Дымов Феликс

Букля

Дымов Феликс Яковлевич

Букля

Павлов С.И. Неуловимый прайд. / Дымов Ф.Я. Благополучная планета. / Силецкий А.В. Тем временем где-то…: Фантастические повести и рассказы/ Сост. И.О.Игнатьева. — Худож. С.С.Мосиенко. Оформл. Е.И.Омининой. — М.: Мол. гвардия, 1988, 384 с. ISBN 5-235-01019-1. с. 166–180.

1

О чем подумает нормальный здравомыслящий человек при виде рыжего негра? Первым делом, что напекло голову солнцем, что пересидел вечером у телевизора, до сих пор в глазах розовые голографические чертики из рок-сериала, что лукавый бармен капнул в фирменный безалкогольный напиток чего-нибудь одурманивающего. Коли природа обделила тебя воображением — а именно таких набирают в Международную Вахту Паритета, — то удовлетворишься еще более простым предположением: мол, шевелюра у нового напарника крашеная, и, к лицу она ему или не очень, тактичнее всего чужих странностей не замечать.

Известно, однако, удобное объяснение не обязательно самое верное. Второй год носил «полковник» Занин свое временное представительское звание. И хотя звездочки на погонах в их службе не предусмотрены, да и сами погоны никогда не отягощали занинских плеч, и невооруженным глазом было видно: явившийся на смену шикарному парню Дику новичок натурален от огненных вихров над крутым черным лбом до мягких марафонок. Редкое, можно сказать — невозможное сочетание мастей. И кто знает, не поставлена ли перед красавчиком задача каким-то образом вывести из себя «восточный сектор»?

— Добро пожаловать! Вэлкам! — на правах старожила приветствовал гостя советский представитель Вахты. — Дмитрий Занин.

— Кен Лазрап, — представился американский коллега.

Синхронные улыбки, краткое, но крепкое — на измор — рукопожатие, дозированный наклон головы. До «верительных грамот», слава человеческому легкомыслию, не дошло. Почти одновременно Кен Лазрап преуморительно сморщил нос, Дмитрий Занин службицки выкатил глаза, и оба облегченно рассмеялись. Страшнее всего на Вахте нарваться на зануду.

— Давно в Паритете? — спросил Занин.

— Пятый год. На вахте впервые.

Об этом можно не сообщать, это видно по голым шевронам. Чтоб заработать к ним пальмовую ветвь, надо отдежурить в таком вот бункере два полных срока. Месяц. И еще месяц после двухнедельного перерыва. Тогда тебе присвоят временное представительское звание не ниже советника второго ранга, в просторечии подполковник. И легкой тебе службы, камрад, получи право три замечательных года ничего не делать шесть часов в сутки, с отпуском за каждый месяц этого ничегонеделания. Ну, правда, не великое удовольствие высиживать здесь целую смену, загнав внутрь себя даже тень страха, даже квант паники. А поскольку людей с медленной кровью — чтоб уж совсем на зависть рыбам — мало, то и охочих сюда не слишком. Да и отбор такой, какой когда-то космонавтам не снился.

Условностей на Вахте хоть отбавляй. Начиная с излишества самой Вахты. Ибо что может сделать человек там, где и автоматам не справиться? Недоверие к партнеру на заре разоружения породило массу… как бы помягче выразиться… взаимобесполезных, зато абсолютно симметричных мер. По тому наивному детскому принципу, который описал в своем рассказе Михаил Зощенко: «А если ты, Лёлишна, съела конфету, то я еще раз откушу от этого яблока». — «А если ты, Минька, опять откусил от яблока, то я съем еще одну конфету». Короче, бдительность и контрмеры — вместо того чтоб одному отказаться от своей очереди хода, а другому немедленно ответить тем же. Принцип на принцип. Рано или поздно, разумеется, процесс ядерной разгрузки сдвинулся все-таки с мертвой точки, покатился потихоньку к нулю. И худо-бедно, с ограничениями, оговорками и отступлениями достиг на Земле желанного уровня. А вот в космосе заклинило. «Не можем существовать без ядерного оборонительного щита», — провозглашает одна сторона. «Но вы же свой щит и над нашими головами вешаете, — возражает другая. — А ежели рухнет?» В общем, разлад. Ни дипломатия, ни здравый смысл, ни третейские судьи — неприсоединившиеся страны — не помогали взаимопониманию. Никто не осуждал высокие договаривающиеся стороны: вся история планеты — это войны, политический шантаж, демонстрация военных мускулов. Но народы истосковались по мирному небу. Надоело дрожать, надоело бороться за выживание, хочется выжить. А компромисса нет как нет.

Пока вдруг не нашлось поистине соломоново решение: замкнуть системы сами на себя. Хотите запустить ваш щит? Запускайте. А мы к нему, выражаясь фигурально, приспособим ма-ахонький такой взрыватель. Начнет звено щита падать — по злому умыслу или из-за неисправности — мы, не разбираясь, провокация это или нападение, нацелен удар на собственные города или предназначен наши с горизонтом сровнять, в ту же секунду тихенько, аккуратненько, на безопасном от Земли расстоянии разносим ваши ядерные боеголовки вдребезги. У вас спутники? Прекрасно. А у нас следящие лазеры. Отклонится бомбочка с заявленной орбиты хоть на метр — тут ей и финиш. Сместится луч лазера хоть на угловую секунду с оси слежения — и кольцевое отражающее зеркало обратит его вспять, а бомба тут же накроет подконтрольную территорию. Словом, паритет. Опасность поровну. И спокойствие на равных. Одно от другого никуда.

На первый взгляд, разумно. На второй — тоже. Учредили Вахту — семь чрезвычайных постов в семи точках Земли. Для надежности. И независимости. А насчет личных свойств вахтенных — настроенности на принятие решения, чувства ответственности, порога возбудимости и еще ста двадцати параметров — так об этом больше народу заботилось, чем при выборе невесты для чемпиона породы. Шутка ли, защитник нации, часовой Земли! Стопроцентный американец против стопроцентного русского, точнее, советского. А чтоб, мало ли, не сговорились против человечества (смешно, вахтенным только аварийные телефоны доверены!), совмещали их всего на полсрока. Поэтому сегодня Дика заместил Кен Лазрап. А через две недели кто-то из своих заменит Занина.

Как и положено победителю жесткого отбора, раздумья не отразились на занинском челе. Дмитрий сделал приглашающий жест рукой. Мол, принимай хозяйство, коллега. И повел Кена вокруг полуовала спаренного пульта. Показал две одинаковые каюты с бытовками, спортивный зал, бассейн. И снова святая святых бункера — спаренный пульт.

После обхода последовал традиционный обмен авторучками. Отвинтили колпачки, извлекли стержни, почти не отличимые от обыкновенных «шариков» без пасты. Через эти импровизированные соломинки высосали на брудершафт содержимое авторучек. Кен в своей пронес виски. Занин с начала дежурства хранил коньяк с капелькой лимонного сока под мембраной — на запивку. Трудно поверить, что начальство с обеих сторон не догадывалось об истинном значении сувениров. Но, спасибо ему, не вмешивалось. Чем достигало неслыханного успеха в укреплении доверия. А значит, и в деле паритета.

Кен оказался во всех отношениях симпатичным малым, и время покатилось быстро. По дисплеям проплывали сбалансированные данные. Один телевизор гнал, как правило, детективы, другой — экзотические танцы. Два плэйера изливали похожую музыку. На теннисном корте выигрывали строго поочередно. Ничто не предвещало неожиданностей. Заниным уже начало овладевать чемоданное настроение. Все чаще вспоминалась нетерпеливая дочкина ладошка в руке. Труднее стало отгонять видение затуманенных от первых ласк прохладно-серых Лениных глаз. По временам перед взором явственно проступала стайка моховиков на сухой вересковой поляне, отчетливо тянуло запахом костра и дымящего шашлыка.

В таком настроении немудрено пропустить сигнал, который, если честно, давно уже все на свете считают невозможным и единственно перед которым, тем не менее, заранее содрогаются. Однако Дмитрий не пропустил. Черт его знает, о чем в этот момент размышлял рыжий негр, но, можно ручаться, отреагировал он не на сигнал, а лишь на внезапную тревогу, источаемую занинской спиной. Да, собственно, сигнала и не было. Ни звукового. Ни светового. Был какой-то сбой в узоре кривых, прогалы в колонке цифр, нарушение примелькавшейся симметрии — та микроскопическая фальшь, которую капельмейстер уловит и в стоголосом слаженном хоре. И которую Занин уловил, гуляя по аппаратной и глядя не в сторону дисплея, а на пританцовывающего Кена.

Стиснуло сердце. Бешеные колки натянули нервы.

За пультом Кен очутился первым, но это не имело значения: в те тридцать секунд, которые положены компьютеру на перепроверки, вмешаться в его действия все равно нельзя. Дмитрий приближался к пульту медленно, точно прикованный к ядру. К земному ядру. Необъяснимо: с орбиты исчезла одна из стационарных, привязанных к местности ядерных бомб. Не взорвалась, не упала на материк или в океан, не ушла в бесконечный космос, а просто-напросто пропала, испарилась, скрылась в четвертом измерении или в черной дыре. Ни теплового, ни радиационного следа, ни вспышки излучения — ничего!

Ученые и военные в чудеса не верят. Они привыкли иметь дело с материальными силами, с вещественными явлениями. То, что произошло, не могло быть предусмотрено программой Паритета. Во-первых, осиротевший лазер выйдет из режима слежения и примется описывать все расширяющиеся круги, полосуя на боевой мощности любые попадающиеся объекты — вплоть до ядерных бомб. Во-вторых, утратив одну сдерживающую единицу, потерпевшая сторона обязана ответить на нападение немедленным ударом. Хотя никакого нападения и не было.

Тем не менее, бомба пропала. Пострадал паритет. Рушились надежды человечества.

Огненно-рыжие букли Кена стали дыбом. Словно факел. Словно комнатный атомный гриб. Неужели негр за две недели ничего не понял? Неужели думает, русские специально слямзили с орбиты их бомбу, чтобы внезапно и необратимо добиться военного превосходства? Не хотел бы Дмитрий быть на месте напарника. Ибо не мог придумать за него никакого хода. Что бы ни предпринял сейчас рыжий негр, что бы ни удумали их генералы, «восточный сектор» автоматически опередит противника на шаг-два. Силы мира были настолько уравновешены, что лишь чудо могло поколебать чашу весов. Чудо в этот раз сыграло на стороне русских… Наверное, сейчас в бешеном темпе ищут выхода компьютеры, эфир захлебывается аварийными сигналами, одни готовятся к концу света, другие молятся, третьи сыплют проклятия. А в ком-то, возможно, взыграла психология смертника, рассекречена команда на подрыв всех бомб, запущен часовой механизм ядерной катастрофы. Одно неразумное движение — и ливни радиации хлынут на незащищенную Землю. Оказывается, нет ничего проще, чем уложить в братскую могилу бедное человечество!

— Лазрап! — Занин сжал черное плечо Кена и почувствовал, как отчуждающе затвердели под пальцами мускулы рыжего стража Паритета — Без паники, парень. Ты ж понимаешь… Мы…

Он махнул рукой. И латинскими буквами, без шифровки и сокращений выдал дисплею команду на самоликвидацию лазера.

Конечно, мнение Дмитрия Занина — одно из семи. Остальные ничего о нем не узнают, каждый вахтенный обязан принять решение самостоятельно, словно от него одного зависит спасение человечества. Вполне может быть, помимо их разъятых по планете семи пядей во лбу существует таинственный непорочный некто с правом вето на любые решения. И этот Верховный Неизвестный… Впрочем, случайные люди в службу Паритета не попадают, можно не глядя поручиться за здравый смысл любого соотечественника. Да и за напарников заодно — в итоге голосования Занин почему-то не сомневался.

Дожидаясь равновесия на пульте, Дмитрий с запасом набрал в грудь воздуха… Военные изобретут очередную красивую формулировку насчет более низкого уровня противостояния. Но слово «противостояние», увы, так и останется для них второстепенным.

Цифирь и символы на экране сомкнули стройные ряды, утверждая восстановленную симметрию. Дмитрий дружески пихнул Кена локтем в бок. Кен в ответ сверкнул неотразимой улыбкой…

Как вдруг снова разверзлась в ближнем космосе черная дыра и поглотила с орбиты сначала спутник-шпион. А следом, через крохотный промежуток времени, еще один бомбовый стационар.

Как и у белокожих рыжих, кожа негра обладала повышенной чувствительностью. Черное лицо Кена посерело до цвета выключенного компьютера.

2

Большая и — не исключено! — лучшая половина человечества не любит понедельников. Леон Эстебаньо Пассос к этой половине явно не принадлежал: лично он терпеть не мог вторники. Особенно те из них, на которые падало дежурство в лаборатории. У всех творческий день, все набираются свежих впечатлений, а ты с глубокомысленным видом слоняешься меж приборов и как спасения ждешь случайного видеовызова. Но звонки редки: за долгие годы к нерушимому графику приучены и знакомые, и начальство.

По мнению Леона, особого смысла в дежурстве нет. Лабораторные опыты контролирует компьютер. Рыбки и водоросли в аквариуме на экобалансе, хозяйского глаза не требуют. Торчать приходится лишь из-за пресловутого «А вдруг?». Техника-техникой, не устает повторять шеф, но без догляду и с ней случаются казусы. А когда не везет, то и в собственном носу пальцем на гвоздик напорешься!

Леон обошел помещения. Для разминки погонял по экрану койота с клеткой. Упустил всего семь мышат, приличный результат для ускоренного темпа. В этой игре Леон прочно держит в лаборатории второе место. А первого, пока здесь трудится лаборантка Тэй, ему не видать как… как свадьбы собственных родителей. Ну да ведь с Тэй не потягаешься, за ней три поколения пианистов, да и у самой не руки, а музыкальные манипуляторы!

Дзенькнул таймер над магнитной бутылью Клейна. Ох, и забот у шефа с этой игрушкой! Подойдет, возьмет себя за лацканы куртки и думает, думает… Потом разведет руками, сморщится, как огород пеона во время засухи. И отправляется на поиски нестандартной идейки. Потому что с помощью стандартных не в силах объяснить руководству института, куда девается энергия целой электростанции. Толстые шины с гроздьями контактов опоясывают пустоту — самой букли (вольное сокращение от «Бутыль Клейна магнитная, электронотребляюшая»), естественно, не видать. Однако невидимость не мешает бутыли заглатывать прорву электричества. И до насыщения, похоже, далеко. Когда кому-то взбрело в голову дать на бутыль ток и обнаружилось, что тело с односторонней поверхностью ухитряется накапливать нешуточный потенциал, шеф сразу же возмечтал о новом аккумуляторе потрясающей емкости. Увы, мечта его не спешит осуществиться: магнитная сестра ленты Мебиуса бездонна, как дырявый карман бедняка. Решай здесь Леон, он бы давно уж приостановился и слегка поболтал бутылочку возле уха — не плеснет ли что-нибудь через край? Ну, да если очень хочешь, случай найдешь. Хоть вот сейчас, пока нет шефа. Поменял полюса — и пузырись, голубушка, показывай, чего накопила. Импульс можно поставить полсекунды. А то и па шесть ноликов короче. За двухмиллионную долю секунды вряд ли что случится. Решено. Пробуем.

Вокруг незримого бутылочного горла висит кольцо заряженной пыли. Чтобы внести свою научную лепту, Леон подбил лаборантку Тэй использовать буклю в качестве пылесоса. Шеф почему-то обиделся. Странный человек. Леон Эстебаньо Пассос никогда бы и ни за что на Тэй не обиделся.

Он оконтурил бутыль голограммой. Творил голограмму Витус Биксич. Букля у него получилась в виде акулы с вытянутым круглогубым рылом и поджатым, вросшим в брюхо хвостом. На ядовитые цвета Витус не поскупился. Особенно неприглядны вздутия шкуры, в которые впиваются отнюдь не воображаемые контакты высоковольтных шин.

— Буты, буты, бутылочка, раздутые бока! — замурлыкал Леон, переключая управление установки. Пылевое облачко, потерявшееся на фоне яркого изображения акульего рыла, взволновалось и рассеялось. Пошел!

На невообразимый миг поменялись полюса обмоток. Раздался негромкий хлопок. И из лаборатории умыкнуло стол шефа вместе с киб-секретарем и видеофоном.

Леон растерянно поскреб в затылке. Десяток рабочих мест в помещении, так нет, невидимка польстился на руководящее. Экспериментатор проследил направление бутылочной оси…

М-да. Хорошо, самого шефа в этот момент не принесло, пропал бы заодно со столом. Интересно, куда?

Леон дотянулся до ближайшего видеофона, набрал «время». Аппарат безмолвствовал. Ясное дело, видеофонный ввод только у шефа. Кто бы мог предусмотреть такое вот буклино хобби — исчезатель мебели? А если не только мебели?! Чистенько работает, собака, даже кучки пепла на полу не оставила…

Подражая начальству, Леон свирепо поморщился. Выставил на опустевший пятачок лаборатории урну. Придвинул кресло шефа (семь бед — один ответ!). Положил на сиденье пробирку с кристаллами сахара, катушку проволоки. На выбор. Пусть трескает, что понравится. Прикинул на дисплее площадь захвата. Чуть сузил круглый акулий рот. Дал отрицательное снижение жерла. И шарахнул. Световых эффектов не последовало. Хлопок — предметы исчезли. Лишь урна не поместилась в уменьшенном секторе «обстрела» и осталась стоять столбиком.

На какой-то момент Леоном овладел азарт. Он навел буклю на Витусов стол. Раз — пропал со стойки халат. Два — растаяла стойка. Три — испарился забытый Бистичем журнал. Э-э, чьи это уши торчат из букета нашей обаятельной лаборанточки? Какой нахал посмел дарить чужой девушке цветы? Поберегите усы, сеньор даритель! И подарок свой заберите, нечего тут!

Букет со стола Тэй не исчез. Зато исчез старинный фарфоровый изолятор с подоконника. Направление то же самое, расстояние подальше. Как до места шефа. Или до стойки Бистича.

Что-то ткнулось Леону в лодыжку. Леон отмахнулся. Завил бутылочное горло штопором. Мазнул по стене — прощайте, донна Инезилья, мы с компьютером другой ваш портрет нарисуем… Не пропадаете? А еще разок? Все равно не пропадаете? Ладно, не очень-то и хотелось. А вы, мадам дверца? О черт! Створка лифта сдвинулась, в лабораторию с грохотом ввалился инструментальный шкаф. Посыпались железо и пластик. От падения включился Сыщик. Выкарабкался из кучи. Деловито отогнул антенны. И заюлил вдоль кабельных трасс в поисках утечек. Леон машинально следил, как он, лавируя, приближается. Хотя рядом, минуту назад отброшенный равнодушной Леоновой ногой, возился точно такой же приборчик с точно таким же инвентарным номером на спине…

Сыщик подбежал, сунулся к Леоновым брюкам. И растаял.

Двоится в глазах, решил Леон. Феномен Эстебаньо Пассоса, отягченный бутылочным эффектом. Джинн из магнитного шкалика…

— …не отвечаете? Звоню-звоню — а в трубке будто ком ваты! — прощебетала Тэй, нарождаясь прямо перед носом и протягивая руку.

Ба, еще один призрак, отметил про себя Леон. Тем не менее, галантно вскочил. Пожал тонкие пальчики. Подивился: девочка тоже не в себе, никогда бы раньше не посмела подать руку «сеньору инженеру». И подкралась незаметно. Как призрак. Хотя пальчики у призрака точно ее, Тэй, ему ли не знать. И голосок ее. О, как сладко от него взлетает сердце. Даже если девочка сердится!

Тэй смущенно выдернула руку, потерла лоб. Нет, точно не в себе: затравленно озирается, переминается с ноги на ногу, в глазах тихий ужас.

— Простите, сеньор Леон, что здесь творится? Меня словно бы по темечку из-за двери тюкнули. Не соображаю, как возле вас очутилась.

Леон недоверчиво оглянулся. Дверь начала отворяться.

— Эй, есть кто-нибудь? — послышалось с той стороны. Еще одна Тэй, толкая дверную ручку, переступила порог. — У вас все в порядке? Ничего не случилось?

— Тэй Первая, Тэй Вторая, — растерянно пробормотал Леон, разворачивая буклю на прямую наводку. — Это даже для влюбленного слишком…

Процокали каблучки. Двойник девушки поднял руку — то ли здороваясь, то ли осеняя остолбеневшего экспериментатора крестным знамением:

— Тут на самом деле все в порядке, сеньор Леон? Почему…

Тэй Первая с ужасом смотрела не на него, а на ту, другую. Круг замкнулся, струна лопнула. Копия девушки сделала еще один шаг вперед. Дрогнула. И исчезла. Пахнуло озоном.

— Езус Мария, что это было? — Тэй Первая потыкала распрямленной ладошкой воздух перед собой, передернула плечами. — Если позволите высказать мое мнение, сеньор Леон, негоже расходовать вечный аккумулятор на фокусы. Не сносить вам головы, если шеф узнает… Может, позвонить сеньору профессору?

— Видеофоны не работают. — Леон жалко улыбнулся.

Два одинаковых Сыщика, две Тэй… А донна Инезилья целехонька на стене… Что-то брезжило, вот-вот прояснится. Мешали мысли о шефе. «Если узнает…» Как не узнать, когда сесть не на что? Второго стола букля не сотворит!

Тэй поддела туфелькой докатившийся до цоколя букли резиновый ролик. Вызвала уборочный агрегат. Извлекла из «эспрессо» две чашки кофе:

— Глотните, сеньор Леон. Приободритесь.

— Погоди, не до того! — Леон оттолкнул чашку и взвыл: густая горячая жижа (ох, Тэй, Тэй: автомат — и тот ей отменнейший кофе варит!) плеснула на руку. Послюнил обожженное место, попросил: — Слушай, раз уж ты здесь… Посчитай, а?

Чудеса продолжались: Тэй не напомнила про выходной день, не сделала оскорбленного лица, не изобразила на экране (едва сеньор инженер отвернется) замысловатую фигуру из трех элементов. Молча кивнула. Подсела к компьютеру:

— Вводите данные.

На Леона снизошло вдохновение. Скачки магнитного напряжения, удвоение объектов, пропажа мебели и, наоборот, стойкость донны Инезильи, длительность импульса, расстояние до точки поражения — все пошло в исходные. Если электронные мозги не свихнутся, то выдадут приемлемую гипотезу. К виртуозным пальчикам лаборантки да голову Леона — тандем ого-го! Потеснитесь там, на Олимпе, пора удлинить список Нобелевских лауреатов на фамилию Пассос. А можно и на две: пусть шеф тоже насладится славой, не жалко. В конце концов, если бы не его стол…

Компьютер считал долго. Минут сорок. А когда окончил, Тэй презрительно оттопырила губу, локтем провела по клавишам, как бы стирая результат:

— Я, наверное, ошиблась, сеньор Леон. Абсурд какой-то: время с отрицательным знаком…

— Минус-время, по-твоему, абсурд? — прогремел Леон, внезапно прозревая и по-наполеоновски складывая руки на груди. Но не доиграл роли, азартно шлепнул себя ладонью по лбу: — Я же должен был догадаться! Концентрируя энергию, букля рвет временные связи, и капсулированное пространство мгновенно соскальзывает в прошлое. Чем мощнее импульс, тем дальше в глубь времен. Я же собственными руками выдернул тебя из потока времени и целую минуту болтал с тобой до того, как это сделал, представляешь? Сначала болтал, а потом выдернул. Это же катапульта в прошлое, Тэй! Хочешь вернуться назад годочков на пять, а?

— Ну-у, я тогда была совсем ребенком… — Девушка славно покраснела и отодвинулась. — А вам зачем в прошлое?

— Э-э, ясноглазая, великая мудрость сие есть! — Леон победоносно оглядел слегка разгромленную, но начинающую обретать рабочий вид лабораторию. Уборочный агрегат утробно звякал, оплакивая уходящий беспорядок: не скоро ему опять выпадет столько работы! Вот погоди, сядет здесь Пассос, благодаря своему открытию, хозяином, тогда не заскучаешь… Представив эту перспективу, Леон засмеялся, присел перед девушкой на пульт, покачал ногой: — Хотел бы я знать, какому дикарю достался активный стол шефа с автономным питанием, мордастым киб-секретарем и видеофоном? Кстати, идея: настряпать разных достижений цивилизации и отправить назад по времени — кто усомнится, что Землю не посещали интеллектуалы-пришельцы?

Тэй мимолетно улыбнулась, коснулась его руки:

— Это очень неосторожно, сеньор Леон!

Удивительное дело: еще день тому назад Леон отдал бы за это нечаянное прикосновение полжизни. А сегодня ничего, только сердце чуть-чуть подпрыгнуло.

— Не сеньор, Тэй. Для тебя я просто Леон.

— Хорошо, сеньор Леон, я постараюсь… — Девушка привычно потупилась, как и подобает рядовой лаборантке. Взгляд ее упал на дежурный дисплей. По полю плыли столбцы цифр — координаты объектов Паритета. Ибо самый надежный контроль — полная рассекреченность данных. Пусть любой человек в любой момент знает: в мире все спокойно. Если, конечно, забыть, что каждая такая висюлька может в час пик обратиться в испепеляющую звезду. Сними с неба — город спалит!

Тэй ненавидела эти кладовые смерти над головой. Ненависть к бомбам досталась ей в наследство от предков. Великие покровители дома, чего бы она ни отдала, лишь бы избавить от них мир! Метлой бы их с орбит! Где б только найти подходящую помойку?!

Она колупнула ноготком пульт управления буклей:

— А скажите, сеньор Леон, эта штука действительно может выкинуть из нашего времени все что угодно?

— Эх, девочка! Да хоть небоскреб!

— А спутник?

— Какая же разница? — Леон тонко улыбнулся. Его распирало от снисходительности. Ясно и роботу: к резвым пальчикам Тэй надо приставить голову не глупей Леоновой, иначе фиг разберешься!

Жаль, жаль, не обратил инженер внимания, каким глухим внезапно стал голосок Тэй, как стремительно потемнели глаза, как неровная бледность заливает щеки. В институтах не учат, что опаснее всего срывы настроения у терпеливых девушек с примесью восточных кровей. Теряя контроль над собой, Тэй завороженно потянулась к пульту.

— Эй-эй, милая, ты чего затеяла?

— Землю чуть-чуть почистить… Подвиньтесь!

— Сумасшедшая!

— А эти ваши игрушки над планетой — не сумасшествие? — Тэй решительно спихнула Леона с панели, яростно ударила по сенсоклавишам. — Человечество обрело нынче такое могущество, что всякий, кому не лень, может разделаться со всем миром. А потому и отвечать за родной дом обязаны все.

— И ты тоже?

— Отчего нет? Я ведь тоже из рода хранительниц домашнего очага. Одна из многих, не хуже и не лучше других…

Леон оцепенело следил, как цифры на экране ускоряют бег. Неведомый секундомер отсчитывает миги до старта. Куда?! Зачем?!!

— Не смей! — взмолился Леон, испытывая желание скомкать хрупкие, зависшие над клавиатурой пальцы. — Ты вызовешь катастрофу! Стой, ну!

— В кои-то веки дорваться до волшебной палочки и не попытаться уничтожить оружие — моментально и целиком? — Тэй вызывающе тряхнула головой. — Стыдитесь, сеньор Леон. Лучше помогите синхронизировать второй дисплей. Входите в глобальную информсеть, вызывайте банк Паритета. Сомневаетесь? Ну так отойдите, не мешайте мне выполнять мою женскую работу!

Тэй придвинула выносной пульт соседнего дисплея. На секунду зажмурилась. Будто собиралась сыграть трудную концертную сюиту. Ту, что обычно играется в четыре руки. И вдруг бесплотные пальцы замелькали с такой быстротой, словно их вовсе не было, словно сами собой озарялись и гасли сенсо-клавиши, сами собой, подчиненные чьему-то произволу, летели по экранам строчки. Под безмолвную музыку букля устремила к небу жерло.

«Учти массу спутника», — шепнул про себя Леон, стискивая кулаки. И не только шепнул, машинально набрал команду у себя, увеличил захват акульей пасти, перекрыл треть орбиты крупного бомбового стационара. Тэй восприняла непроизнесенные слова, вплела в таинственную мелодию и его скромный аккорд.

В сущности, Леон и сам не жаловал эти траурные небесные знамения. Он, правда, привык не обращать на них внимания. Они существовали до его рождения и наверняка его переживут, чего же зря дергаться? Будь он уверен, что не станет хуже, он бы, может, и вмешался… В конце концов, жить без бомб спокойнее, чем с бомбами…

Страхи и сомнения внезапно ушли. Земля предстала яблоком с испещренной коростой кожурой. Хорошо бы всю эту коросту подальше в прошлое, в Точку Большого Взрыва, но кто знает, сколько на это потребно энергии? Проще куда-нибудь к динозаврам, бедняги так и так вымерли, им уже не повредишь…

И опять Тэй будто услыхала — вывела на шкалу времени мезозой.

Первым пал могучий стационар с гирляндой разделяющихся ядерных боеголовок и системой противоракет. Потом спутник-шпион. Информсеть Паритета запаниковала. Честно [говоря, дрогнул и Леон: вдруг кто-то от отчаяния рванет разом [на орбите весь ядерный потенциал, превращая Землю в карликовую сверхновую, костер для еретиков-миротворцев! Надо, кстати, рассредоточить по мезозою наши посылочки, не втыкать в одно десятилетие…

— Давай я займусь высокоорбитными, — не выдержал Леон. — Отлавливай лоскутники… Готова? Принимаю.

Тэй и бровью не повела в знак согласия — просто-напросто сбросила с панели выносной пульт, обрекая его болтаться на длине шнура. В темп ее Леон попасть не пытался: закладывал параметры орбиты и ставил на ожидание. Подгадав момент, девушка залпом сметала «упакованный» Леоном объект вместе с парой своих. Залпы все учащались…

Двух вещей боялся Леон Эстебаньо Пассос. Что иссякнет запасенная буклей энергия. И что они не успеют. Неясно, почему медлят те, чье безумство обратило города и страны в мишени, а земной шар — в яблочко на мушке ружья. Теперь-то, господа, жало у вас вырвано. Можете взрывать, можете сами с досады лопаться. Потенциально опасных регионов становится все меньше и меньше. Одним ударом двое граждан Земли разрубили смертоносные гордиевы узлы, смахнули висящие над головами дамокловы мечи. Хорошо, когда рядом с тобой живет человек, способный подумать за все человечество. И не только подумать. Но и рискнуть действовать.

Безбожно высвеченные локаторами, плененные формулами баллистики, кладовые смерти метались вокруг Земли, выискивая, в какую щель забиться. Но букля настигала их даже в другом полушарии, сквозь толщу земного шара. Еще, еще немного. Самую малость. Лишь бы те там не всполошились.

Когда остался последний лоскутник, Леон позволил себе расслабиться: пусть девочка сама поставит завершающий штрих. Свое название двухмегатонная лавирующая бомба получила за то, что должна накрывать территорию противника не сплошняком, а выборочно, лоскутьями. Предвидеть зоны поражения практически невозможно. Защититься — тем более. Нет шансов и у «чистых» участков, блокированных бесчисленными пятнами радиации…

Тэй накрыла лоскутник раз, другой. Мимо. Притомилась, решил Леон. И все еще не обеспокоился. После третьего промаха он лениво высветил полетную кривую, и победный хмель мгновенно соскочил с него: кривая клевала малые высоты и расплывалась объемным ломаным пунктиром. Кто-то взял на себя управление, превратил пассивную траекторию лоскутника в активную!

Еще долю секунды Леон мучительно соображал, отчего не срабатывает следящий лазер. Лоскутник нанизан на луч, как шашлык на шампур. Выходит, снялся. Выходит, против смертельного витка только они двое. Даже, пожалуй, он один, Тэй не в счет, не юным девам тягаться с маньяками. Леону представился прущий на окоп танк, и он, солдат мира, обязан выстоять. Впрочем, сравнение неудачно. Ему лично ничто не угрожает. Зато под угрозой жизнь тысяч ни в чем не повинных людей.

— Постой, девочка, это уже мужская работа.

Леон включил прямое изображение, наложил координатную сетку, сделал на пробу несколько засечек. Ни одна не совпала с прогнозом. Лоскутник пикировал, локаторы явно запаздывали. Конус, охвативший веер возможных траекторий, упирался в Сибирь. А это значит, жди ответного удара. Потом удар на удар. И финиш. Один для всех.

Леон попытался представить себе глаза того, за чужим пультом. Зло прищуренные. Или белые, невменяемые, с неподвижными, расширенными зрачками. О чем печется он, готовясь перевести лоскутник в стригущий полет и кассету за кассетой выстреливать над местностью кувыркающиеся заряды?

Веер траекторий жадно лизал непредставимо далекую Сибирь, где даже летом южанину неуютно и зябко.

Леон Эстебаньо Пассос, слабый человек человечества, пригнулся, приник к смотровой щели, в которую для него превратился экран. Руки сжали воображаемые гашетки. Когда-то летчики вот так же вот шли на таран. Опять неуместное сравнение. Паникуешь, мальчик, тебе же ничто не угрожает, на месте храбрых летчиков ты не окажешься. Но и на своем у тебя один-единственный шанс. Один залп.

Отсекая лоскутнику путь вниз, Леон без спешки подрезал веер траекторий заградительной полосой. И высадил в длинном импульсе все, что у него было. В глаза на миг полыхнула ослепляющая вспышка… И все исчезло.

А ведь и те бомбы должны были взрываться в небе мезозоя, подумалось Леону. Бедные динозавры. Почему так потемнело? Он ощупью тронул вогнутую поверхность экрана. Дьяболо! Не разберешь, работает или нет. А Тэй? Леон испугался. Постой, как он сидел? Спиной к ней. Полностью заслонив собой экран. Это хорошо…

— Тэй, девочка! — осторожно позвал Леон. — Не разберу: достал я его?

И почувствовал, как шею обхватили тонкие руки, в глаза, в нос, в волосы тыкаются неумелые горячие губы, щеки девушки мокры от слез.

— Ты… — Тэй запнулась. — Ты молодец, амадо Леони, я горжусь тобой. А я знаешь как перетрусила?

— Погоди, он у нас взорвался? — Глазам было больно, и Леон отстранился. — Я не успел?

— Успел, успел. Это при переходе шарахнуло. Ты его совсем недалеко отправил. Едва-едва мощности хватило.

— На сколько? — прошептал Леон.

— В прошлый век. — Тэй шмыгнула носом.

— Точнее!

— На сто десять лет. Середина года плюс-минус пять дней.

Да-да-да, была там какая-то важная дата. Леон привычно потянулся к клавиатуре, вслепую пошарил пальцами. И словно бы разбудил двигательную память, перед внутренним взором высветилось: 30 июня 1908 года.

В этот день, по словам очевидцев, в земную атмосферу вторгся Тунгусский метеорит.

Content

Дымов Феликс Букля

Дымов Феликс Яковлевич Букля

1

2