Войтышко Мачей

Синтез

Уважаемые читатели!

Повести мы делим на реалистические и нереалистические. Реалистическая повесть рассказывает о событиях и вещах реальных. Нереалистическая повесть — наоборот.

Если автор не может определиться, он называет свою повесть научно-фантастической.

Если при этом автор испытывает еще большую нерешительность, он называет свою повесть приключенческой.

Если автор продолжает сомневаться, ему не остается ничего другого, как озаглавить:

«Синтез»,

повесть в шести частях.

Часть первая,

или

Легче начать, чем кончить

О, для меня большая честь

Тебя, Эльжбета, к завтраку просить.

Давно уж час настал поесть,

О сне, мой друг, пора забыть.

При этом тешусь мыслью я,

Что, наконец, ты помолчишь, жуя.

Робот-компьютер как бы перевел дыхание и гаркнул тоном выше: «Что, наконец, ты помолчишь, жуя!»

— Франтишек, кто это тебя так глупо запрограммировал? — возмущенно завопила Эля, садясь в кровати и вырывая одеяло у робота, которое он стянул с нее металлическими клещами-руками.

Петрусь, твой братец одаренный,

Программу рассчитал на сорок дней.

Твой слух изящных рифм мильоны,

О Эля, усладят и скрасят жизнь, ей-ей!

— Спятить можно! — воскликнула девочка. — Нечего сказать, хорошее начало каникул! И отчего бы моему брату увлечься не программированием роботов, а чем-нибудь другим? Год назад он запрограммировал тебя так, что ты все время говорил мне «сударыня», а маме «милостивая государыня». Потом ты называл меня «дочерью бледнолицых», а теперь вот — стихи. Кошмар! Ну разве не самая страшная вещь в Космосе иметь младшего брата?!

Могут быть вещи и хуже значительно:

Град метеоров, для жизни губительный,

Солнце погаснет, неся истребление,

Или же атома взять расщепление —

Это куда пострашнее наверно

Младшего брата фантазий безмерных! —

возразила машина, невозмутимо сверкая огнями.

— И как всегда, настроил его против меня, — буркнула Эля, а громко произнесла: — ну ладно, ладно, сейчас иду!

Робот отвернулся и поехал в кухню.

«Надо постараться не задавать глупых вопросов, — думала девочка, — иначе Франтишек на каждом шагу будет читать мне нравоучения в стихах. И как это я опять забыла о сроке программирования!»

Так продолжалось уже несколько лет. За недостатком времени отец поручил Петрусю несложные домашние работы. Петрусь регулировал головизор, включал очистительное и вентиляционное оборудование, а прежде всего, программировал Франтишека. Поначалу Петрусь закладывал типовую программу хозяйственного робота R-1, но потом мальчика стали обуревать разные идеи, которыми семья была уже сыта по горло. И хотя каждый раз все клялись себе, что проследят за следующим сроком и не позволят Петрусю самовольно вносить изменения, но, к сожалению, из-за уймы дел забывали о дате, и в какой-нибудь день Франтишек снова приветствовал их новым обращением: «Миледи, завтрак подан!» или «Привет тебе, отец семейства! Время завтракать!»

По техническим соображениям было нецелесообразно менять программу, и все оставалось как есть на ужасно долгие сорок дней. Машина вела себя замечательно: готовила еду, была любезна, заботилась о порядке, выполняла любое непротиворечивое распоряжение — и только такой стиль!

В ответ на предъявляемые претензии Петрусь повторял:

— Стиль — это человек! Наш Франтишек свидетельствует о нас!

И только история с теткой Флорой переполнила чашу.

*

Тетка влетела, как ракета, сразу же после завтрака.

— Чудесно! — крикнула она, бросаясь в кресло. — Ты чудесно выглядишь, моя дорогая! Для своих лет, конечно! — добавила тетка, окидывая маму Эли и Петруся критическим взглядом. — Почему дети еще не в школе? Ах, да! Каникулы... Ну так о чем это я говорила? А где Аль? Уже поехал в Институт? Так это его я, наверно, видела на крыше... Он садился в какой-то шумный авиакоптер. Это ваш? Интересно, отчего Аль так поспешно стартовал? Не мог подождать, раз видел, что я высаживаюсь?! Ну да ладно... Сколько же это лет Эле? Четырнадцать или пятнадцать? Четырнадцать! Большая девочка! Я в ее возрасте выглядела моложе...

— Бум! — громко произнес Франтишек, который как раз внес тарелку с фруктами.

— Что за вздор мелет эта машина! — удивилась тетя. — Сколько я к вам ни прихожу, этот робот ведет себя ненормально. Вы должны отдать его в ремонт! А уж назвали его!! Робот может называться Макс, Рекс, Икс, — но Франтишек?! Я бы ничего подобного не допустила...

— Бум! — грохнула машина пуще прежнего.

— Ну, вот! — с триумфом заявила тетка. — Совершенно очевидно, что-то портится! Не понимаю, как ты можешь жить в таком доме. Бедная ты моя...

— Бум, тик, тик, тик! — радостно крикнул Франтишек. Он поставил на стол тарелку с фруктами и явно иронически заморгал огнями.

Мама была красная от стыда. Она смущенно произнесла:

— Это идеальная самоорганизующаяся машина. Только вчера Петрусь сменил программу и, видно, что-то перепутал. Франтишек, — обратилась она к роботу, — ликвидируй причину этих неполадок.

— Я не понимаю... — начала было тетка и хотела сказать: «я не понимаю, как можно ребенку доверить столь ответственную работу», — но не докончила. Произошла страшная вещь. Франтишек схватил тетку за талию своими длиннющими грейферами, поднял в воздух, подъехал к двери, открыл ее, выставил тетку на крышу, тщательно затворил дверь и встал около нее.

Во время этой операции тетка вопила:

— Свершилось! Это бунт! Бунт! Ох, до чего я дожила!

А мама и Эля, как парализованные, смотрели на ужасающую экзекуцию. Петрусь был в своей комнате. Услыхав крик, он прибежал и потребовал от робота, чтобы тот сейчас же впустил обратно тетку Флору.

Франтишек послушно выполнил требование, и тетка получила возможность войти в квартиру, но не переступила порога до тех пор, пока «этот безумный робот», как она говорила, не был, на всякий случай, закрыт в кухне.

Правду сказать, Петрусь не хотел признаться, что должны были означать эти таинственные «бумы», и достаточно туманно объяснял, какого рода программой он наградил бедного Франтишека. Но мама, бросив сыну один из тех суровых взглядов, которые говорят больше, чем самая длинная тирада, принялась развлекать тетку разговором. К счастью, тетку никогда не надо было принуждать к беседе. Едва оправившись от пережитого потрясения, она уже тараторила:

— Может, мне принять что-нибудь успокаивающее? Хотя, собственно говоря, я чувствую себя уже нормально. У меня идеальный характер, дорогая Эва: я никогда не волнуюсь и не люблю сплетен. Кто-нибудь другой моментально дал бы знать о случившемся в Управление Контроля Машин, но я предпочитаю, чтобы все осталось между нами. В конце концов, Александр — превосходный специалист, и он наверняка справится сам...

Дети потихоньку выскользнули из гостиной.

— Увидишь, чем это кончится, — зловеще засмеялась Эля. — Вся близкая и дальняя родня будет знать, что мы натравили на тетку компьютер.

— Я пытаюсь понять, как это получилось, — в задумчивости ответил Петрусь.

— Хорошенько подумай, — язвительно сказала Эльжбета, — потому что папа наверняка тоже призадумается.

— Расскажи мне, как протекал этот разговор с начала до конца.

*

Отец вернулся из Института днем и начал настоящее расследование.

— Петрусь, — спросил он таким мягким голосом, что даже мурашки побежали по спине, — что это за программа?

Петрусь опустил голову. У него не было сил продолжать сопротивление.

— Детектор вранья, — признался он.

— Детектор чего?

— Вранья. Аппаратура, которая обнаруживает любое фальшивое заявление. О каждом вранье сигнализирует звук «бум!», а после третьего вранья раздается «бум, тик, тик, тик!» Я хотел сделать назло Эле, чтобы она не рассказывала разных небылиц. Вот я и раздобыл специальную аппаратуру, раскрывающую фальшь в голосе. Я считал, что только Эля будет... что только она иногда что-то...

— Понимаю, — отец испытующе пригляделся к сыну. — Детектор лжи. Робот должен выставлять за дверь твою несчастную сестру за каждое неосторожно сказанное слово. Хорош братишка!

— Нет, нет! Приказание удалить тетю исходило от мамы, — горячо запротестовал Петрусь.

Мама была поражена.

— Я ничего подобного не говорила!

— Как это? — жалобно спросил Петрусь. — Ведь ты же сказала: «Ликвидируй причину этих неполадок». А причиной была тетя Флора. Если бы ты сказала «перестань» или «помолчи», а то — «причину неполадок»...

— Мы уже поняли, что ты называешь причиной неполадок, — прервал отец. — И мне кажется, что будет лучше всего, если мы с мамой ликвидируем причину наших неполадок. Иначе за эти два месяца каникул вы наломаете еще столько дров! Я быстро все устрою!

Петрусь и Эля в отчаянии посмотрели друг на друга.

— Я-то за что? — заныла Эля. — Ведь я же ничего не сделала!

— Воображение — это замечательный природный дар, — сказала мама. — Но если кто-нибудь рассказывает, что у родителей дома имеется настоящий телевизор...

Эля была изумлена.

— Разве я что-нибудь подобное рассказывала? Это невозможно!

— Бася, твоя лучшая школьная подружка, включила сегодня видеофон и со слезами на глазах умоляла меня показать ей наш телевизор.

Эля пожала плечами.

— Эта Баська страшно наивная. Все принимает всерьез. Ведь известно же, что телевизоры — только в музее. Что ты ей ответила?

— Что и наш мы как раз отослали в музей!

Девочка была явно растрогана.

— Спасибо тебе, мама, ты спасла мою честь!

Петрусь с возмущением смотрел на сестру.

— Постоянно врет, — сказал он. — Это наверняка какое-то заболевание! Может, ее надо обследовать? Ведь она выдумывает с такой легкостью, что даже детектор лжи способен ошибиться.

— Брат называется! — с обидой прошипела Эля. — Мать всегда защитит человека от людской зависти, но брат...

*

Да, да, в 2059 году отправить детей на каникулы — задача далеко не из простых. Некоторые полагают, что, учитывая ребячье пристрастие к приключениям, детей попросту следует закрыть в комнате с головизором — и делу конец. Ведь объемное, головизионное изображение дает полную иллюзию реальности: все, что открывается взору зрителя, имеет абсолютно натуральные размеры и цвета. Он может с одинаковым успехом наблюдать заход солнца над морем — и заснеженные горы. Может загореть под лучами этого несуществующего солнца или замерзнуть во время метели.

А можно также при помощи электронной машины запрограммировать кровавую схватку с индейцами, футбольный матч, прекрасный бал, на котором нас выбирают королем или королевой торжества, прогулку в низовья Нила с охотой на крокодилов, путешествие на какую-нибудь отдаленную и таинственную планету...

Правда, некоторые родители выступают противниками головидения, не без основания считая, что дети должны встречаться с реальными людьми, преодолевать настоящие трудности, а не воображаемые препятствия. Такие родители утверждают, что длительное пребывание детей в условиях, где любая опасность (индейские стрелы и томагавки, пасти крокодилов и удары шпаги) рассеивается в последнюю минуту, буквально в десяти сантиметрах от носа, сделает ребят незащищенными перед лицом реальной и неумолимой повседневности. Случалось, что ребенок, привыкший к головидению, не убегал от надвигающегося транспорта, думая, что явление должно испариться. Поэтому, несмотря на решительные протесты детей, им разрешалось включать головизор только в семейном кругу и довольствоваться передачами в разумных пределах.

Зато обучение разным наукам, особенно истории, значительно выгадало на этом открытии. Каждому намного легче запомнить, кто такие фараоны, если несколько часов провести на церемонии восшествия фараона на трон, воспроизведенной в соответствии с самыми новыми исследованиями.

Петрусь и Эля были слишком взрослые, чтобы, подобно малым детям, просиживать у головизора, но и они собирались во время каникул кое-что посмотреть. А тут пахло какой-то ссылкой!

— Явная, продуманная измена, — сказал Петрусь Эле, когда они вечером шли спать. — Родители хотят остаться одни, и потому запустят нас хоть бы даже на Луну.

— Не терплю Луны, — возмутилась Эля. — Когда три года назад я была там в харцерском лагере, то думала, что спячу. Мы носились по кратерам в тесных, душных комбинезонах, а инструктор хоть бы что — только пытался увлечь нас селенологией[1].

— Подумаешь, лунные приключения! — фыркнул Петрусь. — Вот полететь куда-нибудь дальше в Космос — это я могу, это пожалуйста! Но на Луну — тоска зеленая! Годится только для малышей.

— Ты сам во всем виноват, — ехидно засмеялась сестра и пошла спать.

*

Кандидат медицинских наук криобиолог Александр Зборовский работал в Институте криогеники одиннадцать лет. И годы эти не назовешь легкими. В криогенных[2] исследованиях, проводимых учеными мира, было заинтересовано все двадцатимиллиардное человечество, а польские специалисты уже давно лидировали в этой области знания. Заказы сыпались со всех сторон, поскольку низкие температуры использовались как превосходное средство для транспортировки фруктов, облегчения сложных операций, увеличения проводимости металлов и хранения произведений искусства.

Отец Эли и Петруся разрабатывал прежде всего методы перевозки скота на планеты, расположенные в нескольких световых годах от Земли, и достиг на этом поприще больших успехов. Маленькие телята и поросята проделывали весь путь в виде твердых брусков льда, с тем чтобы потом, пройдя через размораживающую установку О-24, гулять, радостно мычать и похрюкивать на лугах каких-нибудь далеких планет, где другие специалисты создали меж тем атмосферу, подобную земной.

Потом Александра Зборовского повысили в должности, и он стал руководителем научного коллектива, занимающегося замораживанием и размораживанием людей. По правде говоря, проблема в основном состояла в размораживании, поскольку замораживать научились уже давно.

Размораживание людей, замороженных после двухтысячного года, не представляло никакой трудности. Кроме того, специальный криогенный кодекс регулировал юридическую сторону вопроса: кто, когда и где имел право быть замороженным.

Гипотермии[3] подвергали, например, пилотов, летящих на далекие расстояния, чтобы они не расходовали свою жизнь на пребывание в неудобных условиях космического корабля. Гипотермию применяли также к немногочисленным людям, чьи болезни пока еще оставались неизлечимыми. Таких больных случалось двое или трое в год, и они, конечно, вызывали сенсацию среди всего человечества. У них брали интервью для головидения, публично обсуждали их заболевание, а врачи моментально принимались за исследования, чтобы через год, самое большее — через два разморозить и вылечить пациента.

К сожалению, до сих пор, а это был 2059 год, не удалось еще разморозить людей, неумело гипотермированных между 1970 и 2000 годами. Ученые с огромным рвением и энергией пытались спасти хоть одного из этих пионеров, которые рисковали, не зная, что их ждет. Но результаты были весьма скромные. Не удалось спасти нескольких американских миллионеров, не было шансов вернуть миру двух политиков, которые под конец плодотворной жизни предпочли холодильник достойным похоронам.

С трудом вернули жизнь одному пилоту, гипотермированному в 1997 году после взрыва термоядерных двигателей экспериментального авиакоптера, и это был единственный успех группы, руководимой Зборовским. Кроме не наилучших результатов исследовательских изысканий, его донимали и другие заботы. Пока Александр не стал шефом, он не мог себе даже представить, до чего неприятно им быть.

Зборовский как раз шел по коридору, стараясь каким-то образом отделаться от ассистента Пацулы, который настойчиво его атаковал.

— Во-первых, — перечислял Пацула, — я уже двадцатипятилетний полноправный гражданин. Во-вторых, я добился больших успехов в работе. В-третьих, уже почти все в нашем Институте получили разрешения. В-четвертых, местком дал мне наилучшую характеристику...

— Я понимаю вас, Кароль, отлично понимаю, — выкручивался Зборовский, — и целиком поддерживаю ваше заявление, но... к сожалению... вы сами знаете... если лимит исчерпан...

— Каким-то образом для вас лимит не оказался исчерпанным, — язвительно прошипел ассистент Пацула.

— Я свое разрешение получил пятнадцать лет назад, — в сердцах ответил отец Эли и Петруся. — И тогда мне было тридцать пять лет. А вы не можете подождать еще год.

— И так уже три года меня водят за нос: то одно, то другое. Если бы вы как начальник присоединили свое мнение...

— А вы знаете, какой кромешный ад мне потом устраивают в Управлении? — рявкнул Зборовский. — Вызывает меня директор и начинает: «Так вам не известно, что у нас лимиты, что нужно придерживаться инструкций, что у нас превышения!»

— А мне жена дома каждый день одно и то же: «У всех соседей уже есть, а вон те напротив так уже и третье разрешение в течение пяти лет получили, только мой муж такой недотёпа. Авиакоптера добивался дольше всех в районе, лучшую квартиру мы ждали почти год...» — и так далее и тому подобное. Я не могу в таких условиях работать.

— Хорошо, зайдите потом в мой кабинет, я посмотрю, что удастся сделать, — произнес подавленный Зборовский.

— Благодарю, от всей души благодарю! — вскричал ассистент Пацула и, будто на крыльях, помчался на свое рабочее место.

А Зборовский продолжал свой путь по коридору, в отчаянии размышляя о том, как это страшно быть шефом.

Никто не любит принимать решений, если, так или иначе, за это ждут его неприятности. Александр преохотно отдал бы все прелести власти, кабинет и автоматическую секретаршу, любезные приглашения на научные конгрессы, самый высокий оклад — за крупицу душевного спокойствия и возможность заниматься в тиши своими исследованиями.

К сожалению, в этот день ему не было суждено так просто дойти до лаборатории, которую острые на язык коллеги из других отделов называли «криптой»[4] или «катакомбами» из-за целого ряда стоящих там специальных ящиков с замороженными людьми.

Едва он прошел несколько шагов, как на горизонте уже замаячила доцент Ирена из Управления.

— На следующей неделе летишь в Найроби, — сказала она. — Им нужна экспертиза.

Александр печально кивнул.

— Да, еще вот: пятнадцать минут назад я отвела в твой кабинет Элю и Петруся. Они сказали, что подождут.

— Что? — изумился несчастный научный работник. — Каким образом они попали в Институт?

— Я их впустила, — невозмутимо ответила доцент Ирена. — Они сказали, что у них к тебе важное дело.

— Благодарю тебя, но, может, лучше было...

— Они выглядели очень смущенными.

В голове Зборовского блеснула отчаянная мысль.

— Прекрасно, — сказал он. — Они здесь, мои ангелочки. Спасибо тебе, Ирена.

Александр нажал вмонтированный в верхний кармашек аппарат связи с сотрудниками и произнес:

— Прошу ассистента Пацулу зайти ко мне, — после чего почти радостно вошел в кабинет.

— Папа, — заявила Эльжбета, — произошла ужасная вещь.

— В чем дело?

— Мы не можем никуда выехать!

— Это почему же?

Эля перевела дыхание и сказала:

— Потому что тетка Флора на нас донесла.

— Что ты такое говоришь, дитя мое?

— Да, да, сегодня появился какой-то человек из Управления Контроля Машин и заявил, что ему сообщили о взбунтовавшейся машине в нашем доме. Он тщательно осмотрел Франтишека и затем потребовал, чтобы никто из нашей семьи не выезжал из города в течение двух месяцев!

— Ах, так, понимаю, — отец покивал головой.

— Ассистент Кароль Пацула, — доложила секретарша-автомат.

— Прошу, прошу, Кароль, — обрадовался отец. — Вы ведь знаете моих детей, правда? Эля, может быть, ты повторишь историю, которую рассказывала минуту назад?

Эля недоверчиво посмотрела на отца и на ассистента Пацулу, перевела дыхание и начала:

— Вчера наш робот Франтишек вышвырнул тетку Флору из квартиры, вернее выставил, поскольку Петрусь запрограммировал его так, что когда мама сказала «ликвидировать причину», то Франтишек тетю выставил, и тетка...

— Эта выставленная? — живо спросил ассистент.

— Ну да... видимо, дала знать в Управление Контроля Машин, и пришел кто-то из Управления и запретил нам всем выезжать на кан... то есть на двухмесячный срок из города.

— А вы, — обратился Пацула к Зборовскому, — должны ехать через две недели на конгресс! Вот так удружили вам!

— Минутку, Кароль. А как выглядел этот человек, Петрусь?

Петрусь некоторое время молчал, опустив голову, потом произнес:

— Ну... такой... обыкновенный.

— Высокий, интересный брюнет с голубыми глазами, — вставила Эля. — Желтая курточка, прошитая оранжевой строчкой, белые брюки, черные мягкие ботинки. Прилетел на фиолетовом авиакоптере.

— Так я его, пожалуй, знаю, — подтвердил Пацула. — Он как-то был у нас, когда испортился...

— Простите, — прервал его Зборовский. — Петрусь, повтори точно, что сказал этот брюнет.

Петрусь, не поднимавший глаз от носков ботинок, откашлялся:

— Ну... чтобы остаться и не выезжать.

— Однако, это ни на что не похоже: наложить запрет, не предупредив вас лично, — удивился Пацула. — Ведь такие запреты вводятся только в исключительных случаях: какая-нибудь опасная авария оборудования, что-то...

Александр иронически посмотрел на него.

— Прошу соединить меня с Главным Управлением Контроля Машин.

— Эта информация могла туда еще не поступить, — торопливо проговорила Эля. — Он, этот брюнет, полетел куда-то дальше...

— Кончай, — прервал Петрусь. — Никого не было. Мы полетим на Луну.

— На какую еще Луну? — поразился Кароль.

— Папочка, никого не было, — с раскаянием признала Эля. — Просто мы считали это нашим последним шансом, чтобы не лететь на Луну.

— Я вовсе не думал о Луне, — ответил отец. — Я имел и виду поездку к дедушке и бабушке.

— Правда? — крикнул Петрусь. — Папочка, ты чудесный, любимый, неповторимый!

— Папка! — взвизгнула Эля. — Это бесподобно.

— Но после такой страшной лжи я сам не знаю, что делать, — сказал Зборовский. — Ведь вы лжете без зазрения совести.

— Ну разве я не говорил тебе, папа, что Франтишеку необходим детектор! — обрадовался Петрусь.

— Убирайтесь отсюда побыстрее, иначе я вас убью, — заявил отец. — А вечером поговорим!

*

— Ну и что, Кароль? Вы по-прежнему настаиваете на своей просьбе? — спросил Александр, когда Петрусь и Эля вышли.

Кароль Пацула был поражен.

— Значит, они все это выдумали? — спросил он.

— Не все. Робот действительно испорчен, — ответил Александр с иронией, как и подобает криогенику, холодной.

— Неслыханно...

— Да... Так поддерживать ваше заявление?

— Что? Ну да, да!

— После всего, что вы тут видели?

— Что в этом такого? Обычные детские шалости.

— Я должен это понимать так, что вы по-прежнему настаиваете?

— Конечно, конечно, это разрешение меня осчастливит...

Александр сочувственно покивал и продиктовал автоматической секретарше заключение в Управление:

— Поддерживаю просьбу гражданина Кароля Пацулы о предоставлении ему права на обзаведение двумя детьми. Несмотря на превышение нашим Учреждением установленных лимитов, вышеупомянутое разрешение должно быть выдано гражданину Каролю Пацуле, поскольку он является добросовестным работником и, полагаю, будет терпеливым отцом.

Руководитель исследовательской группы Института криогеники, кандидат медицинских наук Александр Зборовский.

*

Дедушка и бабушка обслуживали огромную плантацию водорослей. Они жили на красивом искусственном островке, полном цветов, деревьев и зверей. Организация Пенсионеров старалась находить для своих членов малоутомительные, но общественно полезные занятия. К ним-то и относилась прежде всего плантация. Те, кому перевалило за восемьдесят, не очень успевали за темпом исследовательских работ, поэтому им поручались более легкие дела. Разве трудно два-три раза в день нажать кнопку, чтобы выловить и перенести в глубь острова очередную порцию водорослей?

А потом раз в месяц к острову подходил супертанкер, который уже имеющиеся заготовки доставлял на базу. А дальше... из водорослей делалось все: тефтельки и салатики, пряники и сосиски, шоколадки и булочки.

Дедушка с бабушкой любили свой остров и последовательно превращали его в дикую пущу, где обитали всевозможные звери. Дедушка не желал пускать на остров чужих, которые пугали животных и губили природу.

— Самое важное, чтобы все было настоящим, — говорил дедушка. — Никаких там киношных деревьев, поддельных цветов, бутафорских пейзажиков. Камень — так камень, туча — так туча, земля — так земля.

И хотя у него всегда были точные метеорологические данные и он мог без труда заказать дождь или вёдро по договоренности с Главным Управлением Погоды, он никогда ни о чем не просил.

— Водорослям все равно, а я люблю естественность, — объяснял он приятелям. — Знаете Робинзона Крузо?

— Все эти рисованые деревья, — вторила ему бабушка, — просто отвратительны! Иду я себе по городу, смотрю: цветет красивая липа, пахнет, шумит... Подхожу ближе, дотрагиваюсь до коры, а рука моя проходит насквозь! Оказывается — головизионная проекция! Вроде бы действительно липа, ан — нет...

Самое удивительное, что дедушка и бабушка перед уходом на пенсию работали архитекторами и проектировали разные необычные по своей конфигурации дома и города.

— Пока еще приходилось сажать единичные дома, все шло замечательно, — сетовал дедушка, — но потом, когда настали времена огромных жилых массивов, тут уж мы были сыты по горло.

«Сажать дома» на языке архитекторов означало сыпать порошок, из которого после поливки специальной жидкостью вырастала двухметровая цветная стена. По заказу клиента проектант делал на ней эскиз дома, и если заказчик выражал согласие, автор начинал рассыпать порошок в соответствии с наброском. Потом все поливал особым составом, и спустя четыре часа дом вырастал, будто гриб. Оставалось только покрыть его крышей, подождать часок, пока все затвердеет, и вносить имущество. Такие дома, несмотря на красоту и легкость как их возведения, так и ликвидации (достаточно было опрыскать дома другими химическими препаратами, чтобы они съежились и превратились снова в порошок), утратили популярность, когда численность всего земного населения превысила пятнадцать миллиардов.

Индивидуальных заказов было все меньше, и только бабушка, которая консультировала по интерьеру стандартных квартир в жилых массивах, еще чувствовала себя немного полезной.

Впрочем, что тут скрывать, и бабушка, и дедушка достаточно от всего устали и свои последующие восемьдесят лет (после уже прожитых восьмидесяти!) мечтали провести чуточку спокойней. Поэтому они с удовольствием согласились работать на острове, который постепенно превращали в заповедник и музей. Бабушка даже ткала вручную маленькие комнатные коврики, а в кабинете дедушки стояла деревянная мебель без единого кусочка пластмассы!

Внуки и старики очень любили друг друга, но во время учебного года не могло быть и разговору о встрече: их разделяло слишком большое расстояние. Однако и на каникулы Александр не всегда охотно отпускал своих детей на волшебный остров, поскольку считал, что с педагогической точки зрения им полезнее находиться в коллективе, среди своих ровесников.

— Это как с мороженым, — рассуждала Эля. — Оно потому вредно, что больше всего мне нравится.

— Мороженое вредно в количестве, превышающем полкило, — отвечала мама. — Даже для потомков криогеников. На этом острове вы страшно дичаете. Эля по возвращении скачет, как коза, а Петрусь крушит мебель.

— Во всем виновато тяготение, мамочка, — пытался объяснить Петрусь. — На острове немного другое притяжение...

Но мама только махнула рукой и заявила:

— Поговорим об этом дома. Разве вы не видите, что у меня уйма работы? — и выставила их из лаборатории.

*

Уж коль вы здесь, хотя и в поздний час,

Я расстараюсь, так и быть, для вас.

В столовую я мигом въеду

И накормлю превкусным вас обедом! —

приветствовал их Франтишек.

— Отлично, Франтишек, мы очень голодные, — обрадовался Петрусь.

— Мне, пожалуйста, сразу большую порцию ванильного мороженого, можно с фруктами, — быстренько заказала Эля.

В моей программе (к сожаленью!)

Заложено для вас распоряженье:

Съесть суп, не меньше двух котлеток,

А вот мороженое — только напоследок.

— Ой-ой-ой! Мама проследила даже за обедом, — жалобно воскликнула Эля. — Что ты натворил, Петрусь? Это все из-за тебя! Еще счастье, что я самая снисходительная и лучшая из всех старших сестер, каких только видел Космос.

— Бум, — буркнул Франтишек.

— Какое же это вранье?! — вспылила Эля. — Хотя да, — спохватилась она. — Франтишек запрограммирован логично, а ведь, в конце концов, в Космосе наверняка найдется еще пара сестер, благороднее меня... Впрочем, следовало бы договориться о понятии «благородство». Что благороднее: простить такого брата, как ты, или же силой вернуть его на стезю добродетели?

— Минуточку не двигайся! — попросил Петрусь. — Дай-ка я припомню.

— Что это ты хочешь припомнить, голубчик? — с наигранным удивлением произнесла Эля.

— Ага, понял! Ты корчишь из себя Глорию Лэмб, — заявил Петрусь.

Эля схватила подушку и запустила ею в Петруся.

— Я никого не корчу. Я сама по себе!

— Ну прямо! — издевательски хихикал Петрусь. — Думаешь, я не видел, какие гримасы ты строишь перед зеркалом?

И он действительно был прав. Глория Лэмб, героиня головизионного сериала под названием «Любовь приходит на рассвете», вскружила голову не только Эле, но и всем ее подружкам.

В этом сериале на модной волне ностальгии всплывали семидесятые годы прошлого столетия. Глория Лэмб играла в нем простую служащую, то есть особу, занятую перекладыванием бумаг. Это были годы, когда люди, вместо компьютеров, производили ряд механических операций.

И вот эта простая служащая встретила такого же, как она, простого служащего, но на их жизненном пути появилась шайка преступников, именуемых хулиганами.

— Отвратительная мелодрама, — произнесла свой приговор мама Эли и Петруся. — Дети, спать!

Естественно, Эля уговорила маму и смотрела последующие серии.

— Ну да, мне нравится эта артистка. И что тут такого? — Эля обиженно фыркнула. — С какой грацией она садится и трамвай! Одной рукой придерживается за поручни, а другой свободно опирается о плечо спутника. Я тоже когда-нибудь проедусь на трамвае, вот увидишь!

— И у тебя дома есть настоящий телевизор, правда? — загоготал Петрусь.

*

Ассистент Пацула застыл: стрелка измерительного прибора сдвинулась с места! Возможно ли?! Неужели же наконец?! Ну да, сомнений нет... отклоняется все дальше и дальше...

— Тревога! Тревога! — закричал Пацула. — Посмотрите, — сказал он дрожащим голосом подбегающему шефу, — указатель поднялся на пять делений.

Вся группа стояла сейчас, наклонившись над большим металлическим ящиком. Внутри был человек. Человек на грани жизни и смерти. А может, уже давно за этой гранью? Может, это какой-нибудь ложный сигнал, еще одна ошибка?.. Может...

Они с таким напряжением всматривались в стрелку аппарата, будто хотели подтолкнуть ее своими взглядами вверх, к жизни! И стрелка послушно следовала все выше и выше по шкале — до восьми, до десяти...

— Полная блокада, — распорядился шеф. — Приступаем к регенерации!

Сотрудники сразу же бросились по своим местам и как угорелые взялись за дело.

*

Спустя пять часов они обрели надежду, хоть и не очень большую. Нужно было подождать по меньшей мере неделю, чтобы надежда превратилась в стопроцентную уверенность, несущую либо успех, либо очередное разочарование. Для каждого сейчас нашлась работа: анализировать, сравнивать, искать позитивные реактивы, наконец, отгадывать, кто же тот замороженный далекий человек, которого пытаются вырвать из небытия. Потому что сотрудники «катакомб» не знали, кого спасают. Таково было предписание, выданное Советом Наций много лет назад и обеспечивающее полную беспристрастность исследователей. Безымянные ящики разных видов и образцов не имели никаких опознавательных примет, и только после целой серии регенерационных мер, когда уже не оставалось сомнений в дальнейшей судьбе пациента, криогеники выясняли, кто он такой.

«Если это кто-нибудь из самоуверенных богачей, — думал ассистент Пацула, — то ему будет совсем нелегко. Все изменилось. Никто ему не позволит иметь столько денег, помыкать людьми, вмешиваться в политику. Бедняга увидит, что такое холодный прием. Однако, с другой стороны, он станет очень популярным: сможет работать консультантом при подготовке сериалов типа «Любовь приходит на рассвете». Тьфу, такое не пожелаешь и самому злому врагу!»

«Может, это женщина, — думала доцент Ирена. — Вроде моей бабки Агаты — немного взбалмошная оригиналка, полная радужных идей, поборница женского равноправия».

«Ученый, настоящий ученый, — мечтал криобиолог Зборовский. — Коллега во цвете лет, которого жестокая болезнь вынудила к риску. Как он будет счастлив, когда убедится в триумфе своей науки, когда поймет, что получил еще пятьдесят или сто лет для дальнейших исследований! А уж когда мы покажем ему все то, чего нам удалось добиться за восемьдесят лет!.. Было бы даже справедливо, чтобы кто-нибудь из создателей этой области знания мог в награду увидеть ее нынешние достижения».

Сейчас же ничего не известно. Кроме того, что необходимо использовать этот мизерный шанс на пробуждение человека, который давным-давно был охлажден. Ведь основная человеческая истина гласит: «Жизнь — самая большая ценность. Жизнь — это и цветы, и ванильное мороженое, и стихи, и приключения, и запах липы, и даже пусть скверный, но любимый головизионный сериал. Жизнь — это страх и радость, ложь и правда, тетка Флора и селенология».

И поэтому, хоть на Земле и слишком тесно, хоть логика и велит иначе, ассистент Пацула добивался разрешения на две новых жизни. И поэтому движущаяся стрелка аппарата пробуждала во всех трепет.

*

Вовсе не было никакого скандала. Отец вернулся в возбужденном, приподнятом настроении только к ужину.

— Мы на верном пути к полному успеху, — заявил он. — Поэтому прошу не мешать: я должен поспать несколько часов и сразу же возвращаться в Институт.

— А что с детьми?

— Поговорим с родителями, Эвуня. Закажи разговор!

— Привет, старина! — гаркнул дедушка с экрана видеофона как раз, когда они закончили ужинать. — Что-то ты у меня неважно выглядишь. Слишком много волнуешься или что?

— Добрый день, мама! Добрый день, папа! — поздоровался Александр.

— А где Эва? — поинтересовалась бабушка. — Где дети?

— Эва в соседней комнате берет с обоих клятву, что если я позволю им приехать к вам...

— Ура! — закричал дедушка и даже подпрыгнул. — Наконец-то ты решился. Тебя нужно уговаривать, как упрямого робота. Ты читал такой рассказ Лема об упрямой машине?

— К сожалению, не читал.

— И очень плохо. Нужно интересоваться не только своей узкой специализацией, но и классической литературой.

— Олечек, — тревожилась бабушка, — у тебя какие-то тени под глазами. Береги себя, детка...

— Какая там детка! — возмутился дедушка. — Мужику пятьдесят лет. Взрослый мужчина.

— Для меня он всегда будет деткой, Артур. Ведь это же наш ребенок... — бабушка растрогалась и вытерла нос платочком.

— Дорогие! — Александр протянул к ним руки. — Не сердитесь на меня. Мой долг — день и ночь быть сейчас в Институте. Я на пороге очень важного события. Можно ли послать к вам детей?

— Что за разговор! — возмутился дедушка. — Он еще спрашивает!

— Ура! — завопили дети, выскакивая из соседней комнаты. — Мы все слышали! Спасибо! Спасибо! — скандировали они.

— Будет, не кричите так! Я вполне хорошо вас слышу, — успокоил их дедушка. — Как ты думаешь, — спросил он Александра, — от кого из нас они унаследовали импульсивность?

Часть вторая,

или

Жар и холод

Было туманное сентябрьское утро 1979 года. Листья начинали понемногу желтеть и опадать, а ревматизм диктатора Муанты Портале и Грасиа все ощутимее досаждал не только самому владыке, но и окружающей его свите. Постоянно кто-нибудь из адъютантов попадал в немилость и отправлялся на двадцать лет каторжных работ в лагерь для заключенных, именуемый «Милая Родина», уповая только на пожилой возраст диктатора и давно ожидаемый переворот.

К сожалению, Кровавый Муанта, несмотря на свои восемьдесят семь лет, правил с остервенением и так судорожно цеплялся за власть, как способны только те, для которых не существует других радостей и удовольствий, кроме возможности повелевать. А воля тирана была в государстве наивысшим законом, который уже много лет не подлежал никаким изменениям, если не считать того, что во время ревматических приступов Муанты этот закон становился еще более лютым и мстительным, чем всегда.

— Гонсалес, чертов сын! — брюзгливо обратился Муанта к своему единственному адъютанту, который выдержал все приступы боли диктатора. — Эти люди когда-нибудь закончат свою работу?

— Конечно, ваше превосходительство. Ректор Диас просил сегодня аудиенции. Впрочем, сдается мне, что он как раз прибыл. Прошу прощения...

Гонсалес сбежал по многочисленным ступенькам, тщательно охраняемым вооруженными стражниками, и вскоре ввел ректора Диаса в покои властелина.

Ректор Диас относился к числу исключительно красивых людей. Высокий, седоватый мужчина с бронзовой кожей и живыми голубыми глазами, он мог бы успешно рекламировать костюмы, пасту для зубов или заграничные путешествия. Кроме того, ректор Диас говорил на нескольких языках и относился к числу ведущих биофизиков в мире. Все эти достоинства не мешали ректору быть весьма гадким и бесхарактерным типом.

— Диас, дрянь! — рявкнул диктатор. — Родина ждет тебя. Когда, черт возьми, вы смонтируете пусковые установки?

— Пусковые установки уже готовы, ваше превосходительство, сейчас присоединяем боеголовки. Это замечательное оружие, ваше превосходительство. Правда, замечательное. Мы перегнали все страны на пятьдесят, шестьдесят лет. Ничто не может помешать нашему триумфу. Вы будете владыкой мира...

— Что я! — фальшиво возразил диктатор. — Главное — наша любимая родина. Я забочусь только о ее престиже, о ее будущем. Сам же я всего лишь старый, уставший человек. Вы хорошо замаскировали бункеры?

— Мало сказать хорошо — гениально! — заявил Диас. — Генерал Астериа приказал высверлить в глубине горы отличные проходы, а выпускать наши снаряды мы будем с морского дна.

— Хорошо, Диас. А когда я смогу все осмотреть?

— Послезавтра, ваше превосходительство.

— Гонсалес, нужно подготовить дипломатические ноты для всех стран...

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Напиши их сам. Необходима строжайшая тайна. Ясно?

— Так точно.

— Гонсалес, ты глуп как пробка и никогда в жизни не напишешь самостоятельно ни одной ноты. Зачем же ты говоришь «так точно»? Я разрешаю расстрелять того, кто будет за тебя писать эти ноты.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Диас, ты ничего не слышал.

— Конечно, ваше превосходительство.

— Санта Мадонна! — вдруг взревел Кровавый Муанта. — Ну и ломает меня! Вызови какого-нибудь врача! Быстрее врача!

И запустил в полковника Гонсалеса женской статуэткой, которая символизировала свободу. У «Свободы» издавна был отбит нос и обе руки, но диктатор не позволял убрать ее с письменного стола: она была очень сподручна.

*

Мама Петруся и Эли работала в лаборатории, где исследовались пригодность и полезность продуктов питания. Поскольку все вкусовые вещества получали химическим путем, нужно было внимательно следить за тем, чтобы какая-нибудь новая пикантная приправа, оригинальный кулинарный эликсир не содержали компонентов, вредных для потребителей. Поэтому мама и ее сотрудницы подвергали каждое лакомство сложным испытаниям, направленным на выявление разных вредных веществ.

В соседнем отделе работала тетка Флора, и обе женщины время от времени навещали друг друга. Точнее — тетка Флора навещала маму.

— Ну что там со взбунтовавшейся машиной, моя дорогая? Надежно ли она обезврежена? Ведь с этим шутки плохи. Я знаю случай, когда робот маленькую девочку...

— Перестань, Флора. Петрусь ошибся и вложил в робота какую-то смешную программу.

— Нечего сказать, смешную! Ведь я же могла умереть от ужаса... Какие аппетитные пирожные! Это из той партии, что для проверки? Мне, пожалуй, надо уже бежать к себе, мы сейчас исследуем сосиски, груды сосисок! Меня тошнит от одного их вида. Кажется, был какой-то несчастный случай, и хотят все изъять. А вот когда я вижу сладости, то так бы на них и набросилась...

— Флора, прошу тебя, — сказала мама, но было уже поздно. Тетка вовсю уплетала пирожное, взятое с подноса, и продолжала тараторить:

— М-м-м, вкуснота! Зачем это анализировать? Я сама нёбом чувствую, что все в порядке: запах, вкус, выпечка… Говорю тебе, достаточно обыкновенной дегустации. Впрочем, я уверена... — лицо тетки постепенно изменилось, застыло, и тетка очень спокойным голосом медленно произнесла: — Не знаю, о чем...

Эта неслыханная метаморфоза, которая произошла с теткой, ужаснула маму.

— Флора! — закричала она, тряся кузину. — Флора!

— Да, что? — тихонько отозвалась Флора.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Хорошо... вроде хорошо...

— Что с тобой произошло?

— Со мной? Ничего...

— Как это? А почему ты молчишь?

— Потому что... так...

— Что — так?

— Зачем...

— Что — зачем?

— Не знаю...

— Ты можешь встать?

— Могу.

— Тогда встань!

Тетка послушно встала. Мама никогда не видела тетку в таком состоянии.

— Почему ты молчишь?

— Я?

— Да, ты!

— А... зачем?

— Что — зачем?

— Говорить...

Для мамы это было уже слишком: тетка Флора, которая не хочет говорить!

— Посиди еще минуточку, моя золотая, а я сейчас вернусь.

Флора послушно села. Вскоре в лабораторию вместе с мамой вошел местный врач.

— Пожалуйста, сюда, доктор. Мы сидели, разговаривали. Флора взяла пирожное, начала его жевать, и вдруг с ней сделалось что-то такое... — мама беспомощно указала рукой на тетку, застывшую на табурете.

— Прошу дышать, — сказал Флоре врач.

Тетка начала пыхтеть, будто переплыла озеро.

— Прошу не дышать.

Тетка затаила дыхание.

— Итак, все симптомы свидетельствуют... Да дышите же! — крикнул он, так как пациентка, хоть и начинала постепенно зеленеть, по-прежнему не дышала. — Полагаю, тут что-то очень серьезное. Мы отвезем вас в клинику.

Флора грустно кивнула.

— А пирожные надо сразу же изолировать. Вы должны их тщательно исследовать. Я подозреваю, что в них попало какое-то психотропное вещество. Поразительный случай. Мог ли какой-нибудь транспорт попасть к потребителю? Если нет, то мы избавили себя от больших хлопот. Сообщите, пожалуйста, начальнику.

Мама послушно побежала сообщать начальнику предприятия. На обратном пути ей еще удалось увидеть выходящую тетку Флору, которую заботливо вели под руки санитары. «А как мне хотелось этих пирожных! — подумала Эва. — Удивительная история! Я чувствую, это только начало какого-то скандала или аферы. Бедная Флора! Она оказалась жертвой собственной невоздержанности. Жаль, что с ней это случилось».

Мама напрасно жалела тетку. Если бы не этот случай, быть может, дело кончилось бы намного трагичней, хотя тогда еще никто не мог ни о чем подозревать.

Эта неделя тянулась поразительно долго. Уже сам факт, что тетка была выпущена из больницы только спустя пять дней, свидетельствовал о серьезности ее заболевания.

После первого посещения больницы мама сообщила отцу:

— Найдено какое-то очень замысловатое вещество, вызывающее атрофию воли. Доза, по всему, была так велика, что ее хватило бы на восемь человек. Чудо, что Флора не свалилась на месте и еще способна была сидеть, говорить. Она оказалась удивительно стойкой. Мы исследовали в лаборатории все пирожные, но лишь несколько обладают таким страшным свойством. Выдвинута гипотеза, что мы имеем дело с каким-то не поддающимся фильтрации химическим веществом, которое присутствует в малых количествах в океане и оседает на водорослях. Уже послано несколько исследовательских партий, которые пытаются установить происхождение яда. Ты понимаешь, чем это грозит всему миру?

— Что касается меня, то я могу не есть пирожных, — беззаботно отозвался Александр.

— Ты, наверно, шутишь! — возмутилась мама. — Парализующее волю вещество, которое не поддается фильтрации, — да ведь это грозит голодной смертью! Уже сейчас должна быть остановлена вся переработка водорослей, пока нет уверенности, что мы способны как-то отделить яд от продуктов питания.

Отец даже свистнул.

— Тогда другое дело, — сказал он, только теперь осознав, что около семидесяти процентов человеческой пищи — именно водоросли. Если действительно... — Моментально установят дополнительные фильтры, — утешил он маму, — можешь быть совершенно спокойна.

— Но пока что их нет — и вот какие возникли серьезные проблемы. Послушай, Олек, только все, о чем я рассказала, — строгая тайна, — добавила мама. — Помнишь, сколько было напрасной паники, когда распустили слух, что целлюлоза способствует старению?

— Что тут удивительного? Люди хотят жить как можно дольше. Признаюсь, что я бы и сам много дал за третью или четвертую сотню лет жизни.

— Шансы увеличиваются с каждым днем. Тысячи институтов занимаются этой проблемой. А как твой пациент?

— Вот здесь-то как раз и сенсация!

*

Инженер-криогеник Анджей Торлевский никогда бы не отважился на что-либо подобное, если бы не поддержка со стороны друзей.

Жестокая и коварная судьба отбирала у Анджея все самое для него дорогое. В 1968 году жена инженера погибла трагически и бессмысленно под колесами огромного грузовика. Осоловелый, пьяный шофер одним неосторожным жестом лишил Анджея счастья. Он остался один с трехлетним сыном Мареком. Нелегко было инженеру воспитывать резвого, неистощимого на выдумки мальчика. Сколько усилий Анджею стоило, чтобы Марек был всегда прилично одет, накормлен, чтобы как следует делал уроки, чтобы не перегрелся, не простудился... Всю свою любовь к жене Анджей излил теперь на сына, на этого несносного Марека с глазами и волосами матери. Вдобавок, со здоровьем у мальчика было неблагополучно. Когда в 1974 году Марек впервые лег в клинику, врачи не стали скрывать от инженера своих опасений по поводу дальнейшей судьбы ребенка. И Анджей Торлевский, как только мог, стал проявлять чуткость и осторожность.

— Маречек, — просил он, — не играй сегодня в футбол... Твое сердце...

— Так я, папа, правда отлично себя чувствую. Со мной все в порядке. Тебя просто напугали. И больше всех — доктор Земба.

— Может быть, но прошу, береги себя.

— Хорошо, папочка, я только немножко, совсем немножко поиграю.

Марек не был черствым ребенком. Неоднократное пребывание в клинике научило его сочувственно относиться к человеческому страданию, а он видел, что его отец страдал. Правда, Марек был уверен, что отец мучается напрасно, потому что он, Марек, отличается лошадиным здоровьем, а все эти неполадки с сердцем не так уж и опасны...

Марек бредил футболом. Сейчас из-за больного сердца он стоял во время игры обычно в воротах, но зато был главным организатором огромной, замечательной, победоносной дворовой команды «Черные молнии 76», которая в чемпионате 1978 года чуть не победила даже «Ураган». А известно, что в «Урагане» играли пять, а может, и шесть переростков!

Инженер Торлевский вместе с сыном волновался по поводу каждого его успеха и каждого поражения. Анджей, как мог, заботился о Мареке, но был не в состоянии сотворить чудо и продвинуть медицину на пятьдесят лет вперед. Он в отчаянии слушал, как его друг доктор Земба говорил:

— Если бы Шопен жил сейчас, мы вылечили бы его за год! Точно также Словацкого. Оба еще смогли бы создать о-го-го! Один с полсотни мазурок, полонезов и этюдов, а другой с десяток драм. Да, да, мой дорогой, мы бежим наперегонки со временем. Жаль этих людей, правда, жаль.

Инженер знал, что в этом соревновании медицина непрерывно стремится вперед, и страстно желал, чтобы в случае с Мареком она успела вовремя.

*

Александр Зборовский с нетерпением открыл полученную папку и вынул первый лежащий сверху лист. Какое-то время он с удивлением разглядывал материал, из которого этот лист был сделан. Бумага! В молодости он еще видел книжки у некоторых коллекционеров, но все его собственное обучение протекало с помощью лазерных проекторов. В такой проектор вкладывается тоненькая пластинка, и текст проецируется на стену. Благодаря этому изобретению каждый может иметь дома библиотеку, которая прежде заняла бы три огромных книгохранилища. Александр с изумлением читал:

Уважаемый неизвестный коллега!

Прости, что обращаюсь прямо к тебе и только к тебе, а не в Научный Совет или исследовательский коллектив. Но я по собственному опыту знаю, что всегда, по существу, кто-то один-единственный отвечает за весь эксперимент в целом, рискует и лучше других представляет себе размеры риска. Я отважился на этот шаг из разных побуждений. Трудно определить, сколько здесь надежды, сколько эгоизма, сколько веры в знание и прогресс. Я решился на это прежде всего потому, что не было иного спасения для моего ребенка. Я давно знал, что меня ждет. Я был предупрежден и подготовлен, и однако теперь, спустя две недели, как Марек... Нет, я не хочу писать это слово, которое просится на бумагу, так как верю, что есть шанс... А раз есть шанс на его пробуждение, то он только уснул. Правда?! Ты где-то там далеко, коллега... И как же однако близко! Ты сделаешь все, что в твоей власти, я уверен — сделаешь!

Если бы я мог совершить это сам, если бы мог пробудить Марека через десять-пятнадцать лет и сказать: «Сынок, твой отец не допустил твоей гибели!» Но я отдаю себе отчет в том, что мне уже не дожить до этой минуты: понадобится еще немало времени, чтобы медицина шагнула так далеко вперед.

Однако я верю, что наступит день, когда ты, неизвестный коллега, попытаешься, и тебе удастся завершить мой эксперимент. Прошу тебя помнить о том, что этот четырнадцатилетний мальчик — еще ребенок, что он даже не был посвящен в мой план и окажется совсем не подготовленным к той ситуации, с которой столкнется.

Для пользы эксперимента и в интересах дальнейшей судьбы моего сына я вкладываю в эту папку все данные, какие только сумел собрать, всю информацию о технике, которую мы использовали, и о болезни, которая вынудила нас к этому шагу. Я вкладываю также несколько писем, адресованных моему сыну, которые, быть может, приободрят его, когда он поймет, что за удивительный путь он проделал.

Я пишу это с такой уверенностью, которую дает только исступленная надежда. Мне даже кажется, будто я знаю, что скажет Марек, когда очнется (загляни тогда в приложение № 8).

Дорогой коллега, прости мне этот неофициальный тон, но как инженер-криогеник и как отец Марека я, наверно, имею право так к тебе обращаться. Пожалуй, никто и никогда не желал никому столь горячо удачи, как я желаю тебе.

Анджей Торлевский

*

Сверкающий черный автомобиль остановился перед шлагбаумом, выкрашенным в красно-желтые полоски. Эскорт мотоциклистов свернул и отправился в сторону города, а машина диктатора, будто гигантский навозный жук, вползла на территорию, огражденную колючей проволокой, рядами окопов и бетонными куполами бункеров.

Огромный полигон был укреплен так, чтобы никто посторонний не мог проникнуть вглубь даже на десять метров, не оказавшись подкошенным пулеметным огнем, подорванным на минах, изгрызенным злющими немецкими овчарками.

Этот полигон был для Муанты любимым местом прогулок, чего нельзя сказать о лагере «Милая Родина», хотя и охраняемом точно так же, но не вызывающем слишком большого интереса у диктатора.

Расположенный в горах полигон был окружен с трех сторон океаном, а формой своей походил на кинжал. Поэтому и сам полуостров издавна звался Кинжалом или Горным Кинжалом, а в последнее время попросту Кинжалом Муанты. Там стояли всего лишь три роты, но это были самые отчаянные люди Муанты, настолько прославившиеся преступлениями против отчизны, что их собственная подлость служила гарантией их верности. Они отлично сознавали, что разъяренный народ с большой охотой их всех бы утопил, перестрелял, а в лучшем случае отправил бы в долгосрочный отпуск в каменоломни лагеря «Милая Родина». Еще и поэтому они бдительно и рьяно следили за тем, чтобы ничто не изменилось и господствующих порядках, и дрожали при одной мысли о смерти своего повелителя.

Генерал Микеланджело Астериа — кутила и изверг, всегда подвыпивший, всегда омерзительно потный и вытирающий шелковым платочком свою заплывшую шею, относился, наряду с ректором Диасом и адъютантом Гонсалесом, к самым доверенным лицам диктатора.

Между этими тремя приближенными была, однако, некоторая разница. Гонсалес боялся Муанты и понимал, что его, Гонсалеса, зыбкая карьера зиждется, в основном, на подхалимстве и повиновении. Диас без зазрения совести готов был служить каждому, кто больше платил. А генерал Микеланджело боготворил и почитал своего властелина. Генерал был глуп и всегда полагал, что категоричность и сила превыше всего. К подчиненным он старался применять эти требования в полную меру, зато рабски обожал своего шефа, видя в нем непревзойденный образец двух упомянутых достоинств.

Итак, Астериа стоял гордый, вытянувшись в струнку, перед двадцать шестым бункером и ждал, когда высокий гость выкарабкается с помощью Гонсалеса из автомобиля.

— Гонсалес, кретин, поломаешь мне ноги! Привет, старик, привет! Вольно. Поверишь ли, Микеланджело, что этот оболтус истребит у нас скоро всех писателей и поэтов?

Генерал смущенно захихикал, не зная, что ответить.

— Да, да. Я постоянно велю ему что-нибудь написать — какие-нибудь там дипломатические ноты, выступления, ну, всякий, знаешь ли, вздор. Он, конечно, нанимает для этого специалистов, но не в состоянии толком объяснить, что от них требуется. Поэтому всё, ими написанное, ни к черту не годится. Я его отчитываю, а он отправляет их в каталажку. Это неимоверно повышает политическую активность художников. В каменоломнях работают секции прозы, поэзии и литературной критики. А говорят, что мы не заботимся о культуре! Харчи, помещение, прогулки на свежем воздухе. Недавно он посадил нашего лауреата, и поднялся страшный шум. Однако, что это за лауреат, если даже приличного выступления не может из себя выжать?! Все они только умеют писать заявления о выезде за границу. Я вынужден был назначить этого кретина Гонсалеса уполномоченным правительства по делам культуры, так как вспыхнули протесты против якобы беззаконного вмешательства войска. Говорю тебе, Микеланджело, сплошные заботы... А что у тебя? Как работа?

— Ректор Диас трудится очень добросовестно. Остались последние испытания, — и будем готовы.

— Отлично, голубчик, веди.

Вниз, на последний, двенадцатый этаж они спустились в пневматическом лифте. Так глубоко внутрь горы проник генерал Микеланджело Астериа, заставив узников и солдат прорубать ходы. Он добрался даже до подземного озера, на поверхности которого плавала сейчас небольшая военная подводная лодка.

Ректор Диас со своим помощником поручиком Онетти ожидал в шлюпке, на которой властелин и сопровождающие его особы доплыли до лодки. Муанта смело спустился по узкой металлической лесенке внутрь корабля. Они погрузились под воду. Поручик Онетти четко знал подводный маршрут.

Через полчаса диктатор со своей немногочисленной свитой оказался в другом скальном гроте, на этот раз уже лишенном всяких входов, кроме подводного. На маленькой каменной платформе, выбитой лично Онетти, Диасом, Астериа и Гонсалесом, покоились шестьдесят две пусковых установки.

— Своим видом они напоминают мясорубки, а не опаснейшее оружие двадцатого века, — невозмутимо заметил Муанта. — Ну, ребята, если наши расчеты верны, то через пару дней мы наведем порядок на этой праведной планете! Диас, ты уверен, что боеголовки достигнут намеченной цели?

— Бесспорно, ваше превосходительство.

— Ну вот! С этим не сравнится даже термоядерное оружие!

*

— Франтишек, дорогой, запакуй еще кольца для игры в ринго, — попросила Эля, — и мой ящичек с красками.

Франтишек послушно отъехал, а Эля принялась объяснять брату, каким образом можно обмануть Головолома.

— Как-то спрашивает меня Головолом, кто такой был Аснык. Я знала, что поэт, но больше — ни в зуб ногой. Я себе думаю так: за каждую ошибку получу минус, за каждый правильный ответ — плюс. И говорю: «Он не написал „Балладины" — поскольку это Словацкого, не написал „Дзядов" — поскольку это Мицкевича, не написал „Мести" — поскольку это Фредро...» И так все время! И удалось! Он немного поворчал, но поставил очень хорошую оценку.

— Врешь, — ответил брат. — Головолом имеет обратную связь и прекрасно знает, какой ответ по существу.

— Уверяю тебя, что я тысячу раз добивалась замечательных результатов! Замечательных!

— Тысячу! Да ведь у тебя занятия с Головоломом два раза в неделю! Итого, в течение года ты можешь обмануть его около ста раз. Но, естественно, тебе не удалось это никогда.

Головолом был огромной машиной, обучающей польской литературе и сеющей страх среди всех приверженцев гуманитарных наук. Каждый, кто хоть немного интересовался историей литературы, рано или поздно наталкивался на этот поразительный аппарат, который не только все знал, но еще и умел задавать каверзные вопросы.

— Наша учительница набирает общую сумму очков от пяти до шести тысяч, а вроде бы есть и такие, которые дотягивают до двадцати тысяч.

— Но будто бы есть авторы, которые вовсе не имеют хороших результатов.

— Ну, конечно, ведь талант не состоит исключительно в эрудиции. Можно очень много знать, а не уметь ничего создать.

— Скажите, пожалуйста! — произнес отец, войдя в дом. — Какая милая семейная сценка! Братик и сестра сидят в креслах и беседуют. Не дерутся, не кидаются разными предметами, не обвиняют друг друга во лжи и вообще выглядят так, будто испытывают немножко взаимной симпатии. Поразительно!

— Добрый день, папочка! Мы готовы к отъезду, — сообщил Петрусь.

— Знаю, мои дорогие, что вы готовы. Уже три дня знаю об этом.

— Вот именно! И все время откладываешь наш отъезд. Скажи, наконец, что случилось. Вы с мамой впервые выглядите так таинственно. Это как-то связано с нашим поведением? Мы правда стараемся, как можем, — Петрусь тяжело вздохнул.

— Мне жаль, что я вынужден был изменить планы. Поедете через несколько дней. Это объясняется кое-какими делами, но сейчас я бы предпочел ни о чем не говорить. Потерпите, и вас ждет сюрприз.

— Обожаю сюрпризы! — одобрила Эля.

Часть третья,

или

Пирожные, маскарады и революция

Туман перед глазами начинал рассеиваться. Огромные голубые и зеленые пятна постепенно приобретали золотистый, а потом оранжевый оттенок. Свет все настойчивее проникал под веки, а головная боль отступала перед желанием встать и пойти, как можно быстрее вскочить с этого стола, на котором пролежал, наверно, часа два.

— Моргает, — услышал он за собой какой-то незнакомый голос. — Он моргает!

„Каждый бы моргал на моем месте, — подумал он. — Этот свет с самого начала ужасно яркий".

Постепенно он припомнил, как все было. У него вдруг забарахлило сердце, и доктор Земба кричал, чтобы срочно в операционную. Срочно! Ну и, конечно, он, Марек, еще просил сестру кое-что ему сказать, но уже не оставалось времени... а потом — вот этот туман перед глазами...

„Вставили мне новые клапаны, — решил он. — Доктор Земба — гениальный хирург, и он наверняка все исправил как надо. Он ведь неоднократно говорил об этой операции. Ну и людей здесь! Вроде вначале было меньше. Где же это сестра Ирена? Может... Да... Она не любит, когда ей говорят „сестра"...»

— Пани Ирена, — сказал он слабым голосом. — Пани Ирена...

Ирена побледнела.

— Он... Он зовет какую-то Ирену, — прошептала она. — Вы слышали?

— Ну так ответьте, — с таким же изумлением, хоть и сердито, отозвался Зборовский.

— Да, я слушаю.

— Пани Ирена, а какой результат?

— Спокойно, Маречек, спокойно. Результат операции положительный. Лежи спокойно.

— Да я не о результате операции, а о том, что хотел узнать еще раньше... час назад... но... но... Кажется, это я не вас спрашивал. Извините. Доктор Земба наверняка знает.

— А может, я бы мог тебе чем-то помочь? — спросил Зборовский, наклоняясь над столом.

— Меня интересует результат матча „Легион" (Варшава) — „Движение" (Хожув). Они играли днем.

Зборовский отошел и вынул из папки приложение № 8. Это была пожелтевшая газета от 9 сентября 1979 года, где бросалась в глаза очерченная рукой инженера большая колонка. Александр откашлялся и прочитал:

«Два — ноль в пользу „Движения" (Хожув)».

— Я так и знал! — буркнул Марек. — Мазилы!

А потом заснул.

*

Внушительный Совет Наций собрался в пятницу вечером 8 июня 2059 года, чтобы рассмотреть отчет, представленный польским делегатом. Может, это покажется кому-нибудь забавным, но все собрание интересовалось, прежде всего, самочувствием тетки Флоры.

— Итак, по вашему мнению, вещество, которое попало в этот продукт питания, вызывает неизбежные изменения в организме? — спросил председательствующий на сессии вьетнамец Бинг.

— Именно так.

— И одновременно не поддается фильтрации?

— Пока нет.

— Что же в таком случае вы предлагаете?

— Выводы предоставляю сделать уважаемой ассамблее.

Слова попросил профессор психологии Гюнтер Майлер.

— Мы подвергли пациентку тщательным исследованиям. Есть определенный шанс на возвращение пострадавшей здоровья путем регенерации ее как личности. Я бы назвал это помощью извне, реконструкцией. Но перед нами задача нелегкая.

— Прошу уточнить, что вы имеете в виду.

— Влияние этого вещества на личность напоминает действие клина, вбитого между двумя системами — управляемой и управляющей. Человек, лишенный самоуправления, собственной воли, в то же время может быть управляем со стороны. Любой исходящий извне приказ кажется ему правильным, важным и обязательным. Впрочем, может, мы продемонстрируем на примере.

Принесли головизионный передатчик, и между президиумом и залом заседаний показалась тетка Флора. Кто-то невидимый ей приказывал.

— Вам холодно, — произнес голос.

Тетка стала щелкать зубами и потирать синеющие руки.

— А теперь тепло.

Тетка покрылась испариной.

— Вы любите серьезную музыку! Шуберта и Стравинского!

— Да здравствует Шуберт! Да здравствует Стравинский! Да здравствует Шуберт! Да здравствует Стравинский! — скандировала тетка с безумным восторгом.

— Вы ненавидите эту музыку. Ненавидите! — распорядился голос.

— Долой Шуберта! Долой Стравинского! Долой! Долой! Долой! — в бешенстве кричала тетка.

И так она реагировала каждый раз. Делала, что ей приказано: любила и ненавидела то, что от нее требовали, соглашалась с каждой фразой, каждым мнением.

— Есть вероятность, что после установления всех воззрений пациентки, — продолжал профессор Майлер, — можно будет закрепить их в ней навсегда приказом и таким образом хотя бы частично вернуть ее индивидуальность. Надо заставить рану затянуться.

— Ужасающее явление, — констатировал председательствующий. А он в данном случае выражал мнение всех делегатов. — Каких размеров достигает эта опасность? — обратился он к присутствующим в зале статистикам.

Француз, русский и швед единодушно признали, что если будет остановлена переработка водорослей, начнет голодать половина человечества. Если все оставить по-прежнему, то даже при очень жестком контроле нельзя исключить таких случаев, как этот. Сколько их может быть? Трудно сказать. От одного до нескольких тысяч ежегодно. Может, все-таки существует какой-нибудь способ выявления данного вещества? Это было бы оптимальным вариантом.

Совету Наций предстояло принять немаловажное решение. Конечно, необходимы изыскания. Но это, по правде говоря, поиски иголки в стогу сена. А фильтры? Сигнализационные приборы стоили бы миллиарды. Обнаружить эти минимальные дозы в тысячах тонн водорослей не могли бы даже наиболее чувствительные аппараты. Поэтому все пока колебались и не предпринимали никаких шагов. К сожалению, весть о случившемся разнеслась со скоростью света, и потребление пирожных устрашающе снизилось. Это было, разумеется, совершенным абсурдом. С тем же успехом яд мог оказаться в любом другом продукте, изготовленном из водорослей. Однако факт остается фактом: пирожные переполняли магазины, и никто, даже самый большой лакомка так и не решался на них покуситься, несмотря на аппетитный вид этих изделий.

*

Ассистент Кароль Пацула дежурил у постели Марека и ждал его пробуждения, о котором должен был сразу же уведомить шефа и Ирену. Пацула чувствовал себя не в своей тарелке: он был одет в какой-то допотопный наряд — льняную рубашку, голубую жилетку и такие же джинсы.

— Надевай, надевай быстрее, — торопила Ирена. — Проснувшись, Марек не должен увидеть ничего непонятного. Это могло бы вызвать шок.

— Как они могли в таком ходить! — удивлялся Пацула. — Ведь это ужасно!

— Ходили вот... А в средневековье вообще носили металлические кольчуги...

Кароль не был уверен в том, что не предпочел бы кольчугу этому материалу, который все больше казался ему жестким, неэлегантным и неприятным.

— Бедные люди, — кряхтел он. — По сколько дней они носили на себе вот такое, не меняя?

— Не знаю. Может, неделю, может, две. Рубашки-то, наверно, меняли чаще.

— Я решительно предпочитаю одежду одноразового употребления.

— Вот уж бы напугал ребенка! Он вообще не видел такой одежды! Принял бы тебя за призрак в этих твоих оранжевых куртках в желтую и фиолетовую крапинку! Ведь такую одежду носят только последние тридцать лет.

— Ну да, маскарад, конечно, необходим. Но ты не могла выбрать что-нибудь поудобнее и покрасивее?

— На складе костюмов я получила именно этот. Машина, которая выдает, сообщила, что такая одежда — самая правдоподобная. Не нуди! Нам уже и так хватает забот с оборудованием комнаты!

Ассистент Пацула чувствовал себя кошмарно. Он любил элегантно одеться, а голубое тряпьё, как ему казалось, было особенно не к лицу, явно его старило. Как они могли такое носить!.. А ботинки! О, у них был каблук в три сантиметра и кожаный, добротный верх — истинные подковы!

Итак, измученный Кароль Пацула сидел и зорко вглядывался в лицо спящего мальчика, который, впрочем, выглядел обычно. Гораздо обычнее своего окружения.

Огромная металлическая кровать, ночной столик с деревянной столешницей, на нем архаичный термометр, ночничок с электрической лампочкой! Ба! Даже с потолка свисала электрическая лампочка! Обе с великим трудом были одолжены в музее.

Марек повернулся на другой бок и что-то пробормотал во сне, потом нервно дернулся, открыл глаза и широко-широко зевнул.

Кароль незаметно включил аппарат связи и шепнул:

— Проснулся!

— Простите, что зеваю, — сказал Марек, — но я спал, наверно, сто лет.

— Ну, не совсем, — довольно неискренне ответил Кароль. — Хотя что-то около этого...

— Какой сегодня день?

— Понедельник.

— Ну, не так уж и долго. Два дня. Извините, вы тут врач?

— Не вполне.

В дверях появились Зборовский и Ирена.

— Отлично, Марек, ты замечательно выглядишь!

— Я вас, кажется, знаю, доктор.

— Мы виделись во время операции. Ты спрашивал меня про матч.

— Ах, да, припоминаю. Правда же, доктор, они страшно опозорились?

— Да... пожалуй, да... Хотя, честно говоря, такой позор мне не представляется чем-то очень важным.

— Но ведь это полное поражение, полное! Конец света! Они летят в самый низ таблицы розыгрыша. Доктор Земба абсолютно со мной согласен.

— А как ты себя чувствуешь?

— Отлично. Мне уже можно есть? Я проснулся очень голодный.

— Да, да. Сейчас получишь еду.

— А мой папа знает, что все в порядке?

— Да, да.

— Доктор, скажите мне честно: он очень волновался?

— Очень. Он был страшно встревожен, страшно!

— Ну и совершенно напрасно. Теперь уже все будет хорошо, правда?

— Да. Теперь у тебя впереди долгая жизнь. Но пока надо еще полежать, поспать, отдохнуть.

— А можно мне что-нибудь почитать? Какие-нибудь газеты, книги...

— Конечно, конечно...

— А папа когда сможет меня навестить?

— Пока никто тебя не может навещать — полная изоляция.

*

Гитарная струна сорвалась так неудачно, что поранила ему пальцы рук. Несмотря на это, он снова играл сегодня, как и вчера, и позавчера, как всегда с того момента, когда с товарищами ушел в горы.

Как только отряды Муанты теряли след, можно было разжечь костер и послушать, как Рауль поет. А Рауль Сермено пел так, что ко всем возвращалась вера и надежда. Бородатый, всегда улыбающийся, он был легендой своего народа. Троекратно приговоренный к заключению судом диктатора он бежал и собирал вокруг себя единомышленников. Троекратно во время процессов он отвечал судьям собственными песнями.

Процессы велись при закрытых дверях. Судьи были из самых трусливых, а стражники — из самых жестоких, и тем не менее уже на следующий день все вокруг повторяли эти песни. Рауль не сочинял сложных мелодий, слова казались простыми, и все-таки лишь он мог исполнить свои песни по-настоящему вдохновенно. Может, оттого, что он так страстно, необычайно страстно был уверен в необходимости и справедливости борьбы.

Когда вы боитесь собственных снов,

Когда дрожите от собственных мыслей,

Когда умолкаете в страхе перед тираном,

Знайте: он уже вселился в вас

И может сожрать вашу душу.

Знайте: вы сами впустили его туда

Вместе со страхом.

Муанта ненавидел Рауля так сильно, что оказался не в состоянии приговорить его к смерти. Пока он позволял Раулю жить, то мог внушать себе, что всего лишь презирает его. Презирает настолько, что даже проявляет к нему жалость, как к чему-то мелкому и незначительному. Если бы Муанта его убил, он бы уже никогда от Рауля не освободился. Диктатор знал об этом, и ему оставалось только делать все возможное, чтобы сломить и унизить врага.

Какие у тиранов сны?

В минуты наилучшего самочувствия Муанте снился Рауль не побежденный, не убитый или брошенный в тюрьму, а Рауль, добровольно пишущий панегирики в честь властелина, с угодливой улыбкой чистящий диктатору ботинки, снился, прежде всего, Рауль испуганный и обесчещенный. Муанта свято верил, что в сущности каждый человек низок — на этом убеждении строилось все его господство, вся его философия. Поэтому он не понимал Рауля и тешил себя иллюзией, что играет с ним, как кошка с мышкой. Хотя чем дальше, тем сильнее становились отряды партизан и более грозным освободительное движение. Каждая баллада, каждая легенда была пронизана жаждой свободы, а когда люди хоть раз познают прелесть свободы, трудно их удержать в слепом повиновении — это возможно слишком дорогой ценой, слишком жестокими мерами.

Партизаны, укутавшись шерстяными одеялами, внимали голосу Рауля и звукам его гитары. Партизаны собирались с силами: завтра они начинали марш на столицу. Никогда еще их отряды не были так многочисленны и так подготовлены, никогда общество не ожидало их с таким нетерпением. Но армия Муанты превосходила партизан своей численностью в двадцать раз, у нее были танки, самолеты, вертолеты.

Рауль знал обо всем, и, может быть, именно поэтому он запел сейчас вполголоса что-то совсем не похожее на прежние песни. Зазвучала старая, звенящая радостью мелодия:

Я уже иду к тебе, моя любимая,

В мокрой шляпе я уже иду!

Хорошо прими меня, моя любимая,

В мокрой шляпе ты прими меня!

— В мокрой шляпе ты прими меня! — обрадованно рявкнули вдруг несколько сотен глоток, и это было настолько задорно и весело, что Кровавый Муанта изумился бы, услышав, что можно так радоваться, даже не будучи диктатором.

*

Муанта Портале и Грасиа занемог совершенно неожиданно, вернувшись из подводной экспедиции. Он потерял сознание, идя по красной дорожке, расстеленной на мраморных лестницах, и если бы не бережная рука Гонсалеса, свалился бы с высоты двух этажей.

Гонсалес уложил его в старинную кровать черного дерева и созвал консилиум, который единодушно признал, что если даже к диктатору и вернется сознание, то лишь для того, чтобы покинуть его окончательно и бесповоротно.

Когда главный врач приглушенным шепотом информировал адъютанта о безнадежности ситуации, Муанта совершенно неожиданно открыл глаза.

— Хорошенькое дело, — простонал он. — Одним словом, произносите мне приговор?

У главного врача выпал монокль и со звоном ударился о паркет.

— Ваше превосходительство! — пробормотал он. — Я только говорил...

— Я слышал все, что ты говорил. Я уже много лет слышу все, что говорится в этой стране, а тем более в моей собственной спальне. Значит, спасения нет, так?

— Никогда не следует терять надежды, ваше превосходительство!

— Та-та-ра-та! Как раз нечто прямо противоположное вы констатировали минуту назад. Может, я и полупокойник, но не идиот. Вызовите Астериа и... приготовьте это устройство... Ну, вы знаете... то, о котором мы говорили. Сколько у меня времени? Без вранья... Час? Полчаса?

Главный врач беспомощно развел руками.

— Вы бы хоть что-нибудь когда-либо знали! Беритесь за дело! Только быстро!

Микеланджело Астериа прибыл молниеносно. Со слезами на глазах он стоял у постели властелина.

— Привет, старик! При свидетелях передаю все государственные посты в твои руки. У нас не слишком много времени. Поклянись, что как только я начну протягивать ноги, ты позаботишься, чтобы меня впихнули в этот холодильник. Что ты так таращишь глаза? Я уже давно напал на эту мысль. Оставьте нас одних! Гонсалес, ты можешь не уходить.

Вся свита на цыпочках покинула спальню.

— То оружие... Микеланджело... то оружие — самое важное. Смотрите, не примените его преждевременно: должна быть полная неожиданность... Проклятая смерть! Уж не могла подождать! Старайтесь разыграть все толково... А холодильник — это мысль! Возможно, это еще не конец! Может, я вернусь и вас проверю? Помните... я вас проверю... про...

Он умолк и вытянулся в резком приступе боли.

— Доктор, быстрее! — крикнул Астериа.

Вбежал доктор и схватил умирающего за руку.

— Или сейчас, или никогда! — сказал он.

На мгновение Астериа застыл, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. А потом склонил жирную шею в знак согласия.

*

— А почему в комнате нет окон? — спросил Марек ассистента Пацулу.

— По гигиеническим соображениям. Зато у нас прекрасное кондиционирование. Не возражаешь, если я прочту тебе отрывок из книжки?

— Может, я сам?

— Лучше — я, потому что хочу тебе кое-что прокомментировать.

— Пожалуйста.

— В 2059 году человечество, вероятно, станет жить в многоэтажных домах-городах, в которых с молниеносной быстротой будут сновать лифты. Войдут в обиход также легкие авиакоптеры: они упростят передвижение в разных направлениях.

— Здорово будет! Только вовсе неизвестно, правда ли это. Я читал в «Горизонтах техники», что один француз предсказывал двести лет назад, будто в 1960 году в Париже появится столько конных повозок, что во всей Франции не хватит овса. Он доказал это с помощью очень точных расчетов.

— Но головидение наверняка будет.

— Головидение-то, пожалуй, да.

— А ты хотел бы перенестись в то время?

— Навсегда, мне кажется, не хотел бы. Только ненадолго.

— А если бы у тебя не было выбора? Если бы ты вынужден был остаться?

Марек почесал затылок.

— Скажите честно: вы боитесь, что потребуется еще одна операция?

— Да нет! Что это тебе взбрело в голову?

— Нет? Вы все время сидите около меня и пытаетесь отвлечь мое внимание от действительности. Вы вообще не говорите мне о том, что вокруг происходит. Только будущее, будущее... Даже радио нет в этой комнате.

— Видишь ли, такое дело... В связи с этой операцией твоя жизнь немного изменится.

— Я не смогу ходить?

— Нет, нет! Ты сможешь ходить и бегать значительно лучше, чем до операции. Я гарантирую тебе отличное здоровье.

— Так что же изменится?

— Твоя жизнь будет другой, совсем не похожей на прежнюю.

Марек стал серьезным.

— Что-нибудь... что-нибудь случилось с папой?

— Мне трудно объяснить... Это очень... непростая история.

Мальчик схватил ассистента за руку.

— Он жив? Скажите мне: он жив?

— Успокойся! Это сложнее, чем ты думаешь. Это очень трудно объяснить... Это...

Марек уткнулся в подушку и расплакался. Лицо ассистента Пацулы было слишком искренним, чтобы мальчик мог обмануться. Он понял, что потерял отца.

*

Маречек! Дорогой сынок! Если ты прочтешь это письмо, значит — удалось!! Да, сынок, удалось нам обоим. Мы добились огромного, замечательного успеха. Только теперь ты должен быть мужественным! Ты должен войти в мое положение и понять: у меня не оставалось другого выхода. Наука была бессильна, а ведь речь шла о тебе. Если теперь ты читаешь это письмо, то прошло, может, пятьдесят, а может, шестьдесят лет с момента, как я расстался с тобой. Мир уже иной, и меня на свете нет. И, наверное, нет никого из твоих знакомых и друзей. Для тебя же время остановилось, чтобы ты мог сейчас начать все сначала. Я уверен, что люди, которые вернули тебя к жизни, позаботятся о тебе, посоветуют и помогут. Но помни: ты должен принять их такими, какие они есть. Если ты не хочешь скомпрометировать нас, людей двадцатого века, не удивляйся обычаям своих спасителей, учись у них как можно больше, поскольку они наверняка мудрее и благоразумнее нас.

Сынок! Будь мужественным! Тебе нельзя плакать и впадать в отчаяние. Ведь тебя ждет необычное, захватывающее приключение. Ты должен узнать и понять эту новую, неожиданную действительность. Ты должен с ней свыкнуться. Помнишь? «Узнать можно только те вещи, которые приручишь»[5].

Я думаю, твои новые знакомые очень скоро перестанут быть для тебя чужими. Хотя бы этот «кто-то», кто дал тебе мое письмо. Ведь это, несомненно, друг. Мой коллега. Доброжелательный и смелый. Сколько же ему пришлось потрудиться, чтобы вернуть тебе жизнь! А ты его, наверно, не поблагодарил. Начни, пожалуй, с этого. А потом все как-нибудь образуется! Увидишь! Помнишь, месяц назад, когда мы обсуждали ваш матч с «Бонитой», то вернулись к давно волнующей нас теме: каковы границы человеческих возможностей? Сейчас, Марек, ты будешь иметь случай узнать, действительно ли «стометровку» можно пробежать меньше, чем за десять секунд, а в длину прыгнуть на одиннадцать метров. Ты, будешь знать все показатели экстракласса на протяжении нескольких десятилетий!

Бросься в это приключение, как бывало в ту пору, когда ты ездил в туристский лагерь. Вначале ты просил, чтобы тебя оттуда забрали, зато потом не хотел возвращаться. А пока что держись — со временем тебе станет легче.

Надеюсь, что ты еще получишь мои последующие письма. Напишу и запечатаю столько, сколько смогу.

Твой отец

*

— Идите быстрее! — позвала Эля. — Папу показывают по головидению!

Мама и Петрусь вбежали в комнату. Отец сидел в кресле, а рядом с ним — известный ведущий Мартин Рыпс.

— Скажите, — как раз обратился он к отцу, — чем можно объяснить успех вашего коллектива?

Отец ответил, что, конечно же, неустанными творческими поисками со стороны всех сотрудников, и представил нескольких из них, которые сидели тут же. Комната как бы расширилась, и появились, а точнее стали видны доцент Ирена, ассистент Пацула, двое специалистов в области хирургии сердца и еще пять или шесть сотрудниц, которые участвовали в эксперименте.

— Как давно вы занимаетесь этой проблемой? — спросил ведущий у присутствующих.

Ирена перевела дыхание и сказала, что уже несколько лет.

— Отец очень хорошо выглядит, — отметила мама. — Совершенно на себя не похож. Может, ему надо было надеть голубую куртку, а не эту?

— Ну что ты говоришь, мама?! — возмутилась Эля. — Голубое очень плохо смотрится при искусственном освещении — бросает на лицо тени.

— Тихо, девушки, — попросил Петрусь. — Потом поговорите.

— Но мы ведь ничего не говорим. Ирена тоже очень элегантна. Только напрасно волосы зачесала наверх. С челкой ей было лучше.

— Что ты говоришь, мама?! С челкой она выглядела гораздо менее серьезной.

— И очень хорошо, моя дорогая, и очень хорошо! Женщина в ее возрасте...

— Мама, — взмолился Петрусь. — Я не слышу, что говорят.

Мама махнула рукой и умолкла. Элька бросила на брата уничтожающий взгляд, но воздержалась от комментариев.

В это время Кароль Пацула рассказывал о первых минутах после пробуждения Марека:

— Должен сказать, что мы старались смягчить ожидаемый шок и устроили целый маскарад. Но это удивительно толковый и сообразительный мальчик. Он быстро сориентировался, что здесь что-то не так. Со вчерашнего дня он знает обо всем.

Ведущий объявил зрителям, что через минуту они увидят Марека Торлевского. И действительно, все участники встречи исчезли, и появился Марек, который что-то ел, сидя за столом. В изображение вошел Мартин Рыпс, одетый уже несколько иначе.

— Вкусно, Марек? — спросил он.

— Да, — ответил Марек.

— А как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, очень хорошо.

— Ты хотел бы дать мне интервью для головидения?

— Может, лучше потом... Сейчас я еще не совсем знаю, что сказать.

— Хорошо. Но давай договоримся, что вскоре мы встретимся и побеседуем, ладно?

— Да.

Марек исчез, и снова появились все участники эксперимента. Ведущий Рыпс сидел в кресле и выглядел очень довольным после своего разговора с пациентом коллектива Зборовского.

— Замечательный парнишка! — заявил он. — Замечательный!

Все собравшиеся радостно поддакнули.

— Замечательный! — согласились Эля и мама.

— Что в нем такого замечательного? — изумился Петрусь. — Обыкновенный парень, но только размороженный. Он даже не знал, что с ним происходит.

— Боюсь, что мой сын растет циником, — сказала мама. — Интересно, был бы ты таким храбрым, если бы очнулся через сто или двести лет без мамочки и папочки?!

— Каковы дальнейшие планы коллектива? — спросил ведущий.

Зборовский объяснил, что они собираются в скором времени разморозить остальных пациентов.

— В таком случае желаем удачи, и я надеюсь, что мы еще не раз встретимся в цикле «Следующий шаг», — закончил Мартин Рыпс.

В головизоре мигнуло, и показались заснеженные вершины гор, а на их фоне золотисто-серебряные титры: «Глория Лэмб и Даниэль Стоун в очередной части сериала „Любовь приходит на рассвете"».

— Дети, спать! — сказала мама.

*

Наступление шло сверх ожидания удачно. В первый же день Освободительная Армия почти достигла столицы, нигде не встречая большого сопротивления. Гарнизоны сдавались один за другим, а офицеры или переходили на сторону повстанцев, или же, арестованные собственными солдатами, отправлялись в предварительное заключение.

Только теперь оказалось, как правильно делал Рауль, складывая свои песни. Солдаты, в основном крестьяне, были безграмотными и не прочитали бы ни одной листовки, ни одного печатного текста, призывающего к восстанию. Зато они знали песенки, повторяемые до этого шепотом, и сейчас могли их петь в полный голос.

И улица пела вместе с партизанами, солдаты пели вместе с улицей. Люди несли вересковые ветки, которыми повстанцы пользовались для маскировки, и этот «день вереска» был самым знаменательным днем за многие десятилетия в истории измученного народа.

Под вечер пришло известие, что Муанта умер. Поначалу в этом усомнились, но сообщение оказалось достоверным. Генерал Микеланджело обратился с воззванием к верной и лояльной армии, но армия ответила свистом — она свистела в такт повстанческому маршу.

Наутро почти без выстрелов сдалась столица, а Гонсалес, Астериа и остальные самые горячие сторонники Муанты укрылись на полуострове Кинжал. В спешке они даже не забрали тяжелый, металлический ящик с замороженным телом диктатора. Правда, Микеланджело приказал погрузить его в машину, но она застряла на дороге, перекопанной рабочими, поддержавшими повстанцев.

— Все не так, как рисует наше воображение, — тихо сказал Рауль своему другу Пабло, когда они стояли перед откинутым бортом автомобиля, в котором покоился металлический ящик. — Сколько раз я пытался представить себе этот день, но никогда не видел вереска. Я видел дым, вспышки выстрелов и Муанту — такого, как на параде, в мундире, с орденами, преследующего нас на военной машине. Я хотел его встретить и боялся этой встречи. Он был очень плохим человеком. Я боялся, что он так ничего и не поймет. А теперь я вижу огромный металлический ящик и вовсе не уверен, действительно ли там, внутри находится Муанта.

— Хочешь проверить?

— Нет, это ведь неважно. Оставим его в покое. Есть более неотложные дела.

Генерал Микеланджело Астериа вовсе не считал себя побежденным. На дне подводного грота притаились грозные пусковые установки, которые могли обеспечить ему власть не только над этой маленькой страной, но и над всем миром. И как раз в тот момент, когда он вместе с Гонсалесом, Диасом и Онетти обсуждал возможность применения этого оружия, прибыл посол повстанцев.

— Скажите своему главарю... — начал кичливо Астериа.

— Рауль Сермено не главарь, — поправил Пабло. — Он вождь.

Микеланджело иронически фыркнул.

— Велика разница!

— Не столь велика, но для нас существенна.

— Скажите ему, что стоит мне топнуть, и я уничтожу вас всех. Но поскольку я забочусь о благе народа, то даю вам шанс. Если вы сдадитесь, я обещаю вам амнистию и небывалый расцвет страны. Небывалый! Но стоит мне топнуть...

— Генерал, когда народ топнет ногой...

— Избавьте меня от афоризмов! — огрызнулся Астериа.

Вдруг стены бункера затряслись, как от взрыва, и висящая под потолком лампа начала резко качаться.

— Вниз! — взвизгнул Астериа. — Это покушение! — И выхватил револьвер, чтобы пальнуть в Пабло. Раздался выстрел, но как раз в этот момент пол закачался и накренился под углом в тридцать градусов. Все покатились в одну сторону.

— Измена! — вопил Астериа. — Ко мне, ребята!

И вместе с сообщниками вскочил в лифт, чтобы спуститься в нижние этажи. Трудно было принять более неудачное решение. Потому что это был не взрыв бомбы, подложенной Пабло, а только небольшое землетрясение. Оно уничтожило в поте лица возведенные бункеры и заграждения, засыпало коридоры, выдолбленные несчастными узниками, разрушило минные поля и погребло под грудами скал троих обладателей опаснейшего оружия в мире.

Часть четвертая,

или

Знакомство

Петрусь заметил в головизионной комнате какое-то движение. «Видно, Эля включила», — подумал он и заглянул внутрь.

— Элька! Иди быстрее! — крикнул он. — Показывают этого замороженного фрукта!

Эля появилась в дверях.

— Кого? — спросила она удивленно. — Ах, Марека Торлевского! Да это повторение вчерашней программы — он сидит и ест.

— Ну прямо! Вчера он был с Рыпсом, а сегодня один. О, смотри — взглянул! А теперь встает. Что там у него — звук отказал?

— Собирает тарелки. Ну и тупой этот замороженный фрукт! Не знает разве, что тарелки надо выбрасывать в контейнер?!

— Куда выбросить? — спросил Марек.

— Смотри, Элька, как будто услышал! — обрадовался Петрусь. — Интересно, эта сосулька что-нибудь сечет?

— Так куда я должен выбросить эти тарелки?

— Могли бы ему и сказать, — заметила Эля. — Они не слишком любезны.

— Они над ним экспериментируют, — объяснил Петрусь. — Пацула, наверно, выясняет коэффициент интеллигентности.

— Пока я вежлив, — сказал Марек. — Но я бы предпочел, чтоб мне ответили на мой вопрос.

— Видала, как хорохорится, — прокомментировал Петрусь. — С ним будет трудно сладить.

— А мне кажется, легко, — возразила Эля. — Сейчас он немного раздражен, а потом это у него пройдет.

— Так я в последний раз спрашиваю: куда выбросить тарелки? — произнес Марек сквозь зубы, хмуро глядя в пол.

— Смотри, какой надутый! — фыркнул Петрусь. — Замечательный мальчик, нечего сказать! Вы так восхищались: «что за смелый и отважный, без папочки и мамочки...» А этот ребеночек бесится из-за глупой тарелки. Я бы его...

Он не докончил. Марек в бешенстве кинулся на Петруся, одной рукой схватил за шею, другой — за ногу, опрокинул на пол, уселся на него верхом и сказал:

— Послушай, сопляк, меня ты можешь проверять тестами на интеллигентность, но к родителям не цепляйся!

Петрусь был слишком поражен, чтобы выдавить из себя хоть слово.

— Ох! — вскрикнула с испугом Эля. — Так ты настоящий?!

Марек посмотрел на нее с обидой и презрением.

— А ты? — спросил он.

Эля, вся пунцовая, не знала, что ответить.

— Видишь ли, вышла ошибка... Сейчас все выяснится. Сейчас... Мы попробуем тебе объяснить... Папочка! — обратилась она к Александру, который как раз вошел. — Мы по ошибке приняли его за головидение!

— Я вижу, мои дорогие, что вы уже познакомились, — сказал Зборовский. — Только я не уверен, что все протекает так, как я запланировал.

— Я совершенно не заметила, папочка, что ты пришел домой и к тому же не один. Пётрек болтал страшные глупости.

Марек уже отпустил Петруся и стоял смущенный.

— Ты должен простить их, Марек, — объяснил Александр. — Они приняли тебя за фантом, за объемное изображение. На беду я решил накормить тебя в головизионной комнате.

— Это я прошу прощения, доктор. Я не знал... Мы с папой дома тоже, сидя перед телевизором, разговариваем... Разговаривали... Мне казалось, что они издеваются. Простите за недоразумение.

Петрусь подозрительно смотрел на Марека.

— Папа, — спросил он, — ты уверен, что он четыре дня назад перенес операцию?

— Конечно. Впрочем, он сам все вам расскажет. У вас много времени. Вы вместе с ним едете на остров к дедушке и бабушке.

Они стояли вот так вчетвером и смотрели друг на друга. Ситуация была неловкая. Александр думал: «Пожалуй, найдут общий язык. Дети всегда дрались. Это в какой-то степени нормально». Эля думала: «Если бы меня кто-нибудь так оскорбил, я бы его возненавидела. Он меня наверняка возненавидит. Всех нас возненавидит. Жалко». Петрусь думал: «Вот это здоровяк! Одним рывком меня повалил. Ну и ну... Хорош замороженный фрукт!» Марек думал: «Все-таки вляпался! А так старался быть начеку. И авиакоптера не испугался, и робота, и ужасающего зрелища небоскребов, и многоэтажных автострад... И только этот сопляк... Но, по крайней мере, я знаю, что они настоящие. Если все-таки мне это не снится. Вроде это не сон».

Зборовский откашлялся и произнес:

— Я возвращаюсь на работу. Оставляю вас, но надеюсь, что вы не перебьете друг друга. Эля, будь хозяйкой.

— Да, папочка.

— Мама должна вернуться через час.

— В случае чего, если, например, Марек себя плохо почувствует, связывайтесь с Институтом. Там наверняка кто-то будет. У меня совещание в Женеве. Вернусь вечером. Привет!

И он ушел. Эля отважно решила прервать молчание, которое воцарилось после ухода отца.

— Хочешь кофе или чаю?

— Если можно, чаю, — вежливо ответил Марек.

«Ненависть, — промелькнуло у Эли в голове. — Ненависть, маскируемая любезностью. Это ясно! Ничего не поделаешь. Я не уроню своего достоинства!»

— Франтишек! — позвала она. — Франтишек!

Франтишек бесшумно въехал.

— Три чая, — распорядилась Эля.

Франтишек сверкнул огнями и произнес:

Приветствовать гостя хочу

И мигом за чаем лечу!

— Практичное устройство! — отозвался Марек. — А где у него питание?

Петрусь оживился: Франтишек всегда был его гордостью.

— Он работает на кварковой[6] батарее. Одно неудобство: нужно через каждые сорок дней менять программу. Самой батареи хватит на сто лет, но программу надо модернизировать. Понимаешь, новые правила, новая информация. Франтишек должен знать больше, чем мы, держать связь с другими компьютерами. Хочешь, я покажу тебе такую программу?

— Вынешь ее?

— Нет, у меня есть старая, использованная.

— Тогда покажи.

— Идем! Сейчас вернемся! — сообщил он сестре.

— Извини, — любезно сказал Марек.

— Пожалуйста, — ответила Эля как ни в чем не бывало. Как если бы она не знала, что в глазах этого храброго мальчика выглядит, наверно, дрянной и зазнавшейся девчонкой. А знала она об этом гораздо лучше, чем он сам.

*

Совет Наций с изумлением узнал, кем оказался следующий пациент группы Зборовского.

— Вся имеющаяся информация, — докладывал Зборовский, — свидетельствует о том, что возвращенный нами к жизни Муанта Портале и Грасиа является военным преступником, особой, заслуживающей наказания и порицания. Этот диктатор — личный знакомый таких пресловутых фашистских выродков, как Гитлер, Франко и Пиночет! Преступления Муанты против собственного народа, совершенные им на протяжении многих лет, снискали ему прозвище Кровавого Муанты. Он был подвергнут гипотермии как раз в тот день, когда партизанская армия окончательно освободила страну из-под его гнета.

Решение дальнейшей судьбы Муанты не в моей компетенции. Впрочем, уважаемый Совет ознакомился с рапортом соответствующей комиссии. Как криогеник я хочу только заверить, что оживление остается вопросом двух-трех дней.

Поднялся делегат того народа, чьим владыкой и тираном некогда был Муанта.

— Наше государство по сей день отмечает Праздник Освобождения, и великий президент, гениальный поэт Рауль Сермено, который сверг режим Муанты, относится к числу наших самых прославленных народных героев. А низкий, подлый и бесстыжий Муанта остался в истории моего народа столь же ненавистной и мрачной фигурой, как, например, в истории Италии — Муссолини. Мы стыдимся Муанты. Президент Рауль Сермено, известный своим великодушием, отослал в 2000 году ящик с телом диктатора в Институт криогеники. С одной стороны, трудно наказывать человека за преступление, совершенное восемьдесят лет назад. С другой же — неужели платой за кровь и слезы невинных должны быть последующие восемьдесят лет счастливого существования в достатке и благополучии, гарантированном современным уровнем развития? К тому же не следует забывать, что когда этот человек проснется, в его представлении время, минувшее с момента последнего вынесенного им приговора, будет исчисляться не годами, а неделями или даже днями. Так что ситуация складывается парадоксальная.

Председатель Совета озабоченно спросил:

— Что предлагает ваша делегация?

— В соответствии с существующим законом, возбудить дело против Муанты. Наши архивы переполнены доказательствами его злодеяний. В связи с отменой во всем мире смертной казни Муанте грозит пожизненное заключение. К тому же мы предполагаем, насколько это возможно, заняться его перевоспитанием.

— А как выглядит правовая сторона вопроса?

— Теоретически каждое преступление по истечении восьмидесяти лет списывается за давностью. Исключение составляют, однако, положения, касающиеся гипотермированных пилотов космических кораблей. Мы предлагаем распространить эту клаузулу также на тех лиц, которые были заморожены до двухтысячного года.

— Ни один закон не должен иметь обратной силы!

— Да, но это еще не аргумент в пользу безнаказанности столь чудовищного преступления!

Разгорелась страстная дискуссия о том, какую судьбу следует уготовать Муанте. Мнения разделились. Одни считали, что надо возбудить дело, другие — что оставить в покое, а третьи — что попросту не размораживать. Наконец, после многочисленных выступлений и полемики Особый Трибунал удалился на совещание, а на вечернем заседании председатель Трибунала огласил окончательное решение.

— После размораживания Муанта Портале и Грасиа будет подвергнут общественному перевоспитанию в собственной стране, а затем пожизненно отдан под надзор компьютеров. В остальном он останется свободным. В случае безупречного поведения ему следует дать возможность реабилитации. Трибунал обосновывает свое решение тем, что главная задача правосудия не платить злом за зло, а разъяснять преступнику его ошибки.

*

Дедушка ходил по комнате взад и вперед, взад и вперед и говорил бабушке:

— Как только Олек включил видеофон, я понял: произошло что-то необычайное. Будто я Олека не знаю! Он счастлив, говорю тебе, страшно счастлив. Тут уж не в том дело, что его всюду показывают, берут интервью, а понимаешь... важно, что он осуществил свой замысел, оказался превосходным специалистом, не зря потратил несколько лет жизни. Важно, что он спасет людей! Жаль, что ты его не видела.

— Что он говорил? Скажи мне, наконец, что он говорил? — рассердилась бабушка, которая как раз была на прогулке, когда Александр Зборовский сообщил отцу, что пришлет на остров детей вместе с Мареком Торлевским, первым размороженным человеком из 1979 года. — Ты что, не мог включить регистратор? — спросила бабушка неизвестно в какой раз. — Не мог, да?

— Ну, не включил, забыл. Так обрадовался, что забыл. Ну убей меня!

— Не говори глупостей! — возмутилась бабушка. — Так когда они приезжают?

— Сегодня, наверняка сегодня. Олек специально заказал аппарат на воздушной подушке.

— Они приедут вместе с этим Мареком Торлевским?

— Вместе. Знаешь, вроде бы эту фамилию я уже когда-то слышал. Тебе она ничего не говорит?

— Ничего.

— Странно. Мне кажется, мы знали кого-то с такой фамилией.

— Я вообще не припоминаю такой фамилии. Иду кормить слонов.

Слоны были огромным бабушкиным хобби. Когда в одном из больших африканских государств бабушку и дедушку собирались наградить орденами за достижения в развитии местной архитектуры, бабушка сказала, что отказывается от своего ордена, но просит дать ей слона или даже двух, поскольку пару легче воспитывать. И тогда бабушка получила орден, а впридачу пару слонов. Это было как раз перед уходом на пенсию и переселением на остров.

Слоны прекрасно освоились на острове и участвовали в сюрпризах, которые бабушка и дедушка устраивали по разным поводам.

— Когда-то это называлось happening[7], — объяснял дедушка. — Это очень старый, забытый жанр. Мы же называем такие представления сюрпризами.

Сюрпризы были разнообразные. Как-то дедушка и бабушка пригласили гостей собирать грибы. Утром позавтракали, а потом — в лес.

— Грибов полно, — уверял всех дедушка. — И какие ароматные, пахнут лесом, осенью, солнцем!

Гости углубились в чащу. И тут началось! Одни грибы убегали, прятались и кричали грибникам: «Ку-ку!» У других вырастали лапки, которые они заламывали в отчаянии. Грибы срывали шляпки, подгибали ножки и покорно просили: «Только не срывайте! У меня жена и дети! Я несъедобный!» А были такие, особенно мухоморы, которые вели себя по-хулигански, свистели, задирали грибников окриками: «Фу, какие противные, наверняка ядовитые люди!»

Под конец грибы обступили гостей на большой поляне, и один пожилой боровик прочитал свою поэму, которая начиналась словами:

Тут людей невпроворот.

Сыроежки прямо в рот

Без разбору их суют

И безжалостно жуют.

Поэма представляла жуткую картину уничтожения людей, собранных грибами.

Пожалуй, излишне говорить, что дедушка и бабушка готовили этот сюрприз добрых несколько месяцев.

— А гости не обиделись? — спросил Марек, которому Петрусь рассказывал эту историю в вагоне гравитационного поезда.

— Да что ты! Они были в восторге и расценили все выступление как художественный протест против уничтожения окружающей среды.

— А мы сможем организовать что-нибудь подобное вместе с дедушкой и бабушкой?

— Не знаю, чем они сейчас занимаются, но увидишь, будет кварково!

— Кварково — это значит «бомба»?

— Бомба? Что такое «бомба»? Если связано со взрывом, тогда это скорее всего что-то опасное.

— «Бомба» — это значит «зашибись», «закачаешься», то есть сенсационно и замечательно.

— Не понимаю, почему такие угрожающие слова, как «бомба», «закачаешься», «зашибись», обозначают что-то сенсационное, необычное и прекрасное.

Марек воздержался от объяснений.

— Главное, что я понимаю, — сказал он. — Кварково значит кварково.

Минуту они молчали. Эля играла в шахматы с Франтишеком.

— Мы сейчас едем на метро? — спросил Марек.

— Нет, это гравитационный поезд.

— Скорый?

— Около четырехсот километров в час.

— Неплохо.

— Впервые такое видишь? А на чем ты ездил?

— На обычном поезде с локомотивом, в автобусах, ну и на трамвае.

— И конечно, все это без самоуправления?

— То есть...

— Без автоматического пилота. Наверно, люди управляли этими трамваями и автобусами?

— Люди. Автоматический пилот применялся только в самолетах.

— А ты не боялся?

— Чего?

— Ну, садиться в трамвай, управляемый человеком. Ведь люди могут ошибиться.

— А машины — нет?

— Вероятность — один случай на миллион. А когда управляет человек — один на четыре.

— Э, да ты что! Я всегда ездил трамваем рядом с вагоновожатым.

Петрусь посмотрел на приятеля с восхищением. «Отважный — ничего не скажешь!» — подумал он.

Эля играла рассеянно. Она слушала разговор мальчиков и видела Марека, который одной рукой держал двери трамвая, а другой помогал Глории Лэмб в него сесть.

— Хорошие были времена, — сказала она и тут же страшно сконфузилась.

«Вышло так, будто я хочу обратить его внимание, что эти времена миновали, — мысленно отметила Эля. — И он, естественно, обиженный, замолчал».

Марек не ответил, поскольку не знал, что сказать. Эля казалась ему очень далекой, умной, таинственной. Темные волосы, заплетенные в косу, красиво контрастировали с белым платьем, а обстановка вагона, освещенного равномерным, неизвестно откуда струящимся светом, подчеркивала нереальность всей ситуации и делала девочку неведомой, как бы сказочной фигурой.

В купе не было слышно ни малейшего шума, какой обычно издает движущийся транспорт. Только из скрытых где-то репродукторов долетала тихая музыка.

По форме вагон напоминал скорее лифт, чем привычное купе. И это понятно: ведь гравитационный поезд был сделан наподобие ракеты, устремляющейся сначала в глубь земли, а потом силой гравитации выталкиваемой вверх, но только уже за несколько тысяч километров от места старта. И тем не менее совсем не чувствовалась бешеная скорость падающего лифта. В купе все было оборудовано довольно оригинально. На столиках стояли вазочки со свежими цветами, занавески, заслоняющие ложные окна, даже не колыхались, и неподвижность разных предметов, находящихся рядом на полочке, могла показаться чем-то совершенно естественным.

«Мы летим внутрь земли со скоростью падения, — подумал Марек, припомнив беседы с ассистентом Пацулой. — И это не кажется им необычайным. А то, что машиной когда-то управлял водитель, а не автомат, поражает их. Только не попадут ли они все в слишком большую зависимость от автоматов? Что бы было, если бы автоматы вдруг... если бы электрическая сеть... если бы авария...»

— А случаются ли катастрофы? — спросил он вслух. — Гибнут ли люди в больших городах под колесами транспорта? Я имею в виду несчастные случаи, катаклизмы.

— Транспорт вообще не имеет колес, — серьезно ответил Петрусь. — Разве что спортивные машины — велосипеды, карты, ролики. Но, конечно, бывают несчастные случаи. Мы по-прежнему не гарантированы от землетрясений. Иногда кто-нибудь зазевается и неправильно подключит кварковую батарею. Это может вызвать серьезный взрыв. В школе нам беспрерывно повторяют: «Не прикасайтесь к тому, что не имеет опознавательных знаков».

— Знаю, — подтвердил Марек. — В Институте мне дали пластинку с такими знаками и аппарат для чтения микротекстов. Но этих знаков уйма! Больше, чем в телефонной книге номе... Очень много. Ты их все знаешь?

— Не все. Только основные. Особенно, предостерегающие от опасности. «Внимание! Биологическое заражение! Внимание! Радиоактивное заражение! Внимание! Высокое напряжение!» Это большой прогресс, что весь мир, все народы пользуются такими знаками.

— А почему еще не введен единый язык?

— Сейчас имеются аппараты — переводчики. Но мы наблюдаем процесс бурной унификации. Пожалуй, немного жалко.

— Почему?

— Видишь ли, я иногда думаю, что если уже появится такой язык, мало кто почувствует прелесть стиха, написанного некогда. Переводить художественную литературу по-прежнему должны люди. Есть что-то более важное, чем значение слова. Звучание, настроение, атмосфера.

— Это все так, но вот Франтишек говорит стихами.

— Какие это стихи! Он выдает рифмованную информацию. Только когда я его запрограммировал, то понял, что такое настоящая поэзия. Вот послушай:

Жил я с вами, терпел я, и плакал я с вами,

И не знал никогда к благородству бесстрастья,

Нынче я навсегда отступаю с тенями

И, грустя, ухожу, словно было здесь счастье.[8]

Эля изумленно посмотрела на Петруся.

— Словацкий? — спросила она. — Мой брат знает наизусть стихи Словацкого?

— Что ты так удивляешься? — ответил Петрусь, смущенный непонятно почему. — Я это проходил с Головоломом. Да и вообще я очень интересуюсь поэзией!

Перед Мареком возник мысленный образ преподавательницы польской литературы, которая усталым голосом читала им эти самые строки, пытаясь объяснить, в чем состоит ценность произведения. Вдруг ему показалось, что он в какой-то мере ощутил ту силу, которая таилась в языке.

Прошло восемьдесят лет, мир теперь другой, и люди тоже. Он, Марек, мчится в гравитационном поезде в обществе двух ровесников и робота, с трудом подыскивая тему для общей беседы. Все было бы чуждым, если бы не тот факт, что они тоже знают Словацкого. ««Жил я с вами, терпел я, и плакал я с вами...» — мысленно повторил он. — Я тоже когда-то... А этот Пётрек — парень что надо...»

Ты ждала, что скажет брат,

А я сделал тебе мат! —

сказал Франтишек, явно нечувствительный к атмосфере, воцарившейся в купе.

*

Маречек!

С той минуты, как мы навсегда расстались с тобой, я постоянно размышляю, каким будет этот твой новый мир. Может, ты будешь жить на другой планете? Может, в каком-нибудь огромном спутнике? Может, люди тогда уже будут жить бесконечно долго? Я думаю, сынок, что, читая мое письмо, ты уже знаешь обо всем этом намного больше меня. Наше воображение весьма причудливо. Когда-то я пытался представить себе собственную свадьбу. Сначала мне казалось, что ее никогда не будет. Потом привиделось какое-то большое, пышное торжество. Затем мне рисовался тихий, интимный праздник, наш с мамой счастливый день. Я никогда не предполагал, что из всего торжества мне по-настоящему запомнится только расстегивающаяся пряжка на подтяжках, из-за которой постоянно опускалась левая штанина брюк, парализуя мои движения.

Да, да, сынок, сколько бы я ни давал воли своему воображению, я не смогу угадать, какая же «пряжка» завладеет твоим вниманием, какие проблемы встанут на твоем пути.

Наука очень много изменила вокруг человека и в нем самом. Машинист, работающий на подъемном кране, должен быть осторожнее и внимательнее человека, копающего лопатой. Чем шире возможности науки, тем больше наша сила, и мы должны быть все осмотрительнее, как Гулливер среди лилипутов. Один неверный жест, и можно высвободить силу, с которой мы не сумеем совладать. Чем больше я думаю, тем все тверже уверен, что в меньшей степени изменятся люди. Они останутся в основном такими же. Всегда кто-то будет любить тебя больше, а кто-то меньше, всегда одни будут тебе более приятны, а другие — несимпатичны. Так мне, по крайней мере, кажется.

Я не представляю себе мира без любви и дружбы, без неприязни и враждебности. Такой мир был бы попросту нечеловеческим. Я бы очень-очень хотел, чтобы ты был внимательным и не обижал никого незаслуженно. И вообще лучше не делай другому того, что тебе самому неприятно. Может, это и не бог весть какая мудрость, но сама мысль, что ты где-то там, в далеком будущем причиняешь зло другому человеку, для меня очень мучительна. Ты, наверно, понимаешь это, правда?

И еще одно. Я убежден: кое-что из наших, а точнее моих времен, осталось. Это не обязательно должны, быть материальные ценности — здания, оборудование, предметы домашнего обихода и т.п. Я думаю о культуре, об исторических работах. Ты знаешь, мне кажется, было бы интересно проверить, что сохранилось, что выдержало испытание временем. По-прежнему ли люди помнят Шекспира? Читает ли кто-нибудь Слонимского, Тувима, Галчиньского? Каковы новые спектакли, фильмы? Чем они отличаются не с точки зрения техники, которая наверняка будет усовершенствована, а по содержанию? В чем сейчас человечество видит наибольшие ценности?

Попробуй расспросить, поискать ответ, а я в следующем письме, может быть, загадаю тебе очередные загадки. Ведь правда же, всегда лучше, передвигаясь по незнакомой местности, иметь перед собой цель?

До следующего письма

Отец

*

Он посинел от злости. Какое-то мгновение дико озирался по сторонам, потом ослабел, опустил веки и, казалось, заснул. Но он не спал. Из-под ресниц присматривался к врачам в странных халатах и судьям, которые минуту назад сообщили ему приговор.

«Надзор со стороны компьютеров! — думал он. — Эти кретины считают, что я позволю контролировать себя последующие восемьдесят лет, — и как раз теперь, когда меня вылечили даже от ревматизма! Ну нет! Пока что разберемся в ситуации».

— Вынесенный приговор я считаю несправедливым, — сказал он. — Вами не приняты во внимание все аспекты дела. Уже сам факт, что процесс велся без моего участия и даже без моего адвоката, свидетельствует о том, что это была процедура, далекая от демократии. Однако я человек старый и не намерен ссориться из-за какого-то там надзора, поскольку вы предложили мне великодушно вторую жизнь. Смогу ли я получить информацию о состоянии моего имущества, о ситуации с моим народом и вообще о событиях на протяжении тех восьмидесяти лет, когда я почивал в... холодильнике?

— Конечно. Впрочем, вы поедете в свою страну на перевоспитание.

«Ваше превосходительство», — хотел добавить Муанта, но сдержал взрыв ярости. Ему предстояло разыграть слишком важную партию, чтобы позволить себе импульсивные выходки. Он должен был кое-что проверить.

«Если Микеланджело и Гонсалес, — сказал он про себя, — все испортили, если перед смертью они выдали тайну подводного грота, то мои шансы минимальны. А если нет, то, кто знает, что может произойти. Не исключено, что эти глупцы еще придут просить о помиловании». Он окинул своих избавителей неприязненным взглядом.

— Перевоспитание, — сказал он, подняв брови, — вероятно, означает гигантские дозы лекарств, которые вы намерены мне назначить и после которых я буду думать иначе, чем прежде, и хотеть не того, что обычно?

— Такие лекарства запрещены всеми кодексами. Согласно закону от 1995 года, нельзя вмешиваться в чужую волю с помощью химических средств.

«И очень хорошо, — подумал Муанта. — Законы создаются, чтобы их ломать. Я это люблю. Но без пыток и химикатов вы меня в моих воззрениях не разубедите».

Перевоспитание, хоть и безуспешное, оказалось, однако, для Муанты удручающим. Прежде всего, он должен был прочитать все обличения, оскорбления, письма и романы, адресованные его особе. Никто никогда не сказал о Муанте доброго слова, если не считать одной, впрочем, досконально известной ему официальной биографии, которую написал какой-то ничтожный секретарь по его, Муанты, приказу и почти под его диктовку. Весь народ считал его дегенератом и самым низкопробным негодяем и тираном. Отчеты обо всем происходившем в лагере «Милая Родина», с которыми диктатор должен был очень тщательно ознакомиться, даже ему мешали спать спокойно. Однако с давних пор Муанта нашел удобное для своей совести оправдание всем собственным начинаниям: и прежде, когда он содрогался при виде истязаемых невинных людей, и теперь, когда очередные лекторы рассказывали ему о проклятиях, которые сыпались на его голову, диктатор думал о своей миссии.

Давно, много лет назад, когда он был еще офицером авиации, на него произвел колоссальное впечатление некий молодой человек по имени Адольф Гитлер, который собирался навести во всем мире идеальный порядок. «Мысль была замечательная, — говаривал Муанта в кругу своих самых близких соратников, сидя на террасе, защищенной от солнца и порывов ветра, налетающих со стороны распластавшегося внизу моря. — Но исполнение халтурное. Нервно они это делали, неосмотрительно. А порядок нужно устанавливать по порядку!!»

Муанта был глубоко убежден, что он как нельзя лучше знает, в чем должен заключаться истинный неколебимый порядок. «Спокойствие и дисциплина, — говорил он, — повиновение и отсутствие сомнений! Вот идеальный вариант для наших граждан, который мы должны претворить в жизнь!!»

Убедить диктатора в том, что он был жестоким сатрапом, который бесцельно измывался над соотечественниками, оказалось не под силу даже лучшему преподавателю. Властелин стоял на своем: он реализовал трудный, но возвышенный замысел установления полного порядка. Муанту больше злило другое. Хотя его ненавистный антагонист из прошлого и не жил уже пятьдесят семь лет, но за двадцать три года своей деятельности он заслужил такую огромную любовь и уважение народа, что Муанта на каждом шагу наталкивался на след соперника. Его превосходительство невероятно раздражало то, что Рауль вовсе не рвался к власти. Сразу после переворота он уступил Пабло пост премьер-министра, а сам поехал строить школы, своими песнями вдохновляя народ и приобщая его к науке. Хотя потом Рауль и стал президентом, но только для того, чтобы способствовать созданию Совета Наций и максимальному расширению его компетенции. «Одним словом, чтобы увеличивать неразбериху», — прокомментировал диктатор, который нынешнюю политическую организацию, представляющую собой Федерацию Народов Мира, сразу же расценил как исключительно безалаберную и бессмысленную. Тем более, что разделение полномочий между членами Совета было очень странным. Решение принимали те, которые знали данную проблему, а не те, которые были в ней наиболее заинтересованы. Кроме того, существовало очень много кодексов, положений и правил, ограничивающих единоличную власть.

«Обуздывание свободной человеческой инициативы, — вынес приговор Муанта, хотя, конечно, он имел в виду при этом свою собственную инициативу, — приводит к ослаблению индивидуальности!»

*

Когда дети уехали, в доме стало пусто. Мама и отец удобно уселись друг против друга и попросили нового робота с заданной хозяйственной программой R-1 принести им сок из черной смородины. Они хотели о многом поговорить. С момента, когда удалось разморозить Марека Торлевского и Муанту Портале и Грасиа, Александр Зборовский был завален работой. Все шло к тому, что совсем скоро человечество пополнится почти тридцатью новыми гражданами, большинство которых составят чудаковатые миллионеры и вообще люди с допотопными взглядами на мир. Мама беспокоилась о судьбе тетки Флоры, приходившей в себя с огромным трудом. «Только такой сильный организм в состоянии выдержать подобную перегрузку. Но что бы было, если бы...»

Беседу прервал звонок. В дверях стояла тетка Флора.

— Поболела — и хватит! — воскликнула она радостно. — Привет, мои золотые! Аль, что-то у тебя слишком темные круги вокруг глаз! А не чересчур ли много ты работаешь? Знаешь, Эва, я всегда была уверена, что и со мной приключится что-нибудь необычное! Но чтобы от пирожных?! Завтра меня показывают по головидению. Я буду давать интервью на тему, что это за ощущения, когда ничего не хочется. Я!!! Доктор Майлер тоже будет там! Очаровательный мужчина. Если бы не он, хорошо бы я выглядела! Он нашел такие способы! Специальная психорегенеративная камера! Необыкновенная, скажу я вам! Послезавтра еду на Луну. А потом на какие-нибудь две недели заскочу к дедушке и бабушке. Может, что-либо передать на остров?

— Сделай одолжение, Флора! — обрадовалась мама. — Я обещала послать им библиографию по древнему Риму.

— А зачем им это? Опять какие-то сюрпризы! Я так часто вспоминаю эти кружащиеся и подскакивающие маслёнки и подберёзовики! А помните, как дедушка и бабушка устроили сад Большерота[9]? Это мне даже понравилось, только там было слишком тихо. Ну хорошо, дай мне эту библиографию. Доставлю ее, вернувшись с Луны. Ох, Луна... Романтичная планета... Жаль, что доктор Майлер не может ехать со мной. Обаятельный мужчина! И отличный специалист! Великолепный!

— Это видно, — сказал Александр. — А он выражал желание ехать?

— Представьте себе, что да! Он поехал бы со мной на Луну — я вижу это по его глазам! Но, к сожалению, он собирается к своей матери куда-то в район экватора. Вернется через месяц, и тогда не знаю... не знаю... быть может...

Тетка закатила глаза и посмотрела в потолок с характерной для нее иронической игривостью.

— Говорю тебе, Аль, со смерти Славека я в разобранном состоянии. Мы не должны слишком долго пребывать в одиночестве, а то начинаем чудить. Вот и я со своей стороны...

Славек, муж тети Флоры, погиб в космическом пространстве во время одной из экспедиций на Сатурн. Авария аппаратуры. По правде говоря, тетя не была близкой родственницей супругов Зборовских, но она издавна дарила своей дружбой их дом. Они знали тетку еще со школы — совсем молоденькой девушкой, которая прогуливалась под руку с космонавтом. Зборовские дружили с Флорой столько времени, что даже не заметили, когда она стала „теткой", и упустили из виду, что это уже десять лет прошло со смерти Славека. И теперь, когда Флора сама так неожиданно прямо начала говорить о своем одиночестве, им стало немного не по себе.

— Видите ли, у меня определенные планы, связанные с поездкой на остров. Я бы хотела познакомиться с этим мальчиком — Мареком. А вы, я говорю про Институт, решили, что будет с Мареком дальше?

Зборовский внимательно посмотрел на тетку.

— Нет. Пока что я отправил его на каникулы. А когда он вернется, тогда подумаем.

— А я не могла бы... Вы бы позволили мне взять его на свое попечение?

Зборовский не совсем знал, что ответить. Наконец, он справился с застрявшим у него в горле комком.

— Не знаю. Я не могу решать. Мы думали, может, он сам... Это уже большой мальчик. Тут нужны какие-то юридические основания.

— Юридические основания имеются! — с триумфом заявила тетка. — Я искала в архиве. По всему, Славек был правнуком брата матери этого мальчика.

— Как ты до этого додумалась? — с изумлением спросил Александр.

— Все очень просто, — объяснила Флора. — У его матери была та же самая фамилия, что у меня и Славека.

Супруги Зборовские посмотрели друг на друга. Тетка Флора со времени замужества носила фамилию Ковальская[10].

Часть пятая,

или

Остров и грот

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие!

— Эля, ну и выросла же ты!

— Петрусь, почему ты нас не представляешь? Долг мужчины...

— Извини, дедушка, но я здоровался с бабушкой. Это Марек Торлевский.

— Мы слышали о тебе, Марек, все только самое хорошее. Надеемся, что...

Дедушка вдруг замолчал и начал так внимательно приглядываться к мальчику, что тому стало не по себе.

— Послушай, старик, — сказал дедушка внезапно изменившимся голосом. — Ты знал Артура Зборовского?

— Конечно. Артур Зборовский сейчас... то есть был защитником команды «Ураган».

— Вот видишь, видишь! — вскричал дедушка, обращаясь к бабушке. — Я говорил тебе, что откуда-то знаю его! И только когда я его увидел, меня осенило!

— Вы меня знаете? — обрадовался Марек. — Может, вы знали моего папу?

— Только не хлопнись в обморок, старик, когда услышишь правду. — Дедушка почесал лысину. — Боюсь, что тебя ждет потрясение.

— Я понемногу привыкаю к потрясениям, — ответил Марек. — Мне даже кажется, что я знаю, кто такой Артур Зборовский.

— И ничуть не ошибаешься, старик... Этот стоящий перед тобой покрытый морщинами субъект в возрасте, что ни говори, девяноста четырех годков называется Артуром Зборовским. И прошу тебя только не говорить мне, что я совсем не изменился! Я не выношу дешёвых комплиментов.

— Фантастическая встреча! — согласилась бабушка. — Вы играли в одной команде?

— Нет, он играл в «Молниях», — ответил дедушка. — Противник. Он был отличным вратарем и держал команду в ежовых рукавицах. Если бы не он, все давно бы разбежались. Только нам они проигрывали, и то не всегда.

— Но у вас есть... были переростки! В «Урагане» всегда играли несколько второгодников. А Казику Сумику, наверно, лет семнадцать!

Дедушка стал серьезным.

— Профессор Казимеж Сумик умер в возрасте восьмидесяти трех лет. Он работал микробиологом в Антарктиде, и врачи не успели вовремя заменить ему сердце. Честно говоря, я не помню, был ли он старше меня. Может, и был. Вроде на год. Теперь ты мог бы ему это простить, правда?

— Я должен привыкнуть ко многим вещам. То, что я вас встретил, меня очень обрадовало. Значит, некоторые мои знакомые еще живы. Может, я встречу ребят из класса, из команды...

— Думаю, несколько человек найдется. Но немного. Ведь тебя показывали по головидению! Поэтому если кто-нибудь припомнит, то сможет видеофонировать в Институт. Поищем вместе, ладно?

— Конечно! Спасибо вам.

— Говори мне, как раньше: Артек.

Бабушка смотрела с возмущением.

— Ты ведешь себя так, будто впал в детство. Мареку трудно обращаться на «ты» к человеку в твоем возрасте!

— Приятелю по спортплощадке он будет говорить «вы»?!!

— Во всяком случае, меня, Марек, ты можешь называть «бабушкой».

— А в какую школу вы... бабушка, ходили?

— Я жила в Торуни. Школа номер пять.

— Тогда я не знаю. Но в Торуни я был. Коперник, пряники...

— ...и космодром, — добавила бабушка. — Сейчас именно с этим ассоциируется Торунь. Ну и, конечно, там еще кривая башня.

До самого горизонта на море пенились белоснежные волны. Солнце стояло прямо над головой. И если бы не металлические трубы побережья, можно было бы действительно предположить, что этот остров — естественная часть какого-то южного архипелага. Среди изумрудной, салатной, желтоватой, голубоватой, красноватой — одним словом, разнообразной зелени белел построенный на пологом склоне дом с более чем десятью террасами, бесконечным количеством лесенок, маленьких колонн и аркад.

Только теперь Марек осознал, что до сих пор он передвигался, в основном, с помощью лифтов или транспортного конвейера. У подножья склона находились два наполненных водой бассейна. В них можно было попасть, съехав со специальных горок, начинавшихся на самом верху, прямо от оконных проемов. А фонтаны были устроены так замысловато, что при смене освещения их радужные каскады превращались в ширмы, зонты и коридоры. Кое-где, казалось бы случайно, вырастали разнообразные цветы и фруктовые деревья. На одной из таких грядок два робота заканчивали как раз сбор черешни, на другой — автомат сажал кусты дикой розы.

С шумом и гамом вся компания взбиралась наверх. Поскольку бабушка немного устала, она опередила гостей и поехала смешным оранжевым вагончиком-жучком, который карабкался ввысь по зубчатой рейке.

— Мы не единственные гости на этом острове? — спросил Марек.

— Конечно, нет. Мы с бабушкой держим здесь пансион для артистов. Ведь жизнь в открытом море была бы невыносима, если бы нас не навещали разные гости. Сейчас, например, здесь живут: известный художник, наш старый друг Август Тоникер, поэт Фунг, четверо знаменитых циркачей — группа «Сальто» и актриса Глория Лэмб.

— Глория Лэмб? — тихонько спросила Эля.

— Именно, именно, — ответил дедушка. — Я уже говорил ей о тебе и о том, что ты ее поклонница. Она очень рада вашей предстоящей встрече.

Эля улыбнулась дедушке, но при этом не выглядела действительно довольной. «Интересно, для кого она сюда приехала», — подумала она и со злостью перескочила через ступеньку.

— Осторожно, а то разобьешься насмерть, — предостерег ее брат.

На самой высокой террасе был накрыт стол ко второму завтраку. Здесь уже сидели все пансионеры.

— Ждем с нетерпением, — сказал поэт Фунг в маленький, висящий у него на шее аппарат, который сразу же перевел его слова. — Мы рады, что можем приветствовать вас и, в первую очередь, тебя, Марек — прекрасный плод на древе научных достижений. Имя твое будет всегда звучать в ушах людей как символ возрождения. Символ, напоминающий о египетском боге Озирисе, который после долгого сна вернулся опять на землю.

— Фунг! — крикнула бабушка. — Заморочишь ребенку голову. Говори по-человечески!

— Для меня четырнадцатилетний юноша — уже мужчина, — спокойно возразил поэт. — Когда-то люди в его возрасте закладывали династии, женились и даже разводились. Великая польская королева Ядвига вышла за Ягелло...

— Фунг, умоляю тебя! — простонала бабушка.

Поэт только махнул рукой и закончил:

— ...вышла за Ягелло, будучи четырнадцатилетней девушкой.

Глория Лэмб была ошеломляюще прекрасна. Эля сразу отметила, что знаменитая артистка выглядит даже лучше, чем по телевидению. На ней была легкая кремовая одежда оригинального покроя и великолепная шляпа из натурального полотна. Она наклонилась к аппарату-переводчику и спросила своим прославленным глухим голосом:

— Скажи, Марек, до приезда сюда ты уже видел меня в каком-нибудь «ракурсе»?

— Нет, я впервые увидел вас только сейчас — в этом ракурсе, — ответил Марек и лишь тут сообразил, что ляпнул глупость. «Ракурсом» называли головизионный фильм.

Гости расхохотались. Хотя недоразумение быстро выяснилось, но усатый Август Тоникер удивительно долго не мог сдержать свою радость.

— В самом деле! — кричал он. — Очень хороший ответ, Глория! Ты даже не представляешь, мальчик, насколько хороший!

— В таком случае, Марек, я обращусь к тебе за консультацией, — сказала Глория Лэмб, ничуть не смутившись.

— Консультацией?!

— Глория играет в «ракурсах», посвященных твоим временам, — объяснил Тоникер, — и она надеется, что, ознакомившись с этими работами, ты скажешь ей, все ли события, декорации, костюмы, ну и сам стиль игры, на твой взгляд, достоверны.

— Постараюсь помочь, если сумею, — любезно согласился Марек.

— О, наверняка сумеешь, — поспешно заверил его дедушка.

*

Эля сидела на лавочке и наблюдала за муравьями, которые с упорством тащили в сторону муравейника крыло какой-то огромной стрекозы. «Муравью хорошо, — рассуждала она про себя. — Он знает, что должен делать, живет по четкому плану. А человек рассчитывает, надеется, радуется и вдруг — бац! — все рушится. Ничего не удается, жизнь теряет смысл, и единственное, что остается, — это блуждать по сказочному островку, чувствуя, как его красота только усугубляет бесцветность и унылость моего внутреннего состояния. И зачем все это?»

Глория Лэмб завладела Мареком Торлевским и заставила его смотреть двадцать четыре серии «ракурсов». Мальчик уже третий день появлялся только за едой, остальное время посвящая актрисе.

Петрусь часами наблюдал за тренировками четверых циркачей, но тоже скучал без приятеля.

Дедушка и бабушка готовили вместе с Тоникером и Фунгом сюрприз под рабочим названием «Падение Рима: не проходите мимо!»

А Эля не могла найти себе места. Она кормила слонов, купалась в бассейнах, играла с Франтишеком в различные игры, но по-прежнему чувствовала себя несчастной. Странное дело! Она вовсе не стремилась смотреть вместе с Мареком и Глорией эти «ракурсы», от которых еще совсем недавно не могла оторвать глаз. «Они высосаны из пальца, — припомнила Эля строгую оценку отца. — Наивные конфликты и лишенная логики фабула».

Что-то зашелестело за ее спиной, и рядом сел Марек.

— Уф-ф! Наконец-то, я вырвался! Послушай, ты ее знаешь? Она всегда такая?

— Глория? Какая?

— Ну, сама знаешь.

— Не знаю. Я так же, как и ты, увидела ее впервые. Со мной она очень любезна.

— Со мной тоже. Но она такая неестественная. У меня впечатление, что она упивается каждым своим словом.

— Скажи ей об этом. Ведь ты работаешь в качестве консультанта.

— Какой там консультант! Впрочем, я... я... не сумею ничего посоветовать. Все, что я видел, абсолютно не соответствует тому, что я помню. Я не смогу объяснить разницы. Честно говоря, я не осмелюсь сказать прямо в глаза то, что думаю. Я указываю ей на разные детали, мелочи, но тут речь идет обо всем в целом. Нет, я ей этого не скажу. Она очень красивая, очень умная и наверняка все знает лучше меня. Искусство имеет право на условность, у него свои традиции...

— Ты просто стыдишься сказать правду, — выпалила Эля. — Трусишь — только и всего!

— Я?

— А кто же? Может, я?

— Что тебе надо? Я хотел только посоветоваться, а ты на меня набрасываешься!

— Я не могу кому-то советовать, должен он быть искренним или нет... Это вопрос личной порядочности и совести...

Марек вскочил с лавки красный, как свекла.

— Так, по-твоему, я трус, да?

— Я давно считаю тебя героем. Ты совершил великий подвиг — поддался транспортировке на годы вперед. Даже сам того не зная...

— Я вовсе этого не хотел! И всего этого шума вокруг моей особы тоже!

— Прямо! Только не говори, что ты не радуешься, когда Глория Лэмб заявляет: «А сейчас мы с Мареком поработаем!» Вот тут ты страшно важный! До невозможности!

Марек был взбешен.

— Я не выдерживаю этого вашего мира, вашего приторного комфорта, этой наигранной любезности! Все вы ненормальные! Все!

— Ну конечно! Ты один естественный! Ты лучше всех знаешь, что так, а что не так, что нормально, а что не нормально!

Марек повернулся и побежал в глубь леса. Эля вроде бы испугалась, хотела его задержать, но в ее глазах еще был злой блеск, а в голове — сумбур. Она немного постояла, потом пожала плечами и села.

В конце тропинки показался поэт Фунг с охапкой водяных лилий.

— Император Тиберий, — начал он еще издалека, — собрался как-то проведать больных в римских больницах. Но его приближенные решили оказать ему услугу, и когда настало время визита, они принесли всех больных на площадь перед дворцом. Типичный пример избытка добрых намерений, не правда ли?

Девочка слегка кивнула головой.

— Зачем вы рассказываете мне эту историю? — спросила она.

— Потому что я эгоист, моя дорогая, и рассказываю другим только то, что меня интересует. Иначе я бы не мог быть поэтом, — объяснил не то в шутку, не то всерьез маленький Фунг и отправился дальше.

Водяные лилии буквально пенились в его руках, а сквозь ветви тополей и на его фигуру, и на тропинку ложилась мозаика из солнечных пятен.

*

— Вот до чего довели отчизну эти демократические реформы, — брюзжал Муанта, шатаясь по полигону «Кинжал». — Когда-то здесь кипела жизнь, лихорадочно работали солдаты, все будки часовых были раскрашены веселыми красно-голубыми полосами, ну и всюду можно было доехать автомобилем. А теперь что? Какой-то скользкий сорняк, вьюны.

На полуострове Кинжал занимались опытным разведением инопланетных растений. И действительно, территория выглядела диковинно. На отдельных участках виднелись растения фантастических очертаний, поражающих неискушенного наблюдателя.

— Безобразие! Ну согласись, что безобразие, — обратился диктатор к роботу, который следовал за ним в двух шагах.

— Это испытательные участки, — объяснила машина. — Здесь исследуют растения, привезенные...

— Знаю, знаю, — прервал Муанта. — Но разве это не позор? Уничтожили мой труд!

— У меня запрограммирована другая система ценностей, — примирительно ответила машина.

— А ты вообще пустое место, — бросил Муанта. — Ты марионетка в руках гнилых либералов! Цепная собака современности!

— Как машина я не могу иметь по этому вопросу собственного мнения.

— Вот именно. В этом и несчастье. У тебя нет желания взбунтоваться?

— Нет, это невозможно.

— Наверняка?

— Наверняка.

— Это мы еще проверим... проверим.

Муанта ходил, ходил, но все не мог понять, почему полуостров имеет другую форму и куда девались его фортификации.

— Послушай, а как тебя, собственно говоря, зовут? — спросил он робота.

— У меня нет имени. Это зависит от тебя.

— В таком случае я назову тебя Гонсалес. Я не люблю новых имен.

— Пожалуйста. Меня зовут Гонсалес. Это зависит от тебя.

— А ты не мог бы говорить мне «ваше превосходительство»?

— Могу. Это зависит от тебя, ваше превосходительство.

— От вас, ваше превосходительство.

— От вас, ваше превосходительство.

— Гонсалес, послушай, отчего этот полуостров выглядит иначе?

— Иначе по сравнению с чем, ваше превосходительство?

— Иначе по сравнению с тем, что я помню. И это не только из-за растений. Мне кажется, изменилось его географическое очертание.

— Минутку, ваше превосходительство. Я справлюсь в информационном центре.

Машина блеснула огоньком и начала говорить:

— 16 сентября 1979 года, в тот самый день, когда был свергнут жестокий режим Муанты, некоторые регионы постигло землетрясение. По странному и счастливому стечению обстоятельств центр реакционного сопротивления — военная база на полуострове Кинжал — подвергся таким сильным толчкам, что последних приверженцев тирана охватила паника.

— Хватит, хватит! Все ясно! Гонсалес, дрянь, как ты смеешь называть меня тираном!

— Я сообщаю сведения главного информационного центра.

— Хорош центр! Да это фальсификация истории!

— У меня запрограммирована другая система ценностей, ваше превосходительство, — объяснила машина.

*

На четвертый день после приезда детей на острове разбушевался ураган. Ветер разносил водяные брызги и срывал с террас тенты. Волны ритмично ударяли в огромные, наполненные кислородом металлические сосуды, а по иссиня-фиолетовому небу перемещались еще более темные, почти черные тучи.

Из-за такой ситуации завтракали в доме.

— Пошумит, пошумит и пройдет, — сказал дедушка. — Не беспокойтесь, дети, такая буря длится самое большее пару часов.

— А все же вы могли бы хоть немножко регулировать погоду, — обратилась Глория Лэмб к дедушке. — Гораздо лучше заказать погожий день, чем сидеть и ждать, пока прекратится гром и молнии. Счастье, что у нас с Мареком есть работа!

— Простите, пожалуйста, — сказал Марек, — но сегодня я предпочел бы не смотреть ваших «ракурсов». Я, кажется, немного устал.

— Ты нездоров?

— Нет, но для первого раза этого было очень много. Честно говоря, с меня хватит.

Все разговоры за столом вдруг оборвались. Слышно было только свист ветра.

— Хватит? — удивилась Глория. — Это не напоминает тебе о былых временах? Не доставляет удовольствия?

— Нет, — вежливо ответил Марек. — Меня это скорее раздражает. Здесь столько неестественности, преувеличения! Всё слишком прекрасное, помпезное, все слишком умные. Извините, если я вас обидел, но, честно говоря, у этих «ракурсов» один недостаток. Они чересчур великолепные, чтобы иметь что-то общее с моими временами. Мой папа, моя учительница были обыкновенными людьми, а тут всё ужасно элегантное, изысканное. Это какая-то идеализация.

Глория смерила Марека недружелюбным взглядом.

— Кто тебе это сказал? — спросила она. — Откуда у тебя такое знание искусства? Это Август, да?

— Глория, я… — начал художник.

— Ничего не говорите, — прервала она. — Не надо оправдываться! Идеализация! Я идеальна! Вот именно, я этим горжусь. И поэтому я уйду, не хлопнув дверью! А вы бы в такой ситуации хлопнули, не правда ли? Так вот я — не хлопну!

И она вышла.

Август Тоникер первым прервал молчание. Откашлявшись, он спросил:

— Скажи мне, Марек, откуда ты знаешь определение «идеализация»?

— Не знаю, не помню. Когда что-то приукрашивают, не замечают недостатков — вот тогда это идеализация.

— Боюсь, что ты не знаешь, какое значение приобрело сейчас данное слово. Тут вопрос деликатный, и об этом знают, пожалуй, только взрослые. Однако, я думаю, в подобной ситуации... Детям об этом не говорят, да и зачем? Практически... Я должен... так вот... я могу при тебе, Фунг?

— Да пожалуйста!

— Сорок лет тому назад научились управлять генами, — продолжал Тоникер. — Родители могли заказать себе девочку или мальчика по своему вкусу, исходя из моды. Не существовало никаких запретов, и многие хотели, чтобы их дети были очень красивые, очень умные, ну, такие, как Глория. Появился термин «идеализация потомства». Таким путем рассчитывали усовершенствовать человечество. При всем желании я не смогу описать той сумятицы, которая возникла во всем мире из-за подобного вмешательства в гены. На свет появилось множество прекрасных, идеальных детей, к тому же отлично сознающих свое совершенство. Счастье, что вовремя распознали их уродство.

— Уродство? — удивился Марек.

— Уродство, — повторил художник. — Безупречность обернулась таким же увечьем, как горб или слепота. И этим идеалам совсем не помогло сознание, что они идеалы. Они оказались слишком прекрасными и поэтому немного нечеловеческими. Хорошо еще, что психологи довольно быстро сориентировались в размерах опасности. И тогда идеалам, которых уже не удалось спасти, посоветовали заниматься искусством, поскольку лишь на данном поприще они могут работать, не причиняя вреда себе и другим. Глория расценила твое замечание как обычную колкость, спровоцированную, конечно же, мной. Я ей все объясню! Извините!

Август Тоникер поднялся и направился в комнату актрисы.

Эля смотрела на свои руки и думала: «Сколько раз я огорчалась, что у меня чересчур короткие, некрасивые пальцы. Я хотела быть совершенной и великолепной, а ему такие вовсе не нравятся! И он сказал ей об этом! Сказал, чтобы доказать свою смелость! Конечно, он не трус! Как же хорошо, что я обыкновенная, обыкновенная, обыкновенная...»

Маленький поэт Фунг поднял вверх два пальца в знак того, что хочет взять слово, и заявил:

— Во избежание недоразумений нужно уточнить: я тоже идеал. Только, к счастью, из бракованной серии.

*

Муанта настойчиво устанавливал факты. Он блуждал по улицам имени Рауля Сермено, отдыхал на площадях, где стояли памятники Раулю, платил за питание, пользуясь кредитной пластинкой с портретом Рауля. Кредитные пластинки относились как раз к числу изобретений, которые даже он одобрил. На пластинке владельца было зафиксировано состояние его банковского счета на данный момент. Совершив покупки, человек только опускал пластинку в машину, которая автоматически вычитала необходимую сумму и вписывала новую, оставшуюся. Любые махинации тут исключались, а вместо тяжелого кошелька, набитого банкнотами и мелочью, достаточно было иметь небольшую пластинку. Все торговые операции вот уже тридцать лет производились таким образом.

Муанту очень огорчало, что ему выдали скромные карманные деньги. Все его владения давно перешли в собственность государства, и даже речи не могло быть о возвращении Муанте хотя бы части былого состояния. По-прежнему возвышался его дворец, давно превращенный в музей. К тому же (что особенно бесило его превосходительство) единственным экспонатом и следом позорного правления тирана была та самая, символизирующая свободу статуэтка, обитая со всех сторон.

Все шло к тому, что, если планы Муанты окажутся несбыточной мечтой, ему не останется ничего другого, как приняться за работу. Впрочем, у него уже было несколько предложений: первое, довольно оскорбительное и тут же отвергнутое — работать гидом на развалинах лагеря «Милая Родина». Другое — «политическим комментатором» на головидении. Его воззрения должны были придать блеск программам сатиры и юмора. Третье — историческим консультантом. Ему обещали даже довольно большие суммы, если он согласится подробно пересказать свои беседы с Муссолини, генералом Франко и Гитлером. Такое предложение было заманчивым, но Муанта колебался, все еще надеясь на коренную перемену в своей судьбе. Он связывал эту надежду с подземным гротом, и все его шаги были направлены на то, чтобы туда проникнуть.

— Эй, ты, выжималка, — обратился Муанта к роботу, — можно ли мне выезжать из страны?

— Да, ваше превосходительство.

— А я могу ездить, плавать и летать, на чем захочу и как захочу?

— Да, ваше превосходительство. Но всегда со мной.

— Печальная необходимость. А чего ты мне не разрешишь?

— Я должен пресекать все действия, имеющие целью причинить зло другим людям.

— А если бы я хотел кому-нибудь дать пинка, так ты бы мне не позволил?

— Конечно.

— А я могу тебя обмануть?

— Нет, ваше превосходительство. В меня вмонтирован детектор лжи.

— Но ты не можешь улавливать мои мысли?

— Нет, только побуждения.

— Так какие, по-твоему, у меня сейчас намерения?

— Вы что-то скрываете, ваше превосходительство. И не любите меня. И хотели бы что-то узнать.

— Правильно. Головидение охватывает весь мир?

— Да.

— Можно ли передать программу сразу на весь мир?

— Да. Международные известия транслируются два раза в сутки.

— Очень хорошо. А я мог бы осмотреть то место, откуда они транслируются?

— Телевизионный центр? Сейчас узнаю.

И уже спустя час они входили в застекленное здание, по которому двигались люди в голубых комбинезонах: такая одежда помогала отличить работника от объемного изображения.

*

Сынок!

Прошло уже столько дней с той минуты, как ты заснул, что я не могу припомнить нашей последней серьезной беседы. Было ли это объяснение по поводу школьного дневника и вписанного туда замечания преподавателя, которое ты не показывал мне целую неделю? Или же скорее всего это был разговор об отсутствии свитера во время тренировки? Самое странное в том, что чем больше мы отдаляемся друг от друга во времени, тем старше ты мне кажешься. И я подумал: может, лучше, вместо того, чтобы читать нотации четырнадцатилетнему ребенку, я поговорю с тобой, как мужчина с мужчиной. Хотя несомненно, что настоящим, взрослым мужчиной ты станешь только где-то там, в будущем.

Не знаю, какими окажутся нравы эпохи. Может, от тебя потребуется вовсе не то, что в свое время — от меня. Но я думаю, ты наверняка не будешь освобожден от личной ответственности. Мы живем не в вакууме. Тебе тоже предстоит жить не в пустоте, и поэтому в своих действиях придется по-прежнему руководствоваться чувством ответственности. Старайся, по возможности, поступать сознательно и с пониманием. Но защищай свое право на выбор, право на самостоятельное мышление. Помни, что ты действительно свободен, и твое мнение, твое независимое мнение, за которое ты отвечаешь, свидетельствует о том, что ты — индивидуальность, а не зритель, пассивный наблюдатель, лишенный собственной воли.

Может, я пишу слишком сложно и серьезно, но об этих двух понятиях — свободе и ответственности — трудно говорить иначе, потому что они самые важные для человека с момента возникновения рода людского.

Мы, люди, несовершенны и, наверно, никогда не будем иными. Мы зависим от окружения, обязанностей, личных способностей, времени. Но пока мы помним о том, что наши мысли свободны, что они не подвластны никаким ограничениям, мы — люди. Пока мы не забываем, что за свой выбор несем ответственность, мы сохраняем человеческий облик. Не верю, чтобы даже через десять тысяч лет эти две истины перестали существовать! Разве что вместе с людским родом.

Если я ошибаюсь, ты просто не будешь иметь возможности прочитать это письмо. А если — нет, то не относись к моим словам, как к нотации и пустословию. Попробуй в трудные минуты вспомнить об этом письме.

Я бы не хотел, чтобы ты вырос никчёмным, лишенным достоинства типом. Но я и не хочу, чтобы ты был какой-нибудь знаменитостью, великим героем, вождем, гением. Я бы желал только, чтобы ты умел отличать добро от зла, независимо от их внешнего обличья. Это вовсе не так просто, как в фильмах о «Зорро». Иногда зло так переплетается с добром, что неизвестно, как выбирать. Меньшее зло? Наверное, так. Но если одновременно утрачивается большая часть добра?

И пусть бы даже я привел тебе сто тысяч примеров, написал целые тома советов и наставлений, ты все равно можешь оказаться в ситуации, которой я не в состоянии предвидеть. Тебе придется решать самому, каждый день будет предлагать тебе новую загадку. Я не избавлю тебя от этих альтернатив, не дам универсальных рецептов. Выбирать способен только ты сам — свободный и отвечающий за свой выбор. Единственно, чем я могу тебе помочь, — это подобным напоминанием.

Пока, Маречек, пока, дорогой сынок, и не сердись на старого отца за то, что он читает тебе наставления. Ты бы, наверно, предпочел что-то более приятное, какую-нибудь историю о знакомых, но, знаешь, мне сейчас так тяжело разговаривать с ребятами...

Вчера я видел Яся Барвицкого, который сказал, что у «Молний» организационное собрание. Он страшно гордится воскресным матчем, поскольку они выиграли у «Победителя» со счетом 4 : 0. Он прыгал от радости, как безумный. Мне было стыдно признаться, что я пишу тебе эти письма, а то он бы еще подумал, что я сошел с ума. Поэтому, к сожалению, я ничего не могу тебе от него передать. Я думаю, ты меня понимаешь.

Отец

*

— Привет, Янек!

— Привет, Артек! Чему я обязан твоим появлением в видеофоне? Опять сюрприз?

— Тут у меня один твой знакомый. Припоминаешь Марека?

— Это твой внучек? Он очень вырос с тех пор, как...

— Нет, нет. Это Марек Торлевский. Он играл с тобой в «Молниях».

На лице пожилого человека отразилось сначала изумление, а потом недоверие. Дедушка вынужден был объяснить ему все подробно, и только тогда беседа продолжилась.

— И ты говоришь, Марек, что твой старик разговаривал со мной?

— Здесь так написано: «Он прыгал от радости, как безумный, поскольку они выиграли у «Победителя» со счетом 4 : 0».

— «Прыгал, как безумный». Сколько же это лет прошло с тех пор, как я вообще прыгал?! О-го-го!

— А все оттого, что ты превратился в страшного рохлю, — сказал дедушка. — Всунул нос в аппарат для чтения и сидишь так уже лет двадцать!

— Знаешь, ты отчасти прав. А уж в футбол я не играл с незапамятных времен! У меня теперь искусственное сердце, и мне как раз даже нужно разминаться.

— Ясное дело! Заскакивай к нам, и мы организуем такой матч, что... — дедушка ткнул Марека в бок.

— «Молнии» против всех остальных, — выпалил Марек.

— «Молнии» и «Ураган», — поправил дедушка. — Вы забываете, что я...

— В «Урагане» играли переростки, — возмутился Янек. — Это не была достойная команда.

— Я всегда так считал, — начал вторить Марек. — Наверно, четверо были переростками.

— Разве это моя вина? — возмутился дедушка. — Я им постоянно твердил...

— Ну ладно, ладно, ты был на высоте положения — никто ничего не говорит, — утешил его Янек. — А действительно можно заглянуть к вам... ну, например, в конце недели?

— Ясно. Ждем. И мяч наготове.

— Правда, столько лет...

И тут произошла странная вещь, которая была для Марека настолько очевидной, что он ее даже не заметил.

— Слушай! — сказал он Янеку. — Не будь фраером! Кореши ждут с мячом, а ты что?

И девяносточетырехлетний профессор истории Ян Барвицкий ответил также совершенно естественно:

— Разве я говорю, что не приеду? Мне бы только смыться из дому!

*

Подводная лодка, нанятая диктатором в туристическом бюро, называлась «Нептун» и была роскошно оборудована. Никаких металлических дверей, тяжелых покрытий и узких проходов. Всего лишь прозрачная капсула с четырьмя мягкими креслами и распределительным щитом, на котором находились основные приборы.

Наём этого замечательного аппарата стоил Муанте очень дорого, особенно если учесть убожество его кредитной пластинки. Однако, после погружения лодки, когда вокруг завертелись хороводы рыб, а необычный подводный пейзаж менялся ежесекундно, каждый бы признал, что красота такого путешествия оправдывала даже самую высокую цену.

Но не в туристическо-краеведческих целях отправился Муанта на эту подводную экскурсию. Он уже с давних пор лелеял надежду, что замаскированный подводный грот не рухнул окончательно во время землетрясения и что ему удастся использовать великолепное оружие для улучшения и приведения в порядок существующего положения. Перевоспитание, которому он подвергался в дневные часы, только укрепляло его убеждение, что если он не исправит своих собеседников, то они, чего доброго, исправят его. А на такой исход диктатор по-прежнему не соглашался.

Итак, он плыл, равнодушный к красоте коралловых атоллов, радужных рыб, огромных крабов и моллюсков, а также отблескам огней в зеленоватой воде. Он плыл и искал.

Рядом с ним сидел, сложив металлические грейферы на пульте управления, робот, названный Гонсалесом в память о давнем адъютанте.

— Ближе, ближе. Мы не можем подплыть ближе?

— Нет, ваше превосходительство, там водоворот.

— Ну так я и говорю: ближе к этому водовороту.

— Я не могу подвергать опасности жизнь вашего превосходительства.

— Знаю, знаю, что я для тебя — неслыханная ценность. Стой!

Перед ними зияло черное углубление в скале.

— Туда!

Они вплыли в черный коридор, где Гонсалес вынужден был включить все прожектора. Несколько минут они продвигались в абсолютной тишине. Вдруг на их пути выросла скала, почти полностью закрывающая доступ в остальную часть коридора. Течение там было очень сильным. Рядом, на колючей водоросли вздымалось нечто диковинное, трепыхающееся под сильнейшим напором воды. Это не было похоже ни на одно животное, ни на морской куст. Робот направил туда прожектор. Муанта издал ликующий крик: он узнал остатки парадного мундира генерала Микеланджело.

*

— Элька, защищай ворота!

— Сюда, сюда!

— Угол! Назначаю угловой удар!

— Судью на мыло!

— Если будешь меня обзывать, то я не играю!

Эта последняя фраза принадлежала бабушке, поскольку дедушка с явным удовлетворением ругал судью, то есть бабушку, и даже обвинял ее в пристрастном судействе.

Марек, дедушка, Петрусь и поэт Фунг играли против четверых циркачей из группы «Сальто», в одних воротах стояла Эля, а в других — Август Тоникер.

По правде говоря, команда циркачей отличалась большей слаженностью и силой, но дедушкин коллектив своей амбицией компенсировал нехватку у себя этих качеств. Марек, который первый раз бегал с «отремонтированным» сердцем, заметил, что ему это дается легче, чем раньше. Поэт Фунг забыл о своих изощрённых тирадах и лишь коротко, отрывисто покрикивал то на Петруся, то на Марека. Эля, замурзанная и растрепанная, проявляла чудеса изворотливости, и ее «замечательным действиям», как назвал это Марек, следовало приписать половину успеха, каким, без сомнения, был счет 2 : 2.

Бабушка свистела и демонстрировала большой профессионализм: она показала дедушке желтую карточку, решительно назначила свободные удары и вбрасывание из аута. Когда она объявила конец матча, ей с трудом удалось уговорить обе команды тщательно вымыться еще до обеда. Все хотели сначала есть, и заправилой бунта был, понятно, дедушка Артур. Конечно, судья настоял на своем, грозясь объявить счет недействительным и полностью дисквалифицировать грязных игроков.

Такой день, напоенный запахами леса и земли, заполненный людьми, с которыми связывают тоненькие ниточки взаимопонимания, насыщенный событиями, сменяющимися в ускоренном темпе, — такой именно день и заставил Марека до конца поверить в подлинность своего приключения. Ведь во сне может случиться почти все — но только не такой вот день, полностью нереальный, но все-таки настоящий.

А сейчас он кормил вместе с Элей и Петрусем слонов. Массивная Афродита принимала нежным концом хобота кисти бананов и вкладывала их в пасть. Ее супруг Кинг грелся на солнце, а маленький слонёнок (еще без имени) возился на берегу ручейка.

Вдруг животные начали проявлять беспокойство. Афродита бросила гроздь и ужасающе заревела. Кинг в страхе вскочил, а слонёнок жалостно запищал.

— Они чувствуют в воздухе что-то недоброе... — сказала Эля.

Часть шестая,

или

Наука

— Так. Хорошо. Теперь вверх!

Они выплыли. Уровень воды значительно повысился, так что она доходила прямо до скальной платформы. Но, кроме одной опрокинувшейся пусковой установки, все остальные зловеще блестели, неизменно грозные в своей боевой готовности.

— Великолепно, — пробормотал Муанта. — Великолепно!

— Ваше превосходительство, — сказал робот, — у меня ничего не запрограммировано насчет этого оборудования. Я не знаю, что это такое, но, судя по реакции вашего превосходительства, тут что-то очень опасное. Предупреждаю, что здоровье...

— Вот-вот! — поспешно уверил его Муанта. — Здоровье — важная вещь! Где-то здесь есть маска.

Он отыскал огромный, прозрачный колпак и надел его на голову.

— Ну что? — загудел он из глубины. — Идет мне?

Робот проявлял признаки беспокойства.

— Мне жаль, ваше превосходительство, но я должен буду уведомить руководящий центр.

— Да пожалуйста, пожалуйста! Уведомляй! Я обожаю руководящие центры!

Одним прыжком Муанта достиг рычага и рванул его вниз. Пещера наполнилась странным шипением и гулом. Пусковые установки работали, как огромные воздуходувки. Их разверстые пасти изрыгали, казалось бы, только сжатый воздух.

Робот посылал в руководящий центр сигналы тревоги, а Муанта сидел верхом на замшелом валуне и гоготал под своим стеклянным колпаком, напоминая квакающую гигантскую, старую и сморщенную жабу. Ему казалось, что это самый прекрасный день в его жизни.

*

В этом месте обрывается история мира.

История складывается обычно из маленьких и больших историй, связанных с человеческими судьбами, а так как спустя полчаса после безумного жеста Муанты все население земного шара утратило собственную волю, то вслед за этим оно лишилось и своих историй. Каждый замер в полусне там, где стоял или сидел. Руки, опущенные над компьютерами, ноги, поднятые для удара по мячу, головы, усердно склоненные над работой, пальцы, играющие на фортепиано — все вдруг застывало и постепенно безвольно опадало, как в неожиданно замедленном фильме. Болезнь, которая с первого момента ее распознания получила название atrofia asynomorus liberiensis, в течение двадцати минут овладела человечеством. Все, буквально все граждане мира, находившиеся в то время на Земле, подверглись ужасающему заражению.

Ошибочно было бы предположить, что это событие вызвало сразу огромные бедствия. Роботы автоматически доставили самолеты и поезда на их стоянки. Никто, к счастью, не гулял прямо по трассе, не открывал клетки со львами, никто также не стал жертвой несчастного случая, окаменев над пробиркой с ядовитым веществом.

Но картины, которые были автоматически зарегистрированы головизионными камерами, дают полное представление о размерах катастрофы. Вот на концерте в филармонии замирают все музыканты и весь переполненный слушателями зал. Они сидят такие беспомощные и смотрят друг на друга пустым, невыразительным взглядом. Сидят... Инструменты упали на пол, и тишину нарушает только скрип дирижерского пюпитра, гнущегося под тяжестью самого маэстро, который почивает на нем в неестественной позе. Спортсмены, бежавшие в это время по стадиону, вдруг сбавляют скорость и ложатся на дорожки. Борцы резко останавливаются в разгаре ожесточенной схватки. Песенка замирает на устах певицы, а телевизионный ведущий Рыпс первый раз в жизни замолкает на полуслове.

И так прошел первый час после того, как оборвалась биография человечества.

*

Муанта как раз входил в головизионный центр в обществе Гонсалеса.

— Ваше превосходительство, — повторял компьютер, в отчаянии мигая огнями, — что-то случилось... что-то очень плохое: центр не отвечает... Это, ваше превосходительство, авария, огромная, опасная авария.

— Ты знаешь, как его выключить? — спросил Муанта сидящего у стены человека в голубом комбинезоне, указывая на робота.

Тот кивнул головой.

— Так выключи его! — приказал Муанта.

Человек встал, подошел к роботу и бесцветным голосом сказал:

— Выключься!

— Я не могу, — ответил Гонсалес. — Я из надзора.

Человек не прореагировал на ответ. Он стоял напротив Гонсалеса, но, по сравнению с этой машиной, в неистовстве посылающей сигналы тревоги, выглядел манекеном.

— Соедини меня с надзором, — рявкнул Муанта.

Человек подал ему видеофон. На экране появился сидящий в кресле шеф компьютерного надзора.

— Выключи робота под номером 08253, — приказал Муанта.

Тот нажал на какую-то кнопку, и Гонсалес умолк.

— Теперь за дело!

Муанта велел безвольным работникам головизионной студии приготовить все необходимое для вещания на целый мир. Сонные, лишенные собственных мыслей фигуры выполнили его приказание. Они действовали даже достаточно четко, и если бы не эти пустые взгляды...

Диктатор появился перед глазами случайных зрителей всего мира и распорядился:

— Все соберитесь перед головизорами, все! И те, кто сейчас на меня смотрит, пусть пойдут и приведут остальных, которые не смотрят.

Муанта долго, очень долго выжидал, прежде чем продолжить. Он вычислил все с большой точностью, — впрочем, у него было время, он никуда не спешил.

А потом диктатор огласил свой манифест.

— Люди! С сегодняшнего дня вы станете действительно счастливыми. Благодаря моей прекрасной идее вы начнете жить как следует. Вам не придется ни о чем беспокоиться. Я буду решать за вас. Ежедневно, в это же время вы должны собираться перед головизорами, и я буду говорить вам, как надо жить. А теперь слушайте внимательно мои указания!

Итак, каждый должен выполнять свою обычную работу (за исключением шефа компьютерного надзора — ему я скажу потом, что он обязан делать), но выполнять хорошо и четко. Закончив работу — ложиться в постель и спать. Потом проснуться — и снова за работу. Что-нибудь съесть. Потом прийти домой, включить головизор и ждать!

О Земля, Земля! Ты уже столько видела и еще немало увидишь!

Начались страшные дни. Кошмарные дни. Ужасные. Хотя трудно определить, в чем, прежде всего, выражалась их чудовищность.

В том ли, что люди молчали, пока им не приказывали говорить?

В том ли, что они работали без радости и огорчений?

Или, может, в том, что никто, кроме театральных критиков, не ходил в театр, но актеры, несмотря на это, постоянно играли одни и те же спектакли?

Или же в том, что, хотя журналисты писали статьи, а типографские работники печатали газеты, люди начали их покупать только после приказания Муанты, спохватившегося, что не все идет гладко?

Тяжелыми были первые дни, пока Муанта еще не постиг, сколько всяких занятий, кроме работы и сна, существует в жизни людей. Потом он то и дело составлял подробнейший график, а его выступления длились все дольше. Он должен был приказывать чистить зубы и ходить на прогулки, кормить собак и посещать кафе.

Но каждый последующий день оказывался еще труднее! Чем больше приказов исходило от диктатора, тем ужаснее выглядел мир, населенный людьми, которые без радости делали гимнастику, без удовольствия гуляли и ели пирожные, которые бесцельно и безо всякой личной заинтересованности работали.

А Муанта ходил среди них, день ото дня все испуганнее, стиснутый колпаком, натирающим ему шею, и пытался внушить самому себе, что именно этого он и желал.

— Послушные, — бормотал он про себя, — послушные, работящие, дисциплинированные. Только маловато в них радости. Нужно будет приказать...

И со следующего выступления диктатора все люди-манекены ходили с дежурными улыбками. Однако это оказалось отвратительным, невыносимым даже для Муанты. Тогда он изменил систему. Один день велел улыбаться всем, чьи фамилии начинались с буквы А, другой день — с буквы Б и так далее. Но если бы это помогло... Бедный, бедный Муанта Портале и Грасиа! Будь он в окружении своих собратьев по преступному оружию, может, он бы прозрел гораздо позднее. Однако Муанта находился среди людей, которых его собственная тупость превратила в автоматы. Они ничего не чувствовали, ничего не понимали, а Муанта с каждой минутой все яснее сознавал, что он один на целой планете, и одиночество начало его пугать.

В его власти было приказать любому все что угодно. Каждый по приказу мог выскочить из окна небоскреба, сунуть руку в огонь, ходить на руках прямо-таки до потери сознания — в этом отношении изобретение ректора Диаса срабатывало безукоризненно. Но только эти существа, лишенные страха и самолюбия, желаний и эмоций, перестали быть людьми.

Диктатор с ужасом обнаружил, что ему не доставляет никакого удовольствия приказывать существам, которые вообще не сопротивляются. Шаг за шагом он начинал сознавать то, чего бы никогда не понял, если бы его пытались убеждать на лекциях в целях перевоспитания. До тупого, эгоистичного, спрятавшего голову под стеклянный колпак Муанты наконец дошло, что свобода и сознание этой свободы важнее слепого послушания, а люди, чтобы оставаться людьми, должны быть независимы.

Такого краха он никогда не ожидал! А ведь его мечты оказались полностью реализованы. Во времена всей своей политической карьеры он именно так представлял себе идеальное общество — и дождался!

*

На лунных базах тревога достигла кульминации. Уже неделю с Луны наблюдали за событиями на Земле, все с большим беспокойством ища лекарство против таинственного средства под названием атрофии, которое парализовало человечество. Правда, можно было выслать управляемого на расстоянии робота, который убрал бы Муанту, но это мало изменило бы ситуацию. Только ликвидация отравы, пропитавшей всю земную атмосферу, могла исправить отчаянное положение. Проблема, с которой столкнулись гости Луны, была на редкость сложной.

Сравнительно больше знали на сей счет врачи, но и они без необходимых исследований, без лабораторий немногое способны были сделать. Самый крупный специалист в этой области доктор Майлер находился где-то на Земле в обезволенной болезнью толпе, а трудности, связанные с его отысканием, непрерывно множились. Каждый, кто входил в земную атмосферу, подвергался действию атрофина. Тайна каски Муанты также оставалась не раскрытой. (Каска эта была сделана так ловко, что диктатор мог питаться, не вдыхая отравленного воздуха.)

К счастью, спустя неделю вернулась после одинокой поездки в горы тетка Флора. Сначала она отругала Комитет Спасения Земли за нерадивость, за то, что ее не разыскали раньше, а потом села в ракету и полетела прямо на Землю. Ведь после отравления пирожным она была невосприимчива к значительно большим дозам атрофина.

*

На острове головизор не был включен, и поэтому островитяне не подчинились приказаниям Муанты. Их вдруг охватила страшная слабость, и они сели там, где стояли. Только Марек сохранил полное сознание и совершенно свободную волю. Трудно дать медицинское объяснение этого феномена, но он был каким-то образом связан с продолжительным пребыванием мальчика в состоянии глубокого охлаждения. Достаточно сказать, что Марек не только не утратил волю, но даже почувствовал волнение и возбуждение.

Прошло едва несколько дней с момента, когда Марек оказался в условиях, полностью отличающихся от прежних, и вот теперь с ним опять приключилось нечто, уже похожее на кошмарный сон.

Поначалу он пытался объясниться с дедушкой или бабушкой, а потом вообще с кем-нибудь. Он толкал, тянул за уши, щипал и обливал холодной водой. Он звал:

— Эй, пан Фунг!

Он кричал:

— Паф-паф! Петрусь!

Он орал:

— Алло! Пани Глория!

Но плачевные результаты атрофинового поражения продолжали сказываться, несмотря на столь усиленные, хотя и, к сожалению, примитивные попытки излечения.

Наконец, Марек сообразил, что единственным помощником в создавшейся ситуации может быть робот Франтишек.

— Франтишек, — спросил он, — что случилось? Почему они ни на что не реагируют?

Это странно! Я немею:

Ведь в программе не имею

Ни малейшей информации

О подобной ситуации, —

быстро ответила машина.

— А мы можем кого-нибудь спросить?

Франтишек подключился к специальной информационной розетке, которую они сообща отыскали в одном из помещений для роботов.

Компьютерный центр сообщил,

Что новый приказ получил:

Лишь то выполнять нас обяжут,

О чем в головиденье скажут, —

объяснил Франтишек.

На включение головизора потребовались секунды, и они услышали Муанту, читающего по бумажке.

— Итак, в целях создания более благоприятной атмосферы в каждый понедельник люди по фамилиям, которые начинаются на буквы А, Б, В, Г, Д, Е, Ж, должны ходить улыбающиеся. Остальные сохраняют нормальное выражение лиц.

Муанта запнулся, затем продолжал:

— Для создания естественного разнообразия люди по фамилиям, которые начинаются на буквы 3, И, К, Л, будут ходить в темпе раз-два, раз-два, в то время как люди по фамилиям, которые начинаются на буквы М, Н, О, П, — в темпе раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Остальные — ходят, как всегда.

Еще долго Марек сидел перед головизором, прежде чем принял окончательное решение. А было оно таким, каким и должно быть. Обезопасив своих друзей с помощью разумных указаний (прежде всего, не включать головизор и регулярно питаться), он сел вместе с Франтишеком в авиакоптер и отправился по свету. Марек надеялся найти кого-нибудь, кто, подобно ему, был невосприимчив к атрофину.

*

Уже три дня Муанта не отдавал никаких приказов. Он прошел через стадию надежд, через стадию отчаяния, а теперь осталась только глухая боль и сознание полного поражения. Он, железный тиран, жестокий сатрап, смотрел на улицы, заполненные людьми-автоматами, и ему становилось тошно. Муанта ненавидел самого себя. Он чувствовал сейчас отвращение к себе и своей затее. Самыми изощренными ругательствами он осыпал ректора Диаса — изобретателя атрофина, проклинал своих советников и адъютантов. Однако диктатор не был настолько глупым, чтобы забыть, что именно он распорядился насчет исследований и финансировал их, что это он потребовал для себя такое оружие.

«Сны о славе, — думал он. — Сны об улучшении мира... Легенда о сверхчеловеке... А такой вот Рауль, вроде бы мечтатель, оказался в сто раз практичнее меня. Если когда-нибудь человечество очнется от этого кошмара, на который я его обрек, то только для того, чтобы покрыть мое имя глубочайшим позором».

Стыд! Стыд! Стыд!

Муанта облокотился на стол. Сердце его бешено стучало.

— Унылый кретин! — сказал он себе. — Настырный, жалкий кретин! Старый тупица!

Ему вроде бы немного полегчало.

— Ты бы пошевелил мозгами, идиот! — рявкнул диктатор. — Может, что-нибудь и придумал бы! Может, еще что-то удастся исправить, изменить?! Ну!

Он остановился перед роботом, которого отключил в первый день своего всемогущества, и снова приказал подвести к нему питание. Гонсалес опять загорелся.

— Слушай внимательно, — начал Муанта. — С помощью тех пусковых установок, которые ты видел, я добился атрофии воли у всего человечества. Узнай, обратимый ли это процесс! — в его голосе послышалась мольба.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

— Не говори мне «ваше превосходительство»! Называй меня глупцом!

— Слушаюсь, глупец!

Робот связался с главным информационным центром.

— Нет никаких данных, — сказал он. — Нельзя ли получить более подробную информацию?

Муанта начал лихорадочно рассказывать. Он сообщил компьютеру о соавторах изобретения, припомнил объяснения ректора Диаса по поводу технических особенностей продукции, последними словами окрестил собственные намерения.

— Стоп, глупец! — прервал его компьютер. — Я передам эти сведения в центр!

— А центр найдет какой-нибудь выход?

— Я этого не знаю, глупец!

Центр требовал дополнительной информации, поскольку сведений, сообщенных Муантой, не хватало даже для восстановления формулы атрофина, не говоря уже о его уничтожении.

Диктатор терзался как никогда, то и дело подсовывая новые проекты спасения человечества, но бездушные машины по-прежнему отвечали:

— Слишком мало информации, глупец!

И наконец машины потребовали нечто столь ужасное, что в былом тиране страх и бессилие вступили в борьбу с эгоизмом и гордыней.

*

— Слава тебе, Господи! — обрадовалась тетка, увидев, что кто-то крадется вблизи головизионного центра. — Я всегда говорила, что мне везет. Но это... это ты, Марек?

— Вы меня знаете?

— Конечно, я приятельница супругов Зборовских! Как тебе удалось избежать этого заражения?

— Не знаю. Все вокруг... а я...

— «А мы», мой дорогой, «а мы»! У меня это уже в прошлом. Замечательно, что мы встретились. Ты мне очень нужен. Без помощи второго человека вылечить от этой гадости вообще невозможно.

— Если я для чего-нибудь пригожусь...

— Конечно, дорогой, конечно. Мы должны синтезировать доктора Майлера.

— Синтезировать?

— Вылечить. Сейчас я тебе все объясню.

*

— Нет, нет!

— Только это гарантирует успешность исследований, глупец!

— Дайте мне подумать! Дайте мне подумать!

— Пожалуйста.

Муанта бегал по улицам, коридорам и лестницам, заглядывая в глаза людям, которые стеклянными взглядами отвечали на его бешеные метания и окрики.

— Эй, эй! Проснись, проснись! — орал Муанта, тряся мужчину, который как раз сонно двигался мимо.

Тот ничего не ответил, только остановился.

— Скажи, куда ты идешь?

— На работу.

— А что ты делаешь?

— Рисую.

— Что?

— Картины.

— Покажи мне эти картины!

Мужчина послушно двинулся дальше. В сердце Муанты затеплилась надежда. А может, это только заблуждение? Может, он преувеличил опасность ситуации? Вот художник как ни в чем не бывало по-прежнему рисует картины. Даже если пока он не чувствует себя до конца счастливым, то со временем наверняка поймет, что для него благо.

Они вошли в мастерскую. Муанта в отчаянии закричал. На стенах, мольбертах, на кипе полотен в углу он увидел один-единственный грязно-серый цвет! Художник смешал в ведре все краски и, макая туда кисть, равномерно, один за другим замазывал холсты. Диктатор задрожал. Он стремительно выбежал из ателье художника и помчался обратно к Гонсалесу.

— Где я должен отдать эту каску? — спросил Муанта.

— Если ты решился, я сам передам ее на исследование. Существует только одна такая каска?

— Да, я знаю об этом наверняка. Ректор Диас успел подготовить только одну.

— Ну так давай мне ее сюда, а я передам компьютерам.

— А когда проблема будет решена, вы вернете людям волю?

— Это зависит от того, насколько мы решим проблему.

— Еще минуточку.

— Пожалуйста.

Добровольно снять с себя шлем, предохраняющий от заражения, — это не слишком простой шаг. Диктатор почувствовал, как мурашки побежали у него вдоль спины, по шее — прямо до самой макушки. Ведь он так легко решился на то, чтобы другие впали в атрофиновое отупение. Но он сам? Мучительно, с неохотой он думал о своей судьбе. «Не делай другому того, что тебе неприятно», — прозвучало где-то у него над ухом. Он не был уверен, то ли это произнес компьютер, то ли заговорила его собственная совесть. Страх — хуже, чем перед смертью. А что будет, если роботы взбунтуются? Если, например, прикажут ему — его превосходительству! — ходить на четвереньках и лаять? А если к людям вернется их воля, но его в наказание оставят обезволенным, и каждый, кто захочет отомстить, сможет ему приказать все что угодно? Выполнить самое неблаговидное требование? Совершить самый низкий поступок? Тогда уж лучше, наверно, погибнуть, убить себя, а компьютеру приказать снять шлем. Но если есть шанс узнать, удалось ли добиться чего-нибудь своей самоотверженностью? Как поступить? А может, однако, продержаться в одиночестве? Нет!! Одиночество Робинзона — ничто, по сравнению с его одиночеством! Как же он жалел, что не хватило ему воображения, что не видел в каждом отдельном человеке неповторимой индивидуальности! Он ясно осознал, что сейчас все художники на свете рисуют точно так же, как тот, встреченный на улице. Перед глазами Муанты замаячили сотни, тысячи грязно-серых прямоугольников.

— Внимание! — крикнул он Гонсалесу. — Держи!

И сорвал с головы защитный шлем. Машина схватила каску двумя грейферами, а изумленный диктатор обнаружил, что он по-прежнему обладает свободной волей.

*

Марек и тетка Флора несколько дней работали над доктором Майлером, прежде чем он, наконец, стал проявлять верные признаки самостоятельности. И тогда уже втроем они принялись восстанавливать здоровье всего персонала больницы. Курс лечения длился довольно долго — около двух дней, а полностью здоровыми считались те, которые обрели способность к так называемому синтезу. Лечение протекало следующим образом: двое врачующих сажали пациента за стол и отдавали ему противоречивые распоряжения. Например, один говорил:

— Зажгите лампу!

А другой тотчас же возражал:

— Погасите лампу!

Пациент, послушно выполняющий требования, подвергался дальнейшему лечению, а тот, который осуществлял синтез, был здоров.

Синтез выражался в том, что уже после второго или третьего приказа особа с возвращенной индивидуальностью заявляла что-нибудь в таком духе: «Отвяжитесь!» или «Я что — ваш автомат?» или же «Когда окончательно решите, тогда мне скажите». И такая реакция подтверждала возвращение здоровья.

Когда уже несколько человек обрели полное сознание, в дверях клиники появился бывший диктатор Муанта.

— Люди! — воскликнул он. — Живые люди! — И зашатался, как пьяный. — Люди, скажите мне что-нибудь! — начал он молить, упав на колени. — Пожалуйста!

— Вы редкостный кретин! — со злостью процедила тетка Флора.

— О, да, прекраснейшая! О да! Вы так замечательно это сказали — самостоятельно, от себя, по своей воле! Скажите мне еще что-нибудь, скажите же! — И Муанта бросился целовать тетке руки.

— Перестаньте валять дурака, — попросил доктор Майлер. — Вы разве не видите, что мы работаем?

— Вижу, мои дорогие, вижу, мои милые! Вы так чудесно добровольно работаете! По собственному желанию! Поступайте, как вашей душе угодно! Да, да! Пусть никто меня не слушает! Сделайте так, чтобы я уже никогда не должен был приказывать!

— О, об этом вы можете не беспокоиться!

— Благодетель! Милостивец! Ты возвращаешь мне жизнь! Значит, есть шанс! Значит, вы как-нибудь сделаете, чтобы человечество снова было таким чудесным, таким изумительно непокорным! Вы ведь вылечите их всех, правда?

— Правда, правда. Сестра, дайте ему, пожалуйста, что-нибудь успокаивающее.

— Но я уже спокоен! Если вы обещаете мне, что вернется свобода, то я спокоен и счастлив! Да здравствует свобода!

*

Прошло немало времени, прежде чем способность к синтезу обрело все человечество, — как-никак двадцать миллиардов...

В глазах журналистов подвиг Марека, в противовес поступку Муанты, вырастал прямо-таки до размеров символа.

— Двое гостей из прошлого столетия оказались антиподами: один принес с собой зло, другой — твердость духа наших дедов, — торжественно заявил ведущий Рыпс, открывая в студии дискуссию о последствиях преступного шага диктатора.

Когда схлынула первая волна возмущения, Муанта Портале и Грасиа стал в основном вызывать смех. Было просто трудно поверить, что этот крайне эгоистичный человек, совершенно лишенный воображения, мог всего лишь восемьдесят лет назад управлять целым государством.

Головизионные камеры успешно запечатлели весь ход его внутренней борьбы. В последних известиях неоднократно повторяли сцену, где Муанта приказывает компьютерам называть его глупцом. Как жалко, беспомощно и комично это выглядело! Он действительно не знал, какими последствиями чревато его поведение! Он пытался приказать думать, поступать, чувствовать!

Никому даже не пришло в голову покарать этого смешного, перепуганного старикашку. Бывший диктатор по собственному желанию начал работать гидом на развалинах лагеря «Милая Родина».

*

Папочка!

Я знаю, как крайне мала надежда на то, что ты прочтешь это письмо. Я спрашивал Головолома (это такой большой компьютер — гуманитарий), и он сказал, что пока нет возможности посылать корреспонденцию назад, в прошлое. Но ведь наука постоянно развивается, и, может, когда-нибудь кто-либо придумает машину времени и отошлет мой конверт. Ты открываешь наш почтовый ящик, допустим, в марте 1980 года и читаешь каждое словечко! Я, конечно, не стану тебе писать, что сейчас вокруг происходит, поскольку такую информацию, из которой человечество наперёд узнало бы свое будущее, пересылать возбраняется. Поэтому извини, что напишу только о себе.

Сейчас 2064 год, и мне уже девятнадцать лет. Я учусь хорошо, и скоро окончу вуз. Изучаю историю. Тебя, наверно, это удивит, но я стал интересоваться нашим прошлым. Прошлым человечества.

У меня добрые друзья и опекуны. Я здоров. Случаются огорчения и радости, а твои письма я читаю очень часто. Ты по-прежнему для меня самый близкий, самый сердечный друг и советчик. Мне кажется, что тебе не пришлось бы за меня краснеть. Я стараюсь быть независимым и сохранять чувство ответственности.

Я благодарен тебе и считаю, что ты поступил правильно.

Твой любящий сын Марек

Примечания

1

Селенология (селена — по-гречески луна) — раздел астрономии, посвященный изучению Луны, наука о Луне. (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Криогенный — относящийся к низким температурам.

3

Гипотермия — искусственное охлаждение организма.

4

Крипта — помещение в катакомбах, где первые христиане совершали богослужения и погребали своих умерших.

5

Эти слова говорит Лис Маленькому принцу в повести Сент-Экзюпери «Маленький принц» (перевод с французского Н. Галь)

6

Кварки — частицы с дробным электрическим зарядом, из которых состоят элементарные частицы (адроны), участвующие в сильных взаимодействиях. Теоретически предсказанные в 1964 году, кварки до сих пор в свободном состоянии не наблюдаются, а проявляются лишь косвенно. Само слово «кварки» заимствовано американским физиком М. Гелл-Маном из романа Дж. Джойса «Поминки по Финегану», где оно означало нечто неопределенное, мистическое.

7

Happening (от английского «happen» — случаться, происходить) — форма театрального спектакля, зародившаяся в США в середине 50-х годов XX века, а затем получившая распространение в Западной Европе. Happening не опирается на драматургию и разыгрывается по самому общему сценарию, допускающему широкую импровизацию. Одним из основных принципов такого спектакля является вовлечение в него зрителей.

8

Ю. Словацкий. Мое завещание. Перевод Н. Асеева

9

Большерот — один из персонажей очень популярной в Польше шведской детской книжки Т. Янссон «Поздно в ноябре». Большерот — сказочное существо, не зверь и не человек, имеющее огромную пасть-рот и живущее в таинственном саду.

10

Эта фамилия встречается среди поляков так же часто, как среди русских фамилия Иванов.

Content

Войтышко Мачей Синтез

Часть первая, или Легче начать, чем кончить

Часть вторая, или Жар и холод

Часть третья, или Пирожные, маскарады и революция

Часть четвертая, или Знакомство

Часть пятая, или Остров и грот

Часть шестая, или Наука

Примечания