Александр Мазин

Я — Инквизитор

В этой стране только мертвые сраму не имут.

В этой стране только мертвым дано говорить.

В этой стране, на развалинах Третьего Рима,

Только и свету, что спать да молитву творить.

В этой стране, где свобода — не больше чем право

Сесть наугад в переполненный грязный вагон

И, затаясь, наблюдать, как меняет Держава

Лики вождей на полотнах бесовских икон.

В этой стране никому и никто не подвластен

Данностью свыше. Почти не осталось живых

В этой стране, где уверенность в будущем счастье

Лишь у юродивых (Бог не оставит своих).

Здесь, на объездах Истории, жирные монстры

Прут из земли, как поганки под теплым дождем.

Серое делают белым, а белое — черствым

В этой стране…

Но другой мы себе не найдем.

Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать дерзости, какие делали народы сии: не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и опрошающий мертвых, ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего, будь непорочен пред Господом Богом твоим.

Второзаконие, гл. 18

Они же приводят в замешательство дух человеческий, те наводят на людей сумашествие, ненависть и туманящую разум любовь. Они же, даже без помощи яда, но силой своего заклинания, уничтожают душу.

Я. Шпренгер, Г. Инститорис. «Молот ведьм»

Часть первая

Поднявший меч

Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы; А поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны.

Евангелие от Иоанна, гл. 3, ст. 19—21

Глава первая

Выходя из закусочной, Андрей остановился в дверях и быстро огляделся. Резкое движение тупой болью отозвалось в затылке, и, смиряя ее, Андрей медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Никто не ждал его снаружи, и жирная красная точка, завершающая историю жизни Андрея Ласковина, немного отодвинулась в будущее. Но боль, которая прочно утвердилась в его теле, боль, отзывающаяся на каждый вздох, сковывающая, как невидимый корсет, вытягивающая силы боль напоминала: ты уязвим!

Большеохтинский проспект был немноголюден. Редкие несчастливые петербуржцы, прикрывающие лица от мокрого снега, серая промозглая муть, которую язык не повернется назвать днем. То ли вечер, то ли раннее утро. Сумерки. Хотя до темноты еще часа два. Сумерки. И это хорошо.

Андрей накинул капюшон, спрятавшись в нем, как улитка в раковине, и шагнул в пелену липких холодных хлопьев: одна из согбенных безликих фигур, не интересных даже собственным детям.

Впереди, шагах в двадцати, несколько работяг уныло ковыряли асфальт. Вчера их здесь не было. Неровная борозда в шаг шириной пересекала тротуар как раз перед перекрестком. Вчера не было и ее. Но рабочие (как и борозда), несомненно, подлинные. Ни один киллер не станет полдня долбить мерзлую землю, чтобы подстеречь жертву, выходящую из забегаловки с гордым наименованием «Кафе „Большая Охта“». Ни один русский киллер до этого не унизится. Хотя идея неплоха. Прострелить его набитый бараньими жилами и полусырой картошкой желудок, скинуть труп в эту самую канаву, забросав комьями земли и кусками асфальта, катнуть для надежности сверху трехтонным валиком…

«К счастью, — подумал Андрей, — у нас не Голливуд. Или — к сожалению…»

Кого в сумрачном Петербурге всерьез волнует неопознанный труп? А тем более труп будущий… Следственные органы? Вряд ли. Разве что «тобольцы» Антона Гришавина настропалят своих «оборотней», не надеясь управиться собственными силами. Возможно. И вероятно. Мафия бессмертна. А он, Андрей Ласковин, смертный человек. Внезапно смертный, как мудро замечено. Внезапно — это если повезет. Хуже, если, как это уже случилось, он окажется в одном из специально оборудованных помещений, вроде вчерашнего гаража.

Снег падал густой, как манная каша. Андрей брел, засунув руки в карманы ветхого плащика.

«Мне очень холодно и очень скверно!» — мог прочесть каждый на его мокрой спине.

Увы, так оно и было. Несколько дней игры в «дичь— охотник» превратили Андрея из охотника в затравленную, вяло огрызающуюся дичь. Но холодно Лаковину не было. Под ветхим «помоечным» плащиком у него была кожаная куртка с меховой подстежкой, а брюки и обувь, хоть и заляпанные грязью, неплохо противостояли ледяной жиже. Плащик же (и впрямь подобранный сегодня утром на помойке) был вынужденной маскировкой. Андрею совсем не хотелось, чтобы в его куртке появилась еще одна пара отверстий.

Андрей шел в сторону Невы, хотя Нева как таковая — черная мазутная вода под источенным промоинами льдом — его не интересовала. Ласковин шел к ТОО «Шанкар», одной из фирм, опекаемых «тобольской» группировкой. Фирма располагалась здесь, на Большеохтинском. Вчера Андрей тщательно изучил окрестности и был готов встретить «кураторов». Но вчера они так и не появились. Сегодня же — пятница. День, располагающий к особым визитам.

Честно говоря, Андрей предпочел бы, чтоб они не появились сегодня. На этом настаивала каждая клетка его тела. Но он шел к ТОО «Шанкар», потому что не желал быть дичью, не желал упустить, быть может, последнюю возможность рвануть клыками врага.

И все-таки лучше бы их не было…

Ласковин миновал продавца полузанесенной снегом картошки. У грязных мешков возились две женщины, отбирали картофелины покрепче.

«Бедняги», — подумал Андрей, имея в виду и женщин, и продавца. Интересно, будь этим троим известна его ситуация, что бы они подумали о нем?

«Скорее всего, ты просто дурак, — сказал ему пять дней назад сэнсэй Слава Зимородинский. — Но возможно, это Судьба дарит тебе шанс стать мастером».

Да уж, есть шанс. Шанс приобщиться к числу неопознанных трупов. Во имя справедливости. Одно утешение: он сам поднял стаю и сам пустил ее по своему следу. Правда, когда он это делал, то был подсознательно уверен, что выживет. Сейчас такой уверенности больше нет. Но пока Андрей Ласковин жив — счет в его пользу.

ТОО «Шанкар». Девять зашторенных окон. Навес на шести колоннах. Под ним — крохотная автостоянка. Так и есть! Одна из трех припарковавшихся машин — черный джип «чероки». Там, на Мастерской, Ласковин не сумел разглядеть его номера, но наверняка номер тот самый. Глядя на основательный зад «чероки», Андрей ощутил неприятную пустоту в животе. И одновременно возбуждение-подъем.

Андрей медленно проковылял мимо автостоянки. Из нутра «чероки» доносилась жизнерадостная попса. Сквозь заднее окошко джипа смутно просматривался силуэт человека. Две другие машины были пусты.

Свернув за угол, Ласковин зашел в первый же подъезд, проглотил таблетку болеутоляющего и присел на подоконник. Выждав минут десять, он вынул из кармана плаща «трофейный» пистолет («Carl Walter Waffenfabrik Ulm/Do, Modell TPH Cal. 6.35» — было выбито на его корпусе) и переложил его в левый карман куртки. Пистолет был небольшой, смахивающий на игрушку, но, как Ласковин уже убедился, достаточно смертоносный.

В обойме оставалось еще два патрона. «Помоечный» плащик Андрей оставил на подоконнике. Вряд ли кто-то польстится на ветхую тряпку.

На стоянке у ТОО ничего не изменилось. В джипе по-прежнему играла магнитола. Андрей присел у заднего колеса, выждал некоторое время, затем, пригнувшись, подобрался к правой дверце. Осторожно попробовал. Открыто.

— Ы! — сказал любитель музыки, когда ствол пистолета, из которого все еще попахивало порохом, уперся ему в нос. Сказал — и по собственной инициативе поднял руки. В правой — трубка мобилы.

— Положи, — сказал Андрей. — Уронишь.

— Не убивай меня, — почему-то шепотом попросил «тоболец».

Ласковин взял его свободной рукой за мягкое теплое ухо.

— Сколько ваших внутри? — осведомился он.

— Слушай, не стреляй, ладно?

— Я о чем-то спросил, — напомнил Ласковин, выворачивая ухо градусов на сто двадцать. — Не шевелись, не надо! — предупредил он дернувшегося и зашипевшего от боли бандита. — Сколько ваших внутри? — И ткнул стволом в ноздрю «тобольца».

— Т-трое… — выдавил любитель попсы.

Ласковин выпустил ухо и нанес бандиту аккуратный удар в челюсть. Трое — это для него, теперешнего, чересчур. Открыв левую дверцу, Ласковин выпихнул обмякшего «тобольца» наружу, отметив, что организм больше не реагирует всплеском боли на каждое движение. Часа на два Андрей снова человек. Правда, лучше не слишком напрягаться.

Двигатель джипа работал. Ключи на месте. Ласковин сдал назад, развернулся и выехал на проспект. На углу с Пороховской он свернул, и еще раз свернул на Среднеохтинском. Сделав круг, он остановил «чероки» совсем рядом с ТОО «Шанкар» и вышел. Не потому что собирался напасть с тыла — просто хотел забрать плащ.

Спустя десять минут он был уже возле «Новочеркасской», пересек мост и поехал по Синопской набережной. Мощные фары джипа ввинчивали в снежную муть снопы белого огня. Андрей сбросил скорость, замигал поворотником, высматривая подходящее место для парковки. Найдя его, проехал еще метров двадцать и выключил фары. Затем сдал задним ходом и остановился. Мотор глушить не стал.

Снова облачившись в плащ, Ласковин проверил содержимое бардачка: ничего интересного. Тогда, не включая ни фар, ни габаритов, Андрей плавно тронулся и направил «чероки» в нужное место: туда, где гранитный парапет разделялся и обледеневшие ступени с двух сторон спускались вниз, к воде. Джип встряхнуло: два колеса выскочили на тротуар. Андрей нацелил «чероки» в проем, открыл дверцу и, оберегая раненый бок, выпрыгнул наружу. Джип нырнул в проем между барьерами и полетел со ступенек, с душераздирающим визгом скребя корпусом по стене. Скатившись на залитую водой площадку, «чероки» по инерции развернулся и врезался «скулой» в противоположную стену. Отрикошетив вправо, он выскочил на лед, проломил его и, завалившись набок, медленно ушел вниз.

Гибель его прошла незамеченной. Водители редких машин, проносившихся у Андрея за спиной, были больше озабочены тем, как бы что-то увидеть сквозь размазанную очистителями по лобовику снежную кашу. Прохожих и вовсе не было.

Ласковин, опершись на парапет, посмотрел на черную дыру, пробитую тяжелой машиной, и усмехнулся. Итак, еще одно очко. Последнее? Сколько «быков» рыщет сейчас по городу, стремясь отыграться? Андрей еще раз посмотрел на черную воду и подумал: а стоило ли выпрыгивать из джипа?

Да, стоило. Выпрямившись, Ласковин поправил капюшон и двинул обратно. Вернулась боль. Угнездилась в затылке, в боку, в одеревеневших ногах. Очень хотелось горячего. Чаю. Или кофе с коньяком. Крупный липкий снег медленно оседал на голову и плечи. Темнело. Хотелось спать…

Глава вторая

В двадцать девять лет Андрей Ласковин стал полностью свободным человеком. Во-первых, от него ушла жена. Во-вторых, он бросил свою основную работу, превратившись в гражданское подобие «солдата удачи».

Правда, вышесказанное можно было сформулировать и иначе: он бросил свою жену; ему было предложено уйти с работы. Но это — вопрос выбора точки зрения. Человеку, которого учили проектировать нестандартную электронику, противно шесть часов в день ремонтировать видео-, аудио— и прочую аппаратуру. Мужчине, ищущему в любовницах остроту, а в жене — спокойствие и тепло, утомительно быть супругом нервной манекенщицы с характером сиамской кошки.

Марина ушла одним прекрасным июльским днем, забрав с собой девяносто процентов барахла и две трети мебели. Через три минуты после отбытия грузового фургона Андрей пропел оду Гименею и позвонил в аэропорт. На следующее утро он уже летел на юг. Вернулся он через десять дней. И нисколько не огорчился, услышав от своего директора, что «такие необязательные люди» ему не нужны. Возможно, директор ожидал раскаяния и обещаний «никогда больше…», но Ласковин лучезарно улыбнулся и попросил трудовую. Свободен!

В наследство от прошлого Андрею Александровичу Ласковину осталась однокомнатная квартира (хозяевам заплачено до конца следующего года), тысяча восемьсот баксов наличными, друзья, с которыми можно весело провести вечер, и подруги — для времени, остающегося между вечером и утром. Следует также внести в актив приятную внешность, умение раскалывать рукой двухдюймовые доски и ремонтировать компьютеры (если не стошнит). Став свободным, Андрей Ласковин решил жить весело и разнообразно. Средства же на веселую жизнь Андрей предполагал получать от охранной халтуры, которую организовал ему Митяй, Николай Митяев, лучший друг лет этак с двух.

О нем, Кольке Митяеве, следует сказать особо.

Появившись на свет в одном роддоме, Андрей и Николай почти двадцать лет прожили в соседних комнатах коммуналки на Петроградской и шли по жизни плечом к плечу от детского сада до Политеха. Здесь их пути разошлись, потому что Митяй вылетел со второго курса и загремел в армию. Андрей же завершил образование вполне благополучно и был распределен в контору, развалившуюся спустя полгода после появления там Ласковина. Но не вследствие его появления там, а в силу известных социальных катаклизмов?. Тогда Андрей оказался перед выбором: пойти сэмпаем к Славе Зимородинскому или поискать что-то подходящее по избранной специальности. Андрей выбрал второе. Возможно, по той же причине, по которой в семнадцать лет превратил каратэ-до из «жизни» в хобби. Впрочем, и в настоящее время он не забывал два-три раза в неделю посетить коллективно арендуемый зал на улице Комсомола и вполне соответствовал коричневому поясу, повязанному больше десяти лет назад.

Николай Митяев почти всю свою жизнь смотрел на лучшего друга сверху вниз, но первенство Ласковина признавал безоговорочно. Не только потому, что шестидесятипятикилограммовый Ласка на татами разделывал в ноль девяностодвухкилограммового Митяя, и не только потому, что мозги Андрея шевелились быстрей. Андрей обладал той особенностью, что практически в любой компании давал окружающим почувствовать в себе лидера. Нет, слово «лидер» было не совсем верным. Андрей не склонен был командовать другими. Просто он выглядел человеком, с которым стоит считаться. Единственный, кто мог указывать Андрею после того, как отец и мать Ласковина отбыли на заработки в Монголию, это друг и сэнсэй Вячеслав Михайлович Зимородинский. Но и он — до определенного предела. Так, в восемнадцать лет, окончательно решив не делать из каратэ своего будущего, Ласковин хоть и понимал, что огорчает Славу безмерно, но решения не изменил. Да, у Андрея были основания для такого решения, и Зимородинский это понимал. То, что учитель готов рискнуть, а ученик — нет, говорило не в пользу учителя. И все равно не было у Ласковина более близких друзей, чем Слава Зимородинский и Митяй. Когда Андрей поддался на уговоры последнего и согласился стать его напарником в охранной фирме, Митяй прыгал бы от восторга, будь он килограммов на двадцать полегче. Хотя, поставь их рядом, Ласковина и Митяева, и не представишь менее похожих людей.

Николай большой, мощный, неторопливый. Крупная голова на широких покатых плечах. Внешность человека если не доброго, то солидного. И надежного. Таких любят женщины, таких стараются не задевать мужчины. У таких заботливые жены и замечательные дети.

Андрей — невысокий, быстрый, выглядящий гибким и не очень сильным (в одежде). Курчавые, светлые, коротко и аккуратно подстриженные волосы, маленькие, красивой формы руки, которые портили только грубые мозоли на костяшках. Руки эти постоянно стремились к движению, и Андрею пришлось приложить немало усилий, чтоб приучить их к покою. Внешность Ласковина (если не заглядывать в глаза) можно было бы назвать «приятной»: твердый подбородок, неширокое лицо, маленький рот, чистая кожа. В общем-то, ничего особенного. Если не заглядывать в глаза. Но если заглянуть… Темно-серые, с синевой, под линией темных (это при соломенных волосах), почти сросшихся бровей, они напоминали поверхность моря сразу же после захода солнца. Или ладожскую воду весной. Встретившись взглядом с Ласковиным, человек запоминал его надолго. Женщины, которые охотно одаряли благосклонностью Николая Митяева, от Андрея просто шалели. Правда, далеко не все. Но абсолютно все улыбались, когда улыбался Андрей. Единственным, хотя и заметным дефектом ласковинской внешности была искривленная переносица со шрамом там, где прошелся скальпель хирурга.

При немалых внешних различиях и Андрей, и Николай, помимо общего прошлого, имели общее и в образе мыслей. Например, и тот и другой обладали толикой оптимизма и чувством юмора. Хотя оптимизм их питался от разных источников, а юмор окрашивался в разные цвета. И еще они неплохо понимали друг друга, что немаловажно в работе, связанной с риском.

Охранная фирма «Шлем» (все виды охранных услуг: доставка товара, сопровождение грузов, обеспечение личной безопасности и безопасности офисов, обеспечение и страхование сделок, оказание помощи в таможенных вопросах и т. д.) представляла собой филиал некой более крупной фирмы, образовавшейся при распаде еще более крупной организации, после того как лидер ее отбыл в Штаты, а двух его помощников самым неделикатным образом пристрелили в собственном баре. Митяй в свое время пытался посвятить Андрея в тонкости иерархии мафиозных структур, но Ласковин (кто знает, что готовит нам будущее?) отмахнулся. «Не мое дело. Мое дело — охранять». Заправлял «Шлемом» Виктор Петрович Сипякин, охотно отзывавшийся на обращение «босс» или «шеф» и на дух не переносивший привезенную из мест весьма отдаленных кличку Конь. Но платил Конь-Сипякин щедро и аккуратно, а наказывал сурово, поэтому «персонал» обращался к нему так, как нравилось Виктору Петровичу.

В людях Конь разбирался неплохо. Когда Митяй представил ему Ласковина, Сипякин практически сразу определил, как можно использовать новичка. И практически сразу решил, что приглядывать за ним придется особо.

— Вот, — сказал тогда Митяй, — Андрей Ласковин, знаменитый боец!

— Угу, — пробурчал Сипякин, оглядывая «знаменитого бойца», как барышник лошадь.

— Хилый какой-то, — заметил Абрек, личный шофер и телохранитель Сипякина, громила ростом с Митяева и еще пошире в плечах.

— Да он круче меня втрое! — обиделся за Ласковина Митяй.

— Афган? — поинтересовался Сипякин. Андрей покачал головой.

— Черный пояс?

— Коричневый.

— Абрек, — бросил Конь. — Проверь!

— Я же сказал! — воскликнул Митяй.

— Засохни, — отрезал Конь. И Николай заткнулся. Сипякин не терпел пререканий.

Громила Абрек медленно обошел стол, развел руки, словно собирался заключить Ласковина в объятья… и вдруг рванулся вперед. Могучий хук был нацелен Андрею в подбородок.

Ласковин боксерскую походочку телохранителя просек сразу. Да и физиономия Абрекова говорила о том, что по ней сильно и часто били. Поэтому к выходке его был готов. Уход в низкую стойку, обход, секунда — и Андрей сдернул с Абрековых пудовых плеч пиджак. До локтей. Излюбленный трюк Зимородинского — обездвижить или отвлечь противника с помощью предмета. Уличный, так сказать, вариант.

— Чего от вас ждут? — говорил сэнсэй. — Блок и контрудар. А плюнуть в глаз или сигарету зажженную в штаны уронить — этого не ждут. Такое, конечно, посложней, чем оицки-гиякуцки-майгери, но противник, у которого в мотне хабарик дымится, — это уже не противник, а макивара.

Телохранитель Сипякина противником не был, поэтому Ласковин пиджак сдернул, легонько по затылку обозначил и надел одежку обратно на Абрековы плечи. Два шага в сторону — улыбка будущему начальнику, улыбка «проверяющему»: ты пошутил, я пошутил. Конь отреагировал лошадиным оскалом. Абрек тоже ухмыльнулся, хлопнул Ласковина по спине: ясное дело, я тоже не всерьез, если б всерьез — мокрого места от тебя не осталось бы! Но молодец, новичок, как там тебя… И, сохранив лицо, вернулся на прежнее место рядом с хозяином.

— Годится, — резюмировал Сипякин. — Крови не боишься?

— Не люблю, — осторожно ответил Андрей.

— Понял тебя. — И Митяеву: — Хочешь его напарником? Ладно. (Тот широко улыбнулся.) Обязанности объяснишь сам. Плачу я сдельно. Вопросы?

— На постоянную я пока не могу, — предупредил Андрей.

— А на постоянную я тебя и не возьму, — сказал Конь. — Это еще заслужить надо. Покажешь себя — направлю на курсы. За счет фирмы. А пока так: тебе говорят — ты делаешь. За груз отвечаешь. Карманом. Николай тебе растолкует. Держись за него, дело знает. (Митяй улыбнулся еще шире.) Он — старший. Свободны!

Так Ласковин стал охранником. В общем-то, не из-за денег, хотя лишние шесть сотен баксов в месяц никогда не мешают. Привлекало разнообразие. И риск. Хотя даже самому себе Андрей в этом признаться не хотел. Поддался на уговоры друга, и все тут.

Сипякин же присматривался к нему долго: своеобразный парень, явно годится на большее, чем сопровождение. Но обращения требует осторожного и внимательного… как бомба. Однако в делах, коими ворочал Виктор Петрович, бомба иногда была очень кстати. Поэтому, когда Андрей уволился из своего ремонтного агентства, Сипякин оформил Ласковина у себя. Но на курсы телохранителей так и не отправил. Скорее всего, просто не успел.

Глава третья

— Ласковин, — крикнули из бухгалтерии, — телефон возьми!

Андрей, уже надевший куртку, чтобы выйти на улицу, поморщился.

— Митяй, подожди в машине, — попросил он. — Я недолго. Минута.

Вышло, однако, несколько больше минуты.

Звонил Мишка Гудимов, приятель с институтских времен.

— Андрей, у Витьки неприятности!

Витька — младший брат Михаила. Андрей был с ним неплохо знаком. Настолько неплохо, что даже пристроил тренироваться к Зимородинскому. Оболтус, конечно, но оболтус способный. Через год желтый пояс сделал. Правда, с первым разрядом по дзюдо за спиной, а Слава по таким специалист. Желтый пояс, конечно, — это так, щелчок. Перед девочками в институте выдрючиваться. При этом гонора у парня — прямо Ван Дамм в детские годы. Способный парень, неглупый… но дурак.

— Что-то стряслось? — спросил Андрей, не особенно удивившись Витькиным неприятностям.

Да, стряслось. Сцепился Виктор Гудимов с кем не надо. И выставили ему счет: три тонны баксов. «Пацан, правда, кричит, что сам разберется, но, Андрюха, ты же знаешь… а три тонны нам не поднять! Хоть квартиру продавай! Витька — дурак, он доиграется, а у тебя же связи!»

— Хорошо, — сказал Ласковин. — Вечером приеду.

— А сейчас никак? — Голос у Мишки прямо больной. — Сейчас никак, Андрей, а?

— Что, — спросил Ласковин, — вечером поздно будет?

— Угу.

«Да, брат, — сказал сам себе Ласковин. — Если направил человека — отвечаешь». Так Слава говорил. Вмешался в чужую жизнь — веди. И расхлебывай.

А он, Ласковин, вмешался. Хотя бы тем, что к Зимородинскому привел. Да и не в Витьке дело, а в том, что Михаил просит. А Михаил такой человек, которому отказать нельзя. Потому что сам никогда не откажет.

— Ладно, — буркнул Андрей. — Еду.

— Митяй, — сказал он, выйдя, своему другу-напарнику. — У меня проблемы. Управишься сам? Или, хочешь, я с Шестом договорюсь?

— Обойдемся. — Николай похлопал Ласковина по руке. — Тебе-то помощь не требуется?

— Пока нет.

— Подбросить?

— Спасибо, я на своей!

Ласковин сел в свою «шестерку», «жигуленку-сестренку» (любил свою машину, берег и холил, как мог), дал двигателю немного разогреться и поехал на Кошевого к Гудимовым.

История и впрямь оказалась скверная.

Началось с того, что Гудимову-младшему дали по роже. Ни за что ни про что, как он утверждал. Шел себе спокойно по улице — навстречу три качка. И крайний так, мимоходом, ткнул Витьке в зубы. И дальше пошел. Психология у качка простая: идет какой-то киздюк, смотрит нагло… В рыло ему, чтоб скромнее был!

Витька скромнее не стал. Тычок ему этот, безвредный, воспитательный, — как мулета для быка. То есть поначалу он слегка обалдел, а потом разогнался, каратэк хренов, и влепил обидчику май-тоби гери, то бишь удар ногой вперед в прыжке, по почкам. Положил, естественно. Тут ведь особенного искусства не требуется. Ладно б, отомстил — и ноги! Так нет, вздумал крутизну свою показать, вякнул что-то вроде: «Ну, кто следующий, козлы?» Глупость — это болезнь, честное слово! Если уж решил разбираться со всеми, бил бы сразу, глядишь, и вырубил бы всех, пока расчухивались. Качки — они качки и есть. Пока раскачиваются, пока пиво в желудках взболтают, нормальный боец отлить успеет. Но Витька базаром своим бестолковым им фору дал. Очухались. А очухавшись, тут же взяли его в оборот. Да и с поправкой, что не прежние времена, когда у таких в активе руки-ноги да, может, нож самодельный. Теперь у каждого ствол, да не просто так — с лицензией. Взяли Витьку в оборот, и тут он, хоть и с опозданием, сообразил, чем пахнет, включился, в линию их поставил (Слава Зимородинский если уж учит, так добротно), ближнему — сумку, как учили, — «На, — кричит, — лови!» Тот поймал. Кто не знает — всегда покупается. Витька ему по яйцам — и ходу. Второй шмальнул из газовика пару раз с нулевым результатом — и гуд бай, Америка! Гуд бай-то гуд бай, но сумка Витькина у них осталась. А в сумке — форма спортивная, кроссовки, бутыль «Аква» и… конспект Витькин по АСУ. Со всеми данными.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, как парня вычислили!

Позвонили домой, попросили Витю. Трубку Михаил взял, а то сопляк так бы и молчал, пока голову не отрезали бы.

— С кем я говорю? — спрашивает.

— А я — с кем?

— С братом.

— Ах, с братом… Ну так вот, братан… — И сообщили про моральную компенсацию.

Андрей выслушал, помолчал (ну что тут скажешь?), похмурился. Витек держался героем. Прямо Иван-царевич перед решающей битвой. Как в известном анекдоте: подъезжает Иван-царевич к заветной пещере. «Выходи, — кричит, — Змей Горыныч! Выходи, биться будем!» В пещере молчат. Он еще раз. И еще. С третьего же раза отзывается Змей Горыныч. Не из пещеры, сверху. «Биться так биться! — отвечает. — Но зачем же в жопу-то кричать?»

Вот это Андрей ему и пересказал своими словами. И назидательную историю присовокупил, с подробным описанием, что от героя остается, если его бензином спрыснуть и спичку бросить. А также напомнил, что не сирота Виктор Гудимов, что есть с кого спросить, если что не так.

Скис витязь. Притих. И это было хорошо. Если он, не дай Бог, еще раз захочет крутым себя показать — баксами уже не отделаешься.

Скис Иван-царевич. Но еще больше расстроился его старший брат: «Что же делать, Андрей? Подскажи, ты эту публику знаешь!»

Тут Михаил преувеличил. «Эту публику» Ласковин не знал и знать не желал. Его наняли — он работает. Сявки наедут — они с Митяем выжмут из них водичку и сушиться повесят. А там, где уровень повыше, Конь сам бороздит. Авторитет с авторитетом. Публика! Андрей вспомнил, как приехали за товаром в одну московскую фирму. Сели кофе попить (устали, ночь в дороге), а напротив шибздик сидит. Щеки до плеч, ростом Ласковину по плечо, Митяю — по пояс. Сидит, воки-токи из пиджачка торчит. Глядит на мир, как попутай с насеста. Митяй спрашивает: «Работаешь здесь?» — «Нет, — отвечает. — Я — бандит». Верней: «Я — Бандит!» Срань тараканья! Впрочем, жаль, что не все такие. Были бы все — проблем бы не было. Хотя и работы у Ласковина и Митяева — тоже.

«Так, — прикинул Андрей. — Шаг первый — перевести это дело с Витьки на себя!»

«Твои проблемы — мои проблемы!» — сказал в свое время господин Сипякин. Это к тому, что теперь Ласковин — не сам по себе человек, а его, Коня, работник. Значит, если кто ласковинскую «жигуленку» помнет и возмещения потребует, сразу же в поле зрения возникнет третья сторона, охранное бюро «Шлем». А также организация, которой охранное бюро регулярно платит членские взносы. Долю в общак, иными словами. «Твои проблемы — мои проблемы!» И это был не треп. Когда у Митяевой жены сумку в транспорте порезали, Конь в три дня все раскрутил и вернул: деньги, документы, даже сумку новую — в подарок. «„Шлем“ защитит от любых ударов судьбы!» — так написано в рекламе.

— Ладно, — сказал Ласковин. — Попробую помочь. Имей в виду, Мишок, заплатить, скорее всего, придется. Не три тонны, конечно, но придется. Когда срок?

— Сегодня, — ответил Гудимов. — В пять.

Андрей взглянул на часы: пятнадцать сорок шесть. Он позвонил на работу. Сипякина не было. Митяй тоже еще не вернулся. Плохо. С Конем лучше договариваться загодя.

— Значит, так, — сказал Андрей. — На стрелку с Витей пойду я. Попробуем разобраться спокойно. А ты без пятнадцати пять позвони мне на работу и спроси Митяева Николая. Расскажи все как есть и добавь, что я в это дело включился. Пусть с шефом от моего имени поговорит. Да, не забудь сказать, что брата твоего Виктором зовут. (У Коня к собственному имени слабость.) Теперь ты. — Ласковин повернулся к младшему: — Оденься скромно, рот вообще не открывай, будут бить — терпи. Не дай тебе Бог еще раз руки распустить!

— Но я же прав, Андрей! — воскликнул Виктор. — Они же…

— Всё! — отрезал Ласковин. — Был бы ты неправ, меня бы здесь не было. Басню про волка и ягненка в школе читал? Еще вопросы есть?

— Нет, сэмпай!

— Отбываем через десять минут.

От Олега Кошевого до Звездной — еще тот крюк.

Ласковин на всякий случай проявил осторожность: поставил машину не у самого метро, а напротив, по диагонали, во дворе. Сто метров пешком пройти не труд. Некрепкий морозец покалывал щеки. Начинало темнеть: дни в Петербурге зимой короче детских штанишек. Сбоку от метро — толпа на автобус. Пестрые, как елка в дурдоме, витрины киосков.

Гудимов-младший болтал непрерывно. Мандраж.

— Иди водички купи, — скомандовал Ласковин, останавливаясь слева от выхода из метро. А когда парень отчалил, Ласковин повел его взглядом: место людное, но при известном навыке человека можно из любой толпы вынуть. По-тихому. А уж перо вставить — это как пива попить в буфете Мариинского театра. Виктор вернулся через пару минут, принес две банки кока-колы.

— Пей! — распорядился Ласковин. Вторую банку он положил в карман: пригодится.

— Вот они, — сказал Виктор. — Из тачки выходят. Серый «форд»!

Андрей медленно повернул голову. Серый «форд-сьерра». Да, выходят. Четыре качка. Нет, четыре бывших качка, а теперь — говнодава. Это в смысле: пожрать от пуза, переболтать с коробкой пива и выдавить ясное дело что. В каждом — под сотню кило. Закрученные, как поросячьи хвостики. Та-ак, осмотрелись. Вернее, себя продемонстрировали. Пусть-ка ответчик сам подойдет. А не подойдет — сырым съедим!

— Пошли, что ли, сэмпай? — возбужденно проговорил «ответчик».

— Погоди! — Андрей присматривался к припарковавшейся за «фордом» «девятке». Нет, вроде сама по себе.

— Ладно, пойдем. Слева от меня держись.

Заметили их шагов за десять. Как раз когда из метро народ повалил. Один из говнодавов пихнул другого, тот следующего, уставились. Все четверо. Андрей шел через толпу. Витек, как велено, держался слева, не отставал.

Четыре говнодава. Вернее, три говнодава. Четвертый — поосновательнее. Ладно, поглядим.

Один из говнодавов качнулся навстречу:

— Деньги принес?

— Здорово, — сказал Ласковин, останавливаясь в трех шагах. Виктор тоже остановился. Четко.

— Это что за фуфло? — процедил говнодав покрупней, пошевелил плечами.

— Грубишь? — бесстрастно проговорил Андрей. — Не надо. Трудно будет.

— Тебе что, козел, сказано было? — зверея голосом, зарычал первый. — Где баксы, киздюк? — И потянулся лапой к Витькиному лицу.

Тот даже не шелохнулся. «Может, когда хочет», — одобрительно подумал Ласковин. Говнодаву же лапу придержал. Зафиксировал мягко, отвел, подзакрутив слегка кисть, и отпустил. Поздоровались.

Говнодав озадаченно посмотрел на Ласковина. Ростом Андрей уступал ему сантиметров пятнадцать, весом — на треть.

Свора оживилась, пришла в движение. Взяли в кольцо. Ласковин не мешал. С наскока его не возьмут, а стрелять здесь поостерегутся. Вон уже три мента, что у входа тусуются, поглядывать начали. Хотя менты могут быть и купленными, кто знает?

Кто-то из говнодавов проехался ладонями по ласковинской спине, по бокам: нет ли ствола за поясом? Другой ткнулся в карман, нащупал банку коки. Андрей руку стряхнул.

«Что там? Граната, что же еще! Ладно, постояли — и будет!»

Ласковин шагнул вправо и назад, подтолкнул, раззадоривая, того, кто слева. Тот попер навстречу, но ткнулся в приятеля. Андрей уже выскользнул из кольца. И Витек тоже. Хотя и не так аккуратно: работе с группой за год не научишься.

— Поговорим спокойно, — предложил Андрей. — Познакомимся…

— А пропеллер в жопу не хочешь? — буркнул тот, кого Ласковин толкнул. — Бабки давайте!

Андрей на него даже не поглядел. Он смотрел на четвертого. Такого же откормленного, но годков на пять постарше и более ухоженного: волосы подстрижены и уложены — прямо «Видал-Сосун»! Да, главный здесь он, «Сосун». Руки в карманах, глазки хоть и маленькие, но подвижные, без сальной пленки.

— Разобраться надо, — продолжил Ласковин. — Если придется — я отвечу (нажимая на «я»). Если придется…

— Крутой? — рявкнул говнодав покрупней. — Крутой, что ли?

— Как яйцо! — традиционно сострил другой, но «Сосун» их не поддержал.

— Есть и покруче, — намекнул Ласковин.

— Шумно здесь, — сказал «Сосун». Когда говорил, кадык его шевелился, как забравшийся под кожу огромный жук.

— Пойдем где потише, — согласился Андрей.

И Виктору: — Отойдем!

Самый крупный сунулся придержать, но Ласковин обогнул его, как снеговика.

— Минуту, — сказал он.

— Подождешь в машине, — негромко приказал он Гудимову-младшему. — Да иди поаккуратней, чтоб не засекли. Возьми ключи. Молодец, хорошо держался.

— А ты? — спросил Виктор.

— А я… побеседую. Не беспокойся, это навоз. Противно, конечно, но неопасно.

— А второй? — спросил «Сосун» вернувшегося Ласковина.

— Ни к чему. Я его уже выслушал, — намекая на свою роль… арбитра, а не ответчика.

— Ладно, — легко согласился «Сосун». — Пусть пока погуляет.

Говнодавы переглянулись.

— Пошли! — Тот, что покрупней, подтолкнул Ласковина к машине. Но это не входило в планы Андрея.

— Лучше прогуляемся, — бросил он и, не дожидаясь ответа, быстро двинулся к переходу. Через Звездную на Пулковскую, набрав приличный темп, но периодически притормаживая, словно поджидая. Говнодавы, пыхтя, топали следом, оскальзываясь на заледенелом асфальте, приглушенно матерились. Андрей свернул налево, потом направо, между домами, обогнул трансформаторную будку и увидел перед собой заснеженные площадки заброшенного (ремонт, что ли?) детского садика. Ласковин перемахнул через оградку и остановился.

Сумерки. Засыпанная рыхлым серым снегом площадка. Руины «горки» — как скелет молодого динозавра. Покосившийся павильон. Рядок голых топольков вдоль металлического забора. Тихое, спокойное место.

Говнодавы штурмом преодолели заборчик и направились к нему, отдуваясь.

— Бегун, бля! Спортсмен! — буркнул один.

— Курить бросай! — посоветовал Ласковин. Возможно, это была ошибка. Потому что трое (исключая «Сосуна») тут же навалились на него. Да, в словесных играх с бандитами Ласковин был неопытен. Зато опытен в другой области. Бойцами говнодавы оказались никудышными. Хрип, сип, сопение. Могучие удары, пинки тяжелыми ботинками. Разохотились молодцы. Можно понять: один получил по почкам от сущего сопляка, второй — по самому дорогому, а тут еще этот «разводящий» устроил вместо денег забег на триста метров. Андрей почти не блокировал, в основном уклонялся. И не забывал поглядывать на четвертого. Тот наблюдал.

«Хорошо бы у кого нунчаки оказались, — подумал Ласковин. — Отнять раз плюнуть, а психологический эффект потрясающий!» Но вместо нунчаку один достал кастет. С кастетом или без, попасть он мог скорее по кому-нибудь из своих, чем по Ласковину. Андрей водил их по пятачку размером примерно шесть на шесть, спутывал друг с другом нырками и уходами за спину и все время «держал» четвертого. Но тот по-прежнему не вмешивался.

Минут через пять щенячьей возни, плотно утоптав снег, говнодавы притомились и остановились. Один потирал кисть, остальные — без повреждений.

— Вам бы ковры выбивать, — «определил» Андрей.

— Что верно, то верно, — неожиданно поддержал его «Сосун». — А ты и впрямь крутой! Чей будешь?

— Свой! — отрезал Андрей.

Намек на дружелюбие тут же испарился из голоса «Сосуна».

— Я как чувствовал, — сказал он. — А вы: сами, сами! Топал бы он (кивок в сторону Ласковина) — и хрен с ним! Адрес нам известен. — И, поворачиваясь к Андрею: — Ладно, крутой! Добавишь от себя еще пятьсот!.. Спортсмен!

Говнодавы гыгыкнули.

Ласковин усмехнулся.

— Расценки у тебя, — сказал он, пряча руки в карманы.

Холодно все-таки, а он без перчаток. А что у вас там в кармашке? А у меня вот… скажем, граната Ф-1!

— Расценки у тебя… — Андрей согнал с лица улыбку: не шучу — предупреждаю! — Пинок под зад, если на троих разделить, — по полтонны? И по висюлькам — еще по столько же? Этак как бы мне на лимон зелеными не накрутить… прямо здесь!

Говнодавы заиграли мышцой, но то была бравада. Ласковина они уже попробовали и сообразили, что может быть больно. В жиденьких мозгах заплескались «прогрессивные» мысли: обрызгать «спортсмена» «паралитиком» и втоптать в снежок толстокожими бутсами.

У «Сосуна» аналогичная мысль тоже мелькнула, кадык задвигался вверх-вниз.

«А что у вас там в кармане?» «А у меня пистолетик бельгийский…» «А у меня гранатка такая крупненькая. Осколочная, противопехотная, радиус разлета… пены три четверти метра!»

— Борзой, — почти ласково произнес «Сосун», — думаешь, мы сами по себе?

— А что, есть другое мнение? — усмехнулся Ласковин.

— Ты про Гришавина слышал?

— Гришавина? Что ж, слыхал про такую… тусовку. Только ты при чем? У серьезной команды и командиры серьезные!

— Думаешь, на понт тебя беру?

Андрей шевельнул плечами. Он не сомневался, что «Сосун» не врет. Но был уверен, что и он, и говнодавы где-то в самом низу иерархии. Конь с ними разберется.

Ласковин медленно (а то как бы с испуга стрелять не начали!) вынул руку из бокового кармана, полез за пазуху, достал визитку, из тех, коими Сипякин снабжал своих, чтобы сыпали вокруг, как репейник — колючки.

«Охранное бюро „Шлем“». Защита… обеспечение… Дорогие, тисненые, под пленкой, прямоугольнички. Достал, выщелкнул под ноги «Сосуну».

— Думаю так, — сказал он. — О том, что пацан-студентик трем героям киздюлей навешал, лучше умолчать. А то… уволят по профнепригодности!

А со мной… договоримся. Увидимся, парни!

И, повернувшись, не спеша зашагал к воротцам садика. Спина его выражала абсолютную уверенность, но сам Ласковин был начеку, и слух его ловил каждый звук: взвизг расстегиваемой молнии, щелчок предохранителя?

Но Андрею дали уйти без помех.

Сделав для надежности крюк, он вернулся к оставленной машине.

— Ну что? — спросил испереживавшийся Виктор. Андрей не удержался, чтобы немножко его не потомить: вынул из-под сиденья магнитолу, воткнул на место (оставлять «Пионер» на виду — искушать судьбу: молотком по стеклу, магнитолу вон — и пусть истошный вопль сигнализации рвет уши владельца), поставил кассетку «Магнитные поля», распечатал банку «коки», отхлебнул.

— Хочешь? — предложил Виктору.

— Все в порядке, да?

— Пей. Не то чтобы в порядке, но теперь они будут заняты мной!

— А ты… справишься?

Андрей испытал удовольствие, услышав в голосе парня беспокойство не о себе, а о нем, Ласковине.

— Справлюсь! — Приятно чувствовать себя сильным. Приятно использовать свою силу, чтобы сделать мир более справедливым.

«Тщеславие, — вспомнил Ласковин, — враг воина!» Так говорил Зимородинский, а он ничего не говорил зря.

— Поехали, — сказал он, берясь за руль.

— Куда?

— Домой тебя отвезу, куда еще? — усмехнулся Андрей. — Сдам с рук на руки.

Что он и сделал. А на обратном пути позвонил Леноре, изящной куколке-полукореянке, классной массажистке. Андрей познакомился с ней в зале на Комсомола. По крайней мере треть подружек оказывались в его записной книжке именно таким образом. Хотя бывшую свою жену он встретил на презентации фирмы «Тошиба».

Андрей лежал на животе, а на нем в позе всадницы-амазонки в белой мужской рубашке с короткими рукавами расположилась Ленорочка Цой. Массаж она делала весьма квалифицированно и очень старательно. Кожа блестела, а рубашка намокла от пота. Массаж — это тяжелый физический труд. Фоном побрякивала музыка. Китайская.

— А у нас вчера твой учитель был, Зимородинский, — сказала Ленора. — Дома.

— И что?

— Читали Книгу Перемен. По-китайски.

— В первый раз слышу, что Слава знает китайский, — сказал Ласковин.

— Не он. Дедушка знает! — она с силой ввинтила сустав согнутого пальца в спину Андрея. — Он переводил.

— И как?

— Спорили. Тебе не больно, когда я вот так нажимаю?

— Больно, — равнодушно ответил Ласковин. — Это плохо?

— Плохо, если не больно. Ты должен говорить.

— Понял. Буду говорить. Так о чем они спорили?

— Да разве поймешь. Вы, мужчины, такие умные, — Ленора хихикнула. — Перевернись, — велела она. Взяла полотенце и вытерла лицо.

— Положи под голову руки.

— Что-то сегодня долго, — сказал Ласковин. Мысли его были наполовину заняты грядущими разборками.

— Долго, зато полезно. Очень важный курс заканчиваем.

— Да ну? А я не знал, что у нас — курс. И какой же?

— Регенерация и укрепление костей.

— Закончим — и я тебя больше не увижу? — Ласковин улыбнулся. — Ленорочка, ты шутишь!

— Почему — не увидишь? Через три месяца новый курс начнем, — последовал ответ.

— А завтра можно?

— Нельзя. Через месяц можно. Но я в Германию уезжаю. Мне твой друг обещал паспорт сделать.

— Какой друг?

— Николай. Сделает?

— Обещал — сделает.

«Ай да Митяй! Везде поспел!» — подумал Андрей.

— Но спать с ним я не буду, — строго произнесла Ленора. — У него су-ок плохой.

— Чего-о?

— Су-ок. Не понимаю, — сказала она рассудительно, — почему вы — друзья. Он совершенно неинтересный человек.

— Мы с ним вместе выросли, солнышко. В одном роддоме родились с разницей в месяц, в одной квартире жили, учились в одной школе и даже в одном детском саду в песочнице копались.

— Понимаю. Общая карма.

Андрей смотрел, как она трудится над его телом, разминает ему бедра, совершенно игнорируя гордое восстание плоти. Впрочем, при массаже это нормально. Андрей уже привык, а Ленора — вообще азиатская женщина. Все-таки потрясающая у нее фигурка.

— Мы с Колькой даже вместе в Политех поступили, — сказал он. — Только он ушел с третьего курса. Надоело. А я доучился.

— Должно быть наоборот. Он — Телец, а ты — Овен.

— И к Славе мы тоже вместе пришли.

— Слава сказал, ты был его лучшим учеником.

— Это он так шутит. Я ведь даже черный пояс не сделал.

— Он сказал: был. Раньше.

— Может быть, — Андрей немного обиделся.

Ленора снова потянулась за полотенцем. Вытерлась.

— Ноги раздвинь! — скомандовала она. — Зимородинский — совершенный человек.

— Ты так думаешь?

— Дедушка сказал.

Она сняла рубашку, скинула трусики и с тем же деловитым видом уселась Андрею на бедра.

— Это что, тоже массаж? — Ласковин не шевелился, глядел на нее из-под прищуренных век.

— Тоже.

Выражение лица у девушки по прежнему не чувственное, а деловитое.

— Не двигайся. Дыши медленно.

Андрей закрыл глаза…

Спустя некоторое время Ленора поднялась, вытерлась.

— Сядь.

Она достала из шкатулки длинную полынную сигарету, зажгла, села у ног Андрея, поднесла к точке у колена Ласковина.

— А что еще говорил обо мне Слава? — спросил он.

— Ничего.

Андрей несколько минут молча смотрел на женщину у своих ног… Потом быстро наклонился, схватил тапочек и метнул его в выключатель. Свет погас, Ласковин сгреб Ленору в охапку и без всяких восточных изысков опрокинул на ковер…

Через полчаса они перебрались на кровать. Ленора зажгла ароматическую палочку, а Андрей подумал, что никогда не смог бы жить с такой женщиной. Слишком уж они разные. Жить — нет, а вот все остальное…

— Ну что, хороший у меня су-ок? — спросил он еще через час, наблюдая, как обернутая в купальное полотенце Ленорочка Цой раскладывает бутербродики по кругу микроволновой печи.

— Бывает и лучше.

Вот сюрприз. Неужели у малышки имеется чувство юмора? Жалко, что она уезжает. Можно было бы неплохо развлечься.

Андрей еще не знал, какие именно развлечения ему предстоят в ближайшем будущем. Не знал, что доживает последние часы своей прежней жизни. Что завтра утром его карма, или как там ее называют, совершит головокружительный кульбит и швырнет своего хозяина прямо в мясорубку.

Глава четвертая

— Опаздываешь, — укоризненно сказал Митяй, когда Ласковин явился в офис на следующее утро. И, потянув носом воздух: — Хорошие духи!

Нюх у Николая был лучше, чем у его жены. И это существенно облегчало обоим жизнь.

— Давай к шефу! Конь уже копыто сбил, тебя дожидаясь. Что-нибудь стряслось, Ласка?

Лаской, бойцовской кличкой, Митяй звал Андрея, только когда беспокоился за него. Лаской в свое время окрестил его Зимородинский. Не от «ласкать», а от крохотного хищника, способного разорвать горло куда более крупному зверю. Раз Митяй обеспокоен, значит, Конь уже в курсе событий.

Несмотря на ранний час, в офисе было всего человек пять: «привратник» Гена, «бумажный» курьер, секретарша Коня Фарида и бухгалтер Велена Петровна. Дверь в ее кабинет была закрыта, но слышно было, как попискивает компьютер. Трудится Велена Петровна, сушит липовый цвет для налоговой инспекции.

Из «агентов» — никого. Только Митяй. Впрочем, кто-то может бдеть в кабинете шефа.

Андрей постучал в массивную, с металлическими полосками сигнализации дверь.

— Ласковин? — рявкнули изнутри. — Давай входи!

Шеф был один. Если не считать Абрека. Но тот — это тень Сипякина. Довольно мясистая, впрочем, тень.

Конь изо всех сил изображал недовольство, но Ласковин по еле уловимым признакам понял, что Сипякин скорее задумчив, чем разгневан. Задумчивый Конь, впрочем, ничуть не лучше Коня сердитого. Задумчив Конь — жди любой пакости.

Ласковин стоял. Ждал. Конь демонстративно выдерживал паузу, глядя в окно. Что он там видел кроме белых жалюзей, оставалось загадкой.

Абрек развалился в кресле. Флегматичная рожа наемного убийцы на отдыхе. Когда Митяй сказал, что в этой куче мяса прячутся неплохие мозги, Ласковину поверилось с трудом. Но теперь он убедился, что внешность бывшего боксера и впрямь обманчива. Большая редкость для ветерана этого вида спорта.

— Сядь, — сухо сказал Сипякин и, отвернувшись от окна, уткнулся в бумаги.

Андрей ceл, посмотрел на макушку шефа (реденький пух на розовой коже), потом на Абрека. Тот подмигнул: не дрейфь, парень!

Ласковин взял со стола красочный проспект фирмы «Экзотика-тур», изучил львиный прайд и флегматичного верблюда на фоне пирамид…

— Нарубил ты дров, Ласковин, — не поднимая головы, сказал Сипякин. — Не ожидал от тебя.

Андрей пожал плечами.

— Если вы о вчерашнем, Виктор Петрович, — произнес он, — то скорее из меня пытались наломать дров. Не знаю, что там наговорили…

— Заткнись! — рявкнул Сипякин. — Абрек, выйди!

Ласковин удивился. Удивился и сам Абрек, но тем не менее без звука покинул кабинет.

— Мне насрать, — все так же глядя в стол, произнес Сипякин. — Насрать, что там и как. Я тебя отмазал. Потому что ты — мой человек. Мой. Больше никаких разборок без моего ведома, ты понял меня?

— То есть проблем с гришавинскими у меня больше не будет? — хладнокровно поинтересовался Ласковин.

— Ты глухой? Я сказал — всё! «Тобольцы» о тебе забыли!

— Спасибо, шеф! — искренне поблагодарил Андрей. — Я перед вами в долгу!

— Еще в каком, — пробурчал Сипякин. — Всё. Отправляйся. Через час поедете с Митяевым в Пушкин. За наличкой. Митяев знает куда.

Ласковин вышел из кабинета, чувствуя внутри необъяснимое беспокойство. С чего бы это? Сказал же Конь: все урегулировано.

— Андрей! — окликнула его Фарида. — Шеф велел тебе лицензию на «газовик» оформить. Ты пистолет сам купишь или один из наших возьмешь?

— Обойдусь, — ответил Ласковин. — Стрелок из меня еще тот.

— Так что, бумагу не оформлять?

— Оформляй, — сказал подошедший Митяев. — Стрелять я сам буду. Или лучше ты, Фаридушечка?

— Кот ты, Митяев, — беззлобно сказала Фарида и, бросив взгляд на Ласковина, разгладила язычком помаду на губах. — А еще женатый человек!

— Лось большой, — пробасил Николай. — Всем хватит! Пойдем, Андрюха, орешков поедим для восстановления сил.

— Так я бумагу оформляю? — крикнула вслед мужчинам Фарида. — Да?

— Да! Что у тебя там вспучилось? — спросил Митяй. — Расскажешь?

— Угу, — кивнул Андрей. — Только давай сначала чайку заварим. Пить хочется страшно, а времени у нас в обрез, верно?

— Времени у нас — море. Сорок пять минут, — возразил Митяй. — Хочешь, анекдот расскажу? Едут два ковбоя по прерии…

— Да знаю я его! — отмахнулся Ласковин.

— Жаль, — искренне огорчился Митяй. — А футбол вчера с бразильцами смотрел?

— Трахался я! — сказал Ласковин. — С корейцами!

— Это с Ленорочкой? Эх, я…

— Митяй, будь другом, помолчи пару минут! — взмолился Ласковин.

Андрею очень хотелось разобраться, что за заноза засела внутри и не давала успокоиться. Он ход за ходом восстановил в памяти свой разговор с шефом и решил, что причина тревожного сигнала может быть только одна. За всю их беседу Конь ни разу не посмотрел на Андрея.

Вечером Ласковин позвонил Гудимову.

— Все в порядке, — сообщил он. — Вопрос улажен.

— Да, спасибо, Андрей.

Голос у Мишки был странный, какой-то бесцветный. Ласковин насторожился.

— В чем дело, Михаил? — спросил он. — Я же сказал: все в порядке. Мой шеф рассосал конфликт.

— Я понял, — тем же «мертвым» голосом ответил его однокашник.

— Мишка? — снова, еще более обеспокоившись, спросил Андрей. — Что-то случилось?

— Виктор в больнице. В реанимации.

— Так, — сказал Ласковин севшим вдруг голосом. — Ясно… — И почувствовал, как потяжелели кисти рук. — Прости! — добавил, спохватившись.

— Ты пытался помочь, — сказал Гудимов. — Я же понимаю.

— Когда? — спросил Ласковин. — Когда его избили?

— Машина, — сказал Михаил. — Его сбила машина.

— Да ты что? — воскликнул Андрей. — Вот непруха!

— Это не случайность, Андрей.

— Почему ты так думаешь?

— В больнице сказали: он был пьян.

Андрей молчал, и Гудимов продолжил:

— Меня дома не было. Мать сказала: звонили. Мужчина. Витя ушел, сказал: скоро приду. А через полчаса позвонили из милиции.

— Как он?

— Плохо. Что-то с шеей. И почки. И перелом бедра.

— Миша, — спросил Ласковин, — машину видели? Чья она?

— Видели. Темные «Жигули» с белой дверью. Будут искать.

— Что значит темные? Черные? Серые?

— Андрей! Семь часов вечера было. Господи, да какая теперь разница? — В голосе Гудимова плеснулось отчаяние, но он тут же загнал его внутрь. — Извини, Андрей. Давай потом поговорим.

— Конечно, — спохватился Ласковин. — Завтра тебе позвоню. Где он лежит?

— На Восстания. Это…

— Знаю. Пока, Миш. Мне очень жаль!

— Ты ни при чем, — сказал однокашник. — Пока. Я позвоню сам, ладно?

— Звони, конечно!

Андрей положил трубку и сразу же начал обуваться. Через полчаса он остановил машину у дома, где жил Конь.

Виктор Петрович Сипякин владел просторной шестикомнатной квартирой на четвертом этаже.

С видом на Неву. Площадь ее была никак не меньше двухсот квадратных метров, а то, что половина окон выходила на Адмиралтейскую набережную, делало стоимость этих апартаментов невообразимой для среднего петербуржца. Андрей бывал здесь пару раз, и у него сложилось ощущение, что это не жилье, а банкетный зал. Впрочем, Сипякин жил здесь, и жил один, если не считать неотлучно находившегося при нем Абрека. Мысль о человеке, бродившем в полутьме по анфиладам четырехметровой высоты комнат, вызывала у Ласковина странные ассоциации.

Поднимаясь в непривычно чистом лифте (внизу сидел вахтер, на пару с кодовым замком отсекавший нежелательных посетителей), Ласковин глядел на себя в потемневшее от времени зеркало и думал о том, что скажет своему шефу. А что, собственно, он ему скажет?

Дверь открыл Абрек.

— Ты ко мне? — спросил он. — Или к нему?

— К нему, — ответил Ласковин, удивленный вопросом. Он знал, что телохранитель Коня ему симпатизирует, но не думал, что настолько.

— Петрович! — крикнул Абрек в пространство. — Ласковин пришел!

— Веди сюда, — донеслось из недр двухсотметровой квартиры.

Сейчас апартаменты Сипякина уже не были похожи на банкетный зал. Приглушенный свет в холле, зеркала, увеличивающие и без того просторную прихожую… Но одежда на вешалке, домашние тапочки… И тишина.

Конь смотрел видик в сравнительно небольшой комнате позади гостиной. Был он в пестром халате и меховых шлепанцах. По-домашнему. Смотрел мультики.

— Садись, — велел он удивленному тематикой кассеты Ласковину. — Сюда садись, в кресло. Абрек, налей ему… Чего тебе налить?

— Я за рулем, — покачал головой Андрей.

— Херня, — отмахнулся Сипякин. — Сунешь ментяре полтинник…

— Ночь, — сказал Абрек. — Дороги скользкие. Снег.

— Так пусть остается! Ласковин, у меня останешься. Абрек девочек закажет. Эскорт, двести баксов штука, хорошо будет!

— Правда, оставайся, — пробасил Абрек, кладя на плечо Ласковину увесистую длань. — Раз Петрович расщедрился, крутанем его по полной, да?

Сипякин хохотнул.

— Угу, — сказал он. — Я для своих ничего не пожалею. А ты, Ласковин, — мой. Ты, Ласковин, крепкий мужик, я таких люблю!

— Да нет, спасибо, Виктор Петрович, — сухо сказал Андрей. — У меня большие неприятности, Виктор Петрович.

Абрек убрал руку с его плеча, но по-прежнему стоял сзади. Как ни странно, Ласковина это не нервировало, а скорее успокаивало.

— Херня! — Конь мотнул головой. — Я сказал — ты отмазан. Все. Конец.

— К сожалению, не все, Виктор Петрович, — возразил Андрей.

Сипякин повернулся к нему. «Выхлоп» у него уже был будь здоров, но Конь славился умением заглатывать спиртное, сохраняя ясность мыслей.

— Опять наехал кто? — осведомился он. — Кто, суки? Ты мне скажи! — поднапуская куража. — Я им голову в жопу запихну!

— Не на меня, — покачал головой Ласковин. — Парень, который со мной был, в больнице. Машина сбила.

— Бывает, — отвернувшись, равнодушно изрек Сипякин. — Абрек, пивка мне налей. И выключи видак к екалой матери!

Что-то в его реакции показалось Андрею неестественным.

— Их машина! — с нажимом произнес Андрей.

Сипякин вновь повернулся к нему вместе с креслом (оно оказалось на колесиках), глянул холодными трезвыми глазами:

— И чего ты от меня хочешь?

Андрей ответил не сразу. Чего он, действительно, хочет от шефа? Справедливости?

— Справедливости! — ответил Андрей.

— Угу! — Конь взял из рук своего телохранителя высокий стакан с пенной шапкой, отхлебнул. — Вот, значит, как. Справедливости? Ты, еш твою мать, ты чем недоволен? Тебя не тронут, понял? Не тронут! А за каждого мудака в городе я не отвечаю! Ты понял, Ласковин? Нет?

— Значит, помощи не будет? — спокойно спросил Андрей.

Абрек сзади кашлянул.

— Мало я для тебя сделал, засранца?

— Петрович… — пробасил за спиной Абрек.

— Нет, не мало. Спасибо, — бесстрастно произнес Андрей. — Где мне их найти?

— Думаешь, я знаю? — тоном ниже задал встречный вопрос Сипякин. (Ласковин кивнул.)

— Хочешь сам разобраться?

— Да.

— Ну давай… разбирайся. Сам. Твое здоровье! — И одним глотком осушил стакан. — Киздец тебе, парень!

— Посмотрим, — сказал Андрей. — Так как насчет адреса?

— Выпить хочешь?

— Не хочу.

— Тогда будь здоров. Сам, Ласковин, это значит сам! Абрек, постой здесь, он сам дорогу найдет!

Андрей прошел через гостиную, через холл, освещенный дрожащими, имитирующими свечное пламя бра. Когда он уже готов был выйти, появился Абрек.

— Читай, — сказал телохранитель, держа перед ним бумажку с адресом. — Мaстерская улица, знаешь где?

— Знаю.

— Запомнил?

— Да.

— Там двор за воротами. Увидишь. Он, — кивок в сторону гостиной, — ничего тебе не говорил. Усек?

— Да.

— Андрюха! — неожиданно теплым голосом сказал, нет, попросил Абрек. — Забей ты на это дело, не дури!

— Поздно уже, — сказал Ласковин. Абрек покачал массивной, похожей на кувалду головой тяжеловеса.

— Ладно, твое дело. Паспорт заграничный не потерял?

Месяц назад Ласковин с Митяем возили товар к «финикам», и обоим оформили открытую визу на полгода.

— Нет, — ответил Андрей, — спасибо!

— Было бы за что, — буркнул телохранитель. — Дурак ты, кореш. Будь здоров.

И буквально вытолкал Ласковина за дверь.

Андрей проехал по Гороховой до Загородного, оттуда — налево по Московскому. Вел он осторожно, потому что дорога была скользкой, а видимость — скверной из-за мелкого снега. В нутре теплого автомобильного салона он чувствовал себя, словно моллюск в раковине. Ласковин поставил «Шелковый путь» Китаро, старенькую кассету, подаренную Зимородинским семь лет назад. Спокойней. Еще спокойней. Отрешаясь сознанием от будущего, отрешаясь сознанием от настоящего. Настоящий дзен, как говаривал Слава, нет прошлого, нет будущего… Всплыли из памяти чужие, азиатские земли. Один раз только и был… Настоящая Азия. Чужая земля…

Земля звонка, как тыквенное дно,

Дорога спит. Сухой и жаркий колос,

Вибрирующий вздыбившийся волос

Янтарной плотью впитывает зной.

Нагретый камень пахнет белизной,

Не свойственной безногим истуканам.

На скошенную лысину кургана

Садится кобчик. Мутный, слюдяной

Слой воздуха струится над дорогой,

Как марево. Отсюда до Европы —

Тридевять верст. Здесь красное вино

Из жил владык оплескивало глину

Щедрей дождя. Здесь, в небо запрокинув

Снопы бород, окрашенные хной,

Молились разноговорно и длинно,

Прижавшись трещинами губ к резной

Поверхности бессчетных талисманов,

А зной пронзал и танские румяна,

И дымку пота над худой спиной

Ползущего разбойника…

Чертовски трудно представить такое в заснеженном Питере, но показалось вдруг, что плывут мимо окна серые песчаные барханы. Чужая земля…

«Хранить, — прозвучал где-то внутри странный, посторонний (будто и не собственная мысль) голос. — Хранить. Справедливость…»

…Весной

Здесь рай. Разводья неба. И тюльпаны.

И ветер Ворс земного океана

Рождает волны, как давным-давно —

Его живой предшественник. Здесь — дно.

Дорога спит. Молочное пятно

Окатанного камня — царским креслом.

И лежбищем отшельника. Здесь место,

Где цепь верблюдов с нежным полотном,

Раскачивая чашки колокольцев,

Плыла над пыльной кучкой богомольцев,

Обернутых в лиловое сукно…

Земля звонка, как тыквенное дно

Дорога спит. [1]

Московские ворота возникли впереди, проплыли слева и исчезли во тьме. Занесенная снегом триумфальная арка…

Барханы исчезли. Дворники поскрипывали по стеклу, сметая ледяную пыль. Спокойней, еще спокойней. Сны, живущие внутри Ласковина, просились наружу. Страшные сны. Иголочки, покалывающие кожу на затылке. Электрический ток… ветер, подталкивающий вперед. «Ты не тот, кем кажешься, — сказал тогда его сэнсэй. — Кажешься самому себе!»

Вячеслав Зимородинский был единственным, кто знал настоящую причину. Настоящую причину, по которой Андрей остановился на лестнице. Между учеником и мастером. Кровь снилась Ласковину. Чужая кровь, смешавшаяся с его собственной. Да, он не тот, кем кажется. Поэтому сейчас едет к единственному человеку, который его поймет. При том, что сам он не понимает ничего, кроме «ты должен это сделать!» Чужая кровь, брызжущая из разорванной артерии… Там, в снах, он знал, что делает. А здесь?

«Я не буду убивать! — сказал он сам себе. — Я только верну долг!» Гири, говорят японцы. Груз обязательств.

Андрей выключил магнитофон и свернул направо, на Благодатную, а потом еще раз направо — во двор. Здесь он остановился, вытащил магнито-лу и спрятал под сиденье. Часы показывали 22.58. Поздновато, конечно, но Слава поймет.

Дверь открылась раньше, чем Ласковин нажал на кнопку звонка.

— Не шуми, — сказал Зимородинский, пропуская его внутрь. — Дашенька с хлопцами спят! Давай на кухню.

Слава усадил его за стол, налил плодового чаю и с невероятной быстротой изготовил несколько бутербродов. За ним было очень приятно наблюдать: Зимородинский двигался по кухне так же, как на татами: быстро, легко, без единого лишнего движения. Мастер всегда мастер.

Только откусив от первого бутерброда, Андрей сообразил, насколько голоден.

— Лимонник? — спросил он, отхлебнув чай.

Зимородинский качнул головой:

— Не только.

Белый спортивный костюм подчеркивал смоляную черноту его волос и жестких, загибающихся к подбородку усов.

— Почувствовал, что я иду? — спросил Андрей.

— Проще. — Слава улыбнулся, и лицо его приобрело выражение Хитрого Лиса. — Увидел твою машину во дворе. Ты кушай, кушай! Сытый голодному не товарищ.

Мягкое «г», от которого Слава не избавился за годы жизни в Питере, загнутые книзу усы и эта хитрая улыбка сообщали всякому, что родился Слава намного южнее Северной столицы. Но лишь немногие знали — насколько южнее. В Питер Зимородинский действительно перебрался из Днепропетровска. Однако впервые увидел свет в Алжире. Оттуда — в Китай, из Китая — на Кубу, снова в Китай и только в двенадцать лет, после смерти отца, оказался на Украине. Впрочем, Зимородинский не скрывал, что к боевому искусству впервые приобщился не в буддийских храмах, а в областном городе Днепропетровске, когда его тренер по самбо вдруг увлекся каратэ-до. Там, на Украине, это было баловство. Мастерством он был обязан полутора годам армейской службы, прожитым в деревянном бараке с шестью такими же сержантами-связистами и тремя вольнонаемными из местных. Один из последних, бурят по национальности, решил, что из младшего сержанта срочной службы выйдет неплохой ученик. После дембеля Слава не поехал домой, а остался там же еще на три года. Вернулся на Украину только тогда, когда его наставник решил, что обучение окончено. Спустя год Зимородинский занял первое место в своем весе на закрытом чемпионате в Таллине. И был замечен абсолютным чемпионом и одним из лучших каратеков страны. Спустя еще год Вячеслав Зимородинский переехал в Питер и получил первый дан. Его бурятский учитель данов не присваивал: есть мастер и есть ученик. И все остальное население земли. Прошел еще год — год расширения легализации и «спортизации» каратэ, и Совдеп скорчил очередную гримасу. Каратэ было запрещено, большой сэнсэй угодил за решетку (для повышения бойцовских качеств зэка, надо полагать), а сам Зимородинский, от греха подальше, вернулся на Украину. Но прошло всего два года — и он снова оказался в Питере. Этот город как наркотик. Его ядовитые испарения проникают в кровь, и избавиться от них можно разве что на солнечных берегах Калифорнии.

Таким был человек, ставший когда-то сэнсэем Андрея и по сей день остававшийся самым надежным его другом. Ласковин пришел к нему не за помощью: втягивать в свою борьбу человека с семьей, человека уязвимого, он бы усовестился. Ни Слава, ни Митяй в этом деле ему не соратники. Андрей пришел к Зимородинскому за пониманием, однако первый вопрос, который задал ему Слава, выслушав:

— Зачем это тебе?

— Я виноват, — сказал Андрей. — Парень пострадал из-за меня.

— С ним должно было случиться подобное, — возразил Зимородинский. — Я знаю Гудимова! Скорее уж я виноват, чем ты, раз не сумел научить его смирению. Ты хочешь ему помочь? Хочешь, чтоб я ему помог? Я помогу.

Это были не пустые слова. Методы Зимородинского были не менее эффективны, чем традиционная медицина. Особенно если дело касалось травм.

— Я помогу. Что еще?

— Еще я должен наказать этих!

— Андрей, — Зимородинский покачал головой, — разве ты можешь наказать всех? Волк хочет задрать овцу. Может ли глупый щенок помешать?

— Я не глупый щенок! — возразил Андрей. — Ты прекрасно знаешь!

— Это ты так считаешь. Ладно. Ты не щенок. Ты — тигр. Так вот, и тигр уступает стае диких собак. Вспомни Киплинга.

— Значит, ты считаешь, что я должен спасовать?

— Разве я так сказал?

— А разве нет?

Зимородинский засмеялся.

— Я спросил, — напомнил он, — зачем это тебе? Тебе, который уселся на обочине дороги только потому, что испугался собственной силы!

— Я не хочу убивать ради позолоченной медальки! — вспылил Ласковин.

— Вот! — с удовольствием сказал Зимородинский. — То, что требовалось! Только не кричи, пожалуйста, хлопцев разбудишь! Ты сказал: не хочу убивать ради позолоченной медальки. Разве я спорю? А теперь ты убивать готов. Ради чего?

— Не убивать… — буркнул Ласковин. — Драться.

Слава усмехнулся.

— Драться! — Андрей опять повысил голос, но вспомнил о спящих и добавил значительно тише: — Драться. Ради справедливости.

Слова показались истертыми, как коврик под дверью.

Зимородинский окинул ученика особым, «рассеянным» взглядом. Смотрел больше минуты, так что Андрею стало не по себе.

— Думаю, ты прав, — сказал он наконец. — Это твоя карма. И никуда тебе не деться. Жаль только, не я стану твоим проводником на этом пути. Могу, впрочем, дать несколько советов.

— Да? — Андрей машинально глотнул тепловатый чай. Это было не очень приятное чувство: видеть человека, знающего о тебе больше, чем ты сам. Зато было очень приятно слышать, что Зимородинский не считает его идиотом.

— Первое, — произнес сэнсэй. — Не важно, что ты делаешь. Не важно — зачем. Важно — как!

— Буддизм, — скептически улыбнулся Ласковин. И обнаружил, что хорошее настроение вернулось к нему.

— Скорее, Дао, — уточнил Зимородинский. — Может быть, тебе придется отнимать чужие жизни… Не спорь! Я сказал: может быть! Это не должно повиснуть на тебе. Теперь о конкретных действиях, — деловито продолжал он. — Как думаешь, когда в этом притоне на Мастерской будет больше всего людей?

— Вечером. Часов в семь. Но я не собираюсь тянуть до вечера…

— Зря. Как ты помнишь, воин сам должен выбирать время и место боя. Учитывая эффект неожиданности и собственную готовность. Тебе нужно время, чтобы подготовить свой дух. И чтобы подготовить возможные пути отхода. Ты не можешь выбрать благоприятное место атаки, но иметь выбор в отступлении ты можешь. Это главное. Атаковать ты сумеешь, но потом последует ответ, и это будет намного опаснее.

— Да, понимаю, — сказал Андрей, хотя, честно говоря, до сих пор не рассматривал будущее с этой точки зрения.

— Если ответный удар тебя уничтожит, твоя… акция справедливости будет иметь обратный эффект, — заметил Зимородинский.

— Я думаю, что сумею как-то сориентироваться, — сказал Андрей.

— Твой недостаток! — Зимородинский поднял палец. — Ты солдат, а не полководец. В любом случае я советую выбрать именно семь вечера!

— Почему?

— Максимальное число противников. Психологически это тебе на руку. Им это даст ложную уверенность в себе, а тебе — наилучший пост-эффект. Кроме того, вечером рефлексы обычного человека притупляются. Кое-кто будет пьян или курнет травки. Работать с неподготовленной, расслабленной, дезориентированной группой проще, чем с шестью-семью вооруженными, готовыми к схватке бойцами. В комнате, набитой народом, стрелять не станут. Сразу не станут, а потом ты уже наработаешь себе преимущество, психологический прессинг. Тебя начнут бояться. Сам ведь знаешь, что победить восьмерых иногда сложнее, чем восемнадцать. Андрей, я абсолютно уверен, что ты управишься с двумя дюжинами рэкетиров, если инициатива будет за тобой. Ты прекрасно работаешь с группой. Они «потеряют» тебя на первой же минуте.

— Как-то все просто у тебя выходит, — сказал Андрей.

— Просто, если ты ухитришься проникнуть внутрь без сопротивления. Вообще-то ты достаточно уязвим. Один точный выстрел — и все.

— Ты же сам учил меня уходить от ствола! — напомнил Ласковин.

— Я не учил тебя уходить от снайперской винтовки. Или от газовой гранаты. Ты должен полагаться на чутье. Чутье на опасность. И ты разовьешь его. Или погибнешь. Подумай, какой шанс для шага вперед! — Зимородинский улыбнулся.

— Ты имеешь в виду, что, разгромив эту шарагу, я сделаю шаг вперед?

— Нет, сэмпай! Я говорю об охоте, которая начнется потом. Ты будешь сражаться не за медальку, а за свою жизнь. Это большая удача.

— А ты, — спросил Ласковин, спросил более резко, чем хотел, — ты сражался за свою жизнь?

— Было дело, — кивнул Зимородинский. — И научись обуздывать свой боевой дух. Это звучит парадоксально, но так. Дух воина толкает тебя вперед. Сейчас — тоже. Если он будет управлять тобой, а не наоборот — мы больше не увидимся.

— Значит, — Андрей не дал Зимородинскому сменить тему, — ты сражался за свою жизнь? И что же, тебе понравилось?

— Нет, — ответил Зимородинский. — Но, как видишь, я жив. Ты покушал?

— Да, спасибо.

— Тогда отправляйся домой. Через два часа будешь спать сном праведника, так что поторопись. Если прижмет — звони. Если прижмет по-настоящему.

— Спасибо, Слава. — Андрей поднялся. — Ты мне здорово помог!

— Я буду молиться за тебя… ученик! — серьезно сказал Зимородинский. — Будь здоров, сэмпай! Когда мы увидимся снова, ты уже станешь мастером!

Примерно в то время, когда Андрей Ласковин покинул квартиру своего учителя, в загородном доме, удаленном примерно на пятьдесят километров от черты города, раздался телефонный звонок.

— Это Сипякин! — проворчало в трубке. — Хозяина позови!

— А… Конь, — отозвался мужской голос. — Занят он. Завтра звони!

— Занят? — недовольно произнес Сипякин. — Ну тогда… тогда передай ему, что тот, о ком мы говорили, ну, он знает, в общем…

— Я в курсе, Конь, — сказал мужской голос. — Короче!

— Ну так передай: мужик настроен серьезно, крепко завелся, пусть имеет в виду!

— Насколько крепко? — Собеседник Сипякина не скрывал насмешки. — Торчком? Ладно, Конь, мы имеем. Спасибо, что предупредил! — Мужчина на другом конце линии расхохотался и бросил трубку.

— Коз-зел! — злобно процедил Сипякин, услышав короткие гудки. — Ну что уставился? — рыкнул он на телохранителя, кривящего губы.

— Подставляешь своего! — сказал Абрек, выдвинув вперед и без того внушительную челюсть.

— Заткни пасть! — рявкнул Сипякин, закашлялся, схватил бутыль «Смирнофф», налил полстакана и разом выплеснул в глотку. Руки у него тряслись.

— Какой он тебе свой, — уже спокойнее продолжал Конь. — Фраер он!

— Жалеть будешь, — негромко произнес Абрек.

— Хорош целку строить! — сердито бросил Сипякин. — Я тоже рискую! Все мы рискуем!

— Все, — согласился телохранитель. — Только ты жопу свою в кресле прячешь и подняться надеешься. А парня так и так в парашу спустят!

— Потому что мудак!

— Потому что честный! — возразил телохранитель. — А ты, Петрович, честных не любишь!

— Я преданных люблю! — закричал Сипякин. — Преданных! Вроде тебя, кабан! Кончай базар! И позвони этой, Мануэли, пусть приедет! Едздаться хочу!

— Хрен там, — сказал Абрек. — Мандраж у тебя. Не телка тебе нужна, а седуксен.

Сипякин хрюкнул.

— Глянешь на тебя, — сказал он, — говядины кусок! Зачем такой елде мозги, Абрек?

— Узнаешь. Когда Крепленый тебя раком поставит!

— Хер! — закричал Сипякин. — Хер он узнает! А узнает — так Тошка меня покроет!

— Угу. Во всех смыслах. Звонить бляди или передумал?

— Не звони. Не хрен баксы тратить. Налей мне стопарь и пожрать принеси. Проголодался я! — Он откинулся в кресле, прижмурился. — Я, Абрек, — хозяин жизни! Мне хорошо кушать надо!

— Мандавошка ты, — проворчал телохранитель и отправился на кухню разогревать пиццу.

А шеф его тупо уставился в телевизор и долго не мог сообразить, куда пропал звук. Потом вспомнил, взял пульт, и комнату наполнил вой подраненного Хищника.

— Хер им, — пробурчал Сипякин, обращаясь сразу ко всему миру. — Хер им! Абрек, сука, я же сказал: стопарь налей! Боров егучий! — И потянулся к бутыли.

Глава пятая

Когда отец Ласковина, отбывая за кордон, по его просьбе поставил квартиру на охрану, он полагал, что сын будет жить с бабулей на Шпалерной. Благо места там хватит на пятерых. Но Ласковин-младший решил, что свобода должна быть полной. А тут еще подвернулись дальние родственники с просьбой сдать квартирку хорошему человеку, однокомнатную квартирку на Блюхера, неподалеку от авторынка.

«Сам буду жить», — сказал Андрей.

Он даже оформил все официально, на три года вперед, со страховкой. Квартирка была хоть и однокомнатная, но хорошей планировки, с балконом, со стоянкой прямо под окнами. И двор зеленый. Рядом парк, куда Маринка ходила улучшать цвет кожи. До того, как пристрастилась у бошей к соляриям.

Когда Ласковин проснулся от лучей позднего зимнего солнца, было уже около девяти. Постель его пахла ленориными духами, но самой кореяночки не было, спал он один. Один — и никаких вурдалачьих снов! Что это, Славины травки? Или вчерашнее берсерково решение?

Первую половину дня Ласковин провел дома. Упражнялся, укреплял дух, думал. В основном, по совету Зимородинского, о том, что будет после его визита на Мастерскую. Бандитскую группировку можно было сравнить с очень крупным, очень сильным и почти неуязвимым противником. Чтобы достать такого, надо выйти на дистанцию короткого эффективного удара. Лучше локтем, коленом. Роскошные киношные уромаваши в прыжке — они киношные и есть. На длинной дистанции у противника все преимущества: ноги у него длиннее, руки толще. Прорываться вплотную, атаковать, непрерывно атаковать, делая больно, раздражая, уходить, меняя направления, не давая себя схватить: ударил, ушел в сторону, отскочил, снова ударил. Организации нужно время, чтобы отреагировать. Она опережает одиночку не в быстроте, а в охвате пространства. Заранее подготовленными действиями. Банда — медлительный тяжеловес. Зверь, которому непривычно шнырять в траве, пытаясь схватить крохотную ласку. Банда делает деньги. Если он выстоит некоторое время, выстоит и будет продолжать атаковать, банда поймет: дешевле его не трогать.

Тут Андрей почувствовал слабину в своих рассуждениях. Дешевле ли? А престиж? У нас не Чикаго. Убытки? Начхать! Денег нет? Достанем! Киллеров нет? Наймем! Киллеров не киллеров, а если правде в глаза смотреть, у нас каждый десятый от семнадцати и старше соседа пришьет и не поморщится. Лишь бы за руку не схватили. За полбанки пришьет, за то, что баба у соседа сисястее, да просто так пришьет, достало все потому что! А уж за сотню зеленых — прямо-таки с наслаждением! Только и радости, что не киллеры они, а, так сказать, любители. Бутылкой по голове, стамеску в бок… Да, любители… Вон в урне на Лиговке опять отрезанные руки нашли…

«Что-то я не о том, — постарался Ласковин упорядочить мысли. — Я не могу наказать всех! Это Слава точно сказал. Задача поставлена. Работаем».

Первое: ему нужно укрытие. Квартира отпадает. И эта, и родительская, и тем более бабулькина. Вычислят на счет «раз». Друзья-подруги тоже отпадают. Дача? Далеко. Одну ночь можно поспать в машине. Потом рискованно. Мафия есть мафия. Сами не найдут — ГАИ подключат. Убежище… Стройка? Холодно, зима все-таки. Подвал? Чердак? Чердак лучше. В случае чего можно уйти по крыше. Да, чердак. И не один. В старых районах, недалеко от метро. Там, где темные проходняки и сросшиеся крыши. Этим он и займется попозже. Теперь… что взять? Туристский набор: спальник, фляга, фонарь, аптечка обязательно, манерка, спиртовка, две смены белья. Хватит на первое время, а потом прикупить можно. Бритва, зубная щетка, нитки, складной нож, веревка… Ладно, если что и пропустишь — не в лесу.

Следующий час Андрей укладывал вещи. Все они уместились в большую сумку. С трудом уместились.

Собравшись, Ласковин полежал полчасика, помедитировал. Затем поел и пошел одеваться. Уходя, оглядел напоследок комнату. Уютное местечко. Свободное. С тех пор как Маринка съехала и увезла три четверти барахла. Аппаратуру жалко, если разгромят, собственными руками собрана. Остальное — наплевать. Застраховано. Ах да! Андрей открыл бар и взял две бутылки коньяка. Теперь всё.

Вышел он около двух, а к четырем уже нашел два подходящих чердака. Один — на улице Мира, второй — на Советской. Оба достаточно большие, с выходами на крышу, относительно теплые и сухие и при этом бомжами не освоенные. Подходы к каждому из подъездов — подворотнями, по неосвещенным дворам (специально проверил: никаких лампочек). Первой базой Андрей избрал тот, что на Петроградской. Немного поразмыслив, сделал еще один заезд в Апрашку: прикупил второй спальник, фонарь и прочий инвентарь. Уложился в сотню баксов, а удобство несомненное: пришел налегке — и ночуй спокойно. Имущество распихал по укромным углам, каких на чердаках изобилие.

Слегка перекусив, Ласковин двинулся на Мастерскую — вершить справедливость. Состояние у него было самое то. Голова пустая и спокойная, тело расслабленное, гибкое, как кнут.

Оставив машину на Декабристов, Андрей пешком добрался до Мастерской, миновал кафе, у входа в которое сгрудилось с полдюжины иномарок, и спустя пару минут оказался у нужного дома.

Железные раздвижные ворота перегораживали дворовую арку. В воротах калитка. Кнопочный замок. Очень эффективен против алкаша, спешащего поскорее опорожнить мочевой пузырь. Практически бесполезен против наблюдательного человека. Андрей немедленно определил три потертые кнопки. Звонка не было.

Пока Ласковин раздумывал, постучать или просто войти, сзади возник автомобиль и оглушительно взвыл сиреной. Андрей посторонился. БМВ пятой серии, темно-серый, гладкий, две «ноздри» радиатора угрожающе наведены на Ласковина.

Ворота поехали в стороны, и Андрею открылся двор-колодец с полудюжиной припаркованных машин: от серебряного «мерса-родстера» до заляпанной грязью темно-зеленой «восьмерки» с белыми дверцами. Возможно, той самой машины, что сбила Виктора.

«На ловца и зверь…» — подумал Ласковин и решительно шагнул вслед за БМВ в створ смыкающихся ворот.

Ого! Это посерьезней, чем кнопочный замок!

Молодой парень в бронежилете поверх мехового комбинезона выпрыгнул из застекленной будочки и преградил Ласковину путь.

— Не заблудился, друг?

Через его плечо Андрей увидел, как из БМВ выбрались двое и остановились, наблюдая.

— Нет, — спокойно ответил Ласковин. — Не заблудился. Долг пришел отдать.

— Хорошее дело, — кивнул парень в бронежилете и, отстегнув похожий на переносной телефон металлоиндикатор, бегло провел им вдоль тела Ласковина. Индикатор загудел дважды, и парень ощупал подозрительные места.

Один из приехавших на БМВ подошел поближе. Лицо у него было хмурое, как похмельное утро.

— Где-то я тебя видел, — проворчал он, недружелюбно оглядывая Ласковина.

— А я тебя — нет, — холодно ответил Андрей.

И, обращаясь к «вахтеру»: — Гришавин здесь?

— Гришавин? — Парень в бронежилете ухмыльнулся. — Эк губу раскатал! Желвак! — сказал он хмурому. — Проводи клиента. Или лучше дай ему деньги, — парень указал на хмурого, — он сам передаст!

— Нет уж! — отрезал Ласковин. — Пойдем… Желвак!

— Не веришь мне? — вскипая, подступил к нему нахмуренный. — А по ушам не хочешь?

Андрей стоял спокойно. Молча. Ждал. Нахмуренный давил глазами, но к более решительным действиям перейти не решался. Парень в бронежилете хлопнул его по спине.

— Уймись, — сказал он. И Андрею: — Ты его не бойся. Он смирный! — И заржал.

— Может, хватит время тянуть? — негромко произнес Ласковин.

— Быстро только мухи толкутся! — сказал парень в бронежилете.

— Ладно, пойдем, фраерок, — буркнул Желвак и двинулся внутрь двора. Его напарник по БМВ пристроился позади: ни дать ни взять — конвой.

Этот «офис» выглядел так, как, должно быть, Зимний после вторжения большевиков. Только что на полу не насрано. Но запах был. Устойчивый «аромат», примешавшийся к вони «травы», табака, какой-то кислятины. Дорогая итальянская мебель (стандартный офисный набор) — в пятнах и порезах, на стенах — дешевые плакаты а-ля «Пентхауз».

Андрея отконвоировали и буквально втолкнули в открытую дверь.

— Принимай гостя, Крепленый! — гаркнул Желвак. Ласковин оценил обстановку. В комнате примерно шесть на пять метров было человек пятнадцать. Все — мужчины до тридцати лет. Кроме одного. Этот постарше и одет иначе. Серенький костюмчик среди красных пиджаков и кожаных курток. Обстановка была «праздничная». Три стола завалены едой и уставлены банками и бутылками. Накурено так, что не топор — гильотину повесить можно.

«Плохо, — подумал Ласковин. — Дышать трудно будет. Впрочем, посмотрим!»

— Ты кого привел? — спросил тип в сером пиджаке.

— Сам пришел, Крепленый! — ответил Желвак. — Долг, сказал, принес!

— Долг? — У Крепленого было маленькое пожеванное личико и ровные крупные зубы. Явно искусственные. — Не знаю тебя, парень!

— Я его знаю! — прозвучал справа от Ласковина знакомый голос. «Видал-Сосун»!

— Тот самый, за кого с Конем базар был! — сообщил «Сосун». — Спортсмен, помнишь?

— А… — Крепленый тут же утратил к Андрею интерес. — Зря пришел. С тобой — в расчете. Колян, налей ему на ход ноги, и будь свободен!

Крепленый повернулся к крупному рыжему парню, взял его двумя пальцами за отворот куртки:

— Я тебя учу, Корвет, а ты мне благодарен будь…

— Ну въенздил я ему в пятак, — сказал кто-то справа от Ласковина, — он — с копыт, чувиха — в визг, а кореш его бабки мне сует…

— Вот козел!

— Ну, я за дешевку…

— Я, слышь, баксы только для кабака держу, — сказали за спиной, — с прихода всегда ржавье покупаю, у меня в ломбарде…

— А он мне говорит: слышь, дырку проткну и волосину заправлю, слышь, сам, говорит, мне мудила один оформил, так теперь бабы спину в клочья рвут…

— На, дружбан! — Андрея толкнули под локоть.

Приземистый, поперек себя шире парень протягивал ему стакан. Простой граненый стакан, до половины налитый водкой. В другой руке — огурец. Как еще один палец, только темно-зеленый и не такой волосатый, как остальные.

«Забыли обо мне, — с холодной злостью подумал Ласковин. — Ну я вам напомню!»

Он взял стакан, подержал в руке, понюхал (хорошая водка, однако!)… и метнул в окно.

Раздался прозрачный звук разлетевшегося стекла.

— Ты, чмо, охренел?! — взвизгнул приземистый. Разговоры мгновенно оборвались. Вся кодла сомкнула взгляды на Ласковине.

Только «серый пиджак» продолжал что-то втолковывать рыжему, страшно недовольному мордовороту, тыча того пальцем в накачанную грудную мышцу.

— Долг есть долг, — веско в наступившей тишине произнес Андрей. — Надо возвращать!

— Ты зачем стекло разбил, придурок? — спросил «Видал Сосун», протискиваясь к Ласковину. — На хер сесть хочешь?

— Спокойна! — неожиданно вмешался Крепленый, втыкая в Андрея глазки-буравчики. — Ты о каком долге толкуешь? Своем? Или нашем?

— Быстро врубаешься! — одобрительно отозвался Ласковин. — О том самом! Кто из вас, киздюков, парня сбил? Ты? — Выпад правой рукой в сторону пробившегося-таки на свою голову «Сосуна», выпад и захват указательным и большим пальцами за прыгающий кадык. — Ты, пидор?

Говорить при таком захвате человек не может. «Сосуна» человеком можно было назвать с приличной натяжкой, тем не менее он тоже говорить не мог. Только вцепился левой рукой Андрею в запястье, а правой пытался достать до лица. Но промахивался: мешали соседи. Ласковин, впрочем, ответа «Сосуна» и не ждал. Просто хотел слегка подогреть компанию. И преуспел в этом.

Приземистый, тот, что подал стакан, немедленно пнул Андрея коленом в пах. Но не учел, что реакция у Ласковина лучше, техника — эффективней, а нога — немножечко длиннее. Получив тем же самым по тому же месту, приземистый Колян на некоторое время погрузился в собственные проблемы.

Пальцы Ласковина сжались на трахее «Сосуна» в полную силу, рывок — и еще одним игроком стало меньше. Приветив локтем в глаз третьего, Ласковин перемахнул через один из столов, классической серией цки успокоил еще двоих (надо меньше пить, ребятки!) и поддел ногой стол. Поток стекла, черной икры, бананов, грибов и колбас хлынул под ноги атакующим, и по ту сторону стола мгновенно образовалась куча-мала.

Зато с флангов на Ласковина одновременно ринулись человек десять.

Прямо перед Андреем была стена. Поэтому он не стал дожидаться, пока атакующие массы сомкнутся на его теле, а, шагнув в сторону, ушел от хука справа и свинга слева (хорошая штука — бокс!). Длинным уширо-гери (ударом лошади, если верить переводу в самопальной распечатке восьмидесятых) размазал по чьей-то физиономии грязь, приставшую к рифленой подошве ботинка (не нравится? А ты как думал?), и в низкой стойке буквально вбуравился между нападавшими. При этом голова Ласковина опустилась на полметра вниз и исчезла из поля зрения противника. Затем он практически доказал, что кулак ничем не уступает колену. Пара «бойцов» отключилась, заодно минимум на неделю избавившись от сексуальных потребностей.

Когда правая «волна» натолкнулась на левую, уже частично опавшую, Ласковин вынырнул из толчеи наружу…

И оказался один на один с рыжим мордоворотом, собеседником Крепленого, от которого немедленно получил ногой по ребрам. Крепко!

Ласковина отшвырнуло к стене, он выдохнул сквозь зубы, концентрируясь и подавляя боль. Мордоворот же послал ему вдогонку превосходный удар в голову и гияку-цки в подмышечную впадину. От первого Андрей уклонился, второй заблокировал шуто-уке, с огорчением обнаружив, что перед ним противник грамотный, спокойный, трезвый, к тому же Митяевой комплекции, то есть раза в полтора тяжелей Ласковина. Андрей выдал серию разнообразных ударов. Рыжий отбился с легкостью, главным образом потому, что Ласковин вынужден был «держать» под наблюдением фланги и тыл. Дела его стремительно ухудшались. Рыжий давил массой, бил длинные прямые ногами, уже не чтобы достать — чтоб смять, загнать в угол, зажать окончательно. Рывок вперед был рискован: рыжий держал средние удары, как бетонная стена, не замечая. Ласковин попробовал, потерял пару драгоценных секунд, а на третьей оказался втиснут между столом и сейфом. Стул, которым (используй подручные предметы!) Андрей попытался отделить себя от противника, был превращен в мусор одним-единственным ударом, следующий удар мог бы «развалить» самого Ласковина, не присядь он и не поймай ногу противника. Поймать-то он поймал, но удержать ее и провести бросок оказалось не по силам: рыжий был слишком тяжел. Ласковин выпустил ногу… и в это время какой-то «расторопный» бандит попытался достать его через стол бутылкой «Абсолюта». Крайне удачно! Ласковин тут же поймал бутылку, дернул — и «боец», в силу природной привычки не пожелавший с ней расстаться, опрокинулся на стол, откуда Ласковин, схватив бандита за шиворот, отправил под ноги рыжему. Выигранный миг он использовал, чтобы перемахнуть через стол и опрокинуть его вместе с гешефтом на спину так вовремя вклинившегося «бойца». Рыжий завяз в обломках и объедках и был временно отодвинут на второй план.

К этому времени комната превратилась в полноценный бардак. Шум стоял такой, словно дюжина разъяренных шлюх громила собачью площадку. Примерно четверть игроков отбыла в аут. Еще четверть могла принимать участие лишь в вокальной составляющей игры. Половина оставшихся занялась общением друг с другом. На десятке игроков были такие же кожаные куртки, как на Ласковине, а лица после второго-третьего стакана имеют свойство становиться очень похожими. Учитывая же, что самые прыткие постарались принять участие в первом раунде и получили по полной миске, на ногах должны были остаться те, кто попроще.

К сожалению, это было правильным лишь в целом. Кое-кто из «ведущих» оставался. Например, рыжий.

С легкостью опрокинув еще пару человек, Ласковин ринулся к дверям. Да, он хотел навести шухер — и навел. Теперь пора сваливать. Кто-то вцепился Андрею в рукав. Он отшвырнул «довесок» резким поворотом, боковым зрением поймал рыжего громилу — в опасной близости, позади, но дверь была — вот она. Ласковин сделал последний рывок через скопление тел… и наткнулся на черный змеиный глаз пистолета!

Рефлекс сработал быстрей, чем Ласковин сообразил, что произошло. Достать целившегося Андрей не мог, поэтому мгновенно упал ничком, лицом в чью-то костлявую спину. Счастливый обладатель огнестрельного оружия нажал на спуск на четверть секунды позднее. Над головой Ласковина раздался оглушительный хлопок.

— Не стрелять, бляди! — завопил кто-то, скорее всего Крепленый.

Но хозяин пистолета ухитрился еще два раза нажать на спуск и скосил, вернее, сдул, поскольку пистолет был газовым, всех, кто имел несчастье оказаться у Ласковина за спиной. В том числе и рыжего, который, фонтанируя слезами и соплями, навалился на последний устоявший в баталии стол, шаря перед собой в поисках чего-то, способного промыть глаза.

Андрей, привстав, как спринтер в низком старте, приготовился, сбив стрелка, прорваться к двери. Но нога, которой он оттолкнулся от пола, поскользнулась, и вместо броска вперед получился нелепый скок на четвереньках. Снова грохнул выстрел. На этот раз в противоположном конце комнаты. Великолепный светильник из немецкого стекла разлетелся вдребезги, осыпав спину Ласковина дождем осколков.

Стрелок в дверях по собственной инициативе повалился на пол. Очень неудачно, потому что подпер своей внушительной тушей отпиравшуюся внутрь дверь. Следующая пуля раздробила паркет в дециметре от Андрея. Он откатился в сторону, одновременно переворачиваясь, чтобы видеть стреляющего. Третья пуля опрокинула стул, за которым (неудачная мысль!) он собирался укрыться. Андрей метнулся назад, шлепнулся на живот, как больной тюлень, но избежал четвертой пули. А также пятой. Теперь Ласковин видел, что стреляет «серый пиджак». Крепленый. Пистолет он держал двумя руками и выглядел очень решительно. Между ним и катавшимся на полу Ласковиным уже образовался коридор. Даже полуживые при грохоте выстрелов инстинктивно расползлись поближе к стенам. Ласковин отследил указательный палец Крепленого, поймал его движение и сделал качок с колена в сторону, уходя с линии прицела. Но расстояние было слишком мало, Андрей еле дотянул: пуля пискнула у самого уха. Крепленый опустил ствол на пару сантиметров. Естественно, попасть в туловище намного легче! Палец на спусковом крючке дернулся… выстрела не было! Ласковину понадобилось мгновение, чтобы понять это. Он увидел, как Крепленый, кривясь, лезет в карман пиджака, как рука его выныривает с новой обоймой…

Андрей вышел из ступора. Уши его все еще были «набиты ватой», и соображал он плохо. Но тело, поймав подсознательный приказ, метнулось вперед. Между ним и Крепленым было пустое пространство. Метров шесть. Андрей покрыл его в один двойной прыжок. Он успел увидеть, как Крепленый вставляет новую обойму (перекошенное лицо, трясущиеся руки), досылает патрон… Правая нога Андрея, ударившись об пол, толчком подбросила его вверх. Тело совершило полуповорот в воздухе, левая нога с отработанной четкостью «выстрелила» йоко-тоби-гери. Удар в грудь отбросил Крепленого к окну. Ласковин пришел полуметром дальше в четкую стойку красиво, как в кино. Последним упал пистолет. В кино Ласковин наверняка поймал бы его на лету, но в жизни он подхватил его с пола. Пистолет оказался совсем маленьким. В руках у Крепленого он выглядел куда массивнее. Однако, когда Андрей выставил его перед собой, ни один из «тобольцев» не выказал желания продолжать заварушку. Хотя наверняка двое из трех были при оружии. Психологический фактор! Ведя пистолетом слева направо, Ласковин прошествовал к двери, пнул залегшего у порога стрелка № 1 (тот с забавной поспешностью отполз в сторону) и выскочил в коридор. Будь это кино, в коридоре Ласковина подстерегал бы новый враг. Но жизнь имеет свои преимущества: коридор оказался пуст.

На соревнованиях по стрельбе в цель из незнакомого оружия Ласковин мог бы уверенно претендовать на последнее место. Знай об этом оставшиеся в комнате, вряд ли Андрею удалось бы так запросто уйти. Но — психология! Крутой всегда крутой. И с оружием, и с собственными руками-ногами. Зато сам Ласковин очень хорошо знал о своих возможностях. И так же хорошо помнил о парне в бронежилете. Поэтому он устремился не к известному выходу, а в противоположный конец коридора. Ткнувшись пару раз в двери (пустые комнаты, зарешеченные окна), Андрей свернул за угол и обнаружил в пяти шагах выход. Условный выход.

Могучая железная дверь с еще более могучим электронным замком. Слева, на турели, монитор, в инфракрасном диапазоне демонстрирующий ту же самую дверь, но уже с другой стороны. Со стороны маленького тихого дворика с тремя чахлыми деревцами за низенькой оградкой.

С электроникой Ласковин был знаком лучше, чем со стрелковым оружием. Чтобы «вскрыть» такой замок, все равно снаружи или изнутри, потребовался бы не один час. Если не знаешь кода. Часа у него не было. Не было даже пары минут. Позади уже орала и топала башмаками воспрявшая команда. Андрей, ни на что особенно не рассчитывая, скользнул взглядом по индикаторной полоске замка и… Удача определенно была сегодня с ним! По двадцатизнаковому экранчику бежали крохотные буковки: «open… open…» Ласковин прижал палец к сенсорной пластине, внутри замка что-то зажужжало, потом загудело, как сытая пчела, и наконец щелкнуло. Ласковин толкнул дверь и оказался на свободе. Свободе, впрочем, относительной. Маленький дворик, освещенный только светом из выходящих на него окон. Скользя и спотыкаясь, Ласковин припустил направо вдоль стены и через полминуты услышал, как загомонили вывалившие на свежий воздух «тобольцы». Впрочем, у темноты есть не только недостатки, но и преимущества. Ласковин почти ничего не видел, но и его тоже не видели. Нога Андрея с хрустом проломила лед и по щиколотку погрузилась в воду. Ледяные струйки устремились в ботинок. Ласковин с трудом удержал равновесие и зашипел от боли в боку, куда пришелся удар рыжего. Черт! Плохо, если сломано ребро! Недостреленным зайцем Андрей пробороздил покрытый ледяной коркой сугроб, обогнул занесенную снегом автомашину и увидел впереди черный зев подворотни. Неровным скоком он устремился туда, навстречу блеклой лампочке, хрустя замерзшим мусором, размахивая руками (в правой зажат пистолет!), выскочил… в соседний двор. Какая-то женщина с воплем шарахнулась в сторону, лохматая собачонка размером с трехлитровый термос окатила Андрея визгливым тявканьем. Затылком чувствуя дыхание погони, Ласковин припустил напрямик, по снегу, через голые прутья кустов… и вырвался! На Мастерскую! В тридцати метрах от тех самых ворот. К счастью, ворота были закрыты. Ласковин спокойным шагом добрался до угла, свернул на Союза Печатников и, соскочив на проезжую часть, во весь дух ринулся вперед. Через пять минут он уже заводил машину, а когда доехал до Дворцовой набережной, то полностью успокоился. И решил, что первая часть акции завершена успешно и без потерь. Даже с приобретением: трофейный пистолет оттягивал карман куртки. Прикинув, что у него минимум час, Ласковин решил съездить домой. Что и сделал.

Смыв с себя пот и грязь, оценив и обработав незначительные (ребра оказались целыми) травмы, Ласковин переоделся в чистое, наскоро перекусил и, забрав с собой телефон (зачем облегчать жизнь незваным гостям?), запер дверь только на один замок (ригельный, что попроще) и вышел на улицу, провожаемый бесцветными глазками старушек, несших при свете уличного фонаря добровольную вахту на скамье у подъезда.

Сев в свою «жигуленку», Ласковин по привычке дал движку минут пять разогреться, потом отъехал, сделал круг и припарковался напротив, у детского садика. Отсюда с помощью купленного у алкаша на Владимирской бинокля Андрей мог контролировать собственный подъезд, не рискуя попасть на глаза кому не надо.

Спустя полчаса он увидел пресловутую «восьмерку» с белыми дверцами. Четверо крепышей выбрались из нее и уверенно двинулись к цели мимо сидящих рядком старушек. В прежние времена кто-нибудь из бабулек непременно поинтересовался бы, куда направляются «сынки». Теперь же вряд ли. Даже бабульки научились отличать бандитов от прочих обывателей. Минут через двадцать двое из четверки вышли обратно, сели в машину и уехали. Вопрос из викторины для младшеклассников: сколько «бойцов» осталось внутри?

Ласковин потрогал оттягивающий карман «вальтер». Не подняться ли наверх спросить: понравились ли гостям его видеокассеты? Нет, не стоит. Пальба в собственной, пусть и снятой, квартире — дурной тон. Да и бок разболелся. Разумней было бы сейчас ехать на Петроградскую, забраться в спальник и дать организму заслуженный отдых. Видит Бог, он его заработал. Так Ласковин и поступил.

А вот те, чье осиное гнездо он разворошил, бодрствовали. Хотя большинству из них отдых был необходим. И медицинская помощь тоже.

Вынесенный из разгромленной, выстуженной, провонявшей «слизняком» комнаты Крепленый пробыл в ауте еще минут десять. Очнувшись же, первым делом потребовал стакан водки. Закусив «укрепляющее» мятым помидором, Крепленый воспрял духом, некоторое время наблюдал, как «быки» ликвидируют разгром под присмотром рыжего Корвета. Затем поманил пальцем «Сосуна» и ушел в более теплое место. Там уже расположился освобожденный от общественной работы лучший кореш Крепленого Валентин Пеньков, чаще называемый Чиркуном. С помощью пальца Пеньков занимался обследованием ротовой полости. Судя по невосторженному лицу Чиркуна, результат обследования был неутешительный: оицки у Ласковина был поставлен как надо.

— Ты (соответствующий эпитет)… — сказал Крепленый «Сосуну», — отвечаешь за этот беспредел! Ты (соответствующий эпитет) ответишь по полной программе!

— Почему я? — прохрипел «Сосун». — Пусть Конь отвечает! Это его придурок!

Конь (соответствующий эпитет) тоже ответит, внес ясность Крепленый. Не фошке ответит, а пахану. Он же (краткое описание будущих сексуальных пристрастий «Сосуна») придурка найдет и замочит. Хорошо бы выдать Спортсмену по полной, но он, Крепленый, сильно сомневается, что такому, как «Сосун», это удастся. Вкратце так: или он, «Сосун», не позднее чем завтра положит на стол уши придурка, или пусть кладет собственные уши. Все. Пошел вон.

— Думаешь, этот киздобол справится? — прервав стоматологические изыскания, спросил Чиркун.

— Где хаза его, он знает, — ответил Крепленый. — Поглядим. Если этот и впрямь придурок…

— А если нет? Если Конь его унавозил?

Крепленый усмехнулся и потер грудь там, где красным по белому отпечаталось твердое ребро подошвы ласковинского ботинка.

— На хрен Коню выеживаться? — сказал он. — Гриша пернет — Коня сдует. Или Спортсмен болен головкой, или за ним кто-то авторитетный.

— Кто, «касимовские»? — предположил Пеньков. — Или это комитетские нас щупают? У них сейчас там всякие особые по организованной преступности…

— Меньше ящик смотри, — посоветовал Крепленый корешу. — Это у них там, а у нас здесь надо прикинуть, как эту парашу пахану поднести.

Глава шестая

Ночь Андрей проспал спокойно. Никто его не тревожил, если не считать кошек, устроивших спевку с танцами на просторах избранного Ласковиным чердака. Зато никаких ночных видений.

И никаких двуногих гостей. Утром бок почти не болел. Другие болячки, мелкие, вроде ссадин на голенях, следовало обработать, поэтому Ласковин, рискуя простудиться (на чердаке было никак не больше пяти градусов, пар изо рта шел), разделся донага и смазал, чем положено, синяки и царапины. Одевшись с быстротой первогодка, подбадриваемого ротным, Андрей разогрел на спиртовке воду, бросил растворимого кофе, добавил сахару и наконец смыл сиплый осадок в горле. Темный холодный чердак, запах сырости и пыли… Андрей некоторое время просидел на свернутом спальнике, пытаясь поднять себе настроение. Это было трудно. Может быть, имело смысл снять номер в какой-нибудь третьеразрядной гостинице? Там хотя бы есть душ… Горячий душ! Может быть, он так и сделает… Попозже. Однако время шло, надо было действовать.

Оставив машину во дворе, Ласковин позавтракал в кафе на Кировском проспекте и на трамвайчике двинул на место вчерашних игрищ. Нет, он не собирался вторично громить «опорный пункт» «тобольцев» — это было бы самоубийством. На сей раз он решил просто понаблюдать и заодно обдумать детали идейки, пришедшей в голову при взгляде на автозаправку. Просто и со вкусом. И не придется входить в непосредственное соприкосновение с противником.

Прикинув, какой из домов квартала самый высокий, Ласковин отыскал подъезд с окном, открывавшимся прямо на крышу. Передвигаться по обледеневшей, присыпанной снегом кровле было рискованно, но Андрей рискнул и спустя десять минут уже обозревал сверху замкнутый двор за железными воротами.

Первым делом он с помощью бинокля изучил и постарался запомнить стоявшие внутри машины. Их было девять: вчерашний БМВ, два «форда» — серая «сьерра» и голубой «скорпио», черный как ночь «джип-чероки», бежевая «девятка», серо-голубой «опель-вектра» и серебристо-белый двухместный «мерседес-родстер» с ободранным крылом. Еще там находились видавший виды грузовичок «форд» и импортный микроавтобус. Вездесущей белодверной «восьмерки» не было, зато на пяти машинах Ласковин сумел разглядеть номера (хорошая вещь морской бинокль!) и записал их на всякий случай.

Часам к двенадцати большая часть машин разъехалась. Остались только «мерс», «опель» и голубой «форд-сьерра». Это что касается машин. Что касается людей, то вместо вчерашнего одного «вахтера» сегодня дежурили двое, причем вооружены они были автоматами. О прочих обитателях можно было сказать, что они выглядели озабоченными.

Начавшийся снегопад вынудил Ласковина покинуть наблюдательный пост.

Впрочем, он увидел все, что хотел. В частности, то, что в середине дня изолированный двор практически безлюден, а оба сторожа сидят в стеклянной кабинке.

Спустившись, Ласковин пешком, чтобы размяться, прошелся до Театральной площади, где купил в киоске небольшой зонт, а по соседству — букет вялых гвоздик. Оснастившись подобным образом, он вернулся на Мастерскую и пристроился в подворотне напротив. Цветы объясняли, почему молодой человек толчется на одном месте, а зонт при необходимости скрывал лицо. Со временем он придумает более серьезную маскировку, а пока сойдет и это.

Около двух начали возвращаться работники криминального фронта. Теперь ворота открывались не сразу. Сначала из калитки появлялся один из «вахтеров», проверял, кто пожаловал. Да, основательно припугнул их Ласковин. Эх, самое время смотаться из города… на полгодика. Долг он, можно считать, вернул. Дал понять, что наезд на, казалось бы, беззащитного человека может обернуться оч-чень неприятным образом. Да, пожалуй, в этом они в расчете. Но кто сказал, что Ласковин должен рассчитаться за одного Витьку Гудимова? Нет, это был не просто возврат долга. Это было то, что Зимородинский называл «вызов». Поэтому Андрей не уедет. И он будет бить до тех пор, пока противник не попросит пощады. Или пока не доберется до самого Ласковина, что более вероятно. Но думать об этом не хотелось.

Андрей выбросил в урну цветы, сложил зонт, потому что снегопад кончился, и направился к площади Тургенева.

Андрей в прямом смысле этого слова наткнулся на него, не дойдя каких-нибудь десяти метров до угла Канонерской и Маклина. Задумался и не сразу опознал в парне, который очутился у него на дороге, приземистого Коляна. Наверное, Андрей вспомнил бы машину, но примелькавшаяся уже белая дверца была распахнута навстречу тому, кто подал вчера Ласковину стакан водки. Стакан, чей звон обозначил конец мирной жизни Андрея.

Приземистый «бычок», затарившись грудой черных и зеленых жестянок с пивом, пересекал тротуар прямо перед Ласковиным. И двигался так, словно других людей просто не существует. Ласковин же — существовал. И даже не подумал приостановиться, без всякого почтения оттолкнув низенького коренастого парня, «подрезавшего» ему дорогу. Тот от неожиданности выронил половину банок.

— Твою мать! — заорал он, глядя, как прыгают в грязи булькающие цилиндры. — Бля, мудак!.. — Тут он поднял глаза на Ласковина и замолчал. А потом выпустил и остальное пиво, чтобы танком ринуться на Андрея.

Ласковин рефлекторно ушел в сторону, пропустив «бычка» справа, и так же рефлекторно выбросил ногу. Колян, споткнувшись о его ботинок, плюхнулся в черную слякоть, проехался по тротуару, гоня перед собой омерзительную волну, и с идеальной точностью вошел между ног дородной женщины в белой шубе с огромной сумкой в руке. Тут движение Приземистого завершилось, потому что женщина, ахнув, села ему на спину, а сумка ее, черный монстр на параличных от рождения колесиках, с маху обрушилась на затылок Коляна, вплющив его физиономию в зимний петербургский коктейль, ингредиентами которого были слякоть, жидкая грязь, песок, соль и немного собачьего дерьма в качестве специи.

Андрей был настолько заворожен этим зрелищем, что забыл о «бычках», сидевших в машине, и профукал момент, когда один из них, еще не зная, с кем имеет дело, выскочил наружу, размахнулся и без затей влепил Ласковину по уху.

Удар отбросил Андрея назад, оглушил и едва не опрокинул на землю. Следующий удар разохотившегося «тобольца» мог бы разом завершить историю Ласковина, но вовремя подкатившаяся бандиту под ноги банка голландского пива испортила великолепный замах, и внушительный кулак впустую продырявил воздух. Ласковин, все еще «плывя», выбросил вперед зонт, угодивший в грудь нападавшего. От сотрясения зонт раскрылся, полностью перекрыв «тобольцу» обзор. Андрей же, малость очухавшись, пнул бандита в колено. Тот взвыл и схватился за пораженное место. Раскрытый зонт помешал Ласковину зафиксировать успех, зато боковым зрением он поймал третьего, заходящего слева. Этот появился на арене с небольшой задержкой не потому, что правила жанра требовали строго поочередного нападения, а в силу специфики трехдверных автомобилей, с каждой стороны которых одновременно может выйти только один человек.

Поймав третьего, Ласковин выпустил зонт и вогнал правый каблук в пропитанную алкоголем печенку «быка», после чего точным ударом в висок уложил удальца в тот же слякотный коктейль.

Оставался еще один бандит, как раз в этот момент выбравшийся из машины. И он, единственный из всей компании, разглядел, с кем имеет честь, до начала боевых действий: то же лицо в том же обрамлении — три бойца, вырубленные за несколько секунд.

Четвертый не был героем. Нырнув обратно, он рванул с места, и «восьмерка», взмахнув дверцей, как подраненная птица — крылом, умчалась к заветному гнезду на Мастерской.

С глубочайшим удовлетворением Андрей влепил оиц-ки в ухо второго, присоединив его к группе «купающихся». Именно в этот момент кто-то истошно завопил «Милиция!», а некий не в меру усердный дедок сделал попытку прихватить Ласковина за локоть. Андрей увернулся, шагнул к дородной даме, все еще восседавшей на приземистом Коляне, как Молла Насреддин на ишаке, и, подав руку, помог ей подняться. Потом поднял сумку (надо же, килограммов на двадцать, не меньше!) и протянул хозяйке.

— Спасибо, молодой человек! — поблагодарила дама и тут же испустила инфразвуковой вопль, увидев, во что превратилась ее шуба.

Продемонстрировав десятку собравшихся зевак, кто есть кто, Андрей поднял зонт, сложил его, стряхнул и, протиснувшись между прыщавым парнем и замотанной в тряпье бабкой, покинул сцену. Зрители не очень огорчились. Им осталась дюжина банок пива, полураздавленный Колян и пара его приятелей, художественно раскинувшихся в грязи.

Прыгнув в очень кстати подвернувшийся трамвай, Андрей доехал до площади Репина, перебрался через Фонтанку, по пути воткнув зонт в звено чугунной цепи на мосту, и, уже на углу Рижского и Старопетергофского поймав тачку, доехал до «Горьковской». По дороге обдумав случившееся, Андрей решил, что он болван. Но болван удачливый.

Оказавшись на Кировском, из первого же закрытого телефона-автомата Андрей позвонил в офис и, слегка изменив голос, попросил к телефону Абрека.

— Ласковин, — представился он, когда телохранитель шефа взял трубку. Он проигнорировал то, что телефон может прослушиваться. Кто, кроме бывших диссидентов, думает об этом в России?

— Ласковин! Что слышно в Датском королевстве?

— Что слышно? Слышно, братан! Хорошо слышно! Петрович с утра скулит в трубку. «Тобольцы» посулили ему крутой разбор, но он отбрехался, жучара! Кое-кто теперь у Коня первый враг, усек? — И хохотнул.

— Усек, — сказал Ласковин. — Чего ржешь?

— А? Да тут он мне одну бумажку подсунул, еще одну бумажку, улавливаешь? Адреса кое-какие. Звякни мне вечерком после девяти сюда, в контору, потрендим!

— Давай сейчас, — сказал Андрей. — У меня мобильника нет! — Перебросил трубку к другому уху и зашипел от боли.

— Ты что? — насторожился Абрек.

— Так, пустое. Давай диктуй.

— Нет, братан, извини. Сейчас нельзя, ушей много. Позвони вечером, как сможешь.

— Хрен с тобой! — буркнул Ласковин, убирая записную книжку.

— Дал ты им просраться, — произнес Абрек с неопределенной интонацией. — Свидимся — расскажешь?

— Когда свидимся?

— А вообще… Андрюха, ты, конечно, крутой, но валил бы к финикам! Или в Магадан. Хрен с ними, с адресами. Конь, он хитрожопый, а тебя убьют.

Я Гришку знаю. И Крепленого знаю. Братан на него батрачил, пока на зону не попал. Крепленый, он всех подымет, а тебя найдет. А найдет… не дай Бог. Вали, Андрюха, ты же им и так вставил по самый корень! Вали, не думай!

— Ладно, — ответил Ласковин. — За совет спасибо. Кончили разговор, Абрек. Вечером позвоню.

— Тупой ты, Ласковин, как баран! — сердито сказал телохранитель и бросил трубку.

Андрей пожал плечами: этот человек был похож на водителя, одной ногой нажимающего одновременно на тормоз и на газ. Или это виртуоз, или у него с «крышей» не в порядке. Не с той «крышей», которая на джипах, а с той, которая может дать протечку в подсознание.

Впрочем, с протечками в подсознание у Андрея тоже был личный опыт. Вот уже десять с лишним лет внутри Андрея обитал некто отмороженный.

И только твердое сознательное желание гражданина Ласковина Андрея Александровича, двадцати девяти лет, обладателя диплома о высшем образовании, коричневого пояса каратэ-до и хорошего парня, держать этого, из подсознания, глубоко внутри, помогало вышеназванному гражданину избежать психушки. Но и вопреки этому желанию тот, второй, ухитрялся напоминать о себе ночными кошмарами… или совершенно нелогичными действиями. А может быть, Андрей с такой легкостью бросил на весы свою жизнь еще и потому, что догадывался: рано или поздно тот, из подсознания, выберется наружу, и тогда…

Первый раз это произошло двенадцать лет назад.

— Помягче работайте, помягче, — напутствовал их сэнсэй. — Не забывайте, что все мы в одной школе. Вот когда мы будем встречаться с Варамой…

А сейчас поаккуратнее. Техника, я хочу посмотреть вашу технику…

Это был Большой Сэнсэй. Зимородинский стоял рядом с ним. Непроницаемое лицо отощавшего Будды. Слава был кое-чем обязан говорившему, поэтому молчал. Нет, не поэтому, а потому, что говоривший был превосходным бойцом, хотя и иным, чем Вячеслав Зимородинский. Бойцом другого типа и стиля. Но бойцом Божьей милостью. Гением. А если ты гений, то можно остаться лучшим, даже если любишь водку, женщин и хорошие американские сигареты. И деньги. Да, можно оставаться великолепным мастером, но… как долго?

— Уровень чудан — легкий контакт, уровень джодан — легкий контакт маваши и уромаваши, все остальное только обозначать, обозначать, понятно?

Понять его можно. Если будут серьезные травмы, отвечает он, Большой Сэнсэй, глава школы, а не Зимородинский или нанесший травму ученик.

Андрей догадывался, о чем думает его учитель. И понимал, что Большой Сэнсэй беспокоится не зря. Группа Гриндина считалась жесткой. А технику Зимородинского вообще называли «реальной». Не дай Бог ученики начнут выяснять, чей стиль круче!

Школьный спортзал: шведская стенка, маты, разложенные вдоль стен, гимнастический инвентарь, сдвинутый в угол, пупырчатые баскетбольные мячи. Ни макивар, ни хитроумных тренажеров, ни манекенов. А также шлемов, накладок и прочего… Все это появится позже, намного позже.

Раз в месяц Большой Сэнсэй организовывал такие встречи внутри своей «системы» — недавняя легализация каратэ приносила свои плоды. Шестнадцатилетний Андрей Ласковин (пятьдесят девять килограммов, два с половиной года занятий, желтый пояс) участвовал в такой встрече второй раз.

В первый раз его противником был совсем еще новичок, и кумитэ прервали на второй минуте. За явным преимуществом.

Зимородинский сказал Андрею: не повезло. И пообещал в следующий раз выбрать Ласковину соперника сам.

Бой Ласковина был третьим по счету, причем первые два Андрея не заинтересовали: противники старались работать «правильно», вместо того чтобы победить. Наконец судья (тоже тренер одной из групп Большого Сэнсэя) объявил Ласковина и его соперника, чью фамилию Андрей не запомнил. Поднимаясь, Ласковин заметил, как Зимородинский наклонился к Большому Сэнсэю, что-то сказал, и тот, прервав разговор с одним из «гостей», взглянул на Андрея.

В шестнадцать лет Ласковин выглядел еще менее грозным, чем в двадцать девять. Худой паренек в черном выцветшем кимоно, чьи рукава и штанины казались слишком короткими.

Противник Андрея, тоже желтый пояс, пониже ростом, поплотнее и, по крайней мере, на три года старше, смотрелся серьезней. Ласковину запомнились его крепко сжатые губы и рыжеватые усики. Больше ничего.

Они обменялись несколькими атаками. Противник блокировал жестко, зло и все время пытался прорваться поближе. Для Ласковина это было не совсем привычной манерой. Как правило, он сам, будучи меньшего роста, рвался в ближний бой. Теперь же, когда оказалось, что его рабочая стойка ниже, а руки длиннее, Ласковину выгоднее было держать дистанцию.

Противник атаковал и приоткрылся. Андрей, блокировав, встретил его ударом в голову (не достал) и из-под руки правой ногой йоко-гери в живот. И почувствовал ребром стопы твердые мышцы пресса под тканью кимоно (слабый контакт, как и сказано). «Вазари! — крикнул судья. — Хадж-ме!»

К бою. Андрей ушел в заднюю стойку, уклоняясь от маваши в верхний уровень, встретил отводящим блоком второй маваши, отбросил ногу противника и, оказавшись у него за спиной, из хорошей стойки обозначил гияку-цки в затылок. Крика судьи он не услышал, потому что соперник (в реальной ситуации после удара Ласковина он уже валялся бы на полу), подсев на левую ногу, провел правой уро-маваши сбоку, пяткой, в переносицу Андрея.

Вспышка боли была как взрыв внутри головы: ослепляющий свет, темнота, и…

…в ноздри ударил отвратительный смрад. Вонь блевотины, экскрементов, паленого волоса и обгоревшего мяса. Потом возник грохот. Словно Андрей оказался в центре механического цеха: треск, лязг, звон. Крики людей и женский визг, пронзительный, на одной ноте: «и-и-и!» Зрение вернулось, словно черную тряпку сорвали с глаз, — и сразу — режущая боль с правой стороны лба. Голова Андрея сама собой отдернулась, и он увидел металлическую полосу в бурых потеках в каких-нибудь десяти сантиметрах от глаз.

«Что это? Где я? — подумал он вдруг с нахлынувшим ужасом. Что со мной?»

А тело его продолжало поворачиваться, руки тянули что-то снизу, тянули так, что трещали мускулы. Ладони его ощущали нечто твердое, влажное, шершавое… Горячая жидкость залила правый глаз Андрея, и он перестал им видеть. Но левым разглядел в метре от себя жутко перекошенное грязное лицо с всклокоченными волосами. Низ этого лица был скрыт за куском деревянного забора. И забор этот начал подниматься вверх… Да, именно так, это не лицо опускалось, прячась, а пополз вверх именно этот кусок сколоченных вместе досок. В какой-то миг злоба в красных вытаращенных глазах прячущегося превратилась в ужас. Тело Андрея качнулось назад, вырвав вверх то, что тянули руки, — топор на длинной рукояти. Искривленное лезвие было красным, словно его окунули в алую масляную краску. Миг — руки Андрея ощутили болезненный толчок — и верхняя часть головы человека за щитом (то, что это щит, Ласковин понял намного позже), снесенная ударом, взлетела вверх…

И это было последнее, что он увидел. Левый глаз Андрея тоже ослеп, а еще через мгновение зрение вернулось…

…и он вновь оказался в спортивном зале, застывший, с соединенными в замок руками. Противника перед ним не было. Носа он тоже не чувствовал: нечто вроде бесформенного болевого сгустка. И еще: в зале было очень тихо.

Андрей расцепил руки (это оказалось непросто: пальцы словно окаменели) и сделал шаг вперед. Нога его задела что-то мягкое…

Его противник лежал на полу, и волосы на его голове, справа, были в крови.

К Ласковину подскочил судья, схватил его за руку, но рядом тут же возник Зимородинский, грубо оттолкнул судью и повел Андрея в угол, к сложенным стопкой матам. Ласковин оглянулся и увидел кучу учеников, столпившихся вокруг упавшего, и Большого Сэнсэя — в центре. Еще Андрей слышал шум, невнятный, словно уши его были забиты ватой.

О том, что произошло в зале, вернее, о том, что он сделал, Ласковин узнал позже, когда немного пришел в себя.

…Удар противника отбросил Андрея в сторону. Все, кто хоть что-то понимал в единоборстве, ждали, что он упадет. Даже судья, за миг до этого выкрикнувший второе «вазари» Ласковина, замешкался… Андрей ударил снизу, сдвоенными руками, всем телом и всей силой так, словно не он пропустил только что мощный уро-маваши. Удар Ласковина пришелся в правую сторону головы наклонившегося противника и буквально подбросил того вверх.

Это был чистый нокаут. И не просто нокаут. Бедняга только через полчаса пришел в себя, причем совершенно забыл о бое, в котором пострадал. Зимородинский сказал: «Повезло нам!» — имея в виду себя и Большого Сэнсэя. А также противника Андрея. Придись удар в висок, парень вполне мог бы отправиться на тот свет, а так отделался небольшим сотрясением мозга. То есть пострадал меньше Ласковина, который получил первый свой перелом носа.

Вот после этого происшествия и изменились отношения Андрея Ласковина и его сэнсэя Вячеслава Михайловича Зимородинского. Круто изменились. Настолько, что из перспективного парня Ласковин стал Учеником.

Тем же вечером Зимородинский привел его к себе, и между чашками холодного травяного чая Андрей рассказал о своем жутком видении.

— Карма, — сказал тогда сэнсэй. — Пока забудь, потом, попозже, попробуем разобраться.

Андрей честно постарался забыть, но спустя полгода эта самая «карма» вновь напомнила о себе. К этому времени Ласковину исполнилось семнадцать, и он получил следующий кю. Впрочем, перед тем как вручить оранжевый пояс, Большой Сэнсэй основательно распек Андрея (перед строем) за «контакт». Но это была воспитательная мера. Большой Сэнсэй, как узнал Андрей от Зимородинского, сразу же после памятного боя пожелал забрать Ласковина в свою «продвинутую» группу. Но Слава не отдал: я сам воспитываю своих учеников!

Кстати сказать, сломанный нос Андрея под действием алтайских травок и точечного массажа, проводимого лично Зимородинским, зажил с поразительной быстротой, практически не испортив внешности. Зато зрелище разрубленного топором, взлетающего вверх черепа оставило глубокий след в сознании Андрея. И когда спустя полгода запах крови и гари второй раз ударил в ноздри Андрея и еще одного его противника унесли с татами с тяжелой травмой, Ласковин понял, что дело еще серьезней, чем казалось. Понял это и Зимородинский. Слава прекратил тренировки, отправил жену с трехмесячным ребенком на юг, к своей матери, а сам вместе с Андреем поселился на маленьком островке у Карельского перешейка. И сделал все, что мог, чтобы «вытащить» того, второго, из глубины ласковинского подсознания. Андрей, который с недавнего времени начал относиться к «мистике» вполне серьезно, старательно выполнял все предписания Славы… Но у них ничего не вышло.

«Ты еще не готов, — с огорчением констатировал неудачу Зимородинский. — Твоя сила сожжет тебя, если выплеснется наружу». «Но теперь ты можешь сказать, кто это?» — спросил Андрей. «Я могу сказать: „он“ приходит, когда ты сам устоять уже не в состоянии. Это факт».

Да, они не добились успеха. Наоборот, стало еще хуже. Теперь каждый третий сон Андрея был кошмаром, причем столь же реальным, как и его дневная жизнь. Зимородинский, впрочем, считал, что это знак: теперь тот, «внутренний», будет приходить и общаться с Андреем, не только когда Ласковина ударят по голове.

Он уговаривал Андрея рискнуть, спровоцировать «прорыв»… Но ученик решил иначе. Он не бросил каратэ, но ни разу не допустил ситуации, которая побудила бы третий «выход» того, кто внутри. Надо сказать, что работавшие кумитэ вместе с Ласковиным помнили о том, что у него может «упасть планка», помогали своему сопернику не подвергать их жизни опасности. Искусство Андрея совершенствовалось, через три года он носил уже коричневый пояс, но и Ласковин, и его учитель знали: предел достигнут. И предел этот установлен самим Андреем. И убран может быть тоже только им самим.

Ласковин сел в автобус, проехал пару остановок и вышел у кафе, в котором завтракал утром. Там он пообедал, вернее, поужинал, воспользовался за скромную плату отдельным туалетом, где умылся, побрился и вычистил заляпанные грязью штаны. Из кафе же, наплевав на конспирацию, позвонил в офис «Шлема» и получил адреса четырех крупных фирм, контролируемых группировкой Гришавина. Тогда Андрей не задался вопросом, почему из более чем двухсот «клиентов» Гришавина выбраны эти четыре.

Машина Андрея по-прежнему стояла во дворе в полном порядке. Ласковин смахнул с нее снег (чтобы не выглядела заброшенной), убедился, что сигнализация в порядке и продолжает подмигивать возможным похитителям, затем поднялся на чердак и с помощью фонарика самым тщательным образом изучил внушительное (более трехсот квадратных метров) помещение. Никаких незваных гостей или подозрительных следов он не обнаружил. Вид огромных черных стропил над головой завораживал. Казалось, Андрей очутился в трюме корабля. И еще казалось, что вот-вот из-за кирпичной стены дымохода выскочит притаившийся враг. Андрею понадобилось усилие, чтобы убедить себя: никто не может бесшумно передвигаться по захламленному чердаку. Следовательно, все эти опасения — бред. Просто нервам требуется отдых.

Андрей вытянулся в своем спальном мешке на «матраце» из сложенных картонных коробок в надежде, что сон даст ему возможность восстановить силы, успокоиться… Он обманулся в своих ожиданиях. Через несколько минут после того как Ласковин закрыл глаза, сон его обратился в кошмар.

На сей раз снилось Андрею, что он карабкается вверх по огромному кряжистому стволу. Карабкается бесконечно долго, перебираясь с одной исполинской ветви на другую на ощупь, в полной тьме. Цепляясь пальцами рук и ног за желваки коры, он слышит: рядом кто-то кричит, протяжно, с надрывом. Не человек. Руки у Андрея черные. И лицо такое же черное. Он не видит, но знает об этом. У него даже ладони черные. И жесткие, как подошвы. Андрей карабкается все выше, пока не упирается головой в… крышу. «Откуда крыша на дереве?» — удивляется он. И обнаруживает, что мрак уже не столь кромешен, что глаза уже различают смутные очертания веток. Сверху пробивается свет. И еще Андрей чувствует запах. Знакомый запах. Ноздри его расширяются, он принюхивается… запах человеческого тела. Человека.

Андрей ползет по одной из изогнутых ветвей, на которых покоится нечто широкое и плоское. Теперь он знает: это помост. Андрей ползет очень медленно, то и дело замирая, чтобы прислушаться. Там, наверху, люди. Сколько их? Один? Двое? Трое? Андрей знает: от этого зависит его жизнь. И еще она зависит от того, насколько бесшумно Андрей двигается. Наконец он достигает края помоста, приподнимается так, чтобы глаза его оказались выше края деревянного настила… и видит спину сидящего человека. Прямо перед собой.

Так же беззвучно, без малейшего шороха или скрипа, задержав дыхание и даже умерив стук сердца, Андрей опускается, переносит тяжесть тела на ноги и осторожно освобождает привязанный к предплечью нож. Он по-прежнему не дышит и не думает о том, что будет делать. Чтобы тот, наверху, не «почуял» его мыслей. Мысли могут выдать Андрея. Запах — нет. Запах его тела отбит особыми притираниями. Андрей пахнет деревом… Готов! Плавным толчком ног он выбрасывается вверх, через край помоста, правой рукой гасит инерцию, а левой с точно отмеренной силой втыкает тонкое жало ножа в шею сидящего, снизу вверх. Негромкий хруст, звук которого не избежать. Зато жертва умирает мгновенно, без стона, хрипа, бульканья перерезанного горла или судорог пораженного в сердце. Правая рука подхватывает убитого, бесшумно опускает на помост, а сам убийца замирает в той же позе, какую избрал часовой. Андрею везет: хруст пробитой ножом кости тонет в ночных звуках. Спящие не встревожились. Вон они лежат на помосте рядом со своим оружием: один, два… три! Трое! Это много. Андрей понимает: трое — это слишком много для него. Трое, умеющие убивать так же хорошо, как и он сам. Они спят, но сон их — сон рыси.

Андрей встает, потягивается. Он выглядит спокойным и непринужденным. Если кто-то из троих не спит, пусть видит: это не враг, это свой. Стараясь ступать мягко, но не бесшумно, Андрей подходит к одному из спящих. Звук его шагов не должен беспокоить их слух. Наклоняясь, Андрей трогает за плечо ближайшего. Он мог бы убить его во сне, но он не любит убивать во сне. Враг должен встречать свою смерть, зная кто пришел за его жизнью.

Андрей прикасается к плечу лежащего так, как сделал бы это его соратник: вставай, друг, пришло твое время.

Да, пришло твое время! Узкий острый клинок погружается в ухо врага, пронзает мозг, с тихим скрежетом выходит обратно… и ноги убитого выбивают барабанную дробь по доскам настила!

Лаской, гибкой молнией бросается Андрей на третьего человека. Больше он не заботится о тишине. Быстрей, быстрей! Он падает на сильное, мгновенно напрягшееся тело и ударяет сверху ножом, с колен, прямо в сердце!.. И нож застревает в кольце панциря! Застревает, погрузившись меньше чем на ладонь. Андрей рвет нож обратно, но тот застрял прочно, а руки врага, полусонного, уже смыкаются на его горле.

Кулак Андрея обрушивается душителю на переносицу, он слышит треск, руки разжимаются. Андрей прыгает с колен туда, где лежит (лежал?) четвертый. Второй нож, поясной, шире и тяжелей первого, — у него в руке…

Короткая стрела с бронзовым широким наконечником ударяет Андрея в живот, вспарывая внутренности. Он ослеп от боли, но рука, сама, уже нашарила чужое лицо, выдавила пальцем глаз… Крик врага сладок, как песня любимой! Чужой клинок вспарывает его левую руку (эта боль — ничто в сравнении с той, что уже есть), но Андрей опрокидывает своей тяжестью врага на спину. Пальцы его левой руки уже не в состоянии давить — перерезаны сухожилия, но есть правая. С кинжалом. И Андрей бьет, бьет этим кинжалом в невидимое лицо. Кажется, он кричит. Или воет?

И тут боль взрывается в животе с невероятной силой, словно его разорвали пополам…

Андрей Ласковин просыпается от собственного крика и целую минуту лежит неподвижно, умеряя удары сердца и дыхание, приучая себя к мысли, что его внутренности целы, что это не его мука. Через некоторое время удается немного успокоиться. Андрей зажигает фонарик, а потом спиртовку, чтобы разогреть воду для чая. Время 1.37. Но он по опыту знает: снова заснуть удастся не раньше чем через час. И никто не гарантирует Ласковину то, что кошмар не повторится.

Глава седьмая

Трудно сказать, на что рассчитывал Конь, давая Андрею адреса опекаемых «тобольцами» фирм. Но если он думал, что Ласковин начнет бездумно громить их одну за другой, то ошибся. Андрей больше ничего не собирался делать бездумно.

Утро он начал с того, что позвонил в больницу, где лежал Гудимов, и сумел добраться до лечащего врача. Еще вчера дежурная сообщила Ласковину, что состояние больного удовлетворительное и температура 37,8 °C. Сегодня он узнал намного больше. Во-первых, Виктора перевели из реанимации в двухместную палату, во-вторых, инвалидом-паралитиком он не станет. Хотя, скорее всего, полного восстановления ожидать не приходится, то есть каратэ-до для парня закончилось. Также он узнал, что с сегодняшнего утра Гудимов относится к категории «платных» больных.

«Что ж, — подумал Андрей, вешая трубку. — Если руководствоваться библейским законом „око за око“, справедливость восстановлена. С его точки зрения. А вот „тобольцы“ вряд ли удовольствуются ушибленными ребрами и распухшим ухом Ласковина. Гнать будут, как бешеного пса! А он будет кусаться! Но не как бешеный пес, а с… выбором!»

Первая выбранная Ласковиным фирма из списка Абрека носила нежное название «Лидия-принт». А выбрал ее Андрей потому, что находилась она здесь же, совсем рядом, на Кировском проспекте.

«Лидия-принт». Печати, бланки, визитки, малотиражные издания, рекламные проспекты, разработка фирменного стиля, импортная канцелярия. Словом, всего понемногу. Прекрасно оформленная витрина, внушающий уважение интерьер офиса, новая оргтехника, немногочисленные вежливые сотрудники — недешево, но очень, очень престижно.

«Прошу вас, пожалуйста! Директора? Как вы удачно зашли: еще десять минут, и Лидия Андреевна уехала бы в банк. Прошу вас, сюда, пожалуйста!»

Никаких формальностей, никаких «а-кто-ты-собственно-такой?» Клиент, даже возможный клиент, — это Персона.

Кабинетик у директора крохотный: тоже часть имиджа. Крохотный — но себе на уме. Широкий стол, компьютер, факс-модем-телефон, высокое, аркой, окно, жалюзи, кресло, еще одно кресло, побольше, для посетителя. И уважение клиенту, и — с подковыркой. «Лидия-принт» — под «крышей». Бандит, он когда силу демонстрирует, норовит на «хозяйское» место усесться. А «хозяйское»-то место не всякую задницу вместит, сделано точно под директорскую аккуратную попку.

Лидия-принт-Андреевна. Строгий костюм, удачно подчеркивающий и хорошо сформированную грудь, и округлости бедер, блестящие, виртуозно уложенные волосы, почти незаметная косметика (то есть выделяются глаза, а не тени под глазами), искренняя улыбка, не клиенту — мужчине:

— Что мы можем для вас сделать?

Ах, это многозначительное «мы», подразумевающее более интимное «я»!

Андрей слегка повернул голову (так, чтобы распухшее ухо не бросалось в глаза), улыбнулся почти так же интимно и положил на просторный стол, точно по средней линии, визитку: «Шлем», Ласковин Андрей Александрович, и т. д.

Лидия Андреевна взяла прямоугольничек, прочла, согнула слегка, проверяя упругость. Ее улыбка приобрела некое новое качество: не то чтобы холодок… легкий встречный бриз.

— Отличная полиграфия, — произнесла она. — Пожалуй, мы такого сделать не сможем.

Ласковин позволил своей собственной улыбке некую двусмысленность, подтекст.

— А я вот думаю, — проговорил он, закидывая ногу на ногу и соединяя ладони на колене, — что бы могли сделать для вас мы? Страхование перевозок? Страхование несчастных случаев, нарушение контракта? У нас очень большой спектр услуг. Минимум формальностей, минимальный страховой взнос. — Тут он перестал улыбаться. — Никаких случайностей и гарантированное возмещение любых убытков в рамках договора, полная юридическая защита. Честное слово, Лидия Андреевна, даже не представляю, как такой сложный и респектабельный бизнес, как ваш, может обходиться без подобных услуг?

— Я тоже не представляю, Андрей Александрович.

— Значит — да?

— К сожалению — нет. Видите ли, у нас уже есть соглашение о подобных услугах. С очень солидной организацией.

— Мне говорили об этом, — кивнул Ласковин. — Но ведь любое соглашение можно пересмотреть, если предлагаются… лучшие условия? Верно?

— Андрей Александрович! Вы можете обсудить это с вашими… коллегами. Я совсем не против того, чтобы работать с вами! Тем более что лично вы, Андрей Александрович, мне очень симпатичны! Но, как вы понимаете, сама я не могу решить этот вопрос. Хотите, я сейчас позвоню и…

— Нет, нет, — возразил Андрей, поднимая руки. — Куда нам спешить? Если вы, Лидия Андреевна, скажете, когда мои коллеги навещают вас, я подъеду, и мы все вместе поговорим.

— Тогда, может быть, после двух. Вы не против, Андрей Александрович, если я предупрежу их о вас?

— Разумеется, нет.

— И еще, — помедлив, проговорила Лидия Андреевна, — мне бы не хотелось, чтобы у меня в офисе… что-нибудь произошло!

— Даю вам слово! — очень серьезно ответил Ласковин и поднялся. — У вас не будет никаких неприятностей. Никаких! Значит, после двух?

— Может быть, кофе, Андрей Александрович? — Улыбка женщины приобрела «неформальный» оттенок.

— Спасибо, в другой раз — обязательно, а сейчас… я спешу.

— Разумеется. И… вы играете в теннис?

— Нет, — ответил Ласковин. — Но, возможно, захочу научиться, это ведь не так уж сложно?

— Вовсе нет. И помогает сохранить фигуру. Впрочем, вам это ни к чему!

— Мне кажется, вам тоже, Лидия Андреевна.

— Лида, просто Лида. Тем не менее это превосходное развлечение.

— Очень приятно было с вами познакомиться, Лида!

— Мне тоже, Андрей. Я провожу вас. Может, попросить нашего шофера подвезти вас?

— Не беспокойтесь, я на колесах.

Продолжая демонстрировать друг другу расположение, они проследовали до дверей и расстались. Андрей успел заметить, что ноги директора «Лидии-принт» немного коротковаты, но высокие каблуки скрадывали этот небольшой недостаток.

Что ж, Лидия Андреевна, безусловно, интересная женщина. Но не настолько интересная, чтобы встреча Ласковина с «коллегами» состоялась. После двух Ласковин намеревался быть совсем в другом месте.

«Ты не стратег, ты даже не тактик, — говорил Андрею Зимородинский. — Не потому, что дурак, а потому, что мысли у тебя прямые… как шест».

«Но я побеждаю, — возражал Андрей. — И техника у меня гибкая, сам же говорил!»

«Да, — соглашался Слава, — шест, он тоже гибкий. По-своему. Только его направлять надо. Чтобы он ломал, а не его ломали. Ты работаешь так, словно у тебя за спиной ничего нет. Ничего в запасе. (Оба, и сэнсэй, и ученик, предпочитали не упоминать о том, что было в запасе у Ласковина.) Ничего в загашниках… и, что действительно плохо, так оно и есть».

«Это и есть тактика? — осведомился Ласковин. — Каверзный трюк?»

«В общем — да. Не опережать напором, а опережать напор. Пусть противник промахнется не потому, что тебя уже нет, а потому, что тебя еще нет. И не будет! Посмотри, как чемпион (чемпионом Зимородинский называл Большого Сэнсэя) своих натаскивает. Техника, резкость, растяжка — все вспомогательное. Главное, они знают не только, где сами будут стоять через полсекунды, они знают, где противник будет через эти самые полсекунды. Потому что сами его туда приведут. Они знают, что будет, и могут решить: преподнести сопернику сюрприз или повременить. Они вправо, и противник вправо. Как на веревочке. Вот это — тактика. Когда ты думаешь, что ведешь, а ведут тебя. Не удар поставить, не в шпагат посадить или научить прыгать на два метра, как Варама! Маленьким, коротеньким движеньицем, пальчиком мыльный пузырь проткнуть — пф! — и иппон! Но перед этим пузырь нужно надуть и расположить должным образом. Это — тактика. И этому учат индивидуально! И не всех. Потому что не каждого научить можно. Тебя вот — нельзя. Но если уж научишь… Сам видел, как чемпионовы „зеленые“ да „синие“ итальянцев, „черных поясов“, делали. Или японца прошлогоднего. А какая техника у японца! Этих „голубых“ в ката рядом поставь — позор, да и только. А кумитэ выиграли. Все пятеро. Потому что их учат с противником работать. А лучше — с несколькими. Специфика стиля».

«Я бы этого японца тоже положил, — сказал тогда Андрей. — Значит, тех „синих“ научить можно, а меня нельзя?»

«Этому — нельзя. Тебя иначе учить надо, поэтому и не отдал тебя чемпиону. Он — чувствует, а я — вижу!»

«Хочешь сказать, ты его сделаешь в кумитэ?» — подкусил Ласковин.

Зимородинский ответил не сразу. Но ответил.

«Помнишь, Ласка, Минкевич нам давеча байку рассказывал? Про корейца?»

«Меня не было, — сказал Андрей. — Я зачет сдавал».

«Так послушай. Поучительно это. О том, как один большой и сильный „черный пояс“, очень большой и очень сильный, работал кумитэ с гостем, маленьким таким корейцем. Этот — под два метра, вес соответствующий и мастер — дай Бог. Пятерых таких, как ты, на татами растер бы и не заметил.

А кореец — метр с кепкой. И даже не черный пояс, а коричневый, считай — ученик. Правда, у них там своя градация, но дело не в том. Так вот, сошлись они, потоптались, поглядели друг на друга, а потом наш мастер возьми да и цап корейца в охапку да шварк его в стену, благо сам тяжелее раза в два, как минимум».

«Лихо!» — восхитился Андрей.

«Это ты так думаешь, — сказал Зимородинский. — А кореец думал иначе. В стену-то он врезался, но скимировался, себя удержал, а потом пальчик свой желтый поднял, покачал в воздухе. „Нехолосо, — говорит, — это не калатэ!“ Сказал и сказал. Продолжили. Потоптались еще немного, а потом кореец свое движение провел. Тоже одно. Последнее. И прокомментировал: „К влацу не ходи. Челез тли недели само плойдет!“ И не соврал. Через три недели прошло. Само. Но три недели наш мастер под домашним арестом провел. Потому, что от „белого брата“ далеко отойти боялся».

«Минкевич сам видел? — спросил Ласковин. — А то сомнительно. Коричневый пояс… Не верю, извини».

«Вот поэтому ты не тактик. Но ты — лучше. В перспективе».

«Опять не понимаю».

«Ты можешь стать тем, кому тактика не нужна. И стратегия».

Этот разговор подогрел тогда Ласковина основательно. Но реально ничего, кроме энтузиазма, не дал. И вот три дня назад Зимородинский вновь напомнил ему: ты не тактик.

«Ах, не тактик? — думал Андрей, глядя с крыши на замкнутый „мафиозный“ дворик. — Ладно! Посмотрим, какой я не тактик!»

Примерно в четверть второго во дворике жизнь забила ключом. Забегали, засновали «бойцы», распахнулись двери микроавтобуса (задние, как у катафалка), поволокли какие-то сумки. В одной, недозастегнутой, Андрей углядел «кольчатого червя» — шланг противогаза. Наверняка и гранатки найдутся с «черемухой» или с паралитиком импортным… Нет, какие гранатки! Вон целый баллон волокут с веерным распылителем! А вот наконец и «группа захвата». Куртки бронежилетами оттопырены. Каски бы им и черные чулки на морды — натуральный ОМОН. Целых двенадцать втиснулись в автобусик, сели, но не трогались, ждали чего-то. Впрочем, почему бы и не подождать? После двух, сказала деловая женщина Лидия-принт-Андреевна. А нынче только 13.28. Ехать же, если с песнями, по мосту Лейтенанта Шмидта, через Васильевский, а потом по Тучкову на Большой и до Кировского-Каменноостровского, минут пятнадцать. А если по набережной, вдоль Невы, — и того меньше. Можно и подождать. Ага, сам господин Крепленый со товарищи. Крепкие у него товарищи: синяк на боку Ласковина — размером с блюдце. Загрузились в «вольву» восемьсотпятидесятую, универсал, цвет «мокрая мышь», тронулись. Уважают Андрея Александровича в «тобольской» группировке. Шестнадцать человек с полной выкладкой. Или подстраховались? Вдруг не Ласковин придет на стрелку, а, скажем, коллеги из города-побратима Тамбова решили расширить сферу деятельности? Или черные вздумали беспредел учинить? Вот Ласковин, хоть и Ласковин, хоть и блондин, а кучерявый. Может, он чечен неправильной масти?

«Вот, — подумал Андрей, — а я женщине обещал: безобразия не будет! Ну как после этого я могу с „коллегами“ повидаться?» Нет, раз он обещал — значит, и не будет. В офисе «Лидия-принт». Будет в другом месте, где он никаких обещаний не давал. Скорее наоборот.

13.50. Вернулся БМВ. И тут же уехал с бежевой «девяткой». Еще шесть человек до той. Во дворе остались белый «родстер» и «Опель-Рекорд». И два «вахтера» в стеклянной будочке. Вот вам бы в будочке и сидеть, ребята, — для здоровья полезней! Там, в будочке, тепло. А снаружи… скоро будет очень-очень жарко!

Пришло время переходить ко второму акту, и Андрей спустился вниз. Через несколько минут он был уже у железных ворот. Особенно не скрывался. Вероятность возвращения какой-нибудь из групп невелика. В сумке у Ласковина лежала трехлитровая банка под белой полиэтиленовой крышкой. Крышка слегка покоробилась: не любит полиэтилен паров бензина. Покоробилась, но на месте: предусмотрительный Ласковин обмотал ее в два слоя скотчем.

Поставив банку на асфальт, Андрей вынул из бумажного пакетика три «бенгальских огня» с заранее наточенными ножками и воткнул в крышку. Три — это для надежности. Теперь оставалось только поджечь — и ничуть не хуже бомбы.

Пока Ласковин, сидя на корточках, зажигал «бенгальские огни» (вот уж точно «здравствуй, жопа, — Новый год!»), рядом остановились два подростка лет по четырнадцать: чем это мужик занимается?

Ласковин с удовольствием послал бы их подальше, но понимал, что это возымеет обратный эффект.

— Знаете, кто здесь живет? — спросил он, ткнув пальцем в сторону железных ворот.

— Бандиты! — немедленно ответил осведомленный тинэйджер поменьше ростом.

— Крутые парни, — присоединился второй, покрупней.

— Крутые? — хмыкнул Андрей. — Ну да, когда трое с револьверами — на одного с зонтиком!

Ребята захихикали. Может, дошла позавчерашняя история?

— Проверка на вшивость! — сказал Ласковин, поднимаясь и размещая на ладони поудобней банку с короной из сыплющихся звездами огней.

Между воротами и верхним краем арки был зазор. В полметра шириной.

— Бегом за угол! — приказал он зрителям.

В прежние времена Ласковин недурно играл в баскетбол… Оп! Банка вошла точно под арку.

Андрей рванул следом за подростками, и… бабахнуло! Смачно бабахнуло. В полный рост! Языки огня выметнулись из-под арки и даже снизу — из-под ворот.

Внутри кто-то немедленно заорал. Потом загрохотал автомат — пули залязгали по металлу, следом — еще один взрыв, за ним — третий, самый знатный, — черный дым клубами взвился над крышами домов.

— Ну ты крут, дядя! — отметил успех один из подростков.

— Андреем меня зовут, — сказал Ласковин.

— А меня — Юра!

— Федор, — баском представился третий.

— Язык за зубами умеете держать? — задал Ласковин риторический вопрос.

Оба тинэйджера отчаянно закивали.

— Тогда пошли, полюбуемся!

Пока они поднимались на крышу, основная часть фейерверка уже завершилась. Стены двора-колодца приобрели неповторимый угольный цвет на три человеческих роста. Стекол на двух нижних этажах, естественно, не осталось. Правда, будка «вахтеров» устояла. Но прозрачной ее уже не назовешь. По закопченному двору муравьями бегали бойцы: тушили горящие лужицы, остовы «опеля» и «мерседеса» (жаль, красивая была машина!). Неожиданно снаружи загукала сирена.

«Пожарные?» — подумал Андрей. И ошибся. Это вернулась «группа захвата». Все шестнадцать, в полном составе. И тут же забегали, как тараканы на горячей сковородке. Снова завыла сирена. Но на порядок громче. Вот это уже были пожарники. Теперь кутерьма надолго.

«Не съездить ли мне и впрямь в „Лидию-принт“? — подумал Ласковин. — А почему бы и нет?»

— Мне пора, парни! — сказал он. — Поручаю вам наблюдение. Завтра в двенадцать встречаемся у Львиного мостика. Идет?

Бурное одобрение.

— Ну, бывайте, — сказал он под горячие заверения, что все будет схвачено.

Поймав тачку, Ласковин приехал на Петроградскую.

Трудно сказать, что наговорили о нем Крепленый и компания, но когда Ласковин позвонил (дверь офиса оказалась на запоре), лицо открывшего сотрудника выразило, мягко говоря, удивление. Но в директорский кабинет Андрея проводили без всяких вопросов.

— Здравствуйте, Лида! — приветствовал он как ни в чем не бывало. — Мои коллеги уже прибыли?

— Ваши коллеги уже отбыли, — улыбнулась Лидия Андреевна. — И спешно. Кстати, они вас совсем не любят, имейте в виду!

— Это их трудности, — беспечно ответил Ласковин. — Если тебя любят все, это вредно для здоровья. Если вам несложно, Лида, позвоните, поинтересуйтесь, не могли бы они подъехать еще разок?

— Вы своеобразный человек, Андрей, — заметила директор «Лидии-принт». Но номер набрала.

Сразу трубку не сняли, а через три гудка Лидия Андреевна нажала на сброс. Похоже, она не стремилась организовать эту встречу. Ласковин — тоже. Но теперь он знал номер, по которому можно пообщаться с Крепленым. Может быть, пригодится.

— Похоже, у них неприятности, — бросил он вскользь.

— А у вас?

— У меня? — Лучезарная улыбка. — Мои неприятности — ничто в сравнении с неприятностями тех, кто доставляет неприятности мне!

Превосходная фигура речи!

— Но на сей раз вы не откажетесь от чашечки кофе? — бархатным голосом предложила женщина.

— Даже от чего-нибудь более существенного. Пойдемте пообедаем, я приглашаю!

— К сожалению, не могу отлучиться, — отказалась Лидия Андреевна. — Но мы можем пообедать здесь. Леша!

Возник молодой человек, открывший Ласковину дверь.

— Будь добр, — попросила директор «Лидии-принт». — Закажи нам обед. Здесь рядом бизнес-центр, — сообщила она Ласковину, — у них хорошая кухня.

Андрей полез за бумажником, но был остановлен.

— Вы угостите меня в другой раз. Леша, два обеда на твой вкус.

Кухня в бизнес-центре и впрямь оказалась хорошей. Особенно если сравнить с тем, что ел Ласковин последние два дня. Пара рюмок напитка под названием «Виньяк» помогла обеду комфортабельно устроиться в желудке. Андрей не ограничился бы двумя рюмками, если бы не предполагал, что финал этого дня может оказаться беспокойным.

Горячий, только что сваренный кофе со сливками завершил сей дружеский обед. Так думал Андрей. Но выяснилось, что еще остался десерт.

Лидия Андреевна поднялась, заперла дверь на замок, а потом с замечательной непринужденностью улеглась грудью на письменный стол и забросила на спину подол тщательно отглаженной юбки. Под ней скрывались круглые, подрумяненные кварцем ягодицы, а под ними — темная влажноватая шерстка. Лидия Андреевна раздвинула ноги и приглашающе покачала гладкой попкой.

Вообще-то Андрей предпочитал сам определять: с кем, где и как. Но предложение было сделано в такой форме, что отказать, сохранив лицо, было невозможно. И Ласковин не отказал.

В самый разгар процесса зазвонил телефон. Лидия Андреевна сняла трубку, но когда Ласковин приостановился, свободной рукой ухватила его за ногу и показала недвусмысленно: продолжаем! И они вполне успешно пришли к завершению. К обоюдному удовольствию. Лидия Андреевна лишь на несколько секунд прикрыла микрофон, чтобы не смущать клиента посторонними звуками.

Спустя пять минут посредством салфеток, лосьона и некоторого количества черной туши хозяйка «Лидии-принт» полностью восстановила прежний строгий имидж. Андрей — тоже, но обойдясь без туши. Затем не без кокетства из ящика письменного стола были извлечены красные трусики и надеты с демонстрацией шоколадного цвета ног. Загар в Петербурге в середине зимы смотрелся очень пикантно. И не сразу бросался в глаза: коричневые икры казались просто одетыми в колготки. Красные трусики исчезли под серой деловой юбкой.

— Пирожок с вишенкой, — улыбнулся Андрей. Шутка его была принята и оценена. Нацарапав номер на тыльной стороне визитки, Лидия Андреевна подала карточку Ласковину.

— Мой домашний, — сказала она. — Звони. Кстати, можешь мне и свой дать. Ты где обитаешь?

— Неподалеку, — честно сказал Андрей. — На чердаке.

Лидия Андреевна рассмеялась.

— Дело твое, — не стала настаивать она. — Звони. У нас совсем неплохо получается!

Глава восьмая

Проснулся Ласковин от шороха. Да, нервы стали ни к черту. Вот позапрошлой ночью коты орали, как грешники в аду, — ничего. Спал как-то.

Тьма была полной. Снаружи — ночь. Был бы день — слева, над примерзшей дверью, что вела на крышу, пробивалась бы полоска света. Не видно ее — значит, ночь. Темнота… и шорох! Нет, не нервы, наоборот! Шурр-шурр… Ходит кто-то. Человек?

«Вздор, — подумал Ласковин, окончательно проснувшись. — Вздор! Ходить по чердаку, заваленному мусором, в полной темноте? Да это такой бы шум поднялся: то на жесть ржавую наступишь, то на стекло. Или за трубу заденешь. Не то что ходить почти бесшумно, вообще ходить — ноги переломаешь!»

Андрей представил себе команду «тобольцев», окружающих его во мраке. С ума сойти. Тут бы такой грохот и мат-перемат стоял…

Однако ходит, ходит же! И не кот, тяжелый. Кто? Собака? Нет, у собаки шаг другой, и когти цокают. Тигр? Бред! Тигр — на чердаке! Шурр-шурр… Все-таки… Человек? Может, он, Ласковин, все еще спит?

Андрей медленно расстегнул молнию спальника. Фонарик рядом, пистолет, если что, тоже рядом.

Шаги — шурр-шурр — начали удаляться. Он, чердак, большой, есть где побродить… в темноте. Большой чердак, попробуй найди в нем Андрея Ласковина! Тем более что спит Ласковин в укромном уголке, за дымоходом, с довоенных времен оставшимся.

«Господи, — подумал Андрей. — Да я боюсь!»

Он тихонько сел, начал надевать ботинки. Ботинки нужнее, чем штаны. Без штанов даже двигаться легче, а без ботинок — по щепкам, по гвоздям, по стеклам битым — поди-ка попляши!

Холодно, однако. Кожа в пупырышках. Или это от страха? Как он ходит? Это кем надо быть, чтобы по этим самым гвоздям, стеклам, щепкам, в полной темноте — так тихо? Страшно тебе, Ласковин? Страшно! Когда Крепленый в тебя стрелял, страшно не было. А сейчас… блин! Кто?

Шурр-шурр… Сюда идет. К нему. Выходит, с той стороны все осмотрел, теперь сюда идет. Осмотрел? В такой темноте? Да здесь даже коты ни хрена не видят!

Шурр-шурр… С другой стороны дымохода. Человек. Точно, человек. Дышит с присвистом: бронхитник, что ли? Шурр-шурр… Сейчас выйдет справа. Слева — там потолок низкий и балка. Значит, справа. Шурр-шурр… Банки пустые консервные не задел, обошел… Шурр-шурр… Страшно, Ласковин? Хрен вам!

Андрей подобрал ноги, сконцентрировался: фонарик в одной руке, «вальтер» — в другой…

Шурр… Остановился. Может, знает, что Ласковин рядом? Наверняка знает. Чует. Если уж в такой темноте разгуливает, как в полдень по Дворцовой площади…

Шурр… Шурр… Вот он!

Андрей не увидел — почувствовал, как из-за угла дымохода возникла страшная фигура… Кто?

Луч фонаря ослепительно, остро ударил в темноту, вырвал из тьмы уродливую голову, черное, отливающее глянцем, как спинка жука, рыло… Голова чудовища на человеческом теле, огромные квадратные, отблескивающие радужно глаза… и пистолет, направленный прямо на Ласковина!

Андрей вскрикнул от потрясения: такого он точно не ожидал — вскрикнул и непроизвольно нажал на спуск. «Вальтер» хлопнул отрывисто, оглушительно, пуля (мимо!) грохнула в крышу. Чудовищная голова на человеческой шее дернулась, монстр зарычал, пистолет его плюнул огнем и громом: бах-бах-бах! Трижды. Андрей метнулся назад, за дымоход, в щель между кирпичной кладкой и скосом крыши. Фонарик он выронил, но тот, по странной прихоти, продолжал светить прямо в чудовищную морду. И пистолет в черной руке задергался снова: бах-бах-бах… А сам монстр топтался на месте неуклюже, вертел башкой… и стрелял, стрелял. Грохот наполнял брюхо чердака. Грохот и пороховая гарь. Андрей все ждал, когда у него кончатся патроны, а патроны не кончались. Десять выстрелов, двенадцать…

И вдруг чудовище перестало палить, сунуло пистолет в карман, схватилось рукой за уродливую голову… и оторвало от нее половину!

Андрей почувствовал себя резиновой игрушкой, из которой выпустили воздух.

Слава Богу! Ноктовизор! Прибор ночного видения, фотонный умножитель. Никакой не монстр. Просто человек с ноктовизором, и сейчас этот человек взял обычный фонарик и направил на ласковинскую «спальню».

Вот бы самое время прыгнуть, выбить пистолет, выбить чердачную пыль из куртки незваного гостя… И дух из самого гостя — тоже!

Но прыгнуть Ласковин не смог. Слабость. Реакция на стресс. И выстрелить не смог, не приучен в людей стрелять, тот, первый выстрел — случайность.

А гость злобно пнул ногой ласковинский фонарик, выключил свой и снова надвинул на лицо прибор-морду. Начнем сначала. Те же и темнота. Слепой Ласковин против «зрячего» убийцы.

Нет, уже не сначала, с другого места. Слабость прошла. Андрей больше не боялся. Человек плюс техника против человека же плюс искусство… Убийца заглянул в щель, где прятался Ласковин. Поздно, приятель! Андрей уже выполз с другой стороны. Есть приборы, которые «видят» сквозь стены. Но не этот. Убийца — там. Андрей — здесь. Между ними — полутораметровой ширины труба дымохода. По кругу, в догонялки, как в детстве.

И очень простой прием — чуть быстрее. Глядишь, и ты уже не впереди, а сзади, со спины…

Еще минута — и Ласковин бы выиграл эту игру, но тут с визгливым скрипом распахнулась дверь, ведущая на лестницу, и кто-то истошно завопил:

— Клуша, твою мать, Клуша!

И свет фонаря запрыгал по темному пространству чердака. Потом второй луч, третий.

— Здесь я, мудаки! — гаркнул убийца Клуша, и фонари тут же скрестились на нем, вынудив Ласковина отступить назад, чтобы не оказаться обнаруженным.

— А этот… здесь? — спросили из темноты.

— Здесь, бля! Затихарился. Макар, стань у двери и не светись, еш тебя, у него ствол!

— Как бы он нас опять не уделал… — проговорил кто-то.

— Не киздеть! — пресек Клуша. — Вы, с фонарями, — светить, остальные — давай с той стороны, цепью, мать вашу, а то друг друга продырявите!

Клуша включил свой фонарь, и Ласковин тут же шагнул ему за спину.

Цепочка двинулась навстречу. Через пару минут они поравняются со своим начальником. У Ласковина начал формироваться план. Выждать эту пару минут, потом — рывок: вырубить Клушу, вырубить того, кто у двери — до нее метров десять, — вниз, в машину — и бай-бай. Рискованно, но что делать? Не более рискованно, чем вламываться в штаб-квартиру «тобольцев». Условия сходные: темнота, фактор неожиданности. Вопрос удачи и быстроты. О черт! Ласковин только сейчас вспомнил, что он, можно сказать, голый. Штаны, куртка — около спальника. В куртке — деньги, документы, ключи. Если их не забрать, можно и не убегать.

Цепочка двигалась. Осторожно, без суматохи, вслед за полосами фонарных лучей. Андрей надеялся, что кто-нибудь с испуга начнет палить по теням. Зря надеялся. Клуша застыл: луч мощного фонаря прошивает тьму до противоположной — в паутинной мочале — стены. В правой руке — пистолет, ноктовизор сдвинут на лоб. Грозный, вероятно, вид у мужика! Ладно, ладно, ты только стой, не оборачивайся.

Чувствуя себя тараканом, которого включенный свет застал посреди коммунальной кухни, Андрей преодолел несколько метров до спального мешка. Очень осторожно он сложил внутрь куртку, брюки, тихо-тихо свернул, липучкой зафиксировал, теперь валик под мышку — и назад. Цепочка уже почти рядом. Серьезные ребята. Никакой суеты.

Клуша развернулся на четверть, Ласковин притаился за его широкой спиной. Слева-справа пошарили желтые щупальца фонарей.

— Вот, вот здесь он спал, еш его!.. — возбужденно проговорил кто-то.

— Искать! — рявкнул Клуша, бросил взгляд на освещенные желтым бумажные коробки, что-то шевельнулось у него в мозгу… Вспомнил! Спальник! Одежда!

— А… — начал он.

— Пок! — рукоятка ласковинского пистолета опустилась на затылок Клуши.

— Бах! — Это уже не «вальтер», это рявкнул пистолет в руке Клуши. Так, в пространство бабахнул. Хозяин его уже оседал на пол.

Эхом на этот выстрел откликнулся еще один стрелок. Андрею некогда было разбираться, кто, куда, зачем палит. Он ринулся к двери (слава Богу, не споткнулся, не потерял темп), возник сбоку от сторожившего выход бандита, сшиб его и выскочил на узкую лесенку.

Если удача поворачивается спиной, то лица ее уже не разглядеть!

Около дюжины ступенек вели от чердачной двери вниз, на площадку. Узкая лесенка, зажатая между двумя стенами. А на площадке, начеку, расположился еще один бандит. И пистолет его смотрел прямо на Ласковина.

Дюжина ступенек. Проход в метр шириной. Не увернуться, не отступить.

Все, что мог сделать Андрей, — прыгнуть сверху на «тобольца». Что он и сделал.

Все, что нужно было сделать «тобольцу», — это попасть с нескольких метров в фактически неподвижную цель. Промахнуться практически невозможно.

Ласковин прыгнул — бандит выстрелил. Дважды. И не промахнулся, разумеется.

Летящее тело по инерции обрушилось на бандита, сшибло с ног, локтем — о щербатый пол — очень больно! — но зато! Наконец! Все!

Две пули калибра 7,62 мм, выпущенные с расстояния нескольких метров, — это все! Две пули из пистолета ТТ образца 1951 года практически в упор — это без вопросов!

«Тоболец» зашипел — у, бля, локоть, больно! — и левой рукой спихнул с себя. Прыгун, бля! Спортсмен, бля!

— Братва! — гаркнул наверх, в раззявленную чердачную дверь, прушник убийца. — Киздец, братва! Я его достал!

Пистолет ТТ отличается простотой, прочностью и надежностью устройства. Незначительно модифицирован в 1933 и 1951 годах. Патрон очень мощный, бутылочной формы, такой же, как к пистолету Маузера 1896 года. Останавливающее действие пули сравнительно невелико, но в годы Великой Отечественной войны ТТ зарекомендовал себя как мощное и надежное личное оружие…

Прежде чем поднять выпавший пистолет, «тоболец» еще раз, мельком, глянул на подстреленного. По белой шерсти свитера, сбоку, у лежащего расползалось кровавое пятно. Готов! Бандит взялся за удобную рифленую, со звездочкой и буквами «СССР» (осколок империи) рукоять: надежная вещь, ничего не скажешь, не зря ее знатоки нахваливают!

— Братва! — закричал он снова, распрямляясь. — Давай вниз, я его…

Что-то твердое ударило «тобольца» под зад, в аккурат по копчику. Исписанная паскудными словами, многослойно обоссанная стена мотнулась навстречу, и с сухим треском бильярдного кия, ударяющегося по шару, бандит впилился лбом в намалеванный внуком победителя символ Третьего рейха. Только четверть часа спустя «тоболец» узнал, что поторопился с победной реляцией.

Глава девятая

Первая пуля прошла вскользь, чиркнув по ребрам, как раз по тому месту, куда пришелся десантный башмак рыжего. Второй пуле предназначалось, пробив брюшную стенку, поразить печень, пронзить снизу вверх диафрагму и через правое легкое, раздробив ключицу, выйти около шеи.

Такое ранение не всегда бывает смертельным. Если раненый получает медицинскую помощь в течение нескольких минут, его еще можно спасти. Если же этого не происходит, примерно через двадцать минут человек умирает от внутреннего кровотечения. Но это может случиться и через пять минут.

Такая смерть была уготована Ласковину Андрею Александровичу на двадцать девятом году жизни на последнем этаже дома дореволюционной постройки на Петроградской. Если бы не…

Если бы не заслуженный, застойных времен самодельный спальный мешок, набитый ворованным с военного завода теплоизолирующим волокном. Спальник, в который были завернуты штаны и куртка Ласковина и который он выставил вперед, разворачиваясь в воздухе боком, чтобы представлять, как учили классики, меньшую мишень. В общем, там, наверху, Парки решили завязать еще один узелок на нити его беспокойной жизни.

Рухнув на «тобольца», Ласковин на некоторое время отключился. И пришел в себя, когда бандит вторично возвестил о своей победе. Дальше — на автомате.

Удар ногой из лежачего положения, перекат в стойку, взгляд на чердачную дверь — пусто! — и стремительный бросок вниз по темной лестнице. Все это заняло, может быть, чуть меньше минуты. Дверь подъезда — пауза — ждут? Нет, тихо. Наружу. Темно, но далеко не так темно, как на чердаке. У подъезда — никого. Во дворе — три машины. Одна — его собственная, две другие уже были здесь вечером. Может быть, одна из них бандитская?

Проглянула луна. Надо же, словно специально ждала, пока он спустится. Есть ли засада во дворе? Или кто-то уже целится из окна наверху, ждет, пока Ласковин покажется?

Андрей развернул спальник, разулся, натянул штаны. Время есть, если сверху начнут спускаться, он услышит. Может, луна спрячется? В любом случае сверкать голыми ногами в лунном свете — смешно. Да и мороз градусов десять, не меньше.

Ласковин надел куртку (предназначавшаяся ему пулька звякнула о цементный пол), положил спальник на батарею — может, достанется хорошему человеку? — и прикинул, сколько до «жигуленки». Далеко, ох далеко.

Браток по кличке Макар открыл квадратное окошко между третьим и четвертым этажом, устроился поудобней, установил как надо прицельную планку АКС-74, привезенного из Ставрополя. Белый от снега двор как на ладони. Виден даже край карниза над подъездом. Макар холодно улыбнулся. Плечо, в которое пришелся удар, ныло, но это не помешает Макару срезать Спортсмена, когда тот сунется наружу. Что-что, а стрелять из АК по движущейся цели Макар за три года научился отменно.

Рядом остановился Клуша, начальник хренов, задышал сипло.

— Ты что делать собрался?

— Шлепну его, — не отрывая глаз от прицела, сказал Макар. — Не робей, Клуша!

— Спугнешь! — прохрипел «хренов начальник».

— Я? — Макар негромко засмеялся. — Я его одним выстрелом положу. Забьемся, Клуша? На сотню баксов?

— Ты его спугнешь, мудак! — рявкнул Клуша в ухо бывшему десантнику.

Макар промолчал. Внизу белел снег, и маскхалата на Спортсмене не было, это точно.

«Ну, — сказал сам себе Ласковин, — давай, парень!» Адреналин бурлил у него в крови.

Пригибаясь, на всякий случай зигзагами, Ласковин устремился к цели… и через несколько секунд упал на снег рядом с машиной. Никто по нему не стрелял.

Твердый, воняющим порохом ствол пистолета уперся в щеку Макара.

— Стрельнешь, башку разнесу, понял? — прохрипел Клуша.

Макар с ненавистью глядел, как двигается внизу темное пятно цели. Одна короткая очередь — и Спортсмен плюхнется в снег: отбегался, парень!.. И этот говнюк пристрелит его без всяких колебаний! И никто не вякнет: любимчик Крепленого!

«Мишень» добежала до автомобиля, обогнула и залегла с другой стороны. Макар поднял ствол автомата, но Клуша пистолет не убрал. На всякий случай. Оба напряженно смотрели на присыпанную снегом крышу «шестерки».

«Тихо, — подумал Ласковин. — Подозрительно тихо!» Никто не стреляет, никто не выбегает из подъезда или из подворотни, будто никому больше не нужен Андрей Ласковин.

Он отключил сигнализацию и сел в машину, оставив дверцу открытой. Выждал. Странное было у Андрея ощущение: будто за ним следит злой немигающий глаз. Чужой. Ждущий. Чего только?

— Ладно, — сказал вслух Андрей. — Разберемся!

И повернул ключ.

Стартер молчал.

Не зря Зимородинский говорил Андрею, что тело у него быстрей, чем мозги. Голова еще соображала, что это стряслось с так хорошо отлаженной машиной, а тело уже вывалилось из салона и с низкого старта, по-спринтерски — прочь. А в следующую секунду тугая волна ударила в спину, сбила с ног, швырнула вперед, полуоглушенного, на выставленные руки, а через секунду Ласковин уже был на ногах и мчался по темным дворам, петляя (хотя никто в него не стрелял), не разбирая дороги, — прочь, прочь, пока не увидел впереди, под аркой, освещенный фонарями Каменноостровский проспект. Тут силы покинули Андрея, он, буквально упав на ствол старого тополя, прижался лбом к заледенелым трещинам коры и обмяк, глотая ледяной воздух и слушая бешеный бой сердца.

— Ну, вы ответите, вы мне ответите, ответите… — бормотал он, со всхлипом втягивая режущий горло воздух. — Ответите…

Окончательно Андрей пришел в себя, ощутив, как что-то теплое стекает по животу. Ощутил и сразу вспомнил короткую вспышку огня, полоснувшего по ребрам. Теперь этот огонь пылал у него в левом боку, и Андрей понял, что стоит на морозе уже довольно долго, что ранен и запросто может потерять сознание (от физической перегрузки, от потери крови), свалиться в колючий снег… и тогда точно — все!

«Пластырь, — подумал Ласковин. — Аптечка. Пластырь в кармане!»

Да, он был там, большущий квадрат телесного цвета с предохранительной сеточкой, чтобы бактерицидная ткань не прилипала к ране.

Задрав свитер и рубашку, Ласковин, кривясь от боли, нащупал оставленную пулей борозду, налепил пластырь и плотно прижал края. Пластырь тут же набух кровью, но это уже не страшно. Несколько минут — и кровотечение прекратится.

Ласковин застегнул куртку и вышел на проспект. На часах 5.45. Метро уже открыто. Но метро сейчас — перебор. Андрей вынул из бумажника банкноту в десять баксов и поднял ее в традиционном жесте.

Первая же машина остановилась.

— Вторая Советская, — сказал Андрей, с наслаждением падая на заднее сиденье, в теплые недра салона.

— Там у меня сумка с книгами, не помешает? — заботливо спросил шофер.

— Нет. Я подремлю, разбудишь, когда приедем, ладно?

— Не беспокойся, — пообещал водитель, и машина мягко взяла с места.

На сей раз снилось Андрею утро. Теплый ветер овевал лицо, неся запах искрящихся росой трав. Но сами травы были где-то внизу. Колени Андрея сжимали теплые бока коня, приплясывающего, встряхивающего желтой гривой, косящего на всадника выпуклым глазом.

Андрей никогда не сидел в седле, но сейчас чувствовал себя легко и удобно. В левой ладони лежала плетеная кожаная уздечка, но она была лишней. Довольно и колен, чтобы править великолепным скакуном.

В правой руке Андрея было копье. Намного короче, чем у средневековых рыцарей, но тяжеленькое. Еще на Андрее была кольчуга, однако ее тяжесть, равно как и тяжесть шлема, телу были привычны.

Стояло чудесное солнечное утро, но сердце Андрея не радовалось ему. Впереди, примерно в полукилометре от него, вытянулись казавшиеся бесконечными ряды воинов. Враги. За спиной Андрея тоже стояли воины. Но их было меньше, намного меньше.

Андрей обмотал узду вокруг луки седла, отцепил щит, круглый, с медной шишкой посередине, и слегка ударил каблуками в гладкие бока коня. Тот фыркнул и с места взял крупной рысью, играючи, показывая силу.

Теперь Андрей видел, куда направляется. Вернее, к кому. От вражьих шеренг отделился всадник, поскакал навстречу. Крохотная фигурка, сверкающая в лучах солнца, черная грива коня, летящая по ветру.

Белый, в яблоках, Андреев жеребец заржал и сам, без понукания, пошел галопом, мерно встряхивая всадника, выбивая копытами тяжелый ритм. Ножны длинного меча хлопали Андрея по бедру. Он приподнял копье, прикидывая по руке. Противник тоже прибавил. Приближаясь, он увеличивался, словно вырастал из земли.

Перо Андреева копья стало клониться вниз, и одновременно начал опускать копье и его противник. Он сам, точно так же, как Андрей, припал к холке коня, чтоб тому легче было набрать бег. Быстрей, быстрей! Конский дух бил в ноздри Андрея. Буханье копыт все учащалось. И рос враг-всадник, несущийся навстречу. Теперь уже топот и его скакуна слышал Андрей. Он прижал ратовище копья, изготовил щит…

Последний короткий миг смертельного бега был как блеск молнии. Как блеск солнца на стальном наконечнике копья, устремленном Андрею в глаза. Он сжался, напрягся, готовясь к чудовищному удару… и в последний момент бросил вверх щит, отбивая летящую в лицо смерть и одновременно наклоняя на малую долю дуги собственное копье.

Сшиблись! Копье врага ударило в бок (обманул-таки!), разорвало кольчугу, вошло между ребрами в тело и вышло из спины, натянув мелкие кольца панциря.

Железко копья Андрея, раздробив край вражеского щита, ударило прямо в грудь, пробило кольчугу, грудную клетку и переломилось. Когда огромное тело врага вылетело из седла, вороной конь заржал, поскакал боком прочь, но сейчас же вернулся, толкнул мордой распластавшегося на мокрой траве хозяина-друга.

Воткнувшееся в бок копье тянуло Андрея вниз, но он удержался, обхватил шею коня. Умный зверь, не дожидаясь знака всадника, повернул и рысцой потрусил к своим. Круглый щит Андрея остался на месте поединка. Рядом с обломком его копья.

Больно не было. Но Андрей знал, что умирает. И умрет раньше, чем руки соратников вынут его из седла. Последней мыслью было: не упасть! Обвив руками конскую горячую шею, победитель прижался к жесткой гриве… отошел.

— Приехали, друг! — Водитель тронул Ласковина за плечо.

Андрей открыл глаза. Он чувствовал себя немного лучше, чем полчаса назад. И сон… этот сон был лучше, чем прежние. Но спроси его, почему лучше, Андрей, вероятно, не смог бы ответить.

Глава десятая

Чердак на Советской был раз в пять меньше и намного теплей. Он вплотную примыкал к жилой мансарде, имел небольшое окошко и выглядел почище. На двери его висел замок. Не из тех, что открываются гвоздем. Но замок не соответствовал двери. Три дня назад Андрей вырвал скобу из гнилой доски, потом пристроил обратно. Так, чтобы снаружи дверь выглядела запертой, даже когда он внутри.

Ласковин проспал до девяти и проснулся совершенно разбитым. В таком состоянии впору брать больничный, а не сражаться с мафией. Подкрепив собственную волю несколькими глотками коньяка, отчасти унявшими хотя бы головную боль, Ласковин спустился вниз и вышел на Суворовский. Мысль о завтраке вызывала тошноту. Хотелось лечь в теплую ванну и не вставать. Никогда.

Но ванны не было. Максимум — умывальник на Московском вокзале. Хотя… Андрей посмотрел на часы. 9.22. Через тридцать восемь минут — первый сеанс в люксе. Почему бы и нет? И рану надо обработать как следует: налепленный наспех бактерицидный кровоостанавливающий пластырь стал жестким, как кусок жести.

Андрей нашел открытый галантерейно-парфюмерный магазин, купил мыло, мочалку, разовый пакетик шампуня. Здесь же он приобрел черный свитер, рубашку и нижнее белье. Черный цвет был выбран не в знак траура по погибшей «жигуленке», вернее, не только поэтому, но еще и потому, что пулька «тэтэшки» продырявила в двух местах его кожан. На черном же фоне дырки не так заметны.

Ровно в десять часов Ласковин уже заворачивался в простыню. В сауне было пусто. Два мужика, изгоняющие похмельный синдром, света белого не видели, не то что соседа.

Погревшись минуток двадцать, Ласковин выкупался в холодном бассейне, потом всласть наплавался в теплом, подобрал старый веник, похлестался в парной (очень неплохо для исцеления ушибов и кровоподтеков, которых у Ласковина было на троих), вымылся и, оторвав пластырь, промыл рану. Выглядела она скверно, но была поверхностной. Несколько дней — и затянется. Шрам, правда, будет в три пальца, ну и хрен с ним. Ласковин наложил повязку с английской быстрозаживляющей мазью, забинтовал туго и, завернувшись в простыню, отправился в кафе. Позавтракав сосисками с зеленым горошком, высушил волосы, оделся и покинул сауну уже человеком, а не перележавшим в земле зомби.

Ровно в двенадцать он был у Львиного мостика, где его с нетерпением дожидались «разведчики».

Расположившись на скамейке у горки-мамонтенка, Ласковин выслушал «истории бандитского двора».

Сначала приехали пожарные. И сразу взялись ломать ворота. Из ворот вывалили бандиты, и едва не началась драка. Но не началась. Пожарные уехали. Тут появилась милиция. Эти пробыли почти полчаса, топтались по двору, беседовали, затем вошли внутрь и вышли уже с большой картонной коробкой. Тяжелой, поскольку тащили вдвоем. Затем приехала грузовая с платформой и краном. Погрузили сожженные машины («Бедная моя малышка!» — вспомнил Ласковин) и увезли. Затем прикатили новые тачки. Шесть штук, все крутые, и привезли целую кодлу вооруженных до зубов бандитов. Потом прибыла «техпомощь» и наварила по железному листу сверху на каждую створку ворот. (Разумная мера: сегодня — бензин, завтра, глядишь, связку гранат бросят.) Потом привезли какие-то ящики. Потом стемнело, и наблюдатели ушли домой.

Оба парня были страшно довольны и глядели на Андрея, ожидая похвалы (и получили ее) и продолжения военных действий. Дождались.

— Салабоны, есть закурить? — раздалось сзади.

Ласковин напрягся было, но сразу понял: обычное мелкое хулиганье. Один надвинулся слева, другой — справа. Третий навис сзади. Крутые, как спинка морской свинки. Уселись, притиснули Федю и Юру с двух сторон к Ласковину. Шелупонь. На пацанву наехать, старушку в темном подъезде облегчить. Ласковина не заметили — со спины подошли. А со спины он почти как Федя. Ну, помускулистей чуть.

— Нет у нас! — Это Федя. Правильно. Он и поздоровее. У Юры, впрочем, язык лучше подвешен. — Нету! — Однако мандражирует. На Андрея не очень-то рассчитывает. Бандиты бандитами, а эти тоже будь здоров. За метр восемьдесят каждый, наглые, приблатненные… Дешевка! Ласковину и глаз поднимать не надо. И слушать не надо, как базар ведут. Только на сапоги стоптанные, замызганные, глянуть — и вопрос ясен.

— А бабки есть? Ну ты, белобрысый, бабки у тебя есть?

— Нету! — угрюмо пробормотал Федя. Уже готов, что бить будут. Готов и принял. Как судьбу.

— А поискать? — Лапа в чужой карман. Федя лапу придержал. Насколько мог.

— Нету, говорю.

— Ну ты че, крутой? Да, крутой? Козел ты! Понял!

Юра с другой стороны дернулся, но сосед придавил:

— Сидеть, салабон!

«Времена, — подумал Ласковин. — Лет десять назад хотя бы в подворотню увели, с посторонних глаз».

Он распрямил спину, повернулся к первому засранцу. Вот уж точно — засранец. Морда прыщавая, кислая, умывался, должно быть, летом последний раз.

— Испарись!

Одно слово. И взгляд тоже один.

Хватило бы: взгляд у Андрея весомый. На настоящих бойцов действует, не то что на оборзевшую шелупонь.

Но вмешался третий. Тот, что сзади, за скамейкой. Активно вмешался. Захватом за горло, локоть — под подбородок… в общем, правильный захват. И здоровья хватает, а уж положение — лучше не придумаешь: ногой не достать, опоры никакой… Лицо Ласковина вмиг отяжелело от прилившей крови. Что делает человек, когда его душат? По яйцам бьет. Или пальцами в глаза. А если иначе? За руки хватает. Верно, если иначе — никак, нужно — за руки. Нажатие на точки, например… Но куртка у ублюдка толстая, руки накачанные… Впрочем, можно и покрасивей сделать, если ты не старушка в лифте, а действующий коричневый пояс.

Андрей взялся за удушающую руку, слегка подсел — ноги под скамейку, зацеп снизу — резко толкнулся вперед, прижав руку душителя подбородком к груди. Ха!

Выглядело очень красиво: шелупонь-качок перелетел через Ласковина, дрыгнув ножками в воздухе (горло отпустил — какое там горло!), и смачно приложился спиной по краю песочницы. Хорошо, зима, песок подмерз — а то сломал бы детское развлечение. Хорошо и то, что в куртке, а то бы спину сломал.

— Испарись, я сказал! — Андрей вернул взгляд на прыщавого.

Тот, что с другой стороны, рыпнулся было, но Ласковин, не глядя, выхлестнул кулак, и второй герой уткнул ряшку в шаловливые ручонки. Ха-ар-роший фингал будет!

— Я — все. Я уже! — Третий привстал, курточку Федину рефлекторно поправил-пригладил. — Уже уходим, шеф! Уже…

— У, бля, козел, бля, еш твою… — выл справа подшибленный.

— Это он кому? — осведомился Ласковин.

— Не надо, шеф, не надо! Я… мы… он все понял, шеф. Уже уходим, уже ушли, шеф…

— Срань тоже прибери. — Андрей пнул ногой шапку «душителя». Сам «душитель» уже подавал слабые признаки жизни.

— Убивец! Убивец!

Откуда-то возникла бабка с палочкой, заплясала около скамейки.

— Убивец! Убивец! — Отважно тыча палочкой Ласковину в ногу. — Не трожь его, не трожь!

Прыщавый, не пострадавший, глянул на бабку дико, затем толкнул подшибленного, вместе подхватили приятеля под руки, подняли, шапочку тоже прихватили и уплелись раны зализывать. Бабка же продолжала вопить и приплясывать. Именно такая бабка, каких эта самая шелупонь за червонец по башке лупит. Самый живучий вид хомо сапиенс. Пива в ларьке купить нельзя, чтоб рядом не возникла этакая старушонка с протянутой лапкой.

— Ой, помоги, внучек!

Ласковин иной раз «помогал». А вот Митяй, тот в таких случаях говорил:

— А где ж твои внучеки, бабушка?

— Убивец!

М-да.

— Пойдем, ребята, кофейку попьем, — сказал Ласковин, поднимаясь.

«Злой становлюсь, — подумал он. — Это плохо».

— Ну ты им дал! — восхищенно проговорил Юра. Старушки они словно бы и не видели. Зато засветись над Ласковиным нимб — приняли бы как должное.

— Перестань, — отмахнулся Андрей. — Сявки, шавки. Времени нашего не стоят.

Что правда, то правда. И о времени, и о том, что не стоят. Если б крупную мерзость вот так же легко давить…

— Развяжусь с этими, — кивок в сторону Мастерской, — пристрою вас в настоящее место. Только уж чтоб деньги из мелюзги не выколачивали! — Улыбнулся, дав понять: шутит. Да, если б тех пристроить вовремя к Зимородинскому или к Шиляю, когда он еще сэнсэем был, а не коммерсантом. Нет, вряд ли. Не взял бы Слава. И Шиляй не взял бы. Мразь — мразь и есть. И учит ее такая же мразь! Ласковин вспомнил почти профессиональный захват «душителя».

Хотя, если сравнить со вчерашним, с ноктовизором… «Жигуленку» жалко! Первая машина — как первая женщина.

«Как же все-таки они меня нашли? — подумал Ласковин. — Может, Лидочка-принт подсобила?»

Может быть. Ну и Бог с ней.

Не пойдет Ласковин к ней разбираться. Женщина есть женщина. Только Богу известно, когда ее наказывать, а когда утешать надо. Нет, не будет Ласковин наказывать Лидию Андреевну. И утешать тоже не будет… Булочка с вишенкой…

С Юрой и Федей договорились так: встречаться пока не будут. Андрей сам позвонит. Юре — с трех до четырех. Феде — с шести до семи. Завтра. А пока пусть за бандитами приглядывают. Но не подставляться. Понятно? Меня подведете!

Договорились. Расстались. Все. Никаких контактов. Ни с кем, кроме особо упомянутых лиц. Андрей достал список «тобольских» фирм. Два адреса ему приглянулись: на Разъезжей и на Большеохтинском. На Разъезжую они спирт сопровождали из Киришей, а на Большеохтинском… что-то о них Митяй говорил… Что-то о дури… И название у фирмы смешное. «Шанкр», что ли? Если этот «Шанкр» к наркоте отношение имеет, то опекуны там должны появляться регулярно. «Вот туда, — решил Ласковин, — мы и поедем. А вечерком, если срастется, — на Разъезжую. Там тоже хорошее место. Технический спирт — это ежику понятно что. Водочка! Это не опекаемый, а собственный бизнес, коренной! Спиртное — товар хрупкий. И маленькие „мерзавчики“, и двадцатилитровые бутыли. Но это вечером. Сначала „Шанкр“. Проверим, твердый он или так себе.

А настроение все равно дерьмовое!

Дорогая машина «вольво». А выглядит своеобразно. Будто кто-то ей пинка под зад отвесил. Но катается быстро, с воем, с шипом покрышек: восемьдесят, сто, сто двадцать… Это в городской черте.

Эта тоже шла под сто. Вознесенский проспект, бывший Майорова, бывший Вознесенский. Майоров — фамилия известная. Спортивная слава Страны Советов. А что касается Вознесения… Андрей Ласковин был недалек от вознесения. С маленькой буквы. Этак метров на шесть-семь вперед и вверх с элегантным приземлением на асфальт, на встречную полосу, под колеса пыхтящего вонью «Икаруса». Новенькая «Вольво-850», цвет — «мокрая мышь». Та самая? Ну не сто двадцать, но девяносто наверняка. Рванулась от перекрестка — ревущей птицей — вперед и вверх — через мост — и вниз, подрезала кого-то помельче и едва не размазала по асфальту Ласковина Андрея Александровича. Спасло опять тело: прыжок назад из-под колес падающего сверху чудовища… а чудовище уже унеслось к Садовой, воем и шипом распугивая автомобильную мелочь.

Андрею понадобилась минута, чтобы успокоиться. Да, не тот уже Ласковин, не тот. Было ли это покушение? Цвет у «вольво» тот же. И марка та же, вроде. Или нет? Та была «универсал», а это «седан», насколько он успел разглядеть. Значит, не та? Значит, случайность? Если случайность, то почему прежде с ним никаких случайностей не бывало?

Андрей нагнулся, словно завязывая шнурок или поправляя штанину. Завязывать-то нечего: ботинки на молнии. Хорошие ботинки: эластичный верх, чистая кожа, утяжеленный рант, жесткий носок. Спецзаказ. Для вышибания дверей и мозгов. Это практичный Митяй организовал. Себе и другу. Покрепче десантных. И полегче. Только шнурков на них нет. И «хвост» за Ласковиным тоже вроде не тащится.

Не доходя до Садовой, он свернул налево, во двор. Хороший здесь двор, большой. А посреди — гора. А на горе — крепость. Подростками специально сюда с Митяем приезжали поиграть. Жива гора. И крепость жива, только обветшала порядком.

Андрей, сделав петлю, снова вышел на канал и по набережной дошел до Сенной. Нет «хвоста».

А был, так потерялся. Случайности, однако!

От «Садовой» до «Новочеркасской» — рукой подать. Пивка, что ли, попить в «Швабском домике»? Или перекусить где попроще? Ладно, попозже.

Автобус подошел. 174-й. Давно не было. Народ так и попер. Андрей садился последним, но вдогонку ему подвалила компания веселых парней, втиснулись с шутками-прибаутками, его притиснули, еле ухитрился локтем раненый бок прикрыть. Эх, отвык Ласковин от общественного транспорта. «Никто не выходит? Девушка? Девушка! Давайте к нам, девушка! У нас весело!»

Тут-то Андрей и уловил шорох расстегиваемой молнии. Сразу насторожился. Так, компания. Четверо. И он — в центре. Ласковин уже ощущал спиной входящий в спину металл. Один удар шилом под левую лопатку — и дело сделано. «Что это с ним? С сердцем плохо? (Что да, то да!) Да не, какое сердце, вишь, молодой еще! Пьяный! Ну, братан, давай-ка на выход, а то еще блеванешь тут!» Вышли — и на скамеечку. И так, пока труп не окоченеет, хоть до следующего утра.

Он потянул сумку на себя, прикрывая на всякий случай пах и поворачиваясь спиной к вертикальному поручню. Потянул… а сумка не подалась! Застряла?

Андрей быстро опустил руку вниз… и успел поймать запястье, вышмыгнувшее из бокового кармана сумки… и тут же встретился глазами со стоящим на ступеньку ниже. Угрожающий прищур: ну-ка отпусти, мужик… и только пикни!

Андрей не отпустил: достали, блин! Сначала «вольво», теперь карманник! Не отпустил, наоборот, зафиксировал пальцы-кисть в болевом хвате. Нажать посильней — и «инструмент» испорчен, по крайней мере, на месяц. Вор стрельнул глазами, и два компаньона (ну конечно!) схватили Андрея под руки. Третьему было не дотянуться.

— Только вякни, мужик! — предупредил-прошипел один Ласковину в ухо, брызжа слюной.

Вякнул. Не Ласковин — «компаньон». Когда локоть Андрея погрузился сантиметров на десять в его висловатый живот. Негромко так вякнул и сразу посинел лицом. Больно! А ты как думал? Еще чуть-чуть поглубже — и вовсе бы отключился. Но посильней нежелательно. Возможен рвотный рефлекс. На голову Ласковину.

А теперь — второму. Каблуком по ноге, по самому кончику кроссовки. Ну, молодой человек! Разве можно ругаться в общественном месте?

И драться тем более. Кулаком — по почкам! Разве можно? Ах, я вас обидел? Тогда повторим. Тем же каблуком по тому же месту. А кожа у кроссовок тонкая!

Прикосновение острого металла к руке, поймавшей злонамеренные пальцы. Нехорошо, приятель!

Отдергивая руку, Ласковин «довел» прием и под хруст выворачиваемых суставов поймал вторую руку. Нет, не бритва — монетка. Но такой монеткой можно и сухожилия перерезать! Давай-ка еще похрустим! Нет, приятель, тебе не месяц теперь, а полный квартал без работы сидеть. Ага, остановка!

— Выходим, молодой человек?

— А как же!

Один вот уже сам выпал, а второй… застрял. Ну, если немного помочь? И третьему — тоже. Не видишь? Девушка выйти хочет!

— Ну зачем вы так грубо?

— Кто, я? Да разве это грубо? Да разве он обиделся? Верно, братан, ты не обиделся? Видите, девушка, — молчит! Обиделся — сказал бы. А он не говорит. (И почти не дышит, кстати. Но это пройдет.) Эй, парень, а ты разве не с ними? Видишь, я угадал! С тебя приз! Ну ладно, ладно, не загораживай проход!

Автобус тронулся. Четверка проводила его ненавидящими взглядами. А граждане пассажиры и не заметили ничего. Или не подали вида, что заметили. У таких кошельки вынимать — милое дело. Нас четверо. А вас? Сорок? Нет, дорогой. Ты — один!

А тебя не трогали — и припухни! Ласковина раньше тоже не трогали. А сейчас вот тронули. Может, от пачки баксов в кармане какие особенные флюиды исходят, притягательные? Хорошо хоть пулька та в бумажник не угодила. Бакс с дыркой ни в одном обменнике не возьмут. Даже за полцены. В Америку везти придется. А это далековато.

Андрей вышел на Среднеохтинском, купил три банана — есть хочется! Неудивительно: уже четыре часа.

Фирма, оказывается, называлась не «Шанкр», а «Шанкар». Нечто индусское, надо полагать?

Гашиш?

Пустынный проспект. Пара машин на крохотной автостоянке за квадратными колоннами. Андрей остановился неподалеку, не торопясь ел бананы. Неплохой сегодня день. В смысле погоды неплохой. Снега нет. Ветра нет. Морозец градусов пять. Милое дело. Стой себе, Ласковин, кушай банан, на девушек проходящих поглядывай, а если машина мимо проедет — личико скромно опускай. А то не ровен час окажется внутри кто-то знакомый.

Бананы кончились. Люди входили через стеклянные двери ТОО «Шанкар». И выходили. Разные люди. Но не те.

В пять пятнадцать Ласковин покинул пост и зашел в соседний подвальчик-кафе поесть. Потом подежурил еще полчаса. В шесть позвонил «разведчику» Феде. Узнал, что вооруженная кодла все еще на Мастерской, что снова приезжали менты, что грузовичок заезжал трижды: увозили какие-то ящики. Фирменные. Выслушал предложение бросить с крыши гранату в заветный дворик. Он, Федя, берется бросить.

— Нет у меня гранаты, — огорчил его Ласковин. — И учти, крыша — только для наблюдений. Информация сейчас — всё, сам знаешь!

— А как же! — согласился «разведчик».

— Ну, тогда спасибо. До завтра.

«Надо прикид поискать, — подумал Ласковин. — Нейтральный какой-нибудь, незаметный».

Он вспомнил: когда шел по Пороховской, видел разложенные на пленке кучи гуманитарки. Поискать что-нибудь подходящее…

Он опоздал. Тряпье уже увезли. То же, что в киосках, не годилось. Слишком новое.

Восемнадцать тридцать семь. «Самое время навестить базу на Разъезжей», — подумал Ласковин.

К тому же он замерз. Это был скверный признак: раньше к холоду был почти невосприимчив.

«Не махнуть ли на Кипр? — пошутил он сам с собой. — Денег хватит, а на Кипре тепло. И яблоки… И „новые русские“… Прекрасная возможность пообщаться со знакомыми на нейтральной, так сказать, территории».

Ласковин сел в троллейбус, протиснулся в дальний задний угол и принялся обдумывать план «атаки». Ничего путного в голову не приходило.

Глава одиннадцатая

— Ты не справляешься с работой, Крепленый, — сказал Антон Гришавин, сорокатрехлетний, с заметным животиком мужчина среднего роста. Его короткие мускулистые руки с поросшими рыжим пухом пальцами лежали на столе. Пальцы эти непрестанно двигались, выдавая характер «пахана» лучше, чем одутловатое малоподвижное лицо.

— Человек, который не справляется с работой, — без выражения произнес Гришавин, — такой человек нам не нужен!

Крепленый смотрел на лидера «тобольцев» с ненавистью и презрением, но был не настолько глуп, чтобы открыто бросить ему вызов.

— Я сделал как надо, — буркнул он, глядя не на лицо Гришавина, а на его руки. — Я размажу придурка!

— Тот, кто хочет работать, — словно и не слыша реплики Крепленого, наставительно продолжал Гришавин, — тот находит возможности. Тот, кто не хочет, — находит причину! — Он сплел волосатые сосиски пальцев, уперся локтями в стол и поглядел на отводящего глаза Крепленого. — Ты уже нашел причину, Крепленый?

Собственно, Гришавин не был настоящим «паханом». Он даже в тюрьме не сидел, если не считать месяца, когда он на «особых условиях» пребывал под следствием. Два года назад Гришавин был даже не вторым, а четвертым в иерархии группировки. Отвечал за внешние «связи». Но когда «первый» (не без помощи конкурирующих структур) был осужден на девять лет за разбой, Гришавин как-то незаметно выдвинулся вперед. И особенно укрепился, когда после разборки двух больших группировок в Питере осталась без места целая свора бойцов. Гришавин укрыл их, а заодно ухитрился прибрать несколько жирных кусков развалившейся «империи».

А затем, пользуясь прежними «производственными» связями, с небывалой легкостью начал брать под «крышу» одну богатую фирму за другой. А на вырученные деньги покупал людей: «власть» и «солдат». Причем в выборе последних упирал не на криминальный контингент, а на тех, кто имел практический опыт боевых действий. Когда кое-кто решил, что «тобольцы» жиреют не по чину, прижать Гришавина было уже довольно трудно. Он содержал больше трехсот «стволов» и несколько «оборотней» в государственных службах. Попытка взорвать банду изнутри привела к жестокой разборке между авторитетами прежнего пахана и сторонниками нового.

И показательной расправе над первыми. Изобретательность, проявленная в выборе способов убийства личным телохранителем Гришавина Берестовым, впечатлила всех. Крепленый в этой разборке уцелел. Потому что держался в стороне. У него была своя «вотчина», выделенная еще прежним паханом, свои кореша и крепкие связи в воровском мире. Трогать его без веской причины было для Гришавина нежелательно. Кроме того, деньги от Крепленого шли хорошие, а новый лидер выбирал людей не по кровным и кровавым связям, а по деловым качествам. Но любил Гришавин Крепленого не больше, чем прежнего пахана, который почему-то никак не мог выбраться из зоны. А ведь планировалось, что он будет освобожден через год с небольшим.

Гришавин не считал себя бандитом. Он ощущал себя бизнесменом. Причем прогрессивным бизнесменом. Хотя еще десять лет назад истово обличал капитализм. Единственное, о чем он заботился в подборе людей (кроме денежной стороны, разумеется), — это чтоб никто из них не приобрел опасного веса в банде. Обычно держал при себе троих-четверых, стравливая между собой… и примиряя по-отечески.

Крепленый, далеко не дурак, понимал, что к чему, но когда речь заходила о «приближенных» Гришавина, свирепея, цедил: «С-суки!..» — и держался от них подальше. У него свой район, свои «точки», и люди тоже в основном свои.

Ласковина Крепленый возненавидел всем нутром. За пинок в грудь, за разгром, за то, что стянул его пистолет, за то, что вот сейчас сидит он, Крепленый, сидит и, потея, оправдывается перед тем, кто зоны не нюхал, а пролез в авторитеты. И все это из-за паршивого придурка! Была б его воля — поднял бы всю банду: «быков», ментов — всех, не считаясь с расходами, — затравил бы гаденыша и кровь поганую по капельке выцедил! (При мысли о том, что он сделает со Спортсменом, когда тот окажется у него в руках, Крепленый бледнел и глотал слюну). Придурка надо поймать, не считаясь с расходами!

В том-то и дело, что с расходами следовало считаться. Гришавин Крепленому объяснил популярно, в какие суммы обходится крепленовская «халатность-некомпетентность». Фактические убытки, убытки от нарушения «режима». Отчитал даже за прибор ночного видения, взятый у вояк в счет прошлых услуг. Потому что прибор — тьфу! Баловство. А расчет совершен.

«Всякие разборки — потеря денег! — говорил Гришавин. — Всякое насилие сверх необходимого — убыток!»

Крепленому Гришавин напоминал калькулятор: выгодно — сделают из человека жареный фарш, невыгодно — пусть гуляет!

— Если мы его не прищучим, — сказал Крепленый, — потеряем авторитет. Его и Коня. И сначала Коня, не хер ему своих людей распускать! Другим тоже урок будет!

— Коня трогать нельзя! — наставительно произнес Гришавин. — Конь — существо полезное. И под присмотром. Под моим присмотром. А авторитет ты уже потерял… — Гришавин выдержал паузу: ляпнет что-нибудь воровайка в свое оправдание? Не ляпнул. Смолчал.

— Даю тебе три дня, — строго произнес бывший партийный работник. — Через три дня ты этого молодца, Спортсмена, доставишь мне. Живым, понял? Я должен точно знать: Спортсмен этот сам по себе прыгает или на чьей-то веревочке!

— Сам он! Сам! Свободой клянусь! — воскликнул Крепленый.

— Ты, — тем же ровным голосом отвечал Гришавин, — так думаешь. А мне не думать, а знать надо. Я за вас всех отвечаю, понял? Ты, я знаю, ментов подключил своих?

— Угу, — кивнул Крепленый — Пусть пайку отрабатывают!

— Отключи, — распорядился лидер. — Сам должен управиться! Говорил же — авторитет роняем! — И жестко: — Да, роняем! Потому возьмешь его и привезешь ко мне. Я решу, как авторитет этот снова поднять! Три дня, Крепленый!

— Да как я его найду без ментов! — взвился тот. — Четыре миллиона народу!

— Он тебя нашел, — напомнил Гришавин. — И ты его… нашел. И просрал! Людей подбирать не умеешь! Распустил кадры! Пьют, пыхают, девочек наших совсем загоняли. А девочкам — работать. Им клиентов обслуживать, а не твоих мудозвонов! Распустил! Один фраерок двадцать твоих киздюков отметелил! Знаешь почему? Потому что все вы после семи бухие в жопу!

— Я трезвый был, — буркнул Крепленый, прикидывая, кто мог настучать. Да любой мог, еш его так!

— Молчи! — рыкнул Гришавин, наливаясь краской. — Бухие — все! А «ствол» он у тебя забрал!

«Ну, сука, — тоже багровея, подумал Крепленый. — Поймаю — собственные яйца сожрать заставлю! Как опозорил, сука!»

— Херня это, — подал голос телохранитель лидера Берестов. Вроде бы вступился, а по смыслу… — Херня это! Ему самому руками махать не требуется. На то люди попроще есть!

— Вот-вот, — проворчал Гришавин. — Вот их-то он и просрал!

«Опустить хотят, — мелькнуло в голове Крепленого. — Спортсмена просрал, бойцов проорал… снять Крепленого с места! Хрен вам в глотку! — злобно подумал он. — Довыеживаетесь! Соберем сходняк…»

— Все, Крепленый, — сказал Гришавин, буравя его глазками. — Три дня тебе. И учти: если этот Рэмбо, Спортсмен, пойдет на контакт — а он пойдет, нутром чую, просто так этакие дела не делают, — смотри не спугни!

— Не спугну, — обещающе процедил Крепленый. — Во сне его вижу, падлу! Я его…

— И не вздумай! — отчеканил Гришавин. — Он мне живой нужен, а не полудохлый!

— Ты что ж, спустишь ему? — как ни старался Крепленый, а прозвучало угрозой.

— Мудак, — сказал лидер, оборачиваясь к Берестову. — Просто полный мудак! Я, Крепленый, сам решу, что с ним делать. Может, убью, а может… куплю! Иди, Крепленый, работай! Берестов, проводи!

Берестов, бывший боевой офицер, — Афган, Молдова, Кавказ — смотрит на бывшего кидалу, бывшего зэка Крепленого, как солдат на гниду. «Скомандуй, командир, и я сам тебе этого Спортсмена на блюде преподнесу. Хоть целого, хоть в виде рагу. А лучше этого, зэчишку! Скомандуй!»

Не командует Гришавин. Пока не командует.

— Пойдем, старина! — Легкий тычок в спину. — Машина ждет!

Проводив их взглядом, Гришавин вздохнул и потер кулаком глаз. Что за люди вокруг? Так хорошо дела развиваются — и пожалуйста. Какие убытки, какое варварство! Да уж, ломать — не строить. Малой кровью не обойдешься. Вот и сын из Франции вчера звонил: там тоже беспорядки… Да.

— Берестов, — сказал он вернувшемуся телохранителю. — Налей нам беленькой, на пару пальцев, за удачу!

Глава двенадцатая

Троллейбус, на котором ехал Ласковин, сломался. Вернее, сломалось что-то на линии, и вереница похожих на толстых тараканов троллейбусов выстроилась от Техноложки до Витебского.

А время шло. Перед этим Ласковин потерял полчаса, впустую съездив на Московский вокзал: хотел оставить в камере хранения часть денег и документы, кроме паспорта (права, лицензию и прочее). Но на Московском свободных ячеек не оказалось, и пришлось ехать на Варшавский, где народу поменьше. На Обводном Ласковин поймал «мотор», доехал до Троицкого, а там водила, пожилой дядька, вдруг вспомнил, что забыл заправиться, и предложил сделать небольшой крючок. «Минут на пятнадцать, ну не больше!» А лампочка у самого только-только замигала.

Ласковин вспылил, вылез из машины, не заплатив и не слушая дядькиных: «Ну чего ты, ну спросил, ну садись, довезу!»

Холод слегка остудил нервы. Но пока он шел к Московскому проспекту, понял, что не расположен к пешеходным прогулкам: озирался на каждую проезжающую машину, вздрагивал, если какая-нибудь из них вдруг подавала к тротуару. Зрелище тормозящего автомобиля, опускающегося стекла и автоматной очереди, выпущенной в лицо, буквально стояло у Ласковина перед глазами. Пройдя метров четыреста, до остановки, Андрей решил сесть в троллейбус. И вот «восьмерка», на которой он ехал, мало того что почти десять минут ползла до Витебского, так и вовсе застряла. Без надежды на будущее.

Ласковин взглянул на запруженную народом трамвайную остановку и решил пойти пешком. Он двинулся наискосок, мимо ТЮЗа, через парк, к улице Марата. За это время его дважды облаяли собаки и один раз попытался остановить какой-то хмырь: «Земляк, слышь, выручи…» Ласковин оттолкнул его так, что хмырь едва не рухнул в обосранный шавками сугроб.

— Ну ты чё, земляк, ты чё такой злой? — обиженно закричал он вслед Ласковину.

На углу Марата и Социалистической, где смешивались «ароматы» «Северного сияния» и конфетной фабрики, Андрея догнал тридцать четвертый трамвай. Ласковин сел в него и, не проехав и остановки, ухитрился напороться на контролеров, только тут вспомнив, что за проезд полагается платить. Совсем, блин, отвык от общественного транспорта.

— Да он только вошел! — вступилась какая-то женщина.

— Надо оплачивать! — радостно заявил один из контролеров. — Ага! На выход!

— На выход, на выход! — поддержал второй, размахивая жетоном, как ордером на арест. — Халявы не будет.

Андрей, решив быть сдержанным, молча вышел из вагона и двинулся через дорогу. К его удивлению, оба контролера не отстали, а топали по бокам, а когда он снова оказался на тротуаре, вцепились в рукава его куртки, как репьи в собачью шерсть.

— Ну что еще? — вздохнул Ласковин.

— Как что? Штраф!

— Я же вышел! — удивился Андрей и сделал попытку освободиться.

— Не хотите платить — тогда в отделение! — важно провозгласил первый. — Вы оказываете сопротивление работникам мэрии Санкт-Петербурга!

— Кому? — изумился Ласковин.

— А ну стоять, пока ноги не перешиб, — злым шепотом процедил второй.

Знакомая интонация мигом лишила Ласковина с трудом сохраняемого равновесия.

Сбросив с локтя руку шептуна, он схватил его за галстук (надо же, контролер нынче пошел, скоро смокинги на выколоченные деньги покупать будут!) и встряхнул.

— Отвали, — сказал он севшим от ярости голосом. Шептун придушенно пискнул. Андрей оттолкнул его к стене, резко обернулся ко второму.

— Ну ладно, ладно, — забормотал тот, пятясь от бешеного ласковинского взгляда. — Ну все, ну работа у нас такая…

— На хрен такую работу! — бросил Ласковин и пошел в сторону Загородного.

— Слышь, Михалыч, это ж тот самый, бля буду! — сказал сидящий в машине милицейский сержант своему напарнику.

— Где? Который? — Напарник, лет на двадцать постарше первого, погасил папиросу и глянул в окошко.

— Вот, гляди! — Молодой сунул старшему фото. — Тот самый, за которого Крепленый стошку сверху обещал! Возьмем?

Старший посмотрел на фото, потом — на быстро идущего — руки в карманах — парня, невысокого блондина с усталым лицом.

— Да, — сказал. — Это он, Ласковин.

— Берем! — нетерпеливо проговорил младший. — Я счас выскочу, как он мимо пройдет, а ты…

— Придержи коней, — буркнул старший, разглядывая «того самого».

— Ну как же, Михалыч? Это же он, точно он, Михалыч! Брать надо!

И дернулся наружу.

— Сиди, я сказал! — рявкнул старший. — Куда полез? — И спокойнее: — Идет себе человек — и пусть идет. Нормальный человек, русский, не чучмек какой-нибудь. Пусть идет своей дорогой!

— Михалыч! — ахнул сержант. — Да ты что? Ты ж Крепленому обещал!

— А пошел он в жопу, Крепленый! — зло сказал старший. — Чтобы я в сорок четыре года для сраного зэка честных людей ловил? Пошел он в жопу!

— Но деньги, — пробормотал младший. — Да и Крепленый же сказал: он им там пожар устроил, ты говоришь — честный… Ну давай, Михалыч, уйдет ведь!

— А я говорю — честный! — рявкнул Михалыч. — Мало их жгут, говнюков! А деньги брал и брать буду! Вон, вишь, «каблук» поехал с ящиками. В ящиках знаешь что? Знаешь? И я знаю. И не трогаем! А почему не трогаем? Указание есть потому что. А деньги брал и брать буду! Пусть лучше детям моим достанутся, чем эти на блядей стратят! Сиди, я сказал, пусть идет!

Тот же, о ком шла речь, уже миновал стражей порядка и спустя несколько минут растворился в бледном полусвете улицы.

— Поехали, — сказал Михалыч.

— Куда? — удивился молодой. — Нам же еще почти час.

— Куда-нибудь! Поехали, блин!

И младший, послушавшись, тронул машину, свернул направо на Достоевского и подумал: стар Михалыч, тяжело с ним, не понимает духа времени.

Михалыч же и впрямь был немолод, но «дух времени» понимал получше младшего коллеги, не настолько же он глуп, чтобы подставлять себя под пулю ради сраного зэка. А парень, так запросто вздрючивший целую команду, так же запросто грохнул бы и его, и этого сопляка «берем-берем». Уж что-что, а «ствол» в кармане старый мент распознать умел.

Вход в подвальчик на Разъезжей был открыт всякому. В первой комнате, где под низким потолком переплетались удавами выкрашенные в зеленый цвет водопроводные трубы, размещался оптовый магазин. Штабеля продуктов и спиртного: коробки искусственного маргарина, жестянки с синтетическим фаршем, пивом, джином и прочим. Ярко раскрашенные картонные коробки. Соки, сигареты, кукурузное масло, шоколад. На стене висели ценники на мелкооптовые партии. Цифры на них многократно исправлялись и замарывались так, что не всегда можно было определить, где «два», а где «восемь». Водки, что характерно, в этих списках не было.

Молодой парень, смотревший футбол по переносному телику, по каким-то особым приметам сразу определив в Ласковине не покупателя, а «бойца», махнул рукой за штабеля ящиков — под потолок — у задней стены: вам туда!

«Да, — подумал Ласковин, — я теперь — вылитый бандит!»

Потом оглядел магазин, прикинул, что в нем должно измениться раньше, чем он покинет это укромное местечко под махиной углового «сталинского» дома. Многое, очень многое здесь переменится! Ласковин чувствовал в себе настойчивую потребность к разрушению.

За первой дверью оказался коридорчик, а в коридорчике — еще несколько дверей. Из-за первой, приоткрытой, радостно ухала группа «Любэ».

«Мне — сюда», — подумал Ласковин.

Действительно, сюда. За дверью располагалась уютная комнатушка, а в ней — неразумное существо с телефоном в кармане красного пиджачка и шеей, наводящей на мысль о племенном кабанчике. Существо прихлебывало «Сангрию» прямо из коробки и похотливо поглядывало на ноги в малиновых лосинах, уложенные на спинку углового диванчика в непосредственной близости от него. Ноги принадлежали девушке с крашеными овечьими кудряшками. Девушка, в отличие от «кабанчика», занималась делом: подсчитывала что-то на калькуляторе, фиксируя результаты маркером на собственной ладошке.

Кудрявая первой заметила появление Ласковина, взглянула рассеянно. Лицо ее было лет на десять старше всего остального.

— Дима, — произнесла она.

Бандит поднял на Андрея сонные глазки.

— Кто нужен? — пробурчал он и, вероятно, совершенно обессилев от проделанной работы, присосался к «Сангрии».

— Ты, — лаконично ответил Ласковин, улыбнулся кудрявой и вынул пистолет.

— Встать, — приказал он. — Лицом к стене, руки на виду!

Бандит наверняка видел подобное в боевиках, но в жизни привык к другому обращению, поэтому к стене не встал. Напротив, полез под мышку, покопался там пару секунд и извлек собственное оружие.

Стрелять Ласковин, конечно, не стал. Выждал, пока «кабанчик» выковыряет «ствол» из кобуры, а затем влепил ему май-гери в подбородок. И подобрал представляющее интерес: сотовый телефон и тяжеленький револьвер с ромбом на рукоятке.

— Это налет? — спросила не без кокетства кудрявая.

— Угу, — ответил Ласковин. — Исчезни!

— Нет проблем! — Кудрявая спрятала калькулятор и сняла ноги со спинки дивана. — Чао, мужчина!

Ласковин хмыкнул и вышел в коридор.

Придерживаясь прежней тактики, он открыл дверь, откуда доносился наибольший шум… и оказался на пороге цеха по производству «высококачественной» пшеничной, столичной, лимонной и прочей водки из самого обыкновенного технического спирта и хорошо прохлорированной водопроводной водички. Здесь было человек десять. На эффектное — в левой руке «вальтер», в правой — отнятый револьвер — появление Ласковина никто не отреагировал.

Андрей спрятал оружие, постоял минутку, пока наконец его не заметил парень, обжимающий пробки. Слева от него стояли шеренги бутылок: «Московская», «Столичная», «Русская» — открытые, а справа — уже запечатанные. Время от времени другой рабочий, испитого вида мужичок, перетаскивал «готовые» к ящикам, незапечатанные — на финальную операцию.

— Здорово, — сказал Ласковин «печатнику».

— Здорово, — равнодушно откликнулся тот, накрывая приспособлением очередное горлышко. Ясно было, что этот не опасался ни милиции, ни конкурентов: не его проблемы. И никто здесь никого не опасается. Единственный бандит, «кабанчик», на входе — скорее мебель, чем система безопасности.

Андрей еще некоторое время поглядел на процесс: его интересовало, есть ли разница между «марками» напитка. Разницы не было. Разливщик брал очередную бутылку, даже не поглядев на этикетку. Вылив через воронку кружку спирта (над тазиком, с целью экономии сырья), он совал ее под кран, доводя уровень жидкости до необходимого. Глаз у рабочего был наметанный, рука тренированная, так что можно было предположить: «Пшеничная» у него не уступает налитой чуть раньше «Смирновской».

Андрей шагнул назад: с работягами он не воюет. Но лучше, чтобы они не путались под ногами. Куском проволоки он связал снаружи ручки двери. Порвать можно, но далеко не сразу. Третья дверь тоже оказалась открытой. Это был склад «готовой продукции».

Ласковин прищурил левый глаз, взял револьвер двумя руками и опустошил его барабан в аккуратно составленные коробки. Звук был эффектный: к концу процедуры Ласковин почти оглох. Андрей огляделся, ища новую точку приложения сил, и на глаза ему попался пожарный кран. Прекрасно! Ласковин открыл его на полную, зашвырнул подальше «барашек» и несколькими ударами револьверной рукоятки согнул шток.

Пару секунд он с удовольствием наблюдал, как струя воды в руку толщиной обрушивается на бетонный пол.

— Бум! Бум! Бум! — раздалось из коридора.

Лупили в запечатанную проволокой дверь.

Ласковин двинулся к выходу. По дороге он заглянул в первую комнатушку. Здесь по-прежнему играл магнитофон, только мужественное «Любэ» сменила Маша Распутина. Бандит пребывал в прострации. «Сангрия» медленно вытекала ему на брюки. «Будем надеяться, — подумал Андрей, — холодная вода взбодрит его лучше, чем яблочное вино!»

В магазине тоже было немноголюдно. Ничего живого, кроме телевизора. После кратковременных поисков Ласковин обнаружил и здесь аналогичный пожарный кран. И управился с ним меньше чем за минуту. Вот так, ребятки! Урок подводного плаванья имени Андрея Ласковина!

«Бум! Бум!» — Изнутри нарастало в мощном крещендо. Должно быть, в «цех» начала поступать водичка.

«Пора убираться», — решил Андрей и, открыв входную дверь, сделал шаг вверх по лестнице. Только один… и увидел летящий навстречу тяжелый ботинок.

Ласковин попытался нырнуть вниз, но крутые ступеньки лестницы помешали ему сделать это достаточно быстро. И страшный удар по голове отбросил его назад, в подвал, на залитый водой пол.

— Очко! — произнес рыжий Корвет, спускаясь следом. — Отпрыгался, зайчик!

— Ну ты его на раз, Корвет! — восхищенно отметил спустившийся вторым бандит и, подойдя к Ласковину, пнул его в бок.

— Отпрыгался, фуфел!

И ойкнул, получив от рыжего вескую затрещину.

— Ты чё, охренел? — закричал он, на всякий случай попятившись.

— Тронешь еще, — добродушно сказал рыжий, — серево порву! Ко всем относится! — Он оглядел свою команду. Четверо спустились с ним в подвал, двое — наверху, в микроавтобусе. Как удачно, что они оказались поблизости, когда позвонили со склада. Как удачно, что именно они оказались поблизости!

— Да Крепленый же его все равно с говном смешает! — возразил кто-то не очень уверенно.

— Крепленый? — Рыжий усмехнулся. — Кто сказал о Крепленом? Пахан распорядился: к нему везти. Сразу! Что, кто-то против? Может, кому письменное указание надо? — Рыжий еще раз усмехнулся.

Письменных указаний никому не требовалось.

— Короче, взяли его — и в автобус! — велел Корвет и, хлюпая подошвами, двинулся к выходу.

Четверо, обменявшись понимающими взглядами, подняли потерявшего сознание Ласковина и потащили наверх.

— Что Крепленый, что пахан — ему один хер, — проворчал один из «тобольцев». — Серый, давай быстрей, и так ноги промочил!

— А ты отхлебни, — сострил второй. — Может, это спиртяга! Гы-гы!

— Серый, держи дверь, твою мать! Башку ему прищемишь!..

Широкое, как дверь, лицо наплывало из темноты. Оно было круглое, с красной шелушащейся кожей и большим, как рубленая рана, ртом. Вокруг рта росли редкие закручивающиеся волоски. Вместо глаз — нитяной толщины щелочки. Лицо, нависая, увеличиваясь, приближалось. Открылся рот, щербатый, мерзкий, как гнилой моллюск. Вонючее дыхание коснулось кожи — Андрей напрягся… но ощутил лишь тупую боль в локтях. Лицо сморщилось и разразилось кашляющими звуками. Оно смеялось.

Холод обжег затылок и спину Андрея. И тут же боль сдавила виски, а желудок судорожно сжался. Ласковин почувствовал, как его подняли, как голова откинулась назад (новый взрыв боли и спазм желудка, наполнивший горло едкой горечью), струйка воды полилась вниз из воротника куртки…

Ласковину было очень больно, перед глазами плыли серые тени… Если бы сейчас «пришел» тот, другой, загнанный внутрь, Андрей впервые был бы ему рад. Тот, другой… Несколько секунд беспамятства и жутких видений, зато потом — пустота и тела бандитов, разбросанные по снегу.

«Ну давай, — истово воззвал Ласковин. — Иди сюда!»

— В автобус его! — скомандовал рыжий. Ласковина рывком поставили на ноги, но он тут же согнулся пополам, желудок вывернуло наизнанку…

— Бля, пидор, ботинки облевал! — воскликнул один из «тобольцев», замахнулся… и опустил руку, покосившись на своего начальника.

Андрея через заднюю дверь втащили в салон, пристегнули наручниками к сиденью.

Один из бандитов протянул рыжему револьвер, с которого капала вода.

— Спрячь пока, — велел Корвет и вдруг развернулся с быстротой хищной кошки.

Из глубины склада раздались вопли, топот, плеск воды… Через несколько секунд толпа «рабочих» ломанулась из заливаемого водой подвала.

— Назад, срань алкашная! — загремел Корвет и пинками сбросил с лестницы самых ретивых. — Назад, суки, вашу мать! Назад! Товар выносить! Быстро, хрен вам в печенку! И вы, — он повернулся к своим, — нечего сопли жевать! Помогайте!

Через минуту работяги и бандиты, построившись в цепочку, передавали друг другу коробки. Двоих «тобольцев» Корвет отправил за водопроводчиками.

Предоставленный самому себе Ласковин лежал в автобусе и был совершенно беспомощен. Укатали сивку крутые горки!

Вернулись посланные, привели водопроводчиков. Подбадриваемые тычками, те живо принялись за дело и через четверть часа перекрыли линию.

В подвале и во всем доме поступление воды прекратилось. К этому времени выносившие товар стояли уже по колено в воде. Но грозная фигура Корвета была пострашней возможной простуды.

Двое водопроводчиков, признав в нем старшего, топтались около, с надеждой поглядывая, но прямо обращаться не решались.

Корвет сам заметил их.

— Каждому — по бутылке водки, — распорядился он. — И на хер!

Это было намного меньше, чем те рассчитывали, но по Корвету видно было: если и прибавит, то только по зубам.

Через полчаса большая часть товара была вынесена наружу. Мокрые коробки на морозе быстро заледенели.

— Ты, ты и ты! — распорядился Корвет. — Останетесь здесь, присмотрите. Придет Крепленый — скажете: повез Спортсмена к пахану!

— Да вон он, легок на помине! — сказал кто-то.

Серая «Вольво-850» вывернула из-за угла и с визгом затормозила слева от автобуса.

— Где он? — еще из машины закричал Крепленый.

— Там! — Рыжий Корвет и не пытался скрыть неудовольствия.

Пара рук ловко плела веревку. Пальцы так и мелькали. Время от времени они подхватывали из пучка очередную нить, нет — волос, толстый, черный, и вплетали его в щетку остальных. Андрей знал эти руки. Свои собственные руки, правда, без каратэшных мозолей на суставах, но несомненно — его. Веревка все удлинялась, ложилась внизу упругими кольцами. Для чего она, Андрей не знал, но знал, что нужна…

— Давайте тащите его ко мне! — распорядился Крепленый, подчеркнуто игнорируя рыжего.

С Андрея сняли наручники, выволокли из автобуса. Крепленый пальцем приподнял ему веко.

— В самый раз! — констатировал он.

— Я с тобой поеду! — заявил Корвет, встав рядом.

— На хрен ты мне нужен?

— Это я его положил!

Крепленый резко обернулся, улыбнулся, как оскалился.

— Сам управлюсь! — отрезал он. — Можешь двигать к пахану, доложить, что придурок у меня!

— Гришавин сказал: сразу к нему везти! — возразил рыжий.

— Вот с Гришавиным у меня базар и будет! — с угрозой произнес Крепленый, краем глаза наблюдая, как Ласковина втаскивают в «вольво». И, увидев, что с «погрузкой» закончено, поспешил к машине.

— В гараж! — велел он, плюхаясь на заднее сиденье.

— Ты даже не представляешь, Спортсмен, что я с тобой сделаю, — тихим голосом говорил Крепленый в ухо Ласковину. — Но я тебе сейчас расскажу. Сначала мы приедем в хорошее место. Хорошее место, Спортсмен, тихое, как морг. Там я возьму ножик и буду тебя резать. Долго резать, может, ночь, может, две ночи. Я буду стругать тебя по кусочкам, как полено, ты слышишь меня, Спортсмен? Я буду отрезать от тебя по кусочку, а Чиркун будет прижигать паяльничком… чтобы ты не умер раньше времени, Спортсмен. Мы отрежем тебе пальцы, уши, нос, яйца тоже отрежем, но не сразу, Спортсмен, не сразу! Куда нам спешить? Сначала мы тебя опетушим, я и мои кореша. А потом начнем резать. И прижигать. И кормить тебя будем, Спортсмен. Отрежем кусочек — и сварим. И покормим. Мы будем хорошо тебя кормить. Ре-гу-ляр-но! Я сам буду тебя кормить, Спортсмен…

Андрей плохо понимал, что шепчет ему Крепленый. Слова сливались в ровный невнятный шум, от которого усиливалась головная боль. Ласковин не знал, сколько они уже едут и где находятся. И не мог открыть глаза, чтобы посмотреть.

Машина остановилась. Холодный воздух обжег лицо Андрея, когда его вытащили из машины.

— Слышь, Крепленый, глянь, как его колотит! — сказал третий бандит. — Как бы не откинулся прямо счас?

— Не откинется, — уверенно сказал Крепленый. — Спортсмены, они крепкие. Тащи его в гараж. Потягу скажи: пусть едет. А за нами — утром. И чтоб ни звука, усек?

Андрея втащили внутрь, бросили на пол, навзничь. Подвешенная к потолку лампочка горела так ярко, что свет ее резал Андрею глаза даже сквозь веки.

Один из бандитов сел за руль «вольво», и машина уехала. Двое остались с Крепленым, один прикрыл дверь гаража, второй запустил обогреватель.

Крепленый налил себе стакан водки, проглотил половину, а остаток выплеснул Ласковину в лицо.

— Херовый ты спортсмен, Спортсмен! — сказал он и пнул Андрея в печень. — Трухлявый!

Удар перевернул Ласковина на бок, и его снова вырвало. Желчью.

С огромным усилием Андрей открыл глаза и увидел кусок серого бетона и какие-то расплывающиеся тени. Что-то твердое с тупой болью давило на ребра. Какой-то выступ на полу… Тот, другой, не приходил.

«И не придет!» — вдруг понял Андрей. Он там, в ночных кошмарах, а здесь, в реальности, только реальные кошмары… Тупая боль сменилась острой. Металл, кусок металла или, может, кирпича остро вонзался в бок. Андрей пошевелился, и боль ослабла.

Глава тринадцатая

— Ты только не сдохни, Спортсмен! — озабоченно проговорил Крепленый, присаживаясь на корточки около Ласковина. — Чиркун! Налей мне еще стакан! Вот, Спортсмен, позырь! — И поднес к глазам Андрея узкий, бритвенно острый нож. — Видишь, Спортсмен? Видишь?

Андрей действительно разглядел полосу металла, от которой отражался электрический свет. Но еще он понял, что предмет, упирающийся ему в ребра, — выпавший из кармана куртки «вальтер». Тот самый, крепленовский.

Ласковин почти бессознательно скреб пальцами по выступу рукоятки. Он цеплялся за пистолет, как утопающий за соломинку. Для того чтобы высвободить оружие, надо было приподняться, но даже это было сейчас Андрею не по силам. Пусть ему и удалось бы вытащить пистолет, ведь нужно еще выстрелить, а выстрелив — попасть… в какую-нибудь из теней, что плыли перед глазами.

Чиркун подал Крепленому стакан. Тот отхлебнул водки, поставил на пол.

— Выпить хочешь, Спортсмен? — И толкнул Ласковина кулаком в грудь, отчего тот снова опрокинулся на спину.

Пальцы Андрея сжались на рукояти «вальтера». Там, на Разъезжей, он не удосужился поставить его на предохранитель, и, когда палец его нажал спусковой крючок, оглушительно грохнул выстрел.

— Еш твою… — выдохнул потрясенный Крепленый, когда пуля свистнула у его уха. — Еш твою мать!

Пронзительный вопль за спиной заставил бандита оглянуться.

Посланная в никуда пуля ухитрилась найти цель: угодила в ляжку Чиркуна, отбросила того на груду покрышек.

Андрей с огромным трудом повернул голову. После выстрела пистолет едва не вырвался у него из руки, но, как ни странно, в глазах немного прояснилось.

Он увидел нож в руке Крепленого и бледное пятно его лица. Локоть руки Ласковина упирался в пол, поэтому он сумел поднять пистолет на несколько сантиметров и еще раз нажать на спуск.

Пуля угодила в край лезвия ножа, вышибив его из рук Крепленого, и, слегка изменив траекторию, вошла под левую ключицу и вышла из спины, не задев ни позвоночника, ни крупных сосудов. Но удар ее опрокинул Крепленого, приложив затылком о бетонный пол.

Так получилось, что чуть живой и с трудом соображающий Ласковин ухитрился попасть два раза из двух, в то время как Ласковин в хорошей форме неизменно промахивался. Над этим следовало бы подумать, но как-нибудь в другой раз.

Третий бандит стоял к остальным спиной, собираясь запереть ворота гаража, обитые изнутри, для теплоты, толстым войлоком. Первый выстрел заставил его подскочить на месте и обернуться, как раз когда Ласковин второй раз нажал на спуск. Бандит увидел нож, пропеллером взлетевший в воздух, падающего Крепленого и Чиркуна, корчившегося на груде покрышек у дальней стены гаража. И еще он увидел пленника с неизвестно откуда появившимся пистолетом. Дальше «тобольцем» управлял уже инстинкт самосохранения. Андрей лежал к нему спиной, и первым движением бандита было выхватить собственное оружие. Он потянулся к заткнутому за пояс, за спиной, пистолету, но тут Ласковин опрокинулся навзничь. Это движение, вызванное слабостью, «тобольцем» было истолковано однозначно.

«Третья маслина — моя! — мелькнуло у него в голове. — Бежать!» Бандит бросился прочь из гаража. Пока он стремглав мчался между рядами железных боксов, ему несколько раз почудился треск выстрела. Но это было лишь разгулявшееся воображение. Зато два свирепых пса, набросившихся на «тобольца» у ворот гаражного комплекса, были самыми настоящими. Бандит ринулся напролом, прорвался… и собачьи клыки впились ему в ягодицу. Тут он вспомнил о пистолете, который держал в руке, и принялся палить во все, что вертелось вокруг, рыча и полосуя его одежду клыками. Бандит вышел победителем. Прихрамывая, он припустил к воротам, а сторож, которому полагалось выскочить и задержать злоумышленника, счел за лучшее остаться у себя в будочке. Не столько ему платят, чтобы рисковать собственной головой.

Как ни странно, поставленный на пол стакан с водкой не перевернулся. Как ни странно, желудок Ласковина, всего лишь несколько минут назад извергший последний плевок желчи, не вытолкнул обратно проглоченный алкоголь. И, наконец, третье: огонь в желудке, разлившись по телу, отчасти вернул Андрею способность двигаться. Ласковин встал.

Мир двоился и троился у него в глазах. Ног он просто не ощущал, удерживая равновесие тем непостижимым образом, который позволяет в хлам пьяному человеку, отогнувшись назад под немыслимым углом, зигзагами пересечь улицу, полную машин, и при этом не упасть и не угодить под колеса.

Может быть, Ласковин был пьян, может быть, его мозг просто работал с перебоями, время от времени выключаясь. Ласковин помнил, как он встал. Помнил, как, шатаясь, подошел к воротам гаража, открыл их с третьей или четвертой попытки и выбрался на мороз. Еще он помнил, как задубела от холода промокшая одежда. Ласковин вышел, начисто забыв о Крепленом, о втором бандите, истекающем кровью в оставленном гараже, вышел и побрел в ночь. В следующий раз он очнулся, споткнувшись обо что-то мягкое и упав. Споткнулся Ласковин о собачий труп. В шаге от него лежал второй. Андрей видел их, но едва ли понимал, что это. Он встал (может быть, уже не в первый раз) и, чудом удерживая равновесие на смерзшемся гравии, поплелся к воротам. Мимо собачьих трупов, мимо будочки сторожа, через калитку с болтавшимся на одной петле замком, разбитым двумя пулями (будь стрелявший чуточку посмелей, пара таких пуль сидела бы в теле Ласковина), и дальше, дальше, сначала по бугристой автомобильной дороге, затем — по тропинке, мимо свалки, через небольшую рощицу, через железнодорожную насыпь (спускаясь с нее, Ласковин упал и почти минуту выбирался из засыпанной снегом канавы), через еще одну свалку, через пустырь, потом мимо какой-то стены — пока наконец не уткнулся в железную коробку автобусной остановки. Ласковин оттолкнулся от нее и, сделав несколько неверных шагов в сторону, ударился о шест со знаком дорожного перехода. Обхватив его руками (пальцы совершенно онемели), Ласковин глядел на скупо освещенную улицу, на проспект, разделенный пополам занесенным снегом газоном, на редкие машины, возникающие слева и сбрасывающие скорость перед поворотом… Он больше не боялся машин… Сколько он шел? Полчаса? Час, два? Сколько стоял так, таращась в темноту, слегка разбавленную розовым люминесцентным светом?

Неважно. Важно, что, когда на какое-то мгновение ясность мыслей вернулась, Андрей узнал это место. И понял, что совсем рядом, в каких-нибудь трехстах шагах, его квартира.

Будь Ласковин в здравом уме, трижды подумал бы, прежде чем решиться вернуться в оставленный дом. В дом, где, скорее всего, уже несколько дней ожидали возвращения хозяина. И не для того, чтобы спросить, где у Ласковина туалетная бумага. Но сейчас у Андрея было только два выхода: рискнуть или лечь на землю и замерзнуть.

Когда Ласковин наконец добрался до своей двери и повернул окоченевшими пальцами ключ, никто не выстрелил в него из темноты коридора.

Плечом включив свет, сдирая с себя стоящую колом одежду, Ласковин побрел в ванную, включил горячую воду и через минуту плюхнулся в долгожданное тепло. Тело его свело от боли, но эту боль можно было и потерпеть…

Глава четырнадцатая

Проснулся Андрей в собственной постели (хотя и не помнил, как туда попал) от телефонного звонка. По привычке он протянул руку к трубке… и отдернул, сообразив: не надо! Предостерег его сам телефон. Не его телефон! «Ну конечно, — с опозданием сообразил Ласковин. — Я же снял телефон… и он сгорел в машине». Да, так.

Ласковин сел на постели и невольно охнул от боли. Господи! Болело все, что только могло болеть! Снаружи и внутри. Ласковин рухнул обратно и, сжав зубы, перетерпел новую волну. Телефон продолжал звонить. Терпеливый, гад!

Настольные электронные часы показывали восемь пятнадцать. Сколько он спал? Шесть, пять часов? Четыре? Шаг за шагом Ласковин попытался восстановить вчерашнее. Отчасти ему это удалось. Отчасти. На стуле лежало полотенце. Еще влажное на ощупь. На ковре отпечатались грязные следы. Не его. Телефон наконец унялся… чтобы зазвонить снова. Новенький белый телефон-трубка.

Ласковин медленно-медленно оторвал голову от подушки. Двигаться можно. И боль можно терпеть… Если не делать резких движений. Все-таки ему неимоверно везет! По всем жизненным правилам сегодня утром он должен был стать куском окровавленного мяса. Живого или уже мертвого. Ласковин встал. Накативший приступ тошноты заставил зажмуриться. Да, ему везет, но везение это, как говорят, второго сорта.

В ванне все еще стояла вода. Все еще теплая. Ласковин подавил желание лечь (время, время!), выдернул пробку и включил душ. Когда струи воды упали на голову, тупая боль сменилась резкой, как от ожога. Андрей осторожно ощупал самое болезненное место (повыше лба) и обнаружил здоровенную шишку и ссадину. Именно сюда его приложил рыжий. Что ж, недурной удар. Сотрясение мозга, вне всякого сомнения!

Ласковин посмотрел на своей многострадальный бок. Он был щедро залит зеленкой, так щедро, что простыни наверняка не отстирать. Ну и хрен с ними. Сама рана, насколько можно было определить под слоем зелени, — без особых изменений. Ласковин выключил душ, взял тридцатилитровый бак, из которого обычно обливался, и наполнил его примерно наполовину. Поток холодной воды вызвал новый апофеоз боли, но через пару секунд стало заметно легче.

Андрей осторожно вытерся, обработал бок (на этот раз — как следует) и, собрав вчерашние грязные бинты, выбросил их в помойное ведро.

Как ни странно, квартира его разгрому не подверглась. Все было цело и более-менее в порядке. Грязные следы, гора окурков в майонезной банке (рядом — пустая пепельница), какие-то потеки на кухонных занавесках — мелочь, не в счет. В холодильнике даже прибавилось продуктов, правда, не из тех, что сам Ласковин предпочел бы съесть.

Положив на батарею (пусть сушатся) ботинки, Андрей обследовал карманы куртки. Потерь не было. Приобретений — тоже: сотовый телефон «кабанчика» сдох, не выдержав суровых будней самоубийцы. Денег было подозрительно мало, но тут Ласковин сообразил, что они в камере хранения на Варшавском. Еще пару минут он мучительно восстанавливал в памяти шифр. Восстановил. Пистолет тоже был на месте. Магазин почти пуст. Один патрон. И еще один в стволе. Что ж, если он использует эти два патрона так же успешно, как предыдущие, выйдет совсем неплохо. Но будем надеяться, что он никого не убил. И не убьет… Тут Ласковин вспомнил лицо Крепленого и понял, что «не убьет» относится к прежнему Ласковину, недельной давности. А Ласковин теперешний с удовольствием прострелит бандиту башку. Или проломит кулаком, так даже приятнее!

Больше всего Андрею хотелось вернуться на тахту и не подниматься минимум до завтрашнего утра. Но он преодолел искушение. Порывшись в аптечке, проглотил две таблетки обезболивающего, горсть витаминов и капсулу стимулятора. Затем позавтракал. Потом, покопавшись в своем гардеробе, выбрал свежее белье и штаны. И толстый верблюжий свитер. Пулевые отверстия на куртке он заклеил кусочками кожи.

Спустя час двадцать после того как поднялся с постели, Ласковин покинул дом.

На улице оказалось довольно мерзко. Погода с ночи изменилась. Стало теплей. С неба сыпались мокрые липкие хлопья, тут же таявшие. Серый мокрый рассвет. Настроение у Андрея окончательно испортилось. Зато он нашел плащ. Дрянной такой, навозного цвета плащик с капюшоном на каменной стеночке рядом с помойными баками. Аккуратно сложенный прежним хозяином, уже попахивающий помойкой, плащик был то что надо. В гардеробе Ласковина сроду не нашлось бы такой замечательной вещи. Помоечный плащик оказался великоват, но это даже хорошо. Накинув капюшон (покойникам и кандидатам в покойники брезгливость не к лицу), Андрей ссутулился и посмотрел на себя в витринное окно. Очень недурно!

Шаркающей походкой (легко имитировать развалину, когда ты и есть развалина!) Ласковин побрел к автобусной остановке.

«Ничего, мы еще повоюем», — подумал он. Но подбодрить себя этой мыслью Андрею не удалось.

Дверь гаража распахнулась от мощного толчка. Свет дорожных прожекторов ударил внутрь, высветив две человеческие фигуры, скорчившиеся на брошенной на пол рогоже.

Трое вошли внутрь. Гришавин, Берестов и рыжий Корвет.

— Где он, сучара? — негромко спросил Гришавин.

Крепленый оскалился, с усилием поднялся на ноги, щуря глаза от бьющего в лицо света. Чиркун круглыми от страха глазами глядел на гладко выбритое лицо пахана. Лицо Чиркуна было голубоватым от потери крови.

Крепленый, хоть тоже был ранен, выглядел бодрее. И агрессивнее. Именно он перевязал и себя, и кореша, хотя с дыркой в груди это было совсем нелегко.

— Где он? — процедил Крепленый, ухмыльнувшись. — А нету!

— Ответишь, — так же тихо сказал Гришавин и мигнул.

— Отвечу! — Крепленый ухмыльнулся еще шире. — Сходняк…

— Сходняк? — Гришавин еще раз мигнул. — Уже! Корвет!

Рыжий вынул из подмышечной кобуры револьвер и с выражением мстительной радости на веснушчатом лице дважды нажал на спуск; обе пули попали в цель: одна — в горло, вторая — в сердце. Рыжий вытолкал из барабана гильзы и положил в карман. Из другого кармана он достал коробочку с патронами и дозарядил оружие. Только после этого вернул оружие в кобуру. Затем посмотрел на Гришавина.

— Я на тебя надеюсь, — сказал тот. — Поехали. Ребята потом приберут.

— Момент, — произнес до сих пор молчавший Берестов.

Выхватив пистолет, он с ювелирной точностью всадил пулю между бровями Чиркуна. Так быстро, что тот даже дернуться не успел.

— Прибирать надо чисто, — сказал Берестов.

— Зря, — Гришавин оттопырил губу. — Расходуешь материал!

— Чурка с гнильцой, — произнес Берестов и усмехнулся.

Он любил убивать. Эта любовь была одной из немногих его слабостей.

— Спортсмен, — проговорил Гришавин. — Тебе придется взять его еще раз, Корвет.

— Сделаем, — последовал уверенный ответ. — Дней через пять он будет у вас!

— Вот это теперь ни к чему, — отозвался Гришавин. — Теперь, когда мы знаем, что он сам себе режиссер, — лидер «тобольцев» усмехнулся, — да еще бойкий не по чину. Мне он не нужен. Убей его и позаботься, чтоб концов не осталось. А главное, чтобы никаких больше убытков!

Гришавин вышел. Но Берестов задержался.

— Что предпримешь? — спросил он.

— Постараюсь, чтобы не было убытков, — ответил Корвет. — Усилю охрану, возьму под контроль его приятелей, ментов озадачу. В Питере у него вариантов нет, из города не уйти, ни за бугор, никуда. Разве что пешком. Да он и не станет тихариться: рано или поздно попробует нас достать. Конь подыграет. Кстати, помог бы людьми…

— Нет проблем. Двадцать человек на неделю тебе хватит? На своем транспорте.

— Вполне.

— Дам. И своих построй. Не бойцы, а гопники, мать их… Крепленыши!

— Построю! — заверил рыжий. — Взнуздаю на счет раз. Двум-трем мозги вышибу, остальные по струнке ходить будут. Я тут, кстати, мужичка себе присмотрел — с бумагами разбираться. Не из наших, но башковитый. Возьму, ты не против?

— Бери, твое право. Смотри только, чтоб не стукач.

— Это проверено. Я бы, кстати, и Спортсмена в команду взял: классно работает. Глупо, но классно. Раз босс сказал, что он сам по себе…

— И не думай! — отрезал Берестов. — Гриша ему уже применение нашел: червей кормить!

— Берестов! — донеслось снаружи.

— Уже все! — откликнулся телохранитель. И Корвету: — Запирай коробку и поехали!

Свет прожекторов, пронзавший внутренность гаража, померк. Стало заметно, что снаружи уже совсем светло.

Корвет огляделся в поисках ключей, не нашел и обшарил карманы Крепленого, чье тело уже начало коченеть. Да, ключ был у него в нагрудном кармане. Корвет достал его, вытер испачкавшиеся в крови пальцы о рубашку убитого и отправился запирать гараж.

Через сорок минут светло-голубой «бентли-турбо» Гришавина доставил нового лидера бригады на Мастерскую.

Из метро Ласковин позвонил Зимородинскому. В это время его наверняка можно было застать дома.

— Слава, — сказал он, не представляясь, — можно прислать к тебе двоих ребятишек?

— Присылай, — после небольшой паузы ответил Зимородинский. И еще через полминуты: — Сам — как?

— Расту, — сказал Андрей. — Спасибо!

И повесил трубку. Это дело, которое надо устроить раньше, чем к его фамилии ухитрятся прибавить слово «покойный».

Чтобы как-то развеяться, Ласковин сходил в кино. На «Джуниора». Вид беременного Шварценеггера однажды привел его в отличное настроение. Но на этот раз не сработало. Может быть, виновата погода?

Ласковин пообедал, если можно назвать обедом полдюжины пожилых бутербродов, и позвонил «разведчику» Юре.

— С утра приехал рыжий, — доложил «разведчик». — На кр-рутой тачке! Первый раз такую вижу. Потом — как обычно. («Уже „как обычно“»! — отметил Андрей.) Разъехались кто куда. Где-то в двенадцать приехал мебельный фургон.

— Мебельный?

— Ну да, мебель привезли, клевую такую. А старую увезли. Вроде все. Федька там остался, наблюдает.

— Молодец, — похвалил Ласковин. — А теперь возьми ручку, запиши номер.

— Я запомню, — сказал Юра. — У меня память, как у компа.

— Тогда запоминай! — И Ласковин выдал ему номер Зимородинского. — Зовут Вячеслав Михайлович. Скажешь: вам утром звонили. Да повежливей: это мой сэнсэй. Если он вас возьмет, считайте — крупно повезло! Дальше: если я завтра не позвоню — наблюдение снять. («Хватит школу прогуливать», — добавил он мысленно.) Это все. Вячеславу Михайловичу звонить лучше вечером, после семи. Удачи!

Голова опять разболелась, и Ласковин проглотил очередную таблетку. У него оставалось примерно полтора часа. Затем — ТОО «Шанкар». Очень возможно, что это будет его последний «укус», но отступать Андрей не будет. Во всяком случае, он неплохо повеселился. Ласковин улыбнулся, вспомнив, какой счет могут выписать ему «тобольцы». И, в частности, гражданин Крепленый. Счет был что надо! Смерти Андрей больше не боялся. Жизнь выглядела слишком мрачной, чтобы за нее цепляться.

Через полтора часа он снова был на Большеохтинском.

А еще через три часа Ласковин проводил взглядом втянутый под лед «чероки» и побрел к метро, прикрывая лицо от сыплющихся сверху хлопьев снега. В прежние времена этот нескончаемый полет огромных снежинок, при почти полном безветрии возникающих из ниоткуда в свете уличных фонарей, Ласковин счел бы красивым. Но теперь то была всего лишь холодная влага, стекающая в ту чашу весов, где уже лежали боль, озноб и безысходность. Андрей был еще жив, и это единственное, что можно было положить на другую чашу.

Глава пятнадцатая

Два часа Ласковин просидел на скамейке в метро. Здесь было тепло, сухо и безопасно. В помоечном своем плащике Ласковин был просто одним из бомжей, существ, от которых, как правило, отводят глаза.

«Буси-до — Путь воина — это путь к смерти. Когда у тебя есть два пути, выбирай тот, что ведет к смерти, потому что слабость твоя толкает тебя на другой. Не рассуждай. Направь мысль на избранный путь и иди. Каждое утро думай о том, как надо умирать. Каждый вечер напоминай себе о смерти. Не позволяй мыслям о долгой жизни завладеть тобой, иначе погрязнешь в пороках и беспутстве. Подумай, как непрочна жизнь воина. Живи так, будто этот день — последний».

Когда-то эти слова из самурайского кодекса неплохо укрепляли дух Ласковина. Теперь же, мысленно повторяя их, он не ощущал прежнего подъема. Может быть, потому, что никогда раньше не оказывался в условиях, когда каждый день действительно может стать последним.

«Если ты умрешь, не достигнув цели, твоя смерть может показаться глупой и никчемной, но зато честь твоя не пострадает!»

Андрей не мог с этим смириться. Он не был ни самураем, ни буддистом, и жизнь не была для него эпизодом в иллюзии бытия.

«Никогда не следует задумываться над тем, кто прав, кто виноват. Никогда не следует думать о том, что хорошо, а что нехорошо… Рассуждающий воин не может принести пользы в бою…»

Было во всем этом что-то ущербное.

«Те, кто держится за жизнь, умирают. Те, кто не боится смерти, живут. Все решает дух. Постигните дух, овладейте им, и вы поймете, что есть в вас нечто превыше жизни и смерти — то, что в воде не тонет и в огне не горит».

Вот это было ближе к правде, но, как любил говорить Слава Зимородинский, «О каждом человеке можно с определенностью сказать только одно: он умрет!»

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! Святый Боже, Святый Крепкий…

Рядом со скамейкой, на которой сидел Ласковин, на полу устроился нищий.

— …Святый Бессмертный, помилуй нас!.. Святый Боже…

У колен его лежала меховая шапка с горсткой мелочи. Нищий быстро крестился и каждое крестное знамение завершал резким наклоном. Как заводная кукла.

— …Святый Крепкий, Святый Бессмертный…

Глядя на его макушку с сальными прядями волос, Ласковин вдруг понял, что для него сейчас реальность не утонченная безупречность Буси-до, а вот этот полностью отверженный людьми человек, с полным равнодушием к сотням шаркающих мимо ног повторяющий:

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный…

Ласковин поднялся, и нахлынувшая боль заставила его крепко сжать зубы. Минуту он постоял, привыкая, потом двинулся к эскалатору. Поднимаясь вверх, Андрей проглотил очередную пару таблеток. Спустя несколько минут, когда он, пройдя мимо Московского вокзала, вышел на Староневский, боль отступила и настроение его поднялось.

Словно по некоему «великому закону равновесия», пронесшаяся мимо машина обдала Ласковина потоком грязи.

«Не бойся быть смешным!» — сказал себе Андрей, вспомнив нищего в метро и оглядывая осыпанную черными оспинами штанину. «Грязь — не свинец. Высохнет и осыплется!»

Зима, блин! Из-под каждого колеса — клозетная ниагара.

Вспомнилась собственная «жигуленка», чей черный скелет, поди, до сих пор стоит во дворе на Петроградской. Воспоминание это уже не было болезненным. Привык.

Ссутулившись, Андрей брел по изъеденному жизнью тротуару, и чертова слякотная зима понемногу вытягивала из него силы. От мира остался только «хлюп-хлюп» собственных шагов. Ни лица мужчин, ни ноги женщин его уже не интересовали. И наплевать, достанут ли сегодня «тобольцы» или нет. Максимум надежд: чтобы на чердаке на Советской не было засады. Чтобы согреть на спиртовке кружку чаю, залезть в спальник и наконец расслабить ноющие мышцы. Только одна ночь — и ему будет довольно.

Еще один нищий. Бр-р! В такую погоду, на чертовом мокром асфальте! Нет, не на асфальте, на коврике пенопленовом. А все-таки мерзостно. Ласковин перешагнул через вытянутую напоказ, обмотанную грязными бинтами ногу… и остановился. Покопавшись в кармане брюк, выгреб несколько влажных смятых бумажек и опустил в суповую тарелку на костлявом колене. Не этому — тому!

Ласковин вспомнил, что в доме по другую сторону проспекта живет его хороший знакомый. И не ведает о том, что бредет сейчас Андрей мимо в говенном плащике, ссутулившись, как больной артритом. И податься Ласковину некуда. Знал бы — небось позвал бы в гости, накормил-напоил, спать уложил… Вот так, Андрей, и наводят бандюг на хорошего человека!

Нет уж! Место Ласковину — на чердаке. В темном углу под трубой отопления. И тихо лежать, а то там, за стенкой, в мансарде, люди живут. Услышат — милицию вызовут: ишь, бомжей развелось! Спалят дом — сам бомжом станешь!

Милиция. Легки на помине. Ссутулившись еще больше, Андрей разминулся с тремя ментами, и те «проехались» по Ласковину равнодушными взглядами. Не по человеку — по одежде.

«Одно хорошо, — подумал Ласковин, — габариты у меня скромные. Был бы такой шкаф, как Митяй, — торчал бы в толпе, как Александрийский столп. Большой, конечно, неплохо: вес, внушительность. Но в конкретном случае, когда голова над толпой, в плечи ее не очень-то втянешь. А уж в спину широкую стрелять — одно удовольствие!»

Андрей нащупал в кармане влажный металл. Ма-аленькие такие пульки! Да, не поучи его в свое время Слава — сидеть бы этим пулькам у него под брюшным прессом. А ведь учился — недоумевал. На хрен советскому каратэку уход от огнестрельного? Недоумевал, но выучился. Сэнсэй сказал: делай, значит так делай и не сипи!

Ласковин улыбнулся. Это были хорошие мысли. Обычные. Живые. Захотелось есть. Тоже добрый знак.

Андрей остановился у киоска, купил «Сникерс». Зайдя под арку, сбросил с головы капюшон, набухший от сырости, — стало еще легче. Ел, поглядывая на улицу. Здесь, в тени, было относительно безопасно. Сухо и можно спину распрямить…

— Извините, сигаретки не найдется?

Девушка! Блин! Что ж ты, милая, со спины подкрадываешься? Если человека в одночасье деклассировали и включили в охотничий список, он ведь и бабахнуть может. С испугу. Или влепить уракен в висок, не оглядываясь… по такой головке.

Андрей выдавил улыбку, как остатки крема для бритья:

— Не курю, простите.

Девушка улыбнулась, прицокнула каблучками. И не уходила. Ждала чего-то. Ласковин пожалел, что откинул капюшон.

«Иди, милая, — мысленно попросил он. — Иди отсюда!»

Худенькая блондиночка, глазки большие, подкрашенные. Губки — тоже. Молоденькая совсем, лет девятнадцать.

«Нет, девочка. Нынче со мной дружить — беспокойное занятие».

— Не курю, — сухо повторил Ласковин.

— А-а-а…

Стоит, смотрит, улыбается уголочком накрашенного рта. Эдак «беспомощно»…

Андрею вдруг показалось, что перед ним призрак. Призрак прошлого…

«Мужчина, у меня подъезд такой те-емный! Вы не проводите меня, мужчина, а то мне стра-ашно! Марина меня зовут!»

Славная, наверно, девушка. И впрямь чем-то на бывшую жену похожа. Как черно-белая фотография — на цветную.

«А куда ты идешь, Андрюша? Так поздно?» На блядки иду, куда же еще? Сама ведь трубку снимала, слышала: Конь звонил.

«Ты возвращайся, Андрю-уша, пораньше! А то мне спать одной ску-учно!» Возвращусь. Непременно. Если башку не проломят!

Стоит, блондиночка крашеная, ножками перебирает, «цок-цок». Головка — набок. Кошечка. Смотрит. Шрамом на носу заинтересовалась. Хороший шрам.

— Это, — грубо сказал Ласковин, коснувшись носа, — от сифилиса, поняла?

Фыркнула. Повернулась на каблучках, зацокала прочь.

Зря, конечно, обидел. Это потому, что издерган, потому что Маринку не к месту вспомнил. Дура баба. Родила бы — жила как положено. Так нет, за фигурку свою боялась. Боялась, бросит ее Ласковин, если красоту растеряет. За работу свою боялась ар-ти-сти-ческую. (Педиков этих, кутюрье а-ля рюсс, передавил бы. Костюмчики — зараз не проблеваться. Месть «голубой» братии нимфоманкам.) Бабы, они умные-умные, а в каждой внутри — дурь какая-нибудь. А может, зря девушку спугнул? Переночевал бы в уютном гнездышке. В ласке и заботе. Да стоит ему рубашку снять — любая женщина растает. И не потому, что сложен как надо, а потому, что ранен! А русской женщине заботу проявить — куда там постельные развлечения! И это правильно. Забота — правильно, и то, что девочку отшил, — правильно. Кто поручится, что не пасут его? Что не вытащит девочку из постельки ублюдок Крепленый со товарищи?

Тут Ласковин сообразил, что уже минут десять топчется на своем месте. Тормоз ты, гражданин Ласковин. Как начинающий боец, которому Абрек дня четыре назад объяснял-объяснял порядок сопровождения груза, а потом плюнул и спросил: «У тебя машина есть?» «Есть!» — гордо ответил боец. «Там у нее между сиденьями палка такая торчит, ручной тормоз, знаешь?» «Ясное дело, знаю», — удивился боец. «Так пойди его поцелуй! — бешено зарычал Абрек. — Это твой папа!»

Черт, как давно это было.

Андрей покинул арку, остановился у черной зеркальной витрины, постоял чуток… Вроде приметных рож не наблюдается. Правда, видимость, мягко говоря, ограниченная.

«Да что я дурью маюсь! — сказал он сам себе. — Будут „тобольцы“ слякоть месить, как же!»

Подъехать на тачке, выскочить, пшикнуть в нос си-эской, под ручки — и поехали. Или еще проще: окошечко приспустить, пистолет с глушителем, бац — не громче, чем ботинком в лужу. «Упал тут один алкаш… Где?.. Да вон лежит. А, ну пусть лежит, раз упал».

Стеклышко поднять — и дальше поехали… «Хоп-хрен вам, мудилы!» — подумал Ласковин, испытывая очередной слабый всплеск ярости.

И побрел дальше, медленно, сутулясь, ногами шаркая… Ага, вот и Суворовский!

Андрей остановился у перехода, когда красный уже замигал. Народ прихлынул, подталкивая Ласковина к краю тротуара…

И тут, свернув влево, прямо под него выкатилась черная «Волга». Выкатилась и остановилась у самого перехода: окна в полуметре от Андрея. И стекло против заднего сиденья уже опущенное…

Ласковин застыл. Ступор. Ни отпрыгнуть, ни наклониться. А вокруг — народ. И рука, сжимавшая в кармане рукоять «вальтера», онемела.

«Вот, значит, как, — отрешенно подумал Андрей, глядя в темное нутро машины. — Вот, значит…»

Из окошка высунулась рука… Пустая. Перевернулась ладонью вверх, сжалась в кулак и втянулась обратно.

«Волга» мощно рыкнула мотором, тронулась и укатила в сторону Лавры. А Андрей остался стоять, с пустотой внутри и ослабевшими коленями.

Зажегся зеленый, кто-то грубо толкнул в спину:

— Заснул, мужик?

Толпа повалила через проспект. Ласковин тоже бездумно перешел через улицу и в каком-то отупении побрел не по Суворовскому, к Советской, в свою схоронку, а дальше по Староневскому… и как сквозь сон услышал впереди слабый перебор колоколов. Он мог бы свернуть и дальше, на Дегтярной, но не свернул, серая тень среди сотен других, продолжал брести по проспекту, пока не увидел, как шагах в двадцати впереди остановилась та самая черная «Волга». Дверца ее распахнулась, и наружу выбрался мужчина. Один, но огромный, в черном, длинном, ниже колен, пальто.

Шестым чувством Ласковин понял: к нему.

Андрей остановился, позволил толпе течь мимо него, сбросил с головы опротивевший капюшон (прятаться больше незачем) и, сжав покрепче пистолет, пальцем сдвинул предохранитель. У него оставалось два выстрела… и он сам. Расставив пошире ноги, Ласковин смотрел, как мужчина в черном движется к нему, не обращая внимания на прохожих, а те расступаются перед ним, как вода перед плывущим судном. Несколько секунд — и между Андреем и человеком в пальто не осталось никого. Руки мужчина держал в карманах.

«Как в вестерне, — подумал Ласковин. — Кто быстрей!»

У человека в черном было крупное лицо с прямым носом и черной густой неестественно длинной бородой.

Между ними оставалось шагов семь. Мужчина одновременно потянул обе руки из карманов…

Ласковин рванул из куртки руку с пистолетом… и пистолет застрял, зацепившись выступом рукояти за подкладку!

Андрей дернул еще раз, услышал треск ткани… и увидел, что в руках у человека в черном ничего нет. А мигом позже, когда огромный мужчина уже был совсем рядом, Ласковин углядел у него на груди, в распахе пальто, большой, отливающий серебром крест.

Часть вторая Я — Инквизитор

Выведи меня из сети, которую тайно поставили мне, ибо Ты крепость моя. В Твою руку предаю дух мой: Ты избавлял меня, Господи, Боже истины…

Псалом 30, ст. 5—6

Глава первая

Двое мужчин остановились у забора из ржавой металлической сетки.

— Хорош домик! — прогудел один, высокий, широкий в плечах, чернобородый, в круглой каракулевой шапке. И, хрупая сапожищами по свежему снегу, пошел к калитке.

Второй, пониже ростом, потолще, в полушубке белом, в барсучьей с хвостом шапке, обогнал первого, распахнул железную дверь с провисшей ниткой колючей проволоки поверху.

— Пожалуйте, батюшка!

Первый кивнул величественно и, подбрасывая коленями полы длинного старомодного пальто, направился к дому. Но не дошел. Остановился метрах в семи от четырехступенчатого, под навесом (снег сверху — как белая разбухшая подушка), крыльца, благосклонно оглядел строение.

Дом и впрямь был хорош. Двухэтажный, выкрашенный любовно в три цвета: голубой, белый и желтый, с резными наличниками. На двускатной крыше — шестиугольная башенка с флюгером, труба с железной «шапочкой» — от снега.

Толстяк в полушубке, топая след в след по дорожке, круглобокой впадине между сугробов, подоспел, встал рядом с высоким, потер варежкой нос.

— Почем просят, Степаныч? — спросил первый хорошо поставленным гулким басом.

— Двести пятьдесят тысяч, батюшка! — Щеки у толстяка уже раскраснелись, но полушубок на груди был не запахнут, выдавая привычного к морозу человека.

— Долларов?

— Рубликов, отец Егорий! — Степаныч хихикнул от удовольствия, даже прижмурился. — Деревянненьких!

— Это как? — Высокий глянул сверху, строго. — Не много?

— Это батюшка, бесценок! Десятая часть от настоящей цены!

— Шутишь?

— Как можно, отец Егорий! — И снова хихикнул.

Высокий повел цепким взглядом по торчащим из сугробов яблоням. С трех сторон, вдоль забора, тесным строем стояли молодые темно-зеленые сосны. За соснами, дальше, поднимались скучные грязно-белые кирпичи двенадцатиэтажек. С третьей стороны — занесенный снегом пустырь.

«По какой же причине уцелел сей сказочный домик в пучине спального района?» — подумал отец Егорий, стиснув в кулаке черную с проседью бороду. А вслух спросил.

— Участок, поди, соток тридцать?

— Тридцать семь, батюшка! — Толстяк в полушубке так и лучился от удовольствия.

Фукнул ветер, и флюгер над башенкой — жестяной чертик, показывающий нос, — развернулся навстречь.

Высокий глянул на чертика сердито из-под щетинистых бровей.

— Что ж не снесли? — спросил он.

— Темное дело, — отозвался Степаныч. — Годика три назад — собирались. Садик детский планировали. Да что-то не сладилось. Затем два агентства на него зубы точили. Одно разорилось, а второе даже проект приготовило: на кондоминиум.

— И что же?

— Архитектор возьми да и помри. А второго наняли — наркоман оказался. В сумасшедшем доме теперь проектирует. Третий, впрочем, все нарисовал как надо, но пожар у него в офисе случился некстати. Четвертого и по сей день нет.

— Прямо детектив! — сказал высокий и скептически хмыкнул.

— Почище, батюшка! Дом-то на продаже уж второй год стоит. Покупателей хоть в мешок складывай. Да покупать не хотят. Сначала все хорошо, а чуть погодя — либо неприятность у них какая, либо сами отказываются. Уж и ремонт сделали — без толку. А цена падает!

Высокий с новым интересом оглядел разноцветный домик.

— Хозяин-то есть? — спросил он.

— А как же! Старушонка лет девяноста. Бойкая, однако. Она его на продажу и поставила. Через агентство «Интероксидентал» — длинное, трудно толкуемое в переводе слово Степаныч выговорил четко, с явным удовольствием.

— Славный домик, — произнес отец Егорий. — И цена, выходит, невелика.

— Меньше некуда, — подтвердил толстяк. — Не гнилой, не севший, с виду — загляденье! Но слава про него уже пошла. Нехорошая. Чертовщинка. Не боитесь, отец Егорий?

— Чушь говоришь! — буркнул высокий. — Я — монах, мне Бога должно бояться, а не диавола! — И, заметив хитринку в Степанычевых глазах, тоже усмехнулся: — Ты меня не подначивай! Давай отпирай дверь!

Внутренность осмотрели без суеты. Оба этажа, подвал, даже чердак. Все было в порядке. Нигде не текло, не трескалось. Все покрашено и оклеено. Два туалета, ванная, как в обычной квартире, батареи, обогреваемые снизу керосиновым котлом. Котел этот был единственным, вызвавшим сомнение у Степаныча: система удобная, но случись что не так — мигом все запылает.

— Это мы заменим! — сразу сказал он и постучал пальцем по обечайке котла: спущена ли вода? Спущена.

Отец Егорий замечаний не делал, но видно было: дом ему нравится.

Завершив осмотр, удовлетворенные, вернулись в гостиную, самую большую комнату в доме, и расселись по кожаным поскрипывающим стульям.

— В порядке, — подвел итог Степаныч. — Меблишки подвезти, отопитель другой поставить… Недельки через две можно уже и собрания устраивать. Не против, батюшка?

— Не против, — сказал отец Егорий. — Здесь обоснуемся. Давай организуй. Средства есть?

— А как же. Через пару дней должны перевести: на десять таких домов хватит. А договор я уже сегодня оформлю, раз вы согласны.

— А власти как?

— Власти — тут! — Толстяк похлопал себя по карману. — Вы уж с Богом, отец Егорий, а с этими я уговорюсь. Пустырек видели? И его отпишут, если приют вознамеримся строить.

— Будем строить, — подтвердил отец Егорий. — И приют, и столовую, и больницу. Молодец, староста! Славно управился!

— Благого дела ради, батюшка. — Толстяк опустил глаза. — Ради Божьего дела трудимся, чего ж себя жалеть?

— Верно! — Отец Егорий встал, и Степаныч тоже поднялся, проворно, как молодой.

— Поедемте в гостиницу, батюшка? Или пусть Петя сначала нас покушать завезет?

Отец Егорий покачал головой.

— Тут мой дом, — сказал он. — Ты поезжай, а я останусь. Встречу вас завтра, как утварь привезете.

— Удобно ли будет? — забеспокоился толстяк.

— Удобно. Дом хороший, не запущенный, печка на кухне есть. Растопить мне ее — в удовольствие, дрова в сенях сухие, а то приезжай, как управишься. Вместе посидим.

— Не могу, батюшка, не успею. А лучше бы вам все-таки уехать. Домик-то с фокусами, рассказывал же. Погодить бы день-два, я бы охрану организовал, систему американскую поставил, собачек обученных…

— Помолчи! — рявкнул, сразу осерчав, высокий. — Зону, что ли, учреждаем? Общину христианскую! Колючку чтоб завтра с забора снял: Бог нам охрана!

— Бог-то Бог, — угрюмо пробормотал Степаныч, — да ведь город какой! Вор на воре! Кабы у нас за Уралом…

— Умен ты, Григорий Степанович, — с досадой сказал отец Егорий. — Умен, деловит, да сатана у тебя едва ли не одесную сидит! — И, повышая голос: — Не того боишься! Охранников нанял! Сам с пистолетом ходишь! Убить кого задумал?

— Будет вам, отец Егорий! — искренне удивился Степаныч. — Кого этой прыскалкой убьешь? Да моя б воля — с автоматом бы ходил! Охранники? Да если б не они, да если б не отступные паханам да прочим, доехали бы до Европы-Америки малахиты ваши!

— Наши, — строго поправил отец Егорий. — Все есть имущество единой православной общины!

Некоторое время оба молчали, дулись друг на друга, как двое мальчишек. Наконец Степаныч спросил:

— Еды какой прислать, отец Егорий?

— Не надо, — тоже остывая, отказался высокий. — Заварка, видел, есть. Попощусь ныне. Иди, Степаныч, спасибо за заботу. Прости, если обидел!

— Да ну вас, батюшка! — смутился толстяк и, взявши большую руку отца Егория, клюнул губами.

— Благослови тебя Бог! — раздельно произнес монах.

Степаныч быстро кивнул и вышел вон. Из окна было видно, как он протопал через калитку, уселся в антрацитово-черную «Волгу» рядом с водителем и укатил.

Отец Егорий растопил печь и вышел на крыльцо. Нетронутый снег серебристой пуховиной играл на солнышке. Отец Егорий постоял еще, в раздумье пробормотал: «Невелик грех…» — быстро скинул с себя пальто и прочее и с довольным уханьем нырнул в девственный сугроб.

Навалявшись вдоволь, поднялся, весь в налипшем снегу, по приставной лестнице влез на крышу и выдернул флюгер.

— От-так! — сказал со злорадством, втыкая чертика в сугроб. — Поухмыляйся мне!

Стемнело. На кухне стало совсем тепло. Лед с внутренних стекол стаял, сошел и иней с крашеных половых досок.

Разогрев воду и облачась в черный спортивный костюм с английской надписью «Техасский университет», отец Егорий вымыл пол на кухне и в гостиной, тоже понемногу отогревающейся. Вид добротной мебели навел его на некоторые мысли.

«Ой, темнит Степаныч, — подумал он без обиды. — Не живут… Как же!»

Дорогая темно-лаковая мебель лишь подтолкнула его догадки. Главной же была печь, разогревшаяся без дыма в пять минут. Наверняка двух суток не прошло, как в ней горел огонь. И версия старушки-хозяйки тоже представлялась сомнительной. Уж старушечьих изб отец Егорий навидался. А тут — ни фотографий родни, ни иконки хоть какой-нибудь!

— Старушонка, как же! — проговорил он вслух с добродушным смешком, зная, что «копать» не станет. Степаныч, конечно, хитер и выгоды своей не упустит. Но тут как: или ты доверяешь своему старосте, или ищи другого. Степаныч хоть в крупном не врет и в Бога верует. А если словчит или смолчит, так для общинной же пользы. Деньги на благое дело идут.

Отец Егорий, по рождению Игорь Саввич Потмаков, был далеко не глуп, понимал, что со старостой ему повезло, и в дела денежные старался не лезть. Его дело — души людские.

Похлебав пустого чаю, отец Егорий подтянул поближе к печке квадратный кухонный стол и торжественно выложил на него небольшое, в кожаном черном переплете, Писание.

Это был его, Игоря Саввича, собственный ритуал еще со светских времен: перед сном (а то и целую ночь), открывши Библию в произвольном месте (чаще — Новый Завет), читать, пока ум не насытится. А прочитав — вдумываться, вслушиваться в прочитанное. В третий, в десятый раз, все равно. Тем более что и понимание отца Егория год от года менялось. Немудрено же: велика разница между новокрещеным неофитом и умудренным годами служения иеромонахом.

«Велика ли? — вильнула хвостом мысль-бесенок. — Что человек в заслугу ставит, то Богом в добродетель не засчитывается!»

«Кыш! — сказал бесенку отец Егорий. — Сам знаю!»

Гордыней называлось то, с чем беспощадно и почти безуспешно сражался Игорь Саввич Потмаков вот уже не первый десяток лет.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь, — нараспев произнес отец Егорий. И чуть погодя, положивши руку на Писание: — Слава Тебе, Господи, слава Тебе!

И, открывши наугад, прочел, где остановились глаза:

«Неполезно хвалиться мне; ибо приду я к видениям и откровениям Господним».

Бог, как всегда, видел его мысли и подталкивал к чему-то неизъяснимому. «Видениям и откровениям…» — следовало ли это понимать как то, что Иисус ниспошлет ему воочию увидеть Ангела Небесного? Или сие есть искус сатанинской гордыни?

Скрип снега заставил Игоря Саввича прервать размышления.

Поворотясь на табурете, он увидел прильнувшее к окну снаружи лицо. И лицо это явно не могло принадлежать Ангелу.

Согнутый палец несильно стукнул в стекло.

Отец Егорий встал, вышел в холодные сени и распахнул дверь. По многолетней привычке она не была заперта. Дом его всегда был открыт для нуждающихся в утешении.

Два невзрачных человечка переминались на пороге. Непохоже, что пришли они за духовной пищей, но кто знает.

— Ну, — строго спросил отец Егорий, — с чем пожаловали?

Один, чуть помоложе и повыше ростом, поглядев с недоумением на большой серебряный крест, никак не вязавшийся с богатырской фигурой Игоря Саввича в американском трикотаже, проговорил с тоскливой ноткой:

— Побеседовать бы, хозяин!

Отец Егорий с сомнением изучил обветренное, заросшее недельной щетиной лицо, однако кивнул:

— Пойдем!

Вошли на кухню. Игорь Саввич опустился на облюбованный прежде табурет, гости — на краешки стульев. Один — поближе, другой — подальше. Тот, что поближе, с надеждой поглядел на хозяина.

Отец Егорий молчал.

— Дело-то у нас какое, — начал, смущаясь, позд-ний гость. — Я, вишь, бабки-то, владелицы, значит, внучатый племянник буду… — Он бросил на Игоря Саввича быстрый взгляд. — А дело-то вот в чем…

— Зовут как? — перебил его отец Егорий.

— Славкой, Славкой! — радостно откликнулся гость и, перестав скрести клеенку грязными ногтями, в первый раз прямо поглядел на Игоря Саввича:

— Предупредить, значит, пришли, хозяин! Вы, значит, дом, то есть, купить собираетесь?

— Собираюсь, — кивнул отец Егорий. — И куплю!

— Не советуем! — неожиданно вмешался второй, вскинув морщинистое кошачье личико.

Из-за недостатка передних зубов у него получилось: «Не шоветуем!»

— Это отчего? — с усмешкой спросил Игорь Саввич.

— Опасный дом! Опасный дом, хозяин! — с жаром произнес первый. — Нельзя в нем жить! Кто поселится — пропадет! — И скороговоркой, боясь, что перебьют: — Мы уж вас, хозяин, по-человечески, по-русски, значит, то есть, — глянув на крест, — по-християнски предупреждаем: не покупайте!

— Ну если по-христиански — спаси Бог! — неторопливо отозвался Игорь Саввич. — Все, стало быть? Или еще что у вас есть?

Красноватые глазки Славы забегали.

— Мы к вам, значит, с душой, то есть… помогли, значит, по-християнски, то есть, а нам бы…

— Штошешку, — твердо сказал второй. — На бутылошку!

— Все? — с явной иронией спросил Игорь Саввич.

— Все, все, — засуетился первый. — Любезность, значит, за любезность…

— Не дам!

— Жря! — сказал морщинистый. — Дом твой деревянный. Не ровен чаш — шгорит!

Отец Егорий с четверть минуты глядел вниз, потом неторопливо поднялся.

Ближний «гость» тут же вскочил на ноги, но шепелявый остался сидеть.

Игорь Саввич подошел к нему вплотную.

— Напугал, — произнес он негромко. — Пошел вон.

— Я пошижу, — пробормотал шепелявый, не поднимая головы. — Мне ждеш тепло.

Игорь Саввич крепко взял его за ворот куртки и поднял, как котенка. Шепелявый задергался, уронил кроличью шапку на пол, попытался достать отца Егория острым кулачком… И тем не менее был вынесен в сени и оттуда выкинут, минуя крыльцо, в сугроб.

Приятель его, часто-часто кивая отцу Егорию, выскочил сам, подхватил злобно матерящегося шепелявого и повлек со двора.

Игорь Саввич вернулся на кухню. Заметив упавшую шапку, грязным черным зверьком притаившуюся под столом, схватил и, вновь выйдя на крыльцо, швырнул вслед незваным гостям.

— Калитку запри! — рявкнул он басом и, выплеснув этим выкриком остатки гнева, успокоенный, воротился на кухню и уселся на прежнее место.

Глава вторая

«Хочу также, чтобы вы знали, что всякому мужу глава — Христос, жене глава — муж, а Христу глава — Бог…»

Где-то на пустыре завыла собака. Звук был слабый, приглушенный запертым окном. Ей ответила вторая, третья. Потом вой стих.

Игорь Саввич отстранился от Книги, бросил в кружку щепоть чаю, залил кипятком и неторопливо размешал, прислушиваясь к тихим голосам большого дома. В печи ворковал огонь. Ему откликались быстрые мышиные шорохи наверху, потрескивание, стук, «кап-кап» где-то из глубины комнат.

Показалось вдруг отцу Егорию, что не дом это, а ветхий громоздкий ковчег, выброшенный морем между обезжизненных гор. Обхватив кружку длинными волосатыми пальцами, Игорь Саввич погрел ладонь, затем с хлюпаньем втянул обжигающую жидкость…

И быстро отставил чашку.

Над головой, в коридорчике второго этажа, явственно раздавались шаги.

Игорь Саввич резво вскочил с табуретки.

Ну да, никаких сомнений! Некто, шлепая босыми ногами, спускался по лестнице со второго этажа.

Отец Егорий вслушивался, сведя мохнатые брови, приоткрыв от напряжения рот.

Заскрипела дверь угловой комнаты, звук шагов переместился в сопряженную с кухней гостиную.

Взявшись побелевшими от усилия пальцами за спинку стула, отец Егорий слушал, как, шурша, кружат за дверью по выметенному ковру босые ноги.

Высокий хрипловатый голос пропел неразборчиво. И оборвал песню, когда в топке громко щелкнуло горящее дерево. Звук оборвался, но Игорь Саввич знал: некто стоит прямо напротив неплотно прикрытой двери.

Отец Егорий шевельнулся, нечаянно коснулся ногой горячей печной кладки…

И тут дверь распахнулась.

Высоченная, в рост самого Игоря Саввича, девица, обернутая в серую пушистую шаль, возникла в проеме. Воздух на кухне шевельнулся, смешиваясь с холодным, из гостиной. Девица плавно и быстро вышла на середину кухни, под яркую лампочку с матовым абажуром-тарелкой. Длинная, черная, в крупных красных розах юбка полыхнула вокруг ног девицы шелковой волной и опала.

Отец Егорий уставился на маленькое, не по росту, бледноватое личико, а девица улыбнулась ему тонкогубым ртом и, поддернув юбку, присела на табурет, где пару минут назад сидел он сам. Кожа у нее была белая, нежная, угольной черноты волосы падали прямо, ниже широких худых плеч.

Обведя зелеными выпуклыми глазами кухню, девица плотней прихватила у горла шаль, блеснула зрачками.

— Добрый вечерок, батюшка! — проговорила она томно. — Ох и спала же я!

И зевнула, выпростав из-под шали голую длинную руку и прикрыв ею рот.

— Ты откуда взялась? — строго спросил отец Егорий, пытаясь припомнить, все ли было осмотрено ими наверху, потому что войти в дом, минуя его самого, было невозможно.

— Я? — Девица подняла на Игоря Саввича влажные ласковые глаза. — А почто спрашиваешь, батюшка?

— Отвечай, если спрашиваю! — решительно произнес отец Егорий, подступая к ней. Девица улыбнулась еще сахарней:

— Я-то тутошняя. Да ведь не пытаю тебя — откуда? А ты присядь. Охолонь маленько!

Девица тонкой рукой взяла отца Егория за предплечье и потянула вниз.

К несказанному своему удивлению, Игорь Саввич покорно опустился подле нее на пол.

— Ох, батюшка, — проворковала девица. — Всё те вопросы спрашивать! — Провела легонько по густым волосам отца Егория. — А красив ты, батюшка! Уж любили тебя, ась? — И закрыла ему рот узкой душистой ладошкой.

Что-что, а красивым себя отец Егорий не считал. И значения собственной внешности особого не придавал. Но похвала приятно задела, и большая его голова как бы сама собой пригнулась вниз, легла щекой на теплое бедро. Пальчики ласково прошлись по затылку, шее…

— Чую, тоскливо тебе, батюшка, — приговаривала девица. — Суровым-то завсегда тоскливо. Особенно как солнышко сядет. Ночи-то нынче — ох, дли-инные!

И, наклонясь, поцеловала отца Егория в висок, загородив от света упавшими волосами. Нежные пальчики гладили легонько его мускулистую шею, пробуждая забытые уже воспоминания.

— Ты ослабь себя, батюшка, распусти! — И, обдавая теплым дыханием: — Хошь, спою тебе?

Отцу Егорию казалось, что он спит. И не на твердом холодном полу, а в мягких глубоких перинах.

А девица уже завела у самого его уха хриплым обволакивающим контральто:

— Ой, гляжусь я в зеркало, не навижуся!

Ой, на тело белое во шелку!

Ой, зову я кречета, бела кречета

«Пей ты, пей, мой кречете, боль-тоску!

Полети, мой кречете, к морю синему,

Понеси кручинушку ты мою.

Донеси, мой кречете…

Как сквозь сон слышал отец Егорий жалостный голос. Иногда он засыпал, иногда просыпался, чтобы уловить еще несколько слов.

— На воду не опусти, наземь не срони,

Донеси, мой кречете…

…ретивое,

…чтоб не жить, не быть ему…

И как будто кто выплеснул на голову отцу Егорию шайку колодезной воды!

Враз подскочил он, стряхнул с себя клубящийся, дымный голос, как скверный сон.

Девица тоже содрогнулась, вскинула вверх бездонные очи — и оледенело сердце отца Егория.

Захолонуло сердце, а все ж протянул ручищу: схватить хрупкое плечико…

Однако ж не сумел. Девица поднялась, быстро и грациозно, одновременно уклоняясь от монаховых пальцев. Серая шаль летучей мышью сорвалась с плеч, мелькнула в воздухе и сама собой втянулась в приоткрытую печь.

Рука отца Егория повисла в воздухе…

— Жарко тут у тебя, — сказала девица, помахав кистью возле обнаженных грудей.

Игорь Саввич подался назад, отшатнулся, но девица поймала его за бороду неестественно вытянувшейся рукой, привлекла к себе.

— Экий ты, батюшка, нервический! — И хихикнула.

Отец Егорий сам попытался ухватить ее, но та увернулась. Игриво, но чувствительно шлепнула Игоря Саввича по заду.

В воздухе скверно пахло паленой шерстью.

Девица уронила к ногам шелковую юбку. Аккуратно ставя босые ноги, перешагнула через нее и пошла на пятящегося отца Егория, не отпуская его бороды.

Была она белая до голубизны, худющая, с длинными тяжелыми грудями, узкими бедрами и плешивым лобком.

Отец Егорий уткнулся спиной в холодную сырую стену и больше от безвыходности, чем от желания бороться, ухватился за черный воздушный локон.

Слабый разряд уколол его ладонь. Игорь Саввич рванул волосы, и они с негромким хлопком отделились от девицыной головы. Отделились и повисли мочалкой в поднятой руке отца Егория. С испугу он тотчас разжал пальцы, и волосья, вспорхнув, вслед за шалью полетели в печь.

Голова девицы, провожая их полет, повернулась на длинной шее на сто восемьдесят градусов, показав круглый матовый затылок.

— Господи Иисусе! — прошептал (вспомнил наконец!) отец Егорий, занося руку для крестного знамения.

Девица обернулась мигом и твердой пяткой врезала ему в живот, припечатав к стене.

Отец Егорий ахнул, а девица выросла едва ль не на полметра, так что сморщенные темные соски оказались на уровне носа Игоря Саввича.

— Нишкни! — крикнула, как взлаяла, она.

И запрокинула железной рукой голову отца Егория, накрыла его заросшие бородой губы невероятно огромным ртом.

Отец Егорий захрипел, силясь вздохнуть. Левая рука его вцепилась в висящий на груди крест.

Девица оторвалась наконец, жарко выдохнула в лицо. Рука ее, пролезши под ворот американского костюма, впилась в позвоночник Игоря Саввича. Он затрепыхался было, как схваченная птица, но тут же затих, с ужасом глядя в болотные огромные глаза над собой.

— Лай! Лай! Лай! — пела девица басом, распластывая его по стене.

Голова отца Егория моталась, как кукольная.

— Лай! Лай! Лай!..

— Господи Иисусе, — едва слышно прохрипел он, сдавливая в ладони теплый металл распятия.

Девица откинулась назад. Рот ее оскалился мелкими редкими зубами. Больно схватив отца Егория за плечи, она вздернула его над полом и шваркнула об стену с великаньей силой.

Игорь Саввич, проехавшись спиной, упал на пол, ударился подбородком об острое девицыно колено, повалился набок… И закричал, когда она, ухватив за волосы, вновь поставила иеромонаха на ноги. Ростом теперь девица стала под самый потолок. Глаза отца Егория были немногим выше ее глубокого, как бутылочное горлышко, пупка, а пение уже доносилось сверху, как бы ниоткуда.

Зато сам он почему-то перестал дрожать, да и слабость противная уходила понемногу. Смятый и брошенный, отец Егорий вдруг почувствовал, что наливается легкой, воздушной твердостью.

— Огради мя, Господи! — произнес он внятно.

И, упершись правой рукой в горячий живот, а левой сжав крест, толкнул ненавистное тело со всею вновь пришедшей силой.

Непомерноростая девица пушинкой отлетела к противоположной стене. Лицо ее задергалось, как у паяца, руки устремились к отцу Егорию.

Торопливо осенив себя Крестным Знамением, он произнес:

— Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста и сохрани мя от всякого зла!

И пока он говорил, девица, шипя, как проколотая шина, съеживалась и все уменьшалась, уменьшалась.

На сердце отца Егория стало легко, как после Причастия. Он засмеялся прежним своим могучим басом.

Головка девицы, ставшей теперь ростом не более пятилетнего ребенка, вдруг полыхнула зеленым пламенем. Девица дико взвизгнула, прыгнула к отцу Егорию, выставляя когтями согнутые пальцы. Но не долетела. Кожа ее потекла с макушки наподобие горящей пластмассы, открывая зеленоватую черепную кость, тельце вспыхнуло смрадом. Скрюченные пальчики скребнули по столу, разорвав клеенку и оставив на дереве глубокие борозды. Волна зловония обдала отца Егория. Он торопливо перекрестился в третий раз. Девицы уже не было — лишь муть, повисшая в воздухе. Через мгновение исчезла и она.

— Спаси, Господи, заблудшую душу! — произнес отец Егорий.

Подойдя к столу, он зачем-то потрогал сантиметровой глубины борозды, изуродовавшие столешницу, и лишь после этого сел. Не на табурет уже, а на стул с высокой спинкой.

— Ох, не спать мне ныне, — пробормотал он, поднимая упавшую на пол Библию.

Открыв ее, он поглядел на страницы, однако читать не стал. Не смог. Да и вонь в кухне стояла — не продохнуть. Отец Егорий снова поднялся, отворил форточку и, встав коленом на подоконник, высунул потную голову в темноту.

Слева, справа, вокруг, отступив лишь совсем немного, подобный мертвому Минотаврову лабиринту, разросся великий город.

— Плешь, — прошептал отец Егорий с ненавистью. — Дикая плешь! След диавола! Ну я тебя отмою!

Втянув голову внутрь, он слез с подоконника. На металлической полочке над раковиной оказалась вдруг толстая красная свеча. Отец Егорий установил ее посреди стола, зажег. Эта свеча и то, что очень захотелось есть, напомнили ему свечу и стол почти трехмесячной давности в доме его соученика по семинарии отца Серафима, человека, чьим доводам вняв, оставил Игорь Саввич паству свою и приход, чтобы вернуться в город, из которого его изгнали власть церковную предержащие десять с лишком лет назад. Нельзя сказать, что гневался на них он тогда (понимал, за что и почему), так же, как и нельзя сказать, что с радостью принял возвращение. Миссия его была тяжка для истинного христианина, как ярмо. Миссия та — не благотворительность, коей для мира должна была заниматься община отца Егория. А тайная обязанность: стать карающей рукой Добра. От противоестественного сочетания этих слов коробило иеромонаха. Но от явственности нынешнего наваждения Игорь Саввич осознал: принят он всерьез. Потому что иначе как пробуждением Зла омерзительное существо, искушавшее отца Егория, назвать было нельзя. Никогда прежде не было у него подобных видений («Видений ли?» — подумал Игорь Саввич, поглядел на борозды в столешнице), а значит, страшен он стал для слуг сатаны. Уже сейчас, и первого шага не сделав.

«Смирись!» — одернул себя отец Егорий.

И, чтобы отвлечься, попытался вспомнить с точностью ту, трехмесячной давности, беседу за накрытым столом.

Глава третья

— Недурно ты устроился, — заметил отец Егорий, оглядывая полки стеллажа. — Неужто подлинное? — Он взял коричневый потертый фолиант с золотой косичкой-закладкой и таким же золоченым обрезом. — И впрямь подлинное! С удовольствием поглядел бы! — И вопросительно взглянул на хозяина.

— Не забыл, значит, эллинское письмо в своей тьмутаракании! — засмеялся отец Серафим. — Голоден с дороги?

— Не без того.

— Потерпи, матушка сейчас накроет. А книгу читай. Да только не обессудь — с собой не дам. Дорогая. И не ценой, сам понимаешь! Бери, брат, что хочешь. — Хозяин махнул рукой вдоль застекленных полок. — Здесь у меня — нерусские, наши-то — в кабинете. А кстати — взгляни!

И положил на колени Игоря Саввича большую книгу в блестящей цветной обложке. На обложке был нарисован Моисей с воздетым посохом, высекающий воду из скалы, а поверху надпись по-английски: «Мир Библии. Том четвертый».

Отец Егорий полистал, иногда задерживаясь на тексте, потом отложил, покачав головой.

— Картинки-то правильные, утварь там, сандалии, одежда, — сказал он. — Да слова какие-то… пресные!

— Может быть, — согласился отец Серафим. — Я по-английски — не очень, со словарем. Но не в словах дело. Слова нужные найдем. Рисунки посмотри: вот где дело! Полиграфия какая, а? Вот подумываем в митрополии для наших детишек что-нибудь подобное издать, как средства отыщем.

Вошла жена отца Серафима, принялась накрывать на стол. Хозяин посмотрел на нее с удовольствием, подмигнул Игорю Саввичу:

— Машенька-то моя все хорошеет, верно?

— Что ни год — краше, — поддержал отец Егорий старую их игру.

— Да ну вас! — фыркнула Мария Глебовна. — Шли бы лучше руки мыть!

Игорю Саввичу сразу стало тепло. Не виделись они с отцом Серафимом более пяти лет. Переписывались, правда, регулярно, с праздниками друг друга поздравляли, но жизнь у обоих разная была.

И дело не в том, что один к «белому», а другой к «черному» духовенству относился, а в том, что отец Серафим здесь, в Петербурге. И Академию закончил, и карьера складывается будьте-нате, а отец Егорий — почти пять часов лету на восток. Зато сам делами церковными ведает, без вечного присмотру, без интриг столичных. И уважаем паствой не по чину, а по служению.

— Прошу, брат Егорий! — Хозяин сделал приглашающий жест. — Хоть не со своего огорода, а пища хорошая.

— Не слыхал я, чтоб икра осетровая на огороде родилась, — усмехнулся Игорь Саввич. — Молитву — сам? Или мне доверишь?

— Куда мне до твоего баса, — улыбнулся отец Серафим.

Игорь Саввич подождал, пока Мария Глебовна зажжет свечу, потом прочел вдумчиво:

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животное благоволения.

— Аминь! — разом отозвались хозяева, и Мария Глебовна тотчас принялась накладывать гостю салат.

— Завтра, — сказал отец Серафим, — и водочки попьем. Сегодня воздержимся.

— Да я теперь не любитель, — пробасил отец Егорий. — А вкусно! И как ты, брат, с такой хозяйкой не растолстел, аки братия наша старшая?

— Ты кушай, кушай, — напутствовал отец Серафим, пропуская мимо ушей последние слова гостя. — Ты большой, тебе хорошо кушать требуется, чтоб здоровый был. Ты нам здоровый нужен, брат Егорий!

— Кому — нам? — поинтересовался Игорь Саввич.

— Церкви нашей православной. Наслышаны о твоих делах!

— Что еще за дела такие особые? — удивился отец Егорий. Так удивился, что даже есть перестал.

— Ну, не скромничай! — улыбнулся хозяин. — Знаем! Знаем, что ты из своего прихода за неполных десять лет сотворил!

— Сотворил? — Отец Егорий хмыкнул. — Ну да, паства у меня добрая, верующая. И щедрая по мере возможностей. И власти — с пониманием, достойные христиане. Но ведь и город наш невелик. Не столица! — И ухмыльнулся в бороду. — А мне нравится!

— Было время, ты сие назначение как опалу воспринял, — заметил отец Серафим не без лукавства.

— Дурак был, — спокойно ответил Игорь Саввич. — Думал: здесь надобен, а в глуши пропаду без толку. Был грех, каюсь.

— Кабы не нрав твой непримиримый, по-иному бы обошлось, — сказал отец Серафим. — Незаурядный ты человек, брат Егорий, Богом отмеченный. Бог о тебе и позаботился, видишь? Все к лучшему обернулось. Однако ж, — отец Серафим подождал, пока удастся встретиться с гостем глазами, — теперь ты нам здесь нужен, брат Егорий.

— Не хотелось бы, — сказал Игорь Саввич. — Земля и там православная. Люди мне верят. Как же их бросить?

— Понимаю тебя, — согласился хозяин. — А правду ли говорят, что в районе вашем истинно верующих более половины, а всяких там иудеев-кришнудеев и вовсе нет?

— Почему ж нет? — отозвался отец Егорий. — Иудеи есть. Синагоги нет, да ведь это и не моя забота, верно? А касаемо прочих… заглядывают и к нам. Вот с полгода назад один, хм, наставник приезжал. Йог. Да не задержался, уехал.

— Отчего ж уехал? — с видимым интересом спросил отец Серафим.

— А умный потому что. Как регистрироваться пришел, так мы ему вместе с Граменских, мэром нашим, доходчиво объяснили: зарегистрировать его нетрудно, да вот йогой у нас мало кто интересуется. Йогу, ему в Индии место или в Америке. Или вот у вас, в граде Петровом! — Игорь Саввич хохотнул, но собеседник его шутки не принял, напротив — помрачнел.

— Да ты не думай, что я мракобес какой-нибудь, — сказал отец Егорий. — Люди ведь разные есть. Есть православные. Есть иудеи. Есть католики. Мусульмане. Мечеть в городе — повыше церкви моей, а с муллой я лично знаком: хороший человек, хоть и басурман. А вот без йогов мы шесть веков прожили и, даст Бог, еще столько проживем утешно. Провинция, брат, сам понимаешь! Ох, рыбка у тебя, Марья Глебовна, во рту тает!

— Кушай на здоровье, родной!

— А нас вот душат, — мрачно сказал отец Серафим. — Никакого от них продыху!

— Ужли? — Игорь Саввич прижмурил глаз. — Сколь, гляжу, церквей новых наоткрывалось!

— Что церкви, — качнул головой хозяин. — Люди-то… безумствуют!

— Князь Тьмы силен, — согласился Игорь Саввич. — Я-то хоть издали, а слежу. Честных людей среди бела дня убивают безнаказанно. А то к тебе шел — колдуны, нечисть с каждой стены, с каждого забора пялятся: от всякой хвори телесной избавим, только душу в заклад извольте! Эти вот, мошны проповедники: я Бога любил, а он мне машину подарил! На стадионах, по телевизору! — Отец Егорий рассерженно хлопнул ладонью по столу.

Мария Глебовна удивленно посмотрела на гостя, но отец Серафим успокаивающе положил свою руку на ее, а Игорю Саввичу сказал:

— Ну и мы не молчим, тоже, знаешь, и по телевизору выступаем, и книжки печатаем!

— Слышал я, — буркнул отец Егорий, — слышал. Пускай, дескать, райские птицы сладко поют, а все равно русский человек к православию придет. А ты его сделал православным? — вдруг рассердившись, закричал Игорь Саввич. — Ты сделал так, чтобы он за мешок консервов веру свою не продавал?

Тут отец Егорий опомнился, сконфузился даже.

— Извини, брат, извини, матушка, — уже тихим голосом проговорил он. — Разгорячился, аки судия.

— Ничего, — улыбнулся отец Серафим, очень довольный. — Страсть твоя — от Бога. Не говори только, что не делаем ничего. Но сам посуди: тебя вот власти ваши поддерживают, а наши — нет. Сколько раз обращались: урезоньте, остановите — без толку. Конституция, говорят. Закон!.. Долларовыми бумажками выложенный! Только и можем, что книги разъяснительные писать: кто они есть да кому служат.

— Господи! — воскликнул, перебив, отец Егорий. — Что вы делаете? Книги ваши! Смешали все в кучу: протестантов, иудеев, тварь эту из Киева, тантристов, буддистов, ивановцев, иеговистов — да всех. В одну кучу и говном сверху помазали. Без ума, без понимания, вранье на вранье — стыдоба, да и только! Кого увещеваете? Православных, чтоб с дубьем поднялись? Души несчастные, заблудшие, с пути сбившиеся? Ведь не японцы с американцами, а? Хорош бы я был, кабы мулле в рожу плюнул. А он мне. То-то бы безбожники повеселились.

— Сам же сказал, — слегка опешив от этой ярости, попытался возразить отец Серафим. — Не место у нас буддистам всяким!

— Может, и не место, — согласился отец Егорий. — Да только зачем врать? Все-то у вас, выходит, кровь православную пьют! Не пьют! А которые пьют, те уже не Будде, а самому сатане поклоняются! Хочешь от ереси человека спасти? Так узнай сначала про ересь эту, а уж потом обличай. Да с умом. И католиков не хули. Господь Церковь единой создал, а что разделилась она — так наш грех! А кто лучше Господу служит: католик, православный или протестант, — так это Господу и решать! Сказано же: не ты сеял, не тебе полоть, особенно если сорняк от доброго колоса отличить не умеешь!

— Есть вещи повыше Писания, — осторожно заметил отец Серафим.

— Нету! — рявкнул Игорь Саввич. — Нету слова выше Евангельского!

— Вот за эти-то речи тебя за Урал и отправили! — в сердцах воскликнул отец Серафим, но гость словно бы и не заметил его слов.

— У иных Церковь впереди Бога стоит! — продолжал он. — Храмы, соборы восстанавливаете — хорошо! Да ведь храмы сии без вас выстроены! При царе-батюшке. Новые стройте! Новые! А то на целые районы — ни одного Божьего Дома!

— Ну, верующий человек и в центр может съездить, — возразил отец Серафим.

— То-то и оно, что верующий! А много их? Мало! Неверующих наставлять надо, их души спасать в первую голову, в мир Слово Божие нести, да не дубьем, а духом!

— Тебя послушаешь, — сказал отец Серафим, — так ты и есть еретик! Если б не знал тебя двадцать лет…

— Пойду самовар принесу, — поднимаясь, сказала Мария Глебовна.

— Ну давайте, — буркнул отец Егорий, — лишайте меня сана священного! Кабы я дареными Библиями втридорога торговал или, церковь свою закрывши, бандитские дома да машины освящал, чтобы собственную домину возвести да на «мерседесе» ездить, — так мил был бы, а если говорю не по ндраву высочайшему, так расстричь меня!

— Упаси Бог, брат Егорий, никто тебя расстричь не намерен, с чего ты взял?

— Людям помогать надо, — твердо сказал отец Егорий. — Людям, ибо они и есть Церковь!

— Разве мы не помогаем? — удивился хозяин. — Хворым, обездоленным…

— Горе мое! — воскликнул Игорь Саввич. — Да, да, надо помогать! И хворым, и обездоленным надо! И накормить людей надо, чтоб за тушенкой к еретикам не бегали! Но ведь сказано же святым человеком, тезкой твоим, Серафимом: кто к Богу в беде приходит, тот и уйдет, как полегче станет.

— Добро, — сказал отец Серафим. — Сам что посоветуешь? По Божьи-то всех накормить надо, а ведь всех — никак!

— Вот тут ты прав, — согласился отец Егорий. — Но и неправ. Я свою паству кормлю. Не хлебом — Словом.

А хлебом они уж меж собой поделятся. А не поделятся, так я с ними и отвечу. На Суде Всевышнего отвечу, когда с детьми моими духовными пред Господом предстану!

— А с ересями — как? — спросил отец Серафим. — Забыть?

— То же самое. Все зло искоренить — нам не по силам. Посему и дано понятие: есть заповеди, есть грехи тяжкие, есть — смертные, а есть и полегче. А вот кто от Бога отрекся, паче того Дух Святый похулил — пощады нет!

— Это еще признать надо, кто — заблудший, а кто — отрекся! — возразил отец Серафим.

— Можно признать! — заявил его гость. — Можно! С Божьей помощью!

— А ты бы взялся? — быстро спросил отец Серафим. Видно было: давно он уж ищет повод задать этот вопрос.

— Что «взялся»? — не понял сначала Игорь Саввич.

— Признать. И покарать.

Отец Егорий задумался на мгновение, потом засмеялся:

— Шутишь, да?

— А если не шучу? — Отец Серафим улыбнулся.

— Назвался груздем… — пробормотал отец Егорий. — Ан можно и получше найти!

— Вот-вот, — отец Серафим покачал головой. — Критику разводить — это пожалуйста! Нет, ты мне скажи: признал бы слугу сатаны или нет?

— Признать бы, может, и признал, — подумав, ответил Игорь Саввич. — С Божьей помощью. Они ведь нынче и не таятся.

— Иные — да, а иные — иначе, — вставил отец Серафим.

— Признал бы — да, а вот карать? — Отец Егорий поскреб волосатую щеку. — Нет у меня, слава Богу, власти такой — карать! А то…

— А то — что?

— А то иной раз не удержался бы! — усмехнулся Потмаков. — Согрешил бы. Хоть и знаю, что не в том сила священника православного, коему не бить, а вразумлять подобает. Вот служба Апостольская! — заключил с удовольствием, как человек, удержавшийся от искуса. — Иное же — тяжкий грех!

— Вот-вот, — словно бы раздумывая, а на самом деле подначивая своего гостя, произнес отец Серафим. — В ком сила есть, тот согрешить боится, паствы своей держится, прихода. Но проворна вражина: пока добрый священник, греха боясь, десять заблудших вразумит, тысяча иных к сатане уйдет!

— А сам ты — как? — медленным, напряженным басом произнес Игорь Саввич.

— Борюсь, — коротко ответил отец Серафим. — И не я один.

— И что же?

— Трудно! — И устремив взгляд на отца Егория: — Ты нам нужен, брат! Ты — Богом отмеченный! Доброе дерево по плодам узнается, а дела твои — верные. Сила в тебе есть. И здесь тебя не знают, так что и руки твои будут развязаны. А вот решишься ли оставить все, что по сану положено, паствы своей уважение, славу пастырскую да еще грех на душу взять: силой силу отвесть?

— Ну, бесов гнать — христианину не грех, — проворчал отец Егорий. — Но как ты себе видишь: буду я, что ли, с дубиной ходить и головы мозжить сатанистам?

Образ этот Потмакова даже развеселил, и он хохотнул, хлопнув себя по колену.

— Нет, — не разделив его веселости, возразил отец Серафим. — Будешь ты вроде судьи над тем, на кого тень падет. Сам-то я не могу, — сказал он скромно. — Я ведь и не монах даже. Не зря ж и Церковью нашей подобные тебе правят.

— Не зря, — не уловив лести, согласился отец Егорий. — И ты, выходит, хочешь меня инквизитором сделать?

— Ну… — Хозяин усмехнулся. — Инквизиторы — это у латинян! У нас — иное. Так что ни мир, ни Церковь о подвиге твоем не узнают. И хвалы не вознесут. А труд тяжкий. Может, и дубину взять придется. Бог знает. Так что, если скажешь «нет», пойму.

— Соблазняешь меня?

— Может, и соблазняю, — согласился отец Серафим. — Знаю, что подвиг сей — тебе по духу!

— Переоцениваешь, — пробормотал отец Егорий, но растрогался. Мнением друга своего издавна дорожил. И верил ему, потому что был крепок в привязанностях не по времени, которое иной раз полностью меняло людей.

— А как же паства моя? — спросил все же, почти уж решившись.

— Преемника, брат, мы тебе подберем такого, что одобришь, человека достойного, не стяжателя, чтоб труд твой не растратил, а приумножил. И с иереем твоим — поможем. Чтоб отпустил тебя по причине важной, но… — подняв палец, — не той, что истинна. Время ныне для Церкви трудное, не каждый нас поймет, а многие и осудят!

— Преемник у меня свой есть, слава Богу. Но я еще не сказал «да»! — напомнил отец Егорий.

— Скажешь, — уверенно произнес хозяин. — Да я и не тороплю. Обсудить главное и сейчас можно. На нет — и суда нет.

— Нужно мне и внешнее дело иметь, — сказал Игорь Саввич. — Общину, допустим, вроде той, что дома у меня. Благотворительность тоже.

— Это неглупо, — согласился отец Серафим. — Но вот средства…

— То мое дело, — отрезал Игорь Саввич. — Если приеду, старосту своего возьму. Он уж давно жалуется, что в провинции тесно. А это такой человек, что деньги сами к нему идут. И честные деньги, что важно! А сам, хоть и торгует, о душе печется и Бога любит! — Сказано было с воодушевлением. Близок был отцу Егорию его староста.

— Бери, конечно, — охотно согласился отец Серафим. — Такие люди ныне дорогого стоят. Это ведь кому дары освящать, а кому и десятину платить. Эх! — проговорил, потирая руки, — жаль, день постный, а то бы водочки за доброе дело! Ох и важное дело начинаем, брат Егорий! — Он приобнял гостя за плечи.

— Душа от такого дела болит, — честно сказал Игорь Саввич.

— Болит, — согласился отец Серафим. — А ведь нельзя иначе!

Вернулась Мария Глебовна, принесла, покряхтывая, электрический самовар. Затем принялась выставлять на стол чашки, варенья, пирожки. Мимоходом, наклонясь к мужу, спросила:

— Поговорили?

— Да, — чуть слышно ответил тот.

— Умница!

И принялась разливать чай.

— Завтра чем заниматься намерен? — спросил хозяин.

— Да вот в собор схожу, проповедь твою послушаю, — улыбнулся отец Егорий. — А там… поброжу… по камешкам знакомым, поздороваюсь.

— Могу машину дать, хочешь?

— Да нет, я уж лучше пешочком. Хорошее у тебя варенье, Марья Глебовна! Черничку сама собирала?

— Где там! — махнула рукой хозяйка. — На рынке.

— Более ни с кем меня знакомить не будешь? — спросил Игорь Саввич.

— Нет. Всё — со мной. А иные… тебя знают. — Отец Серафим улыбнулся тонко.

— Конспирация?

— Полная! — подтвердил хозяин и добавил: — Легко с тобой, брат Егорий. И трудно. Твердый ты человек!

— «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится», — ответил отец Егорий. — А все же страшное дело: кровью за кровь брать!

— Ныне не шестнадцатый век, — возразил отец Серафим. — Да и мы… иные.

— Думаешь? — прищурился отец Егорий. Его собеседник промолчал.

— Ладно. — Игорь Саввич прихлопнул по столу большой ладонью: — Все уж сказано. Спасибо, матушка, сыт!

— На доброе здоровье, отец Егорий! Да вы бы шли почивать, я вам уж и постель постелила.

— Верно, Игорь, — поддержал отец Серафим, — шел бы ты спать, лица на тебе нет.

— Пожалуй, да, — тихо сказал отец Егорий. — Устал. Ну ладно, помолимся — и ко сну. — И, немного помолчав: — А тебе — спасибо. За доверие.

— Тебе спасибо, — улыбнулся отец Серафим. — Отказался бы — уж и не знаю, что делать тогда!

— Потому и не отказался. Ну давай: «Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия…»

Глава четвертая

Отец Егорий заглянул в печь и подбросил туда еще пару полешек. Спать он не собирался, значит, ни к чему ждать, пока прогорят. Ему захотелось есть. А потом — курить. Он даже ощутил, как удобно лежит в руке вересковая трубочка, услыхал звук втягиваемого чрез нее дыма. Игорь Саввич даже головой мотнул, чтобы отогнать наваждение. Десяток с лишком лет как оставил он зелье: только строгий к себе может быть строг к другим, меньшим.

«Который теперь час?» — подумал он. Часы были в кармане пальто, пальто — в сенях. В сени же идти не хотелось. Не потому что там холодно.

К стыду своему отец Егорий понял: боязно.

После проветривания на кухне стало свежо. Отец Егорий подвинулся ближе к печке и вновь глянул на открытые страницы. И опять не смог читать: глаза бегали по одной фразе, никак не зацепляясь за смысл.

Никогда и никого не боялся Игорь Саввич Потмаков. Не потому, что сызмальства был крупнее и сильнее сверстников, не потому, что родители, люди известные и весомые в обществе, оберегали, как могли, единственного сына… Всю жизнь, без малого пять десятков лет, чувствовал над собой Игорь Саввич мощную и добрую руку. Какое бы дело он ни затеял, рука эта расчищала путь, надежно укрывала с тыла. Имя этой руки было Бог. Потому шел Игорь Саввич по лезвию ножа уверенней, чем иные — по бетонному мосту: знал, куда ступать. Ныне ж ощутил он вдруг, что один. И беззащитна сейчас его спина. Ощутил и содрогнулся.

Тогда, летом, приняв предложение Серафима, он сделал свой, свой выбор. Было ли это ошибкой? Или настало время зрелости? Страшно стало отцу Егорию, но осознав, отчего ему страшно, он почувствовал облегчение. И даже улыбнулся, раздвинув густые усы. А улыбнувшись, встал. И обошел весь дом, снизу доверху, зажигая повсюду свет. И пусто было в доме: ни бесов, ни воров, ни призраков. Пусто!

И удостоверясь в этом, вышел Игорь Саввич в холодные сени, вынул из кармана пальто круглые часы, откинул крышку…

Прошло два часа. Угли в печке прогорели. Стало совсем тепло, и отец Егорий задвинул вьюшку. Налив себе еще чаю, он сел, поерзал, устраиваясь, положил руку на Писание…

— Do you not know, brother, — for I’m speaking to men who knows the law — that the law has authority over a men only as long as he lives? — произнес приятный мужской голос за спиной.

Игорь Саввич вскочил, опрокинув стул. В неизвестно откуда взявшемся на кухне просторном кожаном кресле, небрежно закинув ногу за ногу, преспокойно сидел он сам, Игорь Саввич Потмаков. Только не в спортивном трико, а в отлично сшитом сером костюме в тонкую черную полоску.

— Что? — спросил ошарашенный отец Егорий.

— Да? — вежливо откликнулся двойник, покачивая острым носком туфли.

— Ты сказал: пока он живет.

— Ах, это? — Двойник негромко рассмеялся. — «Разве вы не знаете, братие, — ибо говорю знающим закон, — что закон имеет власть над человеком, пока он жив?» Послание к римлянам святого Апостола Павла, глава шестая, стих первый.

— Глава седьмая, — машинально поправил отец Егорий, и двойник вновь вежливо рассмеялся.

У него был приятный смех, и при всем своем сходстве он не был точной копией отца Егория. Волосы его были аккуратно подстрижены и не тронуты сединой, борода тоже без проседи, короткая и ухоженная, а кожа лица гладкая и загорелая, отчего он казался лет на десять моложе отца Егория. В дополнение ко всему на переносице двойника удобно сидели элегантные очки с чуть задымленными стеклами.

— Ты — бес? — напрямик спросил отец Егорий. Двойник рассмеялся в третий раз.

— Это ты — бес, — сказал он дружелюбно. — Я же — человек! — И отстучал пальцами на носке туфли пару тактов «Рондо в турецком стиле».

— И как же звать тебя, человек? — тоже усмехнувшись, но отнюдь не добродушно, поинтересовался отец Егорий.

— Потмаков Игорь Саввич. А если покороче — господин Потмаков.

— Ну, ну. — Отец Егорий поскреб волосатый затылок. — И за каким лешим ты, господин Потмаков, припожаловал?

Двойник встал и легким шагом пересек кухню, расточая запах дорогого одеколона. Ростом он не уступал отцу Егорию, но двигался быстрей, пружинистей. И фигура у него была стройной, без обозначившегося живота. Хотя, может быть, дело было в костюме.

— Мы, настоящие люди, — произнес двойник глубоким баритоном, — склонны думать о вас, сотворенных, с пренебрежением. Когда я говорю «мы», то, разумеется, имею в виду и себя. — Двойник, остановясь, качнулся с носков на пятки и обратно, поправил и так безукоризненно уложенные волосы и снова заходил от стены к стене. Кухня была ему явно тесна. — Но,— продолжал двойник, — презрение не кажется мне чувством, достойным культа. Поэтому я здесь. И беседую с тобой как с равным.

— Изыди, сатана! — сказал отец Егорий и перекрестился.

Двойник не исчез, но улыбаться перестал. Шагнув к отцу Егорию, он снял очки и заглянул тому прямо в глаза.

— Сатана — тут! — сказал он спокойно и постучал пальцем по лбу отца Егория.

Тот оттолкнул двойникову руку, но двойник тут же быстро потрепал его по волосатой щеке и строго произнес:

— Будет туго, скажи: «Власть Господня!»

— Да кто ты? — гневно вскрикнул отец Егорий.

— Я ангел твой, дурак! — проговорил гость насмешливо и, отпустив отцу Егорию в лоб щелчка, исчез.

А в сенях пискнула дверь, и на кухню вошли двое.

«Ну вот, — подумал отец Егорий с некоторым даже облегчением. — Теперь — все!»

Людей на своем веку Игорь Саввич перевидал всяких и потому безошибочно признал посетителей. И угадал: слова бесполезны.

Тот, что помоложе, сразу подступил к отцу Егорию, схватил за бороду татуированной клешней и, не произнеся ни звука, треснул в висок.

Кровь Игоря Саввича вскипела. Ростом и силой он превосходил обидчика, и хотя давно уж не дрался на кулачках, а за себя постоять когда-то мог. Пудовый его кулак с широкого замаха нацелился в криво сросшуюся переносицу. Но недруг не отступил, даже бороды не выпустил, просто отклонился в сторону, чтобы кулак отца Егория прошел мимо рябой щеки. Отклонился и… Игорь Саввич согнулся пополам от боли, получил еще раз, коленом в лицо, и обеспамятел…

…чтобы очнуться от ужасной муки, пронзившей до самых костей!

Отец Егорий задергался, закричал, захрипел, закашлялся от едкого духа сожженных волос, разлепил веки и узрел около своего лица докрасна нагретую кочергу. А за ней — пустые глаза и ящеричий безгубый ротик.

Ожог на груди полыхал болью. Игорь Саввич даже не сразу ощутил, что руки его до хруста заломлены назад.

— Деньги, старик, — сказал безгубый. — Отдай деньги или умрешь!

— Нет у меня денег! — прошептал отец Егорий. — Монах я…

— Есть! — сказала ящерица, поднеся к его носу пышущий жаром металл. — Есть, мы знаем. И тебе они не нужны!

— Нету, — прошептал Игорь Саввич, прикрывая глаза от близости раскаленного железа.

— Дом покупаешь, — выдохнул ему в ухо второй. — Значит, есть! Копец, жги!

— Есть! — прошипела ящерица, оскалив золотозубый рот.

Конец кочерги с шипом прижался к скуле отца Егория.

Он закричал, задергался, забил ногами.

— Деньги! — прямо в ухо — тот, что держал. Снова зашипела кочерга.

— Нет… — уже без голоса хрипел Игорь Саввич. Он провалился в беспамятство, выныривая от страшной боли, опять теряя сознание…

— Деньги! — вопил тот, что сзади.

— Нет! — сипел отец Егорий под шип сжигаемого мяса.

Вдруг стало тихо, и в наступившей тишине равнодушный голос произнес:

— Погоди, Копец. Инструмент остыл.

Игорь Саввич открыл слезящиеся глаза и увидел, как его мучитель, подбросив в печь белое березовое поленце, положил в топку кочергу.

— Господи, помилуй, — прошептал отец Егорий, и слезы побежали по его черным щекам.

«Господи, помилуй, воистину тяжек мученический венец!»

— А здоров ты, дед! — с уважением сказал стоявший за спиной. — Или так деньги любишь?

— А кто их не любит? — отозвался золотозубый, поворачивая в огне кочергу. — У кого деньги — у того и власть!

Отец Егорий облизнул сухим языком помертвевшие губы.

— Власть Господня, — прошептал он, внезапно вспомнив.

Ничего не произошло.

Золотозубый, надев рукавицу, вынул кочергу из печи, постучав по жести под зольником, сбил прилипший пепел, посмотрел вопросительно на отца Егория.

— Молчишь? — спросил без выражения.

И приложил кочергу к правому боку Игоря Саввича.

Напрягшийся, ожидающий боли, отец Егорий, к своему удивлению, боли не ощутил. Напротив, ощутил приятную прохладу. Будто ветер овеял его раны.

«Спасибо, Господи!» — мысленно поблагодарил он.

И тут увидел стоящего поодаль коренастого бородача в кожаных штанах, заправленных в красные сапоги, в длинной рубахе, вышитой красным по вороту, подолу и швам и перехваченной в талии узким поясом.

Золотозубый, решив, что пленник в беспамятстве, отступил назад, и бородач, пройдя прямо сквозь него, встал против отца Егория. У него были почти сросшиеся темные брови и необычные глаза, серо-голубые, с темным кольцом по краю радужки, словно свежие сколы озерного льда. Смотрел же бородач в покрасневшие от муки глаза отца Егория строго и сосредоточенно.

Как недавно — двойник.

— Пусти-ка меня, братко, — наконец сказал бородач звонким твердым голосом.

И полез прямо в тело отца Егория.

Нечеловеческая мощь втекла в одеревеневшие мышцы Игоря Саввича. Он снова ощутил свои руки, заломленные, а хватку второго мучителя — на запястьях. Отец Егорий шевельнулся, пробуя приподняться на стуле, и тут же, к своему удивлению, оказался стоящим на ногах.

Золотозубый отшатнулся, замахиваясь кочергой; кулак того, что сзади, с хрустом ударил в затылок отца Егория.

Голос бородача, «вошедшего» в тело иеромонаха, возник внутри одним-единственным словом:

— Кыш!

И отец Егорий вылетел из кухни, из дома, из петербургской зимы, чтобы окунуться с головой в зеленую воду.

Горько-соленая, она хлынула ему в рот. Игорь Саввич выбросил из груди часть воздуха, запрокинулся и увидел наверху переливающуюся светом шелковую поверхность. Толкнувшись руками и ногами, он рванулся наверх… И оказался стоящим в снегу посреди темного двора, спиной к дому. С обращенными к небу лицом и руками, дрожащими от усталости. Руки отца Егория тут же упали, а просторные легкие его наполнил холодный, с привкусом дыма воздух. Небо вверху было тускло-серым, беззвездным. Лишь на востоке поигрывало фиолетово-красное свечение.

Отец Егорий осторожно потрогал пальцами лицо. Бороды убыло. Кожа на щеках и скулах была нежной и чистой, как у младенца.

— Чудны дела Твои, Господи! — прошептал отец Егорий и прикрылся ладонью от вдруг налетевшего ветра.

Пошатываясь на слабых ногах, Игорь Саввич добрел до дверей, кое-как обмахнул снег и, закрывши, на сей раз заложил и толстый засов. Он не был уверен, что это поможет, и, готовый ко всему, шагнул из темных сеней в теплую кухню.

И точно: там на стуле уже сидел чудной мальчишка лет шести, полистывал Библию и пускал колечками дым из черной, дорогой, должно быть, трубки.

После всех ночных дел отец Егорий начисто утратил способность удивляться.

Посмотрев, открыта ли вьюшка, он вложил в печную пасть три чурки и грузно опустился на табурет, вытянув ноги.

Полузакрыв глаза, отец Егорий безразлично наблюдал, как читает мальчик: не поднимая головы, лишь иногда встряхивая светлыми кудряшками.

Так прошло с полчаса. Отец Егорий задремал… и проснулся от негромкого хлопка. Мальчик закрыл Писание и теперь с любопытством разглядывал сидящего напротив мужчину, привалившегося спиной к стене. Спать отцу Егорию как-то сразу расхотелось.

Лицо у мальчика было почти ангельское, глаза — нежной лазури, в правом — желтая искра. Мальчик сморгнул — и искра исчезла.

— Давненько не читывал ее, — хрустальным голоском произнес мальчик, погладив черный переплет. — Да и зачем? Все ведь помню. Впрочем, и ты помнишь, а читаешь. Зачем?

Игорь Саввич смолчал, но мальчик посмотрел на него внимательно, а потом покивал, будто соглашаясь.

— Понимание истины подобно ветру и потоку, — заметил он. — Веришь ли ты мне?

Отец Егорий сжал зубы, чтобы не ответить резко, понимал: только этого ангелоликий и ждет.

Мальчик нахмурился. Выглядело забавно, учитывая детское личико. Но отцу Егорию смешно не было. Страх, липкий, как замороженная патока, пополз по его спине. Он увидел, как дым, текущий из черной трубки, вырос и обрел очертания сгорбленной лысой фигуры с длинным подбородком и носом, как клюв грифа. Фигура раздулась, побагровела, потянулась гримасничающей мордой к отцу Егорию, дохнула зловонно… и пропала.

— Не бойся, Горша! — сказал мальчик распластавшемуся по стене Игорю Саввичу. — Страстей больше не будет. Терпелив ты: того и гляди помрешь мучеником. А дело твое — гниль!

Отец Егорий молчал, только поджал губы. Мальчик залился смехом. Как колокольчик.

— Веры-то нет! — сказал он. — Нет ее тут — и не будет. Была — да всю выпили. Кровь праведников — не водичка!

— А раз нет — ты зачем здесь? — не выдержал отец Егорий.

— Да не здесь я! — встряхнул кудряшками мальчик. — Здесь и без меня сладится. Да и ты не здешний.

Вот староста твой толстошеий — он тутошний. И продаст тебя. Верней, уже продал. По чьему, думаешь, наущению гости твои? Кто тебя в этот дом привел? Не веришь мне?

— Кто ж тебе верит! — буркнул Игорь Саввич. Но усомнился.

— Ох, Горша! — Мальчик выпустил трубку (она тут же, в воздухе, и повисла), потер ладошкой круглый, с ямочкой, подбородок. — Сильный ты человек, Горша. И глупый. Сколько лет тебя учу, а ты знай упираешься!

— Всю жизнь с тобой и борюсь! — проворчал отец Егорий.

Страх его понемногу уходил.

— Верно! — Мальчик опять рассыпался бубенцовым перезвоном. — На том и выехал! Все ведь мое у тебя! Деньги, слуги, покровители! Давай борись!

— Вера моя — не от тебя!

— Ага! Так оно и безопасней! Чуть что — ангелы Божьи все одно вызволят! Так думаешь, а? — Мальчик согнал с лица улыбку. — Пес ты! Ноги прыткие, брех звонкий… — И вдруг взлаял по-собачьи, взахлеб.

Игорь Саввич подпрыгнул на месте от неожиданности, а мальчик подмигнул лазоревым глазом:

— Вот нет меня — и ты ни к чему! Только мясо жрать! Или еще врага найдешь? Борец!

— Болтай! — хмуро пробормотал отец Егорий.

— Худо тебе без меня будет! — сообщил мальчик, перебираясь на другой стул, поближе. — Да ты не робей! Бог твой мне от вас отступиться не даст! Не было б волков — овцы вмиг разбежались бы: на что им тогда пастырь? Не робей, собачья душа! Кусай их за ноги! Но помни: пасть у тебя волчья, зубастая! Забудешь хозяина — сам всех сожрешь. Потому и в породе твоей — без хозяина ни-ни. Чуть что, он тебя по носу — цык! «Не убий! Не возжелай!»

Я-то знаю, сам таким был! — И подрыгав короткими ножками: — Да знаешь ли ты, кто я?

— Зло ты, — равнодушно произнес Игорь Саввич.

— Дурак! — сердито сказал мальчик. — Зло! Зло! Что не по тебе — все зло! Р-р-гав! А я ведь люблю вас!

— Любишь, — кивнул отец Егорий. — Мучить!

— Дурак! Кого любят, с того и спрашивают! Кому от тебя более всего достается? Ближним твоим! Кто дитя не наказывает, тот… как там дальше?

— Речи змеиные и слушать не стану!

— Пенек! — вздохнув, сказал мальчик. — Ну, возрази мне! Бог твой со мной поспорить не гнушался!

Отец Егорий молчал, уставясь в закрытое снежной накипью окно.

Мальчик ждал. Взгляд лазоревых глаз передвигался медленно с предмета на предмет. Трубка погасла.

— Скучный ты, — сказал, так и не дождавшись ответа. — Сам скучный, и мысли твои скучные. Даже усомниться толком не можешь. Убью я тебя. И душу твою возьму.

Мальчик щелкнул пальцами, и пред ним возник крошечный, сантиметров десяти, Игорь Саввич.

Мальчик положил пухлую ручку на голову образа, и отец Егорий ощутил пудовую тяжесть, легшую на макушку. Он хотел подняться, просто сдвинуться, но гнет усилился, вжал его в табурет. Мальчик взялся второй рукой за шею гнома, и стальной обруч пережал горло отца Егория. Он руками схватился за горло, побагровел…

Мальчик ослабил пальцы:

— Ну, скажешь что-нибудь?

Отец Егорий мотнул головой.

«Пес, — подумал он, — пес?..»

Стальной обруч вновь сдавил ему трахею.

Мальчик глядел с интересом. Одна светлая бровка его комично приподнялась…

Глава пятая

Маленький Игорь Потмаков сидел на горячем песке. В двух шагах от него сползал вниз белесый языкрибоя. Чайки пластмассовыми игрушками подпрыгивали на волнах.

Рука Игоря сжимала твердый вафельный стаканчик, полный розового фруктового мороженого. Игорь лизнул выпуклую горку, зажмурился, лизнул еще, прихватил верхними зубами ледяной кусочек, открыл глаза и увидел пса.

Пегий вислоухий кобелек часто-часто дышал. Язык красной тряпочкой свисал сбоку. Коричневые, навыкате, глаза — на мороженом. Сидел, переминаясь иногда передними кривыми лапками, чуть поскуливал: «Ясно, что не даст. Но вдруг чудом…»

Игорек укусил еще раз. Ох, почему мороженое всегда так быстро кончается!

Песик заскулил чуть громче. Тоненько, будто свистел.

Игорек взглянул мельком, откусил еще крошку, тщательно изучил остаток. Почти половина.

Песик скульнул опять. Он подобрался поближе, протяни руку — коснешься круглой рыжей головенки. Игорь тяжело вздохнул. Откусил с краешка, с хрустящей вафельной корочкой… и положил остаток в перевернутую маску для плавания. Затем встал, стряхнул с трусов песок и, сделав три шага, плюхнулся в теплую воду.

Когда он вернулся, песик исчез. Маска была дочиста вылизана. Игорек вздохнул, все еще жалея мороженое (почти половина!), взял маску, ополоснул ее, надел, подсунул под резинку легкую пласт-массовую трубку, нырнул и повис над лохматыми от водорослей камнями. Крошка крабик бочком просеменил по песку. Игорек хотел схватить, но крабик улизнул под валун.

Лежать в воде лицом вниз так приятно. Солнце греет спину. Дышать совсем не трудно, хотя в изгибе трубки ворчит столовая ложка морской воды. А вот если бы подняться вот так, взлететь в воздух, как будто это вода, взлететь, поплыть над сонным побережьем, над разморенными солнцем пляжниками, над пирамидками кипарисов… Наверху не жарко. Папа говорит — там воздух холодней, чем внизу. Еще он сказал: дети — как ангелы. Маме сказал, но какая разница. Папа, он всегда говорит правду. Как ангелы. Значит, должны летать. Зачем ангелам рисуют крылья? Игорек знает — крылья им не нужны. Зачем крылья, если можно так, запросто, подняться над водой, лететь, лететь! А внизу белые крестики чаек, синяя, блестящая, как фольга, вода…

Игорек неловко наклонил голову, вода залила трубку, он нечаянно вдохнул ее, закашлялся, забил по воде руками и ногами…

…Ноги Игоря Саввича застучали о деревянный, вымытый им пол. Мальчик, помаргивая, прикрыв нежный ротик с белыми, выступающими, как у мышонка, резцами, глядел на посиневшее, набрякшее кровью лицо с неподдельным, жадным интересом…

…И вдруг взвизгнул, подпрыгнул на месте, уронил куколку, тут же растворившуюся в воздухе, закричал, отмахиваясь курительной трубкой от чего-то невидимого…

Игорь Саввич дышал. Горло его при каждом вдохе обдавало огнем, но это была ерунда. Главное, он дышал, дышал…

Его приятель-мулла, старичок-татарин с лицом доброго гнома, как-то рассказывал притчу. Об ученике, которого учитель взял покататься на лодке. И спихнул в воду. И когда ученик попытался всплыть, раз за разом топил лопастью весла. Наконец, когда ученик был уже совсем без сил, учитель вытащил его из воды и сказал: «Когда ты будешь так же стремиться к Истине, как только что — к воздуху, ты сумеешь ее узнать!»

«Пес, — подумал отец Егорий. — Пес…»

Мальчик взвизгнул еще раз, на руке у него появился кровоточащий след.

— Пес! Пес! — заверещал он, отмахиваясь трубкой от невидимого врага и тыча свободной ручкой в сторону отца Егория.

— Нет, — покачал головой Игорь Саввич. — Ты врешь!

И мальчик исчез.

Отец Егорий с трудом поднялся, добрел до стола и, плюхнувшись на стул, открыл Писание. Читать он не мог. Мог только видеть начертанные слова:

«…Ты простираешь тьму, и бывает ночь; во время нее бродят все лесные звери: львы рыкают о добыче и просят у Бога пищу себе…»

Пламя в печи увяло. Побледнела электрическая лампочка под абажуром-тарелкой.

Уронив крупную голову на раскрытую Библию, отец Егорий спал.

Глава шестая

Около девяти часов утра, весело топая сапожками, бодрый, румяный, крепкий, как сентябрьское яблоко, Степаныч вошел в кухню и увидел, что батюшка его спит, уложив щеку на раскрытое Писание и свесив вниз тяжелые руки.

Сделав знак шедшим следом грузчикам, чтоб не шумели, Степаныч приблизился к спящему, по очереди осторожно взял его набрякшие кровью руки и положил на стол рядом с головой. Взгляд его остановился на бороздах, обезобразивших поверхность стола. Потом на брошенной в углу кочерге, скрученной в спираль. Степаныч покачал головой, еще раз, внимательней, посмотрел на отца Егория, прислушался, убедившись, что дышит тот ровно, еще раз покачал головой и, оборотившись к грузчикам, распорядился шепотом:

— Обождите часок, мужики! Пускай батюшка поспит!

Те переглянулись и без спора вышли, скрипя выпавшим за ночь свежим снегом, потопали к огромному армейскому грузовику, возвышавшемуся над воротами, с которых парни в пятнистых ватниках уже срезали шипастую проволоку.

Редкое в эту пору солнце скромно проглядывало сквозь серую вату.

Отец Егорий спал почти до полудня. Проснувшись же, удалился в крохотную каморку на втором этаже и просидел там в уединении, без воды и пищи, до наступления вечера. В то, что произошло с ним ночью, старосту своего он посвящать не стал, а тот, хотя был по природе своей весьма любопытен, расспрашивать не посмел. К наставнику своему духовному Григорий Степанович Смушко относился с трепетом: не хочет рассказывать, значит, и не надо. Удовольствовавшись разрешением обустраивать в доме как пожелает, Степаныч со знанием дела организовал работу. Первым делом был сменен обогреватель: взамен прежнего был установлен финский, более мощный, пожаробезопасный и полностью автоматизированный. Одновременно с этим была внесена и расставлена мебель: в гостиную, в три спальни наверху и на кухню. Одна из спален теперь являла собой почти точную копию той, что была у Потмакова на старом месте. Пока двое сантехников проверяли и заменяли по мере необходимости что требовалось, бригада уборщиков вымыла и вычистила комнаты на обоих этажах, отдраила и законопатила окна. На крыше, там, где прежде был флюгер-чертик, укрепили телевизионную антенну, просторные сени были освобождены от хлама и от дров, которые перенесли в сарай. Со временем Степаныч предполагал утеплить их, превратив в подобие прихожей. Сам дом, хотя тот и занимал участок девять на двенадцать с половиной метров, Смушко также намеревался «расширить», но это было дело небыстрое и вполне могло потерпеть до весны. Зато ворота поменять следовало прямо сейчас: так, чтобы могла въехать машина. Этим и занялись двое из тех, что снимали с ограды колючую проволоку. Всего же в этот день на обустройстве работали восемнадцать человек, не считая самого Григория Степановича. Платил Смушко не скупясь, но и работу организовал так, что не бездельничал никто.

Особое внимание староста уделил кухне: здесь он заменил все, кроме печки, поставил два холодильника, морозильную камеру, микроволновку, газовую плиту и даже посудомоечный агрегат. К вопросам питания Степаныч, как можно было догадаться, взглянув на него самого, относился серьезно. К моменту, когда явилась нанятая повариха, здесь уже было все необходимое, чтобы накормить два десятка человек. Часам к пяти тягач доставил вагончик-бытовку. В нем Смушко пока определил место охраннику. В дальнейшем он намеревался передать для этой цели один из сараев. Что бы там ни говорил отец Егорий, а береженого и Бог бережет. И так староста уже корил себя, что бросил Потмакова одного. Ну что ему стоило заказать пару охранников? Посидели бы ребята в машине неподалеку, заработали бы по полста баксов, а так одному Богу известно, что тут ночью творилось. Стол с непонятно чем оставленными бороздами Степаныч выбросил. Кочергу подарил одному из грузчиков.

Убедившись, что все при деле, староста отправился обследовать пустырь. Предстояло выбрать место, где на этой неделе начнут монтировать временный дом для столовой. Смушко хотел немедленно застолбить участок и уже через пару недель накормить первых нуждающихся. Во-первых, это будет приятно отцу Егорию, во-вторых, при правильном подходе, не даст городским чиновникам, уже сказавшим «да», пойти на попятный. Пустырек этот Степанычу ой как приглянулся. Здесь можно и столовую, и приют отстроить, и приличную церковь возвести, не хуже, чем на старом месте. Общинных средств, конечно, на все не хватит, но, если они с батюшкой возьмутся за дело, в благотворителях нехватки не будет. Правда, вместо того чтобы возводить новую церковь, Степаныч предпочел бы восстановить старенькую, за проспектом Художников. Та хоть и заброшенная, полуразвалившаяся, но фундамент крепкий, да и стены в основном ничего. Но отец Егорий «восстановления» не одобрял. «Строить надобно, — говорил он. — Новое строить». Верно, конечно, но ведь насколько дороже!

Забор докрашивали уже при свете фар. «Двор надо осветить, — подумал Смушко, — но это уж завтра». К восьми вечера, когда отец Егорий покинул свою «келью», рабочих Степаныч уже отпустил.

И теперь мог с удовольствием демонстрировать результаты. Сантехника отца Егория интересовала мало, но перестановки в гостиной он одобрил. И то, что телевизор при необходимости можно упрятать за ширмой, и то, что деревянные панели, откидываясь, образуют вдоль стен скамьи. Это было место, где и отдохнуть приятно, и богослужение можно провести. Любимые отца Егория образа уже украшали угол, и лампада под ними горела. Свет здесь был рассеянный, приятный, как он любил: вместо люстры Степаныч распорядился сделать подвесной потолок с двенадцатью матовыми светильниками. Конечно, гостиная была невелика, но и община их санкт-петербургская пока состояла из шести человек: самого отца Егория, Степаныча и его двоюродной сестры с семьей — мужем и двумя взрослыми детьми. Но за прихожанами дело не станет. Как раз наоборот, Степанычу придется служить «фильтром», отделяющим «нежелательных». Батюшка-то по искренности своей никому не откажет, наоборот, узнай о том, что Смушко кому-то от ворот поворот дает, — такую взбучку старосте учинит! Но необходимо. Уважение к Богу у людей по-разному распределено. Иные, только зазевайся, — сей же миг что-нибудь сопрут. И других в искус введут. Поэтому, покуда церковь не построим, — будьте любезны погодить!

В мыслях своих Степаныч видел себя кем-то вроде монастырского ключаря. На современный лад. И полагал, что у «монастыря» должны быть стены, неприступные для лихого человека, и средства, чтобы правильным людям помогать.

Показавши отцу Егорию внутренность дома, кроме спальни, батюшке предназначенной (ее Григорий Степанович приберег напоследок), Смушко вывел отца Егория во двор, обратил его внимание: срезали «колючку»! И вновь удостоился похвалы.

О том, что вместо проволоки вдоль свежевыкрашенного забора уже протянуты две сигнальные «нитки», а опорные столбы оснащены специальными датчиками, Смушко своему духовному пастырю сообщать не стал.

Со двора он повел отца Егория наверх, в отведенную батюшке комнату. И получил полное удовольствие, наблюдая, как порадовала отца Егория знакомая обстановка, а особенно то, что даже книги его расставлены в прежнем порядке, на привычных местах.

Весьма довольный жизнью и своим старостой, отец Егорий вознамерился освятить дом. Кто знает, может, сделай он это вчера, — и избавился бы от ночных страстей?

Степаныч предложил сначала поужинать, но в решениях Игорь Саввич был тверд и освящение провел натощак.

Ужинали втроем: отец Егорий, Степаныч и шофер Петя.

Петю, Петра Николаевича Сарычева, вместе с машиной общине выделил отец Серафим. Степаныч, конечно, удивился такой щедрости, особенно услышав, что платить Сарычеву не требуется. (Впрочем, для себя Смушко сразу решил: будет приплачивать хотя бы баксов по триста в месяц.) Но при ближайшем рассмотрении Сарычев ему понравился. Лет тому было под сорок, а видом своим Петя вызывал в памяти причальный кнехт. Под мышкой же шофер носил отнюдь не Степанычеву «прыскалку». Короче, шофер и охранник. И соглядатай, скорее всего. Ну и ладно. Человек явно неболтливый, дисциплинированный, машину водит прекрасно и стреляет не хуже, надо полагать. Главное же, к отцу Егорию относится с подчеркнутым уважением. Опять-таки и деньгам немалая экономия: хороший охранник нынче недешев.

Поужинали втроем и вечерню исправили тоже втроем, потом Петя уехал (у него семья), и Игорь Саввич со старостой остались вдвоем. Если не считать сторожа в вагончике во дворе. Часок-другой они поговорили и разошлись спать. И на сей раз никакой бес отца Егория не беспокоил. Хотя приготовился Игорь Саввич к борьбе несравненно лучше, чем в прошлую ночь.

Утром же следующего дня ему даже показалось: и девка-бесовка, и «двойник», и прочие — пустое наваждение. Но ощущение сие развеялось, когда отец Егорий пошел умываться. Проплешины в бороде поросли короткой колючей щетиной, кожа на скулах была нежно-розовой и гладкой.

Время текло. Общинные дела складывались неплохо. На литургии по воскресеньям собиралось до полусотни человек. Незадолго до Нового года открылась столовая для малоимущих. Сам Потмаков, подталкиваемый Степанычем, завязывал «полезные» знакомства, восстанавливал старые связи и с головой окунулся в духовную жизнь Северной столицы. Жизнь вертелась вокруг Потмакова благотворным вихрем: он оживился, помолодел и уже месяц спустя стал узнаваемой фигурой. Все бы замечательно, но то, ради чего он, собственно, и был призван в Санкт-Петербург, не двигалось и на йоту. Скорей всего, дело было в самом отце Егории. Афишки магов-колдунов, уже примелькавшиеся глазу, равно как и прочая бесовщина, раздражали все меньше. Мягкие намеки отца Серафима: пора, брат, и за дело браться, — тоже не очень беспокоили. Нет, от слова своего Игорь Саввич не отказался, но ему нужен был толчок, внешний толчок, чтобы поднять карающий меч. И толчок этот не заставил себя ждать.

Глава седьмая

Откинувшись на спинку заднего сиденья «Волги», несущейся сквозь темную хлябь петербургской оттепели, отец Егорий подводил итог своего пребывания в городе. Итог выглядел впечатляюще. Община обустроена, планы деятельности определены. Найдены и благотворители на первое время. Ежели сравнить с тем, с чего пришлось начинать на прежнем месте, все, слава Богу, замечательно! Через полгода, когда Степаныч обещает закончить строительство приюта, отец Егорий наладит контакт с протестантами, и оборудуют ему приют по европейскому классу. Помощь тем, о ком сказал Господь: «Кто примет одно такое дитя во Имя Мое, тот Меня принимает», — не должна быть брошенной свысока подачкой. И не будет.

Отец Егорий потер лоб (что-то голова тяжела нынче), посмотрел на круглый, коротко стриженый затылок Пети и подумал, что и затылок этот, и спина неподвижностью своей и формой напоминают каменную глыбу («Верно, что Петр!»). Игорь Саввич глубоко вздохнул и покосился на сидевшего слева Смушко. Степаныч, уловив внимание к себе, оторвался от бумаг, взглянул вопросительно, но отец Егорий лишь качнул головой: работай.

Община общиной, но вот отец Серафим вчера опять мягко намекнул: пора, мол, и за главное дело взяться.

«Мы тебя не торопим, — сказал он. — Однако знай, что списочек для тебя уже приготовлен».

«Список? — хмыкнул отец Егорий. — Имей в виду, я сам буду, с Божьей помощью, решать, кто чей! Без списков».

«Сам, сам, — тут же согласился отец Серафим. — Но и помощь тебе не помешает. Зло, оно, может, рядом бродит, закогтить тебя хочет!»

«Знаю», — буркнул отец Егорий.

Мог бы добавить: не только бродит, но и когти свои кривые на его шкуре попробовало. Мог бы, а не сказал. Верующий человек отец Серафим, однако ж, если расскажет ему Игорь Саввич о ночи той, — не поверит. Вот ведь забавно! Об искушениях мучеников святых — верят. Искренне верят. Но с поправкой: прошлое все это. А нынче дьявол не серой пахнет. Деньгами, кровью, порохом бездымным — да. Но чтобы с хвостом и рогами — это уже по части клиник психиатрических. Что сие значит? Наивность? Гордыня? Или того же дьявола наваждение? Зло отцу Серафиму, другу старинному, видится в плясунах индийских да в юношах, что лютеранскую церковь Никольскому собору предпочли. А ежели кто монахов православных топором рубит — так это не церковное дело, а милиции.

«Вразуми, Господи, вразуми всех нас и на путь истинный направь!» — попросил отец Егорий. Вновь посмотрел в окно, на мокрую тьму, и показалось: ад уже здесь, рядом. И опусти окно — вытянется из ночи рука Преисподней и схватит ничтожного человека, бросившего ей вызов.

Пока размышлял он, «Волга» выехала уже на площадь Восстания, обогнула ее в толчее других машин, по большому кругу, чтобы нырнуть в темную щель Староневского. Мелькнуло мимо здание Московского вокзала. Петя ловко обошел пару машин, затем свернул на ближнюю к тротуару полосу и аккуратно остановился у самого перехода.

Игорь Саввич смотрел, как течет мимо окошка мокрая безликая толпа, смотрел, как бегут по стеклу капли, потом опустил стекло, вытянул наружу руку и, когда на ладонь упало несколько дождинок, растер влагу по горячему лбу. Напротив «Волги» стоял сутулый человек в плаще с капюшоном. Стоял и смотрел прямо на отца Егория. Но вряд ли видел его лицо в темной глубине салона. Мокрый плащ, плотно застегнутый на горле, руки в карманах… Отец Егорий поднял глаза и увидел бледное лицо с приоткрытым ртом… Замигал светофор, мотор «Волги» взрыкнул, и через секунду ведомая опытными руками машина ринулась вперед сквозь мелкую водяную пыль. В этот последний миг отец Егорий встретился глазами с человеком в плаще… и мороз прошел по спине.

«Волга» помчалась вперед, человек остался там, на тротуаре, а Игорь Саввич только через несколько секунд выдохнул воздух. Он знал этого человека! Вернее, он знал эти глаза, широко расставленные, под линией почти сросшихся бровей, голубовато-серые радужки, обрамленные темной каймой… Отец Егорий никогда не помышлял увидеть их здесь, въяве, на погрязшем в слякоти Староневском. Но, увидев, узнал сразу. Потому что забыть был не в состоянии. Узнал, хотя человек этот теперь был без бороды и вместо рубахи с расшитыми краями одет в бесформенный мокрый плащ. Эти глаза и голос, произнесший: «Пусти-ко меня, братко!» — впечатались в память отца Егория, как след подошвы в еще не схватившийся бетон.

— …очень хорошие люди, — донесся до Игоря Саввича откуда-то издалека говорок Смушко. — Добролюбивые, щедрые, но подлинной веры не ведающие. Вот вы, батюшка, для них…

— Стой! — крикнул отец Егорий, ухватив Петю за плечо.

Тот, ни единым мускулом лица не выразив удивления, тут же подал машину вправо, едва не задев гукнувший «Москвич», и остановился напротив парфюмерного магазина.

Степаныч, оборвав монолог на полуслове, обеспокоенно посмотрел на своего духовного.

— Человек, — сказал Игорь Саввич. — Нужный мне человек, там, на перекрестке. Поворачивай, Петя!

— Здесь нельзя, — спокойно ответил Сарычев. — Я проеду немного?

— Проезжай. Быстрей! — возбужденно крикнул ему Игорь Саввич.

Он испугался, что не успеет и человек из видения канет в январской тьме.

Петя проехал еще метров пятнадцать, затем развернулся, и «Волга» покатила обратно.

Отец Егорий напряженно вглядывался в толпу, привстав и ухватившись руками за спинку переднего сиденья. Ходившие взад-вперед «дворники» раздражали его, как попавшая в глаз соринка. Он помнил: человек собирался перейти через проспект. Он мог пойти прямо, а мог свернуть… или вообще войти в один из домов. Но каким-то внутренним чутьем отец Егорий знал: тот, кого он ищет, не свернул и не вошел в подъезд, а идет сейчас им навстречу.

Углядел его Игорь Саввич опять-таки не глазами, а тем же чутьем. Выделить из толпы эту довольно жалкую с виду фигуру было почти невозможно. В ней, в толпе, каждый второй был таким же сутулым, с опущенной головой, похожим на грязную ледяную кашу, которую месили тысячи размокших сапог.

— Петя, останови! — распорядился отец Егорий и открыл дверь.

— Батюшка! — воскликнул Степаныч. — Хоть пальто накиньте, право слово!

Игорь Саввич отмахнулся было, но потом, не желая обидеть, послушался, накинул одежку и вылез под мозглый дождик-снежок.

— Петр, — строго сказал Григорий Степанович. — В оба гляди, не ровен час…

— Знаю, — коротко ответил водитель и, пересев направо, приспустил стекло.

Отец Егорий двинул сквозь толпу навстречу незнакомому знакомцу. Огромный, в распахнутом пальто, он был настолько импозантен, что люди невольно расступались, а после оглядывались на удивительную фигуру.

Андрей Ласковин отпустил зацепившийся за подкладку пистолет. В руках у мужчины ничего не было, а как ни потрепан был Андрей своей «битвой», но безоружного противника не боялся. Пусть тот на полголовы выше — без разницы. Но крест и широкая, белозубая, будто прорезавшая промозглый воздух улыбка, вспыхнувшая на бородатом лице незнакомца, были как удар по голове. Ласковин словно оцепенел, боевой дух из него вытек и испарился. Огромный же бородач подошел вплотную, положил руки на плечи Андрея.

— Слава Богу! — пророкотал он мощным басом. — Здравствуй… брат!

Ласковин стоял растерянно, молча, глядя снизу вверх на заросшее волосом лицо незнакомца, совсем потерявшись от его странного вида, от креста, от «брата», пока вдруг не осознал, что все вокруг исчезло: люди, город, дождь — а остались только они вдвоем. И волна тепла, исходящая от обнявшего его человека. Главное же — ушел страх.

Минут пять так простояли они, пока отец Егорий не отстранил от себя Ласковина, спросив:

— Зовут-то тебя как?

— Андрей, — сиплым, не своим голосом произнес Ласковин.

— Ну пойдем, Андрей! — пробасил незнакомец. — Пойдем! — И другим тоном, словно угрожая кому-то: — Уж теперь я тебя от себя не отпущу!

Когда Ласковин, подталкиваемый отцом Егорием, сел в машину, вид остальных — мрачноватого амбала-водилы и толстяка с хитрой, себе на уме, физиономией — заставил его беспокойство вновь проснуться. Но один взгляд на отца Егория — и тревога пропала.

Игорь Саввич посадил Ласковина между собой и Смушко, глянул поверх головы Андрея на своего старосту, встретился с полным подозрений взглядом Степаныча и подмигнул.

— Ищите и обрящете! — пророкотал он. — Петя, домой!

— Батюшка! — воскликнул Степаныч. — Люди же ждут!

— То — люди, а то — человек! — заявил Игорь Саввич с таким подъемом в голосе, что даже невозмутимый Сарычев улыбнулся, а Смушко только рукой махнул и потянулся к телефону предупредить: откладывается.

Глава восьмая

— Как спалось? — спросил отец Егорий, когда Андрей, приняв душ и побрившись, спустился на первый этаж и нашел Игоря Саввича в просторной, красиво убранной комнате.

— Прекрасно! — Андрей повертел головой, разминая шею. — Давно так не спал!

Отец Егорий глядел на него с удовольствием. Так родитель глядит на взрослого сына, оправдавшего надежды. Вчера он не смог толком присмотреться к Ласковину, более поглощенный не внешним, а тем, что внутри.

По приезде они с Андреем сразу же уединились наверху. И после пятиминутного разговора Игорь Саввич, попросивши прощения, оставил Ласковина, чтобы облачиться в подобающие иеромонаху одежды. Поставленное отцом Серафимом условие одеваться так, чтобы не подчеркивать своей связи с Церковью (хотя и понимал Игорь Саввич причину сего), раздражало и беспокоило его постоянно. Но исповедовать в светском наряде казалось просто кощунством. Исповедовать же раба Божия Андрея было необходимо, и беседовал с ним отец Егорий не один долгий час. И многое узнал о Ласковине, доброе и не очень. Но ничего, что препятствовало бы дать ему отпущение. Более того, преследуемый убийцами, сам Андрей смертоубийством не согрешил. И это отцу Егорию очень понравилось. Раскаяние исповедуемого иеромонах почувствовал искренним, а значит, Иисусу Всемилостивейшему человек сей не чужд. Безгрешных же нет, один лишь Господь без греха.

Помолившись вместе, разошлись они спать и спали тихо. Но если Игорь Саввич поднялся по обыкновению около шести, то Андрей вышел из своей спальни почти в одиннадцать. Зато и выглядел в сравнении со вчерашним буквально преобразившимся. Настоящим молодцом выглядел Ласковин, хотя и рубашка, принадлежащая отцу Егорию, и одолженные Степанычем спортивные брюки были далеко не Андреева размера. Впрочем, у Ласковина была одна из тех фигур, что хорошо смотрятся в любой одежде, да и осанка такая, что при небольшом росте казался сантиметров на пять выше, чем на самом деле. Глаза Ласковина вновь обрели блеск, кожа, хоть и бледная все еще, уже не казалась землистой, а тени под глазами уменьшились. Следы «боев» были хорошо заметны на его лице, но для человека, пережившего минимум одно сотрясение мозга, раненого и потерявшего изрядное количество крови, вдобавок прошедшего через серию разрушительных стрессов, Ласковин смотрелся великолепно.

— Хорошее утро, — произнес он, подставляя лицо солнечному свету, льющемуся через чисто вымытые окна.

— Да, — кивнул Игорь Саввич. — Распогодилось наконец. Вот только не утро уже, а к полудню подбирается.

— Здорово я спал! — удивился Андрей.

— Тебе — надо! — Отец Егорий подошел, заглянул в глаза Андрея — они больше не косили, смотрели как надо — и вспомнил того! И ощутил возбуждающий ток вдоль спины: те самые глаза! Но на лице Андрея они выглядели… хм… иначе.

Андрей улыбнулся, и Игорь Саввич улыбнулся в ответ. Хотя, видит Бог, его трудно было назвать улыбчивым человеком.

— Иди поешь, — сказал иеромонах. — Завтрак твой на кухне, под «шубой», найдешь. А кухня там. Иди, а я пока врачу позвоню.

— Зачем врач? — удивился Андрей. — На мне и так все заживет как на собаке. А врач… лишние расспросы!

— Не спорь! — строго сказал Игорь Саввич. — Ты — гость мой, я за тебя отвечаю. А вопросов не будет. Врач — из общины моей здешней. И знает, что я худого не допущу. А хирург хороший, не сомневайся. С болячками твоими надо закончить.

И с остальными делами, с «войной» этой. Да поскорее. Потому что иное дело есть. И ты в нем помощником мне можешь стать, если согласишься.

— Спасибо, отец Егорий, — сказал Ласковин. — Но только с «войной», как вы сказали, покончить трудновато. Единственно, если всех этих тварей передавить.

— С Божьей помощью все возможно, — заметил отец Егорий.

Андрей засмеялся:

— Отец Егорий! Это же бандиты! Бог им не указ!

— Господь всякому указ! — строго сказал Игорь Саввич. — И о всякой душе печется. Потому и говорю: покончим с этим. И без убийств. Дашь мне адрес, поеду и уговорюсь. Да иди ты ешь, наконец!

Но Андрей не сдвинулся с места.

Он представил отца Егория разговаривающим с Крепленым и понял, что допустить этого нельзя. Мразь убьет священника только за то, что тот дал Андрею приют на ночь.

— Отец Егорий, — сказал Андрей мягко, словно говорил с ребенком. — Честное слово, вам не стоит туда ездить. Эти ублюдки не понимают слов!

— Всякому человеку, ежели он душу сатане не продал, слово мирное понятно! — возразил Игорь Саввич.

Такая убежденность была в его голосе, что Андрей усомнился в собственной правоте. Он поймал себя на мысли, что верит: этот человек может договориться даже с Крепленым. Бред собачий!

— Это — бандиты, отец Егорий! — повторил Андрей с ноткой паники в голосе. — Человек для них — тьфу! И наказать их некому!

— Не плюй здесь! — строго произнес Игорь Саввич. — Бог их накажет, если требуется. «Мне отмщение и аз воздам!» — процитировал он и вдруг потемнел лицом.

Ласковин удивился этой перемене. Он мог бы поклясться, что вызвана она не его словами.

— Иди ешь! — приказал Игорь Саввич, и Андрей отправился на кухню.

Завтракая, Ласковин думал о том, куда же ему податься, когда придет время уходить. А уходить ой как не хотелось. Здесь было хорошо. Здесь было покойно и уютно. Но оставаться нельзя. Смерть идет за Ласковиным. И смерть придет сюда, если он останется.

«А может, не придет? — мелькнула мысль. — Может, рискнуть? Может, есть у отца Егория настоящая защита?»

Андрей вспомнил крутовыйного шофера Петю: этому силы не занимать! Но ведь и Ласковин силенкой не обижен, а тем не менее…

«Уйду! — решил он. — До вечера побуду (не пронюхают они до вечера, что я здесь) и уйду. Укроюсь как-нибудь. На мой век в Питере чердаков хватит!»

Андрей позавтракал и вернулся в гостиную. Вскоре приехал врач. Довольно молодой, энергичный, он и впрямь лишних вопросов не задавал и нашел состояние Ласковина удовлетворительным. Рану на боку он зашивать не стал, сказал: она уже подживает. Посоветовал избегать напряжений (Ласковину — в самый раз) и пообещал заглянуть завтра.

Когда хирург ушел, отец Егорий опять взялся за Андрея. Он твердо решил договориться с его врагами и желал знать, где они. Через два часа крепость пала. Игорь Саввич выжал-таки из него адрес, буквально загипнотизировав своей уверенностью.

Чуть позже приехал Смушко, и Андрей, уже «расколовшийся», попытался аппелировать к нему. Уж этот толстяк должен знать, что такое банда!

Но Степаныч в союзники не пошел.

— Раз уж сказал, кто и где, — проговорил он с усмешкой, — что хорохориться. Молчал бы, если сомневаешься!

— Нельзя ему туда, — тоскливо произнес Ласковин, глядя в сторону прихожей, где уже одевался Игорь Саввич. — Убьют! Убьют его! Нет, я сам с ним поеду! — вдруг решил он и шагнул к двери.

— Вот ты там точно ни к чему, — заявил Степаныч, включая телевизор и усаживаясь в кресло. — Собак дразнить? Если не сидится — сбегай на кухню: там в холодильнике у меня бутылочка «Сибирской» томится. Примем по стопочке за знакомство, а то вчера батюшка тебя сразу уволок… как муравей кузнечика! — И фыркнул. — И, кстати, грибочки захвати, тоже там, в холодильнике.

— Не буду я пить! — крикнул Ласковин, понимая, что ведет себя неправильно, и ощущая непоправимость происходящего. — Сказал же: убьют! Я…

— Ладно, — перебил Степаныч, вставая. — Мы не гордые, сами сходим. — И уж от дверей: — Да не суетись ты! Никто батюшке худого не сделает! Сказано же: Бог его бережет. А кроме того, Петр с ним поехал, в обиду не даст! — И укатился на кухню.

Пока Ласковин разрывался между собственным опытом и этой здешней наивной убежденностью, Смушко уже вернулся в гостиную, сунул ему в руку стопку с серебряным донышком.

— Давай, — сказал он, ставя на столик салатницу с грибами и парой двузубых вилок. — Чокнемся за знакомство. Григорий Степанович меня зовут.

И Ласковин чокнулся, и выпил, и закусил. А что оставалось делать, если мотор «Волги» уже зарычал во дворе. Дай Бог, чтобы обошлось!

Черная, повидавшая жизнь «Волга» подъехала к железным воротам. Водитель ее дал гудок, но необходимости в этом не было: ворота уже начали открываться. Через минуту «Волга» въехала во двор, выбеленный двумя мощными прожекторами.

Следы учиненного Ласковиным пожара были полностью устранены: стекла вставлены, стены выкрашены, вместо прежней будочки установлена другая, побольше. Когда машина остановилась — справа от серой «Вольво-850Т», той самой, на которой везли Ласковина, — к вновь прибывшим тут же подошел «сторож». Автомата при нем не было.

Сарычев выбрался из автомобиля и распахнул заднюю дверцу раньше, чем Игорь Саввич сделал это сам. А когда отец Егорий ступил на асфальт, Петя, словно бы случайно, оказался между ним и «сторожем». Впрочем, второй «сторож», с весьма озабоченной физиономией, уже спешил к ним.

Петя, верней, Петр Николаевич Сарычев, измерил первого «сторожа» холодным, «официальным» взглядом, и тот, угадав в этом взгляде нечто знакомое, решил воздержаться от активных действий. Напарник его тоже притормозил, озадаченный.

— Проводи меня, — сказал ему отец Егорий густым своим басом, пока «сторож» тщетно пытался отождествить этого человека с одним из привычных типажей.

«Сторож» колебался. Ему положено было обыскать вновь прибывших. Но обыскивать бородатого ему было… неудобно. К тому же здоровяк шофер (этот явно при оружии — вон как куртка под мышкой оттопыривается) мог воспротивиться. Булыжная рожа с квадратным подбородком и надменным прищуром «человека при исполнении». Этот не из тех, кого обыскивают, а из тех, кто обыскивает.

— Туда? — спросил отец Егорий, кивнув в сторону двери, и двинулся раньше, чем «сторож» ответил.

Петр оперся локтем на крышу «Волги», огляделся снисходительно. Сопровождать бородатого внутрь он, похоже, не собирался.

«Вряд ли он вооружен», — подумал «сторож» об отце Егории и поспешил за ним.

Насчет оружия он был не прав. В кармане Игоря Саввича лежал пистолет. Вот только пользоваться им отец Егорий не собирался.

— Холодновато сегодня, — покровительственным тоном произнес Петр Сарычев. — Не мерзнешь?

— Да у нас обогреватель внутри. — «Сторож» кивнул на будку.

— Ну тогда ладно, — благосклонно отозвался Сарычев и полез за сигаретами. При этом он расстегнул куртку, и собеседник его мог больше не сомневаться в наличии оружия.

— Куришь? — спросил Сарычев, протягивая пачку «Кэмэла». — Не стесняйся!

Сверкнули на запястье «командирские» часы.

— Спасибо. — «Сторож» взял сигарету и щелкнул зажигалкой, сначала дав прикурить Сарычеву.

— Краской пахнет, — через полминуты сказал тот. — Стены, что ли, красили?

— Угу, — подтвердил «сторож», и оба погрузились в молчание.

— Сюда, — сказал сопровождавший отца Егория, указывая на дверь в конце коридора.

Внутренность оплота «тобольцев» тоже обновилась: мебель, панели на стенах, свежепобеленный потолок. Впрочем, отец Егорий на подобные мелочи внимания не обращал.

Опередив своего спутника, он толкнул дверь, покрытую снаружи красным шпоном.

Это была та самая комната, в которой «развлекался» Ласковин несколько дней назад. Здесь тоже многое изменилось, но, главное, вместо развеселой толпы теперь тут находились всего два человека. Одного из них Ласковин узнал бы с первого взгляда: рыжий Корвет. Второй скорее напоминал бухгалтера, чем бандита.

Новый хозяин «филиала» с некоторым удивлением посмотрел на отца Егория. И так же, как «сторож» во дворе, не смог распознать, к какой категории принадлежит неожиданный гость. Крест на груди — «законнику» впору. Бородища. Поп, что ли? Хрен знает…

Но тем не менее Корвет махнул рукой в сторону стульев у стены: присаживайтесь!

Однако отец Егорий усаживаться не торопился, а полез в карман и извлек оттуда пистолет.

«Сторож» за его спиной дернулся, но рыжий остановил подчиненного движением брови. Он уже понял, что гость не собирается затевать пальбу.

Пистолет лег на стол рядом с разложенными бланками.

— Ваше? — спросил Игорь Саввич.

Корвет взял оружие. Аккуратно: двумя пальцами за кончик ствола.

Конечно, он узнал «вальтер», принадлежавший ныне усопшему Крепленому. Ментовская подстава? Уж больно дешево…

— Одну минуту, — произнес Корвет, опуская пистолет на стол. И обращаясь к похожему на бухгалтера: — Димыч, выйдем на минуту! — И вышел из комнаты, прихватив с собой «сторожа».

— Сейчас вернусь! — бросил он отцу Егорию. Тот остался в комнате один, если не считать включенного компьютера и пистолета на столе.

Корвету нужно было время, чтобы подумать. Пистолет принадлежал Крепленому (неофициально, разумеется!), но несколько дней назад, на глазах у самого Корвета, поменял владельца. И этого нового владельца «вальтера» искали сейчас по всему городу. Причем Гришавин уже выражал недовольство: история с пропавшим «чероки» ему совсем не понравилась. Но джип объявили в розыск и его действительно искали. В первую очередь — милиция, на которую слегка нажимали сверху. Искали не столько джип, сколько следы угонщика. «Чероки» — мелочь. Особенно если сравнить с прочими убытками. Но Гришавин не любил никаких убытков. И над головой Корвета начали сгущаться тучи. Если Спортсмен (кличка уже закрепилась) устроит еще что-нибудь, даже «патрон» Берестов не сможет сгладить напряжение. И вот, когда охотничья свора рыщет по Петербургу, вынюхивая след, «след» сам является к Корвету и предъявляет «вальтер» упыря Крепленого!

Сам Крепленый, вне сомнения, тут же бы взял «след» за интимные места и выдавил все, что можно. Но Корвет был более дальновиден.

— Этот на чем приехал? — негромко спросил он у «сторожа».

— ГАЗ-24, черная.

— Пойдем глянем. — И рыжий направился в комнату, где со вчерашнего дня разместилась «группа поддержки»: трое парней, лично отобранных Берестовым, — настоящие бойцы, не ворье чахоточное!

Когда Корвет вошел, парни слегка оживились, но рыжий не обратил на них внимания. Его интересовал монитор, подключенный через компьютер к камерам во дворе. Сначала он, увеличив, изучил лицо Сарычева, потом еще более внимательно осмотрел машину, не упустив ни широких нестандартных покрышек, ни номера с избытком нулей. Корвет знал, в каких «конюшнях» водятся такие автомобили. Подозрение, забрезжившее у него в мозгу, укрепилось, когда он еще раз пронаблюдал физиономию Сарычева. Натурально комитетская рожа.

«Вот сука Конь! — подумал Корвет. — Две жопы враз лижет!»

И похвалил себя за осторожность. Возьми он попика в оборот — и убытков будет уже не пересчитать. Интересно, если подергать гостя за бороду, оторвется или нет?

Отцу Егорию пришлось провести в одиночестве минут десять. Вернулся Корвет без сопровождающих.

— Нет, — сказал он. — Это не наш пистолет. У нас все оружие лицензировано.

Если на попике — микрофон, а где-то рядом только и ждет рота собровцев, пусть подотрутся. Дешево купить хотят! Крепленый с его характером мог тьму народа из этого «ствола» положить.

— Нет так нет, дело ваше, — отозвался отец Егорий. — Можете выбросить. Не о нем речь, а о человеке.

— Каком человеке? — спросил Корвет, заранее зная, что ответит гость.

— Андрее Александровиче Ласковине.

Рыжий молча ждал продолжения.

— Тут у вас разные события происходили, — произнес Игорь Саввич решительным тоном. — Надо это прекратить!

Походило на приказ. Приказывать же «тобольцам» — наглость!

— Нам нанесен ущерб, — сказал Корвет. Но под буравящим взглядом этого фальшивого бородача голос рыжего прозвучал без нужной твердости.

— Не только вам нанесен ущерб! — обвиняющим тоном бросил отец Егорий.

Надо же! Травили человека, как зверя, едва на тот свет не отправили и — ущерб! Бандюги — бандюги и есть! Хотя этот… не похож. А, пусть их черт разбирает!

— Надо прекратить! — заявил Игорь Саввич безапелляционно. — А то и до смертоубийства дойдет!

«Неужели пронюхали о Крепленом? — мелькнуло в мозгу Корвета. — Да какое дело органам до покойника-зэка?»

— По-Божьи было бы — помириться! — смягчаясь от выразившегося на лице рыжего смущения, сказал отец Егорий.

«При чем тут Бог?» — подумал Корвет, но ответил осторожно:

— Можно и помириться.

— Вот и помиритесь! — еще более дружелюбно произнес отец Егорий. — Ласковину и без вас дел хватит. Настоящих дел!

«Вот так, — подумал Корвет. — Вроде ничего и не сказал, а всё сказано. Дело Спортсмена закрыто, потому что у Спортсмена есть другие „дела“. Гришавину придется это съесть, — подумал Корвет. — Ну вот сейчас он „ксиву“ достанет и представится по-настоящему…»

Но гость за корочками не полез. Глядел спокойно и уверенно. Снисходительно даже. Всезнающий такой взгляд… От такого взгляда Корвет сразу вспомнил о пятидесяти граммах «герыча» в сейфе, о незарегистрированных «стволах» в соседней комнате… Если вдуматься, Корвет должен быть благодарен, что вместо полусотни «альфовцев» явился этот бородатый.

Корвет улыбнулся, желая показать свое расположение:

— Передайте вашему со… человеку, что у нас претензий нет, раз такое дело. Не всегда ведь знаешь, кто есть кто.

— Думаю, у него тоже к вам нет претензий, — уравнял отец Егорий. — Прощайте!

«Борзой, ну борзой! — не без восхищения подумал Корвет. — У него нет претензий! Надо же! Ладно, ГБ — это не по моему уровню. Доложу Берестову, пусть они там наверху решают, делать органам предъяву или нет».

Не поленившись, он проводил отца Егория до машины, поглядел «живьем» на его шофера, от которого за версту разило «компетентными органами», и решил, что беседа прошла удовлетворительно. Что ж, «комитетские» — тоже люди. Тоже «крышуют», тоже стрелки забивают. Бабки всем нужны, а от «войны» — одни убытки.

— Он сам так и сказал? — переспросил Ласковин, у которого в голове не укладывалось, как мог Крепленый от него отступиться. — Он сам сказал, что у них нет ко мне претензий?

— Слово в слово! — подтвердил отец Егорий. — Выкинь их из головы!

Вот это было трудно. Или какой-то подвох? Как с Гудимовым? Возможность договориться с «тобольцами» с позиции «Не будем ссориться!» была так же нереальна, как ловля устриц в Маркизовой луже.

— Как он выглядел? — спросил Андрей. — Тощий такой, седоватый, страшненький?

— Ты о ком? — удивился Игорь Саввич. — О главаре их? Ничего общего!

Бумажный домик рассыпался. Как он и думал, это был пустой разговор. Отвлекающий. И теперь его выследили! Надо уходить. Немедленно!

— …совершенно другой человек, — продолжал между тем отец Егорий. — Крепкий, с меня ростом, рыжий как огонь. Приметная личность. Говорит, кстати, нормально, не как урка.

«Корвет? — вспыхнуло в мозгу Ласковина. — Почему Корвет?»

И вдруг все улеглось на свои места. Всплыла одна фраза, пойманная сквозь туман забытья там, на Разъезжей, когда перетаскивали его из микроавтобуса в машину Крепленого:

— …Гришавину, — уловил он тогда. — Отвезти к Гришавину…

И сказал это рыжий. А вот Крепленый решил по-своему и к главному Ласковина не повез, а повез в гараж — жилы тянуть. Это самовольство, а Гришавин не был бы лидером, если бы спускал такое.

И не спустил. Вот поэтому и правит теперь на Мастерской мастер рукопашного боя Корвет. Каламбур, однако!

Ласковин почувствовал облегчение. Возможность «подставы» сохранялась, но маловероятная. Рыжий «кровной» ненависти к нему не испытывает: ведь это он дважды побил Ласковина. Остаются, правда, деньги: Андрей опустил их на гигантскую сумму. Да один сожженный «мерс» штук на сто тянет… Странно! Но возможно. Рыжий может снять с Ласковина долг. Психологически на это способен.

Андрей уговаривал себя, потому что ему очень не хотелось уходить из этого дома.

Ласковин посмотрел на третьего человека, присутствовавшего в комнате, Степаныча.

Смушко в разговор не вмешивался. Читал себе газетку, хрустел соленой соломкой. Этакий добродушный «колобок». «Папаша». Элемент уюта. Нет, Ласковин не был настолько наивен, чтобы купиться на эту маску и посчитать Смушко частью интерьера.

Андрей снова повернулся к отцу Егорию и обнаружил, что тот пристально его разглядывает.

— Какой-то ты бледный, — сказал Игорь Саввич. — Он ужинал, Степаныч?

— Покушал, — отозвался Смушко, не отрывая глаз от газетного листа. — Винегрету поел, грудинки тушеной. Алевтина нас грудинкой побаловала. — Тут он поднял глаза на отца Егория: — А тебя рыбка ждет, батюшка, в сухариках обжаренная, как ты любишь! — И бросил в рот очередную соломку.

— Ну вот и хорошо, — кивнул отец Егорий. — Отправляйся-ка ты спать, Андрей!

— Спать? — удивился Ласковин. — Отец Егорий, да еще десяти нет. И что я — ребенок?

— Ты — хуже, — сказал Игорь Саввич. — Ты — больной! Доктор сказал: спать не меньше восьми часов!

— Я не усну, — улыбнулся Ласковин. Впору было прийти в умиление от подобной заботы.

— Снотворное прими, — подсказал Степаныч.

— Верно, — кивнул отец Егорий. — Староста! Доктор его с завтрашнего дня на санаторную программу оформил, оплатишь по счету. Счет ему завтра дадут.

Ласковин открыл рот… и закрыл. По справедливости его жизнь принадлежала теперь Игорю Саввичу.

— Здоровье твое восстановим, — продолжал тот. — Душу укрепим и потрудимся с Богом! Спокойной ночи, Андрюша!

— Спокойной ночи, — эхом отозвался Степаныч.

— Спокойной ночи! — ответил Ласковин и отправился наверх. Заснул без всякого снотворного, надо сказать.

Примерно через полчаса после ухода Андрея Смушко отложил газету и посмотрел на своего духовного отца. Отец Егорий по вечернему обыкновению читал Писание. Лицо при этом держал строгое, сосредоточенное и сидел прямо, словно бы подтянувшись.

— Батюшка, — произнес Смушко. — Извини, отрываю тебя, хочу спросить…

— Да? — благожелательно откликнулся отец Егорий.

— Зачем тебе этот парень?

— Нужен, — голос Игоря Саввича стал строг. — Всякая душа человеческая нам надобна!

— Я спросил, — терпеливо и мягко проговорил Смушко, — не для чего нам эта душа, а для чего тебе этот парень? Только не сердись! — поспешно добавил он, увидя, как встопорщились брови отца Егория. — Вижу ведь: место особое при себе ты ему назначил.

— Глазастый, — буркнул Игорь Саввич. — Ревнуешь, староста?

— Бог с тобой, батюшка! — воскликнул Смушко. — Какая тут ревность? Беспокойство одно… Но немалое беспокойство!

— Выкладывай!

— Он опасен! — заявил Смушко. — И дело с ним иметь нелегко будет.

— Глупости! — отрезал отец Егорий. — Грехи я ему отпустил, и ответ теперь перед Господом — мой. А человек он не порченый, то я знаю!

— Не о том речь, — возразил Степаныч. — Батюшка, послушай меня! Вот собака такая есть — бультерьер…

— Этот, что мордой на носорога похож? Ну, знаю. Ты мне зубы не заговаривай!

— Погоди, батюшка, дослушай! Хотел я таких собачек для общины нашей приобрести, в охрану…

— У тебя на этой охране — бзик! — Игорь Саввич покачал головой.

— Да слушай же ты, наконец! — не выдержав, возмутился Григорий Степанович.

— Слушаю, слушаю. — Отец Егорий ухмыльнулся в бороду. — Бультерьер, значит?

— Вот именно. Предан, бесстрашен, а если вцепится, умрет — не отпустит! Хотел купить, да отговорили меня. Порода, говорят, неустойчивая стала: то слишком добрые вырастают, то, наоборот, неуправляемые. На хозяина кидаются даже, а зазеваешься — насмерть невинного человека искалечат. Пришлось вот этих немецких волков завести, хоть и не люблю их. Так я к чему веду: Андрей — человек неплохой. Вежливый, образованный, о правде понятие имеет, но свое понятие. А взорвется — костей не соберешь. Неуправляем!

— Порода, говоришь, неустойчивая? — усмехнулся отец Егорий. — Учту. Однако ж, может, не беспокойство это, а потребность к действию? Жизнь, а?

Степаныч пожал плечами.

— Ладно, — сказал отец Егорий. — Есть и то еще, о чем говорить не собираюсь. Даже тебе. А оттеснить его от меня и не думай! Я сам бультерьер: вцеплюсь — не отпущу. Дошло?

— Вполне, — ответил Степаныч. — Я ведь думал: знаю, чего ты не знаешь. Прости, возомнил!

— Не винись! — возразил Игорь Саввич. — Что беспокоишься о нас — спаси Бог! Но не беспокойся. Помнишь, я сказал тогда в машине? Этот человек — мой! Разве я знал обо всех этих делах его? Знал?

— Нет, не знал, — согласился Степаныч. — Но ведь от таких дел люди лучше не становятся.

— Что Бог выбирает, то человеку не отменить! — произнес отец Егорий наставнически. — Хочу, чтоб ты понял, хорошо понял, Гриша! Потому что из ближних моих — ты самый ближний. И никто между нами не встанет!

— Да что там, батюшка, — пробормотал Степаныч, пряча глаза, чтобы скрыть выступившую влагу. — Десять лет друг друга знаем, с первого дня, как ты служить к нам пришел! А паренек мне понравился, я же сказал!

— Ну вот и хорошо, — кивнул отец Егорий. — Хочешь, вслух почитаю, из Петра Апостола?

И, не дожидаясь ответа, начал:

«Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители, которые введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на себя скорую погибель. И многие последуют их разврату, и через них путь истины будет в поношении. И из любостяжания будут уловлять вас льстивыми словами: суд им давно готов, и погибель их не дремлет…»

Во многом был прав Степаныч, во многом, и отец Егорий понимал это. Тем более что сам исповедовал Ласковина и знал, каков он внутри. Но то был — знак. И хотелось отцу Егорию видеть в Андрее невидимую Божью Десницу, что подталкивала его! Потому что был Ласковин борцом, тем, кому действовать силой куда более подобает, нежели священнослужителю. И раз уж должен отец Егорий стать карающим Зло, так пусть рядом будет тот, кому сие на роду написано.

Неуютно спалось отцу Егорию в эту ночь, часто просыпался он и лежал без сна, предаваясь трудным мыслям.

Андрею же Ласковину спалось, напротив, очень хорошо.

Глава девятая

Спустя пять дней, когда доктор счел здоровье Андрея более-менее восстановившимся, а сам Ласковин уже изнывал от лечебных процедур, отец Егорий решил перейти к делу.

Зазвав Андрея в свою комнатку, отец Егорий не сразу сумел начать разговор.

Лишь двое: он сам и отец Серафим знали об истинном назначении отца Егория. Ласковин должен был стать третьим. Были, правда, еще безымянные благословители, о которых говорил отец Серафим. Но они были именно безымянными, а гадать, кто из высшего духовенства стоит за его однокашником, отец Егорий считал неподобающим делом.

Потребовалось почти полчаса, чтобы Игорь Саввич изложил Андрею то, что можно было бы рассказать за десять минут. И большую часть времени заняли доводы отца Егория в пользу насильственных мер борьбы со Злом. Надо сказать, если бы у Ласковина было хоть малейшее сомнение по поводу этого подхода, высказывания отца Егория не развеяли, а укрепили бы сие сомнение. Но никаких этических тормозов, кроме «убивать нехорошо», у Андрея не имелось. А концепция проникновения в общество слуг сатаны осталась бы для него чисто умозрительной, если бы не конкретный вывод: «бей нечисть».

Последнее Ласковин воспринял с энтузиазмом.

И немедленно спросил:

— Как будем действовать?

— Пока не вполне представляю, — признался отец Егорий. — Думаю, Бог подскажет мне, кто — слуга сатаны, а кто — заблудший грешник.

— Надо с чего-то начать, — заметил Андрей. — Может, подыщем конкретную личность и займемся ею?

Пожалуй, это был действительно верный посыл. Но отец Егорий воздержался от того, чтобы сказать «да». Он промолчал. А молчание — знак согласия, как гласит народная мудрость. Поэтому Ласковин взял инициативу на себя и уже через полчаса представил отцу Егорию возможного «кандидата».

«Кандидат» не только не стремился спрятать себя от окружающих, но, наоборот, во всеуслышание заявлял о себе. Прямо на последней странице телевизионной программки, на последней полосе, среди реклам автошколы, породистых щенков и домашних соляриев. И площадь, которую занимал «кандидат» на двенадцатой странице газеты «Телевидение и радио», была раза в полтора больше, чем площадь любой из разместившихся рядом реклам.

«Гаваа Бордо, председатель Западной международной ассоциации тибетских магов. Чудеса, целительство, древние снадобья, возжигание волшебного огня…» и т. д. Здесь же была и фотография. «Тибетский маг», в высокой шляпе и чем-то среднем между халатом и кимоно, с соединенными перед грудью ладонями, строго взирал на читателей. Тут же сообщалось, что сеансы «мага» состоятся в течение трех дней в 18 часов в кинотеатре «Москва». Билеты только в кассах кинотеатра. Телефон для справок — такой-то.

— Ну как? — спросил Ласковин.

Игорь Саввич внимательно изучил фотографию «мага», но, когда отложил газету, ничего определенного сказать не мог.

— Надо живьем на него посмотреть, — сказал он.

— Нет проблем, — отозвался Ласковин. — Сеанс как раз сегодня вечером. Я приглашаю, отец Егорий! — Он засмеялся. — Давайте я прямо сейчас съезжу за билетами, а то, не дай Бог, на аншлаг нарвемся!

— Давай, — согласился отец Егорий. — В два у меня лекция в Педагогическом, а в четыре Степаныч меня в какой-то банк везет. До шести управлюсь. Скажи Пете, чтобы тебя отвез.

— Я лучше так, — отказался Андрей. — А потом по городу поброжу, погода хорошая.

— Как знаешь, — ответил Игорь Саввич.

Когда без десяти шесть его «Волга» подъехала к кинотеатру, расположившемуся на углу Рижского и Старопетергофского проспектов, отца Егория обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, он был доволен, что наконец дело тронулось. С другой стороны, не испытывал уверенности в своем праве решать судьбу живого человека. Да и как он будет ее решать? Предположим, окажется, что этот «тибетский маг» — слуга злых сил. Предположим, отец Егорий будет знать это наверняка, что тогда? Попытаться спасти его душу? Каким образом? Убить? Физически? Но сам он вряд ли сможет это сделать (об уголовном аспекте отец Егорий просто не думал), а поручить подобное другому — разве не грех? Да и можно ли победить диавола, физически уничтожив продавшегося ему? Господь наш Иисус говорил с диаволом и победил его. Но не физической силой, а силой духа. Человек может защищаться от зла физической силой, как защищался он сам, Игорь Саввич, в ту роковую ночь. Защищаться и с Божьей помощью уберечь себя. Но не победить. Хотя о победе ли идет речь? «Нет, — сказал себе отец Егорий, — не о победе, а об одном лишь сбережении от нападающего Врага. Когда Зло знает, что оно сильней, то не станет вступать в диалог: набросится и растопчет. Искушают сильных духом, слабых сатана просто берет. И будет ли грехом окоротить того, кто стал его орудием? Спасти сотни душ, погубив одну, свою собственную?»

Так ничего и не решив, Игорь Саввич выбрался из машины, попросив Сарычева никуда не уезжать.

— Не заскучаешь? — спросил отец Егорий.

— Не беспокойтесь! — ответил Петр. — У меня тут историческая книжка с собой, жена дала. О падении Рима.

— Ну хорошо, — отец Егорий увидел Ласковина.

— Купил, — сказал Андрей. — Пойдемте!

Кинотеатр «Москва» нынче именовался «Лас-Вегас», о чем и сообщала реклама над входом.

В иное время Игорь Саввич усмотрел бы в этом нечто особое, но не сегодня.

— Зеленый зал, — сообщила им билетерша. Поднявшись по лестнице под хриплый шум магнитофона из кафе с одной стороны и звяканье игровых автоматов — с другой, они задержались в холле, потому что в зал еще не впускали, хотя время подошло.

Ласковин вспомнил, как несколько дней назад он был поблизости от этого места и машинально потрогал ухо. Ухо было в порядке. И он сам — тоже в порядке. Даже город стал другим. Словно ожил.

В отличие от отца Егория Ласковин к предстоящему относился легко. Как к приключению с гарантированным счастливым концом. Никакие «тибетские маги», по его мнению, не могли сравниться с Крепленым. Да и любопытно ему было.

Раз в жизни он видел то, что можно было назвать чудом. Когда приехавший из Судана мастер кунг-фу разорвал лист ватмана, прочертив рукой волнистую линию в полуметре от его поверхности.

«Сила ци», — сказал потом Зимородинский.

Сэнсэй рассчитывал этой демонстрацией сломать «барьер неверия» в сознании учеников, воспитанных в духе атеистического невежества. Но в отношении Ласковина опыт не удался. Может быть, потому, что суданец был черным, как эбонит, и показался Андрею кем-то потусторонним.

Двери открылась, и толпа хлынула в зал. Желающих поглядеть на «тибетского мага» было вдоволь. Места отца Егория и Андрея располагались у правого края семнадцатого ряда. Последние места в ряду. Ласковин сознательно попросил именно их, чтобы в стучае необходимости уйти, никого не потревожив.

«Тибетский маг» появился не сразу. Но появился эффектно. Сначала угас свет, потом из динамиков забормотали басом мужские голоса под позвякивание колокольчиков и глухое «бум-бум» барабанов. Затем вспыхнул прожектор, и председатель Западной ассоциации тибетских магов Гаваа Бордо предстал перед почитателями во всем великолепии. Был он высок ростом, а из-за шапки и нижней подсветки казался еще выше. Плащ у него был желтый с алой подкладкой, вспыхнувшей огненными крыльями, когда «маг» развел руки, приветствуя-благословляя зрителей. Отец Егорий нахмурился: корона-полумесяц, венчавшая заостренную маковку шапки Бордо, ему совсем не понравилась.

Бордо пропел в микрофон не по-русски, но завораживающе. Затем совершил руками несколько пассов.

Андрей прищелкнул языком. Игорь Саввич покосился на своего спутника и пробормотал охранительную молитву. Но Ласковина привлекла не «магическая» сторона, а то, что пассы Бордо были один к одному движениями тай-чи.

Закончив то, что можно назвать приветствием или вступлением (в зависимости от того, определить сие действо как шоу или как религиозную церемонию), Гаваа Бордо сбросил с себя плащ, затем рубашку из черного шелка и продемонстрировал публике мускулистый торс. Затем помощник с подобающим поклоном подал «магу» нечто вроде казацкой шашки, и из зала был приглашен доброволец.

Ласковин подавил в себе желание стать этим добровольцем: немалое искушение — поработать руками против настоящего оружия.

Зал проявлял нерешительность. Только тогда, когда Бордо объяснил, что не собирается пробовать на зрителе клинок, а всего лишь просит удостоверить, что оружие — без подвоха и действительно острое, некий молодой человек взобрался на сцену и спустя полминуты подтвердил: да, все настоящее.

Далее Бордо приступил к делу. Взявши шашку обратным хватом, он очень медленно начал вдвигать (иного слова не подберешь) клинок в собственное предплечье.

Зрелище было жутковатое, даже без стараний оператора, уменьшившего общий свет на подиуме и запустившего мрачный барабанный бой.

Острие показалось с противоположной стороны руки, но Бордо остановился только тогда, когда клинок вышел наружу сантиметров на двадцать.

Зажегся свет в зале. Гаваа Бордо спустился вниз и неторопливо двинулся вдоль рядов, демонстрируя желающим свою руку. Желающих было немного. Абсолютное большинство в зале составляли женщины. Но Андрей не упустил случая и удостоверился: все честно. Клинок вошел в руку мага в промежутке между костями и проткнул ее насквозь. Потеки крови на самом оружии, натянувшаяся кожа там, где сталь пронзила плоть, — никакой подделки. Андрей заметил бисеринки пота, выступившие на мускулистом теле «тибетского мага».

Пройдя вдоль рядов, Бордо вернулся на сцену. Свет снова погас, а в медной чаше размером с кухонную раковину зажгли огонь. Опять забубнили барабаны. Бордо взялся за рукоять и резким движением выдернул клинок. Подскочивший ассистент тут же обмотал предплечье Бордо платком. Барабаны загрохотали во всю мощь динамиков, свет, кроме огня в чаше, погас вовсе. Потом вспыхнули все лампы, озарив и зал, и победно улыбавшегося «мага».

Бордо сорвал платок и швырнул его в огонь. Пламя стало фиолетовым, затем позеленело и через секунду вернулось к обычному цвету.

«Маг» снова отправился в странствие по залу. Андрей мог убедиться, что от раны не осталось никаких следов, если не считать некоторого количества засохшей крови. Да, это впечатляло.

«Незаурядный противник», — подумал Ласковин и оглянулся на отца Егория.

Тот все еще хмурился, но скорее задумчиво, чем осуждающе.

Тем временем Гаваа Бордо перешел к показательной программе, состоящей из дюжины акробатических трюков, закончившихся стойкой на большом и указательном пальцах левой руки.

Желание Ласковина, чтобы «кандидат» оказался не замешан во взаимоотношения с сатаной, усилилось. Мужик был по-настоящему крут.

Следующий акт начался с приглашения добровольцев. На сцену была вынесена жаровня, полная раскаленных углей, вроде тех, над которыми жарят шашлыки. Бордо зачерпнул рукой из чаши горсть тлеющих углей и принялся пересыпать их с ладони на ладонь… Отец Егорий, наклонившись к Ласковину, негромко произнес:

— Циркач. Пошли отсюда.

Когда они покидали зал, лишь немногие из зрителей обратили внимание на их уход. Большинство не сводило глаз со сцены, где красные угли отбрасывали тусклый отблеск на мускулистую грудь «тибетского мага».

— Не понравилось? — с некоторым удивлением спросила у отца Егория старушка билетерша.

— Наоборот, понравилось, — ответил тот и вышел на улицу.

Андрей был рад, что ему не придется разбираться с Гаваа Бордо (свою часть дела он понимал именно как физическое воздействие на уличенного в служении Злу), но слегка огорчен тем, что они ушли. Ласковин с удовольствием досмотрел бы «шоу» до конца.

Спустя час они были уже дома, поужинали и занялись кто чем: отец Егорий читал, Андрей смотрел телевизор, «Времечко», а Степаныч, развалясь в кресле, кушал ложкой ананас и проглядывал «Коммерсантъ-Daily».

Снаружи раздался басовитый лай: спустили на ночь собак.

— Вот, — вдруг произнес Ласковин. — Посмотрите, отец Егорий! Натуральный бес!

Игорь Саввич оторвался от книги, посмотрел.

— А… — произнес Григорий Степанович, тоже поглядев на экран. — Шут… индийский!

— Почему индийский? — удивился Ласковин.

— Так, к слову пришлось, — ответил Смушко.

— Верно, — пробасил отец Егорий. — Бес! Но в Москву мы не поедем, давай пока здесь трудиться!

— Высоко забрался, подлец, — произнес, вдруг заинтересовавшись, Смушко.

— Поэтому и забрался, — проворчал Игорь Саввич.

— Так, по-твоему, батюшка, кто быстро на шесток влез, тот и бес?

— По плодам узнаются праведные и грешные.

И лжепророки, и святые — тоже узнаются по плодам, что приносят дела их.

— Однако у картошки и у хурмы вкус разный, — напомнил Смушко.

— Зато Божьи заповеди — одни на всех! — сердито сказал отец Егорий. — Тебе бы стыдно, староста, такое говорить!

— Согрешил, — согласился Степаныч и посмаковал ананас. — Не согрешишь — не покаешься. Батюшка, нам тут в ящик одну газетенку подкинули, «Бурдель» называется. Любопытная по-своему газетенка. Взгляни, может, что заинтересует. Она там, в прихожей, на тумбе лежит.

Игорь Саввич внимательно посмотрел на своего старосту. Нет, тот не шутил. А если Смушко не шутит, к его словам следует прислушаться.

— Я принесу, — сказал Андрей.

Едва взглянув на обложку, он сообразил, почему Степаныч предложил ее отцу Егорию.

Формально считалось, что Смушко ничего не знает о тайной миссии Потмакова. Но по-настоящему скрыть что-либо от этого очень неглупого и весьма проницательного человека было невозможно. По негласной договоренности и Смушко, и отец Егорий делали вид, что староста ничего не знает. Игорь Саввич не хотел втягивать Степаныча в эти неприятные дела, а Смушко считал, что, если понадобится, духовный его все расскажет сам.

Поперек первой страницы «Бурделя» большими красными буквами было напечатано:

«Они счастливы, отдавая мне свою кровь!»

Интервью с настоящим вампиром

Некий мефистофельского вида господин, впившийся в горло весело смеющейся голой девки, иллюстрировал заголовок. Девка была пухлая и ярко накрашенная (фотография), а вампир — нарисованный, цвета запыленного снега.

Ласковин усмехнулся. У него был знакомый журналист, который хвастал, что за день может написать три таких «интервью». И все три будут напечатаны, прочитаны и восприняты большинством как истинная правда. Большинством, читающим газеты «Колючая проволока», «Трое», «Фильмоскоп» и тому подобные. «Бурдель» можно было смело отнести к той же кодле.

Отдав газетку отцу Егорию, Ласковин вновь обратился к телевизору.

Спустя минут двадцать Игорь Саввич бросил «Бурдель» ему на колени.

— Прочти, — сказал он.

Ласковин удивленно посмотрел на отца Егория. Ему казалось, что тот способен отличить «клюкву» от «яблока».

— Прочти, прочти! — совершенно серьезно повторил Игорь Саввич. И Андрей решил, что ознакомиться с двумя страничками газетного текста — труд небольшой. Тем более что «Красную жару», которая шла по телевизору, он смотрел уже раза три.

«ОНИ СЧАСТЛИВЫ, ОТДАВАЯ МНЕ СВОЮ КРОВЬ!» — занимало целый разворот. Здесь, кроме текста, были три фотографии. На каждой присутствовал снятый со спины человек с длинными волосами, некрепкого сложения. Интерьером служила обстановка обычной, хотя и не бедной квартиры. На одной из фотографий субъект был изображен в полный рост (со спины, разумеется) на фоне ночного окна. На двух других присутствовали дополнительные персонажи: упитанный мужчина с круглыми щеками и диктофоном в руке и обнаженная девушка, довольно симпатичная, с действительно счастливым лицом. Длинноволосый субъект приник к ее горлу, но пил ли он кровь или же просто щекотал ее усами (если таковые у него имелись), определить было невозможно.

Статье предшествовал следующий эпиграф.

«Тот, кого вы видите на фотографиях, имеет все основания остаться неизвестным. Однако нам удалось получить это интервью в обмен на услугу, о которой мы умолчим из этических соображений. Господин В., будем называть его так, — мужчина необычной внешности. Выглядит он не старше тридцати лет, хотя по паспорту, подлинность которого мы проверили, ему восемьдесят шесть. У него подвижное лицо с гладкой золотисто-коричневой кожей. Но это не загар, это грим. Господин В. — очень эрудированный человек и может быть совершенно обворожительным. Но может быть и очень неприятным, если пожелает. Живет он в двухкомнатной квартире в центре Петербурга. Один».

Далее следовал сам текст интервью.

«— Господин В.! Вы утверждаете, что являетесь вампиром. Вы даже представили нам определенные доказательства. Правда ли, что вы бессмертны?

— Этого я не могу сказать. Тело мое не изменялось с тех пор, как я был посвящен. И я ни разу не болел теми болезнями, которыми болеете вы, обыкновенные люди.

— Вы сказали «обыкновенные люди»? Значит ли это, что вы не считаете себя человеком, таким же, как мы?

— Чушь говорите! Я считаю себя человеком, но уж, конечно, не таким, как вы! Индейка — птица, но никто не сравнивает ее с соколом!

— Когда вы стали вампиром? Когда начали пить кровь?

— Художником не становятся, обмакнув кисть в краску!

— Но вы наверняка помните день, когда попробовали кровь впервые?

— Разумеется, помню! Ночь с шестого на седьмое февраля 1939 года. В одной из ленинградских больниц, я работал там врачом-ординатором.

— В какой именно?

— Той, что у Исаакиевской площади. Не знаю, как она теперь называется.

— Кто ваша жертва?

— Не жертва! Это ложное слово. Ею была моя жена.

— Что с ней стало?

— Она умерла.

— В ту ночь?

— Три года спустя. В Казахстане.

— А когда вы стали вампиром?

— Я был посвящен в сорок восьмом году.

— Вы можете рассказать о посвящении?

— Могу, но не буду.

— Тот, кто вас посвящал, он жив?

— Жива. Это женщина.

— То есть пол имеет значение для таких, как вы?

— Да, имеет.

— А имеет для вас значение, чью кровь вы пьете?

— А вам безразлично, кто ваша жена?

— Вероятно, поэтому я не женат. Но я имел в виду: женщины для вас предпочтительнее, чем мужчины?

— Я предпочитаю тех, кого выбираю сам. Вас бы я не выбрал.

— Не думаю, что это меня огорчает!

— Потому что вы, Арнольд, — невежда!

— Может быть. Существует мнение, что, когда вампир голоден, он набрасывается на любую жертву.

— Если вы еще раз упомянете слово «жертва», мы закончим разговор.

— Прошу прощения!

— Я не насильник. Никто из тех, с кем я соединяюсь, не принуждается к этому.

— И все они становились такими, как вы?

— Что за глупость!

— Они умирали?

— Если того требовало Искусство.

— Говорят, те, кто пьет кровь, избегают дневного света: он убивает таких, как вы. Это так?

— Вздор! Яркий свет мне неприятен, потому что я вижу в темноте намного лучше вас!

— А убить вас можно?

— Не советую пробовать!

— Чисто теоретически?

— Если мне отрубить голову (смеется), вероятно, я умру.

— Вероятно?

— У меня нет этого опыта. И не будет, потому что я умнее, быстрее и сильнее вас!»

Тут Андрей, взглянув на первую фотографию, пробормотал: «Здоров врать!» — и вернулся к чтению. Вранье враньем, а «вампир» был занятный.

«— Как вы пьете кровь?

— То есть?

— Из какого места? Из горла?

— Можно — из горла, можно — из ануса. Как подскажет Искусство… Из венос софено магна…

— Простите?

— Большая подкожная вена на ноге. Или — из половых органов.

— И вы не боитесь СПИДа?

— Не боюсь.

— А как же все-таки вы выбираете партнера?

— По запаху. (Смеется.) Выбрать — самое сложное. Это чутье. Чувство. Особый орган, если хотите. Только у Посвященных.

— Но вы говорили, что занимались этим задолго до того, как стали Посвященным? Как тогда выбирали?

— До Посвящения источник находит Наставник.

— Ну хорошо. Допустим, вы нашли кого нужно, а что потом? Как вы вступаете в контакт?

— По-разному. Это просто.

— И все-таки? Допустим, избранная вами — молодая, красивая и избалованная девушка…

— Я же сказал — это несложно! Хотя бы с помощью вот этого!

(Фотография визитной карточки, в которой сказано:

Карахарадов Анджей Вячеславович. Экспериментальное творческое объединение „Росэфир“. Режиссер-сопродюсер. Тел./факс: (812) 292–57–85.)

— Это — настоящее?

— Отчасти.

— А если она все-таки не заинтересуется?

— Исключено.

— Ладно, допустим, она приняла ваше предложение. Куда вы ее ведете?

— Сюда.

— Прямо домой? Не боитесь?

— Чего?

— Вдруг она вас выдаст, скажем, милиции?

— Тот, с кем я связан таинством, не выдаст меня никогда!

— Хорошо, хорошо, я не спорю! А как вы относитесь к сексу?

— Использую при необходимости.

— То есть вы способны к интимным отношениям?

— Я могу совокупиться с мужчиной или с женщиной.

— И как вам этот… процесс?

— Вы в детстве сосали палец?

— Говорят, что да.

— Попробуйте сейчас.

— Зачем?

— Попробуйте! Ну что, как вам этот… процесс?

— Спасибо, я понял. Скажите, не всякий, кто подходит вам в качестве партнера, может стать вампиром, так?

— Очевидно. Этого удостаиваются немногие.

— А есть способ уберечься от вашего… внимания?

— Уберечься? Зачем?

— И все-таки? Чеснок? Крест?

— Чеснок? (Смеется.) Тот, кто ходит со связкой чеснока на шее, меня вряд ли заинтересует!

— А крест?

— Верующие? Нет, это не мое. Но крест сам по себе — только крест. Предмет. Как брошь или кулон. Как вы, Арнольд, поразительно тупы! Мой, как вы выразились, партнер хочет стать моим!

И он счастлив, когда отдает мне свою кровь, зная, что она мне необходима!

— Ага! Значит, вы не можете не пить кровь?

— Могу. Но буду страдать.

— Заболеете? Ваше тело начнет разрушаться?

— Мое тело не болеет и не разрушается. Его существование поддерживают другие источники!

— Какие?

— Вам не понять.

— Я постараюсь!

— Я сказал: вам не понять!

— А отчего вы будете страдать?

— Мое предназначение. У вас еще два вопроса!

— Но…

— Два вопроса!

— Скажите, вы — единственный, если так можно выразиться, тип вампира? Или есть и другие?

— Есть другие. Последний вопрос?

— Вам хорошо быть таким, какой вы есть?

— Да! Лучшего я не мог бы и помыслить! И вы — тоже. Но вы мне не нравитесь! (Смеется.)»

— Прочел? — спросил отец Егорий, когда Ласковин отложил газету. Андрей кивнул.

— Что скажешь?

— Вранье. Но не без изящества. Бульварная утка-мандаринка.

Отец Егорий помолчал, потом изрек:

— Завтра наведаемся в этот… «Бурдель». Адрес там есть?

— Должен быть.

— Батюшка, — вмешался Степаныч. — Там еще про расчленителя есть, маньяка.

— Всему свое время, — сказал Игорь Саввич. — Андрей, выключи «ящик». И ты, Степаныч, давай подсаживайся поближе. О хорошем поговорим.

О Символе веры нашей. Ты, Андрей, его уж знаешь, верно?

— Знаю, — подтвердил Ласковин. — Каждый раз ведь на богослужении поем.

— Неплохо, — кивнул отец Егорий. — Символ сей каждый христианин и умом, и сердцем знать должен. И сердцем! — подчеркнул он. — Если говоришь «Верю!» — понимай и чувствуй каждое слово. Но помнить нужно, что Символ сей был принят лишь в 325 году от Рождества Христова на Первом Вселенском Соборе в Никее. И дополнен он был на Втором Вселенском Соборе. Первохристианам же в час Крещения довольно было сказать: верую в Иисуса Христа, как в Господа, — и его крестили во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Потому что сильна была в те времена вера, и была она выше догматов. И были те христиане духовны и едины. Но сказано Апостолом: «Мир во зле лежит», и грех пришел в мир вместе с человеком. Но пришел Господь и кровью Своей освободил нас от власти сатаны.

Однако в мире свирепствует зло, и верные Господу испытываются в сем пламени. Отступников ждет возмездие, но зло, посеянное одним, пожинается целыми народами. И ныне справедливы слова Иоанна Златоуста, что кажется порой, нет худших врагов Христа, нежели мы сами. И, может, нынешний век еще греховней и страшней, чем любой из прошлых.

Отец Егорий остановился, чтобы перевести дух, и Андрей, воспользовавшись случаем, спросил:

— И куда же мы движемся?

— Кто — мы?

— Мир.

— Движемся мы к Страшному Суду, — ответил отец Егорий.

— Тому, что Свидетели Иеговы в прошлом ноябре обещали?

Игорь Саввич скривился, как от нестерпимой горечи, и сказал сердито:

— Самому Иисусу в дни Служения его на земле тайна сия не была открыта! Кто скажет тебе, что ведом ему срок, — лжец и в руках диавола! Те самые плоды, — он повернулся к Смушко, — те самые, по которым и опознается слуга сатаны!

— Значит, — произнес Андрей, — зло все усиливается, и чем дальше, тем хуже?

— Упрощаешь, — возразил отец Егорий. — Да, зло усиливается. Но и добро тоже. И Свет Господень вечен и неуничтожим. И Царство Господне вечно и нетленно. В любое время, на любой земле будь истинным христианином — и душа твоя будет бессмертна и чиста.

Глава десятая

Редакция журнала «Бурдель» располагалась на Петроградской стороне, примерно в пяти минутах ходьбы от бывшего кинотеатра «Великан», оккупированного Мюзик-холлом. Солидный, с лепкой, эркерами и изящными балкончиками фасад здания был обращен к трамвайной линии, так что обитателям дома раннее пробуждение было обеспечено. Парадный подъезд вел к широкой, хотя и скудно освещенной лестнице. Поднимаясь, отец Егорий и Андрей весьма сожалели, что не воспользовались ею: в лифте густо пахло мочой.

Редакция занимала квартиру на самом верхнем этаже. Стальная дверь с глазком отделяла ее от остального мира, но отворилась без всяких проблем после первого же звонка.

Вежливый юноша сделал приглашающий жест.

— Нам нужен Кирилл Кишкин, — пробасил отец Егорий. — Редактор!

И решительно шагнул внутрь, важный, громоздкий, в своем черном длиннополом пальто и с тяжелым крестом на груди.

Юноша не выказал ни малейшего удивления.

— Пожалуйста, — сказал он, махнув вперед, по коридору. — Я провожу.

— А вы кто? — не слишком вежливо спросил отец Егорий.

— Я — коммерческий директор, — ответил юноша, и Ласковин решил, что парнишка достаточно симпатичный.

— Андрей, — произнес он, протягивая руку.

— Саша.

— Где у вас можно раздеться, Саша?

— Лучше останьтесь так, холодно, что-то с батареями…

— Войдем, — бросил не желавший терять времени отец Егорий. И двинулся вперед.

Андрей пошел за ним, отметив толстые пачки газет вдоль стены, головку девушки за приоткрытой дверью, рядом с монитором компьютера.

Втроем, юноша и гости, вошли в большую пустую комнату, затем — в смежную, поменьше, обставленную по-спартански. Ласковин припомнил закон Паркинсона: в фешенебельных офисах не работают, а занимаются собственными проблемами. Например, выдуривают бабки у жадных и глупых граждан.

— Кирилл, — сказал Саша. — К тебе.

И вышел.

Главный редактор «Бурделя» Кирилл Кишкин поначалу тоже произвел на Ласковина неплохое впечатление: приятное лицо, интеллигентная речь, мягкий голос. Но уже через минуту Ласковин понял, что мсье Кишкин кое-кого ему напоминает. Комсомольского функционера от культуры, из мелких, времен его, Ласковина, юности. Вот только бороду сбрить…

— Присаживайтесь. — Кишкин любезно уступил отцу Егорию стул (единственный в комнате), а сам расположился на подоконнике. — Вы по поводу рекламы?

Андрей посмотрел на Игоря Саввича, понял, что тот предпочитает не говорить, а слушать, и взял инициативу на себя.

— Нет, — сказал он. — Мы по поводу статьи о вампире.

— Какой именно? — Кирилл Кишкин, так же, как и сам Ласковин, на первый взгляд выглядел моложе своих лет. Сейчас Андрей оценил бы его возраст в двадцать восемь — тридцать.

— Интервью, — сказал он. — В январском номере.

— А, понял. — Кишкин дружелюбно улыбнулся. — Было такое интервью.

— Мы бы хотели познакомиться с его героем.

— К сожалению, это невозможно! — Редактор «Бурделя» развел руками. — Прошу прощения, господа!

— Редакционная тайна? — подыграв, «с пониманием» спросил Ласковин.

— Нет. Героя просто не существует.

— Это как? — вмешался отец Егорий. — Умер?

— Да нет! Его вообще не было. Это выдумка. Фантазия. — Он перевел взгляд с Игоря Саввича на Ласковина, выглядевшего «доступней». — У нас молодой коллектив авторов, талантливых авторов, и я как редактор практически не вмешиваюсь в процесс. Да, это выдумка, но, если она вас заинтересовала, вы можете поговорить с Сашей. — Кишкин встал. — Он хорошо знает автора. Мы заинтересованы в читателе, господа, а читатель предпочитает что-нибудь неожиданное, пусть и недостоверное. Не одни мы так поступаем, господа. Практически большинство газет и журналов… Кстати, — он взял со стола экземпляр «Бурделя», — видите, на последней странице — ссылка: «За публикуемые материалы редакция ответственности не несет». — Кишкин посмотрел на хмурого отца Егория и, уже оправдываясь, произнес: — Ну, в общем-то, безобидная шутка…

Игорь Саввич его не слушал. Он размышлял. Ласковин посмотрел через плечо Кишкина в окно. За трамвайной линией располагался заснеженный сквер с желтыми полосками тропинок.

— Действительно, о материалах вам лучше поговорить с Сашей, — проговорил редактор. — Это, в общем, его епархия…

Отец Егорий вперил в него взгляд черных холодных глаз.

— А ты чем занимаешься? — резко спросил он.

— Я? — Видно было, что Кишкин старается взять себя в руки, но этот бородатый просто гипнотизировал. — Я больше со спонсорами общаюсь. У нас очень сильный спонсор, он…

— Врешь! — отрезал отец Егорий и поднялся. Ласковин обменялся с ним взглядом и еле заметно кивнул.

Игорь Саввич вышел, хлопнув дверью, но Андрей остался.

— Простите? — крикнул вслед отцу Егорию Кишкин.

— Охотно, — произнес Ласковин, оказываясь вдруг на линии между редактором и дверью. — Мы еще побеседуем!

Взяв единственный стул, Андрей отломил от него ножку и вложил под дверную ручку. Теперь открыть дверь снаружи стало затруднительно.

— А поначалу ты мне понравился, Кирюша, — сказал он побледневшему редактору. — Присядь!

И прихватив Кишкина за отвороты пиджака, посадил на письменный стол, прямо на хрустальную, полную окурков пепельницу.

— Ты соврал, — произнес он негромко. — А врать нехорошо. Разве тебя этому не учили в институте? Ты ведь образованный человек, Кирюша. Что закончил? Журфак?

— Да, — сдавленно ответил Кишкин.

— Вот-вот, — продолжил Ласковин. — Журналист. Не хочется поступать с тобой как с обычным бандитом, понимаешь?

Ласковин в упор глядел на перепуганного редактора и не испытывал ровно никаких чувств. Он знал, что должен сделать, и обдумывал, как сделать это побыстрее и минимальными средствами.

— Образованный человек, — повторил Андрей, словно пробуя слова на вкус. — Так, да? А по сути ты — говно! — продолжал он, не повышая голоса, но вплотную приблизив свое лицо к побелевшей физиономии редактора. (Похоже, сердечко у бедняги пошаливает!) — Говно, — повторил он брезгливо. — Тихое такое, жиденькое говно! Нет, на журналиста ты не похож! А похож ты на кидалу. Знаешь, кто это? — Кишкин судорожно кивнул. — Молодец! Может, ты гомик?

Редактор «Бурделя» помотал головой. Похоже, у него от страха отнялся язык.

Андрей отпустил его и отошел на пару шагов.

— Ладно, — сказал он, — к делу не относится.

И газетенка твоя тоже к делу не относится. Давай адрес и не отнимай у нас времени.

— У меня нет адреса! — не очень уверенно пробормотал Кишкин. — Он у Саши! — И попытался слезть со стола. Должно быть, сидеть на пепельнице из толстого хрусталя было не слишком комфортабельно.

— Место! — жестко приказал Ласковин и неожиданно отвесил Кишкину хлесткую оплеуху. — Адрес! — И еще одно красное пятно появилось на другой щеке редактора.

Ласковин взял Кишкина за отвороты пиджака, притянул к себе, одновременно вдавливая в стол, и, стараясь точно копировать интонации покойного Крепленого, произнес:

— Ты даже не представляешь, что я с тобой сейчас сделаю!

И Кишкин сдался. Нравственно и телесно. Пухлые губы его задрожали, и с ним приключился конфуз, заставивший чистоплотного Ласковина отодвинуться на метр.

— Адрес! — рявкнул Андрей.

— Я дам, дам. — Кишкин снова попытался встать.

— Сидеть! Сам возьму! Где?

— В столе. В верхнем ящике, белая папка.

Андрей без труда нашел искомое — толстую дорогую папку с эмблемой «Графика-М», и через полминуты выудил из нее листы с пометкой «Вампир-3». Там же были и фотографии, те, что в газете, и еще три. Ни на одной лица «вампира» не было видно. Зато здесь был адрес: Серпуховская, 3, кв. 296.

Андрей сложил материалы и фотографии и спрятал в карман.

— Что вы с ним сделаете? — сдавленным голосом спросил Кишкин.

— Убьем! — не выходя из имиджа, ответил Ласковин. — Рискнешь нам помешать — убьем и тебя! — И выдернул ножку из-под дверной ручки.

— Штанишек жаль, — сказал он вместо прощания. — Надо укреплять сфинктеры!

И прикрыл за собой дверь.

Отец Егорий ждал его в пустой комнате. Наверняка он слышал большую часть «беседы», но ничего не сказал.

Выйдя в коридор, Ласковин заглянул в комнату, где стоял компьютер.

— Закрой за нами, Саша!

— Иду, — отозвался коммерческий директор. — Вот, возьмите на память! — И протянул каждому по номеру газеты. — Свежая!

— Спасибо! — поблагодарил Ласковин, и они покинули «Бурдель».

— Есть, — сказал Андрей уже на площадке, протягивая отцу Егорию пачку бумаг.

— Потом, — отмахнулся тот. — В машине. Ты его не очень помял?

— Пострадал только костюм, — усмехнулся Ласковин. — Смотри-ка! — воскликнул он, глядя на первую страницу нового номера «Бурделя». — Ну, так мы без работы не останемся!

— Что? — спросил Игорь Саввич, и Ласковин продемонстрировал ему занявшую четверть полосы клыкастую рожу, выглядывающую из-под пышных ягодиц наклонившейся фотомодельки.

Отец Егорий взял у Ласковина газету (хотя из кармана его пальто торчал точно такой же номер) и, найдя нужную страницу, по диагонали просмотрел статью.

— Вот это уже фантазия! — заключил он. — Совсем другой стиль.

Из реплики этой следовало, что вампира-эстета он фантазией не считает.

— Чеснок будем покупать? — улыбнулся Андрей.

— Обойдемся. Прямо сейчас поедем?

— А зачем откладывать? — отозвался Ласковин. — День сегодня хороший. Солнечный. Поехали!

По просьбе отца Егория Сарычев высадил их у Витебского вокзала. До Серпуховской они дошли пешком. Выпавший утром снег посверкивал на солнце.

— Хорошо бы его на улицу выманить, — сказал Ласковин, поглядев на небо. — Пишут, солнечный свет для них смертелен. Сам он, правда, отрицает. Как вы думаете, отец Егорий?

— Много пишут, — неопределенно отозвался Игорь Саввич. — Не боишься?

Похоже, ирония Ласковина до него не доходила.

— В ужасе! — сказал Андрей и засмеялся. Он не испытывал ни малейшего беспокойства. Вчерашнего «мага» стоило опасаться. А вампир — нечто из области фантазии. Вампир, живущий на Серпуховской и дающий интервью в бульварную газетенку? Андрей фыркнул.

— Невероятно, но факт! — сказал он и снова засмеялся. Так громко, что три девушки, шедшие навстречу, с удивлением и интересом посмотрели на него.

— А чесночку бы не помешало прихватить, — произнес Ласковин, поддразнивая своего спутника. — В крайнем случае — с борщом можно съесть. Вот сэнсэй мой говорит: борщ без чеснока — не борщ.

— Помолчи, — попросил отец Егорий, пряча руки в карманы пальто.

Ласковин пожал плечами. Он чувствовал себя слишком хорошо обученным, чтобы опасаться маньяка-психопата, ежели под вампировой маской есть хоть кто-нибудь кровожадный. В теперешней превосходной форме он мог бы упаковать не только одного шизика, но и целый дурдом вместе с санитарами.

Внешность у «вампира» оказалась самая что ни на есть человеческая. Ни намека на клыки, глаза не красные, а карие. Ничего особенного, только волосы знатные: длинные, блестящие и черные, как вороново крыло. Единственное, что отвечало традиционному портрету упыря, — бледность. Но бледной кожей в Петербурге к концу зимы никого не удивишь. В общем, больше всего «вампир» напоминал эстрадную звезду четвертой или пятой величины. Наличествовал в комнате рояль и дорогущий музыкальный центр с колонками в полтора метра высотой, что еще больше углубляло эту ассоциацию.

Двое незнакомых мужчин, похоже, несколько удивили «вампира». Но после короткой паузы хозяин сделал приглашающий жест, так и не задав традиционного вопроса.

Отец Егорий вошел в квартиру первым. Он снял пальто, оставшись в толстом черном свитере и мешковатых брюках. Если не принимать во внимание крест, Игорь Саввич вполне мог бы сойти за спортсмена-гребца в отставке. «Вампир» мельком взглянул на крест, но ни само серебро, ни форма, в которую оно было отлито, его не обеспокоили. Ласковин рядом с могучим иеромонахом смотрелся обыденно, но первая фраза хозяина была обращена именно к нему. То есть с самого начала он дал понять, что считает Ласковина главным в дуэте.

— Проболтался-таки Арик! — укоризненно произнес «вампир». — Вы ведь из-за этой дурацкой статьи меня навестили, верно?

— Из-за нее! — пробасил отец Егорий.

«Вампир» ростом был ему по плечо, уступая даже Андрею сантиметров семь-восемь.

— Что ж, проходите, — сказал хозяин. — Вот сюда, в комнату. Будем нести бремя славы! — И улыбнулся Ласковину. Тут-то Андрей и убедился, что хищных клыков во рту «вампира» не наблюдается.

— Кто такой Арик? — спросил отец Егорий, пока Ласковин не без зависти разглядывал аппаратуру и целый стеллаж дисков слева от зашторенного окна.

— Арик? — Хозяин, слегка наклонив голову, оглядел своего нежданного гостя. — Арнольд Шаповалов. Журналист, подбивший меня на эту авантюру.

— Это не он, — оправдал неведомого Арика Ласковин. — Адрес мы получили у редактора. После определенного нажима.

— Не важно. Так чем я могу вам помочь?

— Давайте немного побеседуем! — предложил Андрей, искоса взглянув на отца Егория, расхаживающего по комнате. Сам хозяин делал вид, что не замечает недружелюбного гостя. Из вежливости?

— Меня зовут Андрей, — представился Ласковин.

— Сигизмунд, — «вампир» слегка поклонился.

— Редкое имя!

— Так звали моего деда, — пояснил хозяин. — Вы любите музыку?

— Пожалуй, да.

— Солнечный сегодня денек, — пробасил отец Егорий, оказываясь между ними. — Хороший!

— Хм, да, неплохой… Позвольте! — Сигизмунд ловко обогнул отца Егория и быстрым движением раздвинул шторы. Солнечный свет упал на его бледное лицо, сделав его еще более бесцветным.

— Так лучше? — спросил он. — Я-то предпочитаю полумрак. — Сигизмунд говорил так, словно извинялся. — От яркого света глаза устают.

Лишь истинный петербуржец мог назвать «ярким» свет мутноватого февральского солнца.

— Так что бы вам хотелось послушать? — Хозяин вновь посмотрел на Андрея. — Я недавно из Швеции очень неплохие диски привез, совершенно новые. Впрочем, сейчас достать новую, действительно новую музыку — совсем не такая проблема, как двадцать лет назад. Ну вы, Андрей, наверное, не помните?

— Почему же? — проговорил Ласковин, скользя взглядом по торцам компактов. — Не двадцать, но помню. Может быть, этот?

— Этот? О! Бьёрк! Превосходно! — сказал Сигизмунд, вкладывая компакт в «полочку» проигрывателя.

Вибрирующий голос Бьёрк заполнил комнату. Лучший звук, какой когда-либо слышал Ласковин. Ощущение полного присутствия.

— Можно это выключить? — раздался требовательный голос отца Егория.

— Выключить? — Сигизмунд удивленно посмотрел на гостя.

— Да!

Хозяин перевел взгляд на Андрея, пожал плечами, словно извиняясь, и коснулся сенсора. Звук исчез. Тишина была голой, как неровно выбеленный потолок.

— Так о чем вы хотели бы побеседовать? — спросил Сигизмунд. — Можем поговорить и о статье, раз уж это она привела вас ко мне. Присаживайтесь, прошу вас! — Он указал на одно из кресел.

— Вы назвали эту статью авантюрой, — сказал Андрей, садясь. — Почему, Сигизмунд?

— Я не люблю привлекать к себе внимание, — ответил хозяин, опускаясь в другое кресло, поставленное под углом градусов в шестьдесят к первому. — То есть, — продолжал он, — как человек искусства я понимаю необходимость рекламы. Но не дурацкой же популярности!

Отец Егорий продолжал расхаживать по комнате, время от времени бросая на Сигизмунда мрачные взгляды. Если последнего это и раздражало, то виду он не подавал.

— Мне потребовалась определенная услуга, — произнес Сигизмунд, — и Арик через спонсоров «Бурделя» оформил мне необходимый документ. А в качестве ответной услуги предложил помочь ему с этим, если можно так выразиться, интервью. Их газета постоянно испытывает потребность в подобной болтовне, а выдумать что-нибудь свежее… — Он улыбнулся.

— Но ведь это вы на фотографиях, Сигизмунд, — сказал Андрей. — И квартира ваша. А девушка? — Улыбкой он смягчил возможную бестактность вопроса. — Тоже ваша?

— Квартира, разумеется, моя. И сам я — в ней! — Сигизмунд рассмеялся. — Без этого статья вышла бы беспредметной, верно? А девушка… Девушка не моя, приглашенная. Так что, если вы пришли ко мне из-за девушки, прошу прощения. Ничем не могу помочь!

«Я знаю, что не из-за нее, — понял Ласковин по выражению его лица. — Шутка!»

— И еще, — доверительно наклоняясь к Андрею, произнес Сигизмунд. — Мне было любопытно узнать, как отреагируют массы на несколько нетрадиционную этику!

— Вы имеете в виду: на употребление в пищу человеческой крови? — осведомился Ласковин.

— Ну да! Сейчас своеобразное время: идеалы, убеждения, понятия о приличиях — все меняется. В том числе и отношение к подобным вещам. Вы согласны?

— Отчасти, — уклонился Андрей. — Скажите, Сигизмунд, а вы действительно употребляете ее в пищу?

— В пищу? А, вы о крови! Нет, может быть, мой ответ вас разочарует, но в пищу я ее не употребляю.

— Почему это меня должно разочаровать, Сигизмунд?

От этого имени на языке оставался приятный осадок, остаточный вкус. Как от бархатного чешского пива.

— Вы мне показались оригинальным человеком, Андрей. Человеком, которого не смутишь ни видом, ни вкусом крови. Вы случайно не доктор?

Ласковин покачал головой.

— В любом случае, — сказал хозяин квартиры, придвигаясь к Андрею поближе и кладя ладонь ему на руку, — я рад нашему знакомству. Может быть, на что-то подобное я и надеялся, когда поддался на уговоры Арика. В нашем большом городе так редко удается найти нового, по-настоящему интересного человека. Вы понимаете, что я имею в виду?

«Манерами он похож на гомика, — подумал Ласковин. — Но не гомик. Или все-таки гомик?»

На расстоянии вытянутой руки Сигизмунд производил потрясающее впечатление. Темные мерцающие глаза, матовая кожа, яркие губы, блестящие волнистые волосы и еще тот неуловимый налет аристократизма, какой бывает только от сочетания крови и воспитания. Андрей вдруг почувствовал себя грубым и неуклюжим. Его кисть (форму ее Ласковин до сих пор считал безупречной) выглядела обезьяньей лапой в сравнении с длинными, будто вылепленными из алебастра пальцами Сигизмунда. Ласковин испытывал легкую зависть. Этот человек напоминал ему подружку Ленору Цой, но был еще утонченнее, нет, благороднее.

«Нет, он не голубой!» — решил Ласковин.

Под тонкими чертами лица, под женственно-мягкой улыбкой чувствовалась настоящая мужская твердость.

«Этот человек может быть опасен!» — подсказал ласковинский инстинкт воина.

«Чепуха, — отмахнулся он. — Мы — в разных категориях!»

Впрочем, ссориться с Сигизмундом ему не хотелось. Обижать хозяина квартиры казалось ему глупым, грубым и бестактным. Невольно Андрей оглянулся на отца Егория.

Тот стоял, вернее, возвышался, позади Сигизмунда. И выглядел в сравнении с ним сущим неандертальцем. Огромная косматая горилла, поблескивающая глазками из-под щетинистых надбровий.

«Что за идиотские сравнения!» — опомнился Андрей.

— Можно спросить, чем вы занимаетесь? — поинтересовался он. — Вы музыкант?

— Только как любитель. Я — художник.

«Так я и думал», — сказал себе Ласковин. И указав на сделанный пером рисунок в деревянной рамке, украшавший стену над полкой с компакт-дисками:

— Это — ваше?

— Ну что вы! — отмахнулся Сигизмунд. — Если бы это было моим, я чувствовал бы себя гением. Это Гойя. Не подлинник, разумеется, копия. Но очень хорошая копия. Ей уже почти полтораста лет. Так что и ее можно считать своего рода оригиналом.

— Было бы интересно взглянуть на ваши работы, — сказал Андрей. — Что может писать столь утонченный человек?

— Не обольщайтесь, — ответил Сигизмунд. — Я не более чем способный рисовальщик. Меня покупают на аукционах, потому что некая галерея в Голландии удосужилась сделать мне небольшое имя. Знаете, реклама в журналах, альбом… Но сам-то я знаю, — Сигизмунд похлопал Ласковина по руке, — чего стою. Нет у меня в доме моих картин. Зато есть несколько не моих. Настоящие шедевры. Я покажу их вам чуть позже. Все-таки мне хотелось бы поставить какую-нибудь музыку. Может быть, ваш сумрачный друг выберет по своему вкусу? — Он повернулся в кресле, обратившись к отцу Егорию: — Игорь Саввич, если вас не затруднит, подыщите то, что вам по вкусу?

— То, что мне по вкусу, придется не по вкусу тебе, тварь! — жестко произнес отец Егорий, сжав кулаки. Андрей даже вздрогнул от неожиданности.

— Сатаническое отродье! — прорычал иеромонах, шагнув вперед. Казалось, он сейчас ударит сидящего перед ним маленького, хрупкого Сигизмунда.

— Андрей! — Сигизмунд повернулся к Андрею в поисках защиты. — Что происходит, Андрей?

Губы его дрожали. Беспомощный мягкий интеллигент перед разъяренным варваром.

— Андрей!

Ласковин вскочил на ноги. Он был готов броситься между отцом Егорием и человеком, который вот-вот мог стать его невинной жертвой. Но, отведя взгляд от лица Сигизмунда и встретившись глазами со своим духовным наставником, заколебался.

— Раздави тварь! — жестким, холодным, «чужим» голосом приказал Игорь Саввич. — Не человек это! Убей его!

— Вы с ума сошли! — прошептал Сигизмунд, вжимаясь в кресло. — Вы ненормальный!

— Убей! — закричал отец Егорий и ринулся на Сигизмунда.

Андрей, решившись, загородил ему путь.

— Погодите! — воскликнул он. — Нельзя же так!

Отец Егорий заскрипел зубами. Он готов был смести Ласковина с дороги, но понимал, что это не удастся. И отступил.

Андрей повернулся к Сигизмунду.

— Не бойтесь, — произнес он. — Ничего страшного.

— Спасибо, спасибо вам, — прошептал Сигизмунд, хватая Ласковина за руку. — Спасибо!

«Черт! — Андрей с трудом удержался, чтобы не вырвать ладонь из этих прохладных пальцев. — Черт!» Отец Егорий был не так уж неправ! Этот человек выглядел испуганным, нет, охваченным ужасом: расширенные зрачки, дрожащие губы, испарина на лбу… и совершенно сухие ладони.

«Черт!»

Полсекунды потребовалось Ласковину, чтобы осмыслить происходящее. И, вероятно, столько же — Сигизмунду, чтобы понять: Андрей заподозрил неладное.

Если бы сейчас хозяин квартиры заговорил, может быть, ему и удалось бы рассеять сомнения Ласковина. Но Сигизмунд не стал экспериментировать.

Ласковин не успел вырвать руку. Тонкие пальцы сжали его кисть с нечеловеческой силой. Правая рука того, кого отец Егорий назвал «тварью», описала в воздухе круг, и три острых блестящих когтя выскользнули из сжатого кулака. Три десятисантиметровой длины лезвия. Взмах — и когти вспороли кожаную куртку Ласковина, как бритва — бумагу. Андрей попытался поворотом высвободить руку, но тщетно. Такой же неудачей окончилась попытка выдернуть легкого с виду Сигизмунда из кресла. На деле он оказался далеко не легким. Ласковин чудом уклонился от лезвий, свистнувших на уровне его живота.

— Нет, — произнес все тем же чувственным голосом Сигизмунд. — Я не употребляю в пищу человеческую кровь. Я живу ею! Но ваш бестактный друг испортил нам удовольствие!

Движением, почти неразличимым для глаза, вампир оказался на ногах, по-прежнему сжимая руку Ласковина.

— Мы могли бы наслаждаться друг другом много-много дней! — тихо сказал он, глядя в глаза Андрею. — Много-много дней и ночей! Но этот безумный священник, этот чурбан все-все испортил! Прости, мой друг! Теперь мне придется тебя просто убить.

«Если не можешь использовать силу, используй слабость!» — говаривал Зимородинский.

Андрей повернулся вокруг собственного плеча (схваченная рука оказалась у него за спиной) и, используя инерцию поворота и жесткость захвата, нанес, наверное, лучший в своей жизни уро-маваши-гери с захлестыванием в голову противника.

Удар был настолько мощный, что острая боль пронзила пяточную кость Ласковина. Такой удар мог проломить череп, изувечить, во всяком случае, надолго отправить человека в беспамятство. Вампир устоял. Пятка Ласковина попала ему немного ниже уха и, двигаясь (соскальзывая) вверх, разорвала ушную раковину. Но вампир выдержал, как выдержал и его череп. Хотя мгновение адской боли ошеломило его. Воспользовавшись этим мгновением, Ласковин крутанул его, как партнершу в рок-н-ролльном па, и, когда тот оказался в наибольшем отдалении, на расстоянии двух вытянутых рук, рванул его на себя и полностью вложился во встречный йоко-гери в область печени.

Пальцы вампира соскользнули с руки Андрея, ставшей скользкой от пота (при этом едва не оторвав Ласковину кисть), а сам Сигизмунд, сложившись пополам, врезался в блок музыкального центра, опрокинул его, перевернулся в воздухе, как кошка, упал на руки, но тут же вскочил и двинулся на Ласковина.

Вид у твари был жуткий. Правое ухо висело кровавыми лохмотьями, вся фигура его была скособочена влево, рот стал непропорционально огромным, а лицо постоянно двигалось. Как у игрушки из пористой резины. Правда, даже сейчас вампир не выглядел уродливым и никаких клыков не торчало у него изо рта. Зато три стальных когтя были пострашнее клыков.

Ласковин уклонился от полосующего удара. И от встречного движения левой руки тоже уклонился. Но, когда попытался атаковать сам, вовремя понял: вампир угадывает каждое его движение. Доведи он атаку до конца — и сверкающие когти погрузились бы ему во внутренности. Ласковин присел на левую ногу и выполнил длинную подсечку… Опять тварь угадала его прием. Причем даже раньше, чем Андрей начал движение. Кувыркнувшись в духе капоэйры, Ласковин поддел ногой стул и послал его в противника. Тот поймал стул с элегантной легкостью и аккуратно поставил на ковер. Это заняло вампира на мгновение, Ласковин успел выскользнуть из угла и снова оказался в центре комнаты, по счастью, достаточно просторной. Еще пара движений — и Андрей уяснил тактику врага. Нет, тактикой это назвать было нельзя. Во-первых, вампир безошибочно угадывал все, что собирался делать Ласковин. Во-вторых, он двигался быстрей и аккуратней, чем Андрей. Причиной, по которой Ласковин до сих пор не попробовал на себе остроту стальных лезвий, было то, что вампир старательно огибал все предметы мебели и возвращал в исходное положение опрокинутые кресла и стулья. Зато атаковала тварь совершенно одинаково: полосующее движение когтями на уровне живота (не выше и не ниже) и хватательное движение левой рукой. От ударов Ласковина вампир уклонялся с потрясающей ловкостью, угадывая их даже тогда, когда сам Андрей еще не знал, каким будет следующее движение. Какое-то время Ласковин надеялся, что тварь устанет (ей крепко досталось в первые секунды схватки), но надеялся он зря. Устал сам Ласковин. Хуже того, ему стало казаться, что вампир намеренно не спешит его прикончить. Играет, как хищник — с обреченной жертвой.

Пока Ласковин и его неутомимый противник метались по комнате, Игорь Саввич глядел на них, прижавшись к стене и шепча все известные ему молитвы против нечисти. Помогало это или нет, он не знал. Во всяком случае, вампир, хотя и не истаял дымом, как девка-бесовка в ту памятную ночь, но до Андрея пока не добрался.

Сражавшиеся двигались так быстро, что отец Егорий просто не мог за ними уследить. Но кто кого гонит — понимал. Снявши с шеи нагрудный крест, он сжал его в руке и, выставя перед собой, вновь и вновь обращался к Богу с мольбой о помощи.

Сражавшиеся мелькали, как пламенные тени, иногда замирая на пару мгновений, и тогда отец Егорий мог видеть тварь, жутко скалящуюся, с окровавленной головой, играющую когтистой лапой, и Андрея — в располосованной куртке, потного, тяжело дышащего, настороженного, как увидевший охотника олень.

Несколько раз вампир застывал спиной к отцу Егорию. Так близко, что тот мог бы схватить его. Но это было бы глупостью. Игорь Саввич видел (и слышал!), какой удар нанес ему Андрей. И видел, как быстро оправилась тварь от этого удара.

А ведь он, иеромонах, не умел ломать доски ударом кулака, пусть кулак его и выглядел вполне подходящим для этой цели.

Тварь остановилась в очередной раз. Игорь Саввич видел узкую спину, длинные волосы, пропитавшиеся с одной стороны кровью из разодранного уха. Еще он видел лицо Андрея: тот тяжело дышал, пользуясь короткой передышкой, чтобы восстановить силы. Отец Егорий вдруг сообразил: это тварь дает Ласковину такую возможность. Чтобы продолжать игру. Он понял: вампир может в любой миг убить и Андрея, и его самого. Они в полной власти твари! Отец Егорий мотнул головой, отгоняя наваждение. Не иначе как сам вампир внушает эти мерзкие мысли. Будь у отца Егория пистолет, он не раздумывая разрядил бы его в эту узкую спину в клетчатой ворсистой куртке. Но у него не было пистолета. И тогда, взявши цепь, на которой висел крест, серебряное распятие старинной работы в три фунта весом, драгоценный подарок ныне почившего наставника его, отца Александра, Игорь Саввич взмахнул им, как кистенем, и обрушил на голову твари. Раздался звук, будто кусок железа уронили на пол. Вампир обернулся, перестав гримасничать. Теперь лицо его выражало одно лишь чувство: изумление. Видно было, что удар, нанесенный рукой отца Егория, мало повредил твари. Но изрядно удивил.

— Как ты… — произнес вампир удивительно мягким голосом. — Как ты мог утаить…

— Мог! — перебил отец Егорий, отступая к стене. И тут вампир бросился на него, ударил головой в подбородок (почему головой, а не когтями? — успел удивиться отец Егорий). Было больно, в глазах стало темно, но Игорь Саввич не упал — упал вампир. И остался лежать, глядя на монаха с тем же изумлением темными, лживо добрыми глазами.

— Слава Богу, — сказал Ласковин, потирая костяшки правой руки. — Я уже думал, он нас прикончит!

— Господь поразил его? — проговорил отец Егорий, у которого еще двоилось в глазах.

— Моей рукой, — восстанавливая дыхание, ответил Андрей. — Спасибо, отец Егорий! Вы очень вовремя вмешались!

— Что ты с ним сделал? — спросил иеромонах, наклоняясь над лежащим.

— Вы отвлекли его, и я… кажется, сломал ему шею!

Ласковин не предполагал, что его удар, пусть и нанесенный в полную силу в основание черепа, может привести к такому результату. Но неестественное положение головы вампира говорило само за себя.

Ласковин тоже наклонился над поверженным. Он хотел повнимательнее рассмотреть когти, вдруг выросшие из руки Сигизмунда. Это оказались не когти — своеобразный кинжал с тремя лезвиями и поперечной рукоятью. Он напомнил Ласковину кое-что из китайского оружия в книгах Зимородинского. Кинжал выпал из руки твари и лежал рядом, поблескивая полированным металлом клинков. Андрей поднял его и машинально прикинул по ладони. Оружие располагалось в руке удобно и твердо…

— Он жив, — вдруг сказал отец Егорий. Ласковин посмотрел на вампира и увидел, что у того подергиваются губы. Будто хочет что-то сказать…

— Добей его! — приказал отец Егорий с такой решимостью, что Ласковин поразился. Он-то знал, что жестокость, тем более сознательная жестокость, совершенно не свойственна иеромонаху.

Ласковин взглянул на вампира, и его вновь удивила утонченная красота этого лица. Андрей никогда в жизни не убивал. Мысль о том, чтобы отнять жизнь у беспомощного противника, была противоестественна. Это была не борьба, а убийство. Но отец Егорий уже доказал, что разбирается в происходящем.

Андрей медлил до тех пор, пока не увидел, как шевельнулись пальцы правой руки Сигизмунда.

Кинжал все еще был в руке Ласковина, и, почти не раздумывая, он ударил вампира в грудь. Все три клинка с потрясающей легкостью погрузились в тело. Три глубокие раны на расстоянии примерно семи сантиметров друг от друга. Ласковин выдернул лезвия и отодвинулся, чтобы избежать брызнувшей из ран крови. Но кровь вампира лишь смочила клетчатую ткань его куртки. Да еще показалась в уголках губ. Ласковину почудилось: тварь улыбается.

Ласковин вопросительно посмотрел на отца Егория.

— Надо бы голову ему отрезать, — неуверенно пробормотал тот.

— Что-то мне не хочется, — признался Андрей. И провел рукой по глазам Сигизмунда, опуская веки.

— Совсем как человек, — проговорил он. — Прочли бы отходную, отец Егорий?..

— Не подобает сатаническое отродье отпевать! — отрезал Игорь Саввич.

— Что ж мы теперь делать с ним будем? — спросил Андрей.

— Думаю, лучше уйти, — рассудительно произнес отец Егорий. — Мы свое дело сделали, и мы не преступники, чтобы заметать следы. Так что уйдем, и все. Живет он один, хватятся не скоро… а я отцу Серафиму позвоню. Пусть посодействует!

— Пусть так, — согласился Андрей. — Только, — он достал платок, — вы пока одевайтесь, а я отпечатки наши подотру. На всякий случай.

Так он и сделал. И еще смыл кровь с тройного кинжала, который решил захватить с собой. Вы-глянув на лестницу, Андрей убедился, что там никого нет, и они с отцом Егорием вышли. Дверь вампировой квартиры закрылась, когда Ласковин нажал на подвижный цилиндр замка. Никого не встретив, они сошли вниз, в крохотный двор, заваленный мусором и пустыми коробками. Минут через десять они уже садились в машину на стоянке у Витебского вокзала. Петя, как всегда, от вопросов воздержался, хотя, когда Ласковин снял верхнюю куртку (в машине было тепло), та, что под ней, оказалась располосована буквально на ремни.

Вечером отец Егорий позвонил отцу Серафиму и разъяснил, какая помощь необходима. Вернее, рассказал о том, что произошло. Его «опекун», похоже, был весьма удивлен, хотя чему удивляться, если сам и направил Игоря Саввича на подобные дела. Удивлен не удивлен, а обещал позаботиться.

Ласковину же ночью снилась тварь. Как она встает, подходит к окну и глядит вниз, на спящий город. И улыбается.

Глава одиннадцатая

Около двух часов следующего дня Игорь Саввич приехал к отцу Серафиму. Однако к деловому разговору они перешли только через час, дождавшись ухода Марии Глебовны.

— С почином! — поздравил отец Серафим. — Трудно было?

— Нелегко. Истинно сатанинская тварь.

— Представляю. Мне передали, что, когда приехали за телом, мерзость была еще жива. Вот уж не думал, что услышу о подобном бесе! — признался он.

— Что с телом сделали? — спросил отец Егорий.

— Сожгли. В крематории. Кстати, вовсе не обязательно было делать это самому! — укорил отец Серафим.

— Следовало дать себя сожрать? — осведомился Игорь Саввич.

— Так он сам напал на вас?

— А как ты думаешь? Если бы не Андрей, считай, пришлось бы тебе другого искоренителя искать!

— Андрей?

— Андрей Ласковин. Помощник мой. Я вас как-нибудь познакомлю.

— Помощник? — насторожился отец Серафим. — Надеюсь, он не осведомлен о наших делах?

— Полностью осведомлен! — заверил отец Егорий.

— Ты должен был посоветоваться со мной! — мрачно сказал отец Серафим.

— Это моя работа! — напомнил Игорь Саввич. — Или ты мне доверяешь… как я тебе. Или ищи другого охотника за ведьмами!

— Кстати, о ведьмах, — перевел разговор на другое отец Серафим. — Есть у меня сведения об одной.

— Одной? — Отец Егорий усмехнулся. — Да я тебе сотню могу назвать! Берешь «Рекламу-шанс», например, и переписываешь подряд из медицинского… хм… раздела!

— Особый случай, — настаивал отец Серафим. — Во-первых, это не совсем Петербург. Пригород.

А там все на виду. И ведьма эта… уж больно активна. И хитра. Вредное от нее влияние на народ идет, на паству тамошнюю, хотя, понимаешь, мерзавка даже в церковь ходит!

— Выгнать! — строго сказал отец Егорий.

— А как ты ее выгонишь? — возразил его собеседник. — Взашей вытолкать — так батюшке, сам понимаешь, неуместно.

— Я бы вытолкал! — сказал Игорь Саввич.

— Ну вот и не откажи, съезди, разберись. Если обычная знахарка — Бог с ней. Всех вшей не передавишь. Если ж колдунья, как мне донесли, — не церемонься.

— Попробуй разбери, где бес, а где полубес, — проворчал Игорь Саввич. — Собрать в один большой мешок и куда-нибудь зарыть. Как радиоактивные отходы.

— Ну уж и всех, — усмехнулся отец Серафим. — Тут шуму не оберешься! Поэтому съезди и определи, раз взялся. А там или пусть живет, или возьмем ее к ногтю… тихонько.

Игорь Саввич задумчиво посмотрел на отца Серафима. Что-то здесь…

— Патент есть у нее? — спросил он.

— И патент, и свидетельство, и даже диплом старшей медсестры. Пробовали — не подкопаешься.

— Пригород, говоришь? — произнес Игорь Саввич. — Какой?

— Всеволожск.

— Знаю. И батюшка, кстати, там добрый человек. Мы с ним недавно повстречались на беседе. Поговорю с ним, может, что посоветует…

— Не надо! — быстро сказал отец Серафим. — Никаких разговоров. Ты — сам по себе, не забыл?

— Не забыл, — проворчал Игорь Саввич. — Пусть так. Что еще у тебя? Ведьма? Экстрасенс?

Отец Серафим замялся.

— Давай, давай выкладывай! — потребовал отец Егорий. — Я ж не слепой. Кого там еще на костер определить? — И засмеялся.

— Нет, — сказал отец Серафим. — Это из другой области. О деятельности твоей официальной. Ты только дослушай, ладно? — поспешно сказал он, увидя, как нахмурился Потмаков.

— Благотворительность — это неплохо, конечно. Но уж больно рьяно ты со своим Смушко за дело взялся. Раскрываешь себя: и власти, и пресса, и спонсоры у тебя появились. Думаю, стоит тебе поумерить пыл!

«Сейчас тебе! — подумал отец Егорий. — Столовая работает, больничка вот-вот откроется, а там и приют!»

Мысленно он уже видел детишек, славных, ухоженных, правильно воспитанных в вере и послушании. Но сказать об этом отцу Серафиму? Дудки!

— Нет, — отрицательно покачал головой Игорь Саввич. — Пусть знают, кто я такой. Пусть привыкнут и запомнят. При случае же и власти, и пресса — все пригодится. И деньги тоже. Не согласен?

— Все правильно, — сказал отец Серафим, но с видом укусившего лимон. — Масштаб крутой взял, вот что плохо. Слыхал, хозяин «Прима-груз» тебе крупное вспомоществование пообещал?

— Верно, — подтвердил Игорь Саввич. — Только не мне — общине. Обещал две палаты для детей-сердечников оборудовать. И весь младший персонал на содержание взять сроком на год.

— Это какая же сумма?

— Не мое дело! — отрезал Потмаков. — И не твое!

— Есть мнение, — глядя в сторону, произнес отец Серафим, — что деньги эти лучше бы пожертвовать Церкви непосредственно.

— А я, значит, уже не Церковь? — едко осведомился отец Егорий.

— Ну, в определенном смысле, — разглядывая толстенькие пальцы, — не совсем. Ты миру себя являешь не как священнослужитель. По форме, — быстро уточнил отец Серафим, опасаясь, что собеседник его вспылит. — Я понимаю, что тебе разрешено не носить монашескую одежду…

— Нет, постой! — перебил отец Егорий. — Не разрешено мне, а указано! Указано! Тобой! А мне ряса не жмет! Ты с больного на здорового не вали! Разрешено! Ныне ж, сегодня ж к вечерне облачусь и так же впредь ходить буду. Как по сану положено!

— Ну вот, ты уже и обиделся! — сказал отец Серафим. — Я всего лишь сказал: есть мнение. Я же не сказал — прекрати! И, более того, объяснили там, наверху, — он сделал неопределенный жест, — что деятельность твоя необходима. В целях главной твоей миссии. Вот только результаты твоей работы внешней зримы и внушительны, а главной до вчерашнего дня и вовсе не было.

— Есть мнение, — язвительно произнес отец Егорий, — что православие намного древнее христианства. И мнение сие высказано публично.

— Должен тебе сказать, — возразил отец Серафим, обрадованный, что собеседник его успокаивается, — что мнение сие, хоть и заведомо ложное, может и пользу принести. Может, для русского человека православие и впрямь подревней и поважней христианства будет. В определенном смысле.

— Это кто же так решил? — поинтересовался отец Егорий. И не дав собеседнику ответить: — А то, может, давай сразу и молитвы переиначим? Что ж это мы по дурости к Христу взываем? Ниспошли нам благодать, батюшка Серафим, во имя владык и святых спонсоров!

— Кощунствуешь!

— Я?! Я кощунствую?

— Все, — спокойно, поднимая руки, произнес отец Серафим. — Не подобает нам с тобой склочничать, как торговкам на рынке. Грех это.

— Да, — опомнившись, согласился отец Егорий. — Не подобает. Прости, Господи! Прости и ты, брат! А я милостыню творил и творить буду! Может, зачтет мне Бог, когда за тайные дела ответ держать стану!

— Не злые же дела! — возразил отец Серафим. — Для Бога и они!

— Силой на силу — не по-христиански это! — сказал Игорь Саввич. — По-христиански же — милосердием гнев человеческий умерять!

— Милосердие да непротивление для сильного хорошо! — возразил отец Серафим. — У слабого же непротивление трусостью называется! Вот наберем силу, тогда сможем и без насилия веру укреплять! Не я один так думаю. И ты вроде бы со мной согласен был?

— Да не с этим же я согласен! Двойной грех: свой недуг на иного, менее крепкого, перекладывать! Вот что я думаю!

— Думай что хочешь, — сказал отец Серафим. — Только от дела не отступись!

— Не отступлюсь!

«Нет больше любви, если кто душу положи за други своя!» — напомнил себе отец Егорий. А вслух сказал:

— Адрес-то дай ведьмин. Домой поеду. Пятый час уже.

Глава двенадцатая

До Всеволожска ехали больше часа. Минут сорок пять — по городу, в машинной толкотне, в бесконечных объездах и переездах. Когда же выехали на Дорогу жизни, Петя дал волю мотору, и неказистая на вид «Волга», взревев, принялась пожирать километры не хуже «мерседеса». К сожалению, ни шины «Пирелли», ни могучий движок, ни дисковые тормоза не заменят настоящей фирменной подвески. На гладкой (для России), только что заасфальтированной дороге пассажиров мотало, как пьяного в грузовике. К счастью, километров этих до Всеволожска было всего ничего.

Притормозив у перекрестка, Петя развернул карту, показал отцу Егорию:

— Ваша вот эта, средняя девятиэтажка. Подвезти или пешком пройдетесь, как обычно?

— Пешочком, — сказал отец Егорий. — А то эдак и ходить скоро разучимся.

Петя улыбнулся, Ласковин — нет. Он предпочел бы проехать до нужного подъезда, а не брести по обледеневшим колдобинам под холоднющим ветром.

— Я вас там подожду, — сказал Сарычев, указывая вперед. — У забегаловки. А то, может, к дому подъехать? — И подмигнул Андрею.

Ласковин с Петром неплохо сошлись. Настолько неплохо, что Сарычев предложил походить с ним в закрытый для простых смертных тир и, обнаружив, что стреляет Андрей, как старушка пукает, взялся за его обучение. Взамен Ласковин показал Пете парочку простых, но эффективных айкидошных захватов-бросков и починил японскую магнитолу. Оба «телохранителя» отца Егория прониклись друг к другу уважением. Хотя при первой встрече взаимной симпатии не испытали.

— Не надо, — отказался отец Егорий. — Жди, где сказал.

Андрей и его духовный наставник выбрались наружу. Ветер, обрадовавшись, тут же выпалил в них зарядом колючего снега.

Скользя по обледеневшей глине, отец Егорий и Ласковин спустились вниз, к гаражам, обогнули их, преодолели настоящую заградительную полосу из строительного мусора, вставшей дыбом грязи и пересекающихся канав с гладкими, как стекло, склонами. Наконец им удалось «прорваться» на более-менее сносную дорожку. Хрустя замерзшими лужами, Ласковин и Игорь Саввич припустили к трем стоящим одна рядом с другой девятиэтажкам.

— Что мы о ней знаем? — спросил Андрей, отворачивая лицо от режущего ветра. Ветер немедленно впился ему в ухо. Андрей позавидовал отцу Егорию, чья грива была не хуже меховой шапки.

— Мало, — ответил Игорь Саввич. — Мало знаем. Знаем, что ведьма: то ли лечит, то ли калечит; знаем, что не старая. Вот и все. Адрес еще знаем.

— Плохо, что женщина, — заметил Андрей. — Мужика можно и припугнуть, а женщину… неудобно.

— Ведьма — не женщина, — буркнул отец Егорий. И замолчал. Верно, вампира вспомнил.

Андрей подставил ветру другое ухо. В этом городке он никогда не был. Но, с поправкой на погоду, ему здесь нравилось.

«Летом хорошо, — подумал с легкой завистью. — Лес — рукой подать. Озера…» — Он видел их на Петиной карте.

Дошли наконец. На четвертый этаж поднялись пешком. Отец Егорий лифты презирал.

Хозяйка, как заметил Ласковин, некоторое время изучала их через глазок, потом решила впустить.

— Милости прошу, — сказала «ведьма», открывши и отступая в сторону, к большому, на полприхожей, шкафу с зеркалом. У нее было контральто, но не звучное, а тихое, глуховатое, словно связки берегла.

— Тапочки…

— Мы так, — отказался Игорь Саввич, обследуя хозяйкино лицо «судейским» взглядом.

Он сказал Ласковину не все, что знал. Не сказал, что ведьму зовут Антониной, что живет она одна, но мужчин отнюдь не избегает. И при этом ухитряется не иметь дурной репутации.

Ласковин оглядел прихожую: ничего особенного, дом как дом. У Сигизмунда было поинтересней.

Комната, куда их пригласила хозяйка, тоже ничем особым не отличалась. Разве что лампадой, горящей под иконой Богоматери. Ноздри отца Егория зашевелились, словно бы он принюхивался. Икона сама по себе ни о чем не говорила. Вернее, говорила или за, или против. А пахло в квартире приятно. В комнате было еще две двери: одна на лоджию, вторая, видимо, в соседнюю комнату. На этой двери была наклеена большая и очень хорошего качества фотография горящего семисвечника.

Кресла были покрыты светло-розовыми чехлами. Андрей сел в то, что у окна. Отец Егорий садиться не стал, прохаживался между застеленным скатертью столом и сервантом, время от времени бросая хищные взгляды на закрытую дверь. Хозяйка сразу же ушла на кухню. Может, готовила что-то или просто давала гостям время осмотреться?

Отец Егорий остановился у образа, потрогал пальцем оклад.

— Ишь ты, серебро, — пробормотал он.

В этой квартире было по-домашнему уютно. Ну и что?

Отец Егорий уже понял, что легче всего определить, кто перед ним — слуга сатаны или грешный человек, — интуитивно. Вернее, спросивши у Бога с правильной молитвой в сердце. У Бога спросишь — Бог ответит. Или не ответит, оставив человека наедине с его пресловутой «свободной волей».

Андрей, пользуясь своим отличным зрением, не вставая, изучал корешки книг.

Две полки эзотерической литературы, томов десять — по христианству: «Добротолюбие», «Жития», Священное Писание, конечно… Остальное — вразброд: «травники», Достоевский, астрология, сказки Афанасьева, «Дыхательная гимнастика йоги», драгоценные камни… И ни одного томика так называемой массовой литературы: детективов, фантастики… Хотя что может быть более «массовым», чем Библия? Иное дело, что читают ее редко, а не «каждодневно», как требует отец Егорий.

В лоджии на цветочных ящиках лежал снег. Тусклый зимний день. Вьюга. А здесь хорошо. «Затишно», как говорил Зимородинский. Почему так? Тепло? Запах? Андрей принюхался: пахло едой, хорошим мылом, свежевыглаженными простынями и чуть-чуть — гарью.

«Ведьма, — подумал он. — Ну и ну!»

После обеленного наставником «тибетского мага» и чуть не прикончившего их вампира — такая обыденная квартира. Дети в школе, муж на работе… «Нет у нее ни мужа, ни детей!» — по неким неуловимым признакам определил Андрей. Может, это вроде ямки муравьиного льва? Уютная такая вороночка в песке. Похожая на сотню других, даже еще безобиднее. Давай, мурашка, добро пожаловать! Или это обычная женщина, добрая, умная и потому одинокая… ведьма?

Отец Егорий мерил комнату широкими шагами. Паркет под ковровой дорожкой негромко поскрипывал. Большие ступни в черных полушерстяных носках мягко распределяли вес его могучего тела. Отец Егорий нервничал. Он чувствовал себя охотником, пытающимся угадать лежку зверя под толстым слоем снега.

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» — повторял он механически, в такт собственным шагам, мысленно осеняя себя крестным знамением.

Отец Егорий помнил ту, с голым черепом. Ее он узнал бы под любой личиной. Эта — другая. Кто?

Запах разогретого сливочного масла появился первым. Следом — хозяйка. Улыбнулась поочередно обоим, поставила блюдо на стол и снова исчезла на кухне. Вернулась с чайником, вареньем и чашкой сметаны. Только что испеченные блины пахли потрясающе.

— Присаживайтесь! — пригласила хозяйка.

— Спаси Бог! — сказал отец Егорий и покосился на образ Богоматери. Пламя ровное, не шелохнется.

Андрей немедленно пересел к столу. На улыбку хозяйки ответил улыбкой же, но особой, «обаятельной». И с удовольствием отметил — задел. К такой улыбке ни одна женщина не может остаться равнодушной.

— Ну а вы, батюшка? — спросила хозяйка у отца Егория. — День сегодня не постный, разве нет?

— Я не голоден, — сказал отец Егорий.

— Ой ли? А подумать можно — боитесь. Не бойтесь, не отравлю! И не заколдую! — Она рассмеялась. — Вот герой, — Антонина кивнула на Ласковина, — он-то знает: сначала у Бабы Яги завтрак стребуй, а потом за горло бери! Похожа я на Бабу Ягу, батюшка? — И подбоченясь, с вызовом, засмеялась. Не для Игоря Саввича — для Андрея.

Чем-то все же она напоминала Потмакову ту, лысую. Но Бог молчал, и, пробормотав: «Смехи да хихи…» — отец Егорий сел за стол. Упорствовать было глупо, а выглядеть глупо Игорь Саввич не любил.

«А у нее хорошая фигура, — отметил Ласковин. — И лицом недурна. Вот только подать себя не умеет. Или не хочет?»

Блины оказались замечательные, нежные, с вишневым вареньем — сущий деликатес. Андрей и не заметил, как умял полную дюжину. Да и отец Егорий не очень-то отстал. Хозяйка глядела с удовольствием, с улыбкой.

Лицо у нее было неяркое, скуластое, глаза невелики, но живые, блестящие, с «игрой», как агаты. Волосы темно-русые собраны на затылке узлом, попросту. И никакой косметики, хотя, если б ей подчернить брови и ресницы, хуже не было бы. Неярка, но кожа хорошая и шея длинная. По закрытому вороту платья — орнамент из розовых цветков в тон обоям и мебельным чехлам.

«Если ей и за тридцать, то совсем чуть-чуть», — подумал Ласковин, любуясь гладкой шеей хозяйки.

— Как тебя величать? — спросил отец Егорий. «Как стыдно! — спохватился Ласковин. — Мы ведь даже не представились!»

— А то не знаете? — улыбнулась женщина. — Антониной!

— А по отчеству?

— Сергеевной! — И хихикнула.

— Игорь Саввич! — сказал Потмаков. — А друг мой — Андрей Александрович!

— А по чину кто? — дразня, спросила Антонина. — Друг ваш, — «глазки» в сторону Андрея, — диакон, должно быть. А уж вы-то не меньше как иерей?

— Не угадали! — отрезал отец Егорий. — А вот расскажи-ка мне, Антонина Сергеевна, чем ты живешь?

— Чем Бог пошлет! — Она снова рассмеялась.

И смех этот Ласковину почему-то не понравился. — А есть у вас право вопросы мне задавать?

— Не отвечай, неволить не будем, — сказал отец Егорий.

— Да ладно. — Хозяйка махнула рукой. — Не вы первые. Отвечу. Раз уж такие симпатичные ко мне пожаловали! Людям я помогаю. Кого — от болезни, кого — от жизни нерадостной лечу. Порчу снимаю, учу, как здоровье укрепить. Только вам, вижу, ни здоровья, ни доброты не требуется!

— На здоровье пока не жалуемся, — сказал Игорь Саввич. — От порчи же нас Бог защитит да святые праведники. А вот доброта, она всем нужна, какая — вот в чем вопрос?

Но говорил он мягко, спокойно, принявши решение не обижать женщину, пока не обличил ее Бог в сатанинском служении.

— Могу вам судьбу открыть, — лукаво предложила Антонина. — Какую пожелаете: прошлую, будущую…

— Судьбу узнавать — Бога гневить, — все еще добродушно возразил Игорь Саввич. — Не нужно нам это.

— Вам-то, может, и не нужно, а вот Андрею Александровичу очень может пригодиться. И не столько будущую, сколько прошлую. Интересное у него прош-лое, батюшка, ой интересное!

— Не искушай! — буркнул отец Егорий, сразу позабыв о своем намерении держаться по-доброму, когда ведьма, как ему показалось, «нацелилась» на Андрея. — Ходят слухи, ты колдовством занимаешься? Зелье приворотное, прочее непотребство!

— Законом не воспрещается! — отрезала Антонина. — А от моих зелий еще никто не пострадал!

— Как знать!

— А ты спроси! — сердито, но не повышая голоса ответила женщина.

— А там у тебя что? — Отец Егорий мотнул головой в сторону запертой двери. — Алтарь сатанинский?

Лицо женщины окаменело.

— Спальня у меня там, — ответила она после паузы. — Спальня! Желаешь взглянуть?

Прежде чем отец Егорий успел ответить, она поднялась и распахнула указанную дверь.

В проеме видна была широкая кровать, застеленная пледом, лампа у изголовья. Ничего неприличного, а все-таки и у отца Егория, и у Андрея появилось ощущение неприличия. Словно под юбку хозяйке заглянули. Правда, к чувству этому оба отнеслись по-разному.

— Вот что, гости дорогие, — все тем же негромким и злым голосом проговорила хозяйка. — Раз дела у вас ко мне нет — прошу на выход!

Отец Егорий поднялся. Андрей видел, что он сердит, но не находит повода излить свой гнев.

«Значит, не нашего поля дичь», — подумал Ласковин.

Мысль, что против этой женщины у них ничего нет, была приятна.

— Сколько мы должны за визит? — грубо спросил Игорь Саввич. Отомстил.

— А я денег не беру! — отрезала Антонина. — Ни у кого не беру. Что подарят — возьму. Да только не у тебя. Злой ты, Игорь Саввич! И деньги твои злые!

Отец Егорий ничего не ответил, вышел в прихожую.

— А мои? — спросил негромко Ласковин. — Тоже злые?

Это было не совсем честно по отношению к отцу Егорию, но нельзя же так, по-свински!

Антонина бросила на него испытующий взгляд, поняла, что шутит, и лицом немного смягчилась.

— Спасибо, — поблагодарил Ласковин. — Блины вкусные. Очень.

— Не сердитесь, Андрей Александрович, что я вас выставила, — шепотом сказала Антонина. — Друг ваш очень меня рассердил. Будет время — заглядывайте. Прошлое у вас и впрямь интересное. Многое узнаете.

— Да я и так его знаю, — улыбнулся Андрей.

— Ой не знаете, — лукаво отозвалась женщина. — Разве — самым краешком. Это ведь не то прошлое, что после рождения, а то прошлое, что — до! Заглядывайте, Андрей! Зимой я обычно дома. — И подтолкнула его в коридор, не дав возможности ответить.

— Ну как? — на всякий случай спросил Ласковин, когда они спускались по лестнице. — Чисто?

— Бог знает, — неопределенно ответил отец Егорий. — Будет время — откроется. Может, еще разок наведаемся.

— Я не против, — сказал Ласковин. — Готовит она хорошо! — И засмеялся.

Они вышли из подъезда, и обрадованный ветер взвил вокруг них карусель колючих льдинок.

— Надо было Петю взять, — сказал Ласковин. — А то что он голодный сидит?

— Нечего его в наши дела мешать! — отрезал отец Егорий.

— Ну а теперь, когда вы ее проверили? — поддразнил Андрей. — Блины там еще остались!

— А ты ему предложи! — усмехнулся Игорь Саввич. — Только как бы тебе самому машину назад вести не пришлось: женщина одинокая, народ вы слабый, грешный…

— Нет уж! — сказал Ласковин. — Дома поест.

В такую погоду я предпочитаю на заднем сиденье спать!

— Все-таки я к священнику здешнему наведаюсь, — сказал отец Егорий. — Завтра.

Но завтра съездить во Всеволожск ему не пришлось. Когда они вернулись, Степаныч заявил, что на завтра назначен очередной банкир-благотворитель. Днем. А вечером, как обычно, нравственная беседа с членами общины.

— А сам с банкиром не можешь? — спросил недовольный отец Егорий. И Смушко, в двадцатый, наверное, раз, терпеливо объяснил. В нем, в Григории Степановиче, банкир видит такого же бизнесмена, как он сам. Иное дело — отец Егорий. А деньги нужны. Как раз есть возможность купить шведскую экспресс-лабораторию…

— А сам, сам что — не можешь оплатить? — ворчал недовольный Потмаков.

— Могу, — соглашался Степаныч. — Но не все.

А когда в деле много солидных людей, само дело становится солидней. Да и о душах их следует побеспокоиться! Пусть жертвуют на благое дело!

Глава тринадцатая

На следующее утро Ласковин, предоставленный самому себе, проспал до девяти. Разбудило его солн-це. Спустившись вниз, он в плавках выскочил во двор и, подражая отцу Егорию, нырнул в сугроб. Но сразу же вскочил и понесся по снегу, высоко задирая колени. Подошвы жгло как огнем. Охранник из пристройки помахал рукой, показал на небо: долго спишь!

Побрившись, Андрей отправился завтракать. Столовая, построенная метрах в тридцати позади дома, открывалась в одиннадцать, но Андрея, разумеется, накормили. Женщины-повара строили ему глазки, однако явно поухаживать за «симпатичным молодым человеком» не решались (как же, правая рука батюшки!). Для Степаныча этот «интерес» был неисчерпаемой темой для шуток. Но — корректных. Пошлостей отец Егорий не любил: услышав, громовержествовал долго и свирепо.

Поварих, кстати, пытался заменить монашенками, но не вышло. Все осталось по-прежнему, и Ласковин мог рассчитывать на обед-завтрак-ужин в любое время суток. Впрочем, если кто-то из «приписанных» к столовой детишек приходил в неурочное время, за порогом его не держали, но выдавали, как правило, «сухим пайком». Всего за столовой числилось двести восемнадцать человек. И каждого кандидата Степаныч с отцом Егорием отбирали лично: лучше с толком помочь одному, чем без толку — троим.

Поев, Ласковин вернулся в дом, убедился, что никаких поручений ему не оставлено, и решил съездить на Комсомола, в зал.

— Андрюха! Блин! Душа пропащая!

— Митяй!

Ласковин не успел надеть вторую борцовку, как оказался в полуметре от пола.

— Отпусти меня, медведь гималайский! — потребовал он, пытаясь отделиться от могучей Митяевой груди. Удалось это далеко не сразу.

— Ты где пропадал, урод хищный? — закричал Митяй, продолжая тискать Андрея на манер массажиста-мануала. — Ёш тебя через коленку! Ни слуху ни духу!

Это было преувеличением. Как только отец Егорий договорился с «тобольцами», Ласковин позвонил другу, проинформировал: все путем. В целом. Увидимся — расскажу. Увиделись.

— Пошли в зал, — предложил Ласковин.

Двое «молодых», тоже переодевавшихся, развернули уши на манер пулковских радаров.

Андрей прикрыл шкафчик, не запирая (здесь не воруют), и подтолкнул друга вперед.

— Народу много?

— Наших — раз-два, и все. И шелупони человек десять. Гусь группу набрал, бабки делает.

В зале горели лампы. Хотя снаружи было солнечно, закрашенные окна пропускали свет скупо. Да и сам зал был длинный, как кишка (окна, естественно, в торце), складское помещение, арендованное сразу на десять лет по дешевке. Но оборудован классно. Зеркала, макивары двенадцати видов, тренажеры, станки для растяжки, в том числе вибрационные. Старые бойцы, из тех, что «поднялись» в последние годы кто на чем, не поскупились. Сам Ласковин тоже вкладывал пай. Сколько мог. Хотя с него никто ничего не требовал. Фиксированная плата была только у новичков. Причем у «прикладников» в три раза выше, чем у «спортсменов», хотя тренировали и тех и других одни и те же люди, а программа если и отличалась, то только антуражем. К слову сказать, Вячеслав Зимородинский брал дешевле, а обучал на три уровня лучше. Вот только Слава с разбором брал, а «международный» чемпион Гусев (третье место на турнире в Молдове, где в его весе оказалось всего четыре претендента) принимал всех. Интересовался только, куда: в прикладную, в спортивную или оздоровительную.

— И где ж ты теперь, Андрюха? — спросил, вернее, прошипел, потому что свирепо тянул ногу на йоко-гери, Митяй.

— Работаю с одним человеком. С хорошим человеком, — уточнил Ласковин. — Не из этих.

— Да? — В голосе Митяя сквозило недоверие. — А говорили: за тебя «федералка» вступилась.

— Что еще говорили? — спросил Ласковин.

— Говорили, ты у «тобольцев» полный беспредел учинил. Целый филиал бойцов раздраконил, а сам филиал взорвал к ешкиной бабушке! Ласка, блин! Мог бы и меня в долю взять: друг я тебе или нет?

— Не обижайся, Митяй. Тебя — нельзя, у тебя — семья. И реально все не так бравурно, как ты сказал.

— Но хазу на Мастерской ты взорвал?

— Сжег, — сказал Ласковин. — И потом меня гоняли, как таракана по коридору.

— Врешь ты, — уже без обиды сказал Митяй. — Конь сначала орал, что бефстроганов из тебя нарежет и собакам скормит, а теперь: «Что же это Андрюша Ласковин к нам не заглянет? Такие люди мне нужны. Ты скажи ему: скупиться не буду!»

— Ты и сказал, — отметил Ласковин.

— Не вернешься, — констатировал Митяй. — Жаль. Мало мы с тобой поработали. Ну да для тебя теперь «Шлем» — детская горка! Позавчера я у Крутилина деньги забирал, а он мне говорит: «Ну как там Спортсмен?» — «Какой спортсмен?» — спрашиваю. «Тот самый, — говорит, — что с тобой в паре работал. Крутой чел!» Даже Крутилин, торгаш чайный, тебя теперь знает. Поднял ты мой авторитет, Андрюха! — Митяй засмеялся.

Андрей же чем больше слушал треп Митяя, тем меньше это ему нравилось.

— Абрек сказал: прушник ты! Сказал: «бэшки» тебя отмазали. Гришавин даже землю рыть не стал: снял с тебя все без вопросов. Еще сказал, что ты… — замявшись, — дурак. Но почему — не сказал. Почему ты дурак, Андрюха? — Ухмыльнулся.

— По определению, — буркнул Ласковин. — Хватит тебе ногу задирать. Не было у тебя растяжки и не будет. Пошли поработаем. Легонько, на касание.

Митяй был для Ласковина партнером привычным. И легким. По скорости. Зато по «фактуре» — очень подходящим. Большой, тяжелый, руки-ноги длинные. Достать — только на тактике. Но у Андрея был коричневый пояс (если не выше), а у Митяя — хороший зеленый. Приличная разница. Зато каждая нога Митяя — как две ласковинские. Как пойдет май-гери лепить — только держись.

Поразмявшись, передохнули, натянули «доспехи». Такие бы в прежние времена! А то хромали на обе ноги после каждой тренировки. Впрочем, может, и к лучшему, что не было. Осторожней были и «набиты» несравненно лучше, чем теперешние «годки». У Зимородинского ученики и сейчас без шлемов и накладок работают. Не говоря уже о «броне». И это правильно. Для новичков. А Ласковину и Митяю проще в полный контакт работать, вдобавок «доспехи» эти — как утяжелители на ногах.

С ними и нагрузка выше, и скорость не та. Бамбуковые же пластины заменить проще, чем кость срастить.

Митяй оживился, провел несколько агрессивных связок. Своих любимых, Ласковину хорошо знакомых и потому неэффективных, о чем Митяй прекрасно знал. Андрей удивился, но потом обнаружил, что хитрый Гусь остановил тренировку, построил своих: глядите, как мастера работают. Боковым зрением Андрей углядел и пару-тройку девчушек. Теперь понятно, отчего вдруг в Митяе боевой дух проснулся.

— Эй! — предупредил он. — Нормально работаем!

Митяй хрюкнул невразумительно (лицо наполовину под маской) и еще больше распустил хвост: маваши, уро-маваши, уширо, еще уро-маваши, да все по верхнему уровню, а-ля «разгулявшийся Ван Дамм». Ласковину надоело, и на следующей серии он прошел Митяю за спину и влепил ему смачный гияку-цки в поясницу: не пижонь!

— Иппон! — прошипел Митяй, опуская руки и дыханием сбивая боль.

Гусев хлопнул в ладоши: продолжать тренировку.

— Передохни, — сказал Андрей. — Умаялся ногами дрыгать!

— Пошли салабонов поглядим, — предложил Митяй. — Гусь шипеть не будет!

— Еще бы ему шипеть! — усмехнулся Андрей.

Сам он строго придерживался Славиной установки: самостоятельно обучать новичков может только «черный пояс». А у Гуся черный пояс только на пузе, реально же Митяй его за минуту по татами ровным слоем размажет. Но, с другой стороны, дураков надо учить. Деньгами.

— Самому, что ли, группу набрать? — встряхивая кистями, вальяжно произнес Митяй. — Женскую. Кик-боксинг.

— Кик, — сказал Ласковин. — Если женскую, то просто кик. Оздоровительный массаж и работа с предметом. С бо, с палкой то есть.

Митяй заухал, как обожравшийся филин. Любил пошловатую шутку. Гусев покосился с беспокойством.

— Нет, ты посмотри, какая грудка у девчушки! — восхитился Митяй. — А как подпрыгивает… воинственно!

Ласковин фыркнул и похлопал друга по спине. Сам он тоже обратил внимание на одну девушку, ту, что «грудкой» особо не выделялась, зато ноги имела — от ушей плюс гибкость, растяжка, пластика.

«Спортивная гимнастика?» — предположил Ласковин, наблюдая, как девушка передвигается вперед-назад в дзенкутцу-дачи, сосредоточенно выбрасывая вперед руки. Ударами это назвать было нельзя. Гусь-бездельник не показал, как «подключать» поворотом бедра, а без этого такой ручкой самый хилый пресс не пробить. Но старается девочка, не отнимешь, — челка мокрая.

— Ямэн! — скомандовал «сэнсэй». И шеренга рассыпалась.

«Гимнастка» отошла к шведской стенке, подняла ногу, обхватив руками, и, не сгибая, подтянула колено к подбородку — полный шпагат. И щекой к коленке прижавшись, встретила взгляд Андрея…

— Бум! Бум! Бум! Ёйо! — раздалось за спиной. — Бум!!! Ёо! Цзень! — Железо о железо. Митяй лупил по макиваре. Маваши справа, маваши слева.

Бум! Бум! Ёо!

Тигр!

Молодняк застыл в восхищении: сейчас сломает оборудование! Не сломает. Макивара — на полторы тонны. Полное сжатие пружин — «цзень!» — всего двести пятьдесят килограммов.

Митяй, приостановившись, подмигнул грудастенькой. «Сэнсэй» Гусев захлопал, как наседка крыльями. Работать! Работать! И тоже сможете так! Хрен вам с луковичкой, девочки и мальчики! Для этого еще и настоящий сэнсэй нужен. Как Зимородинский или как… не будем вспоминать пострадавших в тяжелое время.

Андрей пристроился к ростовой макиваре и принялся обрабатывать ее на три уровня. Доска гудела, волны напряжения взбегали от ступеней вверх, выплескивались через жесткие мозоли на костяшках пальцев: «Эт — три удара, ни — три удара, сан…»

Митяй подошел слева, обозначил в голову. Ласковин блокировал тетцуи, не переставая обрабатывать макивару. Обычное их развлечение: полная концентрация на ударах, но… вокруг приплясывает партнер, норовя застать сбоку, сзади. Мастерам, как он слышал, партнеры не нужны. И макивары тоже. Значит, он, Ласковин, не мастер. Ему никакие домашние тренировки не заменят настоящего кумитэ.

— Привет, Ласка! — пришли двое «стариков», Лешка Вожжа и Генка Грум из башкеевских учеников, подобрали мячик. — Покидаем?

— Нет.

Эт…Ни…Сан…Си…

«Теперь зал вроде клуба, — подумал Андрей. — Старые друзья, новости, хм, девочки. А раньше был — жизнь!»

Андрей оставил в покое макивару, встряхнулся, повисел минуту на перекладине, разгружая суставы.

— Поработаем, Ласка?

Димка Шиляй. «Ширяй» его звали. Маленький, чернявый, юркий. И умный по делу. Вот кому группу вести. Черный пояс без балды. Правда, вада-рю, школа, которую Ласковин не очень ценил. Но Ширяю — в самый раз, для «вьетнамских» квонов он жестковат.

Некогда Ширяю группой заниматься. Генеральный директор СП. Компьютерное обеспечение. «Паджеро» с шофером ждет у входа. Дорого время Дмитрия Шиляя.

— Легонько, Ласка!

— Валяй!

— Ты что, крестился? — спросил Шиляй, пока обменивались расслабленными ударами.

— А что?

— Да крест на тебе!

— Нет. То есть крещеный… с детства. Крест друг подарил.

— Я вот думаю, может, и мне креститься? — сказал Шиляй.

— Тебе? А ты разве не еврей? — удивился Ласковин.

— Нет, — Шиляй рассмеялся. — Я грек. Наполовину. А какая разница?

— Никакой, — сказал Ласковин. — Надумаешь — скажи. Помогу, если в православные.

— Я же грек! — засмеялся Шиляй. — Договорились. Ну, Ласка! Голову прикрывай! — крикнул, еще раз достав Андрея. — Форму теряешь!

— Жизнь засосала!

— Слыхал, слыхал! Имей в виду, у меня место начальника транспортной группы освободилось. Не хочешь за хорошие деньги за кордон поездить?

— Пока нет.

— Ну смотри. Да смотри же! — Андрей пропустил в третий раз, встряхнулся и попытался подсечь Шиляя с обманным оицки.

Не вышло. «И впрямь форму потерял, — подумал он. — Или голова другим занята?»

Да, занята. Но не другим, а другой. Всеволожской ведьмой. С самого утра она «торчала» у него в мозгу. Как гвоздь в ботинке.

После тренировки Ласковин пошел к Финбану, благо пять минут пешком. Но электрички не ходили.

Будний день. Перерыв. Андрей отправился на угол, в кафе. Хотелось пить, и он купил литровый пакет яблочного сока. Еще взял рыбный салат и пару бутербродов. Не потому, что хотел есть, а чтобы потянуть время.

— Разрешите к вам присоединиться? — спросил женский голос.

Андрей вздохнул обреченно, но, подняв голову, обнаружил, что перед ним — почти знакомые. Девушки из «гусёвой» группы: «гимнастка» и грудастенькая, приглянувшаяся Митяю.

Он пожал плечами: присаживайтесь.

Не слишком вежливо, но Ласковин не был расположен к флирту. В данное время.

Девушки устроились напротив: минеральная вода, бутербродики с икрой, шоколадное мороженое.

— А можно вас спросить? (Грудастенькая.) Вы давно занимаетесь каратэ? Лет десять, наверное, судя по тому, что мы видели?

«Судя по ушам и по яйцам, этому зайцу уже лет двести!» — сказал Фурманов Василию Ивановичу, изучив осла.

— Больше.

— А ваш соперник? Такой большой? Он, наверное, еще дольше? У него такие мощные удары, даже страшно становится!

Ласковин заметил, как вторая, «гимнастка», улыбнулась, не поднимая головы.

— А где вы работаете? — осведомилась грудастенькая. Ласковин посмотрел на ее руки: ногти, покрытые серо-зеленым (под покойника?) лаком, перстни, часики с самоцветами. Из-под песцовой шубки — зеленый пиджачок «деловой стиль».

— Нигде не работаю, — буркнул Андрей и посмотрел на часы. До поезда еще сорок пять минут.

— Я могла бы помочь. — Грудастенькая немедленно взяла покровительственный тон.

— Вряд ли.

Что-то слишком часто ему сегодня работу предлагают.

— Нет, правда! Молодой человек с вашими данными…

— Не люблю эмансипированных женщин! — сказал Андрей. — Спину можно отлежать!

«Да заткнись ты, наконец!»

Грудастенькая заткнулась. На пару секунд. Задумалась: то ли ей обидеться, то ли сделать вид, что удачная шутка. Выбрала второе и засмеялась, как механическая игрушка: ха-ха-ха!

— А какие женщины любят вас? — спросила «гимнастка».

У нее был негромкий, неожиданно «взрослый» голос. Без кокетства. Сначала Андрей решил, что ей лет восемнадцать, но теперь понял, что ошибся. Лицо озорного мальчишки, погруженного в свои мысли. Короткая стрижка. Ласковин больше любил длинные волосы, но этой девушке шло. Он взглянул на ее руки. Руки и шея говорят о женщине то, чего не узнаешь по лицу.

Крупные кисти, длинные пальцы, одно-единственное колечко на среднем правой руки. Не замужем? Простое колечко с алмазной пылью. На суставах красные пятнышки — от отжиманий. Кожа гладкая, тонкая, с остатками летнего загара. Ногти тоже гладкие, блестящие, без лака. Розовые. Здоровая молодая девушка.

— Меня зовут Наташа.

Андрей в первый раз встретился с ней взглядом. Глаза у Наташи оказались — не оторваться. Удлиненные, черной синевы. Невероятные глаза.

«Эй, — одернул себя Ласковин. — Два шага назад!»

— А я Вероника! — сообщила грудастенькая. — Хотите знать, сколько зарабатывает у нас энергичный рекламный агент?

Ласковин ее не слушал. Секунду назад за столом сидели три человека. Теперь — двое и одна.

Вероника продолжала чирикать.

«Сейчас я возьму ее за руку, — подумал Андрей. — И мы…»

Но он медлил, и рука отодвинулась.

— Так что вы о нем скажете? — во второй раз, повысив голос, спросила Вероника.

— Что? О ком?

— О нашем тренере. Он хороший тренер? А то платить такие деньги за непрофессиональную работу…

— Вы платите, — усмехнулся Ласковин, — значит, вас устраивает.

— А вот вас бы такое устроило?

— Нет.

— Почему?

— У меня другой стиль. («С тебя коньяк, Гусь!»)

— У вас другой уровень, — заметила Наташа. Она не спрашивала, просто отмечала факт.

— Меня зовут Андрей. (Дурак!) Вы гимнастка, Наташа?

— Нет. Сейчас — нет. Я занимаюсь танцами. Современными танцами.

— Танцуете?

— Немного. В основном преподаю.

«Ей наверняка больше двадцати пяти», — подумал Андрей.

— А зачем каратэ?

— Надо же уметь себя защитить.

— Да, да! — тут же вмешалась грудастенькая. — Сейчас это, знаете, крайне необходимо!

«Господи, — подумал Ласковин, глядя, как Наташа ест мороженое. — Что же это за время, если такой девушке приходится защищать себя самой!» — «Нормальное время! — ответил он сам себе. — Жизнь жестокая, а защитники… себе дороже!»

— …постоянно рискуешь нарваться на грубость. Гегемон…

— Вероника, — сказал Ласковин, чтобы прервать этот поток. — Я вам очень советую носить на тренировках бюстгальтер.

— А? Зачем?

— Чтобы избежать… травм.

— О, я думаю…

— Прошу прощения, — сказал Андрей, поднимаясь. — Мне пора.

Смотрел он только на Наташу.

— Еще увидимся.

— Непременно, — тихо ответила девушка.

«Ей надо сказки по радио читать», — подумал Андрей.

Уже отойдя, он услышал реплику Вероники:

— Грубый, но интересный, правда?

Ответа Ласковин не разобрал.

Выйдя, повинуясь импульсу, позвонил, загадав: вернулся отец Егорий — еду домой, нет — во Всеволожск.

Отца Егория не было. И не ждали раньше семи вечера.

«Судьба», — подумал Андрей и пошел покупать билет.

Глава четырнадцатая

Ехать пришлось около часа. Андрей рассеянно поглядывал в окно на снег, на сосны, на ровные белые поля замерзших озер. Знакомые места. Сколько раз ходил здесь на лыжах. Каждую зиму. Но не эту. Андрей поймал себя на том, что барабанит пальцами по стеклу. Нервы? «Прошлое до рождения»? То, откуда его сны? Кармическая память? Генетическая?

У каждого свое место под солнцем. У некоторых — довольно темное.

На другом конце вагона возник скандал. Кто-то кому-то что-то загородил. В почти пустом вагоне. Андрей вздохнул: как шавки по разные стороны забора.

Приятная усталость после тренировки ушла. В вагоне было холодно: из разбитого окна рвался внутрь морозный ветер.

Всеволожск.

Дорогу он представлял лишь в общих чертах. Но знал, с какой стороны шоссе, по которому ехали в прошлый раз, и положение перекрестка, где они останавливались. Найдет. Площадь с другой стороны железной дороги густо обросла киосками. Продавали гвоздики, и Ласковин подумал: не купить ли? Не стал. Все же не любовное свидание. А что? Деловой визит? Купить что-то надо. Торт? Конфеты? Вино?

Ласковин купил пакет кошачьего корма. Самого кота он не видел, но запах характерный учуял и следы когтей на косяке двери заметил.

По правую руку Ласковин увидел деревянную церковь. Повинуясь импульсу, свернул с дороги, подошел. Церковь оказалась закрыта. Он перекрестился и, испытывая непонятное разочарование, двинулся дальше.

Минут через десять он разглядел впереди высотные дома, примеченные еще в прошлый раз. Правда, вчера он подходил с другой стороны. Сойдя с дороги, Ласковин пошел напрямик, дворами. Через десять минут он уже звонил в нужную дверь.

Антонина открыла так быстро, будто ждала. Может, действительно ждала.

— Добрый день, — сказал Андрей. — Вот, котику вашему…

Антонина, собравшаяся было что-то сказать, увидела пакет. И расхохоталась. Да так, что минуту остановиться не могла. Андрей смотрел, как она смеется, как слезы текут по ее щекам, и чувствовал себя полным идиотом.

Наконец хозяйка справилась с собой, утерла лицо платком.

— Простите меня, Андрей, — отдышавшись, произнесла она. — Спасибо, заходите.

— Не будем терять времени, — заявила Антонина, когда Ласковин вошел в комнату. — Садитесь сюда, на диван.

И сама села рядом. От нее приятно пахло чистой кожей, травами. Длинное, василькового цвета платье с буфами на плечах, приталенное, но свободное в бедрах и груди создавало ощущение чего-то старомодного, ретро.

— Дайте мне руку!

Пальцы у Антонины оказались прохладными и чуточку влажными. Ласковин думал, что сейчас она начнет изучать узор на его ладони, но женщина просто сжала его руку и, прикрыв глаза, заговорила:

— Ласковин Андрей Александрович. Двадцать девять лет. Женат. Нет, уже не женат. Детей нет. Перелом ноги в отрочестве. Перелом ребра. Перелом носа. Родовая линия устойчивая, твердая, без отягчений, мать и отец живы… но далеко…

— В Монголии, — сказал Андрей, но Антонина как будто не услышала.

— …Овен, братьев и сестер нет, привязанности… — И замолчала.

Андрей, сообразив, что сведения о нем по-прежнему текут к ворожее, отнял руку. Инстинктивно.

Антонина не пыталась удержать. Она открыла глаза, и Ласковин прочел в них, что ее отношение к гостю изменилось. Что-то новое. Уважение? Опаска?

— Эффектно! — заметил он. Женщина усмехнулась, вздохнула:

— В будущее твое заглядывать не велено, — сказала она. — А в прошлое… Погоди!

Антонина встала. Ласковин уловил в ее движениях порывистость, какой раньше не было.

Вынув из серванта большой фужер и бутылку вина («Кагор», — прочитал Андрей), налила на треть и выпила сама, Ласковину даже не предложив.

— Тебе сейчас нельзя пить, Андрей Александрович, — пояснила она. — Потерпи уж. Пойдем-ка на кухню со мной!

— Зачем?

— Зелье готовить!

Рассмеялась и шагнула, откинув завесу (соломенные, раскрашенные в яркие цвета висюльки); ткань платья сбегала по ее телу от поясницы к лодыжкам и следовала каждому движению круглых крупных ягодиц.

Кухня была средних размеров: не большая, не маленькая. Чистая. На стенах деревянные доски, ковшики, дуршлаг. Крупы в жестяных, в красный горошек, банках. Буфет. Большой импортный холодильник. Пахло травами и пряностями. Обычными: укропом, корицей, лавровым листом. Над раковиной — заправленное в резиновую держалку полотенце с вышивкой.

Андрей уселся на подоконник, сбоку от цветочных горшков.

Антонина, надев фартук, подняла без труда (сильная женщина!) десятилитровую стеклянную бутыль с водой, почти полную, отлила в кастрюльку. Поставив бутыль на место, погрузила в кастрюльку пальцы, постояла так с минуту, шевеля губами.

— Непростая у тебя судьба, Андрей Александрович, — сказала она, раскрыв дверцы буфета, украшенные сложной формы стеклом с матовыми ветвистыми узорами. — Непростая!

Вынимая один за другим туго набитые холщовые мешочки размером от крупного яблока до детского кулачка, женщина складывала их кучкой на стол.

— И место у тебя в жизни непростое. Судьба твоя — узелок на узелке.

Теперь она по очереди брала вынутые мешочки (всего штук двадцать), нюхала и раскладывала на две стороны.

Вода в кастрюльке начала закипать.

— Бывает так, — произнесла Антонина, — что люди рождаются на неправильной стороне. Раньше-то все видно было, а сейчас…

— А сейчас? — повторил Ласковин.

— А сейчас кто их разберет, стороны эти!

Антонина убрала лишние мешочки обратно в буфет, а отложенные, восемь, развязала и содержимое их стала всыпать в кипящую воду, помешивая деревянной ложкой. Ложка эта, как заметил Ласковин, была вырезана вручную и не очень умело. Содержимое мешочков походило частью на измельченные растения, частью же — на порошки: серый, белый, желтый. Подсыпала их Антонина на глазок, по неуловимым признакам определяя, сколько требуется. Закончив с добавками, ворожея завязала мешочки и тоже убрала. Попробовала варево с ложки — точь-в-точь как суп: «Хватает ли соли?» Удовлетворенно кивнула и вынула из холодильника нечто напоминающее лягушачью ногу. Однако это была не нога, а корень.

Корешок был мелко нарезан на доске (как морковь) и тоже отправился в суп. Запах варева понемногу распространился по кухне. Не съестной запах. Идентифицировать его Ласковин не мог. Не мог даже сказать, приятен ли ему этот аромат или нет.

— Снял бы ты свитер, Андрей Александрович! — мимоходом сказала Антонина. — Жарко ведь. И форточку открой, пожалуйста!

Андрей открыл форточку, стянул через голову свитер, оставшись в темно-синей фланелевой рубашке. С улицы потянуло свежим. Мелкие снежинки влетали на кухню и таяли в воздухе.

Антонина уменьшила огонь, прикрыла «зелье» крышкой и села на табурет лицом к Ласковину.

— Красивый ты мужчина, — сказала она и засмеялась.

— Ты тоже недурна, — таким же шутливым тоном отозвался Андрей. — Хотя стараешься скрыть, верно?

— Заметил, значит, — в голосе женщины слышалось одобрение. — Угадал — зачем?

Ласковин пожал плечами:

— Кто вашу сестру разберет?

Это был флирт. Легкий, ни к чему не обязывающий. Пикантный разговор. Антонина Ласковину нравилась. Не как ведьма, а как существо женского пола. Эта кухня, передник, колени, соединенные вместе, волосы, собранные в узел на манер школьной учительницы советских времен. От всего этого пахло не колдовством, а домашним уютом. Тем самым, что Ласковин тщетно надеялся получить от своей бывшей жены. И вместе с тем Андрей уже успел убедиться, что дело свое ведьмацкое Антонина знает. В этом была двуслойность, двусмысленность. Но ему было легко здесь. И говорить легко. Каким-то образом Антонина ухитрялась подчеркнуть его достоинство, превосходство.

— Я же ведьма, — сказала она. — А ведьма, сам знаешь, вам, мужчинам, — просто гибель. Хотя я и стараюсь помогать в основном женщинам, но и вашему брату (спародировав ласковинскую интонацию) тоже пособлять приходится. Как откажешь несчастному человеку, больному, страдающему…

Андрей попытался определить, говорит она искренне или лукавит, но не сумел.

— Как откажешь? — Антонина наклонилась вперед, поймала его взгляд. — Ну вот и приходится беречься… и беречь! (Улыбка. Намек?) Я ведь всякие болезни лечу: и недуги любовные, и бессилие мужское…

Антонина потянулась к кастрюльке, приоткрыла крышку шерстяной рукавичкой, понюхала, взяла щепоть соли и отправила в варево.

— Как суп варишь! — не выдержал Ласковин.

— Соль, — назидательно сказала женщина, — это земная вечная сила! В океане соль, в крови твоей соль. Без соли жизни нет!

— А что там кроме соли? — спросил Андрей.

— Вода!

— А кроме воды?

— А ты угадай!

— Нет, правда?

— А правда то, что сказать нельзя! — Антонина взглянула, наклонив голову. — Особенно мужчине! Если мужчине о женской ворожбе рассказать — большое горе случится! Пойдем-ка в комнату!

Все той же рукавичкой подхватив кастрюльку с огня, Антонина выключила газ и, покачивая бедрами, направилась в комнату.

— Садись! — распорядилась она. — Нет, сюда, за стол садись!

Что-то между ними изменилось. Андрей и эта женщина словно бы вдруг стали давними знакомыми.

Взяв прямоугольное зеркало, ворожея установила его на столе напротив Ласковина. Теперь он мог любоваться собственной физиономией. Потом появилась свеча, толстая, белая как молоко, на подставке в форме пятиконечной звезды из бронзы. Кастрюлька появилась в последнюю очередь. Антонина сняла крышку. От «зелья» поднимался густой пар.

— Ложку-то дашь? — спросил Ласковин, усмехнувшись. — Или так лакать полагается?

— Не полагается. Это не едят и не пьют. Сиди спокойно!

Антонина зажгла свечу и вынула из ящика шкафа деревянную дудочку. Подержала над огнем. Дудочка, как и ложка, которой ворожея мешала варево, была сделана вручную и не очень аккуратно. Следы ножа были хорошо заметны на желтоватой древесине. К удивлению Ласковина, выдержанная над язычком пламени поверхность покрылась не черной копотью, а каким-то серебристым, похожим на иней налетом.

Щелкнул выключатель, и комната погрузилась в темноту, рассеиваемую лишь пламенем свечки и его отражением в зеркале. Сумрачный свет снаружи не проникал сквозь задернутые шторы. Рыжий огонек приплясывал, словно от дыхания.

— Смотри на себя! — распорядилась Антонина. — Сосредоточься на отражении!

Андрей попытался, но чем дальше, тем это было трудней. Мешал трепещущий язычок огня, мешал пахучий мутный пар, поднимавшийся над кастрюлькой. Мешало то, что стоит чуть-чуть откинуть голову — и упрешься затылком в мягкую женскую грудь.

Протяжный высокий гнусавый звук раздался над головой.

«Дудочка, — сообразил Андрей. — Та самая».

Тон звука поменялся. Как и первый, он был некрасив. Вызывал ощущение неудобства. Как надоевшая боль. Андрей глубоко вздохнул. Влажный пар напомнил ему, как мать в детстве лечила от бронхита. Но запах был другой.

Тон снова сменился. Андрей качнул головой и коснулся затылком Антонины. Женщина не отодвинулась. Звук перепрыгнул еще на секунду вверх, потом — почти на октаву вниз. Неудобство прошло. Сзади Ласковина обволакивало теплом… Свечное пламя растворилось. Теперь Андрей яснее видел собственное лицо… Что-то с ним было не так. У Ласковина заслезились глаза, он мигнул и… в зеркале был другой человек.

У этого человека, смотревшего сейчас на Андрея, была густая, аккуратно подстриженная борода. Из-под бороды выглядывал край рубахи без ворота, но с красным узором, похожим на тот, что на кухонном полотенце Антонины.

«Глюк, — подумал Ласковин. — Перенос реальных деталей на иллюзию».

Он читал об этом. У этой «иллюзии» было несомненное сходство с ним самим. Такие же светлые курчавые волосы и темные сросшиеся брови. И такие же темно-серые с синевой глаза. Вот только волосы бородача были длинней и перехвачены серебрящимся обручем. А нос был прямой и без ласковинского шрама. Такой, каким был у Андрея от рождения.

Бородач прищурился, будто смотрел против солнца, а потом широко улыбнулся, зубы у него были крупные, ровные. А правое плечо немного массивней левого. Совсем немного, просто у Ласковина был тренированный глаз.

Глубина зеркала заколебалась. Бородач протянул руку: сквозь пламя, через огонь свечи, вдруг ставший большим, как костер. Андрей ощутил вполне реальное твердое пожатие мозолистой ладони, увидел руку, ничем не отличавшуюся от его собственной, и покосился на свою правую. Та по-прежнему лежала на скатерти.

Бородач потянул его к себе, туда, в зеркало.

— Давай, братко, иди сюда! — сказал он.

И Ласковин, не успев опомниться, оказался с той стороны.

Двойник-бородач отпустил его. Оказалось, что они не рядом, а по разные стороны небольшого костра. Андрей сидел прямо на земле, а бородач — на шкуре, подобрав под себя ноги, как турок. Вокруг была ночь и странная неподвижность. Огромные деревья тянули к огню ветви. Ласковин посмотрел наверх, куда поднимался мерцающий дым. Неба видно не было. Да, это был лес. Но какой-то нереальный. Как киношная декорация. Андрей выдернул пучок травы, понюхал его. Трава пахла, как и положено траве, и испачкала зеленью пальцы, когда он растер ее.

Деревья тоже были настоящими. «Если это глюк, — подумал он, — то глюк довольно яркий!» Или это опять один из его снов-кошмаров? Нет, от снов этот мир отличался не меньше, чем здешний лес от леса где-нибудь под Зеленогорском.

Андрей вдохнул прохладный воздух. Запах леса, влаги, дыма… и того варева, что состряпала Антонина. Интересный глюк. Если он в забытьи, то почему так отчетливо мыслит? Если это реальность, то откуда ощущение кукольности окружения?

Тут Андрей сообразил, в чем дело. Звуки! Их не было! Ни шума ветра в кронах, ни самого ветра, ни криков ночных птиц. Только потрескивание горящих сучьев и невнятное пение бородача. Ласковин посмотрел на него, надеясь, что тот объяснит происходящее. Двойник не обращал на Ласковина внимания. Полировал нечто, похожее на пряжку, кусочком кожи, мурлыкал себе под нос.

«Дает мне возможность адаптироваться», — подумал Ласковин.

Строгое чужеродное слово «адаптироваться» неожиданно придало уверенности.

Ласковин пригляделся к сидящему напротив. Да, они похожи. Не только внешностью, но и осанкой, мимикой… На бородаче была просторная рубаха и черные, похоже, кожаные, штаны. Сапоги, короткие, ярко-красные, стояли рядом. Двойник их снял, оставшись босиком. Голенище одного из сапожков смялось, второе стояло прямо. Из кармашка, сбоку, торчала изогнутая рукоять ножа.

Двойник поднял голову, подмигнул и опять вернулся к своему занятию.

Тут Андрей заметил круглый шлем, надетый на воткнутую в землю палку, и кольчугу, распяленную на рогатке. Колечки кольчуги поблескивали, словно измазанные маслом.

«Витязь», — возникло в мозгу подходящее слово.

Если есть витязь, то еще рядом должен быть меч, да и лук тоже. Андрей более-менее представлял, какое вооружение пользовали ратники в старину. Да еще конь! Андрей напряг слух, но ни фырканья, ни шороха перемалываемой зубами травы не услышал. Какие еще звуки может издавать лошадь? Скрип? Нет, это скрипел большущий мешок, подвешенный к ветви позади двойника, там, где лежала тень.

Бородач отложил работу, поднял глаза на Ласковина.

— Что смутишься, братко? — проговорил он собственным голосом Андрея, знакомым по магнитофонным записям. — Тяжка твоя доля? Бежит от тебя победа?

— Непобедимость — в себе самом, возможность победы укрыта в противнике! — процитировал Ласковин, желая тем самым «прощупать» бородача, иллюзию.

Двойник покачал головой. Две золотые серьги у него в ушах задвигались крохотными маятниками.

— То не наша речь, — сказал он.

— Но это верно.

— Ты — господин! — с одобрением произнес бородач. — Владыка.

— Не думаю, — возразил Андрей. Но слова двойника ему польстили.

«Иллюзия!» — напомнил он себе.

— Что есть владыка? — спросил бородач.

Андрей промолчал, полагая вопрос риторическим. И верно.

— Что есть господство? — продолжал двойник. — Господство есть узда и ограда.

Крепкую шею бородача обвивал золоченый шнур, исчезавший под рубахой. Что на нем? Крест? Вряд ли.

— Есть свое и есть свои, — задумчиво, будто бы сам с собой, говорил двойник. — Солнце есть, земля, люди. Мир. Есть Мир (именно «Мир», с большой буквы — так он произнес) — своим. Чужие — вне его. Сокрушители. Ты — владыка, Ты — Миров, люди — твои. Их жизнь — твоя. Ты даешь ее. Так по правде.

— Жизнь — от Бога! — возразил Андрей. — Нет у человека права на чужую жизнь!

— Бог? — произнес двойник с ноткой сомнения. — Какой Бог? Твой? Или чужой?

— Бог един! — сказал Ласковин.

— А хоть и так! Своих выдать не смей!

— К чему клонишь? — спросил Ласковин. — Чего от меня хочешь? Говори прямо!

— Прямо, владыка, даже стрела не летит! — усмехнулся бородач. — Тебе ль не знать? Нет града без стен!

— Наши города без стен, — сказал Ласковин.

— Знаю. Ты — их ограда. Но чужие входят и творят что пожелают. Трудно тебе. Мир — твой. Власть — твоя отроду. Но ни дружины нет у тебя, ни права. Чужие выбирают властителей под стать себе. Чужие тянутся к чужому, и в личинах они, как плясуны на пиру. Только Бог узнает их и указует владыке: убей! Но ты, господин, не слышишь. И надобен тебе пес, чтобы чуял злое!

— Не понимаю, — признался Андрей.

— И дан тебе пес, — не обращая внимания на его реплику, продолжал двойник. — Бог нашепчет ему, он облает, ты убьешь.

Андрей вдруг сообразил, на кого намекает бородач, — на отца Егория! И, рассердившись, собрался ответить резко, но… что толку оскорблять того, кто не понимает.

А двойник не понимал. Он был убежден в своем, и ему было хорошо в своем убеждении. Но и сила у него была — от убеждения — поболе, чем у Ласковина.

— Не пес он мне, а наставник! — сказал Андрей.

— Ты господин, — терпеливо произнес бородач. — Ты разишь. Ты — нашего корня. Но приходит чужак и говорит: пойдем возьмем поля соседа твоего — и ты идешь. Может ли дикий конь жить в чащобе? Может ли белка рыжая, огневая, в поле пропитаться? Но петляв зверь, и запах его тебе неведом. Глянь сюда!

Бородач легко вскочил на ноги, выхватил из костра пылающий сук и ткнул им в сгустившуюся под ветками тьму. Пламя озарило подвешенный мешок. Бородач толкнул его головней, разворачивая. Уши Ласковина резанул пронзительный взвой, и он увидел два отливающих изумрудным огня, а потом — заросшее мехом лицо. Или морду? Громадная обезьяна — верней, нечто среднее между обезьяной и медведем — была подвешена над землей на цепях, головой вниз, причем сама голова, в сером, похожем на грязный мох меху, оттянута назад переплетением ремней и выгнута затылком к спине. «Обезьяна» уставилась на Ласковина, и тут прямо у него на глазах нижняя часть морды, челюсти в клочковатой серо-зеленой бороде начали удлиняться, причем раздваиваясь посередине из-за двух сдерживающих, крест-накрест, ремней. Кривые клыки выглянули из-под нижней губы. Бородач ткнул пылающей головней прямо в удлинившуюся морду, и шерсть на ней вспыхнула, сворачиваясь спиральками. Выдвинувшиеся челюсти «втянулись» обратно, и оборотень глухо зарычал. Бородач усмехнулся и воткнул горящий конец головни прямо в изумрудный глаз.

Истошный вопль, шипение огня, лязг раскачивающихся цепей… Андрей отшатнулся.

— Довольно, — попросил он.

— Довольно — что? — спросил бородач, опуская головню.

— Не издевайся над животным!

— Он? Живой? — Двойник разразился хохотом. И прижал угасающий сук к мохнатому боку.

Новый истошный вопль. Вонь стала почти невыносимой.

— Смотри, владыка! Смотри сюда! — крикнул двойник и, схватив оборотня за почти человеческое, но обросшее волосом ухо, развернул к Ласковину. От хватки двойника оборотень завопил снова, громче прежнего. — Сюда смотри! — И подвешенному: — Молчать! Соли захотел?

Визг тут же оборвался. Ласковин посмотрел туда, куда показал Бородач, и увидел на месте только что выжженного глаза прежний зеленый огонек в обрамлении опаленной шерсти.

— Плохо, — произнес двойник и отпустил оборотня, закачавшегося на цепях. — Слепой ты и глухой. Не чуешь, не разумеешь, не вникаешь. Да, братко, тяжко тебе! Сядь! — И бросил головню обратно в костер, взметнув рой искр.

— «Не издевайся!» — передразнил он Ласковина. — Да ты зубами душить таких должен! Владыка! — на сей раз слово прозвучало с плохо скрываемым презрением.

Ласковин молчал, хмурился.

— Оставим, — вздохнув, произнес Бородач. — Может, и научишься нашенской хватке. А пока… пес тебе дан.

И береги его, владыка! Цены ему нет! А она, — он похлопал ладонью по земле, — по праву твоя. Не дай ее опаскудить!

— Поздно, — сказал Ласковин. — Уже опаскудили!

— Так рви их! — закричал двойник. — Топчи их, владыка, и воспрянем! Семя в нас доброе!

«Почему — в нас?» — подумал Ласковин.

— Зло порождает зло, — сказал он.

— Большее зло, когда истинных владык, тебе подобных, люди узнавать не желают. Когда приходят к ним лживые. Богов не почитающие. Богов твоей земли, владыка. Приходят и берут твою землю, и землю соседа берут. Для себя. А то и тебя заставят воевать, сами-то не умеют. Ну-ка, испей! — Он протянул Андрею обернутую в мех баклажку…

Но едва Ласковин коснулся посудины, поляна и все, что было на ней, вдруг затрепетало, как бумага на ветру, лицо бородача уползло назад, исказилось и пропало… Андрей снова смотрел в темную глубь зеркала на собственную безбородую физиономию за пламенем свечки. Руки его лежали на столе, а затылок прижимался к мягкой груди Антонины. Было тихо, только из соседней комнаты раздавалось ритмичное: скырр, скырр. Кот точил когти.

— Ну как тебе… владыка? — спросила Антонина, опуская ладони Андрею на плечи. — То ли тебе уже виделось во снах? Сиди, сиди! — остановила она, когда Ласковин попытался встать. — Силу еще восстановить надобно!

Андрей и сам почувствовал, как дрожат мышцы.

— Сейчас, сокол! — Антонина отстранилась и прошуршала тапочками на кухню.

Спустя минуту перед Ласковиным оказалась пиала с горячей, пахнущей пряностями и парами спирта жидкостью.

Андрей пригубил… и выпил тотчас! Залпом, хотя напиток был обжигающе горяч. Густое сладкое варево, крепкое, вкусное, немедленно всосавшееся. Сразу — в кровь. Ласковин выдохнул жаркий пряный пар и засмеялся от возникшей легкости.

— Не ошиблась я в тебе! — сказала Антонина, беря Андрея за локоток. — Пойдем, сокол мой!

— Далеко? — спросил Андрей, продолжая улыбаться. Ему сейчас все было трын-трава.

— Близехонько! — И потянула вверх, буквально поставила на ноги.

«Да, силенки у нее, для женщины, будь здоров!» — подумал Ласковин.

Оказавшись на ногах, он попробовал освободиться от ее рук, но ворожея не отпустила.

— Ты еще слаб, — мягко сказала она, — упадешь!

— Я? — Андрей хотел возмутиться (он чувствовал себя превосходно!), но понял: да, слаб. Словно молодого вина перебрал: голова светлая, а ноги не держат.

— Пойдем, пойдем, — проговорила Антонина, ведя его в сторону спальни.

Их огромные тени (свеча горела позади) переплелись и раскачивались, будто танцуя.

«Ага, — подумал Андрей не без самодовольства. — Все пути ведут в Рим!» А почему бы и нет? Такая приятная и, м-м-м, экзотическая женщина. Так он и знал, что этим кончится. Да чем еще может кончиться, когда мужчина приходит к одинокой женщине?

«Любят тебя бабы», — говорил Митяй.

Да, любят! И он их любит! Не то чтобы всегда готов, но в данный момент — вполне. Даже со стороны заметно. А что, собственно, такого? Антонина — женщина соблазнительная. Ведьма, ха-ха! А он мужчина хоть куда! Таких мужчин так вдруг не найдешь!

«Похоже, я здорово пьян!» — подумал Андрей.

Ну, пьян. Ну и что? Мы — люди без комплексов. Как там? «Девушка, я в этом городе впервые. Не подскажете, как пройти к вам домой?» Или в данном случае больше подходит: «Прекрасные у тебя джинсы, парень! Спорим на пять штук, я сниму их меньше чем за восемь секунд?»

Американизация! Ласковин издал булькающий смешок. «Бросить палку» — это всегда в одну сторону, а «трахнуть» — вполне обратимо. Да здравствует американизация, эмансипация, демократизация и свободная инициатива!

Ласковин, ухмыляясь, передвигал непослушные ноги в сторону спальни одинокой женщины Антонины. Все они — ведьмы, неведьмы — одинаковы. Кто коньяк ставит, кто глюк наведет. Шерше ля фам! Ален Делон не пьет что-то там такое… Здоровье бережет, значит!

— Не туда! — сказала Антонина, задерживая ласковинское движение в сторону просторной кровати. — Не туда, вот сюда!

«Вот сюда» оказалось довольно высокой кушеткой, застеленной простыней. Или это был такой стол?

«Как в поликлинике!» — подумал Ласковин и прицелился взобраться, но помешала расстроенная координация — чуть не упал.

Антонина пришла на помощь, ловко подтолкнув вверх. Ласковин плюхнулся на живот и тут же расслабился — носом в пахнущую ландышем простыню, с бездумной улыбочкой…

— Перевернемся, Андрюша, — сказала женщина и умелым движением перекатила его на спину.

«Ну вот — уже Андрюша!» — подумал Ласковин, а Антонина тем временем расстегивала его рубашку.

«Все пути ведут в Рим! — с приятностью внутри думал Ласковин, пока его освобождали от одежды. — В Р-р-м-м…»

Совершенно голый, в приятном предвкушении, он глядел на сосредоточенное лицо Антонины. «Расслабься, подружка! Все будет тип-топ!»

Однако женщина не спешила воспользоваться его, хм, готовностью.

— Полежи минутку! — бросила она деловым тоном и вышла.

«Пр-равильно! — подумал Ласковин. — Гигиена прежде всего!»

Оставшись в одиночестве, он глядел в исчерченный тенями потолок. Потолок слегка покачивался.

Нечто увесистое плюхнулось на кушетку — так, что та закачалась. Пушистое и теплое щекотно прошлось по голому боку Ласковина. Андрей хихикнул, повернул голову и увидел огромную усатую морду в сантиметре от своего лица.

— А-а… — сказал он. — Коток!

Кот был что надо. Гигант в полпуда, не меньше. Полосатый, как рысь, короткошерстный, с широченной, украшенной бакенбардами рожей.

— Кс-кс… — пробормотал Ласковин и попытался ухватить его за ухо. Кот отодвинулся. У него были огромные совиные глазищи, отливающие рубиновым огнем. Кот смотрел на Ласковина в упор.

— Киса, — сказал Андрей, с трудом шевеля языком. — Давай познакомимся, киса!

Андрей любил кошек.

Вернулась Антонина и спихнула кота на пол: «Не мешай, родной!»

Перекатив Андрея на бок, она подложила под него большое махровое полотенце. Затем в руках у женщины появилась губка, которой она принялась обтирать Андрея, время от времени окуная в пластмассовое ведро. Прикосновение теплой губки, приятно массирующей кожу, было великолепно. Ласковин не обманулся в своих ожиданиях. Антонина и впрямь — нечто экзотическое.

Ассоциации с обмыванием трупа у него не возникло. Спустя примерно четверть часа Андрей был вымыт (включая и самые интимные места), насухо вытерт полотенцем и умащен неким снадобьем, от которого кожа первые несколько минут холодела, как от вьетнамской «Звездочки». Еще одно снадобье с приятным запахом было втерто в кожу его головы. Пальцы Антонины работали быстро и аккуратно, как у профессиональной массажистки.

Легкость и радостное возбуждение, испытываемые Ласковиным, все усиливались. Тело ощущалось как совершенно невесомое.

Закинув руки за спину, Антонина расстегнула платье, быстрым движением стянув его через голову, осталась в белой короткой комбинации. От нее она тоже избавилась за пару секунд и значительно медленнее распустила волосы. Они оказались очень длинными, почти до колен, хотя узел на затылке Антонины был не так уж велик. Ласковин наблюдал за женщиной с удовольствием. Он хотел ее. Но совсем не торопился.

Антонина сняла бюстгальтер и трусы. Всю одежду она аккуратно складывала на стул. Как и предполагал Андрей, у ворожеи оказалась очень неплохая фигура.

И на гладкой белой коже совсем не было примет, какие оставляют жизнь и время на теле женщины. Обнаженная, с распущенными пушистыми волосами, Антонина казалась куда моложе, чем в одежде. На западный вкус сложена она была тяжеловато, но в женственности ей не откажешь. Андрей разглядывал ее с еще большим удовольствием, чем минуту назад. Индусы говорят: созерцание женского тела способствует накоплению мужской силы. С этим Ласковин был согласен. Но с поправкой: далеко не всякого тела.

Антонина вела себя так, словно была одна. На мужской интерес обращала не больше внимания, чем на кота, уставившегося на хозяйку немигающим взглядом. Это был не больший стриптиз, чем раздевание в запертой ванной.

Сняв с себя все, Антонина вымылась сама. Той же губкой и той же водой, какой мыла Ласковина. И это приятно взволновало Андрея. Вымывшись, женщина принялась втирать в кожу розовую блестящую мазь. Сначала — в кожу ног, ставя их поочередно на стул. Ласковин мог убедиться, что ноги у женщины сильные и гладкие, с длинными голенями и своеобразной линией бедер: у промежности они словно раздвигались, образуя довольно большой просвет. Андрей так и не смог решить: эротично это или наоборот. После втирания мази кожа Антонины приобрела глянцевый блеск и янтарный оттенок. Ласковин обратил внимание на коробочку, в которой хранилась мазь: крохотный сундучок с бронзовым запором и петлями. Материал его больше всего напоминал старую слоновую кость.

Натершись от пальцев ног до подбородка, Антонина подошла к изголовью кровати, исчезнув из поля зрения Андрея. Конечно, он мог бы увидеть ее, повернув голову, но ему и так было достаточно хорошо.

Он слышал голос Антонины. Она что-то напевала-приговаривала. И еще шелест. Как от расчесываемых волос. Когда голос ворожеи становился чуть громче, Ласковин улавливал отдельные слова: «уши», «мои ступни»… чаще всего повторялось «благослови» и «матушка». Последнюю фразу Андрей уловил отчетливо: «дабы все сущее в тебе продолжало быти».

Походило на молитву, и Ласковину вспомнилась икона в соседней комнате. Интересно, кому она молилась?

Андрей снова услышал звук шагов: шорох босых ног по ворсу ковра. Антонина подошла к нему, лежащему навзничь, неподвижно, полностью расслабившемуся, если не считать мышц живота и еще одного органа.

Пальцы женщины коснулись лица Андрея, обвели его нос, губы, глазные впадины, веки. То было совсем другое прикосновение, чем раньше, когда ворожея втирала в его кожу пахучую мазь. Сейчас это напоминало касание рук слепого. Погладив лицо Ласковина, женщина так же легко прошлась по его груди, животу. Когда она коснулась свежего шрама, Андрей ощутил приятное покалывание. Антонина наклонилась над ним, и Ласковин увидел, что под правой грудью у нее большая выпуклая коричневая родинка.

— Красивый, — негромко произнесла женщина, выпрямляясь.

Подняв руки над головой, ладонями вверх, она слегка откинулась назад и заговорила быстро и неразборчиво. Андрей снизу не видел ее лица. Зато хорошо разглядел родинку под грудью. Собственно, это была не родинка, а рудиментарный сосок.

У одной из ласковинских приятельниц был такой же, только не под грудью, а на самой груди, пониже настоящего.

Антонина вдруг вскрикнула и, резко согнувшись, упала на Андрея.

«Ну вот, — подумал он. — Давно пора!»

Но женщина не собиралась ничего делать: просто лежала на нем, поперек, не шевелясь, лицом — на сгибе руки Ласковина. Кожа у ворожеи была прохладная, как настоящий шелк.

«Надо ее обнять», — подумал Ласковин.

Но побуждение осталось только мыслью. Не было ровно никакого желания что-либо делать. Все казалось замечательным и без этого.

Антонина очень медленно распрямилась и положила руки Андрею на область солнечного сплетения. Тяжести их он почему-то не ощущал.

— Ты красивый, — прошептала женщина, в первый раз за все это время улыбнувшись.

«Ты тоже», — мысленно произнес Андрей.

Это было преуменьшением. Лицо Антонины казалось изваянным из подсвеченного изнутри мрамора. Потрясающее лицо!

Антонина принесла четыре толстые белые свечи на тяжелых подсвечниках. Две были размещены у Андрея в ногах, две — где-то за головой. Ворожея зажгла первые две лучинкой с остатками коры и погасила торшер. Потом медленно провела руками над телом Ласковина. Теперь профиль ее казался высеченным из черного камня.

«Сила — вот то слово, которое больше всего подходит ей!» — вдруг решил Ласковин.

Женщина встряхнула головой, словно отгоняя навязчивую мысль, затем поместила напряженные ладони так, что воспрявшее мужское достоинство Андрея оказалось между ними. Ласковин ощутил жар ее рук, хотя Антонина и не думала прикасаться к нему.

«Что-то новенькое», — проклюнулась из клубка съежившегося «я» Андрея бледная мыслишка. Проклюнулась и была унесена эйфорическим потоком, омывающим сознание Ласковина. Тут только он начал осознавать, что не ощущения тела, а то, что происходит в голове, — главное. Окончательно Андрей принял это, когда ворожея подчерпнула мизинцем из чашечки некое вязкое масло и начала втирать его в кожу фаллоса, стараясь поначалу избегать более чувствительных мест. Только поначалу. Полминуты спустя этот самый орган вообще перестал чувствовать. То есть Ласковин видел, что он в прежнем победоносном состоянии, но видел это глазами, без подтверждения соответствующих рецепторов. Чуть позже он сообразил, что это не просто онемение, а своеобразное перенесение ощущений. Реакция на прикосновение возникала не в самом фаллосе, а внизу живота и оттуда «растекалась» вверх, до самой макушки. Легкое волнение в общем потоке блаженства.

«Кажется, у меня съехала „крыша“», — без тени беспокойства подумал Ласковин.

Он словно бы погрузился в туман, хотя видел и слышал все очень отчетливо.

В руках у Антонины появилось что-то блестящее — Андрей не успел разглядеть что. Затем настала очередь круглой чаши с двумя изогнутыми, похожими на огромные уши ручками. Антонина поставила чашу рядом с его плечом. Скосив глаза, Ласковин мог разглядеть обвивающий чашу узор из глубоких насечек. Узор был хаотический, хотя элементы его иногда повторялись. Сама же чаша была сделана из красноватого металла.

Антонина произнесла нечто совсем невразумительное («А может, я просто разучился понимать слова?» — подумал Андрей) и простерла — не вытянула, а именно простерла — над ним прекрасные руки. В левой Ласковин увидел небольшой нож с белой ручкой. Прямое короткое лезвие, скругленное на конце. Быстрое движение — и с рассеченного запястья Антонины закапала кровь. Кровь эта казалась густой и черной как смола. Ласковин слышал, как тяжелые капли разбиваются на его коже. Антонина положила нож в чашу, мазнула пальцами левой руки по ране и произнесла еще несколько непонятных слов. Затем очень быстро прикоснулась окровавленными пальцами к его рту, носу, глазам (вернее, векам, потому что глаза Андрей успел закрыть) и ушным раковинам. Ласковин машинально облизнул губы и ощутил на языке знакомый соленый привкус.

Кровь продолжала капать с запястья ворожеи, образовав теплую лужицу там, где ребра соединялись с грудиной. Антонина обмакнула в эту лужицу палец и начертала против сердца Андрея некий знак. Затем «нарисовала» два ободка примерно посередине фаллоса и, приподняв ноги Ласковина, поставила алую отметку на его анусе. С телом Андрея она обращалась как с дорогой вещью.

Кровь из надреза перестала течь. Внезапно, словно перекрыли неплотно завернутый кран.

С Антониной что-то происходило. Андрей заметил, как напряглись ее соски, а губы увеличились, как будто опухли от поцелуев. И еще ему показалось, что она не дышит.

В руках ворожеи снова появился нож. Не тот, маленький, а другой, намного больше, искривленный и черный от рукоятки до жала. Вороненый металл и оправленная в него же длинная изогнутая рукоять. Оголовье ее на добрых десять сантиметров торчало из сжатых ладоней Антонины.

Женщина занесла кинжал над головой. Губы ее непрестанно шевелились, кровяной потек чернел от запястья до локтя. Вид у Антонины был такой, словно женщина сейчас проткнет Ласковина насквозь. Андрей отнесся к этому на удивление равнодушно. Мысль, что его могут убить, казалась забавной.

Волна напряжения прошла по телу женщины, и в этот же миг она нанесла удар.

Резкий, мощный, такой, что клинок с легкостью пронзил тело Андрея до позвоночника, вошел внутрь и разлился по спинному мозгу потрясающим огнем жидкого восторга. Кажется, Андрей закричал. Или застонал. Он был безумно, невероятно счастлив: один потрясающий оргазм. Больше никаких мыслей — только чувство!

Все это ушло, вероятно, через несколько секунд, оставив «эхо» восторга, слабую боль в горле и воспоминание, что произошло нечто очень важное. Вокруг было темно и тихо.

«Я умер?» — подумал Андрей с интересом. Может быть, сейчас он увидит свое тело отдельно, внизу, как в «Привидении» или в «Бойцовых рыбках»?

Он не увидел себя сверху. Глаза его привыкли к темноте (собственно, и темноты не было, не темней, чем минуту назад), и Ласковин осознал себя лежащим на том же месте. Он снова увидел Антонину, сжавшую огромный кинжал в вибрирующих от напряжения руках. Острие кинжала было по крайней мере на десять сантиметров выше его живота.

Андрей слегка приподнял голову (теперь он мог это сделать, вернее — хотел) и обнаружил лишь засохшее пятно крови в области диафрагмы. Не его крови. С полной отрешенностью от всяких чувств он подумал: жив.

Антонина часто дышала. Тело ее каждые несколько мгновений сотрясала судорога. Нет, в комнате действительно стало темней. Свечи едва теплились.

Откуда-то, из места вне поля зрения Андрея, пришел неприятный звук. Стон. Или скрип. Так бывает, когда в ветреную ночь трутся друг о друга ветви деревьев. Или когда проводишь натянутой нитью по согнутому полотну двуручной пилы.

Ворожея дернулась, словно получила удар в спину. Она выронила кинжал. К счастью для Андрея, клинок перевернулся в воздухе и упал ему на живот плашмя. Иначе кинжал непременно продырявил бы Ласковина силой собственного веса. Мышцы его брюшного пресса рефлекторно напряглись в ответ на удар. Антонина с неожиданной для такой крупной женщины легкостью высоко подпрыгнула, развернувшись еще в воздухе… И тут же откуда-то из темноты огромный кот прыгнул на Андрея. Ласковин увидел растопыренные кривые когти, целящие ему в глаза, оскаленную морду с прижатыми ушами… Андрей не успел даже зажмуриться. И все-таки его глаза не были вырваны из орбит. Лапы твари, показавшейся Ласковину неестественно огромной, словно бы оттолкнулись от чего-то упругого. Кот завизжал (не зашипел, а именно завизжал, как пришибленная собака), отлетел назад и плюхнулся на грудь Андрея, проехавшись по нему выпущенными когтями. Андрей ощутил боль, приглушенную, как после приема наркотика. И еще он почувствовал, как внутри что-то лопнуло, словно проткнутый иголкой воздушный шар. Ласковин даже услышал хлопок, хотя это был вовсе не звук. Морда кота вдруг напомнила ему деформированную морду оборотня в ременной оплетке. Оборотня из видения… Мышцы Андрея сократились, ноги подогнулись, и он одним тысячи раз отработанным на тренировках движением встал на ноги. Отброшенный этим рывком, кот упал на пол. Упал неловко, не так, как должны падать кошки. Ласковин соскочил с едва не опрокинувшегося топчана, боковым зрением успев заметить, как ярче загорелись свечи. «Не дай им Бог погаснуть!» — мелькнула мысль. Но больше ни о чем он подумать не успел. Бешеный кот снова прыгнул на него, целя когтями в лицо. Андрей встретил его ударом, как летящий мяч, и по отдаче почувствовал, насколько плотен и тяжел зверь. Через полсекунды последовала новая атака. И следующая. Сначала Андрей бил в полную силу, но скоро обнаружил, что его сокрушительные удары не причиняют твари видимого вреда. Тогда он стал отшвыривать его более экономными движениями. Но так или иначе взбесившаяся тварь продолжала бросаться на Андрея, словно привязанная к нему резиновыми жгутами. К счастью, броски эти были абсолютно одинаковыми, в одну и ту же мишень: в глаза Ласковина. И Андрей бил абсолютно одинаковые цки в одно и то же место, пока не обнаружил, что уже прижимается спиной к краю топчана.

Неглубокие царапины испещрили руки Ласковина. Случайные царапины. Они были бы куда серьезней, если бы кот вознамерился изодрать руки Андрея. Но у твари была более важная цель.

Вдруг кулак Андрея пронзил воздух. Промахнулся! Он дернул головой, уклоняясь от когтей… Напрасно. Кот не вцепился ему в лицо. И Андрей не промазал. Просто тварь осталась на месте, сидела, поблескивая клычками. Ласковин заметил слипшуюся от слюны шерсть под нижней челюстью кота, красные, как испанское вино, глаза. И никаких следов того, что Ласковин вделал ему не меньше дюжины полновесных цки.

Кот смотрел на Ласковина, и бешенство его словно бы переливалось в человека. Полминуты назад Андрей и не мыслил о том, чтобы убить «котка». Теперь же он жаждал разорвать на части мерзкую тварь. «Кинжал!» — произнес кто-то в его мозгу.

И рука тут же принялась шарить за спиной. Секунда — и длинная рифленая рукоятка, теплая еще, оказалась в его ладони. Кот словно ждал этого момента. Он прыгнул именно тогда, когда Андрей выбросил из-за спины руку с изогнутым черным клинком.

Обоюдоострое оружие пробило грудь твари и вышло из спины. Ласковин сжимал руками длинную рукоять, держа перед собой кинжал и нанизанное на него визжащее, извивающееся чудовище.

И сам готов был завизжать от той силы, что кипела внутри. Он впитывал в себя агонию зверя и упивался ею. Ласковин зарычал от яростного наслаждения…

Боль пронзила его вытянутые руки. Ласковин не выпустил кинжала, но повернулся и увидел Антонину, голую, разъяренную женщину с вставшими дыбом волосами. Она снова ударила его. Палкой от швабры. Подумать только, полагает, что может справиться с ним с помощью какой-то деревяшки? Ласковин расхохотался. Он ликовал, упиваясь собственной властью и силой. Кот на клинке перестал корчиться и обвис мокрой тряпкой. Антонина снова замахнулась. Палка переломилась о предплечье Андрея. Ласковин отбросил кинжал (больше не нужен!) и уставился на женщину. Хищный огонь полыхнул в его глазах и отразился ужасом в расширенных зрачках Антонины. Этот ужас сам толкнул Ласковина к ней. Обломок палки отлетел в сторону. Ласковин схватил женщину, сжал ее так, что затрещали ребра. Антонина извивалась и лупила его руками, но он стал совершенно бесчувственным к боли. Встряхнув Антонину со злобной яростью, он швырнул женщину животом на край тахты. Придавив ее сверху, Ласковин (если это все еще был он) левой рукой вжал ее лицо в покрывало, а правой рукой и коленом раздвинул бедра. Он овладел ею с сознательной жестокостью, чувствуя ее боль и наслаждаясь ею. Наслаждаясь, что она девственна (была девственна!), наслаждаясь, как она вопит от страха, ненавидит и ужасается тому, что он сделал и сделает.

Свечи погасли, словно кто-то разом задул их. Комната погрузилась во тьму, и в этой тьме некто, уже безымянный, терзал женщину, радуясь, что она в сознании, хотя не имеет больше сил кричать…

Глава пятнадцатая

— О Боже, — прошептал Андрей, открывая глаза. Слабый розовый свет пробивался сквозь плотные шторы. Ласковин стоял на коленях, грудью — на развороченной, забрызганной кровью постели. Он сам был в крови. И ковер, в который упирались его онемевшие колени, тоже был в крови. А у ног Ласковина скрючилось голое тело Антонины.

Лицо ее было серым и высохшим.

«Я убил ее!» — подумал Ласковин. И от мысли, как он ее убил, Андрея вывернуло прямо на постель. Когда спазмы унялись, он вытер рот простыней и на четвереньках подполз к женщине. Молясь, чтобы не случилось самого страшного, прижал палец к артерии на ее шее.

Бог был милостив к нему. И к ней. Сердце билось. Теперь Андрей увидел, как она дышит: чуть слышно, с едва различимым присвистом, через искусанные, распухшие губы. Лицо женщины буквально истаяло: каждая косточка выделялась под серой кожей. Спутанные волосы были разбросаны по ковру, как увядшая трава.

Тело с подтянутыми к животу коленями было напряжено настолько, что казалось окоченевшим.

«Надо поднять ее на постель», — подумал Андрей.

Он подсунул под нее руки (женщина застонала, но не очнулась), напрягся… Пустое. Ему себя бы поднять! Тело Антонины показалось ему невероятно тяжелым. «Я уроню ее! — подумал Андрей. — Будет еще хуже!»

Бедра и ягодицы женщины были покрыты сгустками запекшейся крови. Неловкое движение — и кровотечение возобновится. Нет, пусть лучше лежит.

Ласковин накрыл ее одеялом, подложил под голову подушку. «Надо вызвать врача! — подумал он. — Есть ли у нее телефон?» Но не стал искать. Врач — это прямо за решетку. Вне зависимости от того, что скажет сама Антонина. Изнасилование плюс телесные повреждения. Изнасилование! Ласковин застонал от омерзения. Его вывернуло бы еще раз от мысли, что с ним могло произойти такое, но желудок был пуст. Андрей почувствовал, что должен немедленно смыть с себя кровь и грязь. Хотя бы с кожи.

Ванная была голубая. Стены ее покрывал кафель «под мрамор» цвета морской волны. И ванна тоже была нежно-голубого цвета, вымытая до зеркального блеска. Даже унитаз был небесно-голубой. Внутри все было опрятно и упорядоченно. Крючки для полотенец и открытые полочки украшены пласт-массовыми «солнечными» рожицами. Впору забыть, как кошмар, то, что осталось там, в спальне.

Черная вода, стекавшая с Ласковина, ввинчивалась в водосток с добродушным ворчанием. Если не считать исцарапанных рук и красных полос на животе, оставленных кошачьими когтями, Андрей не пострадал. Правда, внизу живота противно ныло, а тело по-прежнему оставалось вялым, как манная каша, но, к счастью или к сожалению, вся кровь, которой были забрызганы постель, ковер и их тела, была кровью Антонины.

«Как много крови в одном человеке!» — сказал ученый раб в одном фильме. Когда ему продырявили живот. Если бы грязь внутри смывалась так же легко, как снаружи!

Андрей вытерся самым маленьким из трех полотенец и, выйдя, начал одеваться. Телефон (здесь все-таки был телефон) зазвонил, когда Ласковин натягивал брюки. Звонил долго, не меньше двух минут.

«Зимой я почти всегда дома», — вспомнил Андрей.

Он сел на край кровати.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго…»

Господи! Как он сразу не вспомнил?

Ласковин бросился к телефону.

— Андрей? — раздался в трубке знакомый бас раньше, чем Ласковин назвал себя. — Ты где?

— Во Всеволожске! Мне нужна…

— Будь там. Жди. Я еду!

— Но у меня тут…

— Потом! — оборвал отец Егорий. — Молись! — И бросил трубку.

Звонок в дверь раздался как-то слишком быстро. Не прошло и сорока минут. Андрей бросился в коридор… и застыл, не решаясь открыть. Глазка в двери не было. Звонок повторился. Настойчивый, требовательный.

— Андрей! — загремел снаружи голос Потмакова. Ласковин поспешно отворил. За спиной отца Егория маячила крепкая фигура Сарычева.

— Ага, — сказал Петя. — Жив-здоров!

— Подожди в машине! — не оборачиваясь, велел отец Егорий.

Раздевшись, он направился прямо в спальню. Ласковин шел следом. Нужно было что-то сказать, он понимал, но что?

— Прости, Боже, прегрешения наша! — прошептал отец Егорий, останавливаясь в дверях и перекрестившись. Затем двинулся к лежащей на полу женщине, приподнял край одеяла, снова накрыл ее и обратил потемневшие глаза к Ласковину.

— Я виноват, — произнес Андрей.

— Где твой крест? — жестко спросил иеромонах. Ласковин тронул шею… Креста не было.

— Должно быть… она сняла его, — пробормотал он. Отец Егорий сунул руку под ворот, вытащил свой нательный крест, серебряный, на цепочке, надел на Андрея и завязал узлом на уровне его ключиц. Теперь снять крест можно было, только разорвав цепочку или развязав узел.

— Да, — сказал Потмаков, опускаясь на стул. — Ты виноват. Сядь! — Он ткнул пальцем на ковер у своих ног. — Сядь и рассказывай!

Каждая подробность того, что произошло вчера вечером, с потрясающей четкостью была зафиксирована памятью Ласковина. О, Андрей много дал бы, чтобы забыть. Но он помнил — и шаг за шагом выкладывал отцу Егорию, не упуская ни одной детали, ни одного побуждения. И по мере того как говорил, Ласковин словно отстранялся от происшедшего. Он переставал чувствовать себя преступником. И описывал события, как описал бы Зимородинскому проигранное кумитэ: акцентируя на собственных ошибках, чтобы не повторить их в следующем бою. Только один эпизод он описал лишь в общем: видение. Андрей сделал это потому, что слова «двойника» о «псе» могли, как ему казалось, задеть отца Егория. Потмаков не придал этой обобщенности значения: иллюзия есть иллюзия. И так сказано было слишком много. Игорь Саввич ощущал, что за чудовищными поступками Андрея стоит нечто большее, чем происки доморощенной ведьмы и подверженность Ласковина греху. Но аналитический ум пасовал, а интуицией ухватить истину не удавалось.

Отец Егорий поднялся, хрустнув коленями.

— Где кот? — спросил он.

Ласковин огляделся и сразу же обнаружил лежащий на ковре черный кинжал. Кота не было.

— Не трогай, я сам! — сказал отец Егорий, когда Андрей потянулся к оружию.

Кинжал «пах» злом. Он «провонял» им настолько, что отец Егорий, взявши, едва не отшвырнул его подальше. Но сумел перебороть себя. Черный клинок был испещрен угловатой клинописью и покрыт ржавыми разводами.

«Нужно его в огонь», — почему-то подумалось Потмакову.

— Газ зажги! — распорядился он.

Длинный клинок занял целые две конфорки плиты. Прошло минуты три, но облизываемый голубым пламенем металл оставался таким же черным. И никак не окрашивал самого огня. Потмакову показалось, что он так же холоден на ощупь, как и раньше. Но пробовать отец Егорий не стал. Только с мрачным удовлетворением смотрел на орудие сатаны. Он знал, что поступает правильно. И чувствовал от этого воодушевление. Он — тоже орудие.

В руке Господа.

— Пойдем, — произнес иеромонах, и они вернулись в спальню.

Теперь внимание отца Егория обратилось к дальнему, самому темному углу комнаты, отгороженному фанерной ширмой. Здесь размещалось то, что, как представлял Игорь Саввич, было языческим алтарем.

— Раздерни шторы! — распорядился отец Егорий. — Да форточку открой!

— Замерзнет! — Ласковин кивнул на лежащую на ковре.

— Открывай! — рыкнул Потмаков. И Андрей повиновался.

Хм, это действительно был алтарь. Очень простенький — деревянная тумба, сделанная вручную не очень умелым столяром. На ее крышке — две каменные чаши с жидкостями, стеклянный флакон с солью, еще одна чаша, бронзовая, с золой на дне, и грубо вырезанная из дерева женская фигура. Золотая цепочка обвивала ее спиралью от шеи до ног, которые резчик лишь обозначил вертикальной бороздкой. Ни один из этих предметов не таил в себе активного зла. Язычество — да, но для отца Егория язычество было скорее невежеством, чем происками сатаны. Вроде веры в приметы.

Игорь Саввич открыл дверцу тумбы-алтаря.

О! Чего только не было внутри! Флаконы, шкатулки, баночки с мазями, связки свечей, ножи, крючки, иглы, пучки засушенных трав, даже полиэтиленовый мешочек с ладаном. Отдельно, закрепленные на самой дверце тумбы, хранились лучинки-палочки. Некоторые покрыты цветными составами. Отец Егорий взял наугад одну, понюхал: можжевельник. Игорь Саввич подавил в себе желание собрать все это в мешок, вынести на улицу и сжечь. Подавил, потому что то было человеческое побуждение, а не внушенное свыше.

— Взгляни, как там этот, — вспомнив про черный кинжал, сказал он.

Сразу сообразив, о чем говорит иеромонах, Ласковин отправился на кухню и, вернувшись, сообщил:

— Лежит.

— Все такой же?

— Угу.

Отец Егорий кивнул, словно иного не ожидал. Взял бронзовую чашу, повертел в руках.

— Здесь должен гореть огонь, — сказал Андрей у него за спиной.

— Понятное дело, — пробормотал Игорь Саввич и вспомнил о лампадке в соседней комнате. Там — горит, а здесь — погасло. Знак?

Что бы ни таил в себе «инвентарь» ворожеи, им можно заняться позже. В первую очередь надо помочь той, кому он принадлежит.

Отец Егорий не испытывал жалости к Антонине. Зло, которое свершилось над ней, было вызвано ею же. К тому же ворожея вовлекла в безобразие и опекаемую отцом Егорием душу. Иеромонах посмотрел на Андрея, вертевшего в руках большую чашу из красной меди.

— Я грехов твоих не отпустил! — холодно произнес он.

Ласковин едва не выронил чашу из рук. Лицо его стало еще бледней.

— Выйди, — приказал Игорь Саввич. — Сядь там и жди, пока не позову.

Присев рядом с лежащей Антониной, отец Егорий скинул с нее одеяло, подсунул руки под бедра и лопатки женщины и, крякнув, поднялся.

— Андрей! Дверь мне открой и свет в ванной зажги! — крикнул он.

Осторожно опустив женщину в ванну (тяжеленькая, однако!), отец Егорий включил теплую воду и начал осторожно обмывать ее.

— Выйди вон и дверь закрой! — сердито сказал он застывшему в дверях Ласковину.

Антонина постанывала, не открывая глаз. Время от времени она в беспамятстве проборматывала ведьмовские слова, но иеромонах обращал на это мало внимания. Они задевали его не более, чем прикосновения к обнаженному женскому телу. Монаху, разумеется, не положено прикасаться к женщине, но отец Егорий был выше вожделения. Плотские страсти сгорали в нем без остатка. Да и полученный в домонашеской жизни медицинский опыт помогал при необходимости отключаться от лишних эмоций. Игорь Саввич сдвинул Антонину пониже и подложил под ее затылок сложенное полотенце — для мягкости. Пред ним было человеческое существо, нуждавшееся в духовной и физической помощи. Сначала — в физической.

Осмотрев Антонину, Игорь Саввич убедился, что серьезного вмешательства не требуется. Кровотечение полностью прекратилось, налагать швы не требовалось и патологии внутренних органов, при внешнем обследовании, не обнаруживалось. Налицо был шок, психологический и от кровопотери.

— Андрей, — крикнул он. — Поставь чайник и поищи у нее мед.

— Сделаем, — отозвался Ласковин. — И поесть?

— Нет!

— Как она? — пытаясь скрыть волнение, спросил Андрей.

Отец Егорий не ответил.

Антонина пришла в себя сразу же, как только Игорь Саввич поднял ее с ковра. Она не открыла глаз (защита). Сначала следовало собраться с мыслями, восстановить хотя бы часть силы. Если у нее остались какие-то силы, кроме знаний. Ее поймали! Воспользовались мгновением слабости и разрушили то, что хранилось как заклад, как высшая жертва, залог ее связи с Матушкой. Она осталась одна в руках уничтоживших ее. Матушка предупреждала!

Узкая тропка, по которой женщины-ведуньи одна за другой пробираются через столетия, лежит между стеной огня и пропастью тьмы. Огонь отпугивает тьму, но обжигает путницу. Тьма дает силу, но она обольстительна и при первой же оплошно-сти забирает все. Те, кто служат огню, называемому ими Свет, менее опасны. Поскольку не обольщают. Но слуги тьмы охотно надевают личины последователей Света. И обольщают невежественных приправленной ядом патокой. Антонина умела ускользнуть и от тьмы, и от огня, и от невежд. И никогда не вмешивалась в судьбу человека, если тот принадлежал (уже принадлежал!) тьме или огню. Ворожея, что выступит против тьмы или против огня, — гибнет. Злые силы ополчаются против посягнувшей на их жертву, а выступи против огня — и жар его перестанет удерживать подступающую тьму. Она оступилась. Почему? Ведь все, что Антонина проделала вчера, было обычно. Разве что тот, кто просил о совершении обережных чар, был необычен. Но он принадлежал ее миру. И тот, за кого он просил, был таким же. Потому, может быть, Антонина и совершила ошибку? Но где? Чары были наложены, и клинок тьмы отвращен… чтобы обрушиться на нее, ворожею! Она приняла Андрея как своего и не помыслила об одержимости. Никакой оберег не охранит от тьмы, если оберегаемый захочет сделать ее своим оружием. А тьма против тьмы рождает еще большую тьму. Антонина не признала ряженого в ту, первую встречу. И расплатилась, как платит ведунья. Всем.

Антонина не смогла удержать стон. Этот священник-расстрига сделал ей больно. Возможно, он не хотел этого. Пальцы его были равнодушны. Конечно, любая боль, причиняемая вне ритуала, не приносит силы. Настоящее страдание впереди.

Горячая вода расслабляла тело. Антонина слишком устала, чтобы бороться. Слуги тьмы есть везде. Матушка учила, как укрыться от них. И каким бы путем ворожея ни досталась им — по собственному обращению, по ошибке, по утрате охранных сил огня, — конец предрешен. Если душа ведуньи вкусит наслаждения злым, она уходит сама. Если, как Антонина, противится, приходит вот такой, как этот, и забирает жертву. В юности, когда Матушка еще только начала наставлять ее, Антонина представляла слугу тьмы именно таким: огромным, невероятно сильным мужчиной в черном одеянии, с всклокоченной бородой и мрачными глазами. Лучше бы одержимый убил ее! Там Матушка, может быть, помогла бы, простила обломанный росток, выручила. Теперь тело ее и душа будут расчленены и скормлены тьме.

Антонина снова застонала, не от физической боли — от одиночества, обреченности, ужаса.

«Матушка! — взмолилась она. — Убей меня!»

Никто не отозвался. Огромный и страшный держал ее голову в ладонях. Он изучил ее тело и был удовлетворен. Теперь…

«…Многомилостиве, нетленне, нескверне, безгрешне Господи, очисти рабу Твою Антонину от всякия скверны плотския и душевныя, и от невнимания и уныния ея прибывшую ея нечистоту с инеми всеми беззаконии, и яви ея нескверна, Владыко, за благость Христа Твоего и освяти ея нашествием Пресвятаго Твоего Духа, яко да возбнув от мглы нечистых привидений диавольских и всякия скверны, сподоби ея с чистою совестию отвести скверная и нечистая уста и воспевати всесвятое имя Твое: Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».

Антонина вслушалась и замерла. То были неоскверненные слова и, главное, сказанные с настоящею верой в их силу. Значит… Не тьма пришла к ней, а огонь. Значит, Владыка смилостивился, уберег от худшей участи.

«Назад пути нет», — подумала женщина и, собравшись с духом, открыла глаза.

— Не молись за меня, — прошептала она склонившемуся человеку. — Не крещена я.

— Я крещен, — спокойно сказал отец Егорий. — И Бог меня слышит. Можешь ли ты встать, заблудшая дочь моя?

Два дня провел отец Егорий во Всеволожске. Антонина была крещена, причастилась и получила от отца Егория благословение помогать болящим. Но без непотребной волшбы.

«Забыть прежнее ты не сможешь, — сказал иеромонах. — Но творить — не смей! Каким бы благом это тебе ни казалось!»

Ласковин тоже был с ними. Он, как и отец Егорий, не пил ничего, кроме воды. А рот открывал лишь для того, чтобы помолиться. Так велел Потмаков. К исходу второго дня мысли Андрея очистились, и ему разрешено было говорить. Но он предпочел помалкивать. За все это время их дважды навестил Степаныч — привез необходимое для крещения и свозил отца Егория домой, на пятничную службу. В воскресенье утром Потмаков отбыл, поручив Антонину присмотру здешнего батюшки. Ласковин же вместе с новокрещеной отстояли воскресную службу во Всеволожской церкви и по окончании ее Андрей уехал в Петербург.

За дни эти они с Антониной не сказали друг другу ни слова. И расстались с облегчением. Каждый, глядя на другого, вспоминал то, что вспоминать не хотелось.

«Терпи, Андрей, — сказал ему Потмаков уже дома. — Раскаяние твое угодно Господу, и доброе окончание дела сего — знак Его Милости». И Андрею стало полегче.

И только один человек не одобрил действий отца Егория. Отец Серафим. Он полагал, что с ведьмой следовало поступить так же, как с вампиром. Но высказать этот упрек прямо он не рискнул. Вместо этого подкинул Потмакову еще одно имя: Анатолий Иванович Пашеров.

Глава шестнадцатая

— Степаныч, — спросил Ласковин. — Как человек, вхожий в коридоры власти, что ты скажешь о некоем Пашерове?

— Скажу, что пахнет от него дурно! — ответил Смушко.

— А конкретней?

Смушко потер бровь, потом посмотрел на дверь, отделявшую комнату, где они расположились, от гостиной. Из-за двери доносился приглушенный бас отца Егория. Иеромонах беседовал с двумя новыми членами общины. Наставлял.

Ласковин понимал колебания Смушко. Степаныч — осторожный человек. Если решит, что откровенность может не понравиться отцу Егорию или, хуже того, подтолкнет Потмакова в опасную сторону, ничего Андрею не скажет. С другой стороны, Смушко знал своего пастыря: решив действовать, отец Егорий не отступал, пока не добивался своего.

— Мы хотим с ним встретиться, — сказал Ласковин.

— С Пашеровым?

— Да.

— Это трудно.

— Знаю.

Андрей действительно знал. Потому что вот уже неделю они пытались «выйти» на господина Пашерова, депутата, председателя двух комиссий, ответственного секретаря третьей и исключительно занятого человека, нигде не появлявшегося иначе как в сопровождении трех телохранителей.

Наивное предположение отца Егория о том, что депутат должен встречаться с избирателями, не оправдалось. Да, у Пашерова был кабинет, а на дверях кабинета значились приемные часы. И в эти часы любой гражданин мог войти в дубовые двери этого кабинета. Но Пашерова за ними не было. Прием вел секретарь. А отец Егорий желал лично пообщаться с Анатолием Ивановичем. Два дня назад Ласковину удалось издали взглянуть на господина Пашерова, когда тот, окруженный тремя здоровяками, вышел из подъезда дома на набережной Мойки и проследовал в «мерседес». Все, что мог заметить Андрей, это то, что фигура у господина депутата непредставительная, полностью затеняемая могучими торсами охранников. Будь Ласковин снайпером, собравшимся пристрелить Пашерова, ему пришлось бы нелегко. Но Ласковин не был снайпером и не собирался убивать господина депутата, пока «суд» в лице Игоря Саввича Потмакова не вынесет ему приговор. Если вынесет.

— Я пытался выйти на него, — наконец изрек Степаныч. — Думал в благотворители его уговорить. Он же известный меценат: студию хореографическую спонсирует, выставочный зал, в прошлом году тысячу долларов пожертвовал Мариинскому театру. Шум был — будь здоров.

— Откуда ж такие средства у народного депутата? — осведомился Ласковин.

— «Совкомбанк», банк «Народный», инвестиционный фонд «Надежный». И в каждом господин Пашеров — первое лицо. Хотя и неофициально. Официально он только ходатай. Ходатайствует депутат ЗАКСа перед правлением — и правление переводит! — Степаныч усмехнулся. — Отчего бы и не перевести? Когда миллиарды отмываются, бывает, миллиончик-другой и брызнет в сторону. Поначалу-то я этого не знал, знал бы — и не пробовал. От нас ведь отдачи не будет: ни балериночек, ни картин на международные аукционы. Однако, — другим тоном продолжал Смушко, — не любят его крепко. Выскочка. За каких-то три года из ничего поднялся и просеку после себя оставил — будь здоров. Но удачлив: ни разу не прокололся. А теперь его разве что из гранатомета достать можно. Лучше уж вам колдуна какого-нибудь в оборот взять! — высказался он откровенно.

— Решать не мне, — ответил Андрей.

— Не прибедняйся. Попробуй спустить на тормозах, а я батюшку делами общинными развлеку. Глядишь, и образуется.

— Я понимаю, — согласился Андрей.

— Вот и договорились, — кивнул Степаныч. — Пойдем пивка выпьем, пока батюшка не видит! — И подмигнул — Не согрешишь — не покаешься! Ты, кстати, почему за зарплатой не ходишь?

— За какой зарплатой? — удивился Ласковин.

— Своей. Ты же у меня оформлен как секретарь-референт по специальным вопросам. Нравится?

— Да есть у меня деньги!

— Можешь обратно отдать! — сказал Смушко. — Но получить — должен. Иначе нас налоговые с требухой сожрут. Вот кто истинно слуги сатаны! — И рассмеялся.

Вторая дверь, со стороны коридора, открылась, и в комнату заглянул Сарычев.

— Ласковин? Тебя ищу! Стрелять поедешь?

— Вчера же ходили! — сказал Андрей, которому лень было на ночь глядя выбираться на мороз.

— Каждый день! — заявил Сарычев. — Каждый день тренироваться надо! Иначе рука отвыкнет!

— Езжай! — поддержал Смушко. — Толку от тебя никакого. Пиво пить со мной отказался! — сообщил он Пете.

— Это правильно! — одобрил Сарычев. — Ну давай, Андрюха, одевайся, я в машине жду!

— Езжай! — еще раз повторил Смушко. — Завтра отоспишься. У нас с батюшкой утром, — подмигнул, — дела!

«Дела» с умелой руки Степаныча растянулись на целых три дня. Первый из них Ласковин откровенно пробездельничал. Спал до десяти, до обеда провалялся с книжкой, поел, поболтал с охранником: дал пару советов как специалист на тему ложных срабатываний инфракрасных датчиков. Провел час в «собачнике», поиграл с Брейком, кобелем-трехлеткой, питавшим к Ласковину расположение. Второй кобель, Браконьер, того же помета, но мельче и нравом мрачнее, наблюдал за ними из-за барьера (чтоб не сшибли ненароком) с явным осуждением. Кинолог утверждал, что Браконьер — толковый пес, а Брейк — просто кусок собачьего мяса. Но Ласковину жизнерадостный овчар нравился. Возиться с прыгающей на тебя пятидесятишестикилограммовой овчаркой — еще та гимнастика. Через полчаса Ласковин взмокал, как после двухчасовой тренировки, при том, что и человек, и пес обращались друг с другом аккуратно. Так прошел день. Вечером, после службы, Андрей долго разговаривал с отцом Егорием. О вере.

Про депутата Пашерова ни тот ни другой не вспомнили.

Второй день Ласковин решил использовать с толком. И с самого утра поехал в зал. Тренировался практически в одиночестве. Только к двенадцати явилась гусевская группа. Грудастенькая Вероника совету Ласковина не вняла, лифчик по-прежнему не носила. Впрочем, ее дело.

Наташи не было.

Часа в два Ласковин навестил Митяя. У того был выходной. Поболтали, распили бутыль «Бурбона» (один из клиентов расщедрился на презент), вспомнили старых друзей. Хорошо посидели, одним словом. Часов в восемь Ласковин засобирался.

— Я-то думал, у меня заночуешь, — огорчился Митяй. — Хоть поужинай, что ли?

— Митяй! — возмутился Андрей. — У меня еще половина обеда в желудке лежит! Какой ужин!

— Ладно, ладно! Куда едешь-то? — понизив голос. — К девчушке? — И воровато оглянулся в сторону кухни, где возилась с посудой жена.

— Стрелять еду! — разочаровал друга Ласковин. — Я теперь в стрелки подался, как тебе, а?

— Доброе дело! Тридцатник на носу, хватит руками махать! А кстати, — снова понизив голос, — тут тобой милая девушка интересовалась, угадай, кто?

— Разве сосчитаешь! — залихватски махнул рукой Ласковин.

— Ну, брат, такие глаза — одни на тысячу. И когда ты только успел?

— Ладно темнить, что за девушка?

— Гусёвая!

— В смысле?

— В смысле: гусь орлу не товарищ! Наташа ее зовут.

— А, знаю, — как можно небрежнее произнес Ласковин. — Будь здоров!

— Будь. Заглядывай!

Глава семнадцатая

— Наташа! — Андрей шагнул вниз со ступенек книжного магазина навстречу девушке, преградив ей путь. Впрочем, улыбкой и дистанцией в два шага Ласковин внес в свое действие необходимую толику галантности.

— Вы?

Наташа остановилась, ремень сумки соскользнул с ее плеча, девушка поправила его и улыбнулась: пара ямочек на розовых от мороза щеках.

— Какое совпадение! — произнесла она после небольшой паузы.

— Ни малейшего! — качнул головой Ласковин. — Я ждал вас!

— Меня? Зачем?

Ямочки исчезли, но «железная маска», которую по правилам выживания обязаны носить на улицах Санкт-Петербурга все хоть сколько-нибудь привлекательные девушки, не заслонила лица.

— Зачем вы меня ждали?

— Нужен повод? — спросил Ласковин. — Давайте-ка мне свою сумку. Пройдемся немного, вы ведь не спешите, верно? А погода сегодня прекрасная!

— Только не о погоде! — попросила Наташа. — Почему вы думаете, что я не спешу? — И протянула Андрею сумку. Тяжелую, кстати.

— В любом случае я провожу вас! — заявил Андрей.

— Одну минуту, — сказал он, когда оба вышли на площадь.

И двинулся через дорогу по направлению к метро. Наташа шагнула следом, но Ласковин остановил:

— Нет, нет, я сейчас вернусь!

— Надеюсь, — сказала Наташа. Кивнула на сумку: — Там у меня ключи и кошелек!

Перейдя на другую сторону, Андрей прошел вдоль цветочного ряда и купил самую лучшую белую розу, какая здесь была.

— Упакуйте как следует, — попросил он. — Я доплачу!

— Наташа, это — вам! — Он протянул завернутый в плотную бумагу цветок.

Девушка раскрыла сверху длинный сверток, взглянула, прижавшись лицом к раструбу, вдохнула аромат.

— Чудесная, — тихо сказала она. — Спасибо, Андрей! И очень хорошо, что одна!

Глаза у Наташи были уникального цвета, черные, с синим отливом, и разрез их — необычный, «нездешний», как сказал бы Зимородинский.

— Я рад, что вам понравилось, — улыбнулся Андрей. Он был взволнован. Эта девушка непонятно как заставляла Ласковина чувствовать себя лет на десять моложе.

Спустя полчаса, перейдя через Литейный мост, они дошли до маленького кафе, где Андрей бывал не раз, но только теперь обратил внимание на «сказочность» его названия.

Ласковин пил шампанское (по настроению), а Наташа ела мороженое. Смотреть, как она ест, было одно удовольствие.

Попробовали поговорить. Испытали несколько тем: литература, история… Ласковин, хоть и нахватался за последнее время у отца Егория кое-каких «специальных» знаний, явно уступал Наташе в эрудиции. Но не комплексовал. Он никогда не комплексовал по поводу собственного невежества. И не притворялся умнее, чем есть. Наташа — тоже. Наконец Андрей понял, что в ней самое потрясающее. Эта девушка была настоящей. Может быть, более настоящей, чем он сам, — признался себе Андрей.

Наташа доела мороженое, и Ласковин взял ей и себе кофе по-турецки. Кофе оказался так себе, о чем они и сказали друг другу.

В кафе было полно народу, накурено, шумно и неважно пахло, но Ласковин как-то выпал из окружающего мира.

Кофе был выпит, а они все сидели, глаза в глаза, соприкасаясь кончиками пальцев, немного наклонившись вперед. Иногда Андрей задавал пустячные вопросы вроде: «Наташа, вы боитесь мышей?» — «Андрей, не дразните меня, вы же знаете, что не боюсь!»

Странно, но Ласковин действительно знал. Тогда, чтобы развеселить «даму», он рассказал об уловке западных угонщиков: бросить в окошко остановившейся на перекрестке машины мышь или крысу. Наташа посмеялась из вежливости, и Ласковин обругал себя за тупость.

Несколько минут они молчали. Вокруг сгущался сигаретный дым, хрипела музыка, заглушая голоса и звяканье посуды. «Я не должен! — сказал себе Андрей. — Я не принадлежу себе!»

Тут он вспомнил об Антонине и помрачнел. «Грехи твои — на тебе», — напомнил, возникнув из ниоткуда, отец Егорий.

Андрей поднял глаза: тень его мыслей отразилась на лице Наташи, и глаза ее, казалось, стали еще глубже.

«Господи! — взмолился Андрей. — Не дай мне погубить это чудо!»

— Обед! — громогласно сообщил парень за стойкой. Пока они были в кафе, солнце спряталось. Пошел снег.

— Пойдемте ко мне, — сказала Наташа. — Я живу здесь рядом, на Рылеева.

Однокомнатная квартирка на первом этаже. Забранные решетками три окна, выходящие на плоский пятачок двора.

— Мама живет с отчимом, — сказала Наташа. Комната, обставленная старой мебелью. Кое-что давно пора было бы отдать в руки реставратора. Шведская стенка и комбинированный тренажер диковато смотрелись рядом с высоченным резным буфетом. Впрочем, комната была достаточно просторна, чтобы и новым, и старым вещам не было тесно. В углу, рядом с кроватью, прислоненная к стене, стояла гитара.

— Я сварю кофе, — предложила Наташа. И бесшумно вышла из комнаты.

Андрей, сбросив шлепанцы, прошелся от стены к стене, провел (не задумываясь) ладонью по корешкам книг, повернулся… и почувствовал, как волосы на затылке его встают дыбом. С потемневшего, заключенного в резную массивную раму холста на него смотрела Наташа. В длинном белом старинном платье, подвязанном высоко, под самой грудью, с тонкими голыми руками, простертыми вперед, казалось, — за пределы картины.

Андрей проглотил застрявший в горле ком. Нет, это не Наташа. Фигура другая, и лицо… только похоже.

Андрей прикрыл глаза и почувствовал, что он здесь не один. Что комната эта полна теней, которые пристально наблюдают за чужаком. Пристально, но без враждебности.

— Андрей! — донесся из кухни живой голос, и тени отпрянули. — Кофе!

Кухня тоже была просторная и темноватая. Из крана в жестяную раковину мерно капала вода. Зато кофе, сваренный на жаровне с песком, был выше всех похвал.

— Хотел бы увидеть, как вы танцуете, Наташа, — сказал Андрей.

— Не сегодня, — ответила девушка. И без тени кокетства: — Я устала. И магнитофон у меня сломался.

— Могу починить, — тут же предложил Андрей, обрадованный возможностью хоть что-то сделать для нее.

— Как-нибудь потом, ладно? — Наташа улыбнулась. — Хотите, я вам спою?

— Ну конечно!

Они вернулись в комнату. Наташа зажгла свечу, и Ласковин снова вспомнил Антонину. Но с легкостью изгнал воспоминание. Наташа достала из огромного, как корабль, шкафа узкогорлую индийскую вазу и принесла из ванной подаренную Ласковиным белую розу. Налила воды из кувшина и поставила вазу с цветком на подоконник.

— Это мои собственные песни, Андрей, — сказала Наташа. — Так что будьте снисходительны!

Она забралась с ногами на кровать, положила на колено гитару. Ласковин устроился напротив, в кресле с деревянными подлокотниками в виде львиных голов. Сухое дерево было шершавым от множества мелких трещинок.

Напои меня полынью,

Влажным пением сиринги.

Вкус муската и коринки,

Акварельный отсвет линий.

Желтый огонек молитвы…

Голос у Наташи оказался несильный. Скорее, она даже не пела, а проговаривала нараспев под слабый струнный перезвон. И слова у ее песен были непростые, сцепляющиеся звуком одно за другое. Ласковин то и дело терял смысл, а когда находил, пробирал озноб, казалось, это о нем самом. Но таком, какого он еще не знал.

Этот город похож на себя

И немного — на сказочный Рим.

Он меня приучил к голубям

И к малиновой крови зари.

К паутинному свету

И тусклым симфониям лиц.

И позволил отведать

Единственность этой земли.

Он лукав. Он бессмертен,

Как мумии древних царей.

Он нас нижет на вертел

Под хохот еловых дверей.

Синеватой ладошкой

Вращает над темным огнем.

И в молчании истошном,

В дыму задыхаясь, мы ждем

Продолжения пира.

И в сбившихся тесно домах

Под руками сатиров

Тихонечко сходим с ума.

Когда пела, Наташа слегка раскачивалась, и огромная тень позади нее тоже раскачивалась, словно крылатый страж, охраняющий ее.

Я часто ухожу туда, где лето.

Туда, где ели, наклонясь надменно,

Роняют иглы на стекло воды.

Я ухожу от лампового света

В страну, где солнце растворяет тени

И где дрожат колеблемые ветром

Паучьи замки.

Я ухожу в страну, где камни дышат,

В песок зарывшись. Где все неизменно.

И черный ил охватывает зыбко

Мою ступню.

Я ухожу!

Там ландыши — как пена.

И облака, что с каждым днем все выше.

Я ухожу!

Пусть рухнут эти стены —

Я не услышу!

Тут Наташа отложила гитару и, хотя Андрей попросил: «Еще!», покачала головой:

— Три — это уже много.

И была права.

Свеча была задута, а вместо нее зажжена тяжелая люстра из граненых хрустальных подвесок. Тень-страж исчезла. Остались белая роза и запах угасшей свечи.

— Побудешь немного один? — спросила Наташа, с какой-то особой естественностью первой перейдя на «ты». — Я схожу в магазин.

— Я с тобой! — заявил Ласковин.

— Нет, нет, я быстро!

Оставшись один, Андрей обнаружил, что белая роза полностью раскрылась. Меньше чем за полчаса. И еще: телефон в комнате отключен. Выдернут из розетки. Последнее следовало бы обдумать, но Андрей этого не сделал.

Кроме большой, маслом, картины на стенах висели еще несколько акварелей и выполненная тушью копия с рисунка Хокусая. Ласковин разглядывал акварели и беспричинно улыбался. На девушку в белом платье, протягивающую к нему руки из тяжелого четырехугольника рамы, он почему-то старался не смотреть.

Наташа вернулась, и Ласковин пошел вместе с ней на кухню. Помогать. Он ощущал себя легким и пьяным, хотя не мог же он опьянеть от двухсот граммов шампанского?

Они поужинали здесь же, на кухне. Обмениваясь лишь самыми необходимыми словами, словно боялись пустым трепом разрушить дивную связь между ними. Время текло незаметно, и вдруг обнаружилось: уже почти полночь. Андрей с подозрением оглядел часы: ему казалось, с момента их встречи прошло не больше трех-четырех часов.

«Я должен уйти», — понял он.

Наташа его не удерживала, и через пять минут Андрей оказался у Спасо-Преображенского собора. В руке его была карточка с Наташиным телефоном. Только теперь он (с сожалением) сообразил, что собственного телефона ей не оставил. Не страшно. Завтра они увидятся. А как же иначе?

«Напои меня полынью…»

Когда Ласковин вернулся домой, охранник уже спустил собак.

— Поздненько! — сказал он, отпирая Андрею ворота.

— Задремал? — усмехнулся Ласковин.

— Задремлешь с вами! — буркнул тот. — Полуночники! Во дворе, кроме Петиной «Волги», стояла еще одна машина. Такая же «Волга», но не черная, а серая.

— Кто? — спросил Ласковин, кивнув на авто и отпихивая игривого Брейка.

Охранник пожал плечами:

— Хрен знает! Мужик какой-то!

В гостиной, в кресле, которое обычно занимал Смушко, расположился упитанный мужчина лет сорока с небольшим, в черном костюме, в очках с массивной оправой. Волосы у мужчины были темно-русые, длинные, а борода рыжая, тщательно расчесанная. Походил же гость на профессора-гуманитария, приглашенного в телестудию, то есть сидел чинно, с достоинством, положив пухлые руки на колени.

Едва войдя, Ласковин почувствовал, что гость и Потмаков — давние знакомые. И держатся на равных, что для отца Егория — редкость.

— Познакомься, — сказал гостю Игорь Саввич. — Андрей. Я тебе говорил.

Мужчина медленно поднялся, оглядел Ласковина, как оглядывают присланный из чистки костюм, остался доволен и протянул руку, расслабленную, тыльной стороной вверх, как женщина для поцелуя.

Андрею ни гость, ни жест этот не понравились, но из вежливости руку ему пожал. На ощупь ладонь напоминала наполненную теплой водой резиновую перчатку.

— Андрюша, — сказал Потмаков. — Это отец Серафим!

Брови гостя дружелюбно шевельнулись.

— Хороший у тебя помощник, — сказал он, полуоборачиваясь к Игорю Саввичу. И опустился на прежнее место.

— Присаживайся, — махнул он рукой Андрею. Будто не гостем был здесь, а хозяином. — Мы тут как раз о нашем… подследственном беседовали, Пашерове. — И уже отцу Егорию: — Положился бы ты на мои слова. Мы ведь не первый год за ним наблюдаем. И многое накопили: от происхождения его сомнительного до политических посылов. Сам же говорил, если кто позитивное начало берет, переиначивает и популярности себе ищет — значит, от диавола он.

— Я не о политике говорил, — проворчал отец Егорий, и Ласковин понял, что эти двое мыслями не очень-то сходятся.

— Ну, хочешь, документы тебе покажу? — предложил отец Серафим.

— Не нужны мне документы. Сам увижу и решу, как быть.

— Сатана он! — решительно объявил отец Серафим. — Только смерти и заслуживает!

«Священник?» — с удивлением и все увеличивающейся неприязнью подумал Ласковин.

— Я сам разберусь! — отрезал Потмаков.

— Сам и убедишься! — сказал отец Серафим. — Осудишь, а Андрей землю нашу от него избавит! Верно, Андрей?

— Не так это просто, — сухо ответил Ласковин.

— Неужели трудней, чем вампира? — Отец Серафим изволил покровительственно улыбнуться.

— В определенном смысле — да, труднее. Охрана у него профессиональная.

— Убивают и президентов, — напомнил гость.

— Я не камикадзе! — возразил Ласковин, удивляясь молчанию отца Егория. — Попытаюсь, если окажется, что он таков, как вы говорите. Но никаких гарантий.

— Ну, ты попробуй, — сказал отец Серафим. — Не выйдет — найдем другого исполнителя.

«Вот стервец, — подумал Ласковин. — Я, значит, исполнитель? А ты?»

— Может быть, сразу к ним и обратиться? — сказал он.

— К кому?

— К другим исполнителям?

— Нельзя, — с важностью произнес отец Серафим. — На то есть особые причины.

«Мести, что ли, боишься?» — подумал Ласковин.

— Я — служитель церкви, — продолжил отец Серафим. — И мне самому в это вмешиваться нежелательно. Вот отец Егорий меня понимает. Не понимает только, что излишняя мягкость может принести много вреда. Но ты, Андрей, как я вижу, человек решительный…

Ласковин взглянул на Потмакова: в чем дело?

— Не дави на него! — заявил отец Егорий. — Мы сами разберемся!

— Извини, — гость сладенько улыбнулся. — Просто за дело болею.

Ласковину он напоминал крепкое румяное яблоко… с гнильцой внутри.

— Поеду, — сказал отец Серафим, вставая, — поздно уж, матушка заждалась.

Отец Егорий тоже встал, Ласковин остался сидеть. Гость взял Потмакова за руку.

— Брат, — сказал, заглядывая в глаза. — Прошу, будь строг! Пашерова надо остановить! Без снисхождения! Многое от этого зависит!

«Кино, — саркастически подумал Ласковин. — Чистый Голливуд!»

— Что смогу — сделаю, — с неожиданной мягкостью ответил Игорь Саввич. — Не сомневайся!

«Длинный сегодня день», — подумал Ласковин, вытягивая ноги. Провожать гостя он не собирался.

— Что так поздно вернулся? — спросил, появляясь, отец Егорий.

— В гостях был, — ответил Андрей и улыбнулся, вспомнив Наташу.

Потмаков, напротив, нахмурился. Подумал, должно быть, об Антонине. Но допрашивать не стал; в гостях так в гостях. Ласковин с удовольствием рассказал бы ему о Наташе, но… не сейчас.

— Батюшка, — произнес он, в первый раз называя так отца Егория, — можно узнать, как вы все-таки отличаете, кто служит сатане, а кто — нет?

— Многие служат… — пробормотал Игорь Саввич. — По ведению или неведению — многие.

— Нет, — уточнил Андрей. — Я о тех, кто…

— Понял, понял, — перебил отец Егорий. — Не о служащих, о предавшихся спрашиваешь.

Он стоял посреди гостиной, такой высокий, что потолок комнаты казался ниже, чем на самом деле.

— Бога спрашиваю, — сказал после паузы тихо. — Смиренно вопрошаю и жду. И Бог, если удостоит, — отвечает.

— Словами? — спросил заинтригованный и несколько благоговеющий Ласковин.

— Нет. Пониманием. Вижу: иная душа будто червем изъедена. А иной… как бы и вовсе нет. Вот такой-то и предался диаволу. А ты к чему спросил?

— Из любопытства, — ответил Андрей. — Отец Егорий, вы отца Серафима давно знаете?

— Давно. Что, не понравился?

— Нет! — решительно ответил Андрей.

— А ты ему — да! — усмехнулся Потмаков. Андрей пожал плечами.

— Он нам приглашения привез, — сказал Потмаков. — В Мраморный дворец, на прием.

— Зачем? — удивился Ласковин.

— Чтобы на Пашерова могли поглядеть. Говорит, будет он там.

— Сегодня пятница, — сказал Андрей. — Значит, до вторника ничего не предпринимать?

— А что ты можешь предпринять? — осведомился Игорь Саввич.

Андрей еще раз пожал плечами.

— Завтра утром, — сказал отец Егорий, — будет у нас разговор.

— О чем?

— О тебе! — Игорь Саввич взглянул строго. — Попрошу у Бога вразумления, чтобы указал, как тебе грех с души снять. Время ныне для искупления хорошее — Великий пост. Но уж и согрешил ты… — Отец Егорий покачал головой.

— Что скажете — то и сделаю, — ответил Андрей. Для него Антонина и все, что с ней связано, уже отодвинулось в прошлое. Сегодняшним стала Наташа.

«Напои меня полынью…»

— Скажу… — Отец Егорий пропустил сквозь пальцы веер бороды. — Почивать пора. Только давай сперва помолимся. Вместе.

За окном завыла собака. Не их, чужая.

«Завтра — новолуние», — неизвестно к чему вспомнил Андрей.

Спустя полчаса, уже лежа в постели, он подумал о Наташе, и тут же холодком шевельнулось в груди. «Почему? За что?»

В бескорыстную щедрость судьбы Ласковин не верил. Если двое встретились, значит, они нужны друг другу. Судьба практична. Зачем он, Ласковин, нужен такой девушке? Почему они встретились сегодня (вернее, уже вчера), а не полгода назад, когда Андрей был свободен и беззаботен? Почему — не через полгода, когда, может быть, он снова будет свободен?

Вспомнилось сказанное отцом Егорием: «Уж и согрешил ты…» За что?

Он уже засыпал, когда из тревожных мыслей образов вынырнуло бородатое лицо «двойника». Вынырнуло, усмехнулось: «Ты, владыка, и не знаешь? Оберег…» — И кануло, не договорив.

Наступила ночь.

Глава восемнадцатая

— Когда-то я хотела стать врачом, — сказала Наташа, глядя на мрачноватые стены больницы, мимо которых они шли. — Даже в Первом меде отучилась почти три года…

— И что? — спросил Ласковин.

— Ушла. Лечить почти невозможно, а смотреть, как умирают…

— Ну, некоторых лечат! — возразил Ласковин, вспомнив Гудимова-младшего.

Выписался паренек в относительном порядке, не инвалид, а вполне дееспособный молодой человек. Но была ли в этом заслуга лечащих врачей или Вячеслава Михайловича Зимородинского?

— Не всегда, — согласилась Наташа. — И не всех, вот что обидно! Кому-то ты становишься доброй, а кому-то — злой. А злой быть не хочется!

Она встряхнула головой, и белые «уши» ее шапочки разлетелись в стороны.

— Как поработалось? — спросил Ласковин, имея в виду тренировку.

— Нормально.

Они остановились, пережидая поток машин, потом перешли на другую сторону и направились к троллейбусной остановке. Ласковин предпочел бы взять мотор, но Наташа сказала «Не нужно», и он не стал спорить.

— А твои танцы? — Андрей в первый раз задал вопрос о Наташиной профессии. — Тоже что-то лечебное?

— Вовсе нет! — Девушка засмеялась. — Я просто учу танцевать, двигаться… У меня две группы, по шесть часов в неделю.

— И кто у тебя занимается?

— Люди. Просто люди, женщины в основном. — И тронув Андрея за рукав: — Троллейбус!

— Наташа, — спросил Ласковин, — зачем тебе каратэ?

— Что?

В глазах у девушки что-то мелькнуло, что-то, от чего Ласковин сразу насторожился.

«Не хочется быть злой!» — вспомнил он.

— Мне интересно, — не глядя на Андрея, сказала Наташа. — Похоже на танец, только по-другому.

«Не хочется быть злой!» Так, так…

Ласковин вдруг обнаружил, что молодой парень справа от Наташи как-то чересчур нахально ее разглядывает.

— Прошу прощения, — сказал Андрей, раздвигая человеческое тесто и проталкивая Наташу к заднему стеклу троллейбуса. Теперь девушка была отгорожена им от прочих пассажиров.

— Интересно? — произнес он с иронией. — И только?

— Иногда нужно уметь себя защитить! — В голосе ее была необычная холодность.

Ласковин чувствовал ее отчуждение, но останавливаться не собирался. Это было не в его правилах. Все, что связано с каратэ, — его территория.

— От кого же ты собираешься защищаться?

Превосходство столь явно слышалось в его голосе, что Наташа попыталась отодвинуться назад (пустое, спина ее была и так прижата к поручню) и стряхнуть руку Ласковина, сжимавшую ее локоть.

Андрей тут же отпустил ее.

«Обидел! — подумал он с раскаянием. — Идиот!»

— Извини, — проговорил он вслух, — просто, если тебя кто-то обижает, нечестно скрывать это от меня только потому, что мы недавно познакомились. Дай мне шанс, ладно? — Он улыбнулся обезоруживающе, и Наташа не сумела удержать ответной улыбки.

«Не смей, — сказала она себе. — Ты и так подпустила его слишком близко!»

Но больше всего ей хотелось ткнуться носом ему в шею, под расстегнутый ворот куртки, и спрятаться там. Пусть он укроет ее и защитит от страшного…

— Ты меня ничем не обяжешь! — продолжал Андрей. — Напротив, мне будет очень приятно тебе помочь! Ужасно приятно!

— Не уверена, — сказала Наташа, собрав всю свою волю, чтобы голос стал твердым… — Выходим, Андрей. Это Пестеля.

Они выбрались из троллейбуса и в молчании двинулись к Наташиному дому. Каждый думал о своем. Наташа — о тех, кто ее преследовал, Андрей — о разговоре, который был у него сегодня утром с отцом Егорием.

Потмаков заставил его еще раз в подробностях рассказать о той жуткой ночи, когда Ласковин чуть не искалечил Антонину. Заставил, потому что сам Андрей предпочел бы выкинуть из памяти даже то, что там еще оставалось.

«Нет», — сказал отец Егорий. И пришлось Андрею опять извлекать на свет одну отвратительную подробность за другой. И напоминать себе, что именно отец Егорий вытащил его из пропасти.

И проделал это уже не в первый раз. Ласковин изредка взглядывал в эти темные запавшие глаза и каждый раз вздрагивал от силы бушевавшего в них огня. Иеромонах переживал то, что сделал Ласковин, в десять раз острее, чем сам Андрей.

Наконец они добрались до конца, и отец Егорий погрузился в долгое молчание.

— Ты раскаиваешься? — наконец спросил он.

— Да, — пробормотал Андрей, хотя чувствовал, насколько мелко его сожаление в сравнении с тем, что он должен испытывать.

— Хорошо, — произнес отец Егорий. — Я верю тебе. С сегодняшнего дня ты должен ежедневно вспоминать то, что сотворил, и произносить Канон Покаянный с сердцем и пониманием. Еще должен ты воздерживаться от близости с женщиной. Прелюбодейство само по себе — грех, но тебе — особенный. И пусть будет так до праздника Пасхи. Ты понял меня?

— Понял, — ответил Андрей, не вполне, впрочем, осознавая, каких усилий это может ему стоить.

— Тогда склонись, — сказал отец Егорий и набросил ему на голову тяжелую ткань…

Этот подъезд когда-то был парадным. Над ним до сих пор сохранились останки герба, грубо заштукатуренные и покрытые розовой краской. За дверью на мозаичном полу выложена дата застройки: 18…7. Третья цифра была уничтожена. Вместо нее — грубое серое пятно. Широкие ступени посередине выгибались книзу. Их было девять. На предпоследней, свернувшись калачиком, спал человек. Наташа опасливо обошла его, но человек не шевельнулся. Он негромко похрапывал. Пьяный.

Ласковин поднимался следом. Наташа не приглашала его. Андрей понимал: в приглашении нет необходимости. Это его право — быть рядом.

Но дом Наташи, все эти вещи, которые жили здесь и были намного старше хозяйки, воспринимали Ласковина по-другому. Андрей ощутил это сразу же, как только, раздевшись, перешагнул через порог комнаты. Андрей, который чувствовал себя уверенно практически везде, который с легкостью привыкал к чужим домам и местам, совершенно незнакомым, здесь чувствовал себя неуютно. Слишком много теней. Слишком много прошлого. Биография места. Пять или шесть поколений, живших здесь, создавали ее. Потом Наташа расскажет ему, что изначально здешнему домовому приходилось опекать больше двадцати комнат, два этажа. Когда мирок его сузился до тридцати с небольшим квадратных метров, отсеченных от остального перегородкой из рыхлого кирпича, тени перебрались сюда вместе с вещами и хозяевами. Зыбкий мир, который мог разрушиться по тысяче причин. И самой обычной из них был приход чужака. Ласковин и был чужаком. Не первым. Третьим. Первый был убит. Далеко от этих стен. Второй, очарованный, попытался стать своим. Не успел. Умер. Этим вторым был отец Наташи, Таймур (Тимур — звали его друзья) Аршахбаев. На одной из книжных полок лежал альбом, обтянутый черным бархатом. В альбоме — несколько десятков фотографий и рисунков. На каждом — поджарый мускулистый мужчина, взметнувшийся в высоком прыжке над авансценой или держащий на вытянутых руках стрункой напрягшуюся балерину.

Только по этим фотографиям Наташа и знала своего отца. Таймур Аршахбаев умер, когда девочке не исполнилось и трех лет. Он мог бы стать своим. Не успел.

Ласковин ничего об этом не знал. Но напряженность вокруг себя почувствовал сразу. Единственной вещью, которая казалась ему сродни, был тренажер. По ассоциации ли или же по интуитивному импульсу, Андрей сбросил куртку, расстегнул ремни подмышечной кобуры (пустой, пистолет лежал в сумке) и последовательно исполнил первые семь ката стиля Сётокан, умело подгоняя рисунок движений под размер комнаты. С первых же движений он почувствовал себя увереннее. Скорее рефлекс. Как у собаки, которая, прежде чем лечь, полминуты вертится на месте. Когда же Андрей закончил, тени отступили.

— Чай пить! — сказала Наташа, заглядывая в комнату.

Ласковин отправился мыть руки, а затем — на кухню. Там он чувствовал себя лучше.

— У нас полчаса, — сказала девушка. — Потом мне нужно идти на работу.

— Можно тебя проводить?

Андрей не стал бы спрашивать, если бы не было выделено слово «мне».

Девушка заколебалась.

Ласковин чувствовал: ей не хочется, чтобы он шел с ней. Почему? Может быть, это преподавание танцев — не совсем то, о чем она рассказала?

Ласковин попытался отбросить эту мысль. Он не имеет права ей не верить. Но то, что не все в порядке, — это определенно. Андрей видел, как девушка борется между желанием сказать «нет» и опасением его оттолкнуть. Андрей мягко улыбнулся и коснулся ее пальцев.

«Не бойся меня обидеть, — подразумевал этот жест. — Я пойму!»

И тут же решил: если откажет, провожу тайно. Простая логика: в самой Наташе нет и быть не может ничего плохого! Значит, плохое — вовне. Ну конечно! Теперь Андрей ясно видел: она боится! Нет, он просто обязан вмешаться!

Наташа колебалась.

Андрей смотрел на нее и строил предположения — одно страшнее другого. Так он и знал! Судьба ничего не дает даром. Что ж, он заплатит столько, сколько потребуется.

Лицо его изменилось, отвердело.

И это отчужденное выражение заставило Наташу изменить решение. Она испугалась, что ее отказ сделает их чужими. «Может, рассказать ему? — подумала она. — Надо рассказать, иначе он ввяжется…» Господи, да он и так и так ввяжется, если Наташа в нем не ошиблась. «Что же делать?» — в панике думала она. И наконец решилась.

— Хорошо, — проговорила она. — Поехали. Только… постарайся ни во что не вмешиваться, ладно?

«Она побледнела, — подумал Андрей. — Скверное дело!»

— У нас полчаса, да? — спросил он. Наташа кивнула.

— Ну так рассказывай! — решительно произнес Ласковин. — Должен же я знать, во что не должен вмешиваться!

Наташа нахмурилась, потом вздохнула, потом начала говорить. Сбиваясь, не поднимая глаз, бессознательно втирая в скатерть хлебные крошки…

Через несколько минут Ласковин уже кусал собственную руку, чтобы не расхохотаться. Господи! А он-то, дурак, воображал черт знает что!

— …а с прошлой недели домой стали звонить, — продолжала она, не видя его реакции. — Вечером, ночью, мерзкие угрозы, требования, и уже не только денег…

— Наташа! — произнес Ласковин.

Девушка подняла глаза и осеклась. Ее рассказ, похоже, Андрея совсем не взволновал!

«Иди спокойно! Я — рядом!» — хотел сказать Ласковин. Но не решился. Выглядело геройством. Пришел Добрынюшка и оторвал чуде-юде рожки.

— Наташа, — и первое, что пришло в голову: — может быть, среди твоих учеников найдется кто-то… с соответствующими связями?

— Нет, — девушка покачала головой. — Обычные люди. Им бы со своими проблемами разобраться. Понимаешь, я бы заплатила, но ведь не из чего. Ставки у меня минимальные, иначе и ходить никто не сможет. Да ведь уже и не только деньги требуют! — Она прикусила губу.

— Не волнуйся, — сказал Ласковин. — Так что же ты сделала?

— В милицию обратилась. Заявление написала, сказали: рассмотрят.

— И как?

— Рассматривают.

«Классика», — подумал Андрей. А с другой стороны, нет закона, запрещающего молодым людям заговаривать с молодой девушкой. О чем? А это наше личное дело! Угрозы? Какие угрозы? Никаких угроз! Или: «На́ тебе стошку, сержант, и иди! Погуляй! Мы с подругой сами разберемся!»

Банальный рэкет. Обычное дело.

И тут, с опозданием, до Ласковина дошло, что банальный сей рэкет — не посторонняя история, а посягательство на его Наташу! И разбираться он будет не до, а после!

Вот тут-то лицо его переменилось так, что прежнее, пятиминутной давности, холодное выражение показалось бы пределом добродушия. Ласковин стал таким, что Наташа тоже переменилась лицом, ей стало страшно. Спохватившись, Андрей взял себя в руки.

— Ладно, — процедил он (голос тоже стал незнакомым Наташе, жестким, как ребро ладони, которым разбивают сложенную в столбик черепицу). — Ладно, я разберусь.

— Андрей, — нерешительно проговорила девушка. — Может, лучше я сама?

Это было именно то, чего Наташа боялась. Именно так Андрей и должен был отреагировать! Но ведь он даже не знает, с какими… с кем ему придется столкнуться!

— Сама? — Ласковин усмехнулся. — Да уж!

— Андрей! Они вооружены!

— Правда? — с неприкрытой иронией. — И чем же? Нож? Автомат? Базука?

— Я говорю серьезно!

— Я — тоже. Куда надо ехать?

— На Космонавтов.

— Пойдем! — Ласковин встал, так и не притронувшись к чаю. — Поговорим по дороге.

Ему не хотелось продолжать разговор здесь. Все равно что впустить внешний мир внутрь их собственного.

— Как удачно, — сказал он, застегивая ремень кобуры, — что я не заехал домой после тира! Как видишь…

Тут он повернулся и увидел, что Наташа застыла с раскрытой сумкой в руке и как-то странно глядит на него. Андрей не сразу сообразил, в чем дело, догадавшись же, сказал, успокаивая: — Видишь, я тоже вооружен. И лицензия есть, не беспокойся! Да что с тобой?

— Нет, ничего, — Наташа неуверенно улыбнулась. — Подумала: я ведь совсем ничего о тебе не знаю!

«Господи! Нет! Я подумала: вдруг ты — один из них? Бред какой!»

— Это не страшно, — мягко произнес Андрей. Шагнул, чтобы ее обнять, но не решился, просто погладил по плечу. — Со временем я тебе расскажу.

«И узнаю, захочешь ли ты увидеть меня еще раз? — подумал он. — Но, по крайней мере, тебя, мой ангел, я выручить успею!»

Наташа на секунду прижалась щекой к его руке, потом отодвинулась.

— Мне надо вещи собрать, — сказала она, пряча порозовевшее лицо.

— Ну конечно. — Легкая, как дуновение, ласка, и сердце Андрея уже сжалось от нежности.

«Счастлив, как мальчишка! — подумал он. И тут же: — Изувечу пидоров!»

Когда они дошли до «Чернышевской», Ласковин уже знал историю наезда во всех деталях.

Примерно месяц назад три мордоворота встретили Наташу у входа в школу, где она вела занятия, и потребовали денег за «охрану». Триста тысяч ежемесячно, «чтобы у красивой девушки не было про-блем!» «Красивая девушка» достаточно резко ответила, что проблем у нее нет и охрана «никакая, а особенно такая» ей не нужна.

На сем разговор прервался, потому что появились свидетели, две Наташины ученицы.

— Мы еще поговорим, — пообещали мордовороты и удалились.

Второй раз они подстерегли Наташу уже не после занятий, а до. Вдвоем. Требуемая сумма увеличилась до полумиллиона и была подкреплена неопределенными пока угрозами.

Наташа обратилась в милицию и записалась на «прикладной курс» каратэ. На занятия стала приходить на час раньше, а к метро шла всегда в компании. Конечно, от ее учениц-тружениц в случае нападения проку было немного, но вымогатели, видимо, остерегались свидетелей.

«Шушера, — подумал Ласковин. — Крутой команде на свидетелей, как правило, насрать. Тех и запугать запросто, а уж купить, при общей нищете, — совершенно пустяк. Дурной какой-то наезд, — размышлял Ласковин. — Проверили бы сначала, есть ли деньги у „клиента“. Неужели не видно, что взять с девушки нечего?»

Тут Ласковин ошибался. У Наташи было то, что представляло ценность, и немалую. Она сама.

Примерно две недели Наташу никто не беспокоил, а затем ей позвонили домой. Наташа бросила трубку, едва выяснив, кто звонит.

Через три дня ее подстерегли около дома. Провели «психологическую» обработку. С демонстрацией пистолета, новыми требованиями и подробным описанием того, что с ней сделают, если она будет артачиться.

Наташа испугалась жутко. Думала, ее изобьют и изнасилуют прямо тут, в подворотне. Но сумела как-то удержаться от паники, говорила уверенно, вежливо, обещала подумать… Ее отпустили. На сей раз миновало.

На следующий день Наташа написала еще одно заявление в милицию (с прежним эффектом) и решила возвращаться домой только засветло. Невыполнимое решение, если учесть, что занятия ее заканчивались около десяти. Она даже подумала о том, чтобы прервать уроки (сказавшись, например, больной), но не успела. Вечером этого же дня ей позвонили снова. Женщина. Содержание этого разговора Наташа пересказывать не стала. Поток угроз, оскорблений, грязного мата. Им известно и о ее заявлениях в милицию, и о том, что защитить ее некому. Наташа выслушала все. Не было сил бросить трубку. И еще минут пять она просидела у телефона, слушая короткие гудки.

Ночь она почти не спала, а утром приняла решение: жить как жила. И будь что будет.

«Железная девочка!» — с восхищением подумал Андрей, хотя сам никогда не избрал бы подобной тактики.

«А что бы ты сделал?» — спросил он сам себя. Телохранителя нанять? Нужны деньги. Найти покровителя? Так это ведь тоже надо уметь. «Она и спрашивала обо мне, — вспомнил Ласковин, — не поэтому ли? Нет, вряд ли! Молчала же до последнего. Так что бы я сделал? Вооружился?»

Наташа вооружаться не стала. И судьба о ней позаботилась. На следующий день у дверей книжного магазина ее остановил Ласковин.

— Все? — спросил Андрей, сообразив, что Наташа молчит.

— Да.

— Легче стало?

— Да, — не очень уверенно ответила Наташа. — Легче…

— Будет еще легче, когда я с ними побеседую! — пообещал он.

«Мало не покажется!» — подумал, скрипнув зубами.

— Их трое… — проговорила Наташа. Но страх ее почти исчез. Уверенность ее защитника была заразительна. — Спасибо, Андрей!

— Тебе спасибо! — улыбнулся Ласковин. «Не переиграй, — притормозил он сам себя. — Ты еще не прибил засранцев!»

У парка Победы Андрею удалось побороть Наташину нелюбовь к личному транспорту. (Знал он эту «нелюбовь»: денег нет это называется.) Давиться сейчас в автобусе? Ну уж нет!

После центра районы стандартных домов выглядят скучно. Но имеют свое преимущество: просматриваются прекрасно. Никто не выскочит из темной подворотни, разве что в подъезде подстережет.

Солнце село, но было еще светло. Середина марта как-никак. Зима кончилась.

«Скоро мне тридцатник стукнет», — подумал Андрей.

— Наташа, — сказал, — у меня через неделю день рожденья!

— Правда? Здорово!

— Думаешь? Время-то идет. К старости, кстати!

Наташа остановилась, поглядела блестящими глазами и рассмеялась. Звонко, как ребенок.

Такая красивая, что дух захватывает.

Ласковин не выдержал, подхватил ее на руки, закружил стремительно… споткнулся, едва не упал. Не упал. Только прохожего чуть с ног не сбил.

Тот не обиделся, махнул рукой в ответ на Андреево «Извините!»

— Весна, — сказал. И, подумав, добавил: — Скоро!

— Счастливо вам! — крикнула Наташа и помахала ему рукой в вязаной варежке.

— С ума сошли, — прошептала она, втискивая руку под локоть Андрея. — Нас там… ждут, а мы…

— Пустое!

Ласковин обнял ее правой рукой и повел напрямик к двухэтажному зданию школы.

— Нам — туда?

— Угу.

Никто их не ждал.

Две женщины в вестибюле, встав разом, как по команде, поздоровались:

— Добрый вечер, Наталья Тимуровна! — И уставились на Ласковина.

— Добрый вечер! — ответила Наташа. И Андрею: — Это мои.

— А ты, значит, Тимуровна? — улыбнулся Андрей. — Круто!

— А то!

— Мы уже взяли ключи, — сказала одна из женщин.

— Хочешь посмотреть, как мы занимаемся? — спросила Наташа.

— Хочу. Но в другой раз. Пока мне лучше здесь посидеть. На всякий случай.

— Два часа! — предупредила Наташа.

— Мне есть чем заняться. Иди, моя хорошая!

Наташа вспыхнула улыбкой, поцеловала его в щеку и упорхнула, сбрасывая на ходу легкую шубку.

Андрей сел в кресло, так, чтобы видеть каждого входящего. И пронаблюдал всю Наташину группу: восемь женщин, три девчушки-подростка, четверо мужчин явно не боевого типа и длинный парень в ветхой красной куртке. Итого, с первыми двумя, восемнадцать.

— Вы друг Натальи Тимуровны? — поинтересовалась спустя некоторое время старушка-вахтерша.

— Да, — ответил Ласковин. — Друг.

— Это хорошо, — отозвалась старушка. — А то обижают нашу Наташеньку…

— Кто? — быстро спросил Ласковин.

— Да… всякие, — пробормотала вахтерша и принялась вязать с таким усердием, будто от этого зависела ее пенсия.

Ласковин вынул из кармана книжку по «специальности», «Молот ведьм», открыл на заложенном месте:

«Три рода людей пользуются настолько милостью Божией, что с ними ничего не может поделать это отвратительное отродье своим колдовством:

1) кто выполняет обязанности общественного суда против ведьм или выполняет какую-либо другую общественную службу против них; 2) кто охраняет себя согласно принятым священным обрядам, как-то: окроплением святой водой, принятием освященной соли или посредством освященной в день Сретенья Господня свечи и освященных в Вербное Воскресенье ветвей (чем Церковь и изгоняет бесов), чтобы ослабить власть бесов, о чем еще будет суждение; 3) кто различными и бесчисленными средствами пользуется милостью через святых ангелов».

К книге этой отец Егорий относился с изрядным скепсисом, но, тем не менее, рекомендовал Ласковину ознакомиться. «Учись на чужих ошибках — целее будешь!»

Андрей читал и никак не мог заставить себя воспринимать написанное как реальность. Хотя и знал: тысячи виновных и невиновных в колдовстве были осуждены и умерщвлены согласно порядку, описанному здесь. И все же это была война, и велась она, в отличие от их собственной, явно, при одобрении общества и согласно зафиксированным правилам. Хотя результат чаще зависел не от правил, а от личностей конкретных судей.

Чем дальше углублялся в книгу Ласковин, тем меньше она ему нравилась. Скорее всего потому, что мог бы по пальцам одной руки перечесть знакомых, которые по этому кодексу не были бы признаны виновными немедленно.

Светлое настроение покинуло Ласковина. Без Наташи он снова стал прежним. Город был полон чудовищ, больших и малых. Он был источен червями, и сквозь него, как сквозь гниющее тело, уже прорастал чудовищный, омерзительный гриб.

«То, что хуже смерти», — вспомнил Андрей.

Удивительно, что им с Наташей еще удавалось сберечь немножечко счастья за тонкой шалашной стенкой.

«Напои меня полынью…»

Глава девятнадцатая

Их Ласковин увидел спустя часа полтора. Трое. Толстые плечи, стриженые, сплюснутые сверху головы. Один, рыжеватый, уже наполовину лысый, с крючковатым носом и брезгливыми мокрыми губами, сунулся даже внутрь (потому-то Ласковин и разглядел его лучше, чем остальных), но войти не рискнул. Будто света боялся. Сунулся, зыркнул и прикрыл дверь. Вряд ли он засек Ласковина: не его искал. «Некому заступиться!» Так, да? Андрей с трудом удержался, чтобы не выйти прямо сейчас. Выйти и размазать по ступенькам тухлые физиономии. Удержался. Потому что могут быть и не «те». Пакости развелось, не продохнуть! Ладно, потерпим.

Ласковин отложил «Молот», рассеянно смотрел, как шурует тряпкой по линолеуму уборщица. Шлеп-шлеп. Вспомнилось, как ходил отбивать Гудимова-младшего. И оплошал. Как сто лет прошло! Ну теперь-то он не ошибется!

Кончились танцы. Потянулись на выход Наташины ученики. Проходя, вежливо прощались с вахтершей. Та так же вежливо отвечала. Не все ушли. Три женщины задержались, вероятно, поджидая свою учительницу. Поглядывали на Ласковина. Издали.

Появилась Наташа. Андрей смотрел, как она идет, легко, словно сейчас взлетит, гибкая, быстрая, в белой распахнутой шубке… Любовался.

Наташа отдала ключ, что-то сказала своим, и те ушли. Правильно. Ласковину тоже свидетели не нужны. Сама Наташа задержалась минут на пять, прихорашивалась у мутного зеркала, надевала шапочку. Если кто-то следит снаружи, пусть видит: она одна и сейчас выйдет.

Быстрый взгляд на Андрея — тот кивнул, и девушка направилась к дверям.

Ласковин мог действовать двояко: выйти сразу или выдержать паузу. В первом варианте ублюдки могли и насторожиться: что за мужик, откуда?

И отложить наезд до более подходящего случая. Во втором — Наташу могли обидеть раньше, чем он успеет вмешаться. Или, что было бы вообще скверно, — затолкать в машину и увезти. Но перед фасадом школы машин не было совсем. И сами засранцы тоже не маячили.

Андрей выбрал второй вариант.

Наташа спустилась по лестнице и пошла налево, вдоль здания. Даже не оглянулась, молодчина!

«Выскочу, как только она поравняется с углом, — подумал Ласковин. — Двенадцать — пятнадцать секунд форы». — «А ты не переигрываешь? — возник внутри сомневающийся голос. — Столько хитрожопости в простом деле? Как бы боком не вышло!»

В этом тоже было зерно. Но в голову Ласковина в свое время накрепко вбили: фактор неожиданности! Всегда и во всем. Три четверти победы.

Наташа дошла до угла и, поворачивая, успела заметить, как Андрей сбегает с лестницы. Частично успокоенная, она вошла в отбрасываемую зданием тень. Конечно, она предпочла бы, чтоб Андрей был сейчас рядом. Но раз он решил иначе — значит, так лучше. Наташа знала, что он ее не бросит.

Она чувствовала, что те — близко. Скорее всего там, за следующим углом, где части школьного здания образуют полудвор, освещенный лишь луной и тусклыми окнами коридора на третьем этаже. Наташа шла обычным шагом, даже чуть медленнее, стараясь подавить страх и напоминая себе: Андрей рядом. Он успеет ее защитить. Даже мысль о пистолете, так напугавшем ее дома, теперь, наоборот, успокаивала, подчеркивала силу ее защитника.

«Перестрелять бы их, — подумала с вдруг нахлынувшей ненавистью. — Жить невозможно!»

Где-то неподалеку сработала противоугонная система. Наташа вздрогнула. Пульсирующий звук бил по ушам, мешал сосредоточиться.

Наташа дошла до угла. За ним тень лежала еще гуще. Она пересекла эту четкую линию раздела серого и черного… и тотчас громоздкая фигура преградила ей путь.

«Бежать!» — мелькнула паническая мысль. Но за спиной ее возник второй, больно схватил за локоть и молча потащил налево, к большой квадратной машине с открытыми дверцами. Всё — в полной тишине, если не считать отдаленного воя сирены.

Это молчание было страшнее угроз.

Наташа (так же молча) рванулась назад. Ее тут же схватил за вторую руку Третий. Тогда она стала вырываться, яростно, ожесточенно. Не для того чтобы выиграть время, а просто повинуясь инстинк-ту самосохранения…

Андрей побежал по дорожке вдоль фасада… и понял, что допустил ошибку. Лед. Он не догонит Наташу за пятнадцать секунд! Ему не хватит их даже, чтобы добежать до угла.

Андрей проехался по бугристому льду на повороте… Наташи впереди не было!

Ласковин сразу взмок. Следующие двадцать метров он пробежал так, как раньше не бегал и по гаревой дорожке.

Двое бандитов волокли упирающуюся Наташу к машине. Третий уже придерживал дверцу, чтобы сподручней было затолкать девушку внутрь. Он-то первым и заметил Ласковина — завопил, предупреждая своих. Андрей тут же доказал, что умеет бегать быстрей, чем ублюдки — соображать. Четыре прыжка, рубящий удар по сгибу руки правого. Рука тут же разжалась, освободив Наташин локоть. Еще бы. После такого секунд на двадцать можно вообще забыть, что у тебя есть рука. Второму Ласковин, не мудрствуя, с той же руки влепил уракен в затылок. Колени ублюдка подогнулись, и он шмякнулся носом в снег.

Андрей перемахнул через него, оказавшись между Наташей и третьим, поймал левой летящий навстречу кулак, чуть довернул и мощным блоком переломил локоть бандита. Хруст сустава был за-глушен пронзительным ласковинским «Тое!» Вопль ублюдка хотя и был на порядок тише, зато намного продолжительнее. Не выпуская его руки, Ласковин ударил, вложившись, ногой снизу, в живот, и крик пресекся, будто повернули выключатель.

Ласковин ушел еще вперед, с разворотом, от возможной атаки сзади, обнаружил, что сбитый с ног бандит только-только поднялся на четвереньки, и тут же впечатал ему в физиономию твердый носок специально сшитого ботинка. И, добивая, — сверху, каблуком по позвоночнику. Удар: «Никогда больше так не делай!» «Лежачего не бьют, лежачего убивают!» — сказал однажды «большой сэнсэй». Нет, Андрей не убил. Но с рэкетом засранцу придется завязывать. Ему и головой-то вертеть будет о-очень больно!

Оставался третий, крючконосый, тот, что заглядывал в вестибюль школы. Этот уже копался под курткой. Да, братан, левой рукой «ствол» вытаскивать не очень удобно.

— Наташа, к стене, ложись! — крикнул Ласковин и двинулся на последнего бандита. Тот пятился, увеличивая дистанцию. Наконец-то вытащил свой пистолет (давай-давай! — подбадривал его Ласковин). Вытащил и немедленно выстрелил. Андрей, опережая, на автомате, выполнил уход и… Блин! Пистолет оказался пневматической пукалкой. «Бей в глаз — не порти шкуру!»

Ласковин с колена рванулся вперед. Крючконосый шарахнулся, попытался треснуть Андрея бесполезной железкой, поскользнулся, выронил пистолет, грохнувшись на спину, избежал удара коленом, сам дрыгнул ногой в сторону Ласковина… и взвыл от ужаса…

Увидев, как стоявшая с притушенными фарами «Нива» вдруг ожила, рявкнула двигателем и ринулась на дерущихся, Наташа хотела закричать, но у нее перехватило горло. Она уже видела, как бампер «Нивы» ударяет в спину Андрея… И тут он взвился вверх, будто подброшенный подкидной доской, перевернулся в воздухе (сначала Наташе показалось, что это машина ударила его) и твердо встал на ноги.

Пистолет уже был в руке Ласковина, когда машина, наклонившись, боком, наехала на сугроб, плюнула снегом из-под колес… Ласковин разглядел внутри голову водителя, но нажать на спуск не успел. «Нива» подпрыгнула, кашлянула выхлопом и унеслась.

И, словно по команде, оборвался скулеж сирены у дома напротив.

Крючконосый, по которому прошлись два из четырех «вездеходных» колес, скорчился, вдавленный в сугроб.

Ласковин сунул пистолет обратно в кобуру, медленно выдохнул, сбрасывая напряжение. Руки его дрожали, а голова немного кружилась: реакция на стремительный выплеск сил. Это нормально, пройдет минут через десять.

Наташа встала рядом. Она смотрела на неподвижное тело с отпечатками протекторов на одежде. Андрей обнял девушку и почувствовал, как она напряжена.

— Пойдем, — тихо сказал он. — А то еще милиция нагрянет.

— А они? Так и бросим? Холодно же — все-таки люди!

— Нет, — отрезал Ласковин, мгновенно наливаясь ненавистью.

Но потом смягчился:

— Позвоним в «скорую». По дороге… А то и впрямь подохнут!

Крючконосый не шевелился. Может, притворялся. Но скорее всего был без сознания. Если не отдал концы.

«Не знаю, как он, — подумал Ласковин, — а двое других, будут их лечить или нет, еще долго не смогут пакостить!»

— Андрей, — сказала Наташа. — Застегни куртку, ты же весь мокрый.

Андрей дернул вверх молнию, осмотрелся — никого. Три тела и пистолет, лежащий прямо на дорожке. Ласковин пнул его ногой к стене. Милиция найдет, а случайный прохожий — вряд ли. Хотя… Такую игрушку в магазине купить — без проблем.

Андрей посмотрел на часы: 22.12. Быстро он управился.

— Ладно, пошли, — сказал он. — Что-то я проголодался.

Из автомата на углу Ласковин позвонил сначала в «скорую», потом — 02. В милиции поинтересовались, кто звонит, а в «скорой» — кто встретит машину?

— Три трупа, — сказал Ласковин. — Если не поторопитесь!

И повесил трубку.

Ночевал он у Наташи. На кухне, чтобы не смущать ни себя, ни девушку. Нельзя сказать, что необходимость воздержания стоила Ласковину больших усилий. Чувство, которое он испытывал к Наташе, нельзя было назвать вожделением. Андрей очень надеялся, что будет понят правильно, но никаких объяснений дать Наташе не мог, не знал, как о таком говорить. Абсурдная ситуация. Для него.

Воскресенье они тоже провели вместе. Сходили в церковь (по предложению Ласковина — Наташа, хоть и крещеная, истовой религиозностью не отличалась), потом съездили в Гатчину, гуляли по парку меж замерзших озер, катались с ледяной горки. Ласковин демонстрировал чудеса равновесия, восхищая местную пацанву. Играли в снежки, ели горячие пирожки с капустой, танцевали под «Агату Кристи» вместе с тусовкой шестнадцатилетних школяров — словом, вели себя не по возрасту жизнерадостно. Под конец заблудились и добирались до станции уже в полной темноте.

Домой приехали жутко голодные и безумно счаст-ливые.

«Лучший мой день за последние десять лет!» — признался Андрей.

«И мой!» — сказала Наташа. Но спали они опять врозь.

— Ты такой… деликатный, — сказала Наташа утром, когда они завтракали. Андрей промолчал.

По понедельникам у Наташи были тренировки. Были, потому что Ласковин сказал: хватит, никакого каратэ. «Того, что умею я, достанет на пятерых. Если хочешь, куплю тебе газовый баллончик на всякий случай, а рэкетиров больше не будет. Это я тебе обещаю!»

И, чтобы избежать подобных «недоразумений» раз и навсегда, позвонил своему бывшему начальнику, Коню.

Конь ускакал. В Египет, погреться на солнышке. Зато Абрек, заправлявший в его отсутствие, звонку Ласковина явно обрадовался:

— А, Андрюха! Здорово! Заглянешь?

— Загляну. Прямо сегодня. Как бизнес?

— Цветем! Успеешь до обеда?

— Через час буду!

— Давай, жду!

В «Шлеме» Ласковина приветствовали, как близкого родственника. «Подвиги» его обросли мифическими подробностями, и сам он стал вроде живой легенды.

Пылкая женщина Фарида угостила белым крем-ликером из заветной бутылочки, «агенты» похлопывали по плечам: «Как дела, Андрей Александрович?»

«Вот уже и Александрович», — думал Ласковин. Даже мадам «Главный Бухгалтер» соизволила оторваться от кресла и почтить вниманием бывшего работника.

— Ну, — сказал Абрек, когда они наконец уединились в сипякинском кабинете. — Ты ведь по делу пришел, по глазам вижу!

— Не то чтобы по делу, но… да! — согласился Ласковин. — Ты не в курсе, этот район кто курирует? — Он показал пальцем на карте Петербурга, висевшей на стене.

— За спорткомплексом? Знаю. В основном там Шига пасет. Но не он один, место богатое. А что?

— Девушка моя там танцы преподает, прикрыть хочу.

— Что, эротическое шоу? — усмехнулся Абрек.

— Да нет, обычные танцы. В школе.

— Так за каким хреном ей крыша? — удивился Абрек. — Ласковин, ты мне туфту не гони!

— Наезд уже был, — сказал Андрей сухо. — Четыре мудилы. Троих я урезонил, четвертый успел удрать. — И в двух словах описал ситуацию. — Не хочу, чтобы повторилось! — заявил он. — Поэтому и говорю: надо, чтоб ее кто-то из местных авторитетов прикрыл.

— Нет проблем, — ответил Абрек. — Счас сделаем. — Полистав книжку, набрал номер.

— Челепнова — Абрек, — сказал в трубку. И после паузы: — Шига, ты? Абрек. Просьба у меня.

У вас там школа есть… Средняя. Ну. В школе — девушка, танцы преподает. Нет, без стриптиза. Так вот, девушка эта — Спортсмена. Да, его. На нее наехали… (Прикрыв трубку, Андрею: «Это не его бойцы».) Понимаю, нет проблем, он сам уже разобрался, но, сам прикинь, что же ему, так и мочить каждого? Ты уж пусти слушок… Адрес школы? — спросил у Ласковина.

Тот пожал плечами.

— Направо от угла с Бассейной, — сказал он. — Дома два-три.

Абрек повторил.

— Ну, извини, — сказал он чуть позже и засмеялся: — Он сказал: ты такой крутой, неудобно! Ну, будь!

Положив трубку, все еще улыбаясь, сказал Ласковину:

— Шига спросил: почему ты сам к нему не обратился. Как авторитет к авторитету?

— С каких пор я в авторитетах хожу? — поинтересовался Ласковин.

— Не прибедняйся. Кто Крепленого замочил?

Глаза у Ласковина округлились:

— Я?

— Конечно, не ты! — Абрек подмигнул. — И Грише яйца надраил тоже не ты! Расслабься, я не следователь! Короче, Шига все сделает, не волнуйся. Кстати, Конь тут вознамерился филиал открыть. Не хочешь на себя взять?

— Пока нет, — усмехнулся Ласковин. — Спасибо за предложение.

— Ты подумай, не торопись, а пока давай-ка дернем за встречу!

Он нажал кнопку, и зеркальная панель справа отошла в сторону, открывая внутренность бара.

— Коньячок, — сказал Абрек, вынимая бутылку. — Настоящий армянский, еще с «красных» времен. Знаю, ты любишь!

— Люблю! — согласился Ласковин. — С меня причитается.

— О чем ты? — удивился Абрек. — Это с нас причитается. Мы на тебе хорошие деньги сделали!

— Это как? — насторожился Ласковин.

— Ну, Конь своего не упустит. И… я же тебя предупреждал, верно?

— Просветил бы? — сказал Андрей.

— Не могу! — Абрек развел руками. — Не велено! На, чокнемся! Чтоб хотелось и моглось…

Глава двадцатая

— Надо бы тебе, Андрюша, одеться поприличней, — сказал отец Егорий, оглядывая своего подопечного. — Степаныч, давай ему костюм купим. Официальный прием все-таки.

— Отчего ж не купить, — согласился Смушко. — Тем более день рожденья у него скоро!

— Да есть у меня что надеть! — засмеялся Андрей. — Целый гардероб зря пылится! А вот как насчет вас, отец Егорий?

— Мне проще, — усмехнулся Потмаков. — Я — монах. Оденусь по сану, и дело с концом. А ты тогда давай поезжай к себе, переоденься, а в полседьмого мы тебя заберем.

Уже месяц как Андрей не бывал на Блюхера. Запах нежилой, пыль на мебели, даже потолок вроде пониже стал.

Покопавшись в кассетах, Ласковин нашел старый альбом «Нау», врубил для улучшения атмосферы, затем достал из шкафа смокинг, рубашку, «бабочку» — забытые игрушки жены: для презентаций, для выходов парадных — «в люди», как говорила Мариночка. Странно, что и это с собой не увезла, когда съезжала.

Ласковин оделся. Поясок галстучный на дырочку укоротить пришлось: шея тоньше стала. Смешно.

Андрей поглядел на себя в зеркало… Что-то не так. Не сразу сообразил: голова. Оброс за три месяца. Это исправимо.

Ласковин взял телефон.

— Анжелика? Здравствуй, солнышко! Ласковин. Не трудно тебе подъехать, подстричь меня немножко? Нет, только подстричь! Этому твое «неподходящее время» не помешает, верно? Спасибо, солнышко! Бери такси и приезжай, жду. Ах, у тебя теперь машина? Поздравляю! Жду, солнышко!

Андрей положил трубку. Иногда, подумал, месячные как нельзя более кстати. Кто бы мог предположить?

Переодевшись по-домашнему, Андрей вернул смокинг в шкаф, посмотрел на часы: можно не торопиться. Позаниматься, что ли? Нет, настроение не то. Наташе позвонить? Набрал номер — никого. Вышла куда-то. Андрей ощутил разочарование. Надо чем-то заняться… Он взял с полки книжку, «Дураки вымирают» Пьюзо, открыл на середине и читал, пока не раздался звонок в дверь.

Анжелика смотрелась классно. И одежкой, и мордочкой. Не скажешь, что девушке уже за тридцатник. Впорхнула, защебетала, распылилась французским ароматом. Райская птичка. Когда-то они с Ласковиным неплохо повеселились. Даже в Болгарию вместе слетали, на золотой песочек.

Андрей принял плащ, длинный, из тонкой серой кожи.

— Не холодно? Ах да, ты же на машине!

Впрочем, Анжелика никогда не думала о функциональности одежды, только о том, как она в этой одежде смотрится.

— Руки замерзли, помоги сапожки снять!

— Ты же не в форме, — сказал Ласковин, поцеловав румяную щечку.

Присев, не без труда стащил с гостьи высоченные, с пятидюймовыми каблуками сапоги.

Похлопал по обтянутой черной сеточкой коленке:

— Люблю твои ножки, солнышко!

Он знал, как сделать даме приятно.

— А ты оброс, — запустив пальцы в шевелюру Ласковина, проворковала Ажелика. — Леший!

— Тапки надень… русалка! У меня месяц никто не убирал!

— Что так? Заболел? Или намек?

— Живу в другом месте.

— А-а-а… Смотри, Ласковин, не женись! Тебе не пойдет!

И пошла в комнату, поигрывая попкой. Несмотря на нимфоманский (и не беспочвенно) вид, мастером Анжелика была отличным. Через час прическе Ласковина позавидовал бы любой аристократ из довоенной Европы.

— Анжелика, ты гений! — признался Андрей.

— Тебя, Ласковин, только ленивый плохо подстричь может! — фыркнула та. — Волос подпружиненный, никакой фиксации не требуется, как будто куст стрижешь!

— Не прибедняйся! — улыбнулся Андрей. — Выпьешь?

— Я за рулем!

— Ну хоть кофе?

— Это давай. Поболтаем заодно.

Поболтаем — это безостановочный Анжеликин монолог. От собеседника требуется только головой кивать время от времени. По-своему удобно, но словоохотливость была не последней из причин, по которым несколько лет назад их регулярные встречи стали нерегулярными.

Выставить ее тоже было почти невозможно, хотя Ласковин и начал одеваться едва ли не за час до приезда отца Егория.

Анжелика с большим интересом наблюдала сначала за тем, как он разделся, потом — как облачился в выходное. И потребовала:

— Раздевайся!

— Что? — удивился Ласковин.

— Раздевайся, говорю! Ты в нем спал, что ли? Давай, давай! И утюг неси! Слушай, что мастер говорит!

Впрочем, когда в передней замурлыкал звонок, Ласковин, «отутюженный» и благоухающий, был в полной готовности.

— Тебе пошла бы сигара, — заметила Анжелика, окинув его критическим взглядом.

— Обойдусь! — ответил Андрей и пошел открывать. Сарычев, увидя его, восхищенно присвистнул.

— Моя работа! — гордо заявила Анжелика, возникая у Андрея из-за спины.

— Блеск! — галантно произнес Петя. — Карета ждет вас, сэр!

— С ума сошел! — возмутилась Анжелика, когда Ласковин попытался надеть на смокинг свой итальянский кожан. — Помнёшь! Так иди, не замерзнешь!

— Вас подвезти, леди? — спросил Сарычев, когда они спустились вниз. Анжелика сразила его наповал.

— В другой раз, — томно отозвалась бывшая ласковинская подружка и кивнула в сторону красного «пежо», — я на колесах! А это вам, галантный мужчина!

И вложила в руку Сарычева свою визитку.

Петя покосился на Ласковина.

— Зеленый свет, — сказал Андрей. — Спасибо, солнышко!

Примерно через полчаса после указанного в приглашении времени (минус официальная часть) Сарычев подвез их к ограде Мраморного дворца. Прежде чем отец Егорий и Ласковин оказались внутри, их приглашения были проверены трижды. А когда они поднялись на второй этаж — в четвертый раз. Затем мускулистый парень в смокинге не хуже, чем у Ласковина, проводил их в большой зал, где уже набралось порядочно народа. Поскольку «официальную часть» они предусмотрительно пропустили, Ласковин так и не узнал, кто из городских бонз, «широкожопых» — как именовал их «черный пояс», а ныне коммерсант Шиляй — затеял здесь светскую тусовку с выпивкой и закусками.

Отца Егория тут же подхватило «боковым» течением и унесло в пучину «новообращенных» христианок, на чьи бриллиантовые «оклады» можно было отреставрировать средних размеров собор. Ласковин устоял. Не то чтобы он никого не заинтересовал, но холодное лицо в сочетании с приемом «железная бочка» (представьте, что перед вами с грохотом и лязгом катится эта самая железная бочка, пусть это отразится в вашем взгляде — и толпа впереди сразу поредеет) обеспечило Андрею необходимое для наблюдения одиночество.

Ласковин никого здесь не знал, и никто не знал его. Но чувствовал Андрей себя уверенно. Если не страдаешь коликами и импотенцией, хорошо одет, приятно пахнешь и не обременен ревнивой женой, респектабельность и светский блеск возникают сами собой.

Ласковин снял с возникшего рядом подноса бокал с ложкой коньяка (в подметки не годится тому, каким вчера угощал Абрек!) и не спеша двинулся между гостей. Чуть быстрее естественного течения.

Нелегко отыскать в такой толпе человека, если ты и видел его лишь раз с расстояния двадцать метров. Если ты даже не знаешь, здесь ли он. Ласковин не знал.

Продефилировав мимо стола с закусками, он подхватил салфеткой крохотный бутерброд. Вокруг халявной хавки столпилось довольно много народа. В основном мужчин. Особая публика, кочующая с банкета на банкет исключительно с целью хорошо покушать и, если удастся, унести с собой. Вопрос: как они проникают через многоступенчатый контроль?

«Телепортация, не иначе», — подумал Андрей.

Он сделал полный круг, так и не обнаружив искомого субъекта. Зато заметил отца Егория (трудно его не заметить!) в окружении стаи передержанных «леди» (или «ляди», как это правильно протранскрибировать по-русски?) и «нового русского», мужика лет пятидесяти с изумрудными запонками и потной рожей.

Чуть в стороне от Потмакова Ласковин заметил еще одного священника, маленького вислощекого батюшку в очках, с пегой негустой бородкой. Довольно симпатичного. Батюшка, скромно укрывшись в стенной нише, не спеша кушал бутерброд с черной икрой без масла (пост все-таки) и время от времени поглядывал на отца Егория. Лицо батюшки при этом каждый раз выражало печаль с примесью недоумения. Но вот он снова откусывал от бутерброда и озарялся доброжелательным пониманием. Сия мимическая игра настолько заинтересовала Ласковина, что он наблюдал за нею минуты три, затем продолжил движение, и примерно на половине второго круга ему повезло.

Пашеров Анатолий Иванович. Собственной персоной. Беседующий с двумя важными господами. И еще два «господина» значительных размеров высились за спиной господина депутата. Лица последних наводили на мысль о бульдозере.

Ласковин не стал подходить слишком близко. Успеется. Подозреваемый в союзе с дьяволом внешность имел вполне приличную. Выразительное лицо, решительный подбородок, уверенные жесты. Вот только росточком господин депутат подкачал и статью тоже. Но это не так важно, если стоят позади «сопровождающие лица».

Ласковин не слышал, о чем идет речь, но уже через минуту поймал себя на мысли, что охотно доверился бы человеку с такой внешностью и манерами. Если Пашеров действительно принадлежал к лидерам мафии, то он был очень оригинальным мафиози. Походил он, напротив, на киногероя из тех, кого сначала изображают жертвой, а впоследствии оказывается, что именно он управлял могучим «супером», причпокнувшим злодея. Достойным и незаурядным человеком выглядел Анатолий Иванович Пашеров. По крайней мере, на первый взгляд.

— Незаурядный человек! — произнес позади Ласковина женский голос.

Повернувшись, Андрей увидел молодую женщину в черном вечернем платье. Умеренно привлекательную.

— Простите, что вы сказали?

— Незаурядный человек! — охотно повторила дама.

— Простите, кто?

— Анатолий Иванович. Вы ведь уже минут пять его разглядываете?

«А ты — меня?» — подумал Ласковин.

— Да, — признал он. — Кого-то он мне напоминает?

— Ланового, — ответила женщина. — Но интересен он не этим.

— А чем же?

Дама, наклонив голову, испытующе оглядела Ласковина.

— Алена Минина, — с достоинством произнесла она. — Журналист.

— Андрей Ласковин. Референт по особым вопросам.

— По каким же?

— А какой печатный орган вы представляете, Алена?

— «Смену». Итак?

— Компьютерная связь, — покривил душой Ласковин. И, подумав, добавил: — А также системы безопасности.

— А почему здесь?

— Я не герой, — усмехнулся Ласковин. — Я спутник героя. Вижу, вы его знаете? — Он кивнул в сторону «подозреваемого».

— Пашерова? — Женщина засмеялась. — Да его все знают. У вас не будет сигареты, Андрей?

— Не курю, но… одну минуту! — Жестом он подозвал официанта.

— Что вы предпочитаете, Алена?

— Я уже выпила все, что хотела.

— Нет? Ладно. Пачку «Салема» даме! — распорядился Ласковин. — Вы не против, Алена?

— Не знала, что в список угощений входит и это.

— Входит. Так что о Пашерове? Он меня заинтересовал.

— Человек, которому невозможно отказать! — улыбнулась журналистка.

— В каком смысле?

— Во всех! — Она двусмысленно улыбнулась. — Мужчина тем больше мужчина, чем лучше умеет добиваться своего!

Возник официант. На серебряном подносе лежала зажигалка и одна (!) сигарета поперек крохотной пепельницы.

«Стервец!» — подумал Ласковин. Но промолчал. Это был другой официант.

— Какова же цель незаурядного человека? — осведомился Андрей.

— Возрождение нации!

Ласковин слегка поморщился.

— Совсем не то, что вы подумали, Андрей! — с жаром воскликнула журналистка бывшей комсомольской газеты. — Культурное возрождение! Это его политическая программа, и, можете мне поверить, сделал Анатолий Иванович уже и сейчас очень много!

— Вот как? Алена, познакомьте меня с ним! — напрямик заявил Ласковин.

— Сейчас? Нет, это неудобно! Он же беседует с самим Гружиным!

Ласковин не знал, кто такой «сам», но сообразил: один из двух чиновников. Или оба сразу?

— Вы не обиделись, Андрей? Правда? Это поставило бы нас…

— Не обиделся, — сказал Ласковин.

— Андрей, вы любите современное искусство? — Алена придвинулась к нему поближе. Пахло от нее приятно.

— Выборочно, — уклончиво ответил Ласковин.

— Мои друзья-художники как раз сегодня устраивают небольшой парти. Настоящий авангард.

Я могла бы взять и вас.

— До утра, — сказал Ласковин. — Я занят до утра, а потом собираюсь выспаться. Как-нибудь в другой раз.

— Тогда давайте я запишу ваш телефон?

— С удовольствием! — И продиктовал номер, тот, что на Блюхера. — Звоните, Алена, рад был познакомиться.

— Взаимно! — И отчалила.

Спина у журналистки была бледная, с красными пятнышками.

«Не стоило ей делать такой низкий вырез», — подумал Ласковин. И выбросил Алену Минину из головы.

Отыскав отца Егория, Андрей освободил его от пылких почитательниц православия, не избежав, впрочем, пятнадцатиминутной церемонии целования батюшкиных рук и заверений, что «непременно будем ходить!» Имелось в виду — в церковь.

— Веры не больше, чем у блохи! — проворчал отец Егорий. — Он здесь?

— Здесь. Но лучше вам выждать полчасика. Когда станет еще оживленнее.

— Они и так уже нагрузились порядочно! — буркнул отец Егорий.

Поскольку к напиткам и деликатесам Потмаков был равнодушен, Ласковин рассказал ему о «культурном возрождении нации».

— Что-то я слыхал, — пробормотал Игорь Саввич. — Ну да, именно такая формулировка — «национальное возрождение», кстати, неплохое слыхал… но точно — не о нашем!

Ласковин пожал плечами.

— Удачный лозунг, — заметил он. — И верный, хоть и затасканный. Но вот трактовка… — Он улыбнулся. — «Китайский слон — самый большой слон в мире!»

— Пойдем, — сказал отец Егорий. — А то провороним!

Но Пашеров даже не сдвинулся с места. И с прежним энтузиазмом обрабатывал тех же собеседников.

Ласковин разместил отца Егория под «сенью» колонны, увитой золотым виноградом. Он очень надеялся, что черный «монумент» иеромонаха будет не так заметен за этим прикрытием. Сам он прятаться не стал: полагал себя не столь выделяющимся.

Пока отец Егорий изучал «подозреваемого», Ласковин, шутки ради, прикидывал, сумеет ли он при необходимости «положить» господина депутата. Выходило пятьдесят на пятьдесят. Пройти между чиновниками (пустяк!), двинуть их щитами по сторонам «объекта» (дядьки массивные, но рыхлые, куда толкнешь, туда и полетят), блокировав на пару секунд телохранителей, дальше — полновесная серия, и, учитывая конституцию Пашерова, реанимация ему уже не понадобится. Хотя иные с виду куда более живучи, чем на самом деле. Могло, впрочем, оказаться, что охранники классом повыше Ласковина, «просчитают» его еще на подходе и сомнут массой. Определенно можно было сказать только одно: не зная планировки дворца, без отработанного пути отхода пройти через здешнюю охрану — из области фантазий. Даже в окно. Даже с драгоценным заложником вроде господина Гружина (который, кстати?) — безнадега. Так что «вариант камикадзе». А на это Андрей не пойдет: живой лев лучше мертвой собаки.

Ласковин посмотрел на отца Егория. Тот хмыкал, двигал желваками, губами шевелил, прикрывши глаза. Надо полагать, подозревает, но сомневается. Бог, стало быть, пока еще его не вразумил.

«А меня?» — подумал Андрей, снова переводя взгляд на Пашерова.

Он смотрел на лицо господина депутата, выразительное лицо с шевелящимися красными губами, смотрел, не мигая, больше минуты, так что оно начало расплываться… и вдруг вывернулось цветом наизнанку, в негатив — Ласковин вздрогнул, моргнул… и увидел, что Пашеров, бросив своих собеседников, направляется прямо к нему.

Андрей (рефлекторно) принял свободную стойку, напрягся и взглядом «остановил» Пашерова. Тот застыл в пяти шагах (позади тотчас выросли телохранители) и с долей удивления разглядывал Ласковина. Андрею показалось, что Пашеров не очень-то понимает, что его подтолкнуло.

Сделав полшага навстречу (расслабься!), Андрей ухитрился выдавить улыбку. Спиной он ощутил близость отца Егория, и это прибавило уверенности.

— Мы знакомы? — отрывисто спросил Пашеров.

— Заочно, — ответил Ласковин, почему-то стараясь не смотреть Пашерову в глаза.

Отец Егорий слегка подтолкнул Андрея, и тот, шагнув в сторону, представил:

— Отец Егорий Потмаков!

Игорь Саввич качнул большой головой, но руки не протянул. Пашеров — тоже.

Телохранители сосредоточили внимание на Ласковине. Профессионалы!

— Наслышан, — выдержав напряженную паузу, отозвался Пашеров. — Детское общежитие, верно?

— Приют, — поправил отец Егорий.

— Анатолий Иванович! — позвал один из «покинутых» чиновников.

— Простите! — спохватился Пашеров, метнул напоследок в Ласковина пронизывающий взгляд: «Что ты знаешь?», развернулся четко, как курсант на строевой, и ушел. Телохранители сомкнулись, закрыв мешковатую фигуру господина депутата.

— Ну как? — одними губами спросил Ласковин. Отец Егорий, сжав кулаки, мрачный, напряженный, глядел куда-то за спину Андрея. Ласковин тронул его за руку:

— Да?

— Да! — сказал Потмаков. — Он!

И что дальше?

Вывернувшееся негативом лицо Пашерова возникало перед мысленным взором Ласковина, стоило ему закрыть глаза. Но сама мысль о дьяволе здесь, в этом великолепном зале, в толпе «важных» лиц и господ, облеченных властью, на «великосветском» приеме, в сиянии многоярусных люстр, отражавшихся в сотнях бокалов, — сама мысль об этом была так же неуместна, как плесень на стенах или трясущий лохмотьями юродивый на снежно-белой скатерти длинного стола. То есть поговорить о сатане можно и здесь. Но не всерьез же!

— Пойдем, Андрюша, — сказал отец Егорий. — Пойдем.

Да, надо уходить. Ласковин взял рюмку с чем-то прозрачным, проглотил, не закусывая, выдохнул… и резко обернулся.

Так и есть. Пашеров смотрел прямо на него сквозь мелькание гостей. Ласковин увидел: господин депутат что-то шепнул наклонившемуся «сопровождающему»…

«Ну давай! — подумал Андрей с огненной яростью. — Спускай кобелей! Дадим жирным просраться!»

Но телохранитель даже не удостоил его вниманием. Ушел куда-то в сторону.

— Андрей! — поторопил отец Егорий, которому было уже невмоготу оставаться здесь.

И Ласковин ушел. Так и не дав поработать выделившемуся адреналину.

А ведь, если верить медикам, это очень вредно.

Глава двадцать первая

Андрею был нужен совет. Совет человека, которому можно доверять и который мог бы взглянуть на ситуацию иначе, чем он сам. Таким человеком мог бы стать отец Егорий, но иеромонах, как догадывался Ласковин, сам запутался в ситуации.

Зло не было для Потмакова абстрактным понятием, как, например, для Ласковина. Игорь Саввич воспринимал дьявола как реальную силу, такую же реальную, как, например, мороз. Или болезнь.

А вот схема борьбы, которая была ему навязана отцом Серафимом, была отцу Егорию глубоко чужда. Священник командует: «Ату его!» — и верные христианству уничтожают отступника… Это, может, подходило для католических пастырей, но для истинно верующего православного священника — просто нож в сердце.

Было от чего растеряться отцу Егорию. Поэтому и молил он Господа денно и нощно: вразуми!

А вот Андрею такая ситуация казалась вполне нормальной. Зло для него воплощалось в конкретных субъектах. И этих, конкретных, он готов был давить, не щадя сил. Не убивать — этот порог ему переступить было трудно, хотя в «снах» своих он убивал не раз. Кстати, может, поэтому Андрею было так трудно лишить человека жизни в своем обычном состоянии? Не убить, но сделать так, чтобы мерзавец уже не мог издеваться над слабейшим. Настоящий воин презирает боль. Настоящий воин будет драться со сломанной рукой, с разорванной селезенкой. Но настоящий воин не станет вымогать деньги у женщины. Или пытать заложника ради паршивой тысячи баксов. Сделай мерзавца полуинвалидом — и он превратится в пустое место. Так полагал Ласковин, понимая, впрочем, что всю шваль не передавишь.

Потому он готов был бить в центр, в источник. Пусть ему скажут: вот враг! И он сделает.

Отец Егорий доказал, что он может направлять руку Андрея. Но он больше не хотел ее направлять! Черт побери! Это было нечестно! Это было неправильно! Отец Егорий сказал: «Убей тварь!» И Ласковин убил. Тварь, вампира, убил. И другую тварь он тоже убьет! Если Потмаков скажет: убей!

Но Игорь Саввич сказал только: «Да, это он». И все. Прошел целый день, а они даже ни разу не поговорили. Иеромонах попросту не хотел говорить о Пашерове. Почему? Слабость? В это не верилось. Андрей не знал никого, кто был бы так же силен духом, как отец Егорий.

Вспомнилось Ласковину: «и дан тебе пес!» Неужели «двойник» все-таки прав? Или это то, что сам отец Егорий называет «искушением»?

Вот поэтому Андрею и нужен был совет. И он знал, кто может ему помочь.

Электронный замок открылся с негромким жужжанием. Ласковин сам поставил его три года назад, и то, что замок по сей день безукоризненно работал, было приятно.

Свет в раздевалке горел. Горел и в зале, но в четверть силы. Включена была лишь одна группа ламп.

Ласковин достал из сумки кимоно, боксёрки, переоделся и тщательно, по всем правилам, завязал пояс.

Войдя в зал, он поклонился трижды: отцу-основателю, наставнику и самому залу.

Зимородинский сидел на полу, спиной к зеркалам. Ноги его были скрещены, а ладони соединены перед грудью. Сэнсэй медитировал. Ласковин знал: Слава может сидеть так часами, не шевелясь, неподвижный, как статуя в буддийском храме.

Андрей сделал пару шагов, и глаза сэнсэя открылись.

Зимородинский опустил руки на колени, затем одним упругим движением встал на ноги. Ни намека на затекшие от неподвижности мышцы. Андрей бы так не смог.

Ласковин остановился в пяти шагах. Это расстояние Зимородинский преодолел сам. Так было положено по установленному ритуалу.

Окинув Андрея особым «рассредоточенным» взглядом, Слава нахмурился. Затем молча провел руками вдоль туловища ученика. Не прикасаясь. Правая рука его задержалась напротив зажившей уже раны на боку Андрея, веки Зимородинского опустились на секунду, затем он удовлетворенно кивнул и сделал шаг назад.

— Привет, Ласка! — И резко поклонился.

— Здравствуй, — поклон Андрея был втрое дольше. — Извини, что никак не мог до тебя добраться. Дела.

— Понимаю.

— Как мои пацаны?

— Вполне. Один очень способный!

— Федор?

— Нет, Юра. Но и Федька неплохой хлопец. Толк будет.

И замолчал.

Ласковин тоже молчал. Так было положено.

— Хочешь немного поработать? — наконец предложил сэнсэй.

— Да.

— Разминаться будешь?

— В процессе.

— Джимэ! — скомандовал Зимородинский и ушел в кекутцу-дачи, предлагая Ласковину начать.

Андрей атаковал: пара расслабленных цки и длинный маваши, который Зимородинский мягко заблокировал и выдал в ответ ложный в голову, затем — подсечку и, обойдя Ласковина со спины, — уро-маваши в лицо. Последний — без доводки. Тем не менее Андрей поставил блок, одновременно двинув локтем назад. Сэнсэй без труда уклонился.

В следующие несколько минут они обменивались легкими ударами без цели пробить защиту, а лишь для того, чтобы разогреться и «почувствовать» друг друга.

— Ямэн! — скомандовал Зимородинский, когда, по его мнению, ученик вошел в форму.

Отступив на шаг, он соединил сжатые кулаки, и выражение лица его изменилось, словно сэнсэй надел маску из дерева.

— Джимэ!

Ласковин повторил жест и, сосредоточив мысль в центре равновесия, застыл в высокой, «журавлиной» стойке, нетипичной для школы Фунакоси. Он отслеживал (телом, не глазами) каждое движение сэнсэя. Зимородинский не спешил нападать. Только через несколько секунд он сделал первое движение: выдвинутая вперед нога на десяток сантиметров сместилась назад, увеличивая нагрузку на вторую ногу. Ласковин сумел подавить «тягу» вперед и вместо этого переместился на полстопы влево, но так, чтобы дистанция между ними осталась неизменной.

«Освобожденная» нога Зимородинского заскользила по паркету. Тоже влево, и, когда движение закончилось, Зимородинский оказался в низкой стойке, по-прежнему выдерживая «нейтральное» расстояние. Пока ни один из противников не почувствовал преимущества. Ласковин попробовал «поиграть» дыханием, но Слава, конечно, не купился. Правая рука его пошла вниз с медленным скручиванием туловища. Тоже своеобразное приглашение атаковать. Но Ласковин не рискнул войти в «зону» противника, не нащупав уязвимых, действительно уязвимых, мест. Он был предельно сосредоточен и предельно раскован одновременно. Эмоцией же его была радость. Работать с Зимородинским — сплошное наслаждение. Слава продолжал поворот, и рука его все опускалась… пока не пересекла некий «критический» уровень.

Андрей среагировал мгновенно. Шаг-подшаг вперед, блок руки противника подошвой правой ноги, выщелк-уракен вперед (любил Андрей этот удар!), пойманный и погашенный блоком. Андрей использовал этот блок (ожидаемый), чтобы, погасив инерцию поворота, нанести удар основанием правой ладони в открывшуюся грудь Зимородинского, зацепив одновременно ногой его согнутое почти под прямым углом колено. Получилось! Слава, опрокинувшись назад, упал на спину, и Ласковин, следом, закрепляя успех, пошел вниз с добивающим цки… и слишком поздно сообразил, что сэнсэй падает на полшага дальше, чем должен бы. Удар Ласковина пробил воздух. Зимородинский, откатившись на руки и лопатки, разогнулся пружиной и ударил сдвоенными ногами. Андрей блокировал (успел) атаку в лицо, но движение второй ноги Зимородинского запоздало (поворот стопы на 90°) ровно настолько, что рефлекторный гидан-бараи Ласковина сработал вхолостую.

Проникающий удар заставил внутренности Андрея буквально размазаться по ребрам (снизу вверх), а его позвоночник прогнулся посередине, как поддетая палкой змея. Вырубился Ласковин раньше, чем упал. Но тело его, даже в бессознательном состоянии, ухитрилось упасть аккуратно, не приложившись затылком об пол.

Очнулся Андрей, наверное, минут через пять. Все было нормально. Во всех отношениях. Со стороны его расторможенного подсознания — никаких кошмаров. И ни малейших следов сокрушительного удара — с другой. Ласковин лежал на животе, а металлические пальцы Зимородинского мяли его поясницу.

— Еще пара минут, — сказал сэнсэй. Ласковин вздрогнул от резкой боли, сменившейся тут же ощущением горячей воды в кишках. Затем все прошло.

— Подъем, — сказал Зимородинский. Андрей встал, подвигался, проверяя собственную сохранность: совсем неплохо. Целительные таланты Славы не уступали его мастерству в противоположной области.

— Похоже, я не в форме, — признался Ласковин. — Три месяца не тренировался по-человечески.

— Угу, — пробормотал Зимородинский. — Тут ко мне Шиляй заходил: видел, говорит, Ласку — полный «мешок» стал!

— Я наверстаю, — хмуро отозвался Андрей. — Мне надо быть в форме. Поможешь?

— Может быть.

И тут Ласковин заметил, что Слава доволен. Доволен им!

Поняв, что «игра» его раскрыта, Зимородинский несильно ткнул Андрея кулаком в подбородок.

— Недоглядел Шиляй! Тоже, видимо, не в форме. — И поддев узел ласковинского пояса: — Это можешь сменить. Ты уже не ученик, ты — мастер!

— То есть как? — изумился Андрей. — Ты же меня с первого движения положил!

— Не с первого! — Зимородинский похлопал себя по груди. — Но ты как думаешь, хлопчик, почему у одного — первый дан, а у другого — ну, скажем, второй? А? И как тебе путь воина? Понравилось?

— Я жив, — вспомнив разговор на кухне, ответил Ласковин.

— Кто спорит, кто спорит… Сядь!

Андрей опустился на пол, на собственные пятки, «поза ученика». Зимородинский устроился напротив, задумчиво разглядывал новоиспеченного мастера, потом прикрыл глаза, отчего длинноватое лицо его приобрело сходство с индейским истуканом… открыл глаза, подергал себя за вислый ус.

— Ты помолодел, — сказал он.

— Меня хорошо постригли.

— Другие версии?

— Я влюбился! — честно ответил Андрей.

— Это, брат, скорее следствие, — Слава улыбнулся. Птичьи лапки морщин разбежались от углов его черных блестящих, «маслиновых» глаз.

— Еще?

Ласковин пожал плечами. Пас. Хотя он знал: сэнсэй не загадывает загадок, на которые не знает ответа.

— Спишь хорошо? — спросил Зимородинский.

— В смысле кошмаров? Да вроде прошло, — осторожно ответил Андрей.

— Твоя карма изменилась, — сказал сэнсэй.

— Это плохо? — после паузы спросил Ласковин.

— Это большая редкость. Разберусь получше, может, и скажу — хорошо или нет. Пойдем ко мне, покалякаем.

— А твоих не обеспокоим?

— Нет. Жинка к маме поехала. Послезавтра вернутся.

Заперев зал и включив сигнализацию, домой к Зимородинскому они отправились пешком. Зал этот когда-то был просто овощным магазином. Когда магазин закрыли, помещение поставили на продажу, и Зимородинский купил. Благо недорого и от дома десять минут. Дорого-недорого, а после ремонта и оборудования Слава год в долгах ходил, хотя и помогали ему кто чем.

Спустя полчаса учитель и ученик уже расположились на уютной кухоньке с пиалами в руках.

— Ну, давай, Ласка, рассказывай о подвигах своих! — велел Зимородинский. — А я буду внимательно слушать. И на ус мотать! — Он усмехнулся.

— Что рассказывать? — Ласковин тянул время. Он прикидывал, что можно говорить Славе, а о чем лучше и умолчать.

— Все! — сказал сэнсэй. — Вижу ведь, миркуешь: это — дам, а это — милой оставлю! Так не получится!

«Посмотрим», — подумал Андрей. И для начала выложил «мафиозную» часть своих «подвигов». До момента, когда отец Егорий выговорил его у нового лидера «тобольцев».

— Добрая песня, — выслушав, резюмировал Зимородинский. — Но не та.

— То есть как? — осторожно спросил Андрей. — Я где-то слажал?

— Не то чтобы так, но и не так. Ну побегал, пострелял трошки, карма от этого не меняется. Так не меняется! Кто этот твой Егорий?

— Священник, — неохотно ответил Андрей. — Я сейчас живу у него.

Ласковин не знал, как, мягко говоря, далекий от православия Зимородинский отнесется к тому, что ученик так крепко сошелся с попом.

— Очень хороший человек! — добавил он чуть ли не с угрозой.

— Это бесспорно, — усмехнулся Зимородинский — Ну как же, священник — и плохой?

И опять принялся разглядывать Ласковина, как искусствовед — старую картину. «Не подделка ли?»

Андрей заерзал на стуле.

— Может, еще чаю попьем? — проговорил Ласковин.

— Может, и попьем, — рассеянно отозвался Слава. Вид у него был как у рыболова, наблюдающего за прыгающим поплавком.

— Эй! — погромче произнес Андрей. — Может, я сам расскажу, а?

Терпеть не мог, когда его «сканировали» подобным образом.

«Когда-нибудь сам будешь делать то же!» — проклюнулся внутренний голос.

Как же! Зимородинский, Антонина, «двойник» в красных сапогах, Пашеров, провались он! Ласковин готов был поклясться: каждый из них, «заглядывая» ему в нутро, «видел» совсем не то, что другие.

Мысль эту можно бы назвать озарением, если б Андрей сам не скомкал ее: «Ни хрена они не видят!»

Тут он рассердился… и тут же «увял». Сердиться на Зимородинского — себе дороже. Полным дураком выставит.

— Сам так сам, — тем временем согласился Слава. — Чаю так чаю…

— Только это не для распространения, — хмуро проговорил Андрей. — Я обещал помалкивать!

Зимородинский только кивнул. Считая себя учителем Андрея, Слава воспринимал как должное, что обещание «помалкивать» на него не распространяется.

О да! Вторая часть истории показалась ему куда занятней. На «слуг сатаны» Зимородинскому было в высшей степени наплевать. Он не делил мир на «добро» и «зло». Но «незримых» воинов ставил куда выше реальных бойцов. И понимал, что место его ученика может оказаться куда как высоко на иерархической лестнице школы. Выше, чем место самого Зимородинского. Может быть, вровень с самим основателем школы «девяти сутр», школы, к которой по-настоящему и принадлежал сэнсэй Ласковина. Хотя знали об этом лишь сам Зимородинский и его далекий наставник. Для всех прочих он был тренером стиля Сётокан. Мастеру не так уж трудно имитировать любую технику.

Чем выше поднимается воин, тем мощнее его враги. Причем, как чувствовал Слава, ни вампир (вот любопытная тварь!), ни ведьма из Всеволожска настоящими врагами не были. Вампир — случайность, а ведьма — скорее друг. Соединила с родовым корнем, выполнила «обережный» ритуал: вон до сих пор в ключевых точках «тонкого тела» огоньки светятся…

Зимородинский присмотрелся к этим огонькам… и похолодел. За ними, укрытая такой рассеянной «тенью», таилась столь могучая «броня», что вдруг не прошибить и древнекитайским мастерам. Выглядело это страшно. Словно бы шел, шел по лесу человек да заметил: впереди что-то блестит. Приблизился и обнаружил между деревьями прикрытый маскировочной сеткой громадный тяжелобашенный танк. А еще через мгновение увидел человек, как начинает медленно клониться книзу черный хобот орудия… прямо в него!

Зимородинский «отпрянул» и вновь увидел перед собой возбужденное лицо ученика. Болтает хлопец и не подозревает, что у него за спиной. И хорошо, что не подозревает. Такая мощь иной власти требует. Да такой власти, что Андрею не по вкусу бы пришлась. На сей момент.

«А ведь все предусмотрел, — с восхищением подумал о сотворившем „броневую махину“ Зимородинский, — все, даже „любовь девы чистой и беспорочной“!»

Тут Слава искренне порадовался бы за друга-ученика, если не знал бы: по волоску ходят и сам Ласковин, и любовь его. Все, что дано воину, — дано ему для победы. Рвутся же ниточки-судьбы еще легче, чем связываются: проигравший теряет все!

«Я не должен ему помогать, — подумал Зимородинский. — Не должен и не могу. Собью только». Вмешавшийся в чужую судьбу должен не просто «видеть» ее, но и всецело направлять. Иначе он вроде хирурга-самоучки, что, желая выкачать жидкость из легкого, вскрывает грудную клетку. И позавидовал Слава незнакомому отцу Егорию. Легко христианам: они могут. Потому что не своей властью, а высшей. «У меня свой путь, — подумал Зимородинский. — В том смысле, что, может, есть получше, но этот — мой! И у Ласки — свой. Путь. Разве мало?»

А Андрей тем временем уже дошел до Пашерова. С жаром излагал: вот он, слуга сатаны. Страшный, почти всесильный, потому что уже и теперь не достать: власть у него, деньги, положение. («Не достать, — мысленно согласился Зимородинский. — А надо ли?»)

— Надо остановить! — взмахнул рукой Андрей, ладонь со свистом рассекла воздух. — И уничтожить!

Тут Слава все же не удержался:

— А кто же все-таки за ним стоит, за этим Пашеровым?

— Сатана! — не раздумывая, припечатал Ласковин.

— Так ли?

— На что намекаешь? — насторожился Ласковин.

— Да подумал, — и выдержав паузу, — знал ли тот бандит, Крепленый, что ты — мой ученик?

— Не знал, — ответил Андрей, пытаясь сообразить: к чему клонит сэнсэй. — А какая разница?

Я же сам против него пошел. Ну ты мне помог, конечно, — признал великодушно. — Так в чем дело?

— А если бы я послал?

Андрей пожал плечами:

— А зачем тебе?

Не понял. Все. Больше Слава говорить не имел права. Может, потом сообразит парень?

— Тень, — произнес он, — есть у каждого. Неплохо бы, пока не наломал дров, узнать — тень это или не тень?

— Это ты к тому, что кое-кто не должен отбрасывать тени? — спросил Андрей. — Так имей в виду, это чушь. Тот вампир — отбрасывал. Не хуже нас с тобой!

«М-да, — подумал Слава. — Никогда этот парень не понимал намеков».

Но попробовал еще раз.

— Бывают, Ласка, такие рыбки глубоководные: пасть здоровенная, а в пасти маленький язычок. Самой пасти не видно, а язычок светится. Другая рыбка думает: какой привлекательный червячок. И прямо в пасть прыгает. Может, Пашеров твой и есть такой червячок, как думаешь?

— И что делать? — спросил Андрей.

— Чай пить! — сердито сказал Зимородинский. — Ты чай просил? Так пей, что смотришь?

Как был Ласковин прямым, как гияку-цки, таким и остался. Даже если персонально на него ловушка расставлена, все равно попрет носорогом. Натура такая.

— О девушке своей расскажи, — попросил Зимородинский. — Хватит о всякой дряни!

— Угу, — согласился Андрей и весь следующий час говорил только о Наташе. Ему нужен был «поверенный», а Слава был именно тем человеком, который понимал. Ласковин мог бы рассказывать о своей Наташе до самого утра, но сэнсэй деликатно напомнил: третий час ночи, не худо бы и поспать немного.

Утром Андрей ушел. Причем сначала он намеревался заехать домой, переговорить с отцом Егорием, но в последний момент передумал и поехал к Наташе. Потому что ужасно соскучился.

— С днем рождения тебя, с наступающим! — напутствовал его Зимородинский. — Удачи!

«Жаль, что не со мной! — подумал он о тучах, сгущавшихся над его учеником. — Такой вызов!»

Глава двадцать вторая

Мышка, что тебе не спится?

— По скрипучим половицам

У меня над потолком

Кто-то ходит босиком,

Кто-то вкрадчивый и важный…

— Может, это ветер сажу

Выдувает из трубы?

— Ветер? Ветер… Может быть.

— Или дом трещит от стужи?

Или в перекрытье кружит

Беспокойный домовой?

Мышка водит головой,

Чутко впитывая звуки.

Ночь. На кухне пахнет луком

И сгущенным молоком.

Мышка крестится тайком.

Лапки падают устало.

Бог, склонясь над одеялом,

Поправляет тьму-доху.

* * *

Кто-то ходит наверху.

Наташа плохо спала этой ночью. И предыдущей — тоже. Ей было страшно. Безотчетный страх. В чем-то даже хуже, чем страх перед бандитами. Наташа не понимала, что происходит. То есть, когда Андрей был рядом, она ничего и не хотела понимать. Ей было просто хорошо. А когда он уходил… Он всегда уходил. Наташа не знала, куда он уходит. То есть знала, но — умом. С его слов. У него была работа. Какая? Догадаться не так трудно. По тому, что носит при себе пистолет, по тому, как жестоко и быстро расправился с ее обидчиками, по тому, что на следующий день (именно что на следующий) так уверенно сказал: больше никто никогда тебя не побеспокоит. Никто и никогда. Каждый, знающий боевые искусства… Нет, конечно, не каждый, но многие продавали свое мастерство. Кому? Какая разница. Линии раздела между законом и преступлением давно уже стали размытыми. Нет, Андрей не мог быть просто бандитом. Или работником МВД. Он слишком… независим.

Наташа поняла, что не уснет. Она поднялась, включила тихонько магнитофон (Андрей починил его позавчера за пятнадцать минут). Тихонько, потому что два часа ночи, и начала танцевать. Боже, как давно она не танцевала вот так, для себя! Обнаженная, невесомая… Полгода, даже больше. Тогда под ногами была трава, мокрая от росы. И рыжее солнце, привставшее над макушками сосен. Наташа очень хорошо помнила ощущение травы под ногами, теплые лучи на коже. Она танцевала от счастья. В то утро Наташа наконец избавилась от груза, который тянулся за ней уже почти год, от груза, которого звали «Валентин». Не просто сказать человеку: больше не приходи. Еще труднее сделать так, чтобы он не приходил. И уж совсем трудно забыть о его существовании. Если знали друг друга почти пять лет. Если… Наташа не могла иначе. Увидеть, что самый близкий тебе человек перестал тебя понимать, что он любит твое тело, но не тебя. Лучше бы он изменил ей!

Наташа задела бедром ручку кресла, и на коже осталась розовая полоса. Больно. Наташа остановилась. Прижавшись плечом к темно-коричневому дереву, посмотрела на прабабушкин портрет. Когда-то девушка на портрете была очень взрослой, потом — ровесницей, теперь — моложе самой Наташи.

— Я глупая, да? — спросила девушка. — Скажи, он любит меня? Скажи, я красивая?

Она отвернулась от портрета и протанцевала (поворот, еще поворот и еще) к большущему, в полный рост, зеркалу. Лет пятнадцать назад она могла час вертеться перед ним голая, изучая себя во всех подробностях, — тощая девочка-подросток с глазами-блюдцами и пупырчатой кожей. Но теперь…

— Я прекрасна! — сказала Наташа и состроила рожицу. — А мною пренебрегают! — И показала себе язык.

Кассета остановилась. На часах — половина третьего.

— Труд, труд и еще раз труд! — громко сказала Наташа и пошла к тренажеру.

Спустя час, сполоснувшись под душем, она влезла под одеяло и уснула через пять минут.

Ласковин открыл дверь ключом, который Наташа дала ему накануне.

— Эй, — сказал он входя. — Это я!

Никто ему не ответил. Наташина шубка висела на вешалке. И куртка тоже. Андрей прислушался — ни звука. Бесшумно, в носках, он пересек коридор и заглянул в комнату…

Наташа спала.

Андрей выдохнул, улыбнулся и, переступив порог комнаты, остановился рядом с постелью. Наташа спала на боку, свернувшись, подложив ладошку под щеку.

Осторожно, чтобы не разбудить девушку, Ласковин опустился на краешек ее постели и просидел так с четверть часа. Наташа продолжала спать. Вероятно, ей снился сон, потому что лицо ее время от времени хмурилось. Наконец Андрей устал ждать и, взяв ее руку, надел на безымянный палец Наташи колечко из бледно-бледно-зеленого, почти белого нефрита. Колечко пришлось впору: глаз у Ласковина был наметанный.

Наташа проснулась, когда Андрей поцеловал ее ладонь.

— А… — пробормотала девушка, жмурясь. — Привет. Доброе утро. Хорошо, что ты пришел! А я… заспанная, да?

— Доброе утро, — с нежностью произнес Андрей. — Нет, ты очень красивая.

— Издеваешься, да?

Тут Наташа заметила кольцо.

— О! Спасибо! Я очень люблю нефрит!

— Я надеялся, — улыбнулся Андрей. — Рад, что тебе понравилось! А сейчас вставай, одевайся и будем завтракать. Я тут купил разной еды.

И вышел раньше, чем Наташа успела его удержать. Девушка вздохнула, поглядела на колечко, повертела его на пальце.

— Ничего-то я не понимаю, — проговорила она.

После завтрака они отправились в Эрмитаж, пешком по Пестеля до Фонтанки, оттуда через Михайловский сад, мимо Марсова на Дворцовую набережную. Андрей уже забыл, когда в последний раз просто так гулял по городу. День был сумрачный, вдобавок шел крупный снег, сквозь который нельзя было разглядеть даже бастионы Петропавловки над берегом Заячьего. Слева гудели машины, разбрызгивая слякоть, справа дул сырой порывистый ветер. Погода — дрянь. А все равно было хорошо. В Эрмитаже они сразу направились наверх.

— Любишь нефрит, — сказал Ласковин, — пойдем смотреть нефрит!

И они три часа провели в китайском отделе.

А обедали в китайском ресторане. Чтобы поддержать колорит.

Около пяти Ласковин проводил Наташу домой, предупредив, что сегодня уже не придет. Дела.

— Отец Егорий, вы меня запутали! — заявил Ласковин, после того как они битых два часа обсуждали «проблему Пашерова». — Я не хочу его убивать! Но если это необходимо, то я его уничтожу. Если сумею, конечно. Но я должен знать, что другого выхода нет!

— Бог милосерд, — произнес Потмаков, стараясь не смотреть на Андрея. — Может, и есть другой выход.

— Но вы же сами сказали: он не грешник, он — от Сатаны! И прощен он не будет!

— Дело не в нем, — вздохнул отец Егорий. — Дело в нас. Не может убийство быть наилучшим выходом. Не может, потому что это путь зла. Не могу я тебе сказать: пойди и убей!

— Почему? — спросил Андрей.

— Потому что я священник, православный священник!

— Один православный священник уже сказал мне именно так! — заявил Ласковин, имея в виду отца Серафима.

— Нет, не так надо! Не злого надо убивать, а зло!

— А как? — с сарказмом поинтересовался Ласковин. — Вот господин, который распространяет зло, который с каждым днем набирает силу и завязывает на себя все больше и больше людей. Отец Егорий! Мы же вместе смотрели материалы. По его приказу убито не меньше трех человек! Никто этого не докажет, но мы-то знаем!

— Откуда? — машинально возразил отец Егорий.

— Да потому что они на дороге у него стояли! Это же очевидно!

— Гордиев узел, — невпопад произнес Потмаков.

— Что?

— Запуталось все. Прости, Андрюша, не могу я быть судией! Боюсь я. Чувствую — нет мне от Господа на такое благословения. Не мое это. Мое — добро делать, людей вразумлять, понимаешь?

И страх мой — не страх, а Страх Божий! Умом понимаю, что нужно его уничтожить, сердцем же — нет, не понимаю. Сердцем я неправильность чувствую. Вот даже и дом этот… Раньше нечистым местом считался и славу дурную имел. А теперь?

— То дом, — возразил Ласковин. — А то — враг. И если вы не знаете, то я сам решу, можно?

— Решай, — согласился отец Егорий. — Бог тебе в помощь, а я помолюсь, чтобы не оставил тебя и укрепил на благое дело!

— Спасибо, — проговорил Андрей, и ему стало легче. Теперь все зависело от его решения. А решать Ласковин умел. Или полагал, что умеет.

Вечером этого же дня, когда стемнело, Ласковин поехал на набережную Мойки, к дому, где жил Пашеров.

И, прихватив с собой бинокль, с крыши дома, расположенного на другом берегу речки, почти четыре часа наблюдал за времяпрепровождением господина депутата.

Утром следующего дня он получил у Смушко причитающиеся ему деньги, но жертвовать их на нужды общины не стал. Эти деньги ему были нужны для дела.

Андрей позвонил Митяю.

— Не слышал, — спросил он, — машину никто не продает недорого? И срочно!

— Нет, — сказал Николай. И тут же предложил: — Хочешь, возьми мою. Она, правда, не очень, но отдам штуки за полторы. Тебе. Не дорого же? Оформим хоть завтра, а деньги отдашь, когда будут!

— У меня есть, — сказал Ласковин. — Спасибо. А что у нее не очень? Бегала же прекрасно.

— Бегает и сейчас хорошо. Днище подгнило. Надо было осенью подсуетиться, а я прохлопал.

— Мне — лишь бы бегала, — заверил Андрей. — А сам-то как?

— В смысле жизни — хорошо. В смысле колес — присмотрел себе новую «девяточку».

— А почему не «форд»? Ты же «форд» хотел?

— То, что хотел, еще не потянуть. Потерплю годик-два. Ну так мы договорились? Может, тебе пока доверенность напишу?

— Давай прямо сегодня, — сказал Андрей. — И деньги тебе сразу отдам, а то мало ли что.

— Типун тебе на язык! Жду тебя через час за Казанью.

Вечером этого же дня Ласковин припарковал свое приобретение в Кирпичном переулке и провел еще шесть часов, наблюдая за Пашеровым. В два часа ночи Андрей уже знал все, что ему требовалось. Оставалось выспаться, подготовить необходимое… а там — как повезет! Если повезет.

Глава двадцать третья

Три окна квартиры Пашерова выходили на набережную. Остальные — во двор. Стекла последних были украшены витражом. Двойной эффект: во-первых, избавляет от вида облупившейся стены напротив, во-вторых, исключает возможность наблюдения извне. Почему то же не было проделано с окнами, выходящими на набережную, было неясно. Возможно, хозяин полагал, что с противоположной стороны Мойки следить за ним невозможно. Или пренебрег осторожностью ради вида из окна, который, как известно, при продаже квартиры оценивается отдельно. Ласковину это было кстати. Равно как и то, что расположение спальни господина депутата давало хозяину возможность по утрам любоваться старинной архитектурой, Ласковину с помощью сильного бинокля — без помех изучать интерьер пашеровских апартаментов. За время, которое Андрей провел на крыше дома с другой стороны речки, а господин депутат — в намного более комфортных условиях, Ласковин убедился, что Анатолий Иванович отнюдь не избегает мужских развлечений. Андрей созерцал настоящий спектакль, который две отменные красотки играли специально для господина депутата. До тех пор, пока последний не вдохновлялся достаточно, чтобы принять в нем непосредственное участие. И способностям (а равно — возможностям) господина Пашерова в празднике плоти можно было позавидовать. Сам Ласковин с удовольствием сменил бы свой пост на железной крыше на титанических размеров кровать и пару блестяще подготовленных «артисток». Но — увы. И по многим причинам.

«Если это именно то, что подразумевается господином депутатом под словами „возрождение нации“, то с его программой стоит ознакомиться подробней!» — подумал Андрей и усмехнулся.

Приятно и то, что Пашеров оказался на редкость пунктуален. Не позднее половины первого дамы удалялись (вместе с хозяином). А еще через тридцать — сорок минут Анатолий Иванович возвращался один. Возможно, за это время он успевал напиться их крови («актрисы» менялись ежевечерне), но, скорее всего, просто принимал ванну. Примерно в четверть второго господин депутат укладывался спать. Так можно было предположить, потому что света ночника было недостаточно для наблюдения.

Под вопросом оставалось: сколько еще человек ночевало в квартире, кроме хозяина? Впрочем, учитывая скромное телосложение Пашерова и то, что спал он один, можно было рискнуть. Конечно, идеальным вариантом для киллера был бы точный выстрел из хорошей винтовки: расстояние не так уж велико. Но Ласковин не был киллером. И не умел стрелять из винтовки с необходимой точностью. И еще желал побеседовать с господином Пашеровым раньше, чем отправит его в преисподнюю. Чтобы убедиться. И убедить себя.

«Трассу» Андрей наметил еще днем. Квартира Пашерова занимала часть четвертого этажа пятиэтажного дома. На крыше, прямо над окном спальни, очень кстати возвышалась телевизионная антенна. Двумя этажами ниже — балкон с каменной оградкой.

В общей сложности до земли — больше восьми метров. Если спуститься до балкончика — примерно три с половиной. Высоковато, но приемлемо. Андрей прыгал и с пяти. Правда, на землю, а не на асфальт. Итак, Ласковин спустится с крыши по веревке, свернет шею господину депутату, по веревке же доберется до балкончика, спрыгнет и очень быстро побежит к своей машине, номера которой (на всякий случай) залеплены грязью. Было бы неплохо, если б в машине его уже ждал напарник, готовый рвануть с места. Но можно управиться и одному. Не впервой.

Собственный план Ласковину нравился. Настораживало одно — окна на набережную. Человек, который выходит из подъезда не иначе как под прикрытием торсов трех телохранителей и даже на «великосветский прием» является в обществе «волкодавов», вдруг настолько «небрежен» у себя дома? Ведь то, что Ласковин не умеет стрелять из снайперской винтовки, еще не значит, что умельцев придется долго искать.

Наблюдать в бинокль за тискающими и облизывающими друг друга девушками, учитывая наложенную отцом Егорием епитимью, для Ласковина было немалым соблазном. Поэтому он наблюдал за Пашеровым. Господин депутат в чем мать родила развалился на подушках. Лицо его было задумчивым. Словно у критика, подсчитывающего количество строчек в рецензии.

Ласковин отложил бинокль и, встав, начал разминать мышцы. Он с удовольствием пробежался бы вверх-вниз по скату, но грохот кровельного железа переполошит всю округу.

Когда Андрей возобновил наблюдение, толстенького тела господина депутата почти не было видно в переплетении великолепных ног и не менее великолепных спин. Ласковин поспешно опустил бинокль и взглянул на часы. Без пятнадцати двенадцать. Есть время, чтобы поужинать.

Через десять минут Андрей уложил термос и обертки от чизбургеров в полиэтиленовый пакет и, стараясь ступать как можно мягче, направился к пожарной лестнице.

На крышу пашеровского дома Ласковин перебирался с соседнего здания, так что без шума не обошлось: понадобилось прыгнуть через четырехметровую щель с двухметровой высоты. И отчаянно цепляться за скользкие стыки, чтобы не загреметь вниз, в провал между домами.

Крыша над искомым окном была еще круче. Выручила антенна. Ласковин пропустил вокруг мачты трос, свободно, так чтобы можно было снять снизу, потянув за один из концов.

Подобравшись к краю, он глянул вниз. Каменный балкончик оказался прямо под ним. Совсем крохотный. В окнах пятого этажа горел свет. Плохо. Андрей как-то не подумал о том, что может быть замечен обитателями верхней квартиры. Ну, Бог даст — обойдется. Ноль сорок шесть. Рано. Пользуясь тросом, Ласковин взобрался на «гребень» и улегся с противоположной стороны, где не было ветра. Выждал еще сорок минут.

Свет в спальне Пашерова погас. Но его соседи сверху по-прежнему бодрствовали. Тротуар внизу был пустынен. Ласковин скрутил оба конца веревки, проверил, плотно ли сцепление ее с кожей перчаток. Очень важно побыстрей миновать пятый этаж.

Андрей еще раз посмотрел вниз, потом на мачту антенны (если она не выдержит — хор-роший полет получится!) и, оттолкнувшись от лепнины под козырьком-водостоком, прыгнул в пустоту.

Мелькнуло освещенное окно, спина женщины в пестром халате… Андрей сжал трос — рывок — мачта выдержала! — и маятником упал на стену дома, спружинив ногами. Хорошо получилось!

На некоторое время Ласковин завис, глядя между упирающихся в стену ног. Тротуар пуст, господин депутат спит. Отлично!

Ласковин еще раз оттолкнулся ногами: свободное падение, веревка легко скользит, затемненное окно пролетает мимо — хоп! — руки сжались, рывок вверх, выворачивающий плечевые суставы. Тоё!

Толчок бросил Андрея прямо в стекло, и он с маху ударил ногой.

Черт!

Вместо того чтобы рассыпаться, разлететься вдребезги, стекло спружинило, как толстый пластик.

Ласковина отшвырнуло назад, ударило еще раз спиной, но он ухитрился остановить вращение, оттолкнулся изо всех сил и на возврате врезал двумя ногами, от души.

Стекло выдержало и на этот раз. Не выдержала рама. Прозрачная пластина с треском выворотилась из нее, врезалась во внутренние створки, сорвав шпингалеты, и Ласковин, хоть и с задержкой, под звон падающего стекла ввалился в комнату.

Еще пара секунд — и в спальню упал бы его труп. Пашеров уже наводил пистолет на силуэт ночного гостя, отлично видимый на фоне окна.

Ласковин углядел Пашерова, присевшего за кроватью с оружием в руках, перекувырнулся через плечо, одновременно выхватывая свой «медиум», и, обыграв противника, оказался сбоку, лежа на животе и держа его на мушке, в то время как господин депутат все еще целил в сторону выбитого окна.

— Лучше не двигайся! — предупредил Ласковин. И Анатолий Иванович внял этому пожеланию.

— А теперь, — приказал незваный гость, — брось пистолет на кровать и замри.

Пашеров выполнил команду, хотя, похоже, не очень испугался. Андрей плохо различал его лицо, чтобы знать наверняка.

Ласковин прислушался: в квартире было тихо. Даже если шум кого-то потревожил, этот «кто-то» на помощь хозяину не спешил. Или спешил, но осторожно.

— Зажги свет! — приказал Андрей.

Пашеров подчинился. Выключатель был рядом с ним, у изголовья кровати. Возможно, там же была кнопка вызова охраны?

Да, господин депутат и впрямь не выглядел испуганным. Может, привык, что к нему по ночам врываются через окно?

— Стань туда! — Ласковин указал стволом «медиума» на дверь.

Если кто-нибудь из телохранителей пожелает вмешаться, придется сначала отодвинуть в сторону своего хозяина.

Ласковин спрятал оружие в кобуру. Волосатое брюшко Пашерова выглядело невоинственно.

А пожелай господин депутат удрать, остановить его будет нетрудно.

— Знаешь, кто я? — спросил Ласковин.

— Знаю, — спокойно ответил Пашеров. — Не знаю только, за каким хером ты явился?

— За тобой!

Спокойствие хозяина мешало Андрею. Мешало вести себя как должно.

— Можно надеть халат? — попросил Пашеров.

— Не замерзнешь! — отрезал Ласковин. И с угрозой: — Не успеешь!

Пашеров пожал плечами. Андрей был в затруднении. «Надо было дать ему выстрелить!» — подумал он. Натяжка. Человек, стреляющий в бандита, ворвавшегося в квартиру, — защищается. Даже если стреляет первым. В любом случае агрессор он, Ласковин. «Он — враг!» — напомнил себе Андрей. Но сейчас Пашеров был мало похож на врага. «Поступай как знаешь», — вспомнил он отца Егория. Хорошо ему! А если Андрей убьет невиновного? Если материалы, которые им подкинул отец Серафим, — липа?

— Надеешься меня убить? — ровным голосом спросил Пашеров. — Хотелось бы знать, за что?

— У хозяина своего спроси! — жестко сказал Ласковин.

Это «надеешься» подстегнуло его решимость.

— У какого хозяина? — Недоумение отразилось на лице господина депутата.

— У сатаны!

Пашеров засмеялся. Голый, немолодой, заплывший жирком мужчина. С вислым брюшком и съежившейся пиписькой. Где та черная, «вывернутая» тень, которую Андрей видел на приеме? Но в самообладании ему не откажешь.

— Ты что, псих? — спросил Пашеров. — Или у вас, киллеров, теперь такой жаргон?

«Врезать бы ему!» — с тоской подумал Андрей. Но даже ударить не мог. Какой-то барьер, мать его…

Что же делать? Да, хреновый из него киллер!

Дверь позади Пашерова приоткрылась, упершись ему в спину. Немного, на каких-нибудь тридцать сантиметров. Нечто бело-рыжее промелькнуло между ногами Пашерова и живым снарядом метнулось к горлу Андрея.

Пистолет Ласковина был в кобуре, но все остальное — наготове. Боковым ударом ноги, микадзуки-гери, Ласковин сбил рыжий снаряд в сторону, отскочил назад — рука под куртку… Поздно!

Когда бультерьер прыгнул на Ласковина, Пашеров бросился к своей постели. К пистолету.

Пожалуй, Андрей управился бы и с собакой, и с хозяином, но топот за дверью сообщил о приближении основных сил противника.

Бультерьер снова прыгнул. Чтобы оглушить такого пса, лом нужен. И то без гарантии. Ласковин пнул его в брюхо, постаравшись, чтобы отлетел в сторону хозяина. (Не очень-то вышло: мышцеватый бочонок килограммов на тридцать!) Сам же, вскочив на подоконник, ринулся вниз, ловя на лету оставленную веревку. Вот такое бесславное бегство.

Но этим не кончилось. Трос Андрей поймал, но… только один из его концов. Пролетев больше четырех метров (веревка, которую он держал, чуть-чуть притормозила, но только чуть-чуть), он упал на ноги на перила балкончика. На перилах, хотя те и были почти полметра шириной, Ласковин удержаться не сумел и полетел дальше, вниз, на тротуар… приземлившись на что-то лохматое и мягкое, взвизгнувшее и вывернувшееся из-под Андрея с нечеловеческой ловкостью. Ласковин упал на спину на заснеженный тротуар и оказался между двух огней. С одной стороны — оскорбленный и разъяренный кобель — кавказская овчарка, с другой — не менее рассвирепевший (негодяй чуть не убил крошку-медвежонка!) владелец.

Пистолет Ласковина (как и следовало ожидать!) при падении вылетел из кобуры и оказался в недосягаемости. А клыки «кавказца», напротив, в непосредственной близости. Что за собачья ночь!

Пока Ласковин примеривался, как половчее перехватить брызжущую слюной медвежью морду, с неба упала помощь. Вернее, еще один недруг. Бультерьер.

Вякнув, как лопнувший резиновый шланг, «бронебойный» пес на трех лапах с рычанием бросился на Ласковина. Но при этом совершенно напрасно проигнорировал своего сородича. Пасть «кавказца» открылась на неимоверную ширину, и рыжий буль оказался схвачен им поперек туловища на расстоянии вытянутой руки от Ласковина. Однако пес-боец пощады не попросил. Зарычав еще более злобно, он как-то ухитрился вывернуться (вся спина уже в крови) и капканом вцепился в мохнатую шею «кавказца». Все. Им больше не до Ласковина!

Оставался хозяин, но и тот мигом забыл об Андрее. Подскочив к сцепившимся псам, он с остервенением принялся лупить поводком по захлебывающемуся от ярости клубку. Сомнительно, чтобы хоть одна из собак почувствовала эти удары или услышала его истошные вопли.

Ласковин поднял пистолет и, прихрамывая (все-таки потянул ногу), припустил к своей машине. Сворачивая, оглянулся. Из подъезда выбежали несколько человек и устремились к дерущимся собакам и пытающемуся их разнять мужчине. Андрея они не заметили.

Машина Ласковина оказалась на месте, и примерно через час он уже ставил ее рядом с «Волгой» Сарычева.

— Ну как? — спросил отец Егорий, когда Ласковин вошел в гостиную.

«Не спал, — подумал Андрей. — Меня ждал».

— Да никак!

Он плюхнулся в кресло и, сняв носок, начал массировать поврежденную ступню.

— Ага, — сказал Потмаков вроде бы даже с удовлетворением. — Значит, не убил.

— Не убил, — согласился Ласковин. — Сначала рука не поднялась, хотя мог, а потом… в общем, не получилось!

И с ожесточением стал растирать кожу, пока она не стала красной.

— Не огорчайся, — проговорил отец Егорий. — Не смог… и хорошо.

— Да уж! — сердито сказал Андрей. Отец Егорий поднялся, подошел, погладил Ласковина по спине.

— Все к лучшему, — мягко сказал он. — Стало быть, Бог указует нам: неверен сей путь.

— И что же? — спросил Андрей. — Так все и оставим?

— Нет, не оставим. Бороться будем, но… иначе. Убеждением. Словом. Обличать будем. Дела темные на свет выносить. Вот так! — Голос стал тверже. — Пусть люди знают, что сатана творит, и не поддаются! А силой… Нет!

— Люди! — желчно произнес Ласковин. И замолчал. Сам-то… опозорился!

— Что с ногой? — спросил отец Егорий.

— Связки потянул. Пустяк. Что же, отец Егорий, значит — все?

— Да! — решительно сказал Потмаков. — Все! Завтра отцу Серафиму позвоню: пусть других судий ищет! А сейчас помолимся — и спать!

Он встал, расправил плечи, вздохнул… и словно сбросил с себя непомерный груз. Всё!

Андрей же чувствовал горечь и пустоту. Ему было бы совсем скверно, но… У него была Наташа!

Глава двадцать четвертая

— Глинтвейн, — сказала Наташа, ставя на маленький столик глиняный кувшин. Запах корицы, муската и горячего вина наполнил комнату. Глиняный кувшин, толстостенные керамические чашки, огромные яблоки, зеленые и красные, виноград. Фрукты привез Андрей. И вино тоже. Но другое. Глинтвейн — это Наташина идея.

— Мы должны отпраздновать! — заявила она.

— Что именно? — поинтересовался Ласковин.

Приобретение машины? Непобедоносный финал их с отцом Егорием борьбы или то, что ему не удалось стать убийцей?

— Весна! — сказала Наташа. — Весна пришла! Разве ты не почувствовал?

— Ах да, верно!

Андрей вспомнил теплый ветер, овеявший утром его лицо. И то, как быстро стаял снег на улицах, — остались лишь черные холмики по краям тротуаров. И впрямь весна!

— Да, — сказал он. — Праздник! Наливай!

Откуда Наташе знать о поражении Андрея, если он никогда и не говорил об этом?

Ласковину вспомнился разговор, вернее, два телефонных разговора, поставивших знак многоточия в их тайной миссии.

Первый — с отцом Серафимом. Второй…

Ласковину пришлось дважды напомнить Потмакову, что тот собирался сообщить однокашнику о своем решении. Странно. Вчера Андрею показалось: Игорь Саввич не склонен тянуть время. А уж о твердости отца Егория, сделавшего выбор, и говорить нечего. Наконец разговор состоялся. Ласковин, взяв трубку параллельного телефона, слышал его во всех подробностях.

— Это я, — сказал отец Егорий, когда его однокашник поднял трубку. И замолчал.

— Слышал, слышал, — раздался на другом конце провода напористый говорок. — Так и предполагал, что это — твоя работа.

(«Знает! — подумал Ласковин. — Откуда?»)

— Ну не огорчайся, ничего. В другой раз выйдет! Вы его…

— Не будет другого раза! — перебил Потмаков. И отец Серафим умолк. Ласковин слышал, как оба священника дышат в трубки. Первым не выдержал отец Серафим.

— Почему не будет? — совсем другим голосом спросил он.

— Потому что — все! — резко ответил Потмаков. — Подумал я и решил: не подобает мне, православному клирику, этим заниматься!

Андрей видел, что отец Егорий готов к возражениям, он чувствовал в Потмакове нарастающий заряд ярости…

Но отец Серафим спорить почему-то не стал. Спросил только:

— Ты ведь не из-за трудностей отступаешься?

— Нет!

— И, конечно, не из-за денег?

— Да уж конечно! — буркнул отец Егорий.

— Ну хорошо, — согласился отец Серафим. — Неволить тебя не буду. И разубеждать — тоже, знаю нрав твой. Нет так нет. Но уж не откажи, сделай милость, выполни последнюю просьбу!

— Это какую? — насторожился Потмаков.

— Пустяк. Я дам тебе телефон, позвонишь, скажешь: я — Инквизитор. Да, да, именно так: я — Инквизитор. Но сначала позови Михаила, непременно Михаила. Он спросит — ты ответишь. Вот и все.

— А зачем это? — с подозрением спросил Игорь Саввич.

— А затем, — сердито произнес отец Серафим, — что от твоей слабости дело наше умереть не должно!

— Не слабость это! — проворчал Потмаков. — Ладно, позвоню. Давай телефон!

— Крутит он что-то, — произнес Ласковин, когда Игорь Саввич положил трубку.

— Господь с ним, — махнул рукой Потмаков. Он и не надеялся, что разговор выйдет таким коротким. — Просьба и впрямь пустяшная. Сейчас и позвоню.

Он набрал номер.

— Ну, — сказал на другом конце нетерпеливый голос. — В чем дело? Говорите!

— Михаила мне, — кашлянув, произнес отец Егорий.

В трубке щелкнуло, и через несколько секунд другой мужской голос, столь же неприветливый, буркнул в трубку:

— Михаил! Кто это?

— Я — Инквизитор! — в точности, как просил отец Серафим, сказал Игорь Саввич. — Мне…

— Имя! — перебил голос.

— Отец Егорий Потмаков! — сказал Игорь Саввич, растерявшись от неожиданного напора.

— Не ваше! — Голос споткнулся, словно проглотил ругательство. — Его имя!

— Пашеров, — сообразив, о ком идет речь, сказал отец Егорий. — Пашеров Анатолий Иванович. Он…

— Все! — отрезал назвавшийся Михаилом и бросил трубку.

Игорь Саввич еще некоторое время держал свою в руке, потом осторожно положил в гнездо аппарата. Ласковин никогда не видел его таким растерянным.

— Ну как? — спросил Андрей. Отец Егорий покачал головой:

— Не понимаю.

— А я — понимаю. Ничего. Пускай потрудятся! — усмехнулся Ласковин.

Посмотрим, как этот нахальный Михаил управится с Пашеровым. И его «волкодавами».

— Так ли, иначе, а дело сделано, — сказал Андрей. — Какие будут пожелания?

— Что? — Потмаков озадаченно посмотрел на него. — А, что делать? Да ничего пока.

— Тогда я поехал, — сказал Андрей.

— Ну конечно, Андрюша. А я почитаю немного.

Измученный лев с черной взлохмаченной гривой.

— Мне сегодня сон снился, — сказала Наташа. — Будто мы с тобой бродили по горам, по зеленому лесу, пронизанному солнцем. — Она улыбнулась. — И еще ели ежевику, черную и большую, как мандарин. А потом мы вышли к какому-то храму. Разрушенному. У него были белые-белые колонны, и по ним вверх тянулся виноград. Не дикий, а самый настоящий. И гроздья у него были из красных ягод. И солнце светило прямо сквозь свод. И сквозь эти ягоды. И еще мы пели… А потом я проснулась.

— Хороший сон, — проговорил Андрей. — Поэтому ты купила красное вино?

— Угадал! — Наташа засмеялась. — Ты пей, а то остынет и будет не так вкусно! Ну как?

— Сказка! — Андрей восхищенно причмокнул губами.

— А то! Это, имей в виду, фамильный рецепт.

И еще пирог. Я его тебе к дню рождения испеку. Послезавтра. Ты не против?

— Умру от счастья! Прямо сейчас!

Андрей одним глотком осушил чашку и хотел встать, но тут черная тяжелая ткань обрушилась ему на затылок, и комната исчезла. Его окружила тьма.

Истошный женский крик резанул по ушам, и Андрей завертел головой, напрягая зрение, но перед глазами плыли лишь темные круги. Мышцы Ласковина ныли, как после непосильной работы. Наташа! Он задохнулся от ужаса. Оглушительно лязгнуло, затем — тупой, «мокрый» звук — так тесак мясника разрубает баранью тушу. Крик оборвался. Ласковин зарычал, нет, завыл, страшно, как смертельно раненное животное… И прозрел!

О Господи! Андрей выл там, в другом мире! Первый раз этот «переход» был принят им с радостным облегчением…

И тотчас острая боль с правой стороны лба заставила быстро отдернуть голову. Рефлекторно он ушел вниз, доворачивая туловище, успев увидеть, как опускается (мимо!) скользнувший по его черепу клинок. Кровь залила правый глаз. Руки сжимали что-то твердое. Его собственное оружие. Топор.

Туловище Андрея было уже скручено для мощного рывка. Снизу вверх, одним левым глазом, он глянул на врага.

Всклокоченные, слипшиеся волосы, перекошенное грязное, страшное лицо в отблесках близкого пламени.

Враг снова замахнулся мечом.

«Шлем, я сбил с него шлем!» — возникла мысль.

Глаза, выпученные от ярости и усилия…

И взлетающее снизу вверх широкое лезвие топора.

Левой рукой враг вскинул щит. Изрядно порубленный, он все еще способен был отвести удар. Сейчас боковым движением враг парирует топор и ударит мечом справа, со стороны ослепшего глаза, по ноге.

Андрей засмеялся хриплым, не знакомым ему самому смехом. Он угадывал все намерения противника. На какой-то миг злоба в вытаращенных глазах врага превратилась в ужас. Андрей резко распрямил колено, изменив траекторию собственного удара. И топор, уже не снизу вверх, а горизонтально, завершив широкую дугу, скользнул по верхнему краю щита и, ударив врага повыше уха (толчок болезненно отдался в натруженных плечах), напрочь снес верхнюю часть черепа!

Андрей отпрыгнул назад, развернулся…

Ему никто не угрожал. В десяти шагах он увидел широкую спину воина в рогатом шлеме, наседающего на другого.

«На моего!» — опять возникла посторонняя мысль.

И, не задумываясь (тело распорядилось само), Андрей метнул огромный топор.

Попал!

Смахнув изодранным рукавом кровь с правого глаза (он видит, отлично!), Андрей подбежал к поверженному и, опять рассмеявшись (каков бросок, а?), вырвал топор из спины убитого.

— Мы побили их, вождь! — хрипло, задыхаясь, воскликнул тот, кого он выручил. Правая рука у воина висела плетью. Кровь капала с пальцев, капала, не текла. «Пустяковая рана», — тут же по каким-то неясным признакам оценил мозг Андрея.

— Мы побили их!

То есть сказал воин не так, но смысл был этот. Андрей огляделся. Да, они победили. И поспели почти вовремя. Почти — потому что два из шести домов пылали, а, кроме трупов оружных, на мокрой от недавнего дождя земле лежали и тела смердов: двое мужчин, пойманные стрелами, женщина (не она ли кричала?) и мальчишка. И еще три пса, изрубленных мечами.

Андрей еще раз огляделся в рассветном сумраке, разгоняемом красным светом пожара. Никто из врагов более не сопротивлялся. Если кто и удрал, его найдут. Не его воины, так местные охотники. Было еще одно дело.

Андрей перехватил топор поближе к лезвию и поспешил вниз, к речному берегу.

Тут, вползши носами на отмель, высились два корабля. Разбойный и его собственный.

Андрей стащил с потной головы подбитый войлоком шлем и окунул лицо в студеную весеннюю воду, смывая грязь и кровь. Потом, оставив шлем на песке, взобрался по бревну на борт чужого корабля, прошел на нос и, упершись поудобней, принялся рубить топором черную драконову шею. Крепкое дерево поддавалось плохо. Когда наконец, захрустев, носовая фигура рухнула на песок, победители уже снесли вниз раненых. Над двумя трудились лекари: свой и здешний. Четверым помочь было нельзя. Двух сразили насмерть, двух добили из милосердия свои. Все убитые были из молодых. Известно, что Смерти юные лакомей.

Андрей распрямил ноющую спину и с гордостью посмотрел на свой корабль. Он видел его как будто двойным зрением: первым — большую лодку с парусом, эдакий узкий, не очень-то красивый баркас, вторым — мощный, великолепный корабль, быстрый, надежный, наполняющий ужасом сердца врагов.

Андрей сбросил вниз топор, соскочил сам (с немалой высоты) и, оборотившись к восходу, увидел, как над краем леса уже теплится рассвет.

Очнувшись, Ласковин увидел совсем близко встревоженное Наташино лицо. Девушка сжимала его голову в ладонях, и глаза ее были полны беспокойства.

— Все в порядке, — прошептал Андрей и, приподнявшись, коснулся лбом лба девушки. — Я немножко выпал, но уже вернулся. Все хорошо!

— Ты кричал, — тихо сказала Наташа.

— Со мной бывает.

— Ты должен мне рассказать!

— Что рассказать? — прошептал Андрей, касаясь губами ее волос.

— Все!

Андрею понадобилось огромное усилие, чтобы не потерять голову от близости ее тела.

Очень бережно он отстранил от себя девушку, отнял ее руки от своего лица и указал на диван рядом — «Садись!»

Наташа чувствовала, насколько он напряжен. Ей хотелось обнять, согреть, успокоить… Но девушка безропотно подчинилась и опустилась рядом. Поджав под себя ногу, полуобернувшись к Андрею, она отбросила назад челку и улыбнулась. Что бы ни рассказал тот, кого она любит, Наташа не упустит ни слова.

— Как-то раз, давным-давно, — начал он, — я решил, что лучше других знаю, что такое справедливость…

Прошел час. Потом еще один. Ласковин подбадривал себя, глотая остывший глинтвейн. Он рассказывал действительно всё. Опуская лишь то, что нельзя говорить девушке, которую любишь. Например, говоря об Антонине, Андрей ограничился несколькими фразами. Зато, пользуясь случаем, Ласковин рассказал о запрете, наложенном на него отцом Егорием. И о том, как попробовал расправиться с Пашеровым (попытавшись изложить как можно смешнее). И, наконец, о решении, которое принял его духовный наставник.

— Вот так, — заключил он. — Теперь я, можно сказать, не у дел!

Наташа медленно вытянула затекшую от долгого сидения ногу, взяла кисточку винограда.

То, что она услышала, было и хуже, и лучше того, что можно было предположить. По поводу «не у дел» можно было не обманываться. Очень скоро Андрей опять окажется «при деле». И все-таки Наташе стало легче. Потому что в нем самом она не обманулась. Андрей оказался именно таким, как она ждала. Кому она верила. Он оказался Героем. И человеком. К тому же не пренебрегал ею, а выполнял своего рода обет. Временный.

— Давай я тебя покормлю, — сказала Наташа.

— Давай, — согласился Ласковин. — Кстати, у тебя возмутительно красивые ноги!

Теперь-то он мог об этом сказать!

— Только ноги? — засмеялась девушка. — Оладьи будешь есть?

— С жадностью!

— Через пятнадцать минут! — пообещала Наташа и отправилась на кухню.

Ласковин позвонил домой. Поговорил с отцом Егорием (ничего нового), оставил здешний телефон. На всякий случай.

Наташа высыпала в молоко муку для оладий и услышала, как Андрей что-то напевает, расхаживая по комнате.

«Господи, — попросила она. — Помоги нам!»

Утром ее разбудил телефонный звонок.

— Да? — сонным голосом проговорила она, снимая трубку.

— Будьте любезны Андрея Ласковина! — пророкотал низкий мужской голос.

— Андрей! — крикнула она. И в трубку: — Одну минуту!

Ласковин появился тотчас, как будто и не спал.

— Включи телевизор! — вместо приветствия сказал отец Егорий. — Есть там телевизор? Пятый канал включи!

— Нет здесь телевизора, — сказал Андрей. — А что случилось, отец Егорий?

— Пашеров убит!

Глава двадцать пятая

Анатолий Иванович Пашеров, депутат, председатель, член и т. д., был убит утром, в восемь часов сорок минут, у подъезда своего дома. И уже через пятнадцать минут на место преступления прибыла телевизионная бригада. Несколько опередив милицию.

Убийца, по заявлениям доброй дюжины очевидцев, был один. В этом все свидетели были единодушны. Что же касается его внешности — тут вариантов было столько же, сколько глаз наблюдало за совершением преступления. Впрочем, подавляющее большинство было уверено, что убийца — мужчина.

Преступник остановился в пятидесяти метрах от подъезда, из которого спустя несколько минут вышел Пашеров. На плече у преступника висела длинная сумка из красного материала. (Сумку тоже запомнили все.) Убийце не пришлось долго ждать: Пашеров выходил из дома всегда в одно и то же время. На тротуаре, напротив подъезда, уже стоял «мерседес» господина депутата, мощная машина с тонированными пуленепробиваемыми стеклами. Пашеров пересек тротуар, окруженный своими телохранителями, и вместе с ними сел в автомобиль. Убийца позволил ему это сделать. Но когда дверцы «мерседеса» захлопнулись, выхватил из сумки автомат и произвел один выстрел из подствольного гранатомета.

Конструкцию пашеровского «мерседеса» преступник знал в совершенстве — попал точно в бензобак. «Мерседес» взлетел на воздух вместе с Пашеровым, шофером и тремя охранниками. Никто из них не выжил.

К сожалению, эти пятеро были не единственными жертвами убийцы. На грохот взрыва из подъезда выбежали еще три человека: два охранника и милиционер.

Впоследствии скажут, что они пытались задержать преступника. К сожалению, дело обстояло иначе. Вряд ли кто-то из погибших успел увидеть убийцу раньше, чем он открыл огонь. Все трое остановились посреди тротуара, глядя на пылающие обломки «мерседеса». Убийца срезал их длинной очередью, бросил автомат на асфальт, прыгнул на мотоцикл, стоявший тут же, и покинул место преступления.

Поиски оказались безрезультатными, хотя, по заверению органов, ни один мотоциклист в пределах города не остался непроверенным.

Погибли восемь человек: сам Пашеров, шестеро его людей и милиционер. Одна из свидетельниц получила легкое ранение в ногу обломком взорванной автомашины. Начато расследование, в котором примет участие не только МВД, но и ФСК, так как убийство это можно отнести к разряду политических. Мотивы пока не установлены. Не обнаружены и улики, способные навести на след убийцы. На брошенном автомате номера были спилены, и отпечатков пальцев, естественно, не осталось. Красная сумка тоже ничем не помогла следствию.

Вот та конкретная информация, которую за пять минут пересказал Андрею Потмаков. Но уже второй час на экране телевизора обгладывали сахарную кость политического убийства. Сменяя друг друга, разного рода деятели распинались по поводу «непоправимой трагедии» и вещали о том, какой фигурой в политической жизни России обещал стать покойный депутат горсовета. («Вот именно, — подумал Ласковин. — Какой?») И ни слова не было сказано об остальных семи убитых.

«Я должен был пристрелить его сам! — укорил себя Андрей. — По крайней мере, эти парни остались бы в живых!» Особенно ему жаль было милиционера. «Волкодавы» — те хоть за крутые бабки подставлялись, а этот за что?

«Хотя, — подумал Андрей, — нечего было стоять столбом!»

Сам-то он быстро научился оглядываться по сторонам раньше, чем продемонстрирует себя в качестве мишени. «И все-таки ты схлопотал в лоб от рыжего! — напомнил себе Андрей. — По такой же бестолковости схлопотал».

Приглашенный в студию подполковник милиции был исполнен сдержанного достоинства. И ответственности. Можно было подумать, что преступник уже у него в кармане. Однако содержание его речи сводилось к тому, что убийство, очевидно, заказное, а заказные убийства, как правило, остаются нераскрытыми. Веский тон подполковника представлял странный контраст со смыслом его речей. Зато он обратился к населению с просьбой помочь следствию. Такой солидный добрый дядя. Даже в Штатах, с их развитой программой защиты свидетелей, последних не так уж просто найти. И уговорить. У нас же свидетелей «уговаривают» мигом. Без свидетелей. Следующие двадцать минут подполковник и ведущий со вкусом обсуждали особенности «заказного» убийства, наиболее подробно остановившись на ценах. Тут подполковник показал себя настоящим специалистом. Ничего не было сказано и о том, почему милиция двадцать пять минут добиралась до места преступления в самом центре города. Но не это удивило Андрея, а то, как оперативно обнаружились телевизионщики. А у нас ведь они вертолетами не оснащены.

И снова жалобные причитания о невосполнимой потере и трагедии времени. И смакуемые воспоминания о еще десятке подобных убийств. Затем торжественное оповещение о дне траура и о том, что через час известный артист, «близко знавший покойного», и менее известный ученый-социолог проведут часовую пресс-конференцию о гибели выдающегося человека. Так что, уважаемые телезрители, оставьте ваши дела и не отходите далеко от экранов!

Ласковин минут тридцать взирал на этот спектакль, пытаясь выловить хоть что-то конкретное, но узнал лишь, что «не было у нас человека нравственнее и духовнее». И что нет в городе бездомного или голодного, который бы не «приобщился к истинно петербургской культуре», о которой «так радел усопший». Еще назывались фантастические суммы, которые были перечислены в учрежденный Пашеровым фонд «Русский ренессанс». Банк «Народный» — сто миллионов, банк «Нерушимый» — двести миллионов, банк «Звезда» — пятьсот миллионов… Никто из соболезнователей не задался вопросом: почему вдруг господа банкиры так расщедрились?

Игорь Саввич выглядел подавленным. Ласковин даже припрятал бумажку с телефоном пресловутого Михаила. Не дай Бог, батюшка решит пойти с повинной! Но два часа телевизионного лицедейства, как ни странно, сказались на отце Егории благотворно: он разозлился. Как уже было известно Андрею, гнев для отца Егория был лучшим лекарством от депрессии. Наконец, после фразы о «согнутых тяжким бременем утраты» Потмаков выключил телевизор.

Ласковин, впрочем, уже сорок минут игнорировал экран: копался в корейском автоответчике, который вдруг перестал принимать в расчет, дома ли его хозяин.

— Итак, — произнес Андрей, установив, что придется менять весь блок, — что будем делать?

— Ничего! — отрезал Потмаков. — Похерим. Бог им судья!

«Хороший ответ, — подумал Андрей. — Исчерпывающий».

— Я бы пообедал, — сказал он вслух. — Полтретьего уже.

— Пойдем, — согласился Игорь Саввич. Около пяти приехал Смушко. Подмигнул Андрею, показав портрет на полполосы в траурной рамке.

А отцу Егорию сказал:

— Хороший день. Еще шестьдесят тысяч надыбал!

— Что-то ты больно весел? — подозрительно спросил Потмаков.

— Девка плачет — солдат веселится! — усмехнулся Смушко. — Чужая смерть способствует щедрости. Ибо напоминает о бренности жизни нашей!

— Тьфу! — сплюнул отец Егорий.

— Батюшка! На пол! — укорил Смушко. — А ведь прав я! Любой директор похоронной конторы вам подтвердит!

— Чушь несешь! — строгим голосом произнес отец Егорий. — Люди погибли!

— Да, — согласился староста. — Погибли. Так пусть хоть польза будет от их смерти. Неужто один бандит десяти детишек не стоит?

— Не нам мерять! — проворчал Игорь Саввич. Но аргумент был веский.

— Поеду я, — сказал Ласковин. — Меня ждут.

— Завтра-то как? — спросил Степаныч. — Навестишь?

— У тебя же день рожденья! — вспомнил Потмаков. — Тридцать лет! Нет, давай-ка оставайся.

А завтра…

— Не могу, отец Егорий! — улыбнулся Андрей. — Невеста ждет!

Само вырвалось. Еще можно было на шутку обернуть, но… не хотелось.

Потмаков строго посмотрел на своего подопечного:

— Невеста?

— Я все помню, — сказал Андрей. — Завтра приеду. Если что — телефон есть.

— Ладно уж, — проворчал Игорь Саввич. — Обойдемся.

— Наташа, — проговорил Ласковин. — Тебе пошел бы камин.

— Я думаю! — Девушка засмеялась. Волосы у нее на затылке были мягкими, как кроличья шерстка.

— Андрей! Ты меня… м-м-м… беспокоишь! — предупредила полушутя.

Голова ее лежала на коленях Ласковина, узкая ладошка медленно двигалась влево-вправо над огнем свечки.

— Я думаю, ты — реликт! — сказал Андрей. — Мы занесем тебя в Красную книгу и будем охранять!

— Договорились!

Наташа повернула голову: в каждом зрачке по отраженному огненному язычку.

— Ты и будешь меня охранять! — сказала она. — Ты теперь не у дел! А должен с кем-нибудь сражаться. Или за кого-нибудь!

Шутка, слишком похожая на правду.

— Слушай, — произнес Ласковин, — возьми в мае отпуск! Можешь?

— Могу. А зачем?

— Отвезу тебя в сказочный город! В город красных крыш, танцующих кукол и хрустальных замков!

— Давай, — промурлыкала Наташа и потерлась ухом о его руку. — А он где?

— Далеко! — тожественно произнес Андрей. — Но мы полетим туда, и ты будешь пить кофе по-венски, а лебеди будут класть на твои колени красноклювые головы!

— Как красиво! — прошептала Наташа, закрывая глаза. — Я все вижу! Я вижу замок на холме. И мельницу… Там есть мельница?

— Есть, — ответил Андрей. — Там есть мельница, и ратуша с волшебными часами, и узкие улочки, и музыканты, играющие перед собором…

— Ты все придумал? — прошептала Наташа. — Да?

— Нет, — ответил Андрей. — Ты же знаешь, у меня небогатая фантазия. Я ведь не поэт, я всего только телохранитель в отставке. Но я отвезу тебя в Прагу! Ты мне веришь?

— Да! — вздохнула Наташа. — Ты удивительный!

Она вслепую потянулась к его лицу, провела пальцами по подбородку, щеке…

— Ты ошибаешься! — Она чувствовала пальцами: он улыбается. — Ты ошибаешься: я обыкновенный! Самый обыкновенный!

Наташа открыла глаза, и лицо ее переменилось. Так меняется бабочка, вдруг распахнувшая крылья. Или — когда расходится лед, открывая темное и бездонное зеркало глубины.

— Я хочу видеть твои сны! — произнесла она. — Я хочу знать, почему ты — такой!

— Ты узнаешь, — тихо сказал Андрей, прижимая к губам ее теплую ладонь. — Ты узнаешь. Может быть, раньше, чем я сам.

Тени бродили вокруг них, и тьма казалась гуще, чем на самом деле.

«Чего я страшусь? — подумал Андрей. — Ведь все уже кончилось?»

Глава двадцать шестая

— Да не гони ты так! — сказал Пете отец Егорий. — Успеем! День-то какой чудесный, настоящая весна началась!

И прижмурился от бьющего в окно солнца.

— Неделька — и листья проклюнутся, — проговорил он с удовольствием. — Весна! Вот, Андрюша, и первый тебе подарок ко дню рожденья!

— Сколько ж тебе, Андрюха, стукнуло? — спросил Сарычев.

— Тридцатник.

— Большое дело! — Человек-глыба подмигнул Андрею в зеркальце над лобовым стеклом. — С меня презент!

— Смотри-ка, — сказал отец Егорий. — Лед сошел. Как быстро, однако!

— Еще с Ладоги пойдет, — пробасил Сарычев. — Весна, весна… Вам-то хорошо, а мне огород копать!

— Да ты, никак, дачник? — рассмеялся отец Егорий.

— Кабы я! А то жена. И теща. А я — так. Рабочая сила! — Повел тяжелыми плечами. — Однако, как потеплеет, — милости прошу! Не близко, под Выборгом, зато места, лес!..

— Непременно выберемся! — сказал Игорь Саввич. — Степаныч уху сварит. Озеро-то у вас есть?

— А как же! И озеро, и рыбка, и птица кое-какая. Собачку возьмем, слышь, Андрюха, поучу тебя из дробовика стрелять, как?

— Почему нет?

— А скажи, именинник, невеста у тебя красивая?

— Сам увидишь! — сказал Ласковин. — Если будешь на дорогу смотреть!

— Я вас и с закрытыми глазами довезу! — ухмыльнулся Сарычев. — Это ведь — машина. Не та коробка на роликах, какую ты купил!

— Любопытно и мне на твою девушку взглянуть, — заметил отец Егорий. — А то, может, и повенчаю вас, а?

— Если будем венчаться, так только у вас! — сказал Андрей. — А как же иначе?

— Значит, так, — сказал Петя. — Сейчас мы заезжаем за Андреевой невестой и едем к нам, так? Потом я забираю Григория Степаныча из консульства и везу в банк. То есть вернемся мы никак не раньше шести…

— Да возвращайся когда хочешь! — засмеялся Андрей. — Там такой стол затевается, что и за неделю не управиться!

— Грешники вы! — безгневно произнес отец Егорий. — Великий пост! Эх!

— Отец Егорий! — воскликнул Сарычев. — Тридцать лет человеку! Можно сказать, с юностью прощается! Праздник!

— Ну да, — усмехнулся отец Егорий. — Мне вот как шестьдесят будет — тоже банкет закачу! Встреча со старостью!

Все трое засмеялись.

Бомба упала на асфальт примерно в десяти метрах перед ними. Андрей, хоть и увидел летящий предмет, не понял сразу, что это. Но Сарычев понял — и до отказа вдавил в пол педаль тормоза, одновременно выворачивая руль влево.

Дико завизжали покрышки, машину занесло, идущая следом машина ударила «Волгу» в левое заднее крыло, развернув ее против движения, отскочила вправо и врезалась в припаркованный у тротуара автобус. Именно из-за него, как из-за прикрытия, была брошена эта самодельная бомба: брусок взрывчатки с трехсекундным взрывателем, неуклюжая конструкция, скрепленная синей изоляционной лентой. Неуклюжая, но абсолютно смертоносная, если, как то замыслил убийца, взорвалась бы под днищем наехавшей «Волги».

Потрясающая реакция Сарычева уберегла машину от того, чтобы вместе с ехавшими в ней распасться в воздухе, превратившись в месиво покореженного металла и обгоревшей человеческой плоти. Но страшный взрыв — в нескольких метрах от багажника раскручивающейся на полосе машины — подбросил ее в воздух, в брызгах разлетающегося стекла перевернул, ударив крышей о гранитный парапет; днище «Волги», грязное брюхо огромного искалеченного жука, замерло на мгновение в веселых лучах апрельского солнца — в следующий миг «Волга» тяжело ухнула вниз и мгновенно ушла в ледяную воду реки.

Когда Петя развернул машину, отца Егория инерцией бросило на Ласковина, и тот, по инстинкту, не размышляя, обхватил его спину, пригнул голову Игоря Саввича книзу, свернулся сам, упершись ногами в пол, а лопатками — в переднее сиденье. В тот самый момент, когда шедшая сзади машина ударила в крыло «Волги».

Грохот взрыва обрушился на Андрея, тисками сжал голову, рванул барабанные перепонки, жуткой болью отразился где-то во внутренностях… Андрей закричал, но продолжал упираться ногами и спиной и удерживать левой рукой дергающегося отца Егория. Что-то острое вонзалось ему в спину: пули? осколки? Нет, только режущие брызги заднего стекла, вдавленного взрывной волной. Андрей закричал еще раз, когда крыша «Волги» заскрежетала, сминаясь о гранитный барьер. Он кричал, но силы словно утроились: Андрей держался, словно забившийся в щель краб.

Удара о воду Ласковин даже не заметил, но, когда поток ледяной воды обрушился на него, скрутил и ошеломил не меньше, чем взрыв бомбы, Андрей выпустил отца Егория и, на том же инстинкте, не соображая, рванулся туда, где верх, свет, — выдрался, колотясь, как безумный, из стальной коробки, увлекавшей на дно, и последним неимоверным усилием вытолкнул себя из воды, вынырнул, разорвав головой масляную пленку и ледяную кашицу на поверхности, задышал жадно широко открытым ртом.

Берег был рядом. Гранитная стена, уходящая вверх на полтора человеческих роста. Течение медленно несло Ласковина вдоль нее и дальше… дальше должен быть спуск!

Андрей сильно толкнулся ногами (ботинки тянули вниз), руки его вспенили радужную воду, каменная стена рванулась назад… И в этот момент холод поймал его!

Тяжкий молот ударил Ласковина в затылок, тело его скрутило судорогой, так что невозможно стало дышать. Последним усилием Андрей выбросил вверх руку, царапнул ногтями по гладкому, теплому уже от весеннего солнца камню гранитного панциря Невы, вскрикнул в третий раз, почти беззвучно, и погрузился в черную мертвую воду.

Примечания

1

Стихи автора

Content

Александр Мазин
Я — Инквизитор

Часть первая Поднявший меч

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть вторая Я — Инквизитор

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Примечания