивления:

– Как доложить о вас, сударь?

– Скажите, что я – отец Василия.

Расторопная Глафира сразу же поняла: что-то случилось и, бросив все дела, стремглав поднялась на второй этаж, в покои Арины Даниловны.

– Барыня! Скорее, батюшка, рисовальщика, пришли-с! – выпалила она.

– Как батюшка? – обомлела Арина, в голове пронеслось: «Неужели он против наших встреч?» – Зови его сюда.

Иннокентий Петрович, держась за сердце, поднялся в гостиную Арины. Та стояла рядом с обеденным столом, опершись на него правой рукой, дабы не упасть от волнения.

Пожилой мужчина, совершенно не похожий на Василия, появился перед ней и тут же представился:

– Иннокентий Петрович Еленский, бывший учитель словесности, отчим Василия.

Арина слегка поклонилась:

– Арина Даниловна Выжига, хозяйка кондитерской.

Еленский смерил взглядом девушку, отметив про себя, что она действительно хороша и сын изображал ее на рисунках в точности такой, какая она есть в жизни.

– Меня привело к вам, сударыня, весьма щекотливое дело… – начал родитель издалека.

– Да вы присядьте, Иннокентий Петрович, – предложила хозяйка и указала гостью на стул.

– Покорнейше благодарю вас, – Еленский сел. – Дело в том, сударыня, что Василий пропал…

Гость не выдержал и извлек из кармана носовой платок.

– Как пропал? Объясните, прошу вас! – недоумевала Арина.

– Он не пришел домой ни вчера вечером, ни сегодня утром.

Арина покачнулась и чуть не упала – спас стол, на который она осела. Еленский испугался:

– Помогите! Помогите!

Вбежала Варвара:

– Господи, барыня, чего это с вами? Может, доктора? – горничная усадила Арину на диван и сбегала за нюхательной солью.

Она ловко сунула флакон под нос хозяйке, та поморщилась:

– Варя, умоляю, убери эту гадость… Иди, все впорядке, просто голова закружилась.

Горничная ушла, но тут же удобно устроилась под дверью в коридоре, откуда прекрасно все слышала.

– Ах, Арина Даниловна, простите старика, я вовсе не хотел вас пугать. Вы меня поймите, я ходил в полицию, но мне заявили, что сын – взрослый человек и может не ночевать дома. Вот я и осмелился… У Василия вся комната увешана вашими портретами…

– Да, да, я понимаю. Вчера я ждала Василия… Теперь все ясно, я думала, что он на службе задерживается, мало ли что… Дело в том, что он проводил меня позавчера до дома, извозчик ждал его около кондитерской, я точно помню, и должен был довезти до Оленьего вала.

– В том-то и дело, что не довез… Или довез, да не туда – кто ж знает… – Еленский разрыдался.

– Варя! Неси нюхательную соль! – приказала Арина.

В комнату влетела горничная, держа в руках флакон.

– Не надо… Благодарю вас, я вижу, что вы ничего не знаете о Василии…

Еленский ушел, Арина пребывала в шоковом состоянии. Варвара же, не дожидаясь разрешения хозяйки, быстро собралась, вышла из дома и направилась к Дарье Дмитриевне, дабы сообщить свежие новости из первых рук.

Глава 9

Не успела она выйти за калитку, как к ней подошел франтоватый молодой человек, взял ее под руку и поинтересовался:

– Варвара, горничная Арины Даниловны?

Варя внимательно посмотрела на него: ага, вчера весь вечер отирался в кондитерской, явно дожидаясь кого-то, но этот кто-то не пришел.

– Что вам угодно, сударь? Я – порядочная девушка!

– Голубушка, да я в этом-то и не сомневаюсь, – сказал незнакомец и словно фокусник потряс перед носом горничной ассигнацией достоинством в десять рублей.

Практичная Варвара схватила бумажку и сунула за лиф платья:

– Спрашивайте.

– Люблю сговорчивых, – съерничал незнакомец и подхватил горничную под руку. – В доме Арины Дмитриевны что-то творится, я нюхом чую. Расскажешь, все как на духу, получишь в точности такую же бумажку.

Незнакомец извлек из солидного портмоне ассигнацию.

Варя сглотнула и непроизвольно потянулась за купюрой, молодой человек перехватил ее загребущую руку:

– Э, нет, голубушка: сначала расскажи.

– А вы, что из полиции, или ихний филер? Коли так, то лучше мне от вас не надо ничего… – Варя запустила руку за лиф.

– Успокойся, я – журналист, а не полицейский. И к Арине Даниловне имею личный интерес, – незнакомец многозначительно подмигнул горничной.

– Тогда, ладно… А не обманываете бедную девушку?

Незнакомец, утомленный подозрительностью горничной, достал небольшую коричневую книжицу:

– Вот читай: здесь написано, что я – Петр Пахомов, сотрудник газеты «Московский листок».

Варвара с умным видом взглянула на книжицу, читать она все равно не умела:

– Положим, что так… Ну, словом, был у барыни ухожер, он пропал. Давеча отец его приходил, беспокоился очень, у хозяйки, стало быть, искал – может, ночевать оставался. Да, кстати собрат ваш по ремеслу.

– Журналист? – удивился Петр.

– Да вроде того. Не особо я разбираюсь: картинки рисует в газете. Вот и барыне всю книжку изрисовал, я сама видела.

– Рисовальщик… – догадался Пахомов. – Так это же…

«Вот не думал, что скромник Василий так близко подберется к этой мещанке!»

– Хочешь заработать пятьдесят рублей? – тут же спросил журналист.

– Кто ж не хочет! А что я должна делать, ежели что украсть, то…

– Ну что ты все… Открой мне дверь в дом Арины Даниловны. Она когда спать ложится?

– Часов в десять: читает все про сказочных животных, а потом и ложится.

– Значит, так, – Петр достал обещанную десятку и вручил горничной, – я буду стоять и ждать, ровно в десять откроешь мне дверь, я же дам тебе денег.

– Хорошо, только деньги сразу, – отрезала Варя. – А вы барыню не обидите? Побожитесь!

– Вот откроешь и получишь деньги. А на барыне твоей я намерен жениться. Соображаешь? Будешь у меня доверенной прислугой!

* * *

Арина тихо плакала, сидя на диване. В гостиную вошла Глафира.

– Барыня, чего стряслось-то? – поинтересовалась она. – Мужчина тот, пожилой, вышел от вас сам не свой.

– Ох, Глаша, Вася пропал…

Глафира сначала не поняла: что за Вася такой? События развивались слишком бурно и она была не в курсе.

– Какой?

– Брюнет, который «цыган»… – пояснила Арина.

– Господи, барыня, да когда ж вы поспели-то? – Глафира осеклась, понимая, что спрашивает слишком много.

– Позавчера… – Арина всхлипнула. – Помнишь, я гулять ушла? Вот мы встретились на Егерском пруду, гуляли до вечера, потом ужинали в трактире. Он меня до дома довез, а потом…

Барыня разрыдалась в голос.

– А потом? – дожимала Глаша.

– Он меня поцеловал.

– И все? – разочаровалась Глаша.

Арина высморкалась и закивала.

– Нечего плакать, найдем вашего рисовальщика. Надо подумать…

– Глаша, иди в зал к посетителям, наверное, уж народу полно…

– Иду, барыня…

* * *

Варвара, доморощенный филер, быстрым шагом добралась до дома свахи, благо, что не далеко, в ближайшем переулке. Она дернула за шнурок на двери, зазвонил колокольчик.

Дарья Дмитриевна, открыла сама, вся всклокоченная, видать только с постели.

– А, Варя, прошу, заходи. Расскажешь чего?

– Ох, Дарья Дмитриевна, да еще сколько. Пока вы тут спите… – начала тараторить горничная, сваха ее перебила.

– Во-первых, не сплю, а отдыхаю, больно ноги опухли от постоянной суеты. Во-вторых, а ты мне тогда на что? Ежели я везде сама поспевать должна?

– Вот я толкую, Дарья Дмитриевна. Особа-то наша, видать, овдовела и, замуж не выходя.

– Ты, Варя, чего плетешь-то? – сваха округлила глаза.

– Побожусь, что подслушала разговор барыни: пропал ее кавалер-то, совсем пропал – два дня к отцу не является. С того самого момента как домой ее из трактира привез, так и сгинул бедолага.

– Так, может, он гулящий…Хотя нет, совсем не похож… – сваха крепко задумалась и закрались в ее душу подозрения. – Ты, Варя, вот возьми двугривенный, сладостей себе купи. И не забывай меня навещать.

Сваха порылась в маленькой сумочке и достала монетку, Варя взяла ее и поклонилась: «А журналисты нынче пощедрее будут. Удивила, тоже мне, подачкой своей! Люди по десять рубликов дают и не беднеют».

Сваха тотчас же прибрала волосы, причепонилась как всегда: красные бусы, цветастая шаль и направилась в скобяную лавку Мордасова. Пока она шла, обдумывала план действий. То, что молодой купец причастен к пропаже рисовальщика, у нее сомнений не было, именно она рассказала ему про трактир. Стало быть, Афанасий выследил соперника и … А там лишь можно догадываться, как он его ударил и чем.

За раздумьями сваха дошла до лавки, дверь было открыта. Она набралась смелости и с наглым, пуще прежнего, видом вошла в помещение. За прилавком стоял приказчик, покупателей не было.

– Что изволите-с? – задал обычный вопрос.

– Хозяина твоего! – отрезала сваха.

Из складского помещения, заслышав знакомый голос, появился Афанасий:

– А, Дарья Дмитриевна, весьма кстати пожаловали! Прошу.

Сваха, вальяжно, вперевалочку, прошла на склад и разместилась на знакомом уже табурете.

– Отчего же я к стати пришлась, душа моя? – поинтересовалась хитрая баба.

– Да говорят, кавалер Арины Даниловны пропал. Может, другую молодуху приглядел…

– Оно, конечно, не исключено. Но, а вдруг его убили, по голове тяжелым предметом заехали?.. – предположила сваха.

Молодой купец как-то нервно дернулся и часто заморгал. Дарья Дмитриевна поняла: она попала не в бровь, а в глаз. Повисло тяжелое молчание. Афанасий взял себя в руки и продолжил:

– Раз нет соперника, значит, сватов надо засылать.

– Прямо-таки и сватов?! – рассмеялась сваха. – Больно на руку ты скор, Афанасий Николаевич.

Тот не понял, что именно имела в виду сваха:

– Чем быстрее, тем лучше – покуда Арина опомниться не успела.

– Ох, и странное вы, мужицкое племя! Смотрю на вас скоро пятьдесят годов, и не перестаю удивляться. У девицы несчастье, а вы – сватов засылай. Надобно выждать какое-то время.

– И сколько? – поинтересовался снедаемый любовным и более финансовым нетерпением купец.

– Да как расплатишься со мною, так и зашлем… – сказала сваха невинным тоном, как бы невзначай.

– С чего бы я с вами расплатиться должен? Был договор: после свадьбы двести рублей. Али поменялось чего?

– Вот-вот, батюшка, поменялось. Я хочу тысячу рублей серебром и немедля, – заявила сваха и вызывающе уставилась на обескураженного купца.

Тот аж присел:

– С какой стати? Что за блажь такая?

– А с той, душа моя, что только вам я говорила про трактир «У Егорыча». Отсюда, вывод: пропал рисовальщик по вашей вине.

Лицо Афанасия перекосилось от гнева:

– Ах, ты, курва! Убью!

Он ринулся на сваху, схватил ее за плечи и начал трясти со всей силы: у нее чуть голова не отвалилась. Но не на ту напал: Дарья Дмитриевна оттолкнула купца, женщина она была не хилая и не робкого десятка. Афанасий отлетел на один из стеллажей, на котором хранились коробки с товаром, и сильно ударился спиной.

– Так-то, душа моя, остынь. А не захотите платить – сообщу полицейским о своих догадках, и пойдете вы, Афанасий Николаевич, по Владимирскому тракту в Сибирь, как убийца.

Купец сник, понимая, что хитрая баба взяла его на крючок и не отпустит, покуда не помрет.

Глава 10

Арина наплакалась вволю и, обессилев, упала на кровать. Перед глазами стоял Василий, красивый, в коричневом костюме, в котором она видела его последний раз, и улыбался. Арина вспоминала все до мелочей, в тот день, на Егерском пруду, затем на прогулке и вечером «У Егорыча».

Василий рисовал в книге, подражая средневековым гравюрам, изображенным на страницах. У него получалась ловко и непринужденно: карандаш быстро двигался по бумаге, и на ней появлялись: то единорог, то дракон, то человек-лев. Арина была восхищена, никогда еще за ее недолгую жизнь ей не было так интересно общаться с молодым человеком и… так приято. Девушка любовалась своим спутником: и красив, и умен, и обходителен.

Он рассказывал Арине, что отец его был военным, служил на юге России, там и женился. От своей матери, казачки по происхождению, Василий и унаследовал темные волосы и карие глаза. Арина призналась, что они с Глафирой прозвали его «цыганом». Василий долго смеялся, но не обиделся.

Затем Арина узнала, как Василий переехал в Москву, здесь умер его отец, и мать вышла второй раз замуж за Иннокентия Петровича Еленского. Два года назад, примерно в то время, когда скончался Данила Выжига, умерла и мать Василия. С тех пор он жил с отчимом, который любил его как родного сына.

Василий рассказывал, что окончил Московскую художественную школу, и мечтал всегда написать портрет какой-нибудь московской красавицы и прославиться. Но жизнь распорядилась по-другому, пенсии отчима на жизнь практически не хватало, и Василий устроился в «Судебные ведомости». Жалованье ему положили сначала небольшое: двадцать пять рублей в месяц, затем, видя старания и способности молодого рисовальщика, повысили до тридцати. Словом, достаток семьи Еленских был скромным. Иногда Василий подрабатывал частными уроками: преподавал барышням графику и рисунок, но ученицы попадались бестолковые и нетерпеливые, обучение им быстро надоедало.

Арине было любопытно, она с интересом слушала рассказы Василия и, наконец, не выдержав, спросила: рисовал ли он обнаженных женщин. Он рассмеялся, сказав, что в художественной школе рисунок обнаженной натурщицы входит в обязательную программу. Девушка представила огромный зал, залитый солнцем, посреди которого стоит раздетая девица-натурщица, выставив ногу вперед, ее полные груди предоставлены всем на обозрение. Да, что груди! и все остальное тоже! Вокруг нее множество художников и все рисуют, рисуют…

Арина засмущалась. Василия позабавила ее реакция, он о многом умолчал, например, что первой его женщиной была именно натурщица. После длительной прогулки и доверительных разговоров, Василий неожиданно предложил Арине написать ее портрет. И не просто портрет, а картину с сюжетом. Арина будет стоять рядом с единорогом, с распущенными волосами в средневековой одежде. Девушка рассмеялась и, немного подумав, согласилась. Василий поделился с ней, что в конце лета в Москве должна состояться выставка молодых художников, лучшие работы затем будут выставлены в галерее известного мецената Андрея Ильича Прокофьева.

Теперь все мечты рушились, Арина не знала, что случилось с Василием, жив ли он вообще. Она проклинала полицию за бездействие, и неожиданно вспомнила о пистолете, принадлежавшем отцу, хранившимся под половицей, в тайнике.

Девушка, словно пантера, вскочила с кровати, и извлекла оружие из потайного места. Откуда пистолет появился у отца, она не знала. Держа оружие, Арина ощущала холод металла… Она вспоминала, как отец учил ее стрелять, уезжая за город подальше от любопытных глаз. Тогда она не понимала прихоти отца: юная барышня, умеющая стрелять, – неслыханное дело! Теперь же она была благодарна своему родителю. В голове роились мысли: «Перестрелять бы весь полицейский участок! Нет, зачем… Разыскать извозчика, который отвозил сначала меня, а затем Василия. Вдруг он что-нибудь знает? Или…» Арина замерла от страшной мысли: Василия убил извозчик, чтобы ограбить. Она лихорадочно вспоминала его пролетку, его внешность, но, увы, перед глазами стоял лишь смутный образ. Она снова расплакалась, на сей раз от бессилия, отрыла ящичек комода, что под зеркалом, бросила в него пистолет и опустилась тут же на пуфик.

Время приближалось к десяти часам вечера, за окном начали сгущаться сумерки. В комнату постучали:

– Барыня!

– Входи, Варя…

– Вы еще не ложились? – поинтересовалась горничная.

– Нет…

– Я свечи новые принесла, от старых огарки одни остались, – она поставила свечи в подсвечник. – Может, желаете чего?

– Нет, Варя, иди… Ничего не хочу, – вяло ответила Арина.

* * *

Петр Пахомов, возомнив себя не иначе как Казановой или Дон Жуаном, доехал на пролетке до пересечения Стромынки с Сокольнической слободой, расплатился с извозчиком и пешком направился к кондитерской Выжиги. Внутри у него все клокотало от волнения: слыханное ли дело – вторгаться в частное жилище порядочной девушки, да еще в такое время! Он прихватил с собой небольшую флягу с коньяком и, отпив из нее немного, взбодрился.

– Что ж теперь мне сам черт не страшен! И как говориться у гусаров: кто не рискует, тот не пьет шампанское! Ну, Петя у тебя лишь два пути: либо – с Ариной под венец, либо – в полицейский участок.

Он подошел к кондитерской, оглядев себя со всех сторон, в отражение витрины, и остался доволен.

– В конце концов, я – красавец, ни одна особа женского пола не может предо мной устоять!

С такими мыслями он отворил калитку, вошел во двор и очутился перед заветной дверью, затем посмотрел на часы, они показывали без двух минут десять. «Казанова» легонько в нее постучал. Дверь приоткрылась.

– Варвара… – шепотом позвал «Казанова». – Где ты?

– Тут я, – появилась Варвара. – Деньги принесли?

– Держи, как договорились… – Петр отдал деньги, которые выиграл накануне вечером в карты. – А где комната Арины Даниловны?

– По лестнице наверх, попадете в гостиную, затем направо.

Варвара получив пятьдесят рублей, быстро покинула дом, лишь скрипнула калитка.

– Ушла… Верно, если чего скажет, что ни при чем…

Превозмогая дрожь в коленях, Петр поднялся по лестнице: вот и гостиная. Затем он повернул направо, прошел по коридору – дверь спальни Арины. «Казанова» перекрестился и рывком отворил ее.

Арина, сидевшая па пуфике около зеркала, вздрогнула, ее задумчивость как рукой сняло:

– Кто вы такой? – недоумевала она, затем, разглядев мужчину, узнала в нем «болтуна», знакомца Василия. – Вы от Василия? – она поднялась и в надежде на чудо бросилась к непрошенному гостю.

Мозг Петра лихорадочно работал:

– Да, я от него, – дело принимало несколько иной оборот, но вполне устраивало Петра.

– Что с ним? Здоров ли он? Отчего не приходит? – засыпала Арина вопросами.

– С Василием все впорядке. Он женится завтра, – соврал «Казанова», не моргнув глазом. – Я вам еще вчера хотел сказать, когда пил чай в кондитерской, но не решился, да и вы не спускались в зал.

Арина почувствовала головокружение и слабость в ногах, подойдя к комоду, она села на пуфик.

– Как же так? Отчего надо было претворяться? Это чудовищно!

– Согласен с вами, я его предупреждал, да разве он послушает. Я говорил: Арина Даниловна создана для любви и может осчастливить любого мужчину!

Арина непонимающе посмотрела на гостя:

– О чем вы?

Петр не растерялся и пошел в наступление:

– Арина, – он упал перед ней на колени. – С тех пор как я увидел вас, нет мне покоя. Я потерял сон, думаю только о вас, – «Казанова» схватил руку девушки и начал осыпать поцелуями. Арина даже не пошевелилась. – Я люблю вас. Умоляю, не гоните меня, сделайте меня счастливейшим из смертных! – Петр благополучно добрался до плеча девушки и приспустил лямку сорочки: его голова закружилась от запаха молодого женского тела.

Арина сидела молча, «Казанова» подхватил ее за талию, пытаясь поднять с пуфика, дабы уложить на постель. Но Арина была девушкой не худенькой, и поднять ее, словно пушинку соблазнителю не удалось.

Девушка резко отпрянула от него:

– Отчего я должна вам верить? Вы лжете!

– Вам, никогда бы не посмел! Верьте мне – все истинная правда!

– Побожитесь! – Арина указала на икону Спасителя, висящую в углу комнаты.

– Вот те крест! – Петр перекрестился.

Арина обомлела: неужели правда, что Василий женится? Петр же тем временем, привлек девушку к себе и, обняв за талию одной рукой, другой подбирался к груди, целуя ее в шею.

Арина обмякла, голова закружилась, неожиданно для себя ей захотелось прильнуть к молодому человеку и пуститься во все тяжкие грехи. Соблазнитель же времени даром не терял, опустив лямки сорочки, обнажил грудь девушки.

«Боже что я делаю? Зачем? Я не люблю его…»

– Оставьте меня! Перестаньте! – Арина попыталась вырваться.

– Умоляю, будьте моей… Я с вами хоть завтра под венец, – Петр разошелся, возбудившись до такой степени, что брюки в определенном месте напряглись до предела.

– Имейте совесть! Будьте, вы, порядочным человеком! – умоляла девушка, но соблазнитель не слушал, задирая ее сорочку. – Варя! Варя!!! На помощь!!!

Петр только усмехнулся про себя: зови, зови, все равно никто не услышит!

Арина чувствовала, что слабеет, неожиданно ее пронзила мысль: ПИСТОЛЕТ!

Борьба соблазнителя и невинной жертвы все еще происходила около комода. Арина отворила свободной рукой один ящик – не он, затем следующий… Другой же рукой она пыталась оттолкнуть наглеца, тот же возбудившись и обезумев от плотского желания, прижав «добычу» к комоду, уже расстегивал брюки.

Арина нащупала пистолет, и мгновенно, взведя курок, приставила к виску мерзавца. Тот в пылу страсти, с расстегнутыми брюками и выпущенными мужскими достоинствами, даже не понял что происходит.

– Пристрелю! – отчеканила Арина, сама не узнавая свой голос, и надавила дулом пистолета на висок «Казановы».

До Петра дошло: к его голове приставлен пистолет.

– Что за шутки, Арина? – спросил он, отдышавшись, и начиная понимать, что девушка настроена решительно. – Неужели вы выстрелите в человека?

– Я не шучу и отлично стреляю. В человека, пожалуй, не выстрелю, а в вас – легко. Считаю до трех, если на счет «три» вы не уберетесь из моей комнаты, пеняйте на себя, пристрелю, пусть потом полиция разбирается.

Петр отпрянул от нее и как-то неловко, конфузясь, начал застегивать брюки.

– Как вы попали в мой дом? Итак, считаю: раз… Говорите быстрее!

– Мне открыла ваша горничная за пятьдесят рублей! Не стреляйте, я уже ухожу.

«Казанова» схватил пиджак и бежал, как трусливый заяц.

Арина была в шоке: горничная оценила ее честь ровно в пятьдесят рублей, а знакомый Василия пытался ее изнасиловать. О, девятнадцатый век, о нравы!

Она машинально посмотрела на пистолет и, прицелившись в пустоту, нажала на курок – раздался выстрел. Затем, не выпуская пистолета из правой руки, она спустилась по лестнице к входной двери и заперла ее на все замки.

* * *

Варвара благополучно добралась до дома купца Хлебникова, что на Рыбинской улице. Она постучала в окно флигеля: занавеска распахнулась, в полумраке стоял мужчина со свечой в руке. Через минуту дверь флигеля отворилась:

– Варя, быстро заходи! – управляющий закрыл за ней дверь. – Что стряслось? – поинтересовался он.

– Ушла я от хозяйки. Глеб, можно пожить у тебя, Хлебников все равно в доме почти не бывает?

– Живи, не жалко.

Варя скинула шаль и бережно положила узел на кровать, в нем было много ценных вещей: столовое серебро, часы покойного Выжиги, золотые серьги Арины, которые она предусмотрительно прихватила с собой.

Глава 11

На утро Арина очнулась совершенно разбитой. Она осмотрелась и поняла, что спала с пистолетом в руке. Встав с постели, она направилась к тайнику и убрала оружие – с глаз долой, от греха подальше…

– Варя! Подай умыться! – позвала она горничную. – Варя! Где, ты, наконец?

Арина накинула атласный халат, и вышла в гостиную, собираясь устроить горничной основательную выволочку, особенно за предательство. В глаза бросился открытый буфет. Девушка, прежде чем закрыть дверцу, машинально заглянула в него. Обратив внимание на царивший в нем беспорядок, она вновь позвала:

– Варя!

И, наконец, поняла: горничная сбежала.

Арина, опустившись на колени перед буфетом, лихорадочно разбирала в нем посуду: все лежало на месте. Затем, открыв футляр для хранения столового серебра, обнаружила пропажу.

– Мало того, что продала меня этому мерзавцу, так еще и обворовала! – негодовала она.

Арина умылась, причесалась, надела свое любимое льняное платье и спустилась в кондитерскую. Было девять утра, и народ еще не набежал. Глафира убиралась в зале, завидев хозяйку, она поздоровалась:

– Доброго здоровья, барыня! Как спалось?

Увидев бледное лицо своей хозяйки и слегка опухшие от слез глаза, добавила:

– Вы опять по Василию убивались?

Арина кивнула, решив, опустить вечерние неприятные подробности.

– Глаша… Меня обокрали. Пока выяснила, что нет столового серебра…

Глаша замерла с тряпкой в руке:

– Господи, как же так? Что воры залезли? А вы сами-то, испугались?

– Нет, Глаша, воров не было. Это Варвара украла. Она сбежала, думаю, что вчера вечером.

– Ой, барыня, беда-то какая! Надо срочно в полицию сообщить, она мне сразу не понравилась… Вы, наверное, и не завтракали.

Арина отрицательно покачала головой.

– Сделай мне горячего шоколаду с эклером.

– Сию минуту…

Арина сидела в зале кондитерской, пила горячий шоколад, и смотрела на эклер – аппетита не было, идти в полицию до смерти не хотелось. Дверь кондитерской распахнулась, колокольчик зазвенел, вошел мальчуган лет десяти.

– Барышня, мне бы Арину Даниловну найти!

Арина встрепенулась:

– Это я… А что случилось?

Мальчуган подошел к ней и протянул вчетверо сложенный лист бумаги.

– Вот, письмо вам.

Арина схватила его с нетерпением и быстро развернула:

«Милая Арина Даниловна! Ариша! Я нахожусь в больнице, что на Сокольнической слободе. Несколько дней пролежал без сознания. Вот попросил написать сиделку: у меня все в порядке, не волнуйся. Прошу сообщи об этом отцу: Олений вал, дом мещанина Гвоздина.

Люблю, скучаю, умоляю прийти.

Лежу в хирургии, палата № 4»

Арина, не веря глазам, прослезилась и поцеловала письмо.

– Барыня, вы, наверное, вести добрые получили? – поинтересовался мальчуган.

– Да, самые добрые! А ты не откажешься выпить чаю с пирожными? Какие бы ты хотел?

Мальчик растерялся, его мать работала сиделкой в больнице, получала немного и пирожными его не баловала.

– Не знаю, наверно, сладкие…

– Глафира! Сделай мальчику тех сладостей, каких он захочет. Иди к прилавку…

Арина подтолкнула робкого мальчугана, совершенно забыв, что ее обокрали и предали. Она сияла от счастья.

– Арина Даниловна, чего это вы прочитали? Уж не счета ли от фабриканта Волкова вас так порадовали? – поинтересовалась Глафира.

Арина протянула ей письмо, та же быстро пробежала его глазами:

– Вот видите, все образуется. Вы идите, я сама в кондитерской управлюсь, да, вам собрать надо чего-нибудь с собой, поди, в больницах круассанами не кормят.

* * *

Арина, собрав узелок с передачей для Василия, отправилась на Сокольническую слободу, в больницу. Здание из красного кирпича выглядело обшарпанным, ведь больница строилась почитай пятьдесят лет назад московским градоначальником графом Александром Шуваловым. Что и говорить, граф Шувалов, как человек просвещенный для своего времени для города сделал нимало: сам не воровал и подчиненным свом не давал, построил множество больниц, общественных библиотек, приютов и домов престарелых. Именно при его правлении на Рубцово-дворцовой улице, что близ Стромынки, заложили Храм Вознесения Христова.

Но время шло и все менялось, имя Александра Шувалова, забылось: кто ж его знает, какой градоначальник правил Москвой полвека назад! Однако осталась больница на Сокольнической слободе, где в хирургии с перевязанной головой лежал в палате № 4 Василий Еленский.

Арина зашла в больничные ворота, к ней подошел дворник, он же местный страж порядка, и поинтересовался:

– Куда, барышня?

– К жениху, в хирургию.

– Держитесь правее, там увидите зеленое крылечко, вот вам прямо туда, – наставлял дворник.

Арина поблагодарила доброго стража и пошла так, как он сказал. Пройдя через зеленое крылечко и, войдя в здание, она прочитала надпись, сделанную красной краской на стене: хирургия. При входе сидела старенькая нянечка, которая также поинтересовалась: куда и зачем?

– А так вы к тому сердешному художнику, которого подобрали на набережной с разбитой головой, – прошамкала старушка. – Помню, рано утром его привезли: весь в крови, думали – не выживет… Ан ничего! Живучий твой жених-то оказался. У хирурга бумаги вчера попросил: и марает ее без конца, все сказочных чудищ рисует, и складно так получается, – рассказывала без умолку добродушная нянечка, провожая Арину до палаты.

Арина увидела дверь, выкрашенную еще во времена Шувалова белой краской, и номер «четыре».

– Спасибо, – она сунула нянечке пятьдесят копеек.

Та посмотрела на монетку, поклонилась и пошаркала обратно на свой пост.

Арина приоткрыла дверь и робко заглянула внутрь. Палата была переполнена, пять больных с различными увечьями лежали на кроватях, лишь один сидел и смотрел в одну точку. Девушка растерялась: где же Василий? Все в одинаковых больничных пижамах, перевязанные, перебинтованные были похожи друг на друга. Она решилась войти, иначе Василия ей не найти. Когда она очутилась в палате, то сразу же стала объектом повышенного внимания, любопытные взгляды, как по команде, дружно устремились на статную красивую барышню. С кровати, что стояла у окна, раздался знакомый голос:

– Арина Даниловна! Я здесь…

Арина увидела Василия – в полосатой пижаме, бледного, с перевязанной головой. Она тут же устремилась к нему, к глазам подступили слезы и, она не выдержав, разрыдалась.

– Василий Иннокент… – плакала она, проглатывая слова, – как вы меня напугали. И батюшка ваш приходил…

Василий с обожанием смотрел на девушку, она же утиралась платком, сидя на краешке кровати.

– Вот ваши любимые круассаны, Глафира собрала, и просила пожелать скорейшего выздоровления, – она высморкалась, и попыталась придать голосу немного бодрости. – Ну, как вы здесь? Как доктора?

– Доктора хорошие. Сказали, что мне повезло, видать, не судьба была умереть. А так сами видите – тяжко здесь, – он показал глазами на увечных, что лежали на соседних кроватях. – Как только очнулся, сразу же пришел полицейский из участка, я ему все рассказал… Да разве найдут они грабителей. И извозчик с ними был заодно.

Арина встрепенулась:

– Да, да. И я об этом тоже подумала. А вы его запомнили?

– Нет, Арина Даниловна, я все больше на вас смотрел, любовался вашей красотой, не до извозчика было. А вы запомнили?

– Нет… Я тоже любовалась, – робко призналась Арина, – вами…

Василий попытался улыбнуться, и взял за руку девушку.

– Это счастье, что я жив и вновь вижу вас. Мы не должны расставаться… Вы понимаете меня?

– Да… Я читала вашу записку, вы написали: люблю, скучаю, умоляю прийти.

– Написанное – истинная правда: я вас люблю и умоляю быть моей, – неожиданно для себя признался Василий.

Арина растерялась, волнение охватило ее:

– Я… Я тоже вас люблю…

Она опустила глаза.

– Как жаль, что наши объяснения не произошли в более романтическом месте, – заметил Василий и поцеловал руку «даме сердца». – Но выражаю надежду, что мы наверстаем упущенное.

Он с надеждой посмотрел на Арину. Она же, не тратя лишних слов, кивнула в знак согласия.

* * *

По дороге домой, Арина заехала на Олений вал, к Еленскому Иннокентию Петровичу. Он радушно встретил ее:

– Арина Даниловна, если не ошибаюсь, рад видеть вас в добром здравии.

Еленский сильно постарел за последние несколько дней: сердце постоянно болело, неприятно отдавая в левую руку и ногу.

Он внимательно смотрел на Арину, та немного засмущалась и решила сразу перейти к делу:

– Я из больницы, что на Слободе, Василий Иннокентьевич там, сейчас его здоровью ничего не угрожает.

Еленский машинально сел в кресло и заплакал. Арина почувствовала себя неловко:

– Может быть вам чем-нибудь помочь?

Иннокентий Петрович сделал жест рукой, означающий: не стоит.

– Я столько пережил за последние дни. Васенька – все, что у меня осталось в жизни после смерти моих обеих жен и дочери. Вы так похожи на мою первую жену… Извините, меня старика… Идемте, я вам кое-что покажу, – он с трудом поднялся и поправил домашний пиджак. – Прошу вас, следуйте за мной.

Еленский открыл дверь:

– Это комната Василия, проходите. Я не буду мешать, вы сами все поймете.

Арина, несколько обескураженная поведением хозяина, вошла в комнату, тот же затворил за ней дверь. Она огляделась, обстановка была скромной: письменный стол, кровать, шифоньер, мольберт и … чего она совершено не ожидала увидеть – множество ее портретов, которые висели на стене, иные, не законченные лежали на столе.

Арина взяла один из набросков со стола. Девушка посмотрела на себя в зеркало шифоньера, затем на набросок: действительно удивительное сходство. Она отложила его и стала рассматривать, развешанные на стене портреты, выполненные пастелью.

Вот она улыбается, хмурится, разговаривает с Глафирой, стоит за прилавком… Арина поняла: все то время, когда Василий наведывался в кондитерскую, все эти месяцы он постоянно рисовал ее. На это способен только влюбленный мужчина.

Девушка вышла из комнаты и направилась по коридору к выходу.

– Берегите его…

Услышала она голос Еленского-старшего.

Глава 12

Растроганная до глубины души Арина, сидела в пролетке, не обращая внимания, на проезжающие мимо экипажи, двуколки, телеги и просто праздно гуляющих людей. Она ощущала некий эмоциональный подъем, доселе неизвестный ей. Девушка мечтала броситься на шею Василию, осыпать его поцелуями, словом, задушить в объятия, затем скинуть одежды и предаться безумной страсти…. А обвенчаться? Неважно… Можно и потом… Ведь вовсе не грех, когда любящие сердца и тела наслаждаются друг другом.

* * *

Расторопная Дарья Дмитриевна вошла в кондитерскую Выжиги, и направилась к Глафире.

– Душа моя, как мне переговорить с Ариной Даниловной?

Глафира терпеть не могла, назойливую, как муха и не отлипающую, как репейник, сваху. Но как девушка вежливая, и по долгу службы, пересилив себя, сказала:

– Барыня уехали-с по делам. Вы можете подождать. Что изволите подать?

– Чаю и пирожных с заварным кремом. Есть такие? – съерничала сваха.

– Для вас найдем-с, – пообещала Глаша и подумала: «Что б ты подавилась!»

Дарья Дмитриевна с волчьим аппетитом поглощала пирожные фабриканта Волкова, запивая их отменным английским чаем. Насыщая свой бездонный желудок, она одновременно обдумывала дело, ради которого пожаловала: «Что ж Арина осталась совсем одна, надо бы найти к ней другой подход. Сплоховала я в прошлый раз… Ничего и на старуху бывает проруха. А Афанасия я держу теперь в руках, пусть попробует вырваться. Женю его на Арине и уйду на покой, назначу себе пенсию в сто рублей ежемесячно. И баста! Хватит сватовством заниматься. Будет мне молодой Мордасов платить до конца жизни: его или моей…»

Когда сваха надкусывала последнее пирожное, зазвенел дверной колокольчик, вошла Арина Даниловна. Наблюдательная сваха сразу же заметила: «А невеста-то наша растеряна».

– Арина Даниловна, а я вас дожидаюсь! – сваха придала своему лицу добродушное выражение.

Хозяйка с подозрением и недовольством смерила ее взглядом.

– Чем могу служить?

– Ох, душа моя, ну вы прямо по-чиновьичьи со мной разговариваете! – возмутилась сваха.

– Как могу, – отрезала Арина, понимая, что сваха просто так не приходит.

Дарья Дмитриевна осеклась, понимая, что в который раз допустила оплошность.

– Ну, право, душа моя, ведь я к вам по делу, – предприняла она вторую попытку.

Арина села за свободный столик и жестом пригласила Дарью Дмитриевну. Та, распушив свои многочисленные цветные юбки, плюхнулась на стул.

– Я собственно, о вас пекусь, Арина Даниловна. Времечко идет, вам уже восемнадцатый годок минул. Пора подумать и о семье.

– Да, вы правы. Пора. Я уже подумала.

Сваха, не ощущая подвоха в словах девушки, продолжила свою «песню»:

– Афанасий Николаевич Мордасов, купец третьей гильдии, уважаемый человек. И лавку свою имеет и дом исправный напротив Храма Вознесения. Уж сколько он страдает от чувств к вам, Арина Даниловна. Спать перестал.

– А вы ему капли успокоительные посоветуйте, что из аптеки Фирсова, говорят, отличное средство – бессонницу как рукой снимает, – посоветовала Арина.

Дарья Дмитриевна растерялась: что за девица, ничто ее не берет?

– Так капли – это одно, а женская ласка – совсем другое. Ну что за ночи без жены?

– Так горничной можно заменить, – отрезала Арина.

Сваха часто заморгала глазами, не найдясь, что и сказать. Девушка, видя, что привела почтенную Дарью Дмитриевну в замешательство, расставила все точки над «i»:

– Дарья Дмитриевна, я обручена. Давайте договоримся, что впредь вы не будите докучать мне с женихами.

Сваха достала платок из рукава и промокнула вспотевший от волнения лоб:

– Так, это… Душа моя, и с кем же вы обручены?

– С Василием Иннокентиевичем Еленским.

– Это рисовальщиком? – уточнила сваха, Арина кивнула. – Так он же пропал, говорят, то ли убили его, то ли ограбили… Точно не припомню.

– Ограбили. Но он жив и идет на поправку. – Арина поднялась из-за стола. – Думаю, мы выяснили все. Прошу более не беспокоить меня. Желаю здравствовать, Дарья Дмитриевна.

Посрамленная сваха с трудом поднялась со стула и направилась к двери. Она обернулась, видимо, хотела что-то сказать хозяйке, явно не лицеприятное, но Арина уже стояла спиной и разговаривала с Глафирой. Той оставалось лишь открыть дверь и удалиться «не солоно хлебавши», отведав лишь сладостей.

* * *

Взбешенная Дарья Дмитриевна, выйдя из кондитерской, села в пролетку, приказав извозчику следовать по Стромынке до скобяной лавки Мордасова.

Тяжело дыша, сваха вошла в лавку, и без лишних слов, пройдя мимо приказчика, направилась на склад, где Афанасий по обыкновению занимался финансовыми бумагами.

– А, Дарья Дмитриевна, с какой новостью? – поинтересовался купец.

– Только что от Арины Даниловны, – пояснила та. – Кавалер-то ее, рисовальщик, жив и здоров, она его женихом теперь считает. Ни о каком сватовстве слушать не желает.

Афанасий побагровел:

– Я на тебя столько денег извел! – взревел он. – А ты!!!

– А что я? Надо было по голове вернее бить! – высказалась ехидная баба. – Что бы наверняка! Сами на себя пеняйте! И не орите на меня! А будите орать, в полицию пойду!

– Скатертью дорога! А они спросят: отчего ж раньше не приходили? А что ответить – деньги у купца вымогала!

Дарья Дмитриевна вся взмокла от возмущения:

– И пойду, коли платить мне не станете по сто рублей в месяц!

– А это ты видала!!! – Афанасий сложил кукиш и сунул под нос наглой бабе. – Я – купец, уважаемый человек. А ты кто? Сваха! Ходишь, сплетни по закоулкам собираешь! Докажи сначала, что это я! А дворовые мои и родитель мой, Николай Порфирьевич, скажет: дома я сидел, никуда не выходил! Убирайся! Что б не видел я тебя более!

Посрамленная сваха села в пролетку и направилась в аптеку Фирсова за успокоительными каплями.

* * *

Варвара, лежа рядом с Глебом, управляющим купца Хлебникова, гладила его по волосатой груди.

– А что, Глебушка, хозяин-то скоро из Петербурга вернется?

– Точно не знаю, недели через две… Пока туда, да обратно, и там дела торговые. А что?

– Есть дума у меня одна… Да ты наверно против будешь… – женщина прильнула к любовнику, обняв его.

– Да говори, отчего же? – разомлел податливый управляющий.

– Хочу я в дом богатый устроиться горничной. Для этого нужны хорошие рекомендации и чистый паспорт, да обратиться можно в агентство по найму, что на Старой Басманной. Говорят, хорошее место получить можно, если с умом себя повести.

– Что ж сходи в агентство, попытай удачи.

– Как же я пойду, Глебушка, коли нет у меня теперь рекомендации?

Управляющий задумался. Варя начала целовать его, начиная от груди и переходя все ниже и ниже…

Наконец, Глеб достиг наивысшего возбуждения и овладел Варварой, она отдавалась ему, как всегда страстно. В последние дни, они предавались плотским удовольствиям по несколько раз на дню. Глеб забросил все хозяйские дела, потеряв голову от любви.

Насытившись друг другом, они лежали, не размыкая объятий, пребывая в сладостной истоме. Варвара, улучив удобный момент, опять начала прежний разговор:

– Так что же, Глебушка, поможешь мне, али нет?

– Помогу и печать купеческую поставлю.

Глава 13

Арина упаковывала очередную порцию пирожных в небольшую картонную коробочку и перевязывала бантом. Она была полностью поглощена красивым узлом, и не обратила внимания на звон входного колокольчика. Спустя несколько мгновений она услышала знакомый голос:

– Желаю здравствовать, Арина Даниловна!

Девушка подняла глаза и затрепетала: перед ней стоял Василий Еленский, легкая бледность была ему весьма к лицу и придавала некий налет аристократичности.

Он протянул небольшой букет фиалок хозяйке, точно такой же, как в прошлый раз, когда он осмелился подарить ей цветы. Арина улыбнулась, скрывая свое волнение:

– И вам того же Василий Иннокентьевич, рада видеть вас.

Она протянула пожилой даме запакованную коробочку с пирожными, та расплатилась, затем вышла из-за прилавка и, взяв Василия за руку, без лишних слов повела на второй этаж в свои апартаменты.

Голова Арины закружилась: ей было все равно нарушает она нормы приличия или нет. Она обняла Василия за шею и страстно поцеловала… То был второй поцелуй с мужчиной в ее жизни. Девушку охватило желание, она увлекла Василия в спальню и, отметя всякий стыд и стеснительность, начала расстегивать свое платье. Василий тут же скинул пиджак, жилет, расстегнул рубашку и помог Арине справиться с застежками. Единственная преграда – одежда – упала к их ногам.

Василий обхватил Арину за ягодицы, она слегка откинулась назад, и он принялся ласкать ее соски языком. У Арины возникло страстное, всепоглощающее желание:

– Я хочу тебя… – пролепетала она, вспомнив слова некой прекрасной дамы из французского романа, которые она говорила своему возлюбленному рыцарю. Арина желала близости. Василий легко поднял девушку и отнес на ложе, с нетерпением ожидавшее любовников.

Арина же опять, вспомнив описание любовных сцен в одном из романов, закинула ноги на Василия, обхватив его с обеих сторон, они начали ритмично двигаться. Ей хотелось слиться с возлюбленным в единое целое и не прекращать движения.

Девушка уже не контролировала происходящее, ее душа и разум пребывали в астрале и не желали возвращаться обратно на землю. Обессилев после долгих любовных излияний, Василий рухнул на Арину в изнеможении. Его подкупала и возбуждала невинность любовницы. Вскоре, насладившись друг другом, они уснули.

Когда Арина проснулась – солнце стояло высоко, время близилось к полудню. Она огляделась: Василий в расстегнутой рубахе сидел за столом и рисовал на листке писчей бумаге, найденном здесь же в комнате.

Он был настолько поглощен своим занятием, что не услышал, как девушка встала, накинула халат, потихоньку подошла к нему сзади и заглянула через плечо. То, что она увидела, привело ее в изумление: обнаженная девушка, как две капли воды, похожая на нее, стояла рядом с лошадью, на лбу которой красовался витой рог. Иначе говоря, Арина была изображена рядом со сказочным единорогом.

Девушка обняла возлюбленного за шею и поцеловала в ухо:

– А почему я голая? Ты считаешь, что одежда мне не нужна?

Василий перехватил ее руки и поцеловал в ладони:

– Конечно! Зачем скрывать такую красоту?! Ты против?

– Ну…в общем нет, если ты никому не покажешь этот рисунок.

– Вот этого я как раз обещать не могу, – сказал Василий и лукаво посмотрел на свою возлюбленную, та удивленно вскинула брови. – Помнишь, я говорил тебе про галерею Прокофьева.

– Да.

– И я хотел написать тебя рядом с единорогом в средневековом наряде?

– Да. Но… – попыталась возразить Арина.

– Я подумал, что так будет лучше, как в эпоху Возрождения, когда обнаженное тело не считалось зазорным, а воспевалось в искусстве.

– Но, увы, это было давно, насколько я понимаю. Как я потом появлюсь на людях?

– Не волнуйся, галерею посещают лишь истинные ценители живописи, на Стромынке никто и знать не будет. Представляешь, если меня заметят и купят картину! Это же прямая дорога на выставки и в частные галереи! Я заработаю много денег, и мы сможем безбедно жить. Хотя впрочем, службу в газете лучше не бросать, мало ли что…

– Деньги…да, без них не проживешь. Но зачем они тебе? – поинтересовалась Арина.

– Как зачем? Построю тебе огромный дом, и не на Стромынке, а где-нибудь на Басманной, ближе к центру. Откроем еще одну кондитерскую, а лучше шоколадницу, детей заведем, троих, не меньше.

Василий привлек Арину и поцеловал в шею.

– Хорошо, я подумаю, – пообещала практичная девушка. – А сейчас давай умоемся и позавтракаем. Кстати, тебе не надо сегодня на службу?

– Теоретически надо, но я вроде, как еще болен, – сказал Василий и распахнул халатик Арины.

* * *

Василий все чаще оставался у Арины на ночь, Иннокентий Петрович был рад: наконец-то сын женится, появятся внуки. Однако, отчима он не забывал, частенько наведываясь к нему. Когда эскизы к картине «Обнаженная с единорогом» были готовы, Василий принес их на суд отчима. Иннокентий Петрович растрогался, ему было приятно, что взрослый сын, не пренебрегает его мнением. Он внимательно рассматривал наброски, выполненные пастелью.

– Девушка необычайно хороша на твоих рисунках как на яву. Да, теперь же она во всей красе… Ты хорошо изобразил ее с распущенными волосами, получилось весьма целомудренно: вроде, как и обнажена, но в то же время ничего предосудительного почти не видно. Пожалуй, грудь слегка – так это прекрасно, прямо как у итальянских художников. А это что у нее на груди? Не вижу… – Иннокентий Петрович нацепил пенсне и, прищурившись, пытался разглядеть украшение на шее обнаженной.

– Что вас так заинтересовало, отец? – удивился Василий.

– Скажи мне, – спросил отчим, не отрываясь от рисунка, его голос подозрительно дрожал, – на ней маленький серебряный крестик, осыпанный мелкими рубинами?

– Да, вы же видите, именно его я и изобразил.

Иннокентий Петрович начал оседать.

– Боже, отец, что с вами? Я налью сердечных капель! Даша! Даша! – звал он прислугу, но она не слышала, видимо, стряпая на кухне.

– Ничего, ничего, сейчас отпустит… – попытался успокоить Еленский-старший. – Положи-ка меня на диван.

Василий расстегнул отцу домашнюю куртку, ворот рубашки, и аккуратно, подложив ему подушку под голову, разместил на диване.

Иннокентий Петрович немного отдышался:

– Скажи мне, Вася, что ты знаешь о своей невесте?

– Она – сирота, дочь мещанина, он умер более двух лет назад, оставив ей кондитерскую и приличную сумму денег. А что?

– Откуда у нее этот крест?

– Да точно не знаю, она говорила, кажется, что это все, что от матери осталось. Та умерла, когда Арина была еще маленькой.

Иннокентий Петрович приподнялся на локте:

– Умоляю, Васенька, не думай, что я сошел с ума… Отвези меня к ней…

– Я с удовольствием, но вы в таком состоянии!

– Если я ее увижу, мое состояние улучшится, вот увидишь, – возразил отчим.

* * *

Работа над картиной «Обнаженная с единорогом» подходила к концу. Произведение приобретало с каждым днем все более законченный вид, оно наполнялось насыщенными красками: единорог смотрелся серебристо-белым, под кожей прорисовывалась мускулатура, белая грива спускалась почти до земли, его хозяйка, обнаженная красавица, стыдливо, прикрытая распущенными волосами, все сильнее походила на Арину, жену Василия.

Арина прекрасно справлялась с новой ролью натурщицы. Сама того не ожидая, она была увлечена своим новым амплуа, и ощущала себя, чуть ли, не средневековой дамой, или скорее некой девой, обладающей волшебным даром общения с единорогами. Она с удовольствием сбрасывала халат по вечерам, обнажаясь перед мужем-художником. Того же хватало ровно на два часа работы, затем плотское желание брало верх над возвышенным творчеством, и молодые супруги страстно предавались любви.

Арина специально переделала комнаты покойного Данилы Выжиги, теперь она знала, что – вовсе ее не отца, а – отчима, в мастерскую для мужа, где он мог творить по вечерам. До выставки в галерее Прокофьева оставалось менее двух недель, и следовало бы поторопиться. Но после двух часов работы, Василий ощутил страстное желание: писать обнаженную молодую желанную женщину просто невозможно! Он бросил кисти на палитру, вытер руки о холщевую тряпицу и подошел к жене:

– Дорогая, а не хочешь ли промчаться на мне сверху, как всадница на единороге?

– С огромным удовольствием, мой рыцарь, но с одним условием: еще два часа работы!

– Арина, ты жестока! Я желаю тебя, сгорая от нетерпения! – возмутился муж-художник.

– Отнюдь, сударь. Вы не можете обвинять меня в жестокости, ведь я забочусь о вашей славе, – несколько наигранным тоном сказала Арина. – И если вы не закончите работу через две недели: то прощай все мечты, Василий! А я, подумав на досуге, решила: хочу дом на Басманной и шоколадницу на Покровке.

Василий вздохнул, взял палитру, кисти и принялся за работу: «Хорошо – два часа, не более, зато потом… Что я сделаю с тобой потом! Первая брачная ночь покажется тебе просто детскими невинными играми».

* * *

Картина Василия Еленского имела небывалый успех, галерею посетили такие известные люди как граф и графиня Нарышкины, известный меценат-фабрикант Мирзоев, и даже сам градоначальник князь Сергей Викторович Толстой со свитой подхалимов.

Прием почетных гостей был в разгаре: в бокалах искрилось лучшее шампанское, дамы благоухали дивными французскими ароматами, выставляя напоказ свои обнаженные плечи и грудь, увешанную дорогими бриллиантами.

Фабрикант Мирзоев в компании еще нескольких гостей прогуливались по залу, завешанному картинами: пейзажи русской глубинки с покосившимися избами и облезлыми церквушками откровенно набили оскомину. Мирзоев скучал, но не подавал вида, для приличия иногда выражая одобрение, а порой даже восторг.

Один из гостей зевнул, предложив:

– Господа, перейдемте в следующий зал, говорят, там есть на что посмотреть. Картина некоего Еленского, если не ошибаюсь….

– Да что там Еленский, – высказался другой гость и отпил шампанское из высокого узкого бокала. – Я вам такой анекдот расскажу.

Гости встали полукругом к рассказчику, тот же отпив глоток, поведал слушателям:

– Послушайте, кузина, говорят, вчера с барышней Аглаей конфуз на балу случился? – спросил молодой человек. – О, да, мон шер! Поручик Ганский во время галопа рассмотрел, что у нее панталоны всего на три вершка ниже колен! – ответила дама. – Фи! Такие коротенькие, лишь французским куртизанкам под стать! Срам, да и только! А не заказать ли нам подобные у белошвейки?

Мирзоев и гости прыснули от смеха и переместились в соседний зал, завешанный картинами с различными амурчиками с розовыми попками; Дианами, обнимающими лесных козочек и другую живность, и просто упитанными обнаженными натурщицами в различных позах.

– Однако! – вымолвил Мирзоев, разглядывая одну из пышек.

– Да, на что вы смотрите, любезный! Идите сюда, – окликнул его рассказчик пикантного анекдота.

Мирзоев увидел графа и графиню Нарышкиных, любителей подобных мероприятий. Почтенная чета стояла подле некой картины, рядом уже собралось порядка пяти гостей. Граф Нарышкин вещал низким грудным голосом:

– Господа, вы только посмотрите, как прелестна, как обворожительна сия особа!

Графиня, привыкшая к восторженности своего супруга за двадцать лет замужества, благосклонно улыбалась и делала вид, что проявляет к картине искренний интерес.

– Какая грация, какое тело! – продолжал граф. – А это, поразительной красоты животное!

Окружающие вторили ему:

– Шарман! Шарман!

Рассказчик анекдота шепнул на ухо Мирзоеву:

– Всех привлекло необычное грациозное животное, а уж о молодой обнаженной красавице появились пикантные слухи: что она, мол, незаконно рожденная дочь самого мецената Прокофьева, а иные утверждают … любовница, – и многозначительно посмотрел на мецената-фабриканта.

Тот же залюбовался картиной, соображая, куда бы лучше повесить ее в новом доме…

* * *

В итоге картина была продана за пять тысяч рублей некоему ценителю искусства и женской красоты, пожелавшему остаться «инкогнито».

На эти деньги молодая чета Еленский приобрела отличный двухэтажный дом на Басманной, правда с шоколадницей на Покровке пришлось немного повременить. Василий решил: что ж – не все сразу, заработаем и на это. Арина, окончательно убедившись в том, что ее обожаемый Васечка, любит ее и никак не женился на ней ради приданного, решила сама воплотить мечту – прикупить дом на Покровке и перестроить его по своему вкусу под шоколадницу.

* * *

Иннокентий Петрович сильно сдал за последний год, но все же настойчиво отказывался переезжать к детям на Басманную, мотивируя тем, что, мол, не желает их стеснять. Арина понять не могла: как отец может их стеснить в таком огромном доме?! И, наконец, сама отправилась к нему, собрала его вещи, прихватила прислугу и, не обращая внимания на его возражения, перевезла в новый дом.

* * *

Арина с энтузиазмом занималась благоустройством нового дома на Басманной, передав на управление кондитерскую Глафире, которая теперь стала доверенным лицом хозяйки. Она купила новую мебель в гостиную, отдала в багетную мастерскую лучшие рисунки мужа и развесила над камином, получилось весьма в духе времени.

В одной из комнат, самой большой и светлой, она устроила спальню, не поскупившись на обстановку: итальянская огромная кровать потрясала своим размером и располагала к любовным занятиям.

Затем Арина занялась обустройством мастерской для Васечки, в чем тоже преуспела. Она направилась в художественный салон, что на Софийской набережной, и купила для мужа самые дорогие краски, пастель, бумагу, мольберт и множество мелочей. Окна мастерской она приказала задрапировать темно-вишневыми шторами, к одному из них поставила новый большой письменный стол и, пожалуй, помещение приобрело вид богемного будуара.

Одну из комнат Арина приказала рабочим отделать бежевыми обоями, подобрала в тон драпировку на окна и купила детскую кроватку. Через пять месяцев должно было свершиться то, о чем они мечтали с мужем более всего – рождение ребёнка. Молодые супруги решили, если родиться девочка, назовут Натальей, в честь матери Арины. Если мальчик – назовут Михаилом, в честь отца Василия.

* * *

Василий не оставил службу в «Судебных ведомостях». Он как обычно, возвращался домой из Хамовнического суда, где слушалось дело некой мещанки Варвары Ивановны Зиновьевой, которая обвинялась в том, что по поддельным документам она устраивалась в приличные дома горничной и затем обворовывала хозяев. Василий, сидя в экипаже, просматривал наброски, у него закралось подозрение: «Где-то я видел эту женщину? Но где? Никак не могу вспомнить».

Примечания

1

Филомат – человек, увлеченный науками.

2

Трувер – бродячий поэт в средневековой Франции.

3

«Волшебные животные. Зачарованный мир», ТЕРРА, 1996 год. Перевод М. Гутова.

4

«Волшебные животные. Зачарованный мир», ТЕРРА, 1996 год. Перевод М. Гутова.

5

«Волшебные животные. Зачарованный мир», ТЕРРА, 1996 год. Перевод М. Гутова.

Content

Крючкова Ольга
Фамильный крест

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания