Штемлер Илья

Гроссмейстерский балл

Илья Штемлер

Гроссмейстерский балл

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Троллейбус притормозил. Толкнув мужчину в синей спецовке, Филипп извинился. Мужчина недовольно заворчал. Кондуктор, молоденькая и веснушчатая, окинула взглядом очередь, осаждавшую троллейбус.

— Ой, мамочка, желающих-то… Проходите, граждане! Будьте сознательные! Люди остаются! Еще чуть. На одного человека, граждане!

Продвигаться не желали. Попав в троллейбус, люди замирали. Филиппу в такие минуты становилось неловко. Ему казалось, что кондуктор именно его укоряет в равнодушии. Он теснее придвинулся к мужчине в спецовке. Тот повернулся, и на Филиппа вопросительно глянули круглые, маленькие, близко поставленные глаза. «Двустволка! — подумал Филипп. — Собственно, это — скотство. Люди висят, а этот…» Филипп стал решительно протискиваться вперед. Мужчина удивленно оглядел его и наклонился влево.

— Дяденька… Вы прямо уж совсем сели на меня, — проговорила девушка в берете.

— Ну, хоть пешком ходи, — вздохнул мужчина в спецовке.

— Институт! Следующая — площадь…

Филипп выскочил из троллейбуса.

До подъезда института ровно семьдесят три шага. Это давно высчитано. Все семьдесят три шага много раз сопровождались торопливым шнырянием рук по карманам. Разыскивался студенческий билет. На первом курсе Филипп приготавливал новенький, негнущийся, пахнувший типографским лаком билет чуть ли не в троллейбусе и предъявлял его Степану Власычу, десятилетия дежурящему в подъезде института. Или его сменщице — толстой тетке в синей гимнастерке с пустой кобурой на животе. Второкурсником он доставал студенческий прямо под носом Степана Власыча. Билет пах табаком, чем угодно, только не типографским лаком, его можно было гнуть во всех направлениях.

Третьекурсники делились на две категории. Те, которых Степан Власыч знал в лицо, и те, которых Степан Власыч так и не запомнил на протяжении трех лет. Они заранее разыскивали билет и собирали распавшиеся листочки. Вахтеру предъявляли краешек зажатого в кулаке билета, да Степан Власыч и не требовал раскрыть студенческий — чего доброго, разлетится…

Студентов четвертого и пятого курса по «билетному признаку» отличить нельзя — их всех Степан Власыч знал в лицо. С некоторыми он даже здоровался за руку, как сейчас поздоровался с Филиппом. По-стариковски внимательно и вежливо.

— Ты не торопишься, вижу, — проговорил Степан Власыч. — В триста седьмой комнате выдают. С утра начали. Многие уже получили…

Филипп все знал. И что с утра. И что в триста седьмой. Но он никак не мог с утра…

Навстречу Филиппу по коридору спешил Левка Гликман.

— Привет, старик! Ты почему так поздно?!

Филипп ответил, что он был за городом. Не рассчитал и только сейчас вернулся.

— С Кирой? — спросил Левка и, не дожидаясь ответа, произнес: — Ну, так нельзя, старик! Это легкомыслие! За это надо убивать. Ты, вероятно, до сих пор не знаешь, где находится наш завод.

— Но ведь только дипломы начали выдавать.

— Главное — закрепить за собой место. Мы с Женькой уже месяц вкалываем.

Левка сунул руку во внутренний карман пиджака, достал диплом и равнодушно протянул его Филиппу, так, словно получать дипломы было для него, Левки Гликмана, плевым делом.

— Силен, бродяга, — проговорил Филипп. Он впервые видел «живой» диплом. Темно-синий. Размером с открытку. С тисненым гербом.

— Из-за этой штуки мы сдали сорок четыре экзамена и пятьдесят шесть зачетов, — проговорил Филипп, рассматривая подписи и печати.

— Цинично, Филя, — Левка спрятал диплом в карман. — Пока, я лечу! Не дури и завтра же приходи на завод. Иначе тебе достанется должность курьера.

Левка убежал. Удивительно, Левка — дипломированный инженер. Собственно, Филипп тоже. Надо подняться выше этажом и толкнуть дверь под номером 307. Только и всего. Никаких торжественных вечеров. Никто из ректората и деканата не обнимает, не уверяет, что ты надежда… Это было в школе. Пять лет назад.

Филипп поднялся на третий этаж. Под металлическим номерком с цифрой 307 прикреплена записка: «Буду через десять минут. Подождите!» Что ж, подождем.

Окно выходило в институтский двор. Где-то играли в волейбол. До этажа доносились свирепые крики: «Пасуй на меня! Еще раз! Эх ты, чвырло…» Филиппу захотелось увидеть того «чвырло», что плохо пасовал, но, кроме стены чертежного корпуса, ничего не было видно. Филипп вскочил на подоконник. Играли незнакомые ребята. Возможно, абитуриенты. В эти дни они ходили в институт косяками. И больше времени проводили на спортплощадках, чем на консультациях.

Тут Филипп почувствовал, что кто-то тронул его за колено. Обернулся. У окна стоял завхоз факультета Белоцерковский. Филипп слез с подоконника.

— Вы мне вернули молоток?

— ?!

— Не притворяйтесь. Вы его брали, чтобы приколотить стенгазету.

— Я его… потерял. Посеял.

— И-эх, пустой ты человек, Круглый, — вздохнул Белоцерковский. — Диплом получил? Получил! И все трали-вали в голове.

— Не трали-вали, а шуры-муры.

— Вот-вот…

Завхоз вздохнул.

— А молоток-то найди. Казенный.

Завхоз повернулся и зашагал в глубь коридора.

С другой стороны коридора появилась женщина в сером костюме. Она подошла к двери под номером 307, отперла ее и кивком пригласила Филиппа в небольшую комнату с двумя столами и сейфом.

Женщина достала из стола пачку сигарет.

— Как ваша фамилия? — спросила она, чиркая спичкой.

— Круглый.

— Ага… Вот ваш диплом.

Женщина, дымя сигаретой, пододвинула ему толстую «домовую» книгу и ткнула пальцем у номера 4407. Филипп прочел: «4407. Круглый Филипп Матвеевич. 1940. Русский. Член ВЛКСМ. Холост. Инженер-конструктор. „З“ № 970054». Рядом — красненькая птичка. Филипп расписался рядом с птичкой.

— А что означает „З“ номер 970054? — Хотелось о чем-нибудь спросить.

— Серия и номер. — Женщина промокнула подпись, захлопнула книгу и протянула Филиппу диплом. Точно такой, как у Левки. Темно-синий. С тиснением. Шероховатый и тяжелый. Филипп раскрыл его: „З“ № 970054. Порядочек. Все?!

— Хотите сдать еще какой-нибудь экзамен? — улыбнулась женщина.

— Упаси бог! — улыбнулся в ответ Филипп. — До свидания.

— Кстати, нагрудные знаки мы еще не получили. Зайдите позже.

— Простите, а как ваше имя-отчество?

— Анна Акимовна.

— Столько лет встречал вас в институте и не думал, что последнее слово будет за вами.

Филипп открыл дверь.

В коридоре возле окна стояла Кира.

— Мне сказали, что ты здесь. Покажи!

Филипп протянул ей диплом.

Со двора донесся отчаянный крик. «Опять „чвырло“ промазал», — решил Филипп и, подойдя к окну, дико, оглушительно свистнул. Кира замерла. Шум во дворе на мгновение стих.

— Ах, это вы?! — донесся голос Анны Акимовны. — Браво!

Филипп оглянулся. Анна Акимовна стояла в дверях комнаты номер 307.

— Вчера один вопил песню. Четыре куплета с четырьмя, соответственно, припевами.

Анна Акимовна скрылась за дверью.

Они побежали пустым институтским коридором. В простенках между окнами замелькали портреты великих ученых: Менделеев, Чаплыгин, Фарадей, Эйнштейн… Ученые подмигивали. А Ньютон запутался в накрахмаленных манжетах, но, пока они пробегали, успел выпутаться и погрозить пальцем. Странная штука — ракурс! Шесть лестничных пролетов… Степан Власыч… Подъезд… Улица!

2

Шоссе тянулось длинной серой пирамидой. Острая вершина пирамиды вонзалась в среднюю из трех башен главного корпуса обсерватории.

Пирамида укорачивалась. Башни выше и выше тянулись к небу. Это напоминало детскую игрушку — раскроешь обложку, и словно пробуждается от сна сказочный картонный дворец.

— По этому шоссе проходит Пулковский меридиан, — произнесла Кира.

— Не строго, — ответил водитель, парень в белом джемпере. — Люблю эту шоссейку. Никаких поворотов. Жми хоть на сто двадцать.

Филипп взглянул на спидометр. Стрелка упруго склонялась вправо. Филипп давно собирался побывать в обсерватории. Все не было времени. Неужели и этот вечер будет таким же, как и те, когда «не было времени»? Впрочем, вечер уже начался неудачно. Они опоздали на рейсовый автобус. Пришлось «семафорить»…

Кира сидела вполоборота и разглядывала огни посадочной площадки аэропорта. Красные и синие, они словно бусы, нанизанные на невидимую нитку.

Светлые волосы, что прятали маленькое ухо, бились от упругого ветра в кабине «москвича». Кира чуть-чуть подводит уголки глаз. Ей идет. Филипп вспомнил, как они познакомились. В метро. Кира поднималась на встречном эскалаторе. Решение созрело мгновенно. Пропуская две-три ступеньки, он устремился вниз и там вспрыгнул на соседний эскалатор. Киру он настиг при выходе из метро. На Фонтанке Кира зашла в аптеку. Там они наконец заговорили. Вернее, заговорил он. Она ответила…

— Трястись бы вам в самосвале, если б не я, — произнес водитель. — И не каждый возьмет. Выбирают.

Шутит или нет?!. Не поймешь… Скорость, тихая музыка и мягкие рессоры смущали Филиппа. Он нащупал в кармане еще одну монетку: «Пятнадцать или двадцать?.. Подумаешь, хватит ему и полтинника. Ведь все равно ехал порожняком».

Водитель, не сводя глаз с дороги, поднял до отказа боковое стекла.

— Боюсь, продует вас.

Кира поблагодарила.

Филипп вновь подобрал в кармане упущенную монетку и присоединил к полтиннику. Злясь на себя за нерешительность. Или за жадность. Черт побрал бы этого шофера с его назойливостью, не знаешь, сколько ему дать…

— Вы тоже астроном? — вопрос явно адресован Кире.

— Нет. Я учусь. В консерватории… Филипп получил сегодня диплом и решил поехать в Пулково. Взглянуть на звезды. Не изменилось ли что на небе в связи с этим событием.

Филипп молчал. Он думал, что. Кира кокетничает с этим парнем-водителем, что ничего в его желании нет забавного, что напрасно вообще он предложил ей эту экскурсию, с ее «интересом» ко всему, что не касается музыки… Что еще там этот парень лопочет? Судя по всему, он работает в обсерватории.

— Сегодня рабочее опробование инструмента после ремонта. Этим можно будет воспользоваться, — проговорил водитель и затормозил перед металлической решеткой ворот. Женщина в платке, повязанном на груди, вышла из вахтерки, ухватилась за прутья ворот и потянула их на себя. Филипп увидел высеченные на каменной стене слова:

ПУЛКОВСКАЯ ОБСЕРВАТОРИЯ

Построена в 1839 г.

Восстановлена в 1953 г.

Рывком взяв с места, машина помчалась по узкой аллее, мимо аккуратных двухэтажных коттеджей, мимо невысоких башенок.

Они остановились у огромного купола. Парень вышел из машины и открыл заднюю дверцу с той стороны, где сидела Кира.

«Пижон… Будто меня тут и нет», — раздраженно подумал Филипп. Кира нехотя вышла из машины. Это окончательно вывело Филиппа из себя.

— Послушайте, сколько я вам должен?

Парень усмехнулся и, бережно взяв Киру под руку, направился к павильону. Филипп пошел следом. Настроение было испорчено. Дурацкое положение, и ничего не скажешь. Если он думает, что я ревную, он ошибается. Просто я злюсь…

У дверей парень позвонил. Щелкнул замок. Парень прошел вперед по небольшому ярко освещенному коридору и стал подниматься по лесенке, напоминающей корабельный трап, — вместо перил провисали цепи. Посредине комнаты было смонтировано основание гигантского конуса. Верхняя часть конуса исчезала в круглом отверстии в потолке.

По узким ступенькам Филипп и Кира поднимались к площадке.

Филипп остановился. Кира наскочила на него. В зале на массивной колонне, основанием которой и служил гигантский конус, покоился телескоп. Огромный, потрясающе огромный. Он казался доисторическим животным, уснувшим в ярко освещенном храме.

Парень склонился над раскрытым люком. Кто-то из люка принялся его ругать за опоздание. Звуки гулко перекатывались под куполом зала.

Парень раздраженно оправдывался. Он был растерян и не смотрел в сторону Киры и Филиппа.

Филипп был доволен. Он почувствовал себя отмщенным и уверенно уселся на стул у стены. Парень одобрительно кивнул и смущенно улыбнулся. Он подошел к широкой тумбе со множеством кнопок и рычагов.

Загудели машины. Лестница стала подниматься вверх, потянулась вверх и массивная колонна с телескопом. В следующую секунду Филипп понял, что все — и колонна и лестница — оставалось на месте, только площадка с людьми и пультом управления медленно двигалась вниз.

В это мгновение погасли лампы. Движение площадки прекратилось, и Филипп услышал шорох. Он поднял глаза. Где-то засветилась точка, вторая, третья… Они появлялись, словно вспугнутые непонятным шорохом.

«Да ведь это звезды. Раскрываются створки купола…»

Это были звезды. Такие знакомые и вместе с тем совершенно иные, будто только сейчас рождающиеся. Казалось, через щель купола хлынет музыка. Странная, непривычная космическая музыка. Вздрогнула труба телескопа. Нехотя пробуждаясь, она шевельнулась и сильным, медленным движением устремилась к звездам…

— Я извиняюсь, прошу вас на минутку.

Филипп и Кира подошли.

— Вот. Загляните. Сегодня отлично виден Сатурн… Сюда, сюда.

Кира прильнула к тубусу, вмонтированному в тело телескопа, и замерла.

Филипп поглядывал то на нее, то на парня в белом джемпере, то на звезды.

— Обратите внимание на кольца. Яркие, четкие…

Парень говорил и говорил, а Кира сидела не шелохнувшись, прижимаясь бровями к тубусу.

Наконец она откинулась.

— Оригинальная штучка.

— Просвещенный век… Студентка консерватории находит планету «оригинальной штучкой»… Ну, а как вы находите планету? — Парень тронул Филиппа за плечо.

Филипп сел в кресло.

Кусок черноты, в форме блюдца с россыпью светящихся точек-звезд. И среди этих обычных звезд (почему-то они казались ничуть не увеличенными) сиял Сатурн.

Его Филипп узнал мгновенно. Два бледно-желтых широких кольца опоясывали чуть колеблющийся шар. Парень сказал, что видимость колебания вызывает турбуленция земной атмосферы…

Неужели и в самом деле в мире существует Сатурн? Такой обычный. В форме сомбреро. Но чем дольше Филипп вглядывался в планету, тем дальше отходило привычное представление о Сатурне.

Это была уже не картинка. Это была планета! Неподвижная, холодная и одинокая среди таких же холодных звезд…

3

Они шли по улице. На домах стандартные таблички: «ПУЛКОВО, ГАО[1] АН СССР, дом № 1…», «Дом № 27…»

Парень в белом джемпере советовал спешить, если они хотят попасть на автобус. Он их отвести не сможет, он задержится в павильоне. И лишь проводит до лестницы, что спускается к шоссе. О пулковском автобусе не может быть и речи. Поздно. Надежда на часовой, что возвращается из Пушкина в Ленинград с остановкой у холма.

Парень нетерпеливо поглядывал на Филиппа и Киру.

— Если вы будете задерживаться у каждого инструмента, вы опоздаете и на пушкинский.

Купола многих башен были раскрыты. Они напоминали большие морские раковины. Из черных щелей раковин доносились голоса… Там работали!

Иногда парень торопливо указывал на причудливые строения: «Служба времени», «Солнечный», «Радиоастрономия», «Большой пассажный»… Невдалеке от «Радиоастрономии» высились два радиотелескопа. Будто два огромных уха…

На вершине холма парень распрощался и повернул назад.

Где-то неторопливо ползли красные огоньки. Вероятно, тягач выводил самолет на взлетную полосу. Филипп недавно был в аэропорту, провожал ребят в Свердловск… Многие ехали в Норильск, в Сумгаит. А он попал на ленинградский завод…

На предварительном распределении поднялся переполох: почти все хотели уехать. Секретарша деканата недовольно говорила: «Не инженеры, а бедуины. Через год всех можно будет встретить на Невском». Но никому не было дела до того, что будет через год. А окончательное распределение обошлось без переполоха. Каким-то образом получилось, что на выезд вакансии свободны, а на каждое ленинградское место — по два желающих. Секретарша деканата ворчала: «Что я говорила?! Напрасно составляли предварительные списки. Боятся отпустить мамину юбку». Филипп и Левка с самого начала решили уехать, хотя были коренными ленинградцами. Оставаться почему-то хотели приезжие. Комиссия два дня совещалась, на третий вынесла соломоново решение: ленинградцев оставить в Ленинграде, приезжих отправить на индустриальные гиганты. Так распределили 174-ю группу механического факультета…

— Нажми! — крикнула Кира и помахала рукой. Она начала, спускаться с холма. Видны были ее плечи и голова.

Филипп подошел к гранитной плите.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

ГЕРОЯМ-ГВАРДЕЙЦАМ,

ПАВШИМ В БОЯХ

ЗА ГОРОД ЛЕНИНА

ЯНВАРЬ. 1944 ГОД

Белая лестница спадала вниз, к асфальту. Шоссе ровной лентой тянулось в сторону множества желтых точек на горизонте. Там был Ленинград.

Вдруг воздух у его лица дрогнул, и в то же мгновение возник и стал нарастать свистящий грохот. Слева от Филиппа, обозначив зелеными и красными огнями контуры, поднимался самолет. Вначале он был где-то ниже Филиппа, потом пронесся над ним. Потом грохот стал глуше, и воздух больше не вздрагивал…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Обитая кожей дверь напоминает матрац от дивана, поставленный на попа. Черная дощечка с золотистыми буквами: «Директор».

Филипп больше часа изучал дощечку. А что, если от слова «ДИРЕКТОР» отнимать по букве?! «ИРЕКТОР» — чепуха, «РЕКТОР» — Филипп отлично знал высокого старика, занимавшего такую красивую должность в институте. «ЕКТОР» — чепуха. «КТОР» — заменить «К» на «Ф», получится газ из группы галогенов, «ТОР» — тип американских ракет…

Возле окна — большой стол. За столом худенькая пожилая секретарша. Она то и дело по-птичьи наклоняет голову и секунду прицеливается к чернильнице, затем стремительна макает перо. Точно клюет. Филипп загадал: когда она клюнет чернильницу десять раз, его примет директор. Секретарша клевала третий десяток, а дверь была безнадежно захлопнута.

— Может быть, они там умерли? — произнес Филипп, рассчитывая на сочувствие секретарши.

Та хранила молчание, всем своим видом подчеркивая неуместность шутки, и продолжала доклевывать третий десяток или четвертый…

Скучно до обалдения. Поначалу он волновался, теперь перестал. Надоело! Собственно, что они могли ему сделать?! Он сюда пришел «не с улицы» — по распределению. Пусть попробуют отказать! Это начальник отдела кадров полагает, что он ребенок, которому можно утереть нос.

Утром он направился в отдел кадров. Начальник, женщина в глухом синем платье, недовольно просмотрела его документы (Филипп оторвал ее от беседы с машинисткой). Затем вернула ему диплом и объявила, что произошла путаница: завод требовал двух специалистов, прислали трех. Двое уже оформлены. Она повернулась к машинистке и вспомнила, что в прошлом году тоже были неприятности с распределением. Потом она высказала догадку, что кого-то из трех, вероятно, назначили по блату. Она ведь не сумасшедшая и помнит, что затребовала двух. В крайнем случае можно поднять документы. Тогда Филипп спросил, что ему делать. Женщина порекомендовала обратиться в комиссию по распределению, так как у нее на заводе по конструкторскому отделу штатное расписание закрыто. Филипп ответил, что пойдет к директору завода. Женщина высказала соображение, что директор не волшебник, он не может раздувать штатное расписание, и вряд ли из Филиппа получится дельный конструктор, если он не понимает таких элементарных вещей. Вот каким было положение дел…

Филипп перевел взгляд с секретарши и прочел слово «ДИРЕКТОР» справа налево: «РОТКЕРИД». Чепуха! Может быть, пойти поискать кого-нибудь из ребят? Левку или Женьку. Посоветоваться…

Дверь-матрац вздрогнула и приоткрылась, послышалась торопливая разноголосица фраз. Филипп приподнялся и незаметно вытер вспотевшие вдруг ладони о брюки. Однако дверь зло захлопнулась, чтоб через минуту распахнуться и выпустить двоих мужчин — полного и худощавого. У полного под мышкой был зажат портфель, у худощавого — пачка отсинькованных чертежей.

— Вам хорошо! Вы пишете на чертеже одно слово: магниевый сплав, и умываете руки, — говорил полный. — А где его достать?! Будто нельзя заменить дюралем…

— Знаете что?! Переходите работать к нам! — ответил худощавый. — Ваша стихия — конструкторский отдел, а не снабжение.

— Было бы больше пользы, — ответил полный и демонстративно отвернулся к секретарше.

Худощавый окинул его мягкую спину злым взглядом и вышел. Полный снял телефонную трубку, бережно раскрыл ветхую, как студбилет третьекурсника, записную книжку и набрал номер.

Раздался щелчок селектора.

— Гена Казимировна, пропустите ко мне инженера Круглого.

Филипп встал и пошел к двери. «Почему Гена, а не Генриетта?» — вяло подумал он. Такое состояние бывает на пороге экзаменационной аудитории.

Директор, взъерошенный человек с широким загорелым лицом, сидел на подлокотнике кресла. В одной руке он держал сигарету, в другой — раскрытый диплом Филиппа.

Филипп поздоровался. Бросив быстрый взгляд на Филиппа, директор кивнул ему:

— Здравствуйте! Садитесь!

Филипп сел.

Первый раз в жизни он попал в кабинет директора завода… Два широких окна. В простенке чертежный лист с каким-то графиком. У стены — диван. Над диваном прибитое к стене знамя. Приглядевшись, Филипп увидел шлиц от винта — знамя было привинчено. За тремя длинными витражами — фотографии приборов. Над фотографиями даты: 1934–1962 гг. В углу под накидкой телевизор. На небольшом столике селектор и четыре телефона.

Филипп перевел взгляд на директора. Тот смотрел на него. Филипп смутился. У него мелькнула мысль: «Смотрит на меня, а думает черт знает о чем». В следующую секунду он понял, что не ошибся. Директор наклонился к микрофону селектора:

— Гена Казимировна, закажите разговор с Москвой. На пятнадцать часов.

«Теперь думает обо мне». — Филипп стал пристально разглядывать телефоны.

— А что, Бутусов еще читает лекции? — спросил директор. Голос у него был глуховатый.

Филипп ожидал какого угодно вопроса, только не о Бутусове.

— Читает… Вернее, читал. Теперь консультирует дипломников.

— Чудаковатый старик. У него ведь была астма… А Степан Власыч? Жив еще курилка?

— Вахтер?

— Этот вахтер примечательней некоторых профессоров. Вы, наверно, знакомы с подпольной библиотекой светлейшего князя Степана?

Филипп никаких «светлейших князей» не знал, в чем он, помедлив, признался. Директор удивился и рассказал:

— В начале блокады институт эвакуировали в Барнаул вместе с фундаментальной библиотекой. Часть устаревших книг была оставлена. Степан Власыч наотрез отказался от эвакуации и книги эти перенес к себе на чердак. Представляете?! Около трех тысяч томов… Все годы блокады он берег книги. Зимой, когда люди ценнейшими изданиями топили печи, ни один листок не был вырван из старых книг. Больше того, Степан Власыч перерубил всю свою мебелишку, подсушивая плесневеющие тома. Это был подвиг!.. После эвакуации институт вернулся в Ленинград, у Степан Власыч привез на двух грузовиках свое богатство. Но дирекция библиотеки объявила, что книги были специально оставлены из-за ненадобности и вообще негде их держать. Старик был потрясен! Эта весть молнией облетела институт. Я тогда, демобилизовавшись, учился на третьем курсе. Мы решили пользоваться книгами Степана Власыча… Разложили их в определенном порядке на его чердаке. Составили каталоги, формуляры. Каждый экземпляр отметили виньеткой: «Из подпольной библиотеки светлейшего князя Степана»… Неужели вы не слыхали про эту историю?!

Зазвонил один из телефонов. Филипп посмотрел на столик. Интересно, как он найдет нужный.

Директор поднял трубку телефона, стоящего у самого селектора. Звонок прекратился.

«Нюх», — решил Филипп и устроился поудобней на стуле. Смущение первых минут прошло. Он почувствовал, что директор ему симпатизирует. Он знал, что внушает людям симпатию к себе. Чем-то. Какая разница, чем. Филипп над этим не задумывался, он это просто чувствовал.

— Вы, очевидно, забываете про конец месяца? — спокойно, отделяя каждое слово неуловимой паузой, говорил в трубку директор.

— Так вот, если к вечеру не выйдет седьмая сборка — мне придется действовать за вас…

Директор положил трубку. Филипп представил, как на другом конце провода прислушивались к коротким гудкам отбоя.

— Главный инженер болен, и мне приходится решать массу дел, — проговорил директор и взял в рот сигарету. Несколько раз торопливо затянулся. Сигарета не раскуривалась. Потухла. Он переломил ее и положил в пепельницу.

— Что ж нам делать, Филипп Матвеевич? — заговорил он, приглаживая ладонью заявление Филиппа. — Что вам сказали в кадрах?

Филипп в недоумении посмотрел на директора. Он был уверен, что тот все знает.

— Видите ли, какая штука, — продолжал директор, не дожидаясь ответа на свой вопрос. — У нас действительно трудно с единицами для конструкторского отдела. Проще говоря, битком! И потом, ваше назначение сюда — явное недоразумение… Но нет худа без добра! У вас появилась возможность получить диплом на руки. А работу, тем более конструкторскую, в Ленинграде вы найдете…

Филипп не ожидал такого оборота. Ему казалось, все в порядке. Сейчас ляжет наискосок его заявления резолюция директора о зачислении…

— Как же так?! — растерянно произнес Филипп. — А я хочу работать здесь. Мне здесь нравится…

Получилось глупо! Он не мог сообразить, что нужно сказать.

— Ладно. Я постараюсь что-нибудь придумать. Тем более мы с вами кончали один институт, — улыбнулся директор. — Вы будете работать конструктором через полгода. Двое в отделе уйдут на пенсию. Ну как? Согласны?

Филиппу улыбаться не хотелось. Ему нужно было работать конструктором сейчас. В крайнем случае — завтра.

— А что я буду делать полгода?

— Работать. Хотите в ОТК? Старшим контрольным мастером?

— В ОТК?

— Да. В отдел технического контроля. Оклад — сто десять рублей.

Директор встал и подошел к окну. Два голубя побежали вдоль подоконника; настороженно поглядывая на директора, и дружно вспорхнули.

— Беда просто с ними. Весь подоконник перепачкали, нежные создания…

Повернувшись спиной к окну, директор засунул руки в карманы брюк. Сквозь окно падал яркий дневной свет. Фигура директора показалась Филиппу расплывчатой и нелепой. Как слово «роткерид».

— Так что решайте, — произнес «роткерид». — Если согласны, идите прямо в отдел кадров…

Документы лежали на краю стола. Диплом, справки, заявление… Надо их взять, попрощаться и выйти. Кто-кто, а конструктор без работы не останется, даже «свежеиспеченный». Надо что-то ответить, серьезное и значительное. Но в голове вертелась какая-то бессмыслица. Он устраивается работать в бюро. Неважно какое. Обнаруживается, что он чертовски талантлив. Его конструкцию, неважно какую, выдвигают на Ленинскую премию. Случайно на улице он встречает директора. Тот…

Вошла секретарша.

— Роман Александрович, — проговорила она, с любопытством взглянув на Филиппа. — К вам товарищи из Харькова.

— Пусть подождут.

Секретарша вышла, еще раз с любопытством и раздражением взглянув на Филиппа. Удивительно назойливый.

Роман Александрович взял со стола документы Филиппа и легонько постучал ребром диплома по столу.

— Бросьте мучиться. Соглашайтесь. Мне очень нужны молодые способные парни в ОТК. Умеющие читать чертежи. Вы не представляете, что значит для конструктора пройти школу ОТК. Современная конструкция — это произведение искусства. Современный прибор можно поставить в гостиной. Таким он должен быть по крайней мере. Любой. А чтоб создать такой прибор, недостаточно обладать только талантом. Надо досконально знать производственные процессы. Теперь ответьте мне: какая служба столь же разносторонняя, как ОТК в сборочном цехе? Они и технологи, и конструкторы, и механики, и электронщики. Вот что значит ОТК. Завод в заводе! Будь я на вашем месте, я не упустил бы такой практики. Ну что? Хорош я в роли пропагандиста?

Филипп молчал. Но молчать все время было неловко. Тогда он улыбнулся. Директору собственная агитация показалась смешной, и он расхохотался. Филипп заметил, что при этом его правый зеленоватый глаз сузился и тонкие губы скривились вправо.

Резким коротким движением руки директор протянул Филиппу документы.

— Вот. Если согласны, идите в отдел кадров. Нет — выдадим вам справку, устраивайтесь сами. Больше я ничего не могу предложить.

Пожав руку директору, Филипп пошел к двери. От стола до нее лежала широкая малиновая дорожка. Очень мягкая, с нежно-кофейной окантовкой. «Почему я ее сразу не заметил?» — подумал Филипп и толкнул дверь.

В приемной сидели двое. Те, из Харькова. На коленях у них покоились одинаковые толстые желтые портфели. Оба были в одинаковых белых, с расстегнутыми воротами, рубашках. По их позам можно было догадаться — они уже отнимали от слова «ДИРЕКТОР» по одной букве, а также читали слово «ДИРЕКТОР» справа налево.

При виде Филиппа мужчины, как по команде, поднялись и так стремительно пошли к кабинетной двери, что Филиппу пришлось протиснуться между ними.

2

В коридоре стояли три девушки. Одна из них прислонилась к стене, стараясь удержаться на правой ноге. Левую ногу она поджала. По-видимому, это было неудобно: девушка то и дело касалась носком пола, но тотчас отдергивала ногу.

Глухо хлопнула дверь приемной, выпустив Филиппа. Девушка уронила босоножку: на голой подошве уздечкой накинута красная полоска кожи. В точно такую же была запряжена ее правая нога. Девушка поправила босоножку и продела левую ногу в красную кожаную уздечку.

Все трое обернулись и глянули на Филиппа.

— Скажите, — обратился к ним Филипп, — как пройти в конструкторский отдел?

— Идемте. Покажу! — ответила хозяйка босоножек.

— Двадцать… сколько? — спросила ее одна из девушек.

— Двадцать один шестьдесят. Там еще коричневые были. Никакого вида!

По узкому и длинному коридору девушка шла быстро, слегка склонив голову. Она прислушивалась к легкому перестуку новых босоножек.

Вдоль стен четкой шеренгой выстроились двери: «Главный диспетчер», пять шагов — «ПТО», пять шагов — «Завком», пять шагов — «Отдел кадров», пять шагов — «БРИЗ», десять шагов — «М». Коридор упирался в лестницу.

На лестничной площадке стояло несколько человек. Все мужчины, и все курили. Среди них был и тот худощавый конструктор, которого Филипп видел в приемной. Раскрытая пачка отсинькованных чертежей лежала на изгибе перил. Зажатой между пальцами папиросой он указывал в какой-то узел схемы, а другой рукой придерживал чертежи. Его собеседник удивленно рассматривал узел, прислушиваясь к негромкому голосу худощавого. Трое других курящих стояли на ступеньках с отчужденно-сосредоточенным видом, словно незнакомые между собой люди. Может быть, они действительно были незнакомы, кто знает?!

— Вам не «главный» нужен? — торопливым полушепотом спросила девушка, кивнув головой в сторону конструктора.

— Нет, — ответил таким же полушепотом Филипп, еще раз взглянув на худощавого. — Я хочу видеть Леву Гликмана или Женю Маркелова.

— Ах, Леву, — протянула девушка. — Можно и Леву, можно и Женю…

Сверху спускался парень в рабочем комбинезоне. Увидев девушку, он остановился и заговорил, хотя между ними лежал целый пролет:

— Значит, когда взносы тебе платить — первый Рябчиков, а когда в Таллин экскурсия — Рябчикову фига?!

— Взносы не мне платишь, а в союз, — ответила девушка, поднимаясь навстречу перепачканному Рябчикову. — Сто тысяч лет висело объявление насчет Таллина. Думаешь, за каждым бегать будем?

— А я не «каждый». Я пять лет плачу взносы. Исправно. Не так, как другие. А кроме благодарности на Новый год, ни черта не имею… Нужна мне ваша благодар…

Филипп и девушка уже поднялись на третий этаж, а вслед еще слышался вздорный голос парня. Ясно было одно — лояльный парень незаслуженно обойден.

— Ну и человек, — пробормотала девушка и указала на распахнутую дверь: — Здесь конструкторский отдел.

Филипп и сам видел, что это конструкторский отдел. Нетрудно догадаться. За распахнутыми дверями тянулся ряд кульманов. Из-под них виднелись ноги. Разные. В широких брюках. В узких брюках. В капроновых чулках… Над кульманами где стремительно, где лениво двигались противовесы. Люди работали.

Девушка оставила Филиппа на площадке. Филипп видел, как ее белокурые волосы скользили над ширмой кульманов. Это напоминало кукольный театр. Вот белокурая копна волос нырнула за ближайший к стене кульман, и через секунда на том же месте вынырнула озадаченная Левкина физиономия.

Узнав Филиппа, Левка радостно улыбнулся и стал пробираться к выходу.

— Ну как, старик?! — проговорил Левка, ступив на площадку. — Порядок?

В руках он держал какую-то деталь и штангенциркуль. Конечно, не обязательно было таскать с собой деталь. Но Левка был верен себе. Он даже в театр ходил с логарифмической линейкой в нагрудном кармане.

Филипп повернулся спиной. Догадавшись, что не все в порядке, Левка подошел и стал рядом.

— Слушай, ты когда-нибудь слыхал о подпольной библиотеке…

— Светлейшего князя? — перебил Левка. — Мне как то попалась книга. «Расчет консолей». Древняя, как мир. Мне дал один знакомый. А что?

Филипп не ответил. Отвечать не хотелось. Хотелось плюнуть на все и укатить в Сестрорецк. Жаль, что Кира сейчас в городе.

— Еще один инженер двигает, — проговорил Филипп, глядя на рыжую голову Жени Маркелова.

Женя поднимался медленно, словно вчера отпраздновали пятидесятилетний юбилей его трудовой деятельности. На нем была полосатая куртка, новенькая и блестящая. В этой куртке Женя напоминал одновременно зебру и тюленя. Рыжего тюленя. По его круглому веснушчатому лицу нельзя было понять, видит он Филиппа или нет.

Поднявшись на площадку, Женя молча положил локти на перила. Так они стояли в полном молчании, разглядывая лестничные ступеньки…

— Что ты ходишь с этим? — скосив глаза на штангенциркуль и деталь, прервал молчание Филипп.

— Политический капитал наживает, — процедил Женя.

— Дурак, — сказал Левка.

— Кончайте беседу, — отрезал Филипп. И рассказал все, что произошло в кабинете директора завода.

Парни внимательно выслушали. Первым высказал свое мнение Женя.

— Рви! — коротко резюмировал он свою точку зрения. — Тебе повезло. Здесь страшная дыра. А с дипломом ты сам себе хозяин.

Левка пока молчал. Филиппу не терпелось услышать Левкино мнение. Были вопросы, в которых Левка мог ему дать сто очков вперед. И притом он был искренен, несмотря на склонность к трепу.

— Говорил тебе, что нечего болтаться в Сестрорецке, — сорвался Левка и замолчал. — Понимаешь, старик, я, конечно, пока слабак в производстве. Но мне кажется, что ОТК не фонтан. Для творческого человека…

Женя присвистнул и с притворным изумлением уставился на Левку. Тот демонстративно не замечал Женькиного взгляда.

— Однако я слыхал, что директор — человек слова. Если он тебе обещал место конструктора — выполнит.

— Жди, когда уйдут на пенсию, — проговорил Филипп.

— Не дождешься, — сказал Женя. — Не знаю, кто второй, но Костина ждать придется долго. Вчера сам видел, он за обедом литр пива выдул. Самостоятельно.

— Это ничего не значит, — вмешался Левка. — Возраст есть возраст.

Перескакивая через ступеньки, на этаж взбежал главный конструктор. Остановился на площадке и обратился к Жене:

— Евгений Степанович, вы спустили в цех чертежи ко второй сборке?

— Только что отнес, Александр Михайлович.

— Наконец-то. Они ничего не сказали?

Маленькие блестящие глаза конструктора строго смотрели на Женю. Тот смутился и ответил невнятно:

— Заделали двадцать деталей.

— Видите?! Значит, двадцать бракованных деталей. Из-за того, что вы позавчера не откорректировали чертежи. Зайдите ко мне.

Главный конструктор вошел в отдел.

— Видел пижона? — проговорил Женя.

— А он прав, — сказал Левка. — Ты еще вчера мог…

— Заткнись! — оборвал Женя и обратился к Филиппу: — Сколько тебе предложил директор?..

— Сто десять.

— А мне сейчас будет головомойка за девяносто восемь, — сказал Женя. — Рви, Филя! Не завод, а дыра…

На площадку поднялся парень в комбинезоне. Рябчиков. Он протянул Маркелову несколько тетрадных листков с эскизами.

— Порядочек… Пустяковая работенка. Только чтобы все было в ажуре. Фирма издержек не терпит. Сам понимаешь! А за остальное не бойся. Не обидим. И не тяни — через несколько дней все должно быть готово. Хотя бы в кальке.

Женя кивнул и сунул листочки в карман. Рябчиков ушел.

— Зачем ты ввязываешься в эту аферу? — спросил Левка. — Этот тип уже приставал ко мне. Я отказался.

— Ну и напрасно. — Женя повернулся к Филиппу. — Рябчиков разнюхал, что в какой-то инвалидной артели решили выпускать пластмассовые выключатели. Плоские, модерн. Только у них нет пресс-формы. Почему же не помочь несчастным инвалидам?!

— Не бесплатно, — вставил Левка.

— Послушай, пионер. У тебя папа профессор?! А мне самому надо подрабатывать на пиво—воды.

В дверях появилась блондинка, та, что проводила Филиппа в бюро.

— Маркелов, тебя ведь ждет шеф!

Женя ушел.

Левка наклонился к Филиппу:

— Ну как?

— Ничего.

— Ниночка. Окончила индустриальный институт.

— Смотри, Левка.

Левка замахал руками.

— Что ты?! Со старым — конец! Я солидный человек. «Наживаю политический капитал…»

3

Ключ висел на гвозде за зеркалом. Рядом еще один. На третьем гвозде ключа не было. «Новер дома, а Жизневых нет», — подумал Филипп и снял с гвоздя ключ от своей комнаты.

Оттащив в сторону велосипед, Филипп всадил ключ в скважину. Велосипед должен был висеть на стене. Для этого надо вновь вбить крюк. Он выпал на прошлой неделе. Если бы мама была дома, ему бы влетело. Мама отдыхает в Латвии, в деревне с ласковым названием Покулянка. Скоро должна вернуться.

Скрипнула дверь соседней комнаты, в щель просунулась сухонькая голова.

— Я опять чуть не споткнулся о ваш велосипед. С молоком.

— «Чуть» не считается.

Сегодня Новер его раздражал. Ему так хотелось, чтобы дома никого не было.

— Вам звонила дама. Если уберете велосипед, я расскажу, что она вам передавала.

— Можете не рассказывать.

Новер огорченно вздохнул.

Филипп распахнул дверь и приподнял велосипед на дыбы, задев эмалированный таз. Таз с грохотом упал на пол.

— Какое счастье, — проговорил Новер. — Я чувствовал, что не надо выходить из комнаты.

Пнув ногой таз, Филипп опустил велосипед, вкатил его в комнату и бросил на тахту. Видела бы Александра Федоровна! Верный сердечный припадок. Она не терпела таких дикостей в сыне. Велосипед на тахте! Впрочем, он колоритно дополнял общий «ансамбль»: давно незастилавшуюся кровать, бутылки в углу, помидоры, папиросные окурки, гвозди и журналы, разбросанные на столе и на полу.

За время отъезда Александры Федоровны Филипп ночевал дома раза два или три, не больше. Он снял дырявый сарай в Сестрорецке. За двадцать рублей. В сарае помещались раскладушка, табурет и кубометр дров. В дровах жили мыши и какие-то зеленоватые твари. Мыши и твари ему не мешали. Дрова мешали. Засыпал, правда, ничего не замечая. Но под утро просыпался, бегал вокруг сарая, клялся привезти из дома одеяло, но забывал…

В дверь деликатно постучали. Филипп бросился к зеркалу и стал рассматривать свое лицо, хоть ему вовсе не хотелось сейчас этого делать.

— Можно?

Филипп делал вид, что не слышит. Он видел в зеркале, как Новер уже просунул в комнату сухонькую голову. Уловка не помогла. Дальше не было смысла рассматривать свою физиономию с видом глухонемого.

Новер вошел в комнату и бережно прикрыл дверь. Оглядевшись, он подошел к «своему» креслу, снял с него пепельницу и, шумно вздохнув, сел.

«Сидит, — зло подумал Филипп. — И будет сидеть, пока у него не пригорит молоко. А потом будет стонать, что из-за меня. А может быть, крикнуть, что горит? Пусть сидит. Принципиально буду молчать. Не могут оставить человека в покое…»

— Ну?!

— Что «ну», что «ну?» — раздраженно думал Филипп.

— Как вас встретили на заводе?

Больше Филипп выдержать не мог. И дернуло его утром рассказать старику о заводе.

— Объятиями! Еле вырвался!

Новер испытующе взглянул на Филиппа и скорбно вздохнул. Что-что, а вздыхать он был мастер. Вздохи его носили тончайшие оттенки и содержали разнообразнейшую палитру чувств. Филиппу стало жалко Новера. Старик его любил. Впрочем, так же к нему относилась и Нина Павловна, жена Новера, и другие соседи — Жизневы, одинокие пожилые люди.

Филипп подошел к тахте и сел на валик. Затем резким взмахом руки закрутил колесо велосипеда. Спицы слились в прозрачный мерцающий круг.

— Вы знаете, я вчера видел… Сатурн.

— Это который кинотеатр?

— Нет. Это которая планета.

Новер промолчал. Он, вероятно, собирался вздохнуть, но передумал.

— Где ж вы его видели?

— Представьте себе, в небе. Точнее, в космосе… Вот так, как сейчас вижу вас.

Новер недоверчиво вздохнул:

— Ну и что?

— А то, что в мире существует Сатурн. В мире существуют люди, которые о нем знают больше, чем я о вас, хотя вижу вас уже двадцать три года. Существуют совершеннейшие приборы, электронные счетные машины, космические корабли, гидростанции, батисферы, турбореактивные самолеты и еще великое множество изумительных вещей, о которых вы и понятия не имеете. Все это придумали люди…

Филипп поднес руку к мерцающему кругу. Больно полоснув пальцы, прозрачный круг мгновенно превратился в спицы велосипедного колеса. Пыльного и грязного.

— И наряду с ними живут люди, которые работают в отделе техконтроля. Они занимаются тем, что ничего не придумывают. Есть заводы, где это поняли и отказались от услуг таких людей. Об этом даже писали в газетах. И потом я — конструктор! Понимаете?! С какой стати я должен заниматься не своим делом? Не для этого я учился.

Новер выслушал Филиппа с величайшим вниманием. Так обычно слушают старики пенсионеры. Им некуда спешить. Он вытащил из бокового кармана вельветовой куртки серый платок и протяжно высморкался.

— Слушайте, Филипп… У меня есть нужный человек…

Новер сделал паузу, чтоб посмотреть, какой эффект произведет его заявление. Эффекта не было. Новер вздохнул и продолжал:

— Я чувствовал, что он нужный человек, и проиграл ему подряд три партии в шашки в Михайловском саду. Надо ж его было расположить к себе. Так вот он служит при каком-то заводе. Он вас устроит.

Филипп в недоумении посмотрел на Новера. Но в следующую секунду он откинулся спиной к стене и расхохотался. Он представил того, кто «служит при заводе», с клочком ваты в огромных, как раковины умывальника, ушах.

Филипп хохотал.

— А вы действительно ему проиграли в шашки из-за меня или просто проиграли?!

— Говоря по совести, — добродушно, не видя подвоха, пояснил Новер (предварительно вздохнув), — первые две партии он выиграл, но когда мы играли третью, у меня появилась мысль…

Филипп хохотал. Ему показались нелепостью все его переживания, сомнения. Он не знал, чем объяснить, но им овладело странное чувство легкости. Так он себя чувствовал, когда стоял на пулковском холме. Какая великая трагедия, если даже Новер может ему помочь! Добрый старый Новер, терпеливо простаивающий в очередях в ожидании «Вечерки» с неизменным молочным бидончиком, отставной артист императорских театров, добряк и интеллигент.

Филипп продолжал хохотать.

— Хорошенькое дело — он смеется, — улыбнулся Новер, заражаясь смехом Филиппа.

Старик был рад, что Филипп повеселел, хотя и несколько оскорбился таким пренебрежением к своей идее.

Хрипло проворчал дверной колокольчик.

— Это Додэ, — старик засуетился, вылез из «своего» кресла. — Интересно, она заплатила за квартиру или приехала в такси?

Он направился открывать.

Через минуту Новер вошел в комнату без стука (просто невероятно). По его лицу Филипп понял, что случилось что-то чрезвычайное.

— К вам… дама.

Старик был взволнован. Судорожным жестом он оправил замусоленные края вельветки и пригладил реденький седой ежик, делая при этом страшные глаза. Филипп понял, что нужно привести себя в порядок. Но не успел.

В комнату ворвалась Кира. Она впервые была у Филиппа дома. Старик учтиво и гордо повернулся к ней, галантно шаркнув ножкой.

— Я знала, что звоню не в твой звонок. Но мне так захотелось подергать тот ржавый допотопный колокольчик. Я ничего не могла с собой поделать, — громко объявила Кира.

— Ничего, ничего. Все в порядке, — бормотал Новер.

— Познакомьтесь. Это наш сосед, Феликс Орестович.

Новер вытянулся. Казалось, еще секунда — и он свалится как подкошенный. Его сухонькая голова гордо откинулась назад.

— Ковальский!

Кира ответила.

Филипп шумно втянул в себя воздух.

— Феликс Орестович! У вас ничего не стоит на плите?! Пахнет гарью. Или мне показалось?

Извинившись перед Кирой, Новер медленно и величаво пошел к двери. Дверь за ним захлопнулась, и послышалась частая дробь шагов. Новер бежал спасать молоко.

— Забавный старикан, — улыбнулась Кира. — Девятнадцатый век.

— Сосед. Их двое — муж и жена. Вместе им лет сто сорок. Бывшие артисты. Ее фамилия — Дуда, она белоруска. Подпольная кличка — Додэ. А он поляк. Подпольная кличка — Новер.

— Подпольная кличка?

— Ну, псевдоним. «Додэ и Новер». Звучит! Оркестр, туш! Любимцы Парижа, Лондона и Конотопа… У нас, и только у нас! Ангажемент на весь сезон в театре «Аквариум».

Кира прошла в глубь комнаты и остановилась. Она оценивала увиденную картину:

— Центральное место вернисажа занимала картина наиабстрактнейшего Филиппа Круглого под названием «Лето одинокого мужчины, или Мама в отпуске». В подъезде я видела ящик с известью. Может быть, поставить его на сервант? Как символ «негашеного» духа художника-бунтаря?!

Филипп снял с тахты велосипед, распахнул дверь, выкатил велосипед в коридор и прислонил его к стене.

В дверях кухни показался Новер. В его вытянутых руках тускнела кастрюля.

— Почти половина убежала, — доверительно произнес Новер и вздохнул. — Додэ скажет, что я бесполезный мужчина. Что ж, она права. Кстати, дама передала по телефону, что она собирается зайти к вам. Мне надо было сказать раньше, но вы были не в настроении…

Новер, стараясь не задеть велосипед, прошел в свою комнату.

Филипп вернулся.

Кира приводила в порядок стол. Она развернула старую газету и складывала в нее помидоры.

— Во-первых, принеси мне мамин халат или старое платье, — обратилась она к Филиппу. — Во-вторых, сядь куда-нибудь и расскажи о заводе. В-третьих, на восемь у меня билеты в кино. После кино я уеду в Сестрорецк. Все! Действуй!

— Брось ты! Ни к чему.

— Филипп!

— Ну, если это тебе доставит удовольствие…

Он раскрыл шкаф.

— Повторяю: я согласна на старое платье.

Платье нашлось.

Попросив Филиппа выйти, Кира переоделась и прошла на кухню. Бегло осмотрела хозяйственные возможности Круглых, отобрала какие-то тряпки, сполоснула под краном половую щетку, поставила на газ ведро воды, бросив предварительно туда горсть соды.

— Теперь приступим! Ты должен выполнять мои указания.

Филипп кивнул. Они вернулись в комнату.

— Поначалу достань все из серванта. Протирай сухой тряпочкой и ставь на место. Старайся расставлять посуду в таком порядке, как расставляла мама. Не забудь обтереть сервант. И не разгрохай что-нибудь.

Филипп посмотрел на сервант. Работы на час или два. Собственно, кто ее просил соваться в эти дела? Лично он хотел поесть и завалиться спать.

— Слушай, Кира, может, бросим? — сдерживаясь, произнес он.

— Ну как там на заводе?

— Здесь на весь вечер работы.

— А как коллектив? Ничего?!

Коллектив! Завод! Отдел! Откуда он знает, как коллектив?! Ничего, наверно. Известно, что коллектив бывает отличный или здоровый. Плохие и больные бывают индивидуумы.

Филипп подошел к серванту. Рюмки и фужеры стояли пыльные и заброшенные. Он взял одну. На ее месте остался ровный круглый след.

— Так вот. С завтрашнего дня я работаю в отделе техконтроля.

— Как интересно.

— Что интересного?

— Все. А тебе не интересно?

Филипп не ответил. Он взял в руки сразу несколько фужеров, поставил их пирамидой и понес к тахте. Это было рискованно и требовало соблюдения тишины…

Появился Новер и пригласил их пить кофе. Кира обрадовалась. Филипп пошел за ней в ванную мыть руки.

Новер вел себя как на дипломатическом приеме. «Кофепитие» сопровождалось изысканной беседой.

— После спектакля я заходил к Елисееву или к Соловьеву. Брал четверть фунта кофе. И какого кофе! «Мечта папуаса». От одного запаха голова кружилась. Тонкость заключалась в помоле…

Кира рассматривала афиши. Они висели в простенках, и вначале их можно было принять за выцветшие обои. На одних афишах изображен усатый мужчина в котелке и женщина в фижмах. На других — тот же мужчина в трико, а женщина в фижмах. Надписи на французском языке. На третьих…

По комнате поплыли глухие звуки часового боя.

— Шесть… Семь… — досчитала Кира и вскочила. — Простите, дядя Новер. У нас билеты в кино.

Феликс Орестович суетливо привстал.

— Не смею задерживать, не смею задерживать, — огорченно бормотал он.

Но, вернувшись в комнату, Кира передумала идти в кино. Филипп ее поддержал.

— Черт с ними, с билетами, — решила Кира. — А если я не приеду на дачу, там все посходят с ума. Ты ведь знаешь мою маму! Мигом отлей в таз полведра воды. Теплой. Я начну мыть пол.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

«А снег идет, а снег идет…» — оглушительно констатировал женский голос мощностью в три ватта.

Динамик стоял отдельно от магнитофона. Парень в ядовито-апельсиновой рубахе придерживал одной рукой трясущийся от натуги динамик, а другой перебирал в ящике инструменты. В углу комнаты, возле небольшого аквариума с рыбками, сидели двое мужчин. Они играли в шахматы.

Филипп несколько минут находился в комнате. Однако сумасшедший динамик заглушал все попытки оповестить о себе. Со стороны это было смешно. Как на экране телевизора, когда убирали звук. Отчаявшись, Филипп что было сил хлопнул дверью. Люди, занятые шахматами, в недоумении посмотрели на него. Но объяснить что-либо пока не представлялось возможным.

— К чертям собачьим! — заорал один из игроков, крупноголовый лысеющий мужчина. — Твою фисгармонию надо ремонтировать на площади!

Парень поднял голову. Секунду он непонимающе смотрел на разъяренного мужчину, потом повернул тумблер и усмирил динамик. «И все вокруг чего-то ждет…» — добросовестно дошептывал женский голос.

— Диффузор полетел, — оправдывался парень. — На предельной громкости дребезжит, как старая телега. — Заметив Филиппа, он смолк.

— Скажите, где найти Терновского?

— Людей, которые в обеденный перерыв ищут на заводе шефа, я б лишал прогрессивки. За наивность! — заявил парень и склонился к динамику.

— Подождите. Он сейчас придет, — проговорил второй игрок, человек в черной рубашке с засученными рукавами.

— Шах! — произнес лысеющий мужчина.

— Липовое дело, — ответил второй игрок, окидывая взглядом доску.

— Не быть тебе гроссмейстером, Кудинов, — сказал парень и отодвинул динамик. — Двух гроссмейстерских баллов тебе у нас не вырвать. Садись, — парень кивнул Филиппу.

Филипп сел и огляделся. Вдоль стены на стеллажах стояли осциллографы, звуковые генераторы, вольтметры, амперметры всех типов и десятки других приборов. На небольшом столике серый аппарат с красно-желтой табличкой: «Внимание! Радиоактивность!» Под столиком зеленела решетка выпрямителя. Даже аквариум с рыбками казался причудливым электронным прибором: в воду были опущены лампы, радионаушники, какие-то тросики, проводки.

«Спасибо, снег, тебе…» — оглушительно рванулось из динамика.

Филипп вздрогнул. Парень навалился на динамик, оглянувшись на игроков. В его глазах, серых и круглых, запрыгали развеселые шутихи.

— Стас! Не буди во мне зверя, — добродушно проворчал лысеющий мужчина. — Твое счастье, что этот корифей играет в шахматы так же, как я на рояле.

«Корифей» молчал, брезгливо глядя на доску.

Филипп подошел к Стасу. Тот искоса взглянул на Филиппа, улыбнулся и подмигнул, в сторону игроков.

— Может быть, помочь? — спросил Филипп.

— Мальчик! Я восемьдесят семь лет ремонтирую радиотехническую аппаратуру, — ответил «апельсиновый» Стас. — Просто у меня нет нового диффузора. Весь вышел! Но если вам так хочется помочь, помогите морально. Вон лежат стихи Бернса в переводе Маршака. Почитайте вслух.

Получилось грубо. Стас это почувствовал и улыбнулся.

Филипп тем не менее расценил предложение Стаса как «деликатное» хамство. А хамство, даже деликатное, он прощать не хотел. Надо отыграться.

Филипп взял в руки томик стихов, перелистал и начал читать, добросовестно и деловито:

Нет, у него не лживый взгляд,

Его глаза не лгут.

Они правдиво говорят.

Что их владелец — плут!

— Еще?

— Валяй!

Склонясь у гробового входа,

— О смерть! — воскликнула природа. —

Когда удастся мне опять

Такого олуха создать?

— Еще?

Раздался хохот. Лысеющий мужчина и «корифей» смотрели на них и смеялись.

— Один-ноль в пользу незнакомого молодого человека, — проговорил лысеющий мужчина. — Стас, с тебя причитается.

— Преклоняюсь перед вашей практичностью и находчивостью этого мальчика! — церемонно ответил Стас. Но взять реванш ему не удалось. Непосредственность поведения Филиппа его смутила. И это было заметно.

Где-то стукнула дверь. Послышались тяжелые, размеренные шаги.

— Шеф, что ли?! — проговорил Стас.

Филипп достал спрятанные в карман бумаги. Еще раз оглядел резолюцию директора.

Открылась дверь лаборатории, и на пороге появилась… спина. Могучая спина, затянутая в синюю рабочую спецовку. Над спиной — короткая шея и мощный затылок.

«Знакомая фигура, — мелькнуло в голове Филиппа. — Где я встречал этого человека? Невероятно знакомая фигура…»

Терновский повернулся и прикрыл дверь.

— К вам молодой человек, Виктор Алексеевич! — сказал Стас.

Терновский повернулся к Филиппу. Круглые, маленькие, близко поставленные глаза. «Двустволка!» — подумал Филипп. — Конечно, он. Ну и встреча! Может быть, он вспомнит, как я наседал на него в троллейбусе.

Но Терновский, по-видимому, ничего не вспомнил.

— Чем могу служить?

Филипп встал и молча протянул документы. Терновский извлек из потертого футляра очки и присел к столу.

Лысеющий мужчина и «корифей» продолжали партию. Стас склонился к динамику. Филипп принялся разглядывать аппарат с надписью: «Внимание! Радиоактивность!»

Черт возьми, неужели он все забыл? В памяти всплывали отдельные слова: «гамма-распад», «протон», ласковое, будто итальянское, слово «нейтрино». Впрочем, курс физики они закончили в четвертом семестре, нет, кажется, в третьем… Конечно, в третьем! Еще Шурка Владимиров в середине года перешел на физико-механический факультет. Обрел призвание! А потом началась сплошная механика, детали машин, чертежи, чертежи… И это в век атома! Какой же он конструктор, если не сможет рассчитать защиту от радиации хотя бы в этом приборе?! Чепуха. Допустим, он занимается тепловозами. Зачем ему радиация? Сегодня не нужна, а завтра? Для каких-нибудь атомовозов? И неужели они все знают ядерную физику?! И этот Терновский…

— Так, так, — проговорил Терновский. — Значит, Круглый, Филипп Матвеевич. Приметная у тебя фамилия. Почему же Круглый?!

— Чтоб не спутать с Квадратным! — вставил Стас.

Он не мог пропустить такого случая. Филипп благодарно кивнул ему головой. Стас ответил изысканно вежливым поклоном. «Язва», — подумал Филипп.

— А может, я спутаю? — произнес Терновский.

— Вы?! Никогда! Шутка, иметь тридцатилетний стаж и спутать круглую фигуру с квадратной! Вы даже на человека посмотрите и скажете честно, без всякого, круглый он или квадратный, — с подчеркнутой искренностью сказал Стас.

«И подхалим, — подумал Филипп. — А может быть, издевается?»

Терновский просмотрел бумаги Филиппа, сунул их в карман спецовки и отошел к шахматистам.

«Странная манера беседовать, — подумал Филипп. — Что ж, у каждого своя метода. Подождем».

Минуту Терновский внимательно смотрел на доску, приподнимаясь на носках. Затем изрек:

— Знаете, кто лучше всех играет в шахматы? Извозчик! Во! Что ни шаг, то мат!

— По этому признаку вы тоже неплохой игрок, — ответил лысеющий мужчина.

Терновский рассмеялся. Понравилось.

«…Наверно, добрый дед-мороз», — грохнул динамик.

Терновский вздрогнул. Стас нажал на соскочивший рычажок.

— Ремонтирую для красного уголка, — проговорил он. — Музыка А. Эшпая на слова Е. Евтушенко.

— Рыб кормил?

— Давал. Не жрут, подлые.

— А что давал?

— Пельмени.

— Ты б им еще шашлык предложил.

— У меня с собой сегодня пельмени, — упрямо повторил Стас.

«Наверняка издевается, — решил Филипп. — А все же он — скотина, этот Терновский. Хочет взять меня измором. Чтоб почувствовал, какая между нами дистанция… Если он сейчас заговорит о положении в Южном Вьетнаме, я уйду».

— Так, так, — улыбнулся Терновский. — Значит, новый товарищ? Что ж, познакомьтесь. Павел Афанасьевич Зотов. Заведует лабораторией. — Лысый мужчина приподнялся и дружески кивнул Филиппу.

— Круглый, Филипп Матвеевич.

— Кудинов, Петр Захарович. Лаборант, — продолжал Терновский.

«Корифей» поднял голову от доски и бессмысленно посмотрел на Терновского. Потом перевел взгляд на Филиппа, оглядел его и вновь погрузился в таинства староиндийской защиты.

— Ну, а это Стас. Настройщик.

Стас не шелохнулся.

— Остальные на обеде. Сейчас перерыв. Стас, ознакомь Филиппа с заводом. Покажи, что как.

— А если после перерыва? Мне динамик необходимо доремонтировать.

— Пойди, пойди! Не переутомляй себя.

— Трогательно, — пробормотал Стас и рывком выдернул из розетки штепсель магнитофона. — Пошли, что ли?!

Филипп поднялся и вышел вслед за «апельсиновым» Стасом.

Когда захлопнулась дверь, Стас остановился и замер, жестом приглашая Филиппа прислушаться. «Присылают всяких. А ты возись с ними, с желторотыми! Представляю этого работничка: с дипломом конструктора пришел работать к нам. Ищет, где полегче…»

Филипп повернулся к Стасу и зло прошептал:

— Подслушивать нехорошо.

— Об этом мне говорили в детстве, — шепотом ответил Стас. — Так вот, особенно не суетись. В глазах начальства тебе уже уготовано весьма определенное место. Пошли!

«Странный тип!» — подумал Филипп.

Обеденный перерыв заканчивался. Навстречу по коридору шли люди. Мужчины — медленной санаторной походкой. Женщины — быстро. У многих из них в руках были пакеты. Очевидно, перерыв они тратили на обход торговых точек.

— Как вам нравится этот болван? — спросил Стас.

Он наверняка знал, о ком сейчас думает Филипп.

— По крайней мере он начальник, — нехотя ответил Филипп.

— ОТК! — подчеркнул Стас. — В этом есть свой смысл. Начальником ОТК может быть человек или с головой мудреца, или с головой болвана. Среднего не бывает. Такая должность. Впрочем, поживешь — увидишь. Сейчас мы попадем в сборочный цех. Святая святых! Там дается план, делается программа.

Они поднялись выше этажом. У входа в сборочный Стас остановился.

— Слушайте, экскурсант. Не лучше ли начинать с фундаментальных знаний? С библиотеки?

— Мне все равно, — ответил Филипп.

В библиотеке было сыро. Стас усадил Филиппа в угол и включил настольную лампу.

Минут через десять он приволок кипу различных справочников, каталогов, памяток для контролеров ОТК. Свалив все это перед Филиппом, он сообщил, что зайдет через час.

У Филиппа был безразличный вид. «Как угодно. Можешь вообще не приходить». Стас его понял и пришел через… день, в обед.

— Терновский решил, что вы уволились, — оповестил он, собирая книги. — Неужели было трудно подняться в отдел? Хотя бы утром, перед службой… Идемте в сборочный.

2

Огромный зал был насыщен сиреневым неоновым светом. Удивительно, свет казался осязаемым. Достаточно протянуть руку, чтобы ощутить его волны. И все: длинные, массивные ряды столов, сверлильные станки вдоль одной стены, небольшие фрезерные и часовые станочки вдоль другой, стеклянные шкафчики вдоль третьей — казалось погруженным в огромный аквариум, наполненный сиреневой водой. А несколько пальм в деревянных кадках, расставленных по дну «аквариума», представлялись причудливыми морскими водорослями.

— На этих столах собирают приборы? — поинтересовался Филипп.

— Столы — в кабинете управдома. А это — верстаки! — ответил Стас.

Между верстаками на опрокинутых табуретах сидели рабочие группами по четыре человека и резались в «козла». После каждого оглушительного «пошел!» игрок вскидывал глаза на электрические часы. До окончания перерыва оставалось две-три минуты. Надо успеть!

Возле сверлильного станка столпилось несколько ребят. Председательствовал Рябчиков. Тот самый Рябчиков, которого обидел профком. Он демонстрировал какой-то продолговатый предмет.

— Петя Рябчиков. Настраивает радиометрические станции. Если тебя прикомандируют к нему, будете вместе облетывать станции и получать летные. Правда, этот золотоносный прииск уже разделен на отдельные концессии, которые контролируют одни и те же представители ОТК, но, может, как-нибудь втиснешься. Верных сорок-пятьдесят рублей в месяц. Помимо зарплаты.

Стас толкнул застекленную дверь, и они вошли в небольшую комнату. На верстаке стоял незнакомый Филиппу прибор с открытым кожухом. Медленно двигался рулон с линованной бумагой, скользила игла, оставляя тонкую кривую. На полу стоял предмет в форме усеченного конуса. Плотный, коренастый человек в тенниске пристально следил за движением самописца.

— После обеда назначили полет, а самописец выбрасывает. Хоть тресни! Вторые сутки вожусь, — вместо приветствия проговорил мужчина, мельком оглядев Стаса и Филиппа.

— Ты высокое проверил? — спросил Стас, подходя к мужчине.

— Еще бы! Там порядок.

Обеденный перерыв кончился. В комнате появились Рябчиков и несколько ребят.

— Слушай, Дима! — с порога крикнул Рябчиков. — Ты проверь кондер на высоком. Я вспомнил! Это нам подсунули прошломесячные, которые мы отбраковали. Они на корпус коротят.

Дима посмотрел на Рябчикова:

— Если верно, пойду к директору. Гады! Двое суток потерял! И Это не в первый раз.

Неуверенно тренькнул телефон. Рябчиков взял трубку.

— Да, — лениво произнес он. — Кого? Нет здесь никаких Круглых.

Филипп удивленно оглянулся:

— Может быть, меня?

— Ваша фамилия Круглый? Звонил Терновский.

Филипп набрал номер, который продиктовал ему Стас.

— Это говорит Филипп… Вы меня разыскивали?

Стас подсказал:

— Виктор Алексеевич.

Терновский говорил в трубку:

— Вот что, дружок. К тебе сейчас подойдет мастер Воробьев. Надо проверить и принять три прибора ПОА-один. Чертежики посмотри. В общем, действуй…

Раздались короткие гудки отбоя.

— Ну, что он там? — спросил Стас.

Филипп передал. Стас усмехнулся.

— Хитер, черт. Эти приборы уже две недели принимают. Первые образцы. То у них отсекатель отказывает, то вибратор. А план жмет. Ты, конечно, их примешь, по малолетству. Пройдет — хорошо, не пройдет — тебе выговор. А Терновский чист. На такие штуки у него ума хватает.

В комнату вошел небольшого роста человечек в черном, лоснящемся от времени и грязи костюме.

— А, Миллиметр! Салют! — приветствовали его настройщики. — Заблудился, что ли?

Миллиметр с деловым видом оглядел гогочущую компанию и подошел к Филиппу.

— Ты, что ли, новый отэкашник?.

— Ну, я, — ответил Филипп, сдерживая улыбку.

К этому человеку удивительно шло прозвище Миллиметр.

— Пошли, что ли… Виктор Алексеевич сказал, что ты будешь принимать ПОА, — торопливо проговорил он, то и дело озираясь.

Чувствовалось, он не любит эту комнату, где его встречали издевательским прозвищем.

— Моё фамилие Воробьев. Я мастер. Вот.

— Не «моё», а «моя». Столько лет живешь в Ленинграде и не можешь научиться правильно разговаривать! — задиристо проговорил Рябчиков.

— Не твое дело. Собрались тут рвачи всякие! Наряды только закрывать любите. Прохиндеи!

«Прохиндеи» дружно взвыли. Воробьев юркнул в дверь и поманил Филиппа. Филипп вышел.

— Не дай бог иметь такую бригаду на своем участке. И как с ними их мастер справляется?! — частил Воробьев, искоса поглядывая на Филиппа. — Так вот. Мы в этих ПОА все исправили. Отсекатель и вибратор. В общем, все.

Филипп с трудом узнал цех, покинутый несколько минут назад. Нет, это уже была не тихая заводь аквариума, наполненного сиреневой водой.

Скрип, стук, смех, звон, вспышки… Множество рук, мелькающих в воздухе; множество рук, снующих по верстакам; множество рук, держащих детали: хромированные, анодированные, дюралевые, латунные, из оргстекла…

Люди за верстаками похожи на бойцов в траншеях. Ряд за рядом, ряд за рядом. Одни одновременно встают. Другие одновременно садятся. Третьи нагибаются, выпрямляются; прохаживаются между верстаками.

Мешанина звуков, пятна света, запахи металлов, краски, кремния, табака. И над всем этим — песенка Буратино из детской радиопередачи…

Филипп двинулся за Воробьевым по узкому коридорчику между верстаками. Они пересекли цех.

У стены сидел худощавый парень. Перед ним на верстаке стоял прибор, окрашенный в серый молотковый цвет, с желто-красной табличкой: «Внимание! Радиоактивность!» Сквозь квадратное отверстие на верхней крышке прибора виднелась часть бункера, наполненного зеленоватой породой. Порода слегка подрагивала и уменьшалась в объеме — она просыпалась вовнутрь прибора.

— Вот он, мучитель, — проговорил Воробьев, присаживаясь на стул. — Принимай! Комплектация в порядке.

«Чертов Миллиметр, — подумал Филипп, — и главное, глаз не спускает. Как же его принимать? На вкус, что ли, попробовать?»

«Это очень хорошо. Даже очень хорошо-о-о!» — писклявил Буратино.

«Еще минута молчания, — Миллиметр поймет, что я олух в этих вопросах, и, конечно, воспользуется такой ситуацией», — думал Филипп.

— Слушайте, — заговорил худощавый парень. — Простите, я не знаю вашего имени.

— Филипп.

— А меня — Коля. Прибор этот новый. Только внедряется. Я могу дать вам чертежи. Посмотрите, тогда и принимайте.

Коля улыбнулся. Филипп тоже улыбнулся. Улыбнулся и Воробьев. Дальше водить друг друга за нос не было смысла.

«У Миллиметра симпатичная улыбка», — подумал Филипп, взяв в руки альбом с чертежами.

— Хотите, я расскажу вам принцип работы? — проговорил Коля. — Тогда легче будет разбираться в чертежах.

— Идет! — ответил Филипп и сел перед прибором.

— ПОА — это значит полевой обогатитель алмазов… Прибор лабораторный. В бункер засыпается раздробленная порода — кимберлит, содержащая алмазы. Задача прибора — отделить от кимберлита крупинки алмаза. Для этого порода подвергается облучению. А под действием радиации алмазы начинают светиться. И только алмазы — такая уж у них привычка… А дальше сплошная механика. Светящиеся алмазы воздействуют на фотоэлементы, срабатывает отсекатель — и алмаз попадает в копилку. Ясно?

— Ну, как в метро, когда опускаешь пятак, — пояснил Миллиметр.

Филипп кивнул.

— Значит, сейчас в приборе находится источник радиации?

— Нет. К сожалению, с изотопом прибор можно опробовать только на месте работ, а не у нас на заводе. Умненькие инструкции.

— Так что же заставляет светиться эти алмазы?

— Алмазы?! Я их и в глаза не видал. Мы забрасываем в пустую породу обыкновенный рис. А чтобы сработал фотоэлемент, рис покрываем фосфором. Доходит? Фосфор-то светится самостоятельно, и никаких тебе облучений не требуется. Ведь нам главное что?

— Мне главное, чтобы механическая часть была в порядке, — важно произнес Миллиметр.

— Тебе главное, чтобы ОТК пропустил, — пошутил Коля. — Главное — проверить, как срабатывает механическая часть под действием светового импульса. Не имеет значения для нас, фосфор это или облученный алмаз…

В это мгновение в приборе что-то резко щелкнуло.

— Вот! — радостно произнес Коля. — Поймали голубчика. Отсекатель работает мирово. Уже десятую рисинку поймал. Я засыпал двенадцать. Еще две — и будет сто процентов.

Филипп раскрыл чертежи. Темно-коричневые линии на светло-коричневом фоне отсинькованных листов для него были не просто абстракцией, а определенной и ясной мыслью. Он любил разгадывать такой ребус, за ним вставал конкретный предмет. Это было увлекательно и привычно. Разрезы, проекции, аксонометрия… Чертежи оживали!

— Электронная схема в ажуре! — послышался голос Стаса. Он стоял за спиной Филиппа, с интересом наблюдая, как Филипп будет «вживаться» в производство. — Я сам ее проверил. Правда, транзисторы шумят. Но ничего…

— И отсекатель с вибратором налажены, — заметил Коля.

Он повернул тумблер, и прибор захлебнулся пронзительным, дребезжащим звуком. Кимберлитовая порода стремительно уменьшалась в объеме.

— Порядок! — констатировал Стас.

— Ладно. Закругляйтесь, — вмешался Воробьев, — Просматривай комплектацию и подписывай сдаточную. Ну и приборчик! План прошлого месяца мы из-за него сорвали.

Воробьев подтянул к Филиппу ящик с комплектацией.

— Привет, старик!

Филипп обернулся. Левка скалил зубы. Руки у него, как всегда, были заняты какими-то деталями. Из кармана тужурки торчала логарифмическая линейка. Под мышкой зажата пачка чертежей.

— Тебе надо научиться здороваться с помощью ног, — проговорил Филипп. — Иначе со своими вечно нагруженными дланями ты можешь прослыть невежливым человеком.

— Чепуха. Рукопожатие вредно. Я читал, где-то приветствуют друг друга носами. Есть такие племена.

— Для этого тебе надо будет купить носовой платок. Лишние расходы.

— Это чтоб вытирать нос перед здоровканьем, — разъяснил Воробьев Стасу.

— Благодарю, — кивнул Стас Воробьеву.

Миллиметр смутился. Все рассмеялись.

— Значит, ты принимаешь ПОА? — произнес Левка. — Понятно. У меня к тебе два слова. Ты уровень радиации проверил?

— Нет.

— Так проверь. Ты контрольный мастер.

— Ну, знаете! Это слишком, — вскипел Воробьев. — Радиацию проверила комиссия, а тут всякие суются в работу. То то, то это! Все выполнено по чертежам. Я позвоню Терновскому и скажу, что ОТК саботирует прием готовой продукции.

Воробьев отошел. Ребята проводили его взглядом. Издали Миллиметра почти не было видно из-за верстаков.

— Склочник, — проговорил Стас. — Даже не поинтересовался, примем приборы или нет.

— Так в чем же дело? — Филипп повернулся к Левке.

— Понимаешь, уровень радиации на поверхности этого прибора должен быть не более десяти миллирентген в час. По нормам.

— Ну?

— А на самом деле около ста миллирентген!

— Что?!

— Не веришь? Садись и пересчитай. В десять раз больше! Представляешь!

…Проходя мимо конторки мастера, они видели, как Воробьев с кем-то разговаривал по телефону.

— События назревают, — серьезно проговорил Стас. — Кому-то из конструкторов всыпят.

— В том-то и дело, что прибор сделан по чертежам, — поддержал Филипп. Кто же это напахал?

— Кто, кто… Женька, вот кто, — ответил Левка и провел пальцем по апельсиновой рубахе Стаса. При этом он едва не выронил зажатую в кулак деталь. — Где ты раздобыл эту Африку?

— В Апраксином. В магазине новинок.

Они вышли из цеха.

Левка остановился и присел на подоконник. Стас сел рядом. Филипп прислонился к распахнутой раме. В желтом солнечном квадрате на цементном полу площадки появился серый двугорбый верблюд.

— Женьке поручили пересчитать толщину свинцовой защиты от радиации. А он занялся пресс-формой для инвалидной артели. По заказу «частного предпринимателя» Рябчикова. Вдруг звонят из литейного, требуют техзадание на свинцовый экран. Он, видно, струсил, поднял старые данные, набросил три миллиметра, скорректировал старые чертежи и отослал.

— Что ж ты раньше молчал? До того, как…

— Я не знал! — перебил Стаса Левка. — И никто не знал. Просто я рассчитывал одну деталь и столкнулся с этим вопросом. Обратился к Женьке и понял: он ни черта не понимает. Потом он стал меня уверять, что спущенные им в литейный и к технологам размеры — самый раз. И стал жалеть, что в условиях завода нельзя замерить уровень радиации…

— Почему? — спросил Филипп.

— Потому, что за этот пункт отвечают авторы прибора — центральное конструкторское бюро, а не исполнитель — завод. Вообще-то на заводе даже нет своего изотопа.

— Интересно. Тогда как мне проверять уровень радиации? — произнес Филипп.

— Затребуй! — воскликнул Левка. — Ты понимаешь, насколько это серьезно! Людей можно облучить.

— Факт! — согласился Стас. — Если что случится, тебе отвечать в первую очередь.

— С ума можно сойти! — застонал Левка, глядя на рубашку Стаса. — Слушай, может быть, там есть еще одна?

— Откуда я знаю?! Я купил позавчера. Апельсиновых было несколько штук, — ответил Стас.

— С каких пор ты стал пижоном? — поинтересовался Филипп.

— С некоторых! — исчерпывающе ответил Левка.

Он соскользнул с подоконника и побежал вниз, перескакивая через ступеньки. Верблюд остался с одним горбом.

Филипп оттолкнулся всем телом от рамы, подошел к перилам и заглянул вниз. На площадке второго этажа мелькнула фигура Нины из конструкторского.

— Его бдительности может позавидовать целая погранзастава, — пробормотал Филипп и повернулся к Стасу: — Пошли, что ли?!

— Как, по-твоему, он не мог ошибиться в расчетах?

— Левка?!

— Во всяком случае, необходимо еще раз пересчитать, прежде чем подымать шум.

— Посмотрим, что скажет Терновский.

Стас усмехнулся и полез в карман за папиросами.

— Я тебе не завидую.

Из дверей цеха вышел Женя Маркелов. Он занял у окна место Левки.

— Я думал, что ты решил не работать в ОТК. Где ты пропадал?

— Взвешивал и размышлял! — ответил Филипп. — Знаешь, мне поручили принимать ПОА.

Молчание.

— Ну так что?! Принимай. К сожалению, в условиях завода испытания с изотопом не предусмотрены. Глупо.

— Я знаю. Придется затребовать изотоп. Хотя бы для первых приборов.

— Речь не мальчика, а мужа, — усмехнулся Маркелов. — Для чего тебе эта возня? Есть инструкция по приемке и чертежи.

Стас притушил окурок о край подоконника и швырнул его в окно.

— Будет обычный разговор конструктора, запоровшего прибор, с представителем ОТК! Гуд бай, конгрессмены! Кстати, Филипп, без меня к Терновскому не ходи. Скушает! Я в лаборатории.

Стас ушел.

— Тебя Левка взбаламутил?

— Давай уважать слова, Женька! Не взбаламутил, а предупредил. Как честный человек и товарищ. И я буду делать то, что мне положено.

— Я знаю, ты упрям. Еще со школы знаю. Правда, мы никогда не были друзьями, но товарищами, черт возьми, были. Так что я не советую тебе вставлять палки в колеса. Можно завалить квартальный план. И начальство этого не допустит, поверь мне. Неприятностей не оберешься. И главное, ты ни за что не отвечаешь. Все по чертежам!

— Главное?! Главное — покалеченные этими чертовыми лучами люди.

— Не надо поз! За неделю — две работы с ними ничего не случится. А больше этот прибор не проработает, опытная партия с массой недоделок.

Женька, Женька! Они знакомы с четвертого класса. Они знакомы двенадцать лет. Бессменный староста! И в школе и в институте. Почему?! Не знаю. Его назначали. Классные руководители, потом деканат. Номенклатурный мальчик, номенклатурный студент. Странно, знал человека двенадцать лет и не знаю, какой он! У него искривленный мизинец на левой руке. Последствие полиомиелита. Долгие годы Женьку называли Мизинец. И все?! Нет, не все! Я его уважал. Он был неплохой староста. В институте это важно — разные ходатайства, просьбы. У них на факультете около двух тысяч студентов. И у каждого свои дела. Хороший староста — это очень важно. Вот теперь, пожалуй, и все! С Левкой познакомились в институте, а знаю о нем больше, чем о Маркелове.

— Мы не дети. Жизнь есть жизнь. Ты ведь понимаешь, мне может влететь за ПОА.

— Принимая во внимание пресс-форму для артели инвалидов?

— Кто о ней знает? И моей подписи нет в чертежах!

— А на ПОА есть?

— Еще бы! Конструктор — Маркелов! И мы неплохо с тобой посидим на аванс, что я сорвал за пресс-форму, а, Филипп?

— Взятка?

— Кретин. Мы же друзья!

— Дай закурить.

Женя достал сигареты и протянул Филиппу. «Яхта». С фильтром. «Бережет здоровье», — подумал Филипп и закурил от маленького пистолетика-зажигалки.

— Ну ладно, я пошел! — Женя подбросил зажигалку и ловко поймал.

— Погоди!

У сигареты теплый и горьковатый дым.

— В общем, я пересчитаю экран и, если подтвердятся Левкины выводы, прибор не приму!

— Напрасно! Боюсь, пожалеешь. Коллектив борется за план, а ты противопоставляешь себя коллективу. Есть такая формулировочка, — усмехнулся Женя, спрятал пистолет-зажигалку и ушел.

…Черт возьми! Мы стали совсем взрослые люди. Совсем! Со своей точкой зрения на жизнь. Когда это произошло? Школа, институт… Там все кажутся одинаковыми. Но там незаметно происходит накопление «количества». И вдруг в какое-то мгновение «количество» переходит в «качество». Левка, Женька, Филипп — исчезают! Появляются Лев Борисович, Евгений Степанович, Филипп Матвеевич! Взрослые люди.

3

Терновский сидел в своем небольшом кабинете. От его массивной фигуры кабинет казался еще меньше. Напротив, заложив нога на ногу, расположился заведующий лабораторией Зотов.

— Садитесь. Чего стоите? — предложил Зотов Филиппу и Стасу.

— Ты, Павел, распоряжайся у себя в лаборатории. Не заслужили. Пусть стоят. — Терновский оглядел ребят, продолжая копаться в ворохе бумаг.

Стас пожал плечами, Филипп, не торопясь, взял стул, слегка отодвинул его от стены и сел. Он слышал, как шорох бумаг на мгновение прекратился и вновь возобновился.

— Вы уже просматривали эту стопку, Виктор Алексеевич, — не выдержал Стас. В его тоне было искреннее доброжелательство.

— Не твое дело! — взорвался Терновский и повернулся к Филиппу: — Почему не приняли три прибора ПОА?

— Видите ли…

— Механическая часть в порядке?! — перебил Терновский. — Демагогию я рекомендую оставить в институте. Здесь производство. Завод! Механическая часть в порядке?

— В порядке! — сдерживая злость, ответил Филипп. — Что-то щелкает!

— «Щелкает». И это говорит инженер! Старший контрольный мастер! — не унимался Терновский.

— Ты, Виктор Алексеевич, напрасно. Парень несколько дней как на работе. Он даже не знает, как сдаточную подписать. Учить надо! — произнес Зотов и вышел.

Секунду Терновский прицеливался «двустволкой» в голубую дверь, потом что-то недовольно пробормотал и притих. Стас с интересом разглядывал кончики своих сандалет. Филипп разглядывал Стаса.

— Садись тоже, — кивнул Терновский Стасу. — Чего уж там.

— Вы не беспокойтесь, — голосом доставщика телеграмм ответил Стас. — Я и постоять могу. Мне нетрудно. Это Филиппу трудно с непривычки. Ничего, притрется.

— Прав Павел. Учить надо. А я тут раскричался, старый дурень. Сами понимаете, квартал сдаем. Думаете, мне легко? Да и нас никто не учил.

— Это заметно, — выдохнул Стас.

— Чего?

— Я?! Ничего. Вам показалось.

— Надоело все. Скорей бы на пенсию уйти, — почему-то впадая в дружескую откровенность, произнес Терновский. — Занялся бы садоводством на своей «сотке». В этом году огурчики снял. Один к одному.

— Зеленые? — поинтересовался Стас.

— Замечаю, давно замечаю: шутишь ты надо мной. Случается, и хамством пахнет, — проговорил Терновский.

Стас смутился. Его лицо слегка побледнело, потом покрылось розовыми пятнами. Под глазами и на лбу.

— Да что с вас взять? Молодо-зелено. А приборчики ПОА все же надо принять, я так полагаю. Помолчите-ка! Дайте сказать. Я ведь начальник отдела, и я в конечном счете отвечаю. Есть постановление государственной комиссии: уровень радиации в условиях завода не замерять. Изотоп вставляют в прибор только на месте работ…

— Неправильное постановление! — проговорил Филипп.

— Это не наше дело. Комиссия состоит из авторитетных товарищей.

— Ну и что?! Может быть, они ошиблись.

— Ты, я вижу, тоже из этих… демагогов. Сразу видно, жизни не нюхал. И куда присылают?! В ОТК. Раз прибор соответствует чертежам — принимай! За остальное отвечают разработчики и конструкторский отдел. Так мы с вами вряд ли вытянем квартальный план. На всякий случай ты мне служебную напиши, после первого разберем. А пока давайте не превышать полномочий. Все! Можете идти!

— Конечно. Какое нам, собственно, дело?! — произнес Стас.

Филиппу показалось, что он не понял Стаса. Нет, все верно. Он не ослышался. Это, пожалуй, подлость.

— Наша хата с краю, — продолжал Стас. — Только дело в том, что в этих приборах недопустимо велик уровень шумов транзисторов — сто микровольт. Прибор срабатывает вхолостую.

Терновский оглушительно хлопнул ладонью по столу и вскочил. Его круглое лицо побагровело.

— Так куда ты раньше смотрел? А?! Ну, погоди, Ларионов! Магнитофон ремонтируешь?! Халтурщик! Убирайтесь отсюда! Оба!

Филипп и Стас выскочили. Уборщица Маша испуганно посмотрела на них. В коридор высунулись любопытные физиономии: крик Терновского был слышен всему отделу.

На площадке остановились и закурили.

— Ничего не понимаю. Ты ведь мне сказал, что с электроникой все в порядке, — заговорил Филипп.

— Электроника в ажуре. Просто я чувствовал, что шеф прикажет тебе принять эти приборы. Отказать у тебя нет оснований. Вопрос о повышенной радиации — болтовня. Покамест. Нужны расчеты! Теперь, по крайней мере до понедельника, у тебя будет возможность подготовить расчеты. Надо подсунуть их прямо директору. Жаль, главный инженер в отпуске.

— Значит, весь удар ты взял на себя?!

— С тебя полбанки. Впрочем, можно отделаться кружкой пива, по случаю субботы!

— Идет! Я, признаться, подумал, что ты сволочь.

— Первое впечатление. Есть один шалман под названием «Святой Себастьян». Пиво — в массы. К пиву — элегантные бутерброды.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

В «Святом Себастьяне», что скрывался под вывеской «Пиво — воды», было прохладно и шумно.

Слева от двери выстроились голубые автоматы с бутербродами, справа — красные, с пивом и водой. И слева и справа кассы. В кассах продаются жетончики. Стас свернул налево, Филипп — направо. Получив два жетончика, Филипп опустил их в щель. Через секунду автомат взволнованно задышал, семафорно перемигнул красно-зеленым огоньком и выплеснул в граненую кружку дозу пива. Филипп подставил вторую кружку. Еще одна доза. Точно до кромки. Как в аптеке. Взяв обе кружки, Филипп оглянулся. Стас расположился возле окна и махал Филиппу рукой. Однако пройти к нему было не так просто, особенно с полными кружками в руках.

Около столов, в беспорядке расставленных по залу, митинговали.

— Все же у собак еще очень низкая сознательность, — доносилось С левой стороны. — Вот у меня пес, сеттер…

Филиппу хотелось рассмеяться, он скосил глаза и оглядел мужчину, который жаловался на низкую собачью сознательность. Мужчина был пьян. За пазухой у него обрисовывался предмет, напоминающий очертаниями бутылку. Мужчина уважал кредо закусочной, выраженное лаконичной надписью: «Распитие водки запрещено!»

Филипп почувствовал, как пиво выплескивается из кружки. Нечего смотреть по сторонам.

Стас двинулся навстречу Филиппу и взял одну кружку. На пятнистом мраморе стола лежали четыре бутерброда: два с колбасой, два с сыром. Небольшие и аппетитные. Стас поставил кружку и бросил в нее щепотку соли. Соль опускалась на дно кружки светлыми точечками.

— Пиво — это вещь! — проговорил Стас. — Я пил как-то на выставке черное чешское…

Филипп молчал. Он слабо разбирался в этом вопросе. Ему пиво всегда казалось кисловато-горьким. Филиппу было жарко в пиджаке.

— А какие девочки разносили это пиво! — продолжал Стас. — С одной я познакомился. Анжелка. Студентка. Изучает русский. Работала официанткой вместо практики. Три часа сидел за ее столиком, а потом оказалось, что у нее жених. А как у тебя с этим вопросом? Не женат?

— На выданье, — ответил Филипп и снял пиджак. — Куда бы его пихнуть?

— Давай сюда!

Стас взял пиджак, отвернулся к окну и нацепил его на шпингалет.

— Порядок!

— Теплое, — проговорил Филипп, отпивая глоток.

— Нормальное, — вставил Стас. — Просто у тебя плохое настроение.

— По-твоему, нет причин?

— Нет, почему же. Но не стоит этому придавать значение. Обыкновенные производственные отношения. Притрешься. Когда-то, мальчишкой, я плавал юнгой. На «Декабристе». Есть такая кастрюля. Мне казалось: когда научусь в шторм задраивать люк, стану морским волком. Научился. Но волком не стал. Стал учеником в радиомастерской при Ленторге, потом настройщиком радиотехнической аппаратуры.

— Почему?

— Там больше платили. Так сказать, романтику заел быт. Взял и съел, как я съем этот бутерброд.

Стас одним махом отхватил половину бутерброда с сыром. Ровно половину. Отпил несколько глотков и равнодушно вложил вторую половину между двумя рядами ровных ослепительных зубов стопроцентного американского киногероя. Несколько секунд — и от бутерброда остались крошки.

— Вообще-то романтике здорово достается от прозы жизни. Иногда так хочется вознестись, стряхнуть с себя земные путы. А смотришь — возноситься-то не на что. Нет монеты. Цинично?

— И глупо.

— Ну это ты зря. Что-что, только не глупо. Почему ты не ешь?

Филипп взял бутерброд. Колбаса была свежая и слегка пахла чесноком. Пена в кружке осела и таяла небольшими белесыми пятачками. Филипп немного отпил и закусил бутербродом.

— Глупо, говоришь? Нет, именно цинично. Хочешь знать, что с тобой будет через некоторое время? Просмотришь ты эти ПОА, удостоверишься, что сделано по чертежам, и примешь эти приборчики с повышенным уровнем радиации. Пусть отвечают конструктора. Плюнешь на романтику и станешь…

— При чем тут романтика?! Обыкновенная, элементарная порядочность и честность.

— Порядочность?! Честность?! — Стас напряженно засмеялся. — Как, по-твоему, Терновский честен? Интересно, ты хоть немножко поразмыслил над тем, что сегодня произошло? Почему я вызвал у начальника техконтроля чувство этой самой элементарной порядочности, а ты, старший контрольный мастер, не смог, а? Хотя твои сомнения в качестве защиты от радиации куда важней, чем несчастный шум в транзисторах… Да потому, что за подбор полупроводниковых триодов отвечает ОТК, а за расчет прибора — конструктор. Юридически Терновский — порядочный и принципиальный человек. А де-факто он сволочь! Почему? Сейчас объясню. Только принесу еще пива.

Стас взял кружку и стал пробираться к автомату, небрежно расталкивая митингующих. Филиппу казалось, что кто-нибудь сейчас повернется и затеет с ним скандал. Но люди терпеливо уступали Стасу дорогу, то ли не обращая внимания, то ли не желая вступать с ним в дискуссию. Апельсиновая рубашка ярко высвечивалась на фоне синих и серых спецовок. Однако — стоп! Кажется, кто-то возмутился. Слишком уж этот Стас бесцеремонен. И возмутился гражданин со спрятанной за пазухой бутылкой. Он что-то проговорил вслед Стасу… Вот Стас возвращается, слегка наклоняется к гражданину и что-то нашептывает ему. Гражданин отшатнулся.

— Ты сам туда иди, понял?! Стиляга!

Филипп видел, что Стас был очень доволен реакцией гражданина. Он дружески улыбнулся возмущенному хозяину «малосознательного» сеттера и повернулся к нему спиной.

Чем-то он нравится, чем-то — нет. Чего больше — симпатии или антипатии? Не понять! Вообще-то он странный человек… Ерунда! Философствующий мещанин. Или скептик. Они всегда кажутся интересными и смешными. Особенно молодые. А сколько ему? Он, конечно, старше. Это ясно.

— Слушай, а какого ты года?

— Тридцать пятого, — ответил Стас, водружая на мраморную поверхность стола вторую кружку пива. — А ты?

— Сорокового. Это тебя смущает?

— Не в этом дело. Ты пока не знаешь, как вести себя в новой обстановке. Если серьезно — могут подумать, что ты задаешься. Если простецки — могут с тобой обращаться запанибрата. А ты, вероятно, мечтаешь стать директором. А может быть, ты просто глуп и пыжишься. Впрочем, по тому, как ты себя вел в лаборатории, этого, не скажешь… Какой же ты на самом деле?! — Стас положил руки на стол, уткнулся подбородком в сжатые кулаки и с подчеркнутым любопытством уставился на Филиппа: — Какой же ты?!

— Да брось! — вдруг смутился Филипп. — Обыкновенный.

— Обыкновенный. Средний! Оптимальный!! Так сказать, среднеарифметический. Если можно было бы сложить все индивидуумы в кучу и разделить на число носов, то получился бы средний молодой человек. Эдакий середнячок. Обыкновенный человек, который за столом всегда у нас не лишний. А может быть, лишний, а? Может быть, потому, что все привыкли считать себя обыкновенными, у нас столько еще неприятностей?

— Вот как! Теперь я тебя немного понимаю, — улыбнулся Филипп. — Представитель секты неврастеников-нигилистов. Говоря проще…

— Проще не надо! — неожиданно зло заявил Стас. — Я не обыкновенный. Я могу понять. Мне даже известно значение слов «адекватный» или, к примеру, «люмбаго»…

— Ну вот, — огорченно произнес Филипп. — Мы еще не успели хорошо познакомиться, как успели хорошо разругаться.

Стас улыбнулся. Казалось, что он вспомнил смешной случай и еле сдерживается, чтоб его не рассказать.

— Чепуха! Сплошной треп. Я ведь тебе сказал: романтику заел быт. В качестве иллюстрации поговорим о Терновском.

Стас сделал несколько больших глотков и вытер губы салфеткой.

— Итак, Терновский В. А. родился в эпоху бурь и революций. В легендарном семнадцатом году ему едва ли минуло тринадцать лет, тем не менее при случае он любит вспомнить, как брал Зимний. Освоился до того, что вспоминает детали. Это безусловно говорит о хорошей зрительной памяти — с фотографической точностью воспроизводит популярный эпизод из популярного фильма, посвященного штурму Зимнего. Но не в этом его основное достоинство. Главное, он дурак…

— Льешь?!

— Ничуть.

— Значит, мне показалось. Удивительно, столько умников на этом заводе, а в начальниках ходит дурак.

— Производственная необходимость.

Филиппа начинал раздражать этот малознакомый парень со своими категорическими суждениями. Он чувствовал, что, если вновь разгорится спор, он не станет смягчать обстановку и уйдет. Плевать! Пусть обижается! Тоже нашелся ментор! Стас не заметил раздражения в тоне Филиппа. Он, пожалуй, не замечал и самого Филиппа. Он был поглощен своими мыслями и пивом.

— Дураки поступают просто. Они немного кокетничают, набивают себе цену, стучат кулаком и в конечном счете принимают брак. Собственно, не брак, а брачок. Маленький и незаметный. Брачок есть всегда, когда на заводе штурмовщина. Крупный брак он не пропустит, если непосредственно отвечает. Под суд и дуракам лень идти. А умный наоборот! Он заставляет работать цех. ОТК — это сила! Хотя это и сопряжено со многими неприятностями…

Филипп, пропустив мимо ушей рассуждения Стаса, уловил его последнюю фразу и задал вопрос:

— Почему?

— Что значит, человек первый день на производстве, — перевел дух Стас и незамедлительно изрек сентенцию: — Деньги нужны всем! И работникам ОТК, и почтальонам. Но, в отличие от всех прочих сограждан, работники ОТК попали в идиотское положение: чем добросовестней они работают, тем меньше получают. Если ты не пропустишь этот несчастный ПОА из-за повышенного уровня радиации, то сорвешь выполнение плана. Именно ты, а не кто иной лишит завод премии. В глазах общественности ты будешь занудой. Когда опаздывает автобус, принято ругать водителя, а не перекрытый железнодорожный шлагбаум… И сам ты лишаешься премии. А разве ты себе враг?

— Действительно. Смешное положение.

Стас уже не раздражал Филиппа. Наоборот. Он говорил о вещах, о которых. Филипп не имел почти ни малейшего представления.

— Твоя проповедь о служебном долге, или — как ее? — порядочности, нужна Терновскому, как в носу зубы. Тем более он ничем не рискует! Он любит светло-коричневые, голубоватые и розовые хрустящие фантики. Они вносят успокоение в его семейную душу. — Стас отпил несколько глотков и заключил: — А что делать?! Жить-то надо!

Филипп никак не мог справиться с бутербродом. Он слушал, изредка отхлебывая пиво, как чай. Заметив, что Стас поглядывает на второй бутерброд с сыром, Филипп придвинул к нему тарелочку. Стас не заставил себя долго упрашивать.

— К примеру, наш завод, — продолжал Стас…

Сегодня он чувствовал себя в ударе. Ему чем-то нравился Филипп. У Стаса не было друзей на заводе. Шесть лет работы — и ни одного друга. Бывает и так. Приятелей много, а друзей нет. Он был женат. Вернее, якобы женат. Вот уж с полгода, как они не живут вместе. Когда его спрашивают о причине разлада, он отвечает: «Не сошлись родителями». Это правда. Почти… Он жил с матерью, линотиписткой типографии имени Володарского. Мать каждую неделю сватала ему какую-нибудь из «испытанных» девушек-наборщиц. Девушки, красные от смущения, волнения и чая, уходили. Стасу они не нравились, и он их не провожал. Вначале Стаса это развлекало, потом — надоело. У него было несколько случайных приятельниц, с которыми он проводил вечера. Стас коллекционировал пластинки и магнитофонные ленты с записями модных песенок и джазовой музыки, пил при случае пиво «Сенатор», носил модные рубахи. Летом он ездил в альплагерь «Али-Бек», где слыл своим парнем. В один из отпусков купил мотоцикл «ИЖ» и носился по пригородам Ленинграда, нервируя дачников. Ухлопав в восемнадцать дней шестьдесят рублей на запчасти и восемь рублей на штрафы за «превышение и нарушение», он продал мотоцикл… Учился Стас в радиотехническом техникуме. Заочно. Техникум он собирался кончать в этом году; впрочем, у него были кое-какие задолженности еще за первый курс. Но это не в счет. Сдаст. В техникуме он на хорошем счету.

В двадцать семь лет можно добиться большего: стать инженером, как этот парень, что напротив него мусолит изогнутую ручку пивной кружки. Но у бывшего юнги было не все гладко в жизни. Отец Стаса, старпом с «Декабриста», редко бывал дома. После того как отец настоял на списании Стаса с пароходства (Ларионов-младший плохо переносил плавания), Стас видел отца раз десять, не больше, и не особенно жалел об этом: у отца появилась в Кронштадте другая семья. В школе Стасу было трудно ужиться с товарищами, которые понятия не имели о зюйд-весте и такелаже. Мать пристроила его в радиомастерскую Ленторга, расположенную в Апраксиной дворе.

Замученные финотделом бывшие частники-мастера, похожие друг на друга сытыми животами, перетянутыми плетеными цветными поясками, преподали Стасу первые уроки цинизма. На дочери одного из них он потом и женился. Возможно, и Стас купил бы себе цветной артельный ремешок, но мать уговорила его уйти на завод. Однако бойкая артельная хватка и определенный взгляд на вещи глубоко в нем укоренились…

Что знает о жизни этот парень? Этот Филипп?! Школу, институт, завод. Все гладко, все под наблюдением родителей. Обеспеченные люди. Квартира из нескольких комнат, в углу старый, доставшийся от бабушки рояль. С каким вниманием он ловит каждое его слово…

— У вас дом, а есть рояль?

Вопрос был неожиданным. Филипп отрицательно покачал головой.

— Не может быть, — усмехнулся Стас. — Ну, а сколько у вас комнат? Три? Или четыре?!

— Две, — ответил Филипп.

Стас забарабанил пальцем по столу.

— Так вот, к примеру, наш завод, — продолжал он. — Есть «Электросила», «Светлана», «ГОМЗ», «Кировский». С мощной автоматикой, конвейерными линиями. Там точно рассчитаны возможности. А наш? Семьсот человек с уборщицами. План — будь здоров! Вот и гоним! Как попало. Лишь бы спихнуть. Лишь бы прибор на заводских испытаниях не свалился, а там хоть трава не расти… Ты посмотри, кто пришел!

Филипп оглянулся. Возле кассы стоял Левка Гликман. Запрокинув голову, он читал меню. Рядом стояла девушка, которая провожала Филиппа в конструкторский. Нина. Та самая. Филипп ее узнал. В руках у Нины большой рюкзак вишневого цвета с наклеенными картинками. Левкин рюкзак.

— Они что, начали дружить? — иронически произнес Стас.

Левка получил несколько жетончиков и оглянулся в поисках места. Филиппу хотелось, чтобы Левка его заметил. Сам заметил. Конечно, можно было ему помахать рукой, но ни к чему: подумает, любопытничаю.

Стасу было плевать на соображения этического порядка. Ему хотелось, чтобы Нина расположилась за их столом. Но он сделал «финт».

— Эй, конструктор! Валяй сюда! — крикнул Стас таким тоном, чтобы стало ясно: кроме Левки, он никого не видит.

Стас оглядел приближающуюся пару. На его лице появилось чуть недовольное и растерянное выражение: «Если б знал, что ты с девушкой, ни за что не позвал бы. Даже неудобно как-то».

Но Левка совсем не огорчился приглашением. Его, вероятно, это даже устраивало. «Пижон, — подумал Филипп. — Морочит голову девчонкам, хочет выглядеть неотразимым сердцеедом. Сплошная показуха!» Сколько их было у него, этих симпатий! К каждому институтскому вечеру новая. Где он их вербовал, оставалось загадкой. Однажды Левка был с двоюродной сестрой, красивой студенткой. Филипп пригласил ее танцевать и узнал о родственных связях. Но Левка, стервец, вел себя так, словно это была не сестра, а влюбленная в него английская королева. Умеет подать…

— Ой, мальчики! Я думала, мы одни будем в этом вертепе, — смеялась Нина. — Я так рада! Это он меня сюда затянул!

— Ниночка, привет! — провозгласил Стас. — Как мальчишка? Еще не курит?!

— Во-первых, у меня девчонка. Во-вторых, она сейчас с мамой в Саратове. Гостят.

Нина поставила рюкзак на стол, предварительно смахнув на пол крошки.

— Место занято. Теперь начнем отовариваться, — оповестил Левка.

Он протянул несколько жетонов Нине и выразительно указал в сторону голубых автоматов. Сам он повернул в сторону красных и затерялся среди посетителей.

— Она замужем? — спросил Филипп.

— Муж утонул. Года два назад, — ответил Стас. — Досадный факт. Еще одна беззащитная вдова…

В течение нескольких минут Левка регулярно появлялся возле столика, оставлял на пятнистом мраморе то кружку пива, то стакан кофе, то бутылочку сливок и виноградный сок, то компот из слив. Процесс «отоваривания» напоминал суетливую посадку в общий вагон на небольшой станции.

Нина справилась со своей задачей в один прием. На ее тарелке высилась башенка из бутербродов.

— Я вижу, у вас нет причин объявлять голодовку, — заявил Стас, оглядывая преобразившийся стол.

— Лучше быть сытым и здоровым, чем голодным и больным! — изрек Левка.

— Мальчики! Поехали с нами за город, на залив, — предложила Нина. — Мы собрались купаться.

— Не думаю, чтоб Лев был рад нашей компании, — проговорил Стас.

— Нет, почему же… Поехали, — без энтузиазма произнес Левка.

— Не слышу в голосе металла! — сказал Филипп.

— К черту металл! — ответил Левка. — Чего доброго, и вправду поедете. Нужны вы нам!

Это было сказано искренне. Все рассмеялись.

— Серьезно, мальчики, поехали! — повторила Нина, придвигая стакан кофе. Прядь золотистых волос срезала уголок ее загорелого лба. «Это скорее соломенные, а не золотистые. У Киры, кажется, чуть темней», — подумал Филипп и сказал:

— Неужели у вас есть девчушка?

— Девчушка. Девонька. Милое словцо, — влез Стас.

— Еще какая! Три года, — ответила Нина. — Так что же, поедете с нами? Вы, например.

— Нет. Не смогу, — ответил Филипп. — К сожалению, нет времени.

— У него пассия! Строга, как боцман. Плюс подозрительна. За каждый прогул она его бьет! — доложил Левка.

— Заткнись! — порекомендовал Филипп.

— Дело не в пассии, — произнес Стас. — Дело в том, что в конструкторском отделе сидят дубы. Вот и приходится моему юному другу тратить драгоценные минуты…

— Идиотизм! — перебил Левка. — Тратить субботу! Я могу тебе дать готовые расчеты. Или ты мне не веришь?

— Я тебе верю, — ответил Филипп. — Именно поэтому мне хочется все пересчитать самому. Вопрос серьезный.

— Слушай, коллега. Одной субботой там не отделаешься. Надо копаться в курсе физики. В разных справочниках. Я потратил несколько дней. Пойми, это — упрямство высшей марки.

Левка замолчал. Он вспомнил, с кем имеет дело. Уговаривать напрасно.

— Ты какими справочниками пользовался? — спросил Филипп.

— Многими. Например, «Таблицами Гамертсфельдера». Повторить сумеешь?!

Повторять не пришлось. К столику протиснулся пьяный мужчина, хозяин сеттера. Пиджак его больше не оттопыривался. Видно, прятать было уже нечего.

— Вот они… Вся банда в сборе. И все эти самые… Стиляги, вот, — проговорил он, упершись животом о стол, и вдруг резко прокричал: — А я рабочий человек, понятно?!

— Топай отсюда, папаша, — посоветовал Стас. — А то вышибалу позову.

— Я тебя сейчас выведу на чистую воду! — Мужчина распалялся. — Рубашку небось одел импортную и думаешь, американцем стал? Да?!

Филипп повернулся к мужчине и крепко взял его за локоть.

— Вы мешаете нам. Неужели непонятно? Я действительно позову милиционера.

Пьяный оглядел Филиппа и неожиданно сник.

— Выходит, что один советский человек мешает другому советскому человеку? Да?! Нет, ты мне ответь, да?

— Выходит, так, — миролюбиво согласился Стас.

— Тогда за что трудимся? — тихо спросил мужчина, оглядывая всю компанию. — За что?.. Девушку сюда привели? Портить?

Филипп и Левка дернули мужчину за руки, пытаясь отвести его от стола. Нина, рассеянно помешивала ложечкой в стакане, не обращая внимания. Стас смеялся, прихлопывая в такт ладонью по столу и с детским любопытством глядя на мужчину.

— Смеешься? Да?! — допытывался мужчина, отдирая от своих рук пальцы Филиппа и Левки. — Смеется себе… А когда проходил возле моего столика, толкнул меня и еще вдобавок послал. Хочешь скажу, куда он меня послал, а?.. Хочешь?! Вот скажу девушке, чтоб тебе стыдно было!

Нина перестала помешивать ложечкой, Филипп глянул на нее. Глупое положение. Ведь, чего доброго, этот дурак и вправду ляпнет.

— Пусть послушает! Может, этому американцу стыдно станет! — кричал мужчина. — Знаешь, куда он меня послал твой приятель?

Нина улыбнулась.

— А вы не ходите. Куда бы он вас ни послал. Просто возьмите и не ходите.

Мужчина оторопело посмотрел на улыбающуюся Нину, на хохотавших ребят и отошел. Сам. Без посторонней помощи.

2

Вход с парадной. Четвертый этаж. Первая дверь направо. Филипп позвонил.

Открыла Кира. Она была в брюках и кофточке. В руке держала коробку спичек.

— У тебя нюх, — проговорила она. — Пошли на кухню. Наконец-то они расходятся. Надоело!

Филипп ничего не понял. Он прошел за Кирой в кухню. Посредине кухни на веревках висели листы кальки с какими-то чертежами. Из комнаты доносились незнакомые голоса.

— Ах, да! Ты ведь ничего не знаешь, — проговорила Кира, подвигая Филиппу банку консервированных голубцов и жестом предлагая ее открыть. — С сегодняшнего дня у нас в квартире филиал НИИ. В папином отделе аварийный ремонт. Вот они и работают у нас. Жаль, мама на даче…

Отец Киры, Сергей Петрович Рязанов, инженер-строитель, заведующий отделом научного института, полноватый седой мужчина с серьезными светлыми глазами и тонкими, женскими руками, слегка побаивался своей супруги. Филипп, посвященный Кирой в семейные тайны, с первого знакомства симпатизировал ему.

…Банка не поддавалась. Нож был сточен и никак не хотел проткнуть жестянку. Чем бы стукнуть? Ага!. Утюгом. Удар! Жестянка лопнула и выплеснула рыжий соус. Прямо Кире на кофту.

— Медведь! Ну какой ты медведь! Теперь не отмоешь. И зачем я тебя попросила?!

— И не просила бы, — без энтузиазма огрызнулся Филипп. Он намочил полотенце водой.

— Надо глицерином, — послышался голос. Филипп оглянулся. В дверях стоял какой-то парень.

— Энциклопедист. Человек, обладающий исключительными познаниями, — кивнула Кира в сторону парня. — Вольтер, Монтескье и Караваев Миша. Тут как тут. Вот скажу своему жениху, что вы за мной ухаживаете. Берегитесь! В банке что-то осталось. Он перекрасит в рыжий цвет ваши модные брюки. Он такой…

— С чего вы решили, что я ухаживаю? — растерялся парень.

— Филипп, сожги одну спичку и положи к тем десяти сгоревшим, что лежат возле синей кастрюли, — капризно потребовала Кира. — Итак, одиннадцать визитов за укороченный рабочий день. Неплохо.

Парень смущенно улыбнулся и вышел. Сухо прошуршала на веревках калька с чертежами.

— Кстати, у тебя есть глицерин? — спросил Филипп.

— Найдется, — Кира достала из аптечки флакон с прозрачной жидкостью. — Отец приставлен оппонентом к его диссертации. Вот он и влюбился. Карьерист…

Глицерин не помог. Пятно стало бурым. Кира ругала «энциклопедиста» всеми доступными ей словами. Филипп тем временем вскрыл злополучную банку консервов. Они сели и принялись за голубцы.

За столом было тесно. Их колени касались. У Киры были твердые мальчишеские колени.

— Почему ты меня представила женихом?

Молчание.

В коридоре разговаривали, шаркали подметками, чиркали спичками, прощались и выходили…

— Ну, как голубцы? — спросила Кира.

Молчание.

— А? Ты что? Обиделся?

— Нет. Мне трудно себя представить в подобной роли. Я тебя ни разу не поцеловал. Как следует…

— А как следует?!

Голубцы были холодные и скользкие.

Вошел Сергей Петрович. Пожав руку Филиппу, он стал стягивать синие нарукавники.

— Ты пришел с работы?

Сергей Петрович, не отвечая, принялся рассматривать развешенную на веревках кальку и что-то тихонько бормотал.

— Неясно! — нетерпеливо проговорила Кира. — Тебе греть или отправишься в кафе?

— С чего ты взяла, что Караваев приходит на кухню ради тебя?

— Женщине не надо знать. Она это чувствует!

Лист кальки замер. Под ним удивленно и насмешливо блестели глаза Рязанова.

— Так это женщине… Да будет тебе известно, что Караваева посылал я, причем он шел с явной неохотой.

— Мне надо переодеться. Можно пройти в ваш «отдел», или там дежурит вахтер?

Сергей Петрович вздохнул. Кира вышла.

— Вот какие дела…

Рязанов снял с веревки чертежи и свернул их в рулон. Филиппу было неловко находиться рядом с Кириным отцом. Возможно, потому, что они виделись всего несколько раз. И еще эти нелепые голубцы.

— Папа, поздравь его! Этот лентяй начал отбывать трудовую повинность! — сказала Кира, появляясь на кухне.

Сергей Петрович молчал, не зная, видимо, как лучше ответить.

На Кире было короткое голубое платье. Странный фасон. Бесформенный балахон ровными линиями падал от плеч к подолу. Мешок. Но в этом платье Кира выглядела изящно.

— Идет?!

— Очень! — ответил Филипп.

— Папа, мы пошли! Возможно, я потом поеду на дачу… Филипп, у тебя губы в соусе. Как у маленького. И небось нет платка. Ах, есть?! Ну, извиняюсь…

Сергей Петрович встал и пошел закрывать за ними дверь. В прихожей он слегка тронул Киру за руку.

— Кирилл… Если ты поедешь на дачу, не говори маме. Не нужно. Она будет расстраиваться. Еще каких-нибудь два дня…

Голос Сергея Петровича звучал виновато. Очень виновато.

Кира еще раз осмотрела платье, прикладывая к нему красную плоскую сумочку.

— Ладно, не скажу. Может, лучше взять желтую?

— Нет, красная довольно симпатична, — торопливо проговорил Сергей Петрович.

— Пожалуй, она элегантней… Не скажу, не скажу. Так и быть.

Дверь захлопнулась.

— Знаешь, мне почему-то жаль Сергея Петровича.

— Папу?! Я его очень люблю, но что делать, он чудак! Большой ребенок! Не представляю, как бы он жил без нас с мамой. Несовременный человек… Значит, пойдем в кино?

3

Филипп шарил в темноте антресолей, пытаясь нащупать ручку чемодана.

— Вы можете мне сказать, что вы там ищете?!

Филипп не отвечал.

— Это невежливо. Я ведь вас спрашиваю. Не то я перестану держать вашу лестницу.

Новер наблюдал за ногами Филиппа, торчащими из антресолей, брезгливо придерживая стремянку.

— Я ищу коричневый чемодан, — сжалился Филипп над томящимся от любопытства стариком.

— Что ж вы сразу не сказали? Ваша мама отдала нам чемодан, когда мы уезжали на воды.

Филипп стал описывать ногами круги, пытаясь нащупать верхнюю ступеньку лестницы. Новер тяжело вздохнул, поймал ноги Филиппа и поставил на ступеньку. Филипп спустился.

— А где же конспекты? Они лежали в чемодане.

— Потрепанные тетрадки? Я сейчас принесу.

Новер ушел к себе. Филипп складывал стремянку, когда раздался звонок. Он поспешил к двери. На пороге стояли Левка и Нина…

— Я решил, что вы уже не придете. Заходите!

Левка пропустил Нину вперед. Вежливо и корректно. Филипп понял, что Левка не в духе, иначе первым бы влетел в коридор, галдя какую-нибудь чепуху. Они прошли в комнату…

— Досточтимому сюзерену!

Левка раскрыл рюкзак и выложил на стол несколько книг и пачку чертежей.

— Садитесь!

Филипп пододвинул Нине «кресло Новера». Нина устроилась в нем с ногами.

— Где мой субботний отдых, я тебя спрашиваю? — проговорил Левка. — Где?!

— На бороде!

Это самое умное, что мог ответить Филипп. У него было непонятное состояние. Лицо беспричинно тянулось в улыбку. Он заставлял себя не смотреть в сторону кресла.

— Идиот! — заключил Левка. — Ну, вот что. Еще не все потеряно. Сейчас пол-одиннадцатого. Через тридцать минут швейцар захлопнет двери «Севера». Одевайся, успеем! Я захватил тетрадку с расчетами. Завтра посмотришь…

Левка вытащил из груды разбросанных по столу книг тетрадку и протянул Филиппу. Филипп перелистал тетрадку и бросил ее на стол. Он справился со своим странным волнением.

— Хотите, я сейчас сварю кофе? А потом мы вместе сядем и начнем рассчитывать. Здесь действительно большая работа.

В дверь постучался, точнее поскребся, Феликс Орестович. И, не дождавшись разрешения, вошел в комнату, держа в руках добротно переплетенные альбомы. Старик был так торжествен, что не заметил посторонних. Он видел только Филиппа.

— Вот. Пожалуйста. Примите! — произнес Новер, радостно вздохнув.

— Что это?

— Ваши конспекты. Я их отдавал переплетчику.

— Чудак… Какой же вы, честное слово, чудак!

Раздался тихий смех. Это смеялась Нина, глядя на забавного старика в дамском халате и ботинках.

Феликс Орестович повернулся и увидел Нину. В лице его появилось что-то просящее и вместе с тем вызывающее.

— Здравствуйте, — кивнула Нина.

Старик не ответил и вышел, прижимая, к себе переплетенные конспекты.

— Что это с ним? Действительно чудак.

Филипп и сам не знал, что с Новером.

А Левка нервничал.

— Хватит! С меня достаточно! С пляжа смотались, принесли тебе расчеты. В институте перед экзаменами хаживали в ресторан. И ничего! Перед зачетами безбожно списывали друг у друга. А теперь? Или ты стал схимником?! Какой пинок судьбы!

Похоже, Левка возмущался всерьез. Надо его успокоить. Что-то ответить.

— Понимаешь… В институте многое абстрактно. Ну, как бы вне событий. А когда я своими руками пощупал этот ПОА, когда я увидел конкретный предмет, от которого зависит жизнь неизвестных мне людей… Понимаешь, их жизнь в какой-то степени зависит от меня.

— Ну, ну! Посмотрим, чем завершится это подвижничество, — Левка скептически поморщился. — Пойдем, Нина, а то и вправду суббота захлебнется.

— Может, останемся? Попьем кофе?

Этого Левка не ожидал. Левка глянул на Нину.

— Что за кретинизм?! Я предлагаю готовые расчеты! — Терпенье у Левки кончилось. — Вы как хотите, а я пошел!

Нина молчала.

— Адью!

Левка рванул со стола рюкзак и вышел. Нужно было вернуть его. Филипп не двигался. В раскрытые двери из коридора и с лестничной площадки потянуло чем-то теплым и кисловатым. Запах давно обжитого дома. Филипп опомнился. Но Левкиных шагов уже не было слышно…

Он запер наружную дверь и прошел на кухню. На дне кофейника засох какой-то темный порошок. Кофейником не пользовались больше месяца. Филипп сполоснул его, наполнил водой и поставил на газ. «Хохма, если у Новера нет кофе».

Убавив огонь, Филипп постучался к соседу. Феликс Орестович сидел в углу огромного мягкого дивана, закутавшись в плюшевый халат. Филипп попросил кофе. Старик скосил глаза.

— Вам нужно кофе для… нее?

Филипп промолчал.

— В углу шкафчика. А молоко в кастрюльке эмалированной. Оно кипяченое… Взобралась в кресло с ногами…

Ах, вот как? Старик обиделся за свое поруганное кресло. Нет, чепуха, конечно. Впрочем, некогда. Потом, потом…

Нина сидела в прежней позе. Босоножки в красных уздечках стояли подле гнутых лапок кресла.

— Левка всегда такой горячий, — сказал Филипп.

— Ничего, он успокоится, — ответила Нина.

Филипп передвинул книги, хотя в этом не было нужды.

— С чего же мы начнем?

— С кофе. Во-первых, поставьте кофе. И покрепче.

— Уже.

— Чудесно… Расчет толщины защитного пояса ПОА — довольно трудоемкая штука. Нам главное — раскачаться…

— Знаете, я пока разберусь, что к чему. А потом будем вычислять. Вы не обижайтесь.

— Идет! Если вы такой. — Нина засмеялась. — Бросьте мне что-нибудь почитать. Не то я усну.

Он протянул ей «Советский экран». Журнал слегка дрожал в руке. Филипп придвинул стул, достал чистый лист бумаги и раскрыл чертежи. С чего начать? Надо рассчитывать по узлам. Например, если выяснить уровень радиации на поверхности свинцового козырька… Наверняка имеются таблицы. Что это за справочники? Период полураспада. Не то. Начальная активность — десять кюри. «Кю-ри, кю-ри…» Что это?! Часы у нее на руке. Как они громко стучат. «Кю-ри, кю-ри». Филипп сжал уши ладонями.

Тишина.

Значит, начальная активность… Нет. Слышно! Все равно слышно: «Кю-ри, кю-ри». Той рукой она держит журнал. Нет, она смотрит мне в спину! Почему она наблюдает за мной?

Филипп поднял голову и посмотрел в зеркало. Нет, она смотрит журнал. «Кю-ри, кю-ри…» Лучше бы она ушла с Левкой! Нет, это неправда.

— Посмотрю, что с кофе.

Филипп встал.

…В кухне Новер снимал с огня кофейник.

— Кофе готов. Она еще здесь?

— Почему вас это так беспокоит?! Это моя сослуживица.

— Вы посмотрите на себя. У вас лицо… Будто у вас приступ гипертонии.

Филипп потрогал щеки.

— Когда к вам приходила та девушка, Кира, миленькая такая… я был спокоен. Я знал, что эта песня не про вас, мой мальчик. А сейчас?! Она тоже не про вас, эта женщина, которая сидит в моем кресле. Она так и сидит с ногами?

— Вы что, Феликс Орестович? Вы меня ревнуете, что ли?

— У меня не было своих детей, Филипп. И вас я считал своим мальчиком. Эта женщина… — Новер смешался. — Ну идите, идите. Неудобно.

Филипп огляделся. Он искал тряпку, чтобы взять кофейник.

— Погодите. Вам нужно умыть лицо. Освежиться… Вот так. Теперь идите.

Феликс Орестович выключил на кухне свет.

Тряпка быстро нагревалась. Филипп поставил кофейник на первую попавшуюся книгу. Нина подняла голову и улыбнулась.

— Обожглись? Между прочим, вы смотрели фильм «Дети Памира»?

Филипп кивнул и с любопытством глянул на Нину. Она бросила журнал на колени.

— Как-то я позвонила по ноль пять. На меня зашикали: разве есть такой фильм? Представляете?!

Филипп взял из серванта две керамические чашки. Желтую и коричневую. Отодвинул чертежи и поставил чашки на стол.

— Я его видел. Удивительный фильм. Он меня задел. С первых кадров. Я даже не понял, в чем причина… Вы помните картину Пикассо «Женщина с мандолиной» в Эрмитаже? Когда я ее увидел, мне показалось, что я слышу музыку. Да, да. Не мог понять, отчего это произошло. Но я слышал тихую музыку. Приглядевшись, я увидел, что лицо женщины — угловатое, со странно срезанным лбом — похоже на мандолину. Лицо на картине выражало то, чего не могла выразить мандолина, — музыку.

Филипп налил кофе в желтую чашку.

— Я был в кино со своей знакомой. Она учится в консерватории. Когда фильм кончился, она сказала: «Забавно». И все.

Нина придвинула Филиппу коричневую чашку.

— Каждый чувствует по-своему…

— Не в этом дело, — Филипп стал наполнять коричневую чашку. — Меня всегда бесит притворство. Не чувствуешь, в чем соль. Признаться честно…

Кофе пролилось рядом с чашкой.

— Осторожней! — вскрикнула Нина.

Филипп поставил кофейник прямо на стол.

— Возьми того же Пикассо. Сколько у нас о нем городили! И сторонники его, и противники. Это тоже от притворства. Неприлично, видите ли, не иметь своего суждения. Некультурно. А пороть чушь культурно?!

— Убедил, убедил. Давай пить кофе.

Филипп придвинул кресло вместе с Ниной к столу.

— Мы, кажется, перешли на «ты»?

— Да. И не рассчитали еще ни одного узла, — проговорила Нина, отстраняя ладонью волосы, упавшие на лоб.

Она наклонилась к чашке. Глубокий вырез платья чуть отошел от груди и приоткрыл, нетронутую загаром кожу. «Напрасно я не поехал на пляж. Показать бы ей, как надо плавать. Чистым кролем. Отработанным дыханием. Сдались мне эти расчеты!»

Нина отодвинула чашку, взяла карандаш и принялась зачищать грифель. Филипп молча отобрал у Нины карандаш и бритвочку. У нее теплые, сухие пальцы. Нина удивленно посмотрела на Филиппа…

Грифель становился тонким, как острие иглы. Филипп надавил карандашом, кончик обломился и отскочил. Нина заморгала ресницами.

— Где у вас зеркало?!

Филипп растерялся. Как неловко! И зеркало, единственное в комнате, — на дверце шкафа…

Нина продолжала моргать. Глаз слезился.

— Дайте я посмотрю.

У Филиппа был виноватый голос. Он чуть раздвинул подрагивающие веки и сильно дунул.

— Кажется, удачно. — Нина слегка дотронулась до ресниц.

— Надо еще раз посмотреть, — произнес Филипп и взял ее за плечи. Соринки не было видно.

— Что вы там высматриваете?

Какие у нее мягкие, теплые плечи! Филипп делал вид, что рассматривает глаз. Со стороны это было глупо. Но кто их видел со стороны? И неужели это так уж и глупо?! Филипп ничего не мог с собой поделать. Руки не подчинялись ему. Филипп наклонился и прижался лицом к загорелой шее. Не губами, а щекой и подбородком. Неуклюже и неумело.

Нина отшвырнула его руки и отпрянула.

— Болваны… Какие вы все болваны!

Филипп улыбнулся. Растерянно и жалко. На столе лежали Левкины конспекты. На толстом справочнике стояла коричневая чашка с остатком кофе.

В коридоре зазвонил телефон. Филипп вышел, взял трубку и узнал голос Левки. Помолчав, ответил на его настойчивое и немного пьяное «алло».

— Ты прости, старик, — говорил Левка в трубку, — Ты был прав. Мои тетрадки выброси к чертям… Ты куда пропал?

Филипп не ответил.

— Кемаришь, что ли? Стоя, как слон. — Левка был настроен миролюбиво. — Кстати, что ты сделал с моей дамой? Она тебе помогла?

— Она ушла.

— В такой дождь?! — Левка удивился. — Непреклонная особа. Скала! А как…

Филипп повесил трубку и прошел на кухню. За окном в темноте шумел дождь. И сильный. Филипп постоял, привел себя в порядок и вернулся в комнату.

Нина сидела за раскрытыми чертежами и справочником.

— Звонил Левка. Сообщил, что идет дождь. Как вы будете возвращаться?!

— Дождь скоро кончится. Садись и начинай работать. Я скалываю с чертежей размеры, а ты подставляй в формулу и выписывай результаты. Итак, между изотопом и козырьком тридцать четыре миллиметра…

Филипп взял логарифмическую линейку и передвинул движок.

— Изотоп — поток: сорок два.

Бумага заполнялась цифрами.

Иногда они касались друг друга плечами. Филипп в такие минуты сидел неподвижно. Это его волновало. Нина ничего не замечала; если ее тяготила поза, она просто поднимала голову.

…Из комнаты Ковальских послышались приглушенные удары.

— Два часа? — удивилась Нина. Отбросила измеритель и подошла к окну. — Погаси свет.

Филипп повернул выключатель.

— Какой дождь… В дождь мне всегда грустно. Особенно ночью. Я вспоминаю, что мне скоро тридцать и у меня маленькая дочь…

Филипп молчал. Потом зажег свет.

— К черту! — сказала Нина. — Завтра досчитаем… Что у тебя в той комнате?

— Кровать.

— Чудесно. Постели мне здесь, на тахте, или там. Мне все равно. Я совсем ошалела от этих цифр.

Филипп постелил Нине на кровати. Сам лег на тахте. Дождь не унимался…

Дверь в другую комнату высвечивалась уличным фонарем. Лимонные пятна, раскачиваясь, гладили потолок и стену. Лампа на переброшенных через улицу проводах старалась увернуться от ветра. По комнате скользили рыхлые блики. Филиппу эти блики казались тугим прожекторным лучом. «Хоть бы уснуть… Пять, шесть, семь… Иногда это помогает… Тридцать три, тридцать четыре…» Нет, уснуть невозможно. Может быть, чем-нибудь завесить окно? Старое одеяло в той комнате, где Нина.

Филипп встал и подошел к двери.

— Разрешите… Мне одеяло. Завесить окно.

Нина не отвечала. Спит? Филипп приоткрыл дверь. В комнату метнулся фонарный отблеск. Филипп увидел глаза. Нинины глаза.

— Я хотел. Я хочу взять одеяло.

— Закрой дверь.

Филипп не узнал ее голоса. Или ему почудилось. Ноги были непослушными и мягкими. Словно без костей…

Филипп переступил порог и прикрыл дверь. Шагнул к кровати и сел. С краю. Скрипнули пружины…

Почему она молчит?! Сейчас она его прогонит. Или уйдет сама. Или скажет…

Нина молчала. Филипп протянул руку и дотронулся до ее лица, неловко провел ладонью по сухому шершавому лбу…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Стас ждал на площадке. Он скосил глаза и наблюдал. Папиросный дым проскакивал между сложенными в трубочку губами и закручивался в голубые крендельки. Достойное занятие… Рядом стояли несколько курильщиков. Возможно, те самые, которых Филипп видел, проходя с Ниной в первый день знакомства. На тех же местах, в тех же позах. Они курили серьезно, не обращая внимания на пижонство Стаса.

— Его нет. Будет после обеда, — проговорил Филипп.

Стас бросил папиросу в урну и повернулся к Филиппу.

— Приходил шеф. Спрашивал тебя.

— Ну?

— Не мог же я сказать, что ты пошел к директору с расчетами и докладной, минуя шефа. Неэтично. И врать я тоже не могу. Это…

— Что же ты сказал?! — перебил Филипп.

— Да сказал: я, мол, жду эту штафирку. Но вряд ли он скоро выберется. У него расстройство… Шеф предложил тебе зайти. Вероятно, лично хочет выразить соболезнование. Кстати, если он тебя спросит, почему ты вчера не был на работе, скажешь — не знал.

— Вчера?! Ведь вчера было воскресенье.

— Мой мальчик! В конце месяца нет никаких постов и маслениц. Тем более рядового воскресенья. Начиная с двадцатого один бог — план и одна молитва — штурмовщина. Молятся без выходных. По крайней мере в сборочном цехе. Зато с первого можешь отправляться хоть на Черное море. До двадцатого.

— Что ж ты мне не сказал? Даже неудобно.

— Ты был занят более серьезным делом.

В тоне Стаса Филипп не уловил иронии. Они пошли в сборочный.

Возле верстаков сложены ящики. Из-под откинутых крышек видны готовые приборы. Приборы стоят и на верстаках. Их надо уложить в пустые ящики. Девушки-контролеры проверяют комплектацию, закрывают ящики, навешивают пломбы. Девушки в синих и белых халатах. Приборы серые, светло-желтые (под «слоновку»), коричневые и опять серые с пятнами (молотковое покрытие). Девушек трое: две высокие, одна пониже. Две блондинки, одна брюнетка. Высокие пломбируют ящики — те, что сверху, брюнетка — снизу. Рядом стоит мастер… Старый знакомый, Воробьев. Он же Миллиметр. У Воробьева в руках длинные белые листочки. Он ждет — девушки закончат пломбировать и распишутся на листочках. Воробьев пихает листочки в карман засаленного пиджака. Листочки — это месячная программа. Послезавтра — первое! Миллиметр может взять отгул и ехать на Черное море.

Через неделю заседание балансовой комиссии. У директора в кабинете. Воробьев будет торчать в приемной, листать подшивки старых приказов, рассматривать табель-календарь, интересоваться по телефону: «Кого надо?» — и с тоской смотреть на пухлую дверь-диван.

Комиссия постановляет: премировать за выполнение, депремировать за неритмичность (процентов на десять). Сальдо в пользу… Воробьев доволен! Правда, «депремировать за неритмичность». Придираются. «Неритмичность»? Это же стиль работы! Попробуй иначе! Впрочем, им тоже неохота быть в дураках, тем, кто в заводоуправлении. Кому депремирование, кому экономия. Сло-о-ож-ная механика!

…Две блондинки, одна брюнетка. Высокие пломбируют ящики — те, что сверху, брюнетка — снизу. Рядом стоит мастер.

Воробьев увидел Филиппа.

— Слушай, Филипп Матвеевич. Под корень рубишь. Ведь не выполним по номенклатуре. Не тяни, Филипп Матвеевич.

— Один вопрос, Воробьев, — произнес Стас. — Откуда ты узнал его имя-отчество?

— Не твое дело! В кадрах, вот откуда.

— Вопросов не имею, — проговорил Стас и ушел к настройщикам.

— Что ж делать-то? — заохал Воробьев. — Мы надеялись, все будет чисто… Леонтий Адамыч! Поди сюда!

Воробьев прихватил одной рукой пиджачную пуговицу Филиппа, а другой махал высокому мужчине в халате. Мужчина двигался по цеху в сопровождении Рябчикова.

— А вы думали, что я за «спасибо» буду работать? — нахально, но негромко вопрошал Рябчиков.

— Совесть имей. И так уже на полтораста рублей закрыл. А еще летные получишь.

Голос мужчины в халате звучал виновато и жалобно.

— А это никого не касается. Работал — плати! — не отступал Рябчиков, дергая мужчину за карман халата. — Хватит! В прошлом месяце на двадцать рублей наколол?!

— Да ты не дергай! Спец незаменимый! — прикрикнул мужчина. — Думаешь, с тобой валандаться будем?! Я, начальник цеха, получаю сто шестьдесят, инженер в цехе получает сто десять, а тебе двести подавай?! Разбаловало вас государство.

— Ты нежней, нежней разговаривай.

— Я тебе поговорю нежней. Боишься, что бригада услышит, сколько ты на себя закрыл?! — не унимался мужчина. — Иди на свой участок!

Рябчиков не уходил.

— Вот! — ворвался в паузу Воробьев. — Этот самый!

Филипп освободил пуговицу от пальцев Воробьева.

— А-а-а… Я Шанцов, слыхал? Будем знакомы.

Филипп пожал протянутую руку.

— Что ж ты нам палки в колеса, а?! Нехорошо. Работать-то вместе будем. Под общей крышей. Да ты не бойся.

— Я и не боюсь.

— Вот молодец. Ты должен принять работу цеха. Если не по чертежам, бракуй к чертовой бабушке. Но если по чертежам, должны ее оплатить или нет?

— Должны.

— Ну и верно. Ай, молодец, ай, голова! Должны. Я мог бы подать докладную, пожаловаться. Но я не хочу. Нет, мы с тобой сработаемся. Ты парень толковый.

«Какая челюсть. Дать бы ему крюк правой и накрыть халатом», — подумал Филипп. Шанцов его раздражал.

— Я не срабатываться пришел, а работать!

— Так много не наработаешь. За двадцать лет я всяких перевидал. Такие тоже попадались. Возненавидят — сломают! Иди, иди… Обойдемся! А ты чего уговариваешь?! — повернулся Шанцов к Воробьеву. — Уговаривать всякого?! Требовать надо!

Воробьев от неожиданности вздрогнул, хлопнул кулаком по крышке какого-то прибора и проговорил, бойко глядя на Филиппа:

— Требовать надо, и все.

— Что вы толкуете? Начальства нет?! — встрепенулся Рябчиков. Он работал под Шанцова.

Филипп повернулся и отошел.

2

День был пасмурный. Цех освещался сиреневыми трубками. Кому взбрела в голову мысль назвать этот свет дневным?! Нелепость! Свет ложился пятнами на стенки и верстаки. Станки казались игрушечными, покрытыми сиреневым лаком.

Прескверное настроение. Все началось с утра. С утра шел дождь. Когда до завода осталось два квартала, Нина оглянулась, выскользнула из-под накидки и заторопилась вперед, одна. Конспирация. Филипп ее догнал. «Перестань! С этим надо считаться. Особенно тебе». — «Почему мне?! Тебя замочит дождь». — «Лучше дождь, чем сплетни». — «Мне все равно. Я люблю тебя!» Он это произнес довольно громко. Люди в блестящих дождевиках напоминали лошадей, покрытых попонами. Никто не оглянулся. Никого это не интересовало. Их любили другие.

Филипп снял накидку и набросил на Нину. «Возможно, она не хочет, чтобы кто-то нас видел. Кто-то один», — мелькнуло в голове. Лакированная пирамидка отдалялась от него. Так испортилось настроение.

— Филипп! Можно тебя на минутку?

Звал Коля. Тот самый механик, что работал с ПОА. Он вытащил шасси одного из трех приборов и что-то завинчивал.

— Знаешь, если ОТК примет приборы с такой биологической защитой, я напишу в министерство.

Филипп присел на край верстака.

— Миллиметр сообщил, что Терновский приказал принять. Так что учти, — продолжал Коля.

Его верстак был покрыт зеленой суконкой. На стене — белый листок с черными шашечками по диагонали.

— «Динамо» проиграло «Нефтянику»?! — воскликнул Филипп. — Когда?

— Один-ноль! Вчера по телику транслировали!

Филипп хлопнул ладонью по колену.

— Вчера?!

Он соскочил с верстака, резко оттолкнувшись руками.

— Да, Коля. Если забракуют прибор, значит, ты ни фига не получишь?

— Как так? Темного нашел! Я по браковочной получу. Меньше, правда.

…Филипп обходил расставленные по полу готовые приборы, пустые ящики, кадки с пальмами. Вчера? Вчера он был счастлив. Это может повториться сегодня, завтра, всю жизнь. Иначе не должно быть! Воспоминания — обрывками фраз, фонарными отсветами, запахом ее тела — врывались в сознание, будоража мозг, заставляя колотиться сердце… Под утро, когда кончился дождь, Филипп открыл окно. На улице прошумел первый трамвай… Они уснули. Весь воскресный день пестрел Цифрами расчетов, скупыми разговорами. Они не вспоминали прошедшую ночь, боялись чем-то смутить друг друга. Филипп думал, что она вечером уйдет. Боялся этой минуты. Но она не ушла…

Филипп не заметил, как очутился у кабинета Терновского.

— Войдите! А-а-а… Филипп Матвеевич!

На столе Терновского лежал ворох длинных белых бумажек — сдаточных. Он подписывал их. Одну за другой.

Филипп сел.

— Самостоятельный ты человек, я вижу, — с непонятной интонацией сказал Терновский.

— Да вот, стараюсь.

Филипп почувствовал себя взрослым, сильным мужчиной. Он знал, чего хочет. Нетерпеливо хрустнула во внутреннем кармане тетрадка с расчетами. Терновский продолжал подписывать. Из приглушенного репродуктора слышалась музыка.

— Ты женат, Филипп Матвеевич?

— ?

— Что ж ты молчишь? У меня в твои годы мальчишка рос. Ленька.

— А у меня в мои годы девочка растет. Трехлетняя. Лариска.

— Ну! А в документах ты холостой.

— Тогда чего же спрашивать?

Терновский посмотрел на Филиппа.

— И откуда это у вас, у теперешней молодежи?! Волю почувствовали. Раньше вам пикнуть не давали.

— А вам?

— Что — нам?

— Вам давали пикнуть?

— А мне и не надо было… Как у тебя со здоровьем? Спортсмен небось. Решил я тебя перебросить на испытание радиометрических станций. Будешь летать, получать летные, вспоминать старика Терновского. Сходи найди Рябчикова. Он специалист по этим вопросам. Ознакомься.

— А как же ПОА?

— Какое ПОА? А-а-а… Да бог с ним. Действительно, я маху дал. В такое спорное дело втянул свежего человека. Ну, давай, давай. Гуляй!

Терновский перебирал сдаточные, как опытный кассир перебирает пачку бумажных денег. Между толстыми пальцами белым пунктиром мелькали листки.

— Я спрашиваю, как же ПОА?

Терновский поднял глаза. В них светилось искреннее недоумение..

— ПОА примет Кудинов. Ну, гуляй, гуляй.

— Я не хочу гулять! — прервал Филипп Терновского. — Послушайте, Виктор Алексеевич. Вот расчеты. Я все подсчитал! Есть участки с уровнем в триста миллирентген.

Филипп вытащил тетрадь и шагнул к столу Терновского.

— Что это?

— Мои расчеты биологической защиты.

— Любопытно. Ты оставь их. Я ознакомлюсь. А мне служебную напиши. На всякий случай, мало ли?! Все подробно. И машинистке отдай, пусть простукает…

Филипп сложил тетрадь и сунул обратно в карман.

— Я все объясню директору!

Можно было подумать, что Терновский сейчас выстрелит из своей «двустволки»: в его светлых глазах-кругляшах сузились зрачки.

— Хорошо, подчиненный. Ты не знаешь, что к директору с таким вопросом непосредственно…

— А я обращусь!

— А я запрещаю!

«Плевать мне на твое запрещение, сволочь», — подумал Филипп. Он, не скрывая ненависти, посмотрел на Терновского.

Терновский подошел вплотную к Филиппу. Он был ниже ростом, и перед глазами Филиппа сверкал полированный шар его черепа.

— Вот что. Ты человек молодой, а я с тридцать пятого начальник ОТК и разные переплеты видел. Потому я держусь, что на этих полках нет липы. Все чисто! А каких бы я дров наломал, если б слушал каждого?! У меня один закон — чертеж. Подписанный и утвержденный!

«Врет Стас. Терновский не дурак. Он скорее мудрец!»— подумал Филипп и, сдерживая себя, заговорил как можно спокойнее:

— Скажите, Виктор Алексеевич, вы считаете, я не прав, что ношусь с этими расчетами?

— Возможно, ты и прав. Но есть вещи поважней твоей правоты — государственный план.

— А если это очковтирательство и показуха?

— Что?! Ну, Круглый…

Филипп уже не мог сдержаться. Он рывком вытащил свои записи.

— Да, да! Вот доказательство!

— Заткни их себе в… И убирайся! Объявляю тебе выговор!

— За что?

— За дискретацию начальства.

— Вы хотели сказать — дискредитацию?

— Если ты сейчас же не уйдешь, я тебя вышвырну вон!

Филипп рванул дверь. Сквозняк стукнул форточкой и разметал белые листочки сдаточных.

3

На лестнице Филипп встретил Кудинова. Тот спускался вниз, согнувшись под тяжестью осциллографа. Заметив Филиппа, Кудинов поставил осциллограф на ступеньку.

— Эх вы!.. Трепанулся Стас насчет шумов транзисторов. Заставить бы вас тащить эту кастрюлю на третий этаж. Звонки!

— Значит, вы приняли ПОА?

— А то! Знаю, знаю… Я тебе советую: меньше рыпайся. И так в цехе говорят: новичок себя показать хочет.

— А я к директору пойду.

— Иди. Только директор всего три месяца как работает. Ему квартальный план дороже родной мамы. Говорю тебе по-дружески: к концу месяца они все психованные. Лучше не связывайся.

— Эх вы, Кудинов, Кудинов.

Кудинов сплюнул через стиснутые редкие зубы.

— Ты случайно не дурной? — Он ухватился за черную ручку осциллографа и поволок его в лабораторию. — Кстати, твои игрушки снесли в лифт! На склад готовой продукции. Отправляют. Все три штуки.

Филипп, перескакивая через ступеньки, понесся в цех.

Вот и верстак, покрытый зеленым сукном. На верстаке пусто. Коля выдвинул ящик и складывал в него инструменты. Отвертки, дрель, сверла, штангенциркуль, угломер…

— Отдал приборы?! — сдерживая дыхание после бега, спросил Филипп.

— А что мне с ними, драться?! Приду домой и напишу в министерство. Я и Кудинову об этом сказал. И Шанцову. Смеются себе.

Филипп вышел из цеха.

4

Директор, Роман Александрович Корнев, был на заводе новым человеком. Его прислали сюда три месяца назад, после того как завод, на котором он работал главным инженером, слился с другим предприятием. В «номенклатурных» он ходил уже пять лет и был известен как дельный руководитель, несмотря на молодость. Впрочем, сорок три года не так уж и мало. После слияния предприятий его вызвали в обком и предложили на выбор три завода. Два в Ленинграде, один в области. Он остановился на приборостроительном.

— Хитрец, — улыбнулся инструктор. — Взяли очищенный орешек.

— Меня интересует не состояние, а профиль завода. Я приборист, — ответил Корнев.

— И то верно, — согласился инструктор. — Однако вам повезло: завод не тяжелый. Главный инженер — тягачок, хотя организатор он слабый.

— А где бывший?

— Скончался.

— Довели?

— Сердечник. Не директор был, а клад. Вы сводки посмотрите.

— Сводки — это сводки, — прощаясь, произнес Корнев.

Вскоре он принял завод. Сегодня ровно три месяца. Тридцатое — удобное число для памяти.

«…Интересно, что все-таки он хочет сказать? — думал Корнев, с трудом вслушиваясь в стрекотание главного технолога. — Оратор третьей категории…»

Сотрудников Корнев делил на три категории. К первой относились те, кто говорил так, как думал. С ними хорошо работать. Ко второй те, кто думал лучше, чем говорил. С ними интересно работать. К третьей — кто говорил лучше, чем думал. С ними все что угодно, только не работать.

Наконец он не выдержал и прервал:

— Извините, Анатолий Николаевич. Вы говорите то, что мы отлично знаем. А вы расскажите то, чего мы не знаем. Как технолог.

— Прежде чем перейти к главному, необходим разбег, — попытался отшутиться главный технолог, высокий и осанистый, по фамилии Лузгин.

Вообще-то ему было не до шуток. Все три месяца он ловил на себе не те взгляды директора, какие бы ему хотелось. А вопросы?! Почти из-за каждого приходилось бегать по заводу. С непривычки трудно. То ли дело старый директор! Так некстати помереть, когда Лузгину осталось до пенсии каких-нибудь два года. Это ж надо, а?

— Ах, у вас главное только впереди? А мне показалось, что ваше главное уже позади, товарищ главный технолог, — произнес Корнев и подумал: «Каламбурю. Неважно каламбурю… Но, видно, без этого не обойтись».

Лузгин сел и оглянулся. Главный конструктор Трофимов подавил улыбку. Они были врагами. Главный конструктор — сдержанный, знающий дело Александр Михайлович Трофимов и главный технолог — «болтун-эрудит» Лузгин.

Директор заметил улыбку Трофимова. «Верный признак плохо налаженного производства, — подумал он, — когда главный конструктор и главный технолог — враги!»

— Что такое отдел главного технолога? — через паузу заговорил Корнев. — Это… это добрые люди. Они должны делать все, чтоб облегчить труд рабочего. Конструкторский отдел предлагает задачи — технологи их решают. А что у нас на заводе?! Десятки позиций изготовляют вручную. Отнимают уйму станочного времени. Теряют массу металла на обработке. А почему не используют штампы, литье, пресс-формы?! Потому что технологам лень. А может быть, не умеют, а?

— Позвольте, Роман Александрович, — встрепенулся Лузгин.

— Не позволю. Я три месяца присматривался к вашему отделу.

— Но у меня не хватает людей! — выкрикнул Лузгин.

— Хватает. Даже есть лишние.

— Кто?!

— Вы!

Лузгин выпрямился. Уголки губ у него вздрагивали. Глаза часто моргали. Корнев встал и прошелся.

— К сожалению, это так, Анатолий Николаевич… И не только ваш отдел хромает. Весь завод в тяжелом состоянии.

— Завод выполняет план. Систематически, — проговорил Лузгин.

— Завод напоминает бодрячка с больным сердцем, — вставил Трофимов.

Лузгин обернулся и посмотрел на него: «Ты б уже сидел, проныра». «Ну что? Раскусили?» — ответил взгляд главного конструктора.

— Александр Михайлович прав. А план — заслуга главного инженера. Пока его энергия компенсирует недобросовестное отношение отдельных работников к своим обязанностям — план выполняется. А когда эта недобросовестность перехлестнет энергию главного инженера — завод захлебнется. И надолго. Завод должен иметь перспективу…

Дверь в кабинет приоткрылась. В щель просунулась голова Филиппа. Донесся нервный голос секретарши, Гены Казимировны:

— Нельзя туда, нельзя туда… Там совещание! Какое безобразие!

— Разрешите, Роман Александрович. Я на минутку, — поспешно произнес Филипп, склоняясь головой к дверному косяку. Создавалось впечатление, что его тянут за руку, выуживая из кабинета.

— Что это за цирк?! — прорычал Корнев. — Вы не видите, черт возьми, я занят?

Мощный голос директора утроил силы секретарши. Голова Филиппа исчезла. Дверь захлопнулась…

— Я непременно обо всем доложу Роману Александровичу… Я ведь передавала телефонограмму! Выполнение плана! Представляете, что вы наделали?!

В приемную вошла полная гражданка в глухом синем платье. Филипп вспомнил: это начальник отдела кадров. У гражданки был довольный и сытый вид хозяйки.

— Что с вами, Гена Казимировна? Вы чем-то расстроены?

— Да вот… Передавала телефонограмму. Ориентировочное выполнение по номенклатуре… А этот молодой человек подходит и нажимает на рычаг. Представляете? Ваши сведения неверные, говорит.

Женщина в глухом синем платье окинула Филиппа гордым взглядом.

— Что это за своеволие, молодой человек! Здесь вам не вуз!

Филипп вытащил из кармана платок и высморкался.

— Я вспоминаю. Я была против его трудоустройства на нашем заводе. За него ходатайствовал директор.

Женщина удалилась за пухлую дверь директорского кабинета. «Откуда столько спеси у этих начальников кадров? Что они по существу? Фиг! Должны же они понять, что дело не в начальниках, а в кадрах».

Из-под стола Гены Казимировны вылезла большая рыжая кошка. Филипп взял ее на руки.

— Это ваша?

Секретарша перелистывала пухлую пачку сводок.

— То, что вы натворили за три минуты, порядочному человеку хватило бы на год.

— Не обижайте техническую интеллигенцию. Мы мозг прогресса!

— Вы не мозг, вы, простите за выражение…

— А кто я?

— Вы… спинной мозг прогресса.

— А вы хороший человек, Гена Казимировна. Мы с вами все равно поладим. Потом. Когда разберемся… И тогда я обязательно узнаю, почему вас зовут Гена Казимировна, а не Генриетта Казимировна…

Секретарша улыбнулась и вздохнула. Вероятно, что-то вспомнила.

— Кстати, спинной мозг — это серая масса. Понимаете, серая. Я — против!

Кошка урчала, податливо выгибая спину под ладонью Филиппа. В канцелярию входили какие-то люди, что-то спрашивали, что-то брали, звонили, узнавали, когда освободится директор, интересовались каким-то Фомичевым, Лузгиным. Секретарша отвечала. Люди уходили, возвращались… Филипп провожал их взглядом, не переставая водить ладонью по мягкой, дрожащей от удовольствия кошачьей спине. Но вот дрожь прекратилась. Розовые фетровые ушки поднялись и развернулись в сторону черной дощечки «Директор». Из кабинета вышел Корнев. Кошка соскочила с колен Филиппа, подбежала к директору и стала описывать «восьмерки», оставляя на брюках рыжую шерсть.

— Вы что здесь самоуправничаете?! — тихо произнес Корнев. Его зеленые глаза вытянулись в узкие щелки.

«Кадровая дама нафискалила», — подумал Филипп и встал.

— Он хотел видеть вас, у вас было совещание…

У Гены Казимировны было доброе сердце.

— Выгораживаете?! — сказал директор. — Значит, Федоровой приснилось?

Гена Казимировна смутилась. Филипп вытащил из кармана тетрадку и шагнул к директору.

— Вот расчеты! Можете убедиться сами, — торопливо проговорил он.

Корнев нехотя взял тетрадку: ему было некогда. На обложке четко выделялась надпись, сделанная красным карандашом: «Ура! Даешь заводской план! Семилетку в девять месяцев! Прочтешь — поймешь!»

— Что это за абракадабра?!

Филипп смутился: «Чертов Стас. Его затея! Заинтересовать директора лозунгом. „Напишем что-нибудь страстное. А то конец месяца, он и разговаривать не станет“. Несерьезно как-то все».

Но директор уже механически перевернул обложку. (Стас оказался психологом.) На первой странице было начертано: «Выводы». Сразу! Без всяких доказательств. На языке телеграмм (тоже идейка Стаса). Доказательства шли потом, каскадом цифр и формул.

Корнев пробежал глазами «Выводы», посмотрел на Филиппа.

— Гена Казимировна, запишите начерно выговор контрольному мастеру ОТК Круглому. Инициалы спросите у него сами. За нарушение трудовой дисциплины. Кстати, вы все же передали телефонограмму?

Филипп отступил. В груди по-сумасшедшему суетилось сердце, словно хотело выскочить через горло. Два выговора за один день! Не много ли?

— Вы можете понадобиться. Подождите здесь, — сухо сказал директор и вернулся в кабинет.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Левка Гликман показывал фокусы: «Навуходоносор… Брамапутра… Закройте глаза и считайте до трех…» «Клиенты» закрывали глаза и считали.

Левка творил чудеса. В руках «клиентов» угрюмый король превращался в дамочку. Потом ту же дамочку находили во внутреннем кармане пиджака тощего техника-чертежника Вальки Шатько по прозвищу Рейсфедер. Рейсфедер тупо озирался и не верил.

Женя Маркелов оперся на рейсшину, как на средневековый меч, и предлагал разоблачить Левку. Ехидным голосом. Левка заводился с пол-оборота. Он подскакивал к Жене и кричал: «Ну как? Ну как?» Маркелов поднимал меч-рейсшину и молча отпихивал от себя возмущенного факира. Зрители были недовольны. Они требовали продолжения зрелища. Левка стихал и продолжал фокусы. Он их называл «опыты».

В основном опыты были затеяны ради Нины. Это была Левкина метода! Он уже жалел о том, что утром сухо поздоровался с Ниной, строя из себя оскорбленного герцога. Теперь трудно было восстанавливать дипломатические отношения. И дернуло же его! Еще подумает, что он ревнует ее к Филиппу!

Нина сидела за дальним столом, рассматривала карту напряжений какого-то прибора и на Левкины опыты обращала ноль внимания.

— Навуходоносор! — бормотал Левка. — Где же он?

Рейсфедер осторожно ощупывал свои карманы. Левка замер. Секунду прислушивался к внутреннему голосу и, засучив рукава, направился к дальнему столу.

— Его величество здесь! — отчаянно крикнул Левка.

Нина подняла голову от чертежей. Ее мысли были далеко и от карты напряжений, и от того, что происходило сейчас в отделе. Левка снова пробормотал какую-то чушь и из-под разложенного на столе листа извлек карточного дядьку с дремучей бородой. Масти треф! Довольные зрители переглядывались.

— Сеанс окончен. Факир работает над собой, — оповестил Левка и оседлал стул. — Слушайте, уважаемая конструкторша, у меня есть билеты на спектакль «Моя старшая сестра» в Большой драматический. Ну?!

— Я не могу, Левушка. Извини. Как-нибудь в следующий раз. Хорошо?

В голосе Нины было искреннее сожаление. Она искоса посмотрела на Левку. Снизу вверх. «Значит, мне показалось, что она обижена», — подумал Левка.

Нина встала, отошла к шкафу, достала какую-то сборку, вернулась к столу и принялась внимательно рассматривать узел, сверяя с картой напряжений. Сидеть верхом на стуле было неудобно. Левка поднялся. «Она не обиделась. Она просто меня не замечает. Вообще не замечает». Справившись с этой мыслью, он произнес:

— А Филипп был у директора!

Нина захлопнула сборку и подняла глаза, выжидательно глядя на Левку.

— Его попросили подождать. Сидит и ждет. С рыжей кошкой на коленях.

…Измученный Левкиными «опытами», отдел восстанавливал свою форму. Шелест листов, стремительное шуршание карандашей, скрип кульманов, приглушенные разговоры:

— Этого редуктора нет в контрольных чертежах. Что, я его изобретать должен?

— Безобразие. Будто мы виноваты, что паспортные данные не соответствуют номиналу. Пусть проверяют…

— Ти-та-ра… Ти-та-та… Бум, та-ра-ра…

— …Нет, вы знаете, я положила чуточку перца. Совершенно другой вкус. Да, да, болгарский перец.

В отдел вошел Трофимов. Заметив Трофимова, несколько человек поднялись со своих мест и, захватив какие-то бумаги, направились к двери в тонкой фанерной перегородке. У них были вопросы, им было что-то неясно.

— Позже, позже… Я сейчас занят, — остановил их главный конструктор. Он подошел к кульману, за которым стоял Маркелов, и что-то сказал. Маркелов отложил угольник, взял из шкафа альбом чертежей и направился к фанерному кабинету вслед за Трофимовым. В углу альбома было написано: «ПОА, сборка вторая».

В дверях Трофимов остановился и проговорил:

— Гликман, найдите в ОТК контрольного мастера Круглого… Помогите ему. Надо кое-что привезти на завод.

Левка оставил работу. На лестничной площадке было пустынно. Конец месяца. Все в цехах. Аврал!

По коридору шли двое. Одного из них Левка знал — это главный технолог Лузгин.

— Дожили. Является мальчишка после института и подкладывает мину под квартальный план, — говорил Лузгин своему спутнику.

— Чего доброго, и взорвет, — ответил тот Лузгину.

— Трофимов виноват. Пораспустил отдел, и все ему с рук, — не унимался Лузгин.

— Покойного директора бы сюда. В этих вопросах он был дока. Ювелир, — вздохнул спутник Лузгина. — А этот, видать, из трусливых.

— Ничего, расхрабрится. Погоди, завалим пару месяцев — найдет выход, — проворчал Лузгин.

Прошли!

Со двора донесся хриплый крик:

— Николаев! Слышь! Выгружай ПОА и тащи в подвал. Все три штуки…

Левка выглянул в окно. Николаев, здоровенный детина, влез на загруженную приборами складскую машину и рассматривал бирки.

Левка нашел Филиппа у дверей лаборатории ОТК. Филипп стоял на лестнице. Ступенькой ниже в безмятежной расслабленной позе — Стас. Видимо, то, что говорил Филипп, доставляло Стасу огромное блаженство.

— Тут, значит, — продолжал Филипп, скользнув взглядом по любопытной Левкиной физиономии, — директор спрашивает Лузгина: — «Вы как главный технолог подпишете разрешение на выпуск прибора с повышенной радиацией?» Тот замялся. Говорит: «Позвольте, это не моя епархия. Конструкторские недоработки». — «А вы, главный конструктор, подпишете?» — «Нет!»— «Значит, боитесь ответственности? Тогда почему вы мне советуете разрешить выпуск такого прибора?»

— Директор — молоток! — восхищенно сказал Стас.

— Ну, а дальше?! — Левка сгорал от любопытства.

— Дальше директор говорит: «Если завод готов выпустить бракованный прибор из-за недостатков, допущенных посторонней организацией, то со своими грехами и тем более выпустит. В этом вся беда!.. Почему же так, товарищи?» «Эх, — подумал я, — умный ты мужик, а не понимаешь — за квартальное выполнение премия полагается, чудак».

— Филипп, ты Вольтер! — иронически заметил Стас. — Основное тебе ясно! Посмотрим, какой тактики ты будешь придерживаться. Тоже станешь химичить…

— Почему? — усмехнулся Филипп.

— Так легче. Меньше волокиты и больше уважения, как к человеку, у которого все в порядке. И, главное, — выгодно.

— Но директор ведь не химичит…

— Поживем — увидим.

— Ты циник!

— Я практик!

— Почему ж ты с таким вниманием меня слушал, если все заранее знаешь? — Филипп стукнул кулаком по перилам и посмотрел на Стаса.

— Не знаю. Захотелось порядочного… Надоела вся эта свистопляска, — улыбнулся Стас, серьезно глядя на кулак Филиппа.

Из лаборатории вышел Терновский. Заметив среди парней Филиппа, он остановился. Секунду хмуро пристреливался «двустволкой» и расплылся в широкой улыбке.

— Жаль, я не мог прийти к директору. А ты молодец, Филипп Матвеевич! Правильно! Так с ними и надо. А то пораспустили, понимаешь, цеха. Работать не хотят. Мой приказ — ПОА не принимать, понял? До особых письменных указаний директора, понял? Да, директор просил отпустить тебя в ОКБ за изотопом. Езжай! Действуй! Привози!

Терновский отошел. Скрипнули ступеньки.

Филипп в недоумении смотрел то на Стаса, то на Левку. Стас хохотал, засунув руки в карманы брюк.

— Цирк! Ну и старик! Видно, допер потом! Специально выжидал! Теперь знает точку зрения директора. А то, не дай бог, решил бы вразрез… Амеба! Проклятое наследие.

— Почему ж он сразу не послал меня к директору? Сам! И даже грозил…

— Вопросики… Нет, ты не Вольтер! К чему Терновскому вся эта суматоха?!

2

Филипп и Левка приехали в ОКБ. Пропуск был спущен только на имя инженера Круглого Ф. М. Инженер Гликман Л. Б. остался с носом. Он сидел в тесной проходной и проклинал забывчивость секретарши. Вскоре Левка притих. Вероятно, подействовал плакат: «Если дома тебя нет — для кого горит твой свет?» На плакате — квартира под огромным замком, вся в электрической иллюминации, и фигура съемщика, гуляющего с собакой. Почему-то под пальмой. Съемщик был рыжий и напоминал Женьку Маркелова…

Тем временем инженер Круглый Ф. М. носился по инстанциям. Сразу же выяснилось, что у него нет санитарного допуска на работу с радиоактивными веществами. Хозяйственник качал головой и упрямо твердил: «Не могу! Не положено! Присылают всяких!» Дурацкое положение. Филипп искал выход. И нашел! На третьем этаже, прямо по коридору, вторая дверь направо! Там сидели «разработчики». ПОА — дело их рук. Филипп представился. «Разработчики» посмотрели на Филиппа как на классового врага и загомонили. Все разом!

— Халтурщики! Вам гробы делать, а не точную аппаратуру. Золотую идею опошляют!

— Лучше бы сдавали отработанные чертежи! А то пересчитывай после вас! — слабо огрызнулся Филипп. Ему надо было прикрывать тыл.

— Кантуетесь целыми днями. Целое конструкторское бюро держите! — наседали «разработчики».

Вопли так же резко стихли, как и начались. Стали думать, как выручить Филиппа. Придумали. «Придется посылать Онегина. У него спецдопуск».

Онегину, ровеснику Филиппа, не хотелось ехать: «А что, если у меня после этого не будет детей?»

Онегину не верили. Онегин получал спецмолоко и должен был ехать. Кроме того, он проходил ежемесячную проверку.

Первую проблему решили. Онегин пошел оформлять получение изотопа.

3

— Козловская? Загляните в спецотдел. Она там… Не знаете? На втором этаже, в углу.

Стальная дверь. Никаких опознавательных знаков. Кнопка звонка. Филипп надавил. Открылось окошечко.

— Мне Козловскую.

— Я Козловская.

Филипп увидел красивую, — нет, нет, по-настоящему красивую! — пожилую женщину..

— Видите ли, я с завода. Нам для испытания на рабочую нагрузку нужны алмазы…

— Алмазы возит сопровождающий. А он сегодня не может. Надо было заказывать раньше, за три дня. Такое правило.

Филипп начал объяснять ситуацию. Женщина терпеливо выслушала.

— Не могу. У меня сегодня день рождения. Я и так раньше отпрашиваюсь.

Окошечко захлопнулось.

— Государственное дело. Я ведь не для себя прошу! — крикнул он. — Вы бюрократка… А еще такая красивая.

Филипп отошел. Металлический щелчок застал его в самом конце коридора. Козловская высунула голову в окошко.

— Послушайте, как вас… Вы меня не долго задержите?

Два прыжка вернули Филиппа к стальной двери.

— Нет, нет! Мы вас тут же отпустим. Мы специально приехали на машине. Извините меня.

— Ладно. Ждите внизу.

4

Филипп спустился вниз. У заводской машины возилось несколько человек. Среди них Левка и Онегин. Они грузили деревянный ящик. Видно, ящик был чертовски тяжел.

— Сто двадцать килограмм! — объявил Левка и гордо посмотрел на Филиппа.

«Левка при деле», — подумал Филипп и улыбнулся.

— Ему смешно! — возмутился Левка. — Ровно сто двадцать! Изотоп весит два грамма, а защита — сто двадцать килограмм свинца.

— Перестраховка! — произнес Онегин, закрывая задний борт машины.

Из проходной показалась Козловская. В модном сером плаще и с портфелем.

— Обрати внимание, какая красивая женщина, — шепотом бросил Левка Филиппу.

— Я уже обратил, — ответил Филипп.

— Поехали, мальчики! — Козловская села рядом с шофером. — Я захватила немного кимберлита и десять зернышек алмаза различного диаметра. Хватит?

Филипп пожал плечами.

Они расселись на скамейке вдоль борта машины. Контейнер стоял посередине.

— Не бойтесь. Он не кусается, — произнес Онегин.

— А мы и не боимся, — с пионерской готовностью ответил Левка.

— Поехали, что ли?! — вызывающе небрежным тоном предложил Филипп, не глядя на контейнер.

Они миновали Литейный мост, свернули на набережную Кутузова и помчались вдоль Невы на Васильевский остров.

— Ты вчера один работал? — равнодушно спросил Левка.

— Нет. А что?

— Ничего. Просто она живет в этом доме… Вон ее окна.

— Откуда ты знаешь?

— Ревнуешь? — криво усмехнулся Левка. — Не бойся. Я на эти окна смотрел не из комнаты, а с набережной…

— Я хотела зайти в кондитерскую купить торт, — вздохнула Козловская.

Машина миновала памятник Суворову.

5

Испытания проходили в подвале. Раньше он служил бомбоубежищем. Теперь там хранилась старая документация, заводской архив.

К приезду Филиппа Стас наладил контрольно-измерительную схему. Надо было выяснить работу прибора под действием радиации.

Контейнер стоял в стороне. Освобожденный от деревянного футляра, он напоминал винный бочонок, покрытый «слоновкой». Капсула с радиоактивным туллием пряталась где-то внутри бочонка.

В соседней комнате за столом под мощной рефлекторной лампой расположилась Козловская. Яркий свет лампы оттенял множество мелких морщинок на ее красивом лице. Козловская отмерила литр кимберлитовой породы и бросила туда пять зернышек алмаза. Тусклые грязно-серые зерна потерялись в зеленоватом кимберлите.

Филипп позвонил Гене Казимировне и сообщил, что все готово. Вскоре в подвал спустились Корнев и Трофимов.

— Ну что, орлы… Н-да, зарезали вы меня, — произнес Корнев, пожимая всем руки.

— Товарищи, техника безопасности не предусматривает… — забеспокоился Онегин, пряча в карман затрепанную книжку о шпионах.

— Мы отойдем в сторонку, — миролюбиво предложил Корнев.

— Мое дело — предупредить, — ответил Онегин.

Корнев присел на стул. Ребята захлопотали вокруг прибора. Онегин вытащил из чемоданчика дозиметры и раздал всем. Дозиметры были похожи на авторучки.

Онегин натянул резиновые перчатки, вытащил из ПОА свинцовый футляр и подошел к контейнеру с изотопом. Ловкий поворот — и свинцовая пробка повисла на цепочке. Еще несколько рассчитанных движений — и в желтых резиновых пальцах Онегина затускнела капсула с радиоактивной окисью туллия — короткая трубочка толщиной с карандаш. Вот она, такая безобидная штучка! Издали!

Левка и Филипп встретились глазами и заговорщицки подмигнули друг другу. Тишина…

Онегин вставил капсулу в футляр и подошел к прибору. Левка направил на свет дозиметр и заглянул в окуляр. Тонкая индикаторная нить замерла у нуля.

— Тоже брак, — проворчал Левка. — Неужели никакой радиации?!

— У них большая инерционность, — проговорил Онегин. — Сразу не показывают. Надо ждать некоторое время.

— Пока не схватишь дозу, — мрачно сострил Левка.

Все рассмеялись. Онегин захватил дозиметры старых типов.

— Роман Александрович! — Филипп посмотрел на дверь в соседнюю комнату. — Сопровождающая алмазы из ОКБ… У нее сегодня день рождения. Еле уговорил приехать…

Корнев подошел к двери, поздоровался с Козловской, вернулся на место и сел.

Онегин повесил на шею пульт радиометра, надел наушники, взял, датчик, включил питание, вывел стрелку на нуль и запустил секундомер. Чуть слышно застрекотало счетное устройство. Онегин снял наушники и увеличил громкость.

— Записывайте, — Онегин обратился к Филиппу. — Вычислять будем потом. Итак, сверху восемь… — Онегин поднес датчик к задней стенке и стал выжидать. — Шесть…

Стас подключил осциллограф. На экране скакнула точка и расползлась в ровную голубую линию.

Тем временем Корнев отозвал Левку в сторону и что-то ему сказал. Левка кивнул. Корнев достал портмоне и длинными пальцами выудил трешницу. Подошел Трофимов, улыбнулся и достал кошелек. Левка что-то соображал, затем, видимо, решился и вытащил из кармана два рубля. Сложил все деньги в кучу и вышел из помещения.

— Итак, максимальная активность — около трехсот миллирентген, — объявил Онегин. — Причем надо учесть — источник старый. Всего в пять кюри.

— Что ж, испытывайте на извлечение алмазов, — вздохнул Корнев. — Все правильно. Все подтвердилось…

Филипп принес приготовленную Козловской смесь и засыпал в бункер.

— Ну что скажешь, Александр Михайлович? Эх вы… Работать надо, работать. И не только самому. Чем прикажешь перекрывать девять тысяч рублей? Вкачу-ка я вам выговор. Жаль, что с премии вы сами себя сняли.

— Да, упущение, Роман Александрович, — сокрушался Трофимов.

— Не упущение… Формулировка неточная. И на партбюро об этом побеседуем… А если б ребята не спохватились, так и пропустили бы прибор. Кто занимается ПОА?

— Есть такой. Маркелов. Молодой специалист.

— А это кто? Старые?

Корнев вышел. Трофимов немного постоял и тоже вышел.

— Вытурят Маркелова, — произнес Филипп.

— Не имеют права. Молодой специалист. Три года может гадить, — ответил Стас.

Щелкал отсекатель, улавливал алмазы. На экране осциллографа каждый щелчок фиксировался мощным импульсом.

Ребята считали щелчки.

— …Четыре! Пять! Шесть!.. Все!

— Почему шесть? Заложили пять, — проговорил Филипп.

— Ерунда. Я повысил чувствительность. Он сработал от наводок. Осциллограф выброс не отметил, — ответил Стас.

Вытащили копилку. Пересчитали. Зерен было пять.

В подвал ворвался Левка с каким-то большим свертком.

— Еле проскочил проходную. Щупать хотели… Вот!

В свертке оказалась бутылка «Ереванского» и торт «Сказка».

— Для той! — пояснил Левка. — Кто — сколько… Директор трешницу скинул.

— Что ж ты мне не сказал? — проговорил Филипп.

— Не беспокойся! Я два рубля положил — один за тебя.

Стас взял бутылку, посмотрел на свет и встряхнул.

— Ну, теперь звону не оберешься. Все ОКБ будет говорить. Слух дойдет до управления…

— Брось! — оборвал Филипп.

— Показуха! — крикнул Стас. — Сцена на публику!

Левка посмотрел на Стаса круглыми глазами.

— Тише! Идиот! Там ведь слышно.

— Пусть слышит, — Стас тяжело дышал. — Возьму сейчас эту бутылку и грохну!

Филипп ловким движением выхватил коньяк и прижал к груди. Стас посмотрел на него, отвернулся и проговорил:

— Ладно! Валяйте, несите.

Филипп протянул Левке бутылку. Левка взял коньяк и торт и направился в соседнюю комнату.

— Пропустим еще раз, — предложил Филипп. — Меня смущает холостой выброс.

Лоток вновь задрожал.

Через пять минут Левка вернулся.

— Она все слышала… Еле уговорил! Сказал, что ты ненормальный. Кажется, поверила…

— При чем тут она, — равнодушно проговорил Стас, словно ничего и не случилось. — Я могу извиниться… Хватит! Забудем!

Где-то хлопнула далекая дверь. Кто-то шел. Очевидно, сюда — больше некуда. Филипп посмотрел в пустой пролет. На стене протанцевала тень, и через секунду в дверях выросла фигура Маркелова.

Филипп выключил прибор. Подвал провалился в тишину. Скрипнул стул — это у Козловской, в соседней комнате.

Маркелов достал из кармана мятую сигарету и коротким движением бросил ее в рот. Вспыхнула зажигалка. Прикурив, Маркелов сунул руки в карманы брюк и прислонился плечом к дверному косяку.

— Привет контрабандистам!

— Здорово, Мизинец, — ответил Филипп.

Он не хотел. Это вырвалось непроизвольно — старая кличка Маркелова, которая доводила того до бешенства. Женя вытащил правую руку и посмотрел на скрюченный полиомиелитом палец.

— Не забыл. А я полагал, что ты совсем забыл меня. В служебном рвении.

— Брось, Женька! — проговорил Левка. — Я ведь тебя предупреждал насчет неверной корректировки чертежей. Ты отмахнулся…

— С тобой я не разговариваю.

— Ну и глупо! — взорвался Левка. — Рад буду, когда тебе влепят выговор!

— Тихо, братцы! Берегите нервы! Что произошло? Не ошибается тот, кто не работает! — крикнул Стас и включил прибор.

ПОА захлебнулся в сумасшедшей тряске. Филипп подскочил к столу и отбросил клеммы питания от гнезд батареи. Повернулся к Стасу.

— Слушай, примиренец!.. Тебя возмутил коньяк, да?! А почему тебя не возмущает Маркелов? Где твой гражданский гнев, а?

Стас усмехнулся, подошел к Жене и попросил у него закурить. Маркелов протянул сигарету и щелкнул зажигалкой. Стас глубоко затянулся, поблагодарил и сел на табурет, заложив ногу на ногу.

— Во-первых, как видишь, от Маркелова мне польза — угостил сигаретой. Копеечная, правда, но польза. А прибор мне алмазов пока не дал. И не даст. Его даже на толчке никто не купит… А Маркелов мне завтра подарит еще сигаретку, правда, Маркелов? Молчит — значит, правда! Даже пачку…

— Паяц, — зло проговорил Филипп.

— Во-вторых! — продолжал Стас. — Во-вторых, Маркелов меня не удивляет. Он не открыл Америки. Он обыкновенный лентяй! Так сказать, ординарный лентяй. Их много. Это факт, и с ним надо считаться… Лентяй, если он не принципиальный лентяй, кажется работягой и даже корчит оскорбленную добродетель…

Женя что-то хотел сказать.

— Я вам слова не давал, — предупредил Стас.

Филипп не понимал, куда Стас клонит. Но поведение Стаса начинало ему нравиться. Стас расхаживал от Онегина к Маркелову и обратно…

— Лентяи были всегда. При Мономахе и даже при Великом Рамзесе. При первом они держали шапку, а при втором… Что они делали при втором? — Стас вопросительно посмотрел на Филиппа, пощелкал пальцами. — Словом, при втором они были просто лентяями. Им было плевать на освоение великой Нубийской пустыни… У нас тоже немало лентяев.

Маркелов потушил сигарету о стенку и повернулся. Стас тронул его за плечо:

— Погоди. Я еще не все сказал!

Круглое лицо Маркелова чуть побледнело, он сбросил с плеча руку Стаса.

— Ты что, драться собираешься?

— Упаси бог! — ужаснулся Стас. — Наоборот! Мир — дружба! Нет, действительно, что случилось? Бросили под хвост девять тысяч рублей? Так на фоне миллиардного бюджета это же чепуха! Во-первых! А во-вторых, деньги не мои! А в-третьих, какая мне польза от того, что я поссорюсь с тобой? Ты, например, подарил мне сигаретку! Пусть с тобой борется завком. Они за это получают зарплату. А мне-то что, правда, Маркелов?

Женя отошел в сторону и повернулся к Филиппу.

— Обижен, что не досталось место в конструкторском отделе? Ход ищешь?

— Что?!

— Копаешь, говорю. Закон джунглей…

В соседней комнате скрипнул стул. Что ей там не сидится? Филипп видел круглое Женькино лицо. Такая мысль могла прийти только ему, Маркелову, чтоб побольней оскорбить. Отвечать не было смысла. Да и ни к чему.

Филипп наклонился и подобрал разбросанные у батареи концы питания. Левка подошел к Маркелову, расставил ноги и заложил руки за спину.

— Ты подонок!

— Отойди…

— А вот не отойду. Мы с тобой учились не один год и знаем, что́ ты собой представляешь. Если хочешь, ты и вправду сидишь на месте Филиппа. Понятно?!

— Тихо! — заорал Стас и повернулся к Маркелову: — Ладно, мотай отсюда! Сквози!

Женька усмехнулся.

— А ты-то, ты-то… Магнитофоны и приемники ремонтируешь из заводских деталей. Весь наш отдел тебе должен за халтуру… Ты левак и спекулянт!

Маркелов не договорил. Стас чуть отвел плечо и взмахнул рукой. (По всем правилам бокса — корпус, плечо, рука.) Маркелов повалился на стол, сбросив паяльник и фотоумножители в белых коробочках.

— Нокаут! — проговорил Онегин и, вдруг вспомнив, закричал: — Идиоты! Радиация!

Он бросился к Маркелову. Женька ругался и пытался подняться, но руки не слушались и соскребали со стола какие-то инструменты. Еще немного, и он спихнет головой осциллограф.

— Хулиганы! — закричала Козловская из своей комнаты. Выйти она не решалась…

Филипп и Левка старались увести Стаса. Тот вырывался…

Маркелов наконец поднялся и выбежал из подвала. Лихорадочно протанцевала тень на белой стене пролета, и через секунду хлопнула далекая дверь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

На углу Литейного продавали цветы. Орхидеи в целлофане, мятые скучные розы, белые нарциссы. Филипп слабо разбирался в цветах. Девушка выбрала из корзины трескучий пакетик и встряхнула. Филипп купил орхидею. В целлофане цветок выглядел нежно и загадочно.

Они не виделись два дня. Договорились встретиться у Летнего сада. Если Нина не придет к восьми, можно опоздать в кино. Филипп взглянул на часы. Надо торопиться…

Подошла «четверка». Филипп остался на площадке. Тонкие ленты рельсов будто выдавливались из тюбиков. Он подумал о том, что, если Нина вдруг не приедет, будет некуда себя деть…

Трамвай свернул к Инженерному замку. Что их связывало? Только та ночь? Но почему он хочет все знать о ней, о ее жизни и неделю и год назад? Разве ему не все равно, что с ней было год назад? Почему она ездила на пляж с Левкой? А до Левки? Она ничего не рассказывает о своем муже…

Трамвай приближался к площади Суворова. Надо выходить. В памяти мелькнуло лицо Киры. Он давно ее не видел. С тех пор прошло много времени. Или это так кажется… Дверь вагона раздвинулась. Филипп сошел с трамвая…

Гранитные плиты веером сползали к воде. Вдоль набережной стояли рыболовы. Как статуи. Молчаливые и важные. Еще? Кто еще? Несколько прохожих. И все… Филипп подошел к лестнице и увидел Нину. Нет, раньше он услышал ее голос. Конечно, она!

Нина стояла на площадке у самой воды. Рядом замер рыбак лет десяти в огромной фуражке. В солдатском котелке металлической стружкой сверкала рыбешка. Филипп остановился и свистнул. Нина и мальчишка обернулись.

— Смотри, Филипп, какой поросенок! Две при мне поймал, а всего-то сколько.

Филипп сбежал по ступенькам и обнял Нину. Даже забыл про орхидею.

Мальчишка не сводил тревожных глаз с удочки.

— Вот ханурики, вот ханурики… Всю рыбу разгоните.

Филипп вспомнил о цветке, секунду помедлил и сунул Нине в руки орхидею.

— Спасибо! Мне давно не дарили цветов, — проговорила Нина. — Ты слышал, как он нас назвал?

Мальчишка смутился. Боязнь, что опрокинут котелок, прошла. Люди стали нормальными. С ними можно разговаривать.

— Я ничего. Я думал, что вы в воду свалитесь. Костюм-то новый.

— Тебя оштрафуют. Здесь ловить запрещено, — улыбнулся Филипп.

— Ну да! Вы, дяденька, не в курсе. У Дворцового и у Кировского запрет. А тут как раз отопрет….

…Они шли вдоль шеренги рыболовов. Колокольчики, тросики, потертые пиджаки, брезентовые штаны. Но лица почему-то у всех одинаковые… Нина раскрыла пакетик и освободила орхидею.

Смятый целлофан скрежетал, как старая калька.

— Не помню, как те назывались. Я похожие цветы собирала в тайге, под Енисейском, — произнесла она.

— А что ты там делала?

— Мы испытывали аппаратуру. Там я познакомилась с Владиком и вышла замуж. Он был геолог.

На Зимней канавке, как обычно, было пустынно и уютно. Оттого и уютно, что пустынно. Нина будто подслушала его мысли. Те, в трамвае… Она молчала. Что она еще скажет?

— Чертовски далек этот Енисейск, — пробормотал Филипп.

— Самолетом — чепуха. Наши заводские часто ездят в такие командировки. Недавно монтировали электронный пульт на химкомбинате в Якутии.

По Эрмитажному мостику пронеслись ошалелые «волги». Голубая и серая. По улице Халтурина, громыхая, проехал фургон «Мебель».

— Да, чертовски далек этот Енисейск, — вздохнул Филипп.

Нина поднесла к лицу орхидею.

— Я была не в самом, Енисейске, а в Маклакове. Поселок километрах в двадцати. Тайга, деревянные домики. Вечерами ходила к геологам играть на бильярде. Знаешь, я здорово играю на бильярде. Удивительно, в Маклакове дома деревянные, и среди них огромный каменный Дворец культуры. С колоннами. С лепными потолками. В Красноярске, наверно, такого нет… Послушай, Филипп, я ведь понимаю. Зачем тебе знать то, что было? Я у тебя не спрашиваю.

— Хочешь, я тебе все расскажу? — искренне воскликнул Филипп.

— Не надо. Люди должны чуточку не знать друг друга. Так лучше, — сказала Нина!

Десять теребеневских парней-атлантов озабоченно поддерживали навес старого подъезда Эрмитажа. У атлантов наивные детские лица и могучие фигуры. Атлантам досаждали голуби. Филипп, запрокинув голову, смотрел на гранитных парней. Атланты казались живыми. Или это шевелились голуби…

Рядом с Филиппом суетился невысокий человек с фотоаппаратом. Наверняка приезжий. Его спутница, полная женщина, держала синий плащ.

— Не мучайся, Боря… Сколько можно? Ты уже снимал таких мужчин возле красивого дома, где покупал сигареты.

— Тебе жалко пленку на искусство?! — укорял ее неутомимый Боря. — Это же произведение искусства!

— Боря, я знаю. Но сколько можно? Ты сегодня три раза заряжал свой аппарат… Боря, который час?

— Без четверти восемь.

Нина тронула Филиппа за рукав.

— Пошли. Мы можем опоздать!

Женщина посмотрела на Нину, виновато улыбнулась и принялась рассматривать атлантов, но через секунду забылась:

— Боря, какое сегодня число? Я, кажется, потеряла счет дням…

2

Первое августа падало на среду. С первого Филиппа подключили к группе, созданной по указанию директора для доводки ПОА. Ответственный — Трофимов. От конструкторского — Гликман. От отдела техконтроля — Круглый. Ларионов — эксперт по электромеханическим вопросам. От технологов Лузгин выделил бледную девицу с ретушированными ресницами. Девица когда-то занималась ПОА.

Первое пленарное заседание проходило в подвале после рабочего дня. Будто днем не было времени. Приборы оттащили в угол и обложили толстенными свинцовыми листами.

На заседании присутствовало трое: Филипп, Стас и Левка. Трофимов зашел на пять минут. Выразил им полное доверие, настоятельно порекомендовал обращаться к нему за всевозможными консультациями и смылся. Девица с ретушированными ресницами заявила, что оставаться после работы не будет — у нее ребенок в детском саду, — попрощалась и ушла.

— Вообще-то она нам нужна, как зайцу стоп-сигнал, — заключил Стас.

— Дело не в ней. С технологом солидней, — сокрушался Левка.

— Вы посмотрите на него. Ему нужна помпа! — сказал Стас.

Филипп промолчал. Он знал Левку. Ему не нужна помпа, ему нужна девица с ретушированными ресницами.

Группа начала свою работу. Первоочередная задача — найти удачную конструкцию для экранирования. Туллий обладает двумя основными видами излучения — гамма и бета. Алюминиевый корпус прибора не пропускает бета-лучи, а вот гамма… Расчеты Филиппа и Левки почти совпали: чтобы подавить гамма-лучи, необходима толщина свинца двенадцать миллиметров…

Эскиз был готов через полтора часа. Защита получилась довольно сложной конфигурации, зато не надо было нарушать расположение узлов.

— Неплохо вышло, а? — произнес Стас. — А завтра метр свободной рукой художника пройдется по эскизу и…

Послышался стук далекой двери.

— Идут, что ли? — закончил свою фразу Стас.

Он не ошибся. В подвал вошел директор.

— Ну, подпольщики, как дела? Собрался домой и думаю, надо проведать. А где Александр Михайлович?

— Вышел… Сейчас придет. — Левка покрывал начальство.

Корнев придвинул табурет и сел.

— Ох, и влетело мне в управлении за этот прибор! А в августе должны десять штук выпустить. И задолженность — три штуки.

— Жмет план! — проговорил Филипп.

Он не знал, как держаться: чего доброго, Корнев подумает, что Филипп обижен, что он слюнтяй.

…Днем его вызвал Терновский и протянул прозрачные листки папиросной бумаги. Между приказом № 844:

«…считать вернувшимся из командировки Гришина В. К.» и приказом № 846: «…ушедшей в декретный отпуск Крыловой А. Т.» был отстукан приказ № 845: «…объявить выговор за нарушение трудовой дисциплины Круглому Ф. М.». Внизу — подпись директора.

«Видел? Достукался! А я тебе тоже выговор обещал, забыл? Да ладно уж, прощаю!» — говорил Терновский. «Напрасно. Обещали — надо выполнять! — ответил Филипп. — Просто вы не знали, как пишется слово „дискредитация“».

В лаборатории его громко поздравляли. Особенно Стас: «Еще один мученик!» Но к концу дня Филипп забыл о выговоре. Начисто! Вспомнил лишь с приходом директора.

Чего доброго, Корнев подумает, что Филипп — слюнтяй. И Филипп проговорил первое пришедшее в голову. «Жмет план!»

— Дело не в плане. Работаем неритмично. Сборочный цех месячную программу за последние десять дней выдает.

— А почему так, Роман Александрович? Все знают, и все мирятся? — спросил Филипп.

— Трудно иначе. Завод годами работает неритмично, — серьезно ответил Корнев. — Надо перестраивать работу вспомогательных цехов, отдела снабжения… А это непросто.

— Конечно. При чем сборочный цех, если детали вместо первого им подают к двенадцатому? — встрепенулся Левка.

До этого он молчал. Его тяготила мысль: директор будет ждать Трофимова, и откроется, что Левка соврал. Ладно, как-нибудь выкрутимся! Разговор на высоком уровне, и нечего терять время. Надо чувствовать себя государственным человеком.

— За количеством гонимся! Вот и получается тяп-ляп. — Левка решил начать серьезный разговор с критики.

— И количество не мешает, — уклончиво ответил директор.

«Не хочет ввязываться в скользкую тему», — решил Левка.

— Такое количество нужно годовому отчету, а не государству, — произнес Стас. Он тоже до сих пор молчал, рисуя женские профили на полях эскиза.

Корнев зеленоватыми глазами взглянул на Стаса. Видимо, его задели слова, произнесенные ленивым тоном. Ленивым и небрежным, как умел говорить Стас. Когда хотел… Это был вызов директору. Вызов не по пустякам.

Корнев чуть смешался. Вообще-то получилось нагловато. Слегка. А Стас? Стас дорисовывал девицу с ретушированными ресницами. Девица сидела верхом на саксофоне.

— Что ты сделал с эскизом?! — возмутился Левка.

— Ерунда. Все равно переносить на чертеж, — ответил Стас и дал девице толстую сигару с дымом.

Филипп из-под руки Стаса вытащил эскиз, сложил его и спрятал в карман.

— Когда мы были слабы… Ну, в тридцатых, сороковых годах… нам нужно было количество. Каждый станок на счету. Главное — тянуть! Срывали мозоли, потели, но тянули. Было надо. А сейчас? — Стас говорил так же лениво. Его никто не перебивал. — Неужели так нужно задыхаться, работать в конце месяца по воскресеньям, чтобы выпустить в суматохе еще десяток ненадежных приборов?! Что важней — ненадежные приборы к тридцатому или хорошие к десятому числу следующего месяца?

Корнев закурил. Потом спохватился и предложил сигареты ребятам. Все взяли и закурили. Разговор был мужской.

— Что ж, — сказал Корнев, — давайте разберемся.

— Начнете подводить базу под фразу? — проговорил Стас. Опять получилось грубо. Но ведь здесь собрались мужчины. И разговаривали на серьезную тему.

Корнев рассмеялся.

— Не спешите, юноша! Дайте отдышаться!

Филипп и Левка не вступали в разговор. После каждой новой реплики они молча принимали сторону сказавшего. На чьей же стороне они будут в конце спора? Они поворачивали голову туда, откуда ожидался удар. Как на волейбольном матче. А это трудно, когда болеешь за обе команды сразу. Что ж, пусть победит сильнейший…

Корнев. Если у нас выпускается ненадежная продукция, виноваты вы, отдел контроля.

Стас. А вы, директор? Почему вы ставите под удар отдел контроля своего завода? Когда за последнюю неделю надо принять месячную программу…

Корнев. Не спешите обобщать! Мне доводилось быть на заводе, собирающем космические корабли. Думаю, что у вас изменились бы взгляды на вещи…

Стас. Это — дело особое.

Корнев. Почему? Космические корабли — синтез экономики. Там их собирают, а делают на обыкновенных, рядовых заводах. Вы помните, наш завод делал для них один прибор.

Стас. Так то для космического корабля!

Все усмехнулись. Натянуто, но вежливо.

Корнев. Раньше приборы были несложные, и большинство заводов налаживало все у себя. Начиная с разработки и кончая выпуском. Они ни от кого не зависели. Работу таких предприятий планировать было несложно. В любом масштабе… И планирование было на уровне такого производства. Вы понимаете меня?..

Филипп улыбнулся. Левка кивнул. Стас промолчал.

— Современная промышленность, и в частности приборостроение, — это сложный клубок, — продолжал директор, — тут и полупроводники, и электроника, и химия полимеров, и ядерная физика. Нашему небольшому заводу поставляют материалы двадцать шесть предприятий. Фотоумножители, транзисторы, счетчики, датчики… Приплюсуйте сюда исследовательские институты — и вам станет ясно, что значит правильно скоординировать это хозяйство… А планирование серьезно отставало! Вот тут и начинается. Кибернетика считалась буржуазной наукой. Какое самодовольство! Разве современная экономика мыслима без быстродействующих счетно-электронных установок?.. Вот и отдуваемся за косность прошлого…

Стас. Допустим, неразбериха. Согласен. Ну, а люди? Почему столько шкурников, рвачей на нашем заводе?

Корнев. Знаете, я убежден, что причина в этой самой неразберихе. Она создает не только нервозность. Эта неразбериха бьет по карману и портит людей. Я говорю о слабых людях, которые, махнув рукой: «Да ну их!» — начинают хватать свой кусочек благополучия. Это брак исправимый.

Корнев встал и неловким движением опрокинул табурет. Поднимать табурет никто не собирался. Каждый думал о своем. Корнев взглянул на часы и, попрощавшись со всеми, чуть задержал руку Стаса:

— Кстати, если будет желание, я откомандирую вас на один завод. Понаблюдайте, как надо работать. Будет польза для всех нас…

Корнев вышел. В тишине резко хлопнула далекая дверь. Рвануло сквозняком.

— Хорошо, что он не вспомнил Трофимова. Неудобно получилось, — произнес Левка.

Пора было уходить. Левка выключил лампочку. В темноте постепенно обрисовывалась полоска света, проникавшего через далекую дверь. После яркого электрического освещения эта полоска становилась все четче и четче. И все-таки они на что-то натыкались, идя по узкому коридору.

3

Второе августа падало на четверг.

В литейный цех кокиль был сдан к вечеру. Мастер, мужчина лет сорока, рассматривал сопроводительную бирку и негромко матюгался. Гриф «срочно» обязывал его задержаться после работы. Конечно, он мог и не оставаться.

— И никакой директор не имеет права заставить, — успокаивал он себя.

— На РКК надо подавать, — поддерживал его литейщик. — Моду взяли. Еще понятно, когда конец месяца. А то с самого первого числа прописывайся возле плавильни.

Литейщик тоже не хотел задерживаться. Кому охота? Он, конечно, мог передать заказ сменщику, но тот был неопытен и покамест имел дело только с шишельными ящиками.

— Все этот проклятый ПОА! — ворчал мастер, рассматривая стальной кокиль. — Бесятся там, в ОТК. Придираются…

Последняя фраза, очевидно, относилась к Филиппу. Он вошел в цех и поздоровался. Мастер не ответил, он увлекся осмотром кокиля. Или делал вид.

Филипп огляделся. В углу был навален холмик красноватой земли. Рядом тускнели отлитые корпуса каких-то приборов. Противоположную сторону занимала плавильная печь. Она напоминала замызганный камин. Впечатление довершала бледно-розовая от жара бадья. Бадья стояла в глубине камина, поминутно осыпаемая искрами. Примитивно. Как в лаборатории алхимиков. Пока Филипп в поисках мастера ходил по литейному цеху, он видел мощную электрическую печь. Даже две печи. Приспособление для литья под давлением. Оно выглядело внушительно в сравнении с работягой-камином.

Дольше рассматривать кокиль было невозможно: Филипп не уходил. Мастер посмотрел мимо Филиппа, в бесконечность.

— Ходят всякие! — веско проговорил он.

— Я хочу видеть, как будут отливать экран для ПОА.

— И без всяких справимся. Поверьте. — Мастер был не в духе.

— А я не всякий. Я работник ОТК. Моя обязанность…

— Ах, обязанность! — непонятно чему обрадовался мастер. — Может быть, сами будете отливать? Или вы только браковать умеете?!

— А свинца-то нету! — вспомнил литейщик. — Свинец-то, вот он весь!

Литейщик ткнул ногой в небольшой брусок, заброшенный под верстак. Лицо мастера стало серьезным. Он еще раз прочел размашистое «срочно» и директорскую подпись. Склад был закрыт. Свинец будет только завтра. Надо ждать до завтра. Мастер облегченно вздохнул: не взламывать же склад. Литейщик искоса посмотрел на Филиппа и вытащил из шкафчика полотенце. Он собрался в душевую. Мастер тоже полез за полотенцем. Филипп вышел из цеха…

Они вернулись через четверть часа, мастер и литейщик. На, табуретках у верстака сидели Левка и Филипп. На полу лежало несколько свинцовых листов. Те, что из подвала. Левка брезгливо рассматривал ладони, черные от свинцового налета. Филипп зашнуровывал туфли. Оба сбивчиво дышали. Пол казался прогнутым от тяжести свинца.

Мастер сел на табурет и закурил. Он смотрел на молчащих ребят и курил. Сел и литейщик, перекинув через колени махровое полотенце.

— Что ж, начинай, Павлуха, — проговорил мастер, притушив папиросу о ножку табурета. — Крыть нечем! Я пойду в горновую.

Его голос звучал насмешливо и безобидно…

Левка встал и подошел к верстаку. Он увидел ящик с ветошью. Надо вытереть руки.

— Знаешь, Женька Маркелов собрался уходить с завода…

Филипп продолжал перешнуровывать туфлю. Теперь — левую.

— Мне, конечно, все равно, — переждав, продолжал Левка. — Правда, Трофимов его не отпускает. Орал на него: «Вы еще не проработали срок. Я из вас сделаю конструктора. Заставлю! Почему с вами должны мучиться на другом предприятии?!» Я ушам своим не поверил!

— Сердобольный Лев Толстой, — усмехнулся Филипп.

— Мне жаль Женьку… Его отстранили от приборов.

Филипп повернулся к Левке.

— Жаль… Полезно разобраться, что такое «жаль». С некоторых пор я понял, что мы стали взрослыми. Совершенно взрослыми людьми. А взрослому человеку иногда очень мешает слово «жаль». Обезоруживает! Видишь ли, ему, Маркелову, не жаль подставить под удар меня, людей, которые будут работать с этим прибором. А мне должно быть жаль его? С какой стати? Ты не находишь, что это несправедливо?

— Эй, интеллигенция! — раздался голос литейщика.

— Уже? — удивился Филипп. — Когда это вы успели?

— Долго ли? Пока вы о девках трепались, можно было что хочешь отлить… Но этот не годится. Чешуйчатый. Кокиль холодный еще.

Литейщик отошел к плавильне и вытянул из «камина» ковш. В ковше пузырился и дымил свинец.

Вторая отливка была заметно ровней. Но и ее литейщик небрежно пнул ногой… К шестой он отнесся более уважительно.

— Седьмую лить повременим… Кокиль перегрелся. Пузыри будут. Свинец свою температуру требует, — проговорил литейщик и отошел к водопроводному шлангу.

Они лежали рядом. Все шесть свинцовых экранов. Первая конструкция, разработанная при участии инженера Круглого Ф. М.

Вошел мастер. Он перевернул щипцами отливки и произнес:

— Шестая еще так себе. Ты, Павлуха, дай ребятам отлить второй заход. Жирок поубавить.

Филиппа подозвали к плавильне первым. Ковш был тяжелый и жаркий. Сизый дымок вырывался из лопающихся пузырьков.

— Вообще-то свинец чрезвычайно вреден для здоровья, — слышался голос Левки.

— Если его жрать без хлеба, — согласился мастер.

Филиппу стало, весело: «Левка, пижон, проявляет эрудицию…»

— Ровней держи! На ноги прольешь, интеллигенция! — покрикивал литейщик…

4

Третье августа. Пятница. Наконец-то. Еще одни вечер — и суббота. В субботу должна приехать Нина. Она в Таллине на экскурсии. За счет авральных часов. Выгодней дать отгул, чем платить сверхурочные. Да и делать нечего. Начало месяца. Малая финансовая политика.

Филипп был в Таллине — игрушечный город. Узенькие улочки и остроконечные сказочные дома. По мотивам сказок Ганса Христиана Андерсена. Улица Пикк, улица Виру, ратуша, Кик-ин-де-Кек. Керамика и пушки. Что еще? Множество кафе и ресторанчиков. Нина ходит по улочкам, как по дну ущелья. Между каменными плитами мостовых пробивается трава. Посмотрите направо… На кронштейне чугунный сапог. Или ботфорт. Символ сапожного цеха… Прямо — страж города. Нет, нет, вместо флюгера наверху Старый Тоомас… «Тере-тере» — «здравствуйте-привет». Эстонцы плохо говорят по-русски. Улыбаются и смотрят с сожалением: извините, мол… Скорей бы суббота!

А сейчас надо найти Шанцова. Рябчиков просит закрыть наряд на монтаж каких-то блоков. Филипп эти блоки не видел. Рябчиков уверяет, что не успел закрыть в прошлом месяце. «Ладно, покажи блоки!» — «Блоки в приборе». — «А где прибор?» — «Прибор на складе. Говорю, за прошлый месяц…»

Филипп молчит. Рябчиков усмехается. Демонстративно. А может быть, это кажется, что демонстративно? Филипп подписывает наряд. «Клеймо тоже поставь, директор. Иначе недействительно». Филипп прячет наряд в карман. «Поговорю с начальником цеха». Лицо Рябчикова вытянулось — не ожидал…

В кабинете Шанцова несколько человек. Все они рассматривают паренька лет пятнадцати. Паренек сидит у радиатора отопления. В руках у него плоскогубцы.

— Значит, ты Гошка? — спрашивает Шанцов.

— Ну.

— И Лариска — твоя знакомая? — спрашивает Шанцов.

— Ну.

Присутствующие заволновались.

— А ты знаешь, Гошка, что из-за тебя в дружественной африканской стране Гвинее неделю не работал высокочастотный полярограф? Чуть конфликт не возник на международной почве. Скандал. Знаешь?

Гошка этого не знал. Он посмотрел на Шанцова встревоженным взглядом голубых глаз и вновь принялся теребить плоскогубцы.

Шанцов обернулся к Филиппу.

— Африканцы на шасси увидели надпись, не оговоренную в технической документации. Приостановили наладку и вызвали нашего торгпреда. Тот прочел и прислал на завод разгромную бумагу. Безобразие!

— Что ж там было написано? — заинтересовался Филипп.

— «Гошка любит Лариску»… Какая безответственность!

— Деревьев им не хватает, шкетам. Стенок домов не хватает! — вставил Миллиметр. — На экспорт перекинулись. И когда он успел? Ведь ОТК перед опломбированием проверяет…

Филипп хохотал и смотрел на неудачливого Ромео. Тот не поднимал глаз от плоскогубцев…

Гошку отпустили и пообещали передать дело родителям в случае повторения международного инцидента.

Филипп показал Шанцову наряд.

— Конечно, Рябчиков — жук. Известное дело, — заключил Шанцов. — Но блоки он действительно монтировал.

— Я их не проверял.

— Неужели ты не веришь мне?

Филипп смутился. Он видел пожилого, солидного человека. Начальника цеха… Чувствовал любопытные взгляды присутствующих.

— Я вам верю. Но прошу вас в следующий раз… — Филипп замолчал.

Продолжать было неприятно. «Отступил. Слабак! Выходит, Шанцов был прав тогда, в цехе: „Возненавидят — сломают“. Мелочи? Нет, не мелочи! Не выдержал насмешливых взглядов? Стыдно казаться желторотым воробышком? А может быть, белой вороной?! А что, если разорвать наряд? Взять и порвать. Хватит выдержки?!»

Шанцов посмотрел на Филиппа и спрятал наряд в карман.

— Ты не переживай, Филипп…

— Матвеевич, — подсказал Миллиметр.

— Помню… Договорить не дадут, — раздраженно проговорил Шанцов. — Я тебя понимаю… Ты еще плохо знаешь расстановку сил на производстве. Лишнее платить не в моих интересах. Я и копейки даром не отдам. Не заинтересован я… Экономика, брат.

— Не в этом дело, товарищ Шанцов, — резко проговорил Филипп. — Простите, еще не изучил вашего имени и отчества…

— Леонтий Адамович, — добросовестно подсказал Миллиметр.

— Не имеет значения, — проговорил Филипп, взглянув на большой подбородок начальника цеха.

— Имеет, — произнес Шанцов. — Ты, брат, принципиальный… Ты даже не представляешь, насколько это важно на производстве. Как это подтягивает людей. Только держись… Это очень трудно. Поначалу.

— Благодарю вас, — сухо произнес Филипп. — Это мне известно. Есть опыт. Если не ошибаюсь, вы были не совсем довольны тем, что я проявил принципиальность.

— Это насчет ПОА? — рассмеялся Шанцов. — Чудак! Ведь мы все люди, все человеки… А будь ты на моем месте, когда план летит к чертовой бабушке, а?! Ты решил, что мы сволочи, скрытые враги государства? Нет, брат, тут дело посложней. Мне за это государство легкое прострелили. И такое было… А придет конец месяца, снова буду с тобой ругаться: давай план! А ты стой! Не дрейфь! Тогда я скажу тебе числа второго или третьего спасибо за принципиальность. За то, что спокойно можно будет спать. В итоге! Так-то, брат.

— Была такая игра «кошки-мышки», — усмехнулся Филипп.

— Никакой игры! Я свое дело буду делать. И план буду выполнять. Обязательно! Только ты стой, брат. Ведь кому-то надо стоять. Несмотря ни на что. А для пользы дела лучше стоять тебе. И не паникуй, как сейчас. Я вижу, вижу… Люди есть люди. Им не нравятся трудности, особенно бьющие по карману. А если это необходимо для достижения большой цели? Что тогда? Досадно, люди начинают понимать, когда цель достигнута… Ну, давай руку! И не сердись. Я же сказал, что мы сработаемся.

— Еще вы сказали: «Возненавидят — сломают», — серьезно проговорил Филипп.

— Могут! — ответил Шанцов. — Все зависит от тебя… А ругаться с тобой буду регулярно. В конце каждого месяца. Пока не наладим работу… Ну как там дела с ПОА? Экран опробовали?

— После перерыва… Должен приехать представитель ОКБ, — ответил Филипп и вышел из кабинета.

Он спустился в подвал. Коля заканчивал монтировку экрана. Рядом сидели Стас и Левка. Разговор шел конфиденциальный.

— Чем человек отличается от тетерева или, к примеру, от глухаря? Не знаешь?! У человека период токования длится весь год. Без увольнительных и отпускных!

— Ты отвлекаешься от темы, — прервал Левка.

— Ничуть… Она единственная особа, которая мне нравится на заводе, и одна из единственных, кто мне отказал в скромных желаниях. После моего демарша она сказала: «Стас, ты подлец!»

— Ты не поверил? — поинтересовался Филипп.

— Мне стало досадно. По всем признакам, она должна быть благосклонна: одинокая вдова, условия инкубаторные — кругом лес. Неужели она полагает, что меня могут взволновать грибы?! Решил — кокетничает. Действовать надо решительно, если хочешь получить немножко мужского счастья. Я ее обнял — и схлопотал по морде. Мгновенно… «Считаем, что инцидент исчерпан. Остальные грибы соберешь сам!» Повернулась и ушла. Холера!

— Ну-ну… Что дальше? — Левку разъедало любопытство.

— Назавтра поздоровались, словно ни черта не произошло. Другая бы столетие дулась, не разговаривала. А эта просто и тактично показала, что я ничтожество, на которое не стоит обижаться.

— Чепуха! — возразил Левка. — Просто она не ханжа. Ты помнишь, как она отбрила Кирюху в «Святом Себастьяне»?! Другая бы начала увещевать, читать мораль или ушла бы, а эта?

Филипп придвинул табурет к столу. Вот о ком они говорят! Вначале Филипп догадывался, теперь знал точно… «Нечего вмешиваться. Да и глупо. Что я им скажу?! Разобраться — они ее ничем не оскорбили, даже наоборот».. И он был рад, что Стас не врал. Парни часто врут из честолюбия.

— Слушай, Филипп, тебе понравилась та особа, с которой Левка ездил на залив? — спросил Стас.

Филипп не ответил.

— Я спрашиваю, как тебе нравится та особа? — не отставал Стас.

— Нина? — произнес Филипп.

— Ты запомнил ее имя? — усмехнулся Стас.

— Я на ней женюсь!

— Что?! — изумился Левка. — От него все можно ожидать!

Стас острил. Он все принял за шутку.

— Женишься? Может быть, теперь ты вынужден это сделать как порядочный человек?

Филипп толкнул Стаса в грудь. Он хотел ударить, но получилось неумело и не по-мужски. Даже обидно. Стас вскочил на ноги. Левка встрял между ними: «Обалдели?! Свихнулись?!» Стас отшвырнул Левку, схватил Филиппа за плечи и с силой сдавил. Филипп молчал. Стас смотрел ему в глаза. Затем нехотя отпустил Филиппа и проговорил язвительно:

— Знаешь, как интеллигентные хлюпики решают половые проблемы? Они женятся!

— А ты пошляк! — выкрикнул Филипп.

Стас усмехнулся. Он уже чуточку сожалел о сказанной фразе.

— Филька, ты серьезно? А она знает? — спросил Левка.

— Узнает! Есть вещи, которыми не шутят…

Стас тронул Филиппа за локоть. Голос его звучал непривычно глухо:

— Счастливый ты человек, Филипп, если у тебя есть вещи, которыми не шутят.

Просто подошел и тронул. Словно не было вспышки и обидных слов. «Чудак, — подумал Филипп. Он еще хмурился, но это по инерции. — Вероятно, я никогда не смогу на него обидеться по-настоящему. Но почему?»

Они смотрели, как Коля ловким движением закручивал винты. Фокусник! Чуть поскрипывали подгоняемые детали.

Левка придвинулся к Филиппу и проговорил негромко:

— А я думаю: что-то давно не видно Киры? Она такая красивая и так тебя любит, по-моему… Конечно, это не мое дело. — Филипп молчал. Левка переждал и вздохнул. — Везет же людям! А меня никогда еще не любили красивые женщины. Нет, серьезно. По-настоящему — никогда… Вероятно, это здорово, когда тебя любит красивая женщина…

Филипп по достоинству оценил это признание. Такое не часто услышишь от Левки, о победах которого по институту ходили легенды. Впрочем, автором был он сам. Левка, Левка… Такое признание для тебя — подвиг!

Стас, видимо, оценил историческое признание Левки. Не острил. Стоял и молчал. Или он вспомнил свою жену? Бывшую. И нелепую причину: «Не сошлись родителями»? А может быть, счастливую причину? Кто знает!..

В подвал вошел Онегин. Тот самый, из ОКБ.

— Привет, ребята! Помогите перенести. Машина во дворе…

Минут через десять контейнер с радиоактивным изотопом стоял в углу. Можно было начинать испытания нового экрана.

Все происходило как при первом испытании.

— Жаль, что на извлечение алмазов не придется проверить, — сожалел Левка. — Не мог прихватить «алмазную гражданку»!

— Так она к вам и приедет. Ждите! После той драки, — ответил Онегин.

— Но ведь ей подарили коньяк и торт! — возмутился Левка. Онегин не ответил. Он вставлял в прибор изотоп. При такой процедуре разговаривать как-то не хотелось.

— Может быть, позовем директора? — не унимался Левка.

— Еще одно слово, и я посажу тебя на контейнер, — проворчал Стас. — Ты ничем не рискуешь, все равно тебя не любят красивые женщины!

Не выдержал! Еще бы! Стас пропустит такую тему!

Напряжение прошло, изотоп вставлен в прибор. Онегин снял резиновые перчатки и бросил их на стол.

— Как хотите, а я позову директора! — Левка встал к телефону. — Какого черта? Мы работали? Где овации?!

Директор пришел не один. Его сопровождали Трофимов, Терновский, Лузгин и еще несколько человек. В небольшом помещении стало тесно. Впрочем, когда узнали, что изотоп в приборе, стало просторней. Экран еще не пользовался доверием. Надо испытать. Тем более, по заводу ходили самые невероятные слухи о «братоубийственном снаряде».

— Ну, хвастайте, хвастайте, — проговорил Корнев, по-хозяйски сложив руки на груди.

Онегин голосом вокзального диктора пробубнил: «Граждане! Соблюдайте технику безопасности!» — и надел на шею пульт радиометра. Включил питание, запустил секундомер и поднес к корпусу прибора датчик. Застрекотало счетное устройство. Раз виденная тогда, при первом испытании, вся эта процедура сейчас казалась спокойней и скучнее.

Филипп взял карандаш. Вообще-то он волновался: как экран? Он взглянул на Стаса. Тот рассматривал профиль Терновского с таким любопытством, словно видел его впервые. Левка чистил ногти — это от волнения, еще институтская привычка…

— Сверху пять. — Онегин поднес датчик к задней стенке. — Три!

Филипп записал цифру и посмотрел на Онегина. Он пытался узнать по выражению его лица: как? Легче узнать у Будды. Казалось, еще немного, и Онегин уснет. «Малоэмоциональная харя!» — подумал Филипп и чуть не пропустил очередную цифру.

Закончив обмер, Онегин взял данные и, по-конторски слюнявя карандаш, стал вычислять. «Откуда у современного человека замашки писаря?» — с раздражением думал Филипп. Он волновался все больше и больше.

— Двести тридцать миллирентген! — объявил Онегин.

— Что?!

Тишина…

— Ну и конструкторы-инженерчики! Простейший экран не могут рассчитать, — проговорил Терновский и посмотрел на Филиппа.

— Не может быть! — крикнул Филипп. — Он пришел в себя. — Двести тридцать? Вместо десяти по норме?! Нелепость! Расчет экрана верен! Причина в чем-то другом! Но в чем?

Корнев обратился к Трофимову:

— Ну что, Александр Михайлович?

— Расчеты верны! — раздраженно ответил Трофимов.

Все молчали и смотрели, как Онегин упаковывал радиометр. Почувствовав на себе взгляды, Онегин выпрямился.

— Надо проверить качество изотопа. Может быть, там примеси элементов с более высокой энергией. Возможно, они и пробивают защиту…

— К черту! — проворчал Корнев. — Намылят нам шею с этим прибором. В понедельник надо точно выяснить причину такого уровня. Пусть вся группа отправляется в ОКБ и не возвращается без конкретных заключений. Если надо, пусть торчат там несколько дней. Пора кончать!

Начальство ушло. Ребята помогли Онегину погрузить контейнер. Настроение было прескверное. И дернуло Левку вызвать директора!

— Выходит, я виноват? — огрызнулся Левка.

Онегин облокотился на радиатор автомашины и принялся высказывать свои соображения.

— Возможно, в нашей ампуле наряду с туллием-170 имеется туллий-168. Это зависит от типа реакции бомбардировки атомов. А у туллия-168 энергия — свыше тысячи килоэлектроновольт. Для нее ваш экран —.папиросная бумага. Пониме?

— Пониме! — кивнул Филипп.

— Оформляйте допуск и в понедельник топайте к нам. С утра!

Машина уехала. По заводу тарахтел звонок. Можно было прекратить счет дням: среда, четверг, пятница… Завтра суббота!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

В субботу люди добрее! И вероятно, все… У Терновского отличное настроение. Он после работы поедет за город. Кстати, Лузгин обещал ему яблоневые черенки. Участок главного технолога граничит с «соткой» Терновского. Обычно они отправляются за город вместе. У Лузгина старый «москвичок» с залатанным крылом…

«Ты чем занят, Анатолий Николаевич?» — «Да вот…» — «Заходи, дело есть». — «Срочная работа, Виктор Алексеевич…» Все разыгрывается как по нотам. Не первый год. Терновский знает, что Лузгин явится минут через тридцать, не в силах дольше тянуть «срочную работу». Но надо поддержать марку, хотя бы полчаса… Лузгин притащит папку «утрясывать вопросик», минут через пять положит папку на круглые колени и спросит:

— Так сколько ж мы трудимся?

— С тридцать пятого, Анатолий Николаевич.

— А вот и нет. Эти архивные крысы утеряли мои документы и доказывают, что я с тридцать восьмого работаю. Не на того напали. Пенсия — дело серьезное… Ты поедешь на свое хозяйство?

— А ты припас, что обещал?

— Надо заехать к приятелю, в плодопитомник.

— Повсюду у тебя приятели, Анатолий.

— А как же… Шестой десяток отмериваю. Возраст, брат…

Неторопливый разговор. Спокойный. Будто они сидят в Екатерининском саду на солнышке. Лузгин расслабленный, довольный. Не надо выпячивать грудь, умно прищуривать глаза, разыгрывать спектакли. Все это ни к чему. Они слишком хорошо знают друг друга, Терновский и Лузгин. Так же хорошо Лузгина знал старый директор. Еще годика два бы он протянул. Нет, так подвести, а? Двухсторонний инфаркт! Они часто с Терновским вспоминают покойника.

— Организм, организм. Дело не только в организме! — говорит Лузгин. — Очень крутыми горки стали.

— И другие могут надорваться, — поддержал Терновский.

— Я вот приглядываюсь к Корневу. Бегает он с этим самым проектом квартального опережения плана вспомогательными цехами. То в Москву, то в обком… Скользкая штука. А ему все нипочем. Шишек еще не получал…

— Получит, получит, — сказал Терновский. — Старые мы с тобой, Анатолий.

— А ты что думал?! Обидно! Столько лет выполняем план. Вон знамя-то покойный наглухо в кабинете привинтил… а этому все не так! Я понимаю, реорганизация. Я не против! Но надо знать, где и что… Всякий себе памятник спешит воздвигнуть, а ты отдувайся…

Терновский засмеялся.

— Не горячись! Смотри, кондрашка хватит, консерватор проклятый!

— Хитер ты, Терновский. Ох и хитер… Нюх у тебя, как у гончей. Недаром жизнь прожил…

Несколько минут они молчали и думали. Каждый свое.

«Я понимаю, покойному ты был нужен. С таким начальником ОТК любой план выполнишь… Ну, а при новом директоре чем держишься?!» — «А все тем же… Правда, все гораздо сложней. Но это временно. И новый оботрется. Тебе-то трудней, главный технолог. Я-то что? Я тыл прикрываю, а ты на передовой…» Так они молчали несколько минут.

Терновский встал и подошел к банке с рыбками. Красные и серые, они смешно раскрывали рот и ловили крошки, что бросал Терновский.

В дверь постучали. В ответ на разрешение Терновского в кабинет вошел Женя Маркелов. Он держал какие-то чертежи.

— Извините, Виктор Алексеевич…

Терновский прочел название прибора на корешке альбома с чертежами и перебил Маркелова:

— Этими приборами занимается контрольный мастер Круглый. Он прикреплен к группе Рябчикова. Обращайтесь к нему.

— Я знаю… Но мне не хочется обращаться к Круглому.

— Это почему же? Ты брось! Что говорил Владимир Ильич?! На ошибках учимся… В следующий раз будешь знать, как обрабатывать чертежи. Ты этому Круглому должен спасибо сказать, а не обижаться. Честный, принципиальный парень…

— Кто честный? — Маркелов усмехнулся и сел. — Я бы вам порассказал… И вы не думайте, что я не хочу к нему обращаться из-за неприятностей с ПОА…

— А что случилось?! — Терновский ощупывал «двустволкой» побледневшее лицо Женьки. — Да ты не бойся. Анатолий Николаевич — свой человек, могила!

Лузгин кивнул и откинулся на спинку кресла.

— Это не мое дело, — проговорил Маркелов. — Сами спросите у Круглого.

Терновский нахмурился, сдвинутые под углом брови, как две заржавленные балки.

— Ты комсомолец?

— Нет. Кандидатский стаж у меня.

— Как же тебя рекомендовать в партию, если ты покрываешь неблаговидные поступки?

— Да ладно, — произнес Лузгин. — Какая-нибудь чепуха. Девицу не поделили…

Терновский его понял. Он равнодушно зевнул и проговорил:

— Хорошо, иди. Сами разберетесь.

Маркелов встал и сунул под мышку альбом.

— Во-первых, не вы меня вызывали, товарищ Терновский. Я уйду, когда решу все вопросы… Во-вторых, очень жаль, что в вашем отделе творятся безобразия и вы ничего не знаете.

Терновский изумленно посмотрел на Маркелова: «А ты, брат, птица… Хочешь, чтобы все выглядело официально, а не как обычное наушничанье. Что ж, ты осторожный парень».

Маркелов повернулся к Лузгину:

— Скажите, Анатолий Николаевич… Очень кстати, что вы здесь… Ваш отдел спустил технологические расчеты на генераторные блоки?

— Ты что?! — ответил Лузгин, с любопытством глядя на Маркелова. — Числу к пятнадцатому. Не раньше.

— Интересно… Тогда на каком основании ОТК закрывает наряды на готовые изделия, когда даже нет отливных корпусов этих блоков?

Маркелов вытащил из кармана аккуратно сложенные наряды и протянул Терновскому. Наряды на сборку и наладку генераторных блоков… Сто пятьдесят рублей. Фамилия — Рябчиков. Представитель ОТК…

— Чья это подпись?

— Круглого.

— Я оставлю их у себя.

— Нет-нет. Я принес только показать.

— Перепиши номера, а наряды отдай, — посоветовал Лузгин. — Пусть он их положит на место. Как лежали.

— Вы… за кого меня принимаете?!

— Ну, хватит! — прикрикнул Терновский. — Иди, иди…

— Отдайте наряды! Это нечестно!

— Убирайся! — Терновский привстал. — Здесь не детский сад! Наряды будут у меня, пока не разберусь… Ну!

Маркелов выскочил из кабинета.

— Далеко пойдет… Не дай бог иметь такого в отделе, — произнес Лузгин. — А кто этот Круглый?

— Тот самый, что поднял шум вокруг ПОА. Настырный малый. Ничего, обломаем…

— Ты, Виктор, тоже хорош… Не мог прикрутить хвост сопляку. Квартальной премии из-за него лишились.

— Я тут ни при чем… Его директор поддерживает. Это он Круглого прислал в отдел.

Лузгин встал и принялся ходить по кабинету. У банки с рыбами он остановился и слегка побарабанил по стеклу.

— Что ж это директор разных проходимцев на такую должность принимает? Разреши-ка, я перепишу номера нарядов…

Лузгин аккуратно сложил листочек, спрятал в портмоне и вышел.

Терновский заглянул в лабораторию. Никого. Только уборщица передвигала стулья. Короткий день, суббота…

2

Когда долго ждешь и это свершается — будто не было никаких ожиданий. Странная человеческая натура. Филиппу казалось, что Нина никуда и не уезжала… Таллин? Где этот Таллин? Разве есть на свете Таллин? Теперь ничего нет, кроме арки Главного штаба и улицы Герцена… Теперь на свете ничего нет, кроме Невского проспекта… Кроме улицы Бродского…

Так они шли, и Филипп не замечал пройденного. Оно исчезло! Филипп жил настоящим.

А теперь на свете ничего нет, кроме зала Филармонии и двух кресел — номер 84 и номер 85… Это любимые места Нины. На заводе билетный кассир всегда оставлял их ей. Отсюда можно видеть лицо дирижера. Вы когда-нибудь видели лицо дирижера, когда оно живет музыкой? Нет? Тогда возьмите билеты на хоры, именно на эти места…

— Знаешь, кто сидит рядом с нами? — проговорила Нина, когда они прошли последнюю колонку. — Левка Гликман! Билеты принесли к нам в отдел.

Филипп не успел отреагировать.

— И вы тут?!

На лице Левки было неподдельное изумление. Актер!

Возле Левки стоял Стас. Этого Филипп не ожидал. Он знал натуру Стаса, у которого был иммунитет против музеев и филармоний.

— Не пропадать же билету. Пришлось выручать Левку, — небрежно проговорил Стас, оправдывая свое появление на хорах.

— Ну?! — удивилась Нина. — Я думала, что ты любитель. Помнишь, ты мне рассказывал о Бостонском симфоническом оркестре…

— Врал для вдохновения! — отрезал Стас.

Внизу, на сцене, музыканты настраивали инструменты. Люди рассматривали зал, оглядывались, разговаривали, передавали друг другу программки. Но вот полным светом вспыхнули все восемь люстр — они напоминали перевернутые новогодние елки, — и к пульту сквозь ряды музыкантов уверенно прошел очень высокий и худой человек. Сверху зал казался озером, на которое обрушился дождь — мелькающие в аплодисментах ладони напоминали фонтанчики от падающих капель….

Дирижер поклонился и, не дождавшись конца аплодисментов, повернулся к оркестру и поднял руки. С хоров было видно его худощавое, вытянутое, бледное лицо. Зал притих…

Чуть дрогнули пальцы… Неуверенно и тихо раздались первые звуки… Все настойчивей и настойчивей. И вдруг в светлую высоту зала взметнулся чистый голос трубы… Взметнулся и застыл. Словно потерялся…

Филипп посмотрел на Нину. Она улыбнулась в ожидании предстоящего. В рука у Левки была программка. Филипп взял ее и прочел. «Скрябин. Поэма экстаза».

…Нина слушала, прикрыв ладонью глаза. Левка и Стас о чем-то шептались. Левку, кажется, интересовало количество колонн в зале. «Кретины! Вам бы на ипподром ходить!» — подумал Филипп. И вдруг все словно провалилось в пустоту. Филипп увидел Киру.

Она сидела, положив подбородок на кулачки, а кулачки на красный бархат балюстрады. Рядом сидели трое ребят и две девушки. Консерваторская братия. Первокурсники. Филипп их знал. Они учились вместе с Кирой. Тот, в очках, что сидит позади нее, влюблен в Киру. Безнадежно!

Каким это казалось далеким! Кира ему звонила не сколько раз. Филиппа все не было дома. Он пропадал на заводе. Она звонила и вчера, вероятно хотела пригласить в Филармонию. Феликс Орестович рассказал ей про Нину. «По-моему, девочке стало дурно», — сообщил он Филиппу. Не то с сожалением, не то с облегчением. Непонятный старикан. «Девочка должна знать правду». И какое ему дело?!..

…Кира поднялась с места. Филипп оглянулся. На люстрах притушили огни. Антракт.

Левка и Стас прошли вперед. Нина гулять не хотела, ей нравилось сидеть в опустевшем зале. Но Филипп попросил, и Нина согласилась.

Люди гуляли в фойе строго по кругу. Оглядывали встречных, рассматривали портреты на стенах. В небольшой комнате рядом с фойе стояла скульптура Баха — композитор сидел за органом.

— Обрати внимание на его пальцы, — шепнула Нина.

— Бах на работе, — голос Левки осекся.

Нина оглянулась. На лице Левки замерла улыбка, он с любопытством разглядывал красивую девушку в голубом свободного покроя платье. Она стояла, прижав к груди красную плоскую сумочку. Девушка смотрела на Филиппа.

— Твоя знакомая? Нет-нет… слева, — проговорила Нина.

Филипп посмотрел и кивнул девушке. Та глядела на Нину.

У дверей в фойе их догнал парень в очках. Нина вспомнила: он стоял возле красивой девушки в голубом платье. Парень прихватил Филиппа за локоть. Щеки парня раскраснелись. Он волновался.

— Филипп, вы извините, но я должен сказать вам… что вы негодяй… Да, да! Это лично мое мнение…

Филипп растерялся.

Парень хотел что-то сказать еще, но перед ним выросла фигура Стаса.

— Мой мальчик… Сходи по-маленькому и ложись спать!

— А вы… хулиган, вот!

— А по соплям? — поинтересовался Стас.

Кира подбежала к парню в очках:

— Мишка! Как тебе не стыдно? Дурак, ненормальный…

Люди оглядывались. Кира не договорила и, расталкивая публику, быстро ушла.

В толпе возмущались: «Мало им Невского… И где — в Филармонии!» Стас повернулся к любопытным:

— Ну, а теперь, тетки, на Вагнера… Вас ждут флейты и чувства! Не надейтесь, драки не будет!

Толпа расступалась, пропуская в одну сторону четверку с хоров, а в другую — обалдевшего от любви и собственной храбрости близорукого первокурсника Мишу.

Они поднялись на свою верхотуру. Места — 84, 85, 86 и 87. Нина держала себя так, будто ничего не случилось.

Филипп посмотрел в зал. Два кресла в ложе оставались незанятыми. Когда вспыхнул свет, в кресло у балюстрады пересела подруга Киры. Так ей было удобней. А в кресло Миши сел какой-то морячок…

3

— Будьте добры, позовите Нину.

— Это я.

— Извините… Мне необходимо вас видеть.

— Кто со мной говорит?

— Кира.

Через час они встретились. Нина ее узнала издали по голубому платью.

— Вы простите… Может быть, это глупая прихоть. Но мне надо было с вами встретиться, — сразу проговорила Кира, не здороваясь. Она хотела торопливостью скрыть смущение. Ей это не удавалось. Она почувствовала и смутилась еще больше.

Нина сделала вид, что ничего не заметила.

— Скажите, откуда вы узнали номер телефона?

— Неважно… Если вы не против, посидим в кафе.

— К сожалению, у меня нет с собой денег.

— Чепуха. Я немного захватила.

…Они поднялись по ступенькам и толкнули стеклянную дверь. Нина с любопытством оглядывала идущую впереди Киру. «Романтичная девица. Пока. Посмотрим, что будет дальше».

Цветные фонарики свисали на длинных шнурах с потолка. Желтые, красные и голубые. Столы и стулья на черных ножках… Несколько парней, усевшись на высоких табуретках вдоль бара, смаковали коктейль. Кто равнодушно, кто с деловым видом, а крайний справа, тощий блондин, с какой-то брезгливостью…

— Два кофе-гляссе, два заварных пирожных. Позже два бокала шампанского, — заказала Кира официантке.

Несколько минут они разглядывали зал. Кому-то надо начинать разговор. Вероятно, Кире. Это ее затея… Притом она оторвала Нину от дел. Столько надежд на воскресенье, и вдруг является незнакомая особа по имени Кира, и все летит к черту.

— Вы извините… Эта дурацкая выходка моего знакомого. Вчера. В Филармонии…

— Надеюсь, вы не для этого меня засадили в этот аквариум, — с досадой сказала Нина. Получилось неловко. Теперь сложнее начинать разговор. Можно, конечно, уйти. На улице легче.

Появилась официантка. На подносе тарелка с пирожными и две чашки. В кофе брошен кусочек мороженого.

— Обожаю кофе-гляссе, — проговорила Кира и опустила в чашку соломинку.

Нине питье через соломинку не доставляло удовольствия. Будто дразнишь себя. Тоненькая холодная струйка раздражала. Впрочем, скорее ее раздражала девушка с вытянутыми, чуть подведенными глазами. Нина переломила соломинку и сделала большой глоток…

К столику подошли два одинаковых молодых человека. В черных костюмах, с усиками, коротко стриженные. Можно подумать, что их рисовали под копирку.

— Девочкам скучно? Мы готовы повеселиться… — сообщил один.

— С нами? — спросила Кира. Второй принял это как приглашение и сел.

— Вас никто не звал, — расстроилась Кира. — В зале много свободных мест.

— Девочкам скучно, — бубнил первый. У него была сладенькая улыбочка. Сесть он почему-то не решался.

— Так вот… Проваливайте отсюда. Оба! — сказала Нина, ставя чашку на стол.

— Мы позовем милиционера, — решительно поддержала Кира.

— Никаких милиционеров… Просто вы получите по морде. Вначале один, потом второй, — спокойно произнесла Нина.

Пижоны не ожидали такого поворота. Лучше тихо удалиться. Кира зло глянула им вслед, поправляя прическу.

— В общем так, Нина… Я люблю Филиппа, — твердо проговорила Кира. — Я никогда ему об этом не говорила, но это так.

— Ну и что?

— Я хочу знать правду о ваших отношениях.

— Почему бы вам не спросить у Филиппа?

— Мне не позволяет гордость.

— А со мной позволяет?

— Да. Я вас почти не знаю. И притом вы женщина. Вы должны меня понять…

Происшествие с пижонами расположило их друг к другу. Нина улыбнулась. Кирина решительность ей понравилась.

— Что вы улыбаетесь?

— Так. Мне нравится ваш тон. И вы.

— Очень приятно… И вам не кажется, что я двойная?

— Двойная?

— Ну, двуличная… Филипп говорил, что я двойная. То боюсь испортить маникюр, живу консерваторской богемкой и ничему не удивляюсь. То скоблю пол, дрожу над полированным сервантом. И опять ничему не удивляюсь… Его бесило, почему я ничему не удивляюсь. А вы? Вы чему-нибудь удивляетесь?

— Вы смешная. И совсем еще ребенок, — произнесла Нина, поднося чашку к губам.

Кира продолжала:

— Филипп говорил, что во мне иногда обывательница занимается показухой и превращается в «модерновую чувиху», а иногда самостоятельный человек тянется к обывательщине… Он говорил, это борьба наследственностей…

Нина поставила чашку и с любопытством посмотрела на Киру.

— Иногда во мне пробуждается мамин характер, а иногда папин. Так утверждал Филипп.

— Ну, а вы какой себя чувствуете?

— Понимаете, Нина… Мне кажется, что если бы мама не занималась повседневной суетой, — пусть это называется обывательщина, — то папа не смог бы стать прогрессивно мыслящим человеком. Не было б условий. Согласитесь, приятно быть передовым, зная, что дома тебя ждет чудесный обед, и телевизор, и теплые шлепанцы. Поэтому передовой папа так любит отсталую маму.

— Вы не очень высокого мнения о своем отце.

— Я трезво рассуждаю.

Кира поддела соломинкой растаявшее мороженое. Официантка принесла два бокала шампанского. Это уже лишнее. Они забыли о нем. Но отказываться неудобно. Придется пить. С пирожными. До пирожных они тоже не дотрагивались.

…Нина медленно пила шампанское и наблюдала за Кирой. Как она волнуется! Боже мой, как она волнуется, эта Кира!.. И как я сразу не обратила внимания?! А ее глаза? Они сейчас беспокойные, даже тревожные.

Кира провела ладонью по лицу. Сверху вниз. Ей не хотелось окончательно выдавать свое волнение. Но она не могла сдержаться.

— Нина, вы… любите Филиппа?

— Нет.

Часто произносишь слово, лишь потом вдумываясь в его смысл. Только теперь Нина поняла, отчего ее не волнует встреча с Кирой. Почему она спокойна, абсолютно спокойна. Она не любит Филиппа. Это правда! Кира волнуется, а она нет. Она наблюдает! Тот, из-за которого она могла так же волноваться, погиб два года назад. Нелепо, трагично… Когда появился Филипп, он чем-то напомнил ей мужа. Особенно в тот первый вечер с тоскливым шумом дождя. Ночью она обо всем забывала. Днем мираж исчезал. Филипп младше ее… Он оглушен ее близостью. И только. Это временно, это пройдет, это у всех проходит.

…Кира что-то говорила. Нина не слышала.

— Что? Извините…

— Значит, он не будет вашим мужем?

— С чего вы взяли?!

— Почему вы не отвечаете прямо? Вы боитесь?

Нина молча улыбнулась.

Кира внимательно посмотрела на Нину.

— Я глупая, взбалмошная, — тихо сказала она. — Я очень люблю Филиппа. Я понимаю, у вас ничего не может быть с Филиппом…

— Почему? — Слова Киры показались Нине очень уж категоричными.

— Почему? Я младше вас на десять лет. Вон у вас морщинки у глаз…

— Ну и что? — В голосе Нины послышалась растерянность.

— Потом вы были замужем. У вас ребенок и больная мама. Вы представляете, какая это обуза для Филиппа?

Кира была счастлива. Она была очень счастлива, иначе бы она заметила, как при каждой ее фразе меняется лицо Нины.

— Ну и что?

— У вас много знакомых… Возможно, это и хорошо.

— Вы хотите сказать — знакомых мужчин?

Перед Ниной будто сидел другой человек, осмелевший и злой. Человек, сам того не ведая, мстил ей за недавние мучительные минуты унижения. А если сказать ей, что все это игра? Что Филипп станет ее мужем, а? Взять и соврать… Она даже представила, как Кира притихнет в расчете на жалость. И тут Нина ясно поняла: Филипп никогда не будет с Кирой. Не сможет быть. Они разные люди. Абсолютно! И жаль, что она его так любит…

— Почему вы не допиваете шампанское? — беспокойно спросила Кира. Она интуитивно поняла: что-то произошло, но не могла понять, что именно.

Между ними возникла стена отчуждения. Кира ощупывала глазами лицо Нины. Она испугалась этой стены. Как маленькая и неопытная девочка.

— Досадно. Вы застали меня врасплох… Что ж, придется вам расплачиваться за шампанское и кофе-гляссе, — сухо сказала Нина. — Кстати, вон официантка…

Кира повернулась в сторону кивка. Но шум отодвигаемого стула привлек ее внимание. Она увидела, как Нина быстро выходит из зала. Кира растерянно оглянулась. Кажется, никто не обратил на них внимания… Только, пожалуй, тощий блондин, что сидел у края стойки и брезгливо тянул коктейль. Блондин, не меняя выражения лица, отвел взгляд от бокала и окинул им Киру. Не меняя выражения лица…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

— Здравствуйте, — проговорил Филипп.

— Мы с завода, — пояснил Левка.

— Нам необходимо пройти, — добавил Стас.

Вахтер дочитал заметку. Сложил газету и поднял голову.

— За красивые глаза, что ли?!

Предъявили документы. Сверив фамилии с заявками, вахтер соизволил пропустить.

…Небольшой коридорчик освещался лампочкой в железном наморднике. Если лампочка перегорит, без автогена не обойтись. На школьной доске — объявления. Первый листочек синей тушью: «Вечер поэзии! Билеты у Елизаровой. Полтинник с носа!» На втором листе красным карандашом, каллиграфически: «Тов. Блохин! Верните ЛАТР в пятый отдел. Стыдно!», чуть ниже приписка простым карандашом: «А Васька слушает да ест!», еще ниже авторучкой: «А ЛАТР давно сожгли». Цветной диалог продолжался до конца листа и заканчивался карандашом марки «5М»: «Отстаньте! Блохин…» Папиросные листочки приказов. Объявления, объявления…

С лестницы спускается Онегин. Как уговорились.

— Привет! Привет!

— Лампочки в намордниках. Крохоборы! — проговорил Стас, чтобы установить дружеский тон.

— Умыкают, — пояснил Онегин. — Перегорит, пиши заявку… Легче увести. Завхозу надоело, поставил намордники.

Нельзя сказать, что Онегин был болтлив. Но дружеский тон взят. Они шли по длинным переходам. На бетонных стенах паутиной переплетались провода, кабели, тросы. Как в тоннеле метро. Им встречались люди в синих халатах и комбинезонах… Вот еще один поворот. Еще поворот… Они остановились у дверей с латунной табличкой: «Ядерная». На кнопках листок: череп и кости. В дыре рта торчит трубка, а на концах берцовой кости — бутылка, трефовый туз и сердце. Судя по замыслу, женское…

Онегин позвонил. Дверь открыла женщина и ушла продолжать телефонный разговор. Они стояли на пороге лаборатории. Женщина глазами указала на стулья.

— …до свиданья. — Женщина положила трубку и повернулась к молодым людям.

— Это те, Мария Константиновна, — проговорил Онегин.

— Догадываюсь, — сказала женщина. — Пожалуйста. Я не против. Но дело в том, что установка не работает: испортился вакуум-насос. Давайте так: завод ремонтирует насос, мы исследуем ваш изотоп. Так на так. Идет?

— А без взаимно выгодных условий нельзя? — спросил Филипп.

— Нет. Установка не работает. А на люминесцентном спектрометре нельзя: захлебнется. Десять кюри — довольно мощный источник.

— Позвоним на завод. Согласуем, — проговорил Левка.

— Успеем, — произнес Стас. — Может быть, сами наладим насос.

Они прошли в смежную комнату. Часть комнаты была перегорожена двумя шкафами на три отсека. В одном отсеке, подперев щеку, сидел парень. Он смотрел в окно и думал. Во втором отсеке двое молодых людей и девушка возились у какой-то схемы. В третьем — никого не было… На шкафах стояли приборы, в шкафах — книги, колбы, реостаты, осциллографы. Другую часть комнаты занимал элотрон. Грубо прилаженные узлы установки, собранной на энтузиазме. Заводской монтаж выглядит глаже. Мария Константиновна протиснулась к элотрону и указала на вакуум-насос.

— Позавчера мы работали, а какой-то умник, не предупредив, перекрыл воду… Поплавились подшипники. У нас есть кое-какой слесарный инструмент. К сожалению, в таких вопросах наши мальчики — нули…

Девушка со стильной челкой достала из шкафчика три халата и раздала ребятам. Теперь их не отличишь от сотрудников лаборатории. Стас начал орудовать. Он снял водяную рубашку и добрался до подшипников. Ребята ему помогали.

— Переходите к нам, — пошутила Мария Константиновна.

— Страшно, — улыбнулся Филипп.

— Ерунда. Главное — аккуратность… Кстати, о ваших неприятностях. Мне Онегин рассказывал. Возможно, что при бомбардировке ядра реакций шла не совсем так, как хотелось.

— А может быть, за счет вторичного излучения, — проговорила девушка, глядя на Левку. — Я имею в виду тормозной рентгеновский эффект.

Левка кивнул. Можно подумать: он в этом что-нибудь петрит.

— Маловероятно… Очевидно, вместо реакции «Н-гамма» прошла реакция — «2Н». И в ампуле частично оказался туллий-168, — не согласилась Мария Константиновна.

— Я тоже так предположил, — произнес Онегин…

Стас вытащил подшипник. Надо везти на завод. Другого выхода нет. Мария Константиновна пошла оформлять пропуск на вынос подшипника.

Ребята собрались в отсеке между шкафами. Перекур. Разрешения у девушки не спрашивали. Она сама вытащила из кармана халата красную коробку с собачьей мордой.

— Оля, — укоризненно проговорил высокий парень.

— Ах, отстаньте от меня! — раздраженно ответила девушка.

Парень смущенно замолчал, ему стало неудобно перед заводскими. Возникла неловкая тишина. Девушка коротко рассмеялась и глубоко втянула табачный дым.

— Наша Оля курит только сигареты «Друг», — проговорил Онегин. Он хотел сгладить неловкость.

— Не только курю, но главное — ищу! — проговорила Оля. — Ищу мужа, ребята. Кто баллотируется? Скоро диссертацию защищаю, и совсем будет нечего делать…

— Масть? — спросил Стас.

— Брюнет.

— Я забаллотирован. Рекомендую Левку. Человек, которого не любят красивые женщины.

— Чудесно! Я некрасивая. Челку могу срезать. Не краснейте, Лев. Я ужасно этого не люблю. Супермен должен быть философом и принимать жизнь такой, какая она есть… Я знаю физика, который, делая доклад о пи-мезонах на международном симпозиуме, икнул. Причем так, как икали в эпоху матриархата, — беспардонно. Доклад он продолжил блестяще… Вы бы, Лев, наверняка залезли под кафедру. От смущения.

— Оля, — вновь проговорил высокий парень, указывая на сигарету.

— Если вы, Найденов, от меня не отвяжитесь, я закурю еще, — зло ответила Оля.

В лабораторию вошла Мария Константиновна.

— Вот, оформила. Езжайте!

Она протянула ребятам пропуск и заметила у Оли сигарету. Резко повернулась и строго оглядела молодых людей. Онегин посмотрел в окно, а высокий парень развел руками.

— Это мои, мои… Никто не угощал, — усмехнулась Оля. — Милая вы моя Мария Константиновна. Какое это имеет значение? Наоборот. Я чувствую себя нормальным человеком. Психологический фактор… И потом, нашелся человек, который понял, что под легкомысленной челкой — мозг Ирен Жолио-Кюри, а под халатом — сердце Джульетты… Ну, подтвердите, Лев!

Оля капризно топнула ногой. Мария Константиновна повернулась к элотрону. Филиппу показалось, у нее повлажнели глаза. Чепуха… Конечно, показалось. Голос заведующей звучал обычно, она объясняла, как до нее дозвониться когда привезут новый подшипник.

— Надо сменить счетчик, повозиться с «Флоксом». И еще кое-что, — проговорила Оля.

— Мальчики помогут, — ответила Мария Константиновна.

Мальчики недовольно переглянулись.

— Так и помогут, — сказала Оля. — Нонсенс! У них своих дел по горло.

— Честное слово, мы не можем, — просительно проговорил высокий парень. — Неужели сама не справишься?!

— Мыслей мне не занимать! Нужна грубая мужская сила порядка ста мегатонн — перетаскивать аппаратуру.

— Послушайте, — проговорил Стас, — возьмите для мужской силы Льва. У него ровно сто мегатонн.

— Конечно! — поддержал Филипп. — Мы и сами справимся на заводе.

Левка молчал. Он слушал, как им торговали. И, в общем-то, был доволен. Даже негромко сопел. Оля понравилась всем троим. В ней что-то было…

2

— Демоническая женщина, — произнес Стас, втискиваясь с подшипником в такси. Филипп сел возле шофера. При каждом толчке Стас придерживал подшипник. — Удивляюсь… И для чего это мне все надо?! Сообщили бы на завод, пусть бегают, присылают ремонтников, переводят счет, открывают наряд. Как в порядочном доме… Нет, залез!

— И такси не оплатят! — добавил Филипп.

— А что?! Тебе все хорошо. Из-за этого ПОА никак не могу отремонтировать магнитофон одного деятеля. Главное, деньги взял за халтуру. Неудобно… Что ты лыбишься?

— Мысль пришла: отдай в мастерскую. За те же деньги.

— Кажется, я так и сделаю. Самодеятельность! Всех клиентов разгонишь, — вздохнул Стас. — Приехали!

На улице у проходной стояли Терновский, Зотов и Кудинов. С тех пор как Кудинов принял «запоротые» ПОА, Филипп его не видел. Такси произвело на Терновского впечатление. Он оглядел молодых людей.

— А… голубчики! Ты посмотри, Павел, министры наши явились, — проговорил Терновский, толкая в бок Зотова.

Ребята хотели пройти на завод, но Терновский остановил их и повернулся к Кудинову.

— Куда тебя посылали? В Пушкин, Гатчину? Куда?!

— В Игарку.

— Вот оно куда! К оленям, к этим… белым медведям. Самолетом туда-обратно! Какой акт ты привез?!

Кудинов молчал и прижимался спиной к стене.

— Мы пойдем, Виктор Алексеевич, — проговорил Стас.

— Погодите. С вами разговор еще будет, — отрезал Терновский.

— Обед скоро. — Глаза Стаса ясно смотрели на начальника.

— Подожди ты, Ларионов. Я спрашиваю, что за акт ты привез?! — продолжал Терновский.

— Ведь и вправду блок не работает по вине завода, — тихо ответил Кудинов. — Заказчики туда и не лазили. Рекламация-то правильная.

— А зачем тебя послали?! До Игарки самолет оплачивали! Чтобы и прибор за свой счет ремонтировать?!

— Ты действительно, Виктор Алексеевич, — произнес Зотов. — Если опломбированный блок не работает… Что они, олухи, гам, в Игарке?

Кудинов вздохнул. Маленький он человек, Кудинов. Ему скажи — он правое ухо левой ногой почешет. Кудинов — маленький человек. Винтик… Но не мог же он смотреть на пломбу и утверждать, что лазили в блок.

— А ты не защищай, Павел, — разозлился Терновский. — Он в ОТК работает. Политика! Рекламацию признал? Ну и оплачивай сам ремонт, коль брак пропустил!

Филипп не мог больше сдерживать себя. Скотина! Стой и слушай, как он разносит Кудинова. А там ждут подшипник… Филипп повернулся и шагнул к проходной.

— Стой!

Филипп остановился. Непроизвольно. Он не ожидал этого окрика. Терновский буравил «двустволкой» Филиппа.

— С тридцать пятого года я начальник ОТК и не помню, чтобы мой работник лез в дела цеха. Каждый отвечает за свой участок. Какое нам дело до неполадок с прибором? Может быть, и зарплату будете получать в цехе? Что это?

— Деталь вакуум-насоса. Надо отремонтировать. Иначе невозможно проверить изотоп, — ответил Стас.

— Что?! А вашу работу кто делать будет? Другие? А вы за их счет карьеру гоните. Звезды хватаете! — Терновский еле сдерживался.

— Правильно, делаем карьеру! — проговорил Филипп. — И такая карьера порядочней вашей скромности.

Со стуком распахнулись двери проходной. Обеденный перерыв. Народ оттеснил ребят от Терновского. Филипп схватил Стаса за руку и потащил за собой.

— Шеф тебе вставит фитиль, — сказал Стас.

Они прошли на склад. За конторкой сидел мужчина в очках. Он жевал бутерброд с брынзой и запивал чаем из жестяной кружки.

— Леонидов, дело есть! — проговорил Стас.

— Обед.

— На полбанки схватишь, — сказал Стас и положил на стол подшипник. Рядом с бутербродами и двумя картофелинами «в мундире».

Мужчина поставил кружку и взял в руки подшипник. Через несколько минут он приволок точно такой же, только новенький. К масленым бокам прилипли обрывки бумаги.

— А тот я оставил. Спишу, — проговорил мужчина и взял кружку с чаем.

— Полбанки за мной! — крикнул Стас.

Мужчина согласно кивнул.

— Ты пользуешься кредитом, — усмехнулся Филипп.

— Меньше волокиты, — не уловив иронии, ответил Стас. — Иначе бегал бы день, оформлял требование. Великая штука полбанки! Если б Александр Македонский это учел, он бы покорил мир…

3

Установка подшипника затянулась до вечера. Оказывается, все это не так просто. Легче разобрать. Ушла домой Мария Константиновна. В лаборатории осталась заводская троица и Оля с Онегиным. Где-то прозвенел звонок. Раздался приглушенный гул: окончив рабочий день, расходились сотрудники.

— Сейчас в лабораториях начинается работа, никаких наводок и помех… Энтузиасты потирают дрожащие от нетерпения руки, — проговорила Оля.

Онегин кончил возиться в своем отсеке, оглядел перепачканных маслом Филиппа и Стаса и стал сверять схему. Оля была неутомима. Левка тянулся за ней. Они налаживали «Флокс». Стас то и дело отрывался от насоса и бегал давать консультации. Он лез маслеными руками в прибор, чем вызывал бурю негодования со стороны Оли.

— Устно предлагай, черт! Чувствительность загрублять не буду. Дело не в емкости…

Стас удалялся.

— Схема Пиккеринга неудачная. У старика маразм!.. — вслед кричала Оля.

— Закончу — обмозгуем, — отвечал Стас.

Они разговаривали так, словно находились на Марсовом поле, а не в лаборатории…

— Слушай, закругляй с одним делом, а потом возьмешься за «Флокса», — ворчал Филипп.

Стас утихал. Но ненадолго. Решили перебросить Левку к насосу, а Стас займется своей электроникой. Все равно его мозги там. Левка перебрался с явной неохотой. Можно подумать, что его волновал «Флокс».

Полчаса Стас молчал и рассматривал схему: Оля курила и листала какие-то справочники.

— Послушайте… А если взять схему мультивибратора, а к анодной цепи непосредственно подключить механический счетчик импульсов, а? — проговорил наконец Стас.

Оля соображала. Потом хлопнула Стаса по плечу.

— Ты гений! Сегодня мы изотоп испытывать не будем. Хватит возни с мультивибратором…

Онегин отложил книгу и подошел к Оле.

— Ты совсем бледная. На сегодня больше чем достаточно.

Оля подняла голову от набросанной Стасом схемы.

— Да? — В ее глазах что-то притушилось. — Возможно… Я действительно чувствую слабость…

Оля встала и вытащила из шкафчика светлый плащ.

— Когда поздно возвращаюсь, я в автобусе строю глазки какому-нибудь мужчине. И тот с козлиной бодростью меня провожает до самой парадной… У нас перед домом пустырь, через него я боюсь ходить одна.

— Ну, а мужчина?

— Назначаю свидание где-нибудь возле метро, чтоб, не дождавшись, ему было бы легче возвращаться…

— Какой гуманизм, — вставил Стас.

— Они клюют на мою челку, — продолжала Оля, медленно надевая плащ.

Только теперь стало заметно, какое у нее бледное лицо. Левка нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Как скаковая лошадь перед стартом.

— Ты б пошел проводил Олю, — предложил Филипп. Вторично предлагать Левке было не надо.

Когда Оля и Левка вышли, Филипп спросил у Онегина:

— Что с ней?

— Дозу схватила. Сто рентген сразу. Даже непонятно, каким образом… Вернулась из командировки — и на тебе…

— Ну и что?! — Стас поднял голову.

— Ничего. Надо беречься… А она видите какая?

Капля олова сползла с паяльника и прижгла Стасу палец. Филипп врубил питание. Дробный перестук насоса срезал тишину лаборатории…

4

— Что она пишет?! Неужели нам нет привета? — Новер становился на пуанты и заглядывал через плечо Филиппа. В нос Филиппу ударил запах кислых щей и пережженного кофе. Он чуть отодвинулся от Новера и продолжал чтение.

— Пишет, что подвернулась путевка на двенадцать дней, — оторвался от письма Филипп.

— А как же служба?

— Пишет, что согласовала. Просит вас поцеловать. Считайте, что я это сделал.

— Ах, как мило, — залепетал Новер. Он был счастлив вниманием матери Филиппа.

Из комнаты вышла высокая и не по годам стройная Нина Павловна Ковальская. Жена и в прошлом партнерша Новера по классическому дуэту. Сам наследник Константин подарил ей когда-то треснувшую камею. Нина Павловна клялась, что камея треснула уже во времена нэпа. Камею хранили как реликвию вместе с остроконечной буденовкой — подарком кавалерийского батальона. Дата — 1919 год. От того же батальона Новеру достался один хромовый сапог. «Когда дарили, была пара», — уверял Новер… Забавные старики. От них пахло воспоминаниями и нафталином…

— Феликс Ковальский вы сдали кастелянше узел с бельем? — спросила Нина Павловна. Она обращалась к мужу на «вы», по имени и фамилии. Удивительно, от этого старый Новер сбрасывал полвека…

Филипп знал «кастеляншу» — дворничиху Лизу. Она подрабатывала мелкой стиркой у актеров бывших императорских театров. Дворничиха была горласта и держала своих клиентов в страхе.

— Дворничихи нет дома, — ответил Новер. — Ты знаешь, Нинуся, Александра Федоровна выхлопотала себе путевку на двенадцать дней. Я так счастлив…

— Двенадцать дней? Очень жаль! — веско проговорила Нина Павловна.

Намекает. Какое ее дело?! Будто Филипп ходит в коротких штанишках. Почему он поздно возвращается?! Где он вчера ночевал?!

— В нашей квартире живут порядочные люди, — продолжала Нина Павловна, глядя на Новера, но обращаясь к Филиппу. — .Жизневы — интеллигентные рабочие люди. Мы — пенсионеры. Александра Федоровна — труженица. А вы?! Пользуетесь, что мать за столько лет поехала отдохнуть… Спрашивается, где вы ночевали эту ночь? Ведь вы еще мальчик!

— Конечно, если Феликс Орестович приходит поздно, вы наверняка уверены, что он уснул в бане, — отрезал Филипп. Ему еще ни разу не доводилось говорить с Ниной Павловной на эту тему. Он грубил от неловкости.

Филипп понимал: этот разговор Нина Павловна затеяла не из любопытства. Ковальские любили Филиппа. Мама говорила, что они три года водили его в детский сад. Уводил Новер, приводила Нина Павловна. Три года. Мама работала в Сланцах и дома почти не бывала.

— А вы знаете… я женюсь, — неожиданно проговорил Филипп.

Это было слишком неожиданно. Нина Павловна перевела взгляд с Новера на Филиппа.

— Когда?

— Хоть сегодня.

— Боже мой… Я думала, вы просто встречаетесь с девушками. — Нина Павловна смутилась. — Она хорошенькая?

— Очаровательная, — ответил Новер. — Я ее видел как-то.

— А сколько ей лет?!

— Она старше меня.

— На много?

— На пять лет.

— На пять. Тогда это серьезно! — воскликнула Нина Павловна. — Как все странно. Я не вынесу…

Она ушла в свою комнату. Феликс Орестович топтался на месте. Филипп улыбался.

— А с письмом газету не принесли?

— Нет, не принесли…

Новер многозначительно вздохнул и ушел. Филипп побрился, переоделся, выключил приемник и осторожно запер комнату. В руках он держал огромный пакет, перевязанный бельевой веревкой. Ковальские когда-то подарили ему детскую лошадку. Ее можно подарить сегодня вторично. Только бы не наткнуться на стариков. Как бы не так! Проклятая привычка прощаться, когда Филипп уходил! Будто он им сын, внук, племянник!

— Что это за сверток? — поинтересовался Новер. Из-под бумаги пробивался вздорный лошадиный хвост. Как кусок пакли. — Ведь ей уже под тридцать, — ошеломленно добавил Новер.

— У нее есть дочка.

Очередной вопрос замер у Новера.

— Не говорите об этом Нине Павловне. Покамест, — попросил Филипп. — Впрочем, как хотите…

Лошадиный хвост зацепился за скобу замка. Новер его освободил и глубоко вздохнул.

5

Филипп поставил сверток на пол и принялся рассматривать россыпь звоночных пуговок. Красные, желтые, белые, черные… Он позвонил. Дверь открылась мгновенно. Нина стояла около двери. С ней девчушка в коротеньком сиреневом платье. Девчушка смотрела на Филиппа забавными глазенками без бровей… То есть брови были, но светлые-светлые.

— Вам кого? — спросила она.

— Кого? В самом деле, кого?! Ну, допустим, тебя!

Нина улыбнулась.

— Проходи, Филипп, мы сейчас… Неотложное дело. Не забыл — моя комната последняя.

В квартире было двенадцать съемщиков. В коридоре — двенадцать дверей и длинный ряд электросчетчиков на стене. Пузатых и черных. Филиппу казалось, что двери, мимо которых он тащил сверток с конским хвостом, дышали и шевелились. За одной кто-то ехидно хихикнул. Из другой вышла гражданка в халате и с грядками бигуди на голове. Она задержала взгляд на свертке и, не ответив на вежливое «здрасьте», толкнула дверь напротив. Да, это, пожалуй, не Ковальские с Жизневыми…

Филипп втащил в комнату Нины сверток.

— И вы уже давно не стучитесь?

Филипп оглянулся. Если бы пожилая женщина и не была так похожа на Нину, он все равно узнал бы ее по насмешливой прямолинейности вопроса.

— Извините… Я не заметил.

Женщина слегка улыбнулась. Филипп приободрился и стал «распрягаться». Откуда так много бумаги? Заворачивал всего в две газеты. Женщина посмотрела на мощный круп лошади из папье-маше.

— Понимаю. Вы не постучались, решив, что попали в конюшню?

Голос ее звучал строго, без тени доброжелательства. Она вышла, едва не опрокинув лошадь. Филиппу стало неловко. «Что она разозлилась? Не пойму… Неласковая, видно, теща».

Лошадь стояла на полу. У нее был довольно глупый вид. В комнату вошла Нина. Она посмотрела на игрушку и потрогала хвост.

— Не обращай внимания!

— Я ничего не понимаю…

— Она считает, что человек, который делает такие дорогие подарки, имеет право на большее. А это слишком скоропалительно, ее не было дома только месяц. Прочла мне сейчас лекцию о моральном облике. Строгая мама…

Нина распахнула шкаф, сняла с вешалки платье и зашла за ширму. Филипп увидел, как ступни ее ног освободились от домашних туфель и стали, босые, прямо на пол. Через ширму перекинулся халат, и вверх взлетели загорелые руки с платьем, она собиралась его надеть через голову… До ширмы было два-три шага. Не больше. Филипп встал и решительно сделал эти шаги. Он увидел испуганные и негодующие Нинины глаза.

— Ненормальный! Мама войдет! — Нина высвободила руку и оттолкнула его. Филипп вернулся к своему креслу…

Лошадь по-прежнему стояла, опустив хвост.

— Я тебя очень люблю… Очень.

— Верю, — ответила Нина. — Но если б я тебя не оттолкнула, ты бы черт знает чего натворил…

В комнату вбежала Лариска. Увидев лошадь, она замерла, секунду постояла и осторожно стала приближаться.

— Она живая или детсадовская?

Лариска потребовала, чтобы ее усадили на лошадь. Но тут же испугалась и попросила, чтобы ее сняли. Ей понравился лошадиный хвост. Особенно, как он гладит щечки…

Вошла Нинина мать. Одернув на Лариске фартучек, она принялась что-то высматривать в буфете. Филипп подошел к ней.

— Вы извините меня… Я не думал, что это так вас обидит… Это подарок одних стариков, моих близких. Она куплена давно. И с тех пор стояла без дела. Честное слово…

Он говорил искренне. Женщина это почувствовала и улыбнулась. Доброй улыбкой.

— Будет вам… Значит, вас зовут Филипп?..

6

Через Кировский мост переползали трамваи, пробегали автобусы и такси. Обычная вечерняя жизнь.

— Я сегодня чуть не опоздала на вокзал встречать своих, — проговорила Нина.

— Заработалась?

— Представь себе… Да, новость. Я несколько дней буду сидеть в плановом. Трещать на арифмометре. Приказ директора. От каждого отдела по два человека. Готовим план снабженцам и вспомогательным цехам. Они будут работать с расчетом на три месяца вперед. Например, сборщики в апреле гонят апрельскую программу, а вспомогательные и заготовительные цеха — августовскую. Не будет штурмовщины! Идея директора… Смешной он… Я представляю, как он, взъерошенный, ездит по управлениям и банкам, выколачивая деньги…

Филипп смотрел, как тощий буксирчик тянул самодовольную баржу. Мелкая волна суетливо разбегалась от тупого носа: казалось, что баржа брюзжит. Совсем как живая. Но буксирчик был настойчив. Может быть, его вдохновляла надпись «Якорей не бросать!»?

— Если сорвется эта идея, ему здорово влетит. Кое-кто шипит в кулачок, а он плюет и рискует! Восхищаюсь людьми, которые рискуют по-крупному. Рискуют для дела. Что ты молчишь?

Филипп усмехнулся:

— Собираюсь рискнуть по-крупному.

— Ставка?

— Жизнь.

— Громко… Посидим?

Сели. Мимо прошел милиционер. Он ел мороженое и смущенно поглядывал на молодых людей. Милиционер был на посту, и ему было жарко. Отойдя немного, он огляделся и скомкал серебристую обертку. Урны поблизости не было. Милиционер, продолжая вышагивать, вытянул руку в сторону. Серебристый комок скользнул по гранитной стенке в воду. Совершив «нарушение», милиционер выпрямился и строго удалился… Филипп и Нина рассмеялись.

Сидеть на гранитном полукруге было уютно.

— Нина… Я хочу с тобой серьезно поговорить.

— Очень серьезно не получится.

— Почему?

— Не знаю… Я старше тебя.

— Но ты ведь меня… любишь?

— Ты уверен?!

— Что?! Тогда как же ты была со мной? Неужели?..

— Перестань, Филипп. Не все в жизни подчиняется логике… Мы живые люди.

— Но я люблю тебя! Я никогда еще никого не любил так, как тебя!

Нина откинула голову и обхватила затылок руками.

— Я старше тебя. У меня дочка… Посмотри внимательно, у меня морщинки возле глаз.

— Я ничего не хочу знать. Я люблю тебя. Не меньше, чем любил тебя твой муж…

— Только не об этом, — проговорила Нина. — Зачем осложнять? Мы встречаемся. Нам хорошо… И не стоит рисковать по-крупному. Нет причин.

— Но я так не хочу! Так ты чужая… Я не хочу, чтоб ты была чужая!

— Но я не могу иначе… Через несколько лет ты поймешь, почувствуешь по-настоящему разницу в нашем возрасте. И все окажется очень сложным и запуганным…

Она не договорила. Филипп сжал голову Нины и повернул к себе. Это было больно. Нина молчала и насмешливо смотрела на Филиппа.

— Тогда ты… ты дрянь! Ты хуже всех, кого я знаю…

Он оттолкнул ее голову и встал.

— Филипп! Подожди!

Набережная пуста. Только Филипп… Сейчас он перейдет мостовую и свернет к Зимней канавке. Так он и делает. Как он быстро идет… Нина нагнала Филиппа и схватила за руку. Филипп повернулся. У него были влажные глаза.

— Ну… — Филипп отвернулся к воде.

— Перестань… К чему эти сцены? — Она хотела сказать что-то ласковое, но получилось неискренне. «К чему эти сцены?» Противно…

— Тебя любит Кира. Она очень тебя любит. Она мне все рассказала… Я с ней виделась. Мне жаль ее…

Филипп молчал, глядя в застывшую черную воду. Нина видела его широкую спину… Кира и Филипп?! Жаль, что она не вправе помешать этому.

— Как ты встретилась с ней?

— Она позвонила мне по телефону.

— Кто ей дал номер?

— Не знаю… Смешная, она решила, что ты станешь моим мужем, — не сдержалась Нина…

…Она смотрела ему вслед. Филипп свернул на улицу Халтурина.

У Ковальских было темно. Полоска света пробивалась под дверью Жизневых… Филипп прошел на кухню и в темноте набрал в чайник воду. Принялся пить прямо из носика. Зажег конфорку и поставил чайник. Механически… Потом подошел к телефону и снял трубку.

Казалось, что Кира стояла у аппарата и ждала звонка. Может быть, так и было…

Филипп. Это ты? Здравствуй… Я прошу тебя не встречаться с Ниной. Кто тебе дал ее телефон? Левка? Я знаю, Левка.

Кира. Если уж ты позвонил ко мне… Я хочу тебя видеть.

Филипп. Не нужно, Кирилл. Это ни к чему.

Кира. Я люблю тебя… А ей ты безразличен. Она сама сказала… Что ты молчишь?! (Кира торопилась.) Почему тебя тянет к этой старухе?! Ну, почему? Ведь я лучше. И я люблю тебя, Филипп… Я жду тебя… У нас никого нет. Папа уехал за город. Ты придешь?

Филипп. Нет.

Он повесил трубку и стоял, глядя на тускнеющие в полумраке кружочки с цифрами на телефонном диске. Набрал номер…

— Нина, я хочу тебя видеть.

— Ненормальный… Уже, кажется, час ночи.

— Не имеет значения… Я обидел тебя. Я должен тебя видеть.

— А завтра?

— Нет, сегодня. Я буду на той скамейке… Где прошел милиционер. Если ты не придешь, я буду там сидеть всю ночь. Пока ты не придешь…

Филипп повесил трубку, зашел на кухню и снял чайник. Голубой газовый огонек осветил циферблат. Было четверть второго.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Стас и Левка встретились в скверике напротив ОКБ. Как договорились. Филипп запаздывал. Надо подождать, хотя бы минут пять. Закурили.

На дальней скамейке сидел парень в черном костюме. Он уткнулся лбом в подлокотник. Видна спина и натянутый на затылок воротник пиджака.

— Кирюха, — заметил Стас. — С утра пораньше.

Ждать надоело. Пора идти в лабораторию. Черт с ним, пусть не опаздывает. Двадцать минут девятого. Встали.

Проходя мимо скамейки со спящим, они шагнули к парню и остановились. Левка в знак великого удивления вытянул нижнюю губу, а Стас энергично потер руки, словно хотел высечь искру. Двух мнений не было — Филипп! Левка тронул его за плечо. Филипп оглядел ребят, поднялся и одернул борта пиджака, уложил воротник.

— Пошли, — проговорил он и двинулся к выходу из скверика. Какое самообладание! Словно спать в сквериках — его основное занятие!

— Зверь! — восхищенно проговорил Стас. — Невозмутимый зверь!

— Выдаю анекдот, — поддержал Левка. — Некий сноб жил в квартире на пятом этаже. Зайдя утром в свою ванную, он увидел купающуюся лошадь. «Я несколько рано пришел», — подумал сноб, прикрыл дверь и отправился допивать свой кофе. А когда поинтересовались, почему он не принял ванну, сноб ответил: «Позже. Сейчас там купается какая-то лошадь…»

Стас хохотал.

Филипп не обращал внимания на любопытство ребят. Только попадись на язык… Всю ночь они бродили по Ленинграду — Филипп и Нина. Это была ночь без фонарей, без луны, без прохожих. Зелеными глазками перемигивались дежурные такси… По Садовой прошел грузовой трамвай. Остановился перед красным светофором, уступая дорогу ночной тишине. Круглосуточные законы уличного движения… На Гороховой они встретили фургон «Хлеб»… На Сенной прогревал мотор ночной экспресс «Ленинград — Луга». Пассажиры спали… Сторожа поворачивали им вслед важные, ватные тела. Странная манера — куда легче просто повернуть голову… Пахло сыростью, остывшим асфальтом. Они расстались в пять утра. Идти домой не было смысла: можно проспать. Филипп решил идти прямо в ОКБ и посидеть в скверике… И как это он задремал? Не мог проснуться до прихода этих пижонов.

…Нужен был двойной триод. Оля нашла лампу в ящике стола и подала ее Стасу. Он собирал схему мультивибратора.

— Должна отметить, что вашу идею предвосхитили. Я увидела этот вариант в нескольких схемах, — проговорила Оля.

— Благодарю вас, — вежливо ответил Стас. — Использование анодной цепи для сигналов механическим счетчиком — это такая же новая идея, как паровоз. Удивляюсь, как вы ее раньше не встретили.

— Меня устраивала гасящая схема с сопротивлением, — ответила Оля. Темная челка на бледном лбу казалась лакированной.

— Как вы вчера дошли? — поинтересовался Стас.

— Это относится к теме?

— В некоторой степени. Как моральный стимулятор.

— Тогда не надо краснеть… С вашим нравом краснеют только в пивной.

— Откуда вы так хорошо знаете?! Левкины проделки?

— Я сама настойчиво расспрашивала о вас. Мне понравилась ваша быстрая реакция. Ценнейшее качество экспериментатора… Но дома в своих старых записках я наткнулась на предложенный вами блок, и нимб притягательности над вашей головой погас.

— А я себе авторства не приписываю, — резко сказал Стас. Он почувствовал себя мальчишкой рядом с Олей. Подумаешь, аспирантка! Ну ее, в самом деле! С челкой вместе!

Филипп, Левка и Онегин притащили контейнер с изотопом.

— Ты заменил кристалл счетчиком? — спросила Оля у Онегина.

— У нас нет аргонового, — ответил Онегин. — Разбился. И аргона нет.

— Сходи к вакуумщикам. Попроси у Сашки от моего имени.

Оля протиснулась к магнитному гамма-спектрометру и стала накладывать защитные свинцовые брикетики. Филипп и Левка принялись ей помогать.

— У меня все, — проговорил Стас. — Остается опробовать регистратор.

Онегин принес счетчик и поставил его вместо натриевого кристалла. Все было готово к анализу изотопа. Онегин вытащил из контейнера ампулу и вставил ее в патрон. Захлопнулась стальная дверь камеры. Ее обложили свинцовыми брикетами. Филипп включил вакуум-насос. Раздался дробный стук: из камеры откачивался воздух. Надо подождать.

— Для чего вам «Флокс», если запустим регистратор? — произнес Стас. Ему страшно хотелось с ней разговаривать.

— Для страховки, — ответила Оля и вытащила журнальчик. На синей обложке красивая девушка стояла возле шикарной автомашины. Кинозвезда. Журнальчик был иностранный. Оля перелистала несколько страниц. Девушка на качелях. Девушка на борту яхты. Девушка у прибоя…

— Вот, понимаю, живет! — проговорила Оля. — А я, сколько себя помню, считаю, считаю. Сдаю проклятый минимум, знаки… Иногда паяю, включаю, подсоединяю, опять считаю. Если б нам поменяться — она мне автомашину и все прочее, а я ей… Что я ей? Аспирантуру?! Чихать ей на аспирантуру. Две недели не могу рассчитаться с командировочными в бухгалтерии.

— Можно подумать, ты бы с ней поменялась, — серьезно проговорил Онегин.

— Еще как… Ты знаешь, что больше всего меня поражает в деятельности Луи де Бройля — его отрешенность. Я понимаю Гаусса — он был водопроводчиком, Резерфорд — несчастный фермер, Ломоносов — бедняга рыбак. Им ничего не оставалось, как стать великими… Но де Бройль?!

— А кто такой этот де Бройль? — поинтересовался Стас.

— Видели?! — Оля указала рукой на Стаса. — Вам известно, что французские короли из династии Бурбонов? Так вот, принц Луи де Бройль — родственник королей.

— А где связь между принцем и нищим? — не успокаивался Стас.

— Физик-теоретик де Бройль выдвинул гениальную гипотезу: электрон не только частица, но и волна. На подобие светового кванта. Де Бройль работал, как раб, как вассал… Ну и что? Вы слыхали только о Людовиках и Брижитт Бардо. Спрашивается: почему бы мне не поменяться с этой прелестной девушкой, если меня ждет черная неблагодарность?! Ладно, давайте работать!

Она бросила журнальчик на захламленный стол. Медленно перематывалась бумага на лентопротяжке «Флокса». Стрелка самописца выводила «кардиограмму» элотрона. А сам гамма-спектрометр без шума насоса был похож на оробевшего больного. Перемигивались индикаторные лампочки счетчика импульсов.

Филипп и Левка склонились над листом миллиметровки. Задача простая: по оси ординат — интенсивность, по оси абсцисс — амплитуда. Мыслить не надо. Некогда. Главное, не пропустить значения… Где-то в глубине элотрона с огромной скоростью несутся гамма-частицы, ионизируя аргон счетчика.

Данные диктует Оля. Стас смотрит на нее. Ему совершенно нечего делать. Ему и Онегину. Хоть бы что-нибудь случилось с аппаратурой! Тогда бы он показал этой аспирантке, что значит быстрая реакция… Луи де Бройль, Капица, Курчатов, Ландау… Покрутилась бы она с Терновским, с Рябчиковым, с Миллиметром, Маркеловым, с артельщиками из мастерской Апраксина двора! Кем бы ты стала, аспирантка?! Вот когда ты сменяла бы всю эту шушеру на шикарную яхту. А может быть, не сменяла? Может быть, притерлась, например, как я?!

— Тридцать вольт — четыреста пять импульсов! Двадцать девять вольт…

Темная челка, будто лакированная. Возможно, это из-за побледневшего лба. Стас пристально смотрит на Олю. Оля почувствовала взгляд, оторвалась от катодника и улыбнулась… Черные глаза, черная челка и бледное лицо. Как в романсе под гитару с бантом…

— Двадцать восемь вольт — восемьсот импульсов! Двадцать семь… — продолжала Оля.

У нее тонкие пальцы с пунцовым маникюром… Двадцать шесть вольт… У нее чуть заметная родинка у виска. Двадцать пять вольт… У нее короткие ресницы, но все равно красивые. Двадцать четыре вольта… У нее отличная, гимнастическая фигура. Куда я смотрел вчера?! Все… Хватит!

Оля выключила анализатор. Погасли индикаторные лампочки. Замерла стрелка «Флокса»… Соединенные карандашом точки прочертили три вытянутые пики. Одна — небольшой амплитуды и две — значительной.

— Первая ясна: это спектр туллия-170. Порядка девяноста киловольт, — проговорила Оля, перелистывая справочник. — Меня интересуют жесткие лучи двух последующих амплитуд… Так и есть! Туллий-168 — тысяча сто… А третья пика, возможно, лютеций.

— Значит, изотоп не соответствует сертификату, — произнес Филипп.

— Меня забавляет другое, — перебил Стас. — Выходит, что Маркелов фактически ни в чем не виноват?!

— Могу вас успокоить: виноват. Толщина экрана, сделанного по его чертежам, недостаточна для задержки гамма-частиц даже порядка девяноста киловольт, а не тысячи! — проговорила Оля.

— Откуда вы знаете эту историю? — удивился Филипп.

— Мы с Левой вчера не только любезничали, — улыбнулась Оля и подмигнула Левке. Улыбка была похожа на странную гримасу. На лбу появился тонкий налет, как на влажном стекле…

— Душно что-то, — проговорила Оля и торопливо пошла к прихожей. Там Онегин двигал ящики.

Левка достал из кармана красную коробочку от сигарет «Друг». Коробочка со всех сторон пестрела цифрами и формулами.

— Встала под фонарем, у самого дома, и принялась проверять наши расчеты экрана. А я диктовал данные: не хотел, чтобы она ушла, — говорил Левка. — Три раза подходил дворник: «Что ищете?!»

Из прихожей донесся ошалелый крик Онегина. Все бросились туда. Оля сидела на ящике, прислонившись к стене. Одна рука была подвернута, а другая вытянута — с пунцовыми зернами-ногтями.

Онегин перепугался.

— Она не села, ребята! Она удачно упала. Ей плохо… В амбулаторию надо отнести. «Скорую» вызвать, — говорил Онегин.

Стас подхватил Олю на руки и понес С ноги соскочила туфля. Ее поднял Левка… Они шли по коридору. На бетонных стенах переплетались провода, кабели, тросы. Филипп поддерживал голову Оли. Левка нес туфлю. Навстречу шли люди в синих халатах и комбинезонах. Люди понимали, что расспрашивать не надо. А может быть, они знали Олю. Здесь все друг друга знали. Лишь одна девушка спросила. Всего одна. Она вышла из бокового прохода. И от неожиданности ей стало страшно.

— Ой, кто это?!

— Принцесса де Бройль ищет друга! — проговорил Стас.

Он сказал так, потому что не мог сказать иначе. И никто не улыбнулся. В голосе Стаса шутки не было. Пожалуй, и Филипп не узнал голос Стаса…

Олю принесли в амбулаторию и положили на кушетку. Старенькая медсестра побежала в соседнюю комнату за шприцем. Четверо из «Ядерной» остались в приемной. Сразу и не сообразишь, что надо выйти… Оля чуть зашевелилась. Стас встал на колени, нагнулся к ее голове и что-то принялся говорить. Ребята переглядывались. Ничего не было слышно. А Стас говорил… Его светлые волосы касались темной челки.

Оля слегка приоткрыла глаза и едва заметно улыбнулась.

— Псих…

Вошла медсестра со шприцем и ампулкой.

— Ну и нахалы! Уходите немедленно! Вот и хорошо, что ей лучше… Укол необходим, она под наблюдением…

Ребята вышли.

— Второй раз с ней такая штука, — проговорил Онегин.

— Ты что ей шептал? — спросил Левка.

— Производственная тайна! — ответил Стас. И в его голосе опять не было шутки. — Дай коробку.

Левка достал красную коробочку с собачьей мордой. Стас сунул ее в карман.

… До остановки автобуса они шли втроем. Разговаривать не хотелось. Первым отделился Стас. Он, не прощаясь, вскочил в свою «шестерку» и уехал. Левке — в противоположную сторону. Ему надо перейти улицу и сесть в троллейбус.

— Погоди! Мне хочется с тобой поговорить, — произнес Филипп, не подавая руки.

Левка посмотрел на Филиппа и усмехнулся. Он догадывался, в чем дело.

— Ты дал Кире номер телефона?

— Нинкин? Я! А что?! Я так растерялся, услышав ее голос, что тут же дал номер телефона… Ты ведь знаешь, как я недолюбливаю Киру.

— Она тебе платит тем же.

Левка пожал плечами.

— Мой троллейбус! Пока!

— Успеешь! Черт с ним, с телефоном! Но кто тебе дал право сообщать Кире, что я хочу жениться?!

— О! Это — упущение! Но клянусь, мне захотелось ее позлить. Представляешь, такой случай. И потом, хорошенькое дело, не так часто женятся мои друзья, чтобы я еще молчал!

— С телефоном ты поступил как баба… Настоящий мужчина порекомендовал бы ей узнать у меня. А с болтовней о женитьбе ты поступил как трепло! Ясно?! — Трепло! — повторил Филипп, глядя в большие черные Левкины глаза.

На них стали оборачиваться люди. Можно отойти к ограде сквера. Для этого надо сделать три-четыре шага… Отошли.

— Ты что молчишь?!

— Я слушаю. Мне хочется знать, что ты еще думаешь обо мне?! — произнес Левка.

Филипп выругался и повернулся. Левка стремительно загородил ему дорогу.

— Ты слишком много наговорил, чтобы просто уйти. Ты должен извиниться…

— Я?! — Филипп с искренним изумлением оглядел Левку. Его сжатые кулаки. — Мне извиняться?! Скажи спасибо, что я тебе не дал по шее.

— Извинись! — повторил Левка. — Если хочешь, чтоб я хоть немного тебя уважал.

— Плевать мне на твое уважение, — разозлился Филипп. Он не понимал Левку, и это его злило. Левка чего-то недосказывал. Секундное выжидание… Левка молчал, глядя Филиппу в глаза. Надоело. Филипп прошел, отодвинув Левку плечом.

На углу возле газетного киоска стояло несколько человек. Филипп пристроился к очереди и купил «Вечерку». Он редко покупал эту газету. Он и сам не знал, что его заставило это сделать сейчас. Отойдя от киоска, он развернул газету и, делая вид, что читает, бросил взгляд на остановку.

Левка стоял у ограды. И вероятно, смотрел на него. Издали трудно разобрать… Ну и пусть смотрит. Сейчас подойдет троллейбус, и Филипп уедет. Подошел троллейбус… Потом подошел еще троллейбус. Стоять посреди тротуара с развернутой газетой глупо и неудобно. Затормозил третий троллейбус… Филипп сложил газету и подошел к Левке.

— Что ты стоишь?

— Жду, когда ты вернешься.

— Ну вот я вернулся.

— Извинись!

— Идиот! Если ты не перейдешь улицу и не влезешь в свое такси, я уйду, посмотришь.

— Твой тон можно расценивать как извинение, — проговорил Левка. — Все в порядке. Я пошел.

— Что означают твои намеки?! Я по носу вижу, что ты мне хотел что-то сказать.

— Слушай, ты, порядочный человек… Однажды я тебя познакомил с девушкой. Мне нравилась эта девушка. Ты это знал. Потом я пришел с ней к тебе домой. Я пришел. Но вскоре я ушел. Девушка осталась у тебя. Моя девушка. С ней я встречался. Ты это знал. И вместо того чтобы дать понять, что она персона «нон грата», ты, ее пригласил пить кофе. Все как в порядочном доме. Я должен был сказать тебе: подлец! Но я молчал. Мы друзья. Я ждал. Ты с ней виделся каждый день. Я с тобой также виделся каждый день. Мы с тобой говорили о чем угодно, о ней — нет! Ее не существовало! «В семье повешенного не говорят о веревке», и эта сентенция тебя устраивала. За ней ты скрывал свою трусость. Я во второй раз имел право сказать: подлец… Я опять молчал. Ты считал, что Левка — чудак, что Левка — так себе, что Левка обойдется. Ты пользовался нашей дружбой как трус. Но ты заговорил. Когда я чем-то тебе не угодил.

— Я люблю ее.

— Ты считаешь, что это панацея от элементарной порядочности?! Черт с тобой, люби! Но ты не имеешь права плевать мне в душу своим высокомерным чванством.

Левка торопливо пересек мостовую. Филипп смотрел ему вслед. Ведь он прав! Он тоже любит Нину! Конечно, он тоже… Им надо все выяснить. Пусть поздно… Филипп догнал Левку у самой остановки.

— Извини меня… Я наломал дров. Ты должен меня понять.

— Отстань.

— Ладно, не лезь в бутылку. Пройдем одну остановку…

У Левки были грустные глаза. Черные и очень грустные. Он вошел в троллейбус.

Филипп остался один.

2

Рябчиков искал наряды. Он просмотрел все ящики верстака. Пусто. Надо спросить у бригады. Заговорить с ребятами Рябчиков не решался: бригада не знала об этих нарядах, и не надо ей знать. Но другого выхода нет. Сто пятьдесят рублей на улице не валяются… «Понятия не имеем. По чужим верстакам не лазаем». Даже не поинтересовались, что за наряды.

К Рябчикову подошел настройщик Шульгин, лысый мужчина по прозвищу Дамский закройщик. У Шульгина пятеро детей, и все девочки.

— Кончай волынку, Рябчик. Не зарывайся.

— А что?!

— А то… Рекламация пришла из Игарки. Начальник цеха приказал ремонтировать за счет бригады.

— А я при чем?

— А при том. Станция твоя… Днем ты пресс-форму для инвалидов организовываешь, а ночью станцией занимаешься. А какая работа ночью?

— Известное дело! Брак производства — сплошные девочки, — попытался отшутиться Рябчиков.

Никто не засмеялся. Бригада молчала.

— Поменьше остри, — сказал Шульгин. — Начхать нам на твои дела, но с какой стати мы должны расплачиваться за твои грехи?!

— Почему начхать?! — возмутился Степа-носорог. (У него на носу вскочил прыщ и затвердел. Оперировать Степа боялся.) — Днем он срывает с инвалидов халтуру, вечерами гонит брак на наш счет. Еще и сверхурочные получает. Пристроился!

Надо сглаживать углы. Завидуют! Лучше всего уйти и переждать, пока не утихнут страсти. Испытанный способ… Но куда все же делись наряды?

— Так что не зарывайся, Рябчик. Учти! Плохо будет, — произнес Шульгин, возвращаясь к своему месту. — А в верстак, кроме твоего «компаньона», никто не лазил.

…«Компаньона» Рябчиков застал на площадке перед конструкторским отделом. Маркелов затачивал карандаши. Рябчикову показалось, что Маркелов растерялся. Главное в профессии маклера — нахальство!

— Гони наряды!

— Какие наряды?

— Я заточу карандаши, а ты сбегай. Я подожду.

— Они у Терновского.

Рябчиков присвистнул и удивленно уставился на Маркелова. Его полные губы раздвинулись, брови чуть приподнялись. Лицо выражало растерянность и злость.

— Ты что, шутишь с этим?!

— Понимаешь, я хотел…

— Меня твоя политика не интересует, — прервал Рябчиков. Он догадался, в чем дело. — Чтобы через час были наряды. Сегодня срок сдачи… Или мне придется рассказать о том, чем ты занимался последние дни. Почему завалили ПОА.

— Шантаж?

— Предупреждение. — Рябчиков смотрел в сторону открытых дверей отдела. Он видел кульманы и скользящие противовесы. — Ты заварил баланду…

— Тебе надо со мной поссориться, чтобы не платить оставшиеся деньги за пресс-форму?!

— Хотя бы и так, — усмехнулся Рябчиков. — Ты догадлив! Но клянусь, лучше бы я тебе их заплатил, чем… Ладно, на худой конец и это неплохо. Я человек не щепетильный.

— Это верно. В основном ты подлый!

Рябчиков перевел взгляд со скользящих противовесов на Маркелова. Он не на шутку разозлился. Какое нахальство! И кто говорит?!

— Хлопец! Я честный предприниматель. Я дал тебе работу, и ты неплохо заработал бы. Бы! Понятно? Но я не вор и не лазаю по чужим ящикам в поисках улик против бывшего товарища. О какой подлости идет речь?! В моих жилах течет благородная кровь. Мой дедушка был коммерческим директором аптечных складов Корша в Петербурге. Так вот: или, или. Или ты вернешь мне краденые наряды, или я шепну о тебе пару слов. И без всякого сожаления. Притом я вынужден это сделать. Теперь! Сам виноват…

3

Стас кормил рыб. Зотов проверял датчик на вибростенде. Кудинов склонится над какой-то схемой и втихаря клеил марки на профсоюзный билет. Это можно было делать открыто. Надо знать Кудинова. Никто его не может ни в чем упрекнуть. Исполнительный работник. Ничего постороннего, боже упаси…

Ну, а Стас все кормил рыб. Три пузатые вуалехвостки и два телескопа — весь ихтиологический музей. У одной пузатой вуалехвостки рваный плавник. Работа меченосца. Рыбы хватали «продукты» и, вильнув хвостом, ныряли. Однообразное занятие…

Иногда Стас развлекался. «Терновский!» — кричал он. Кудинов бросал профсоюзный билет в предусмотрительно выдвинутый ящик стола, хватал паяльник и страстно впивался в схему. Общее веселье не смущало Кудинова. Главное — не видит шеф.

— Он понимает, что мы порядочные люди, — уточнял Зотов.

…Убаюкивающе жужжит вибростенд. Этот звук успокаивает Кудинова, и он продолжает тихо бунтовать. Теперь он читает книгу, упрятав ее в выдвинутый ящик.

Зотов уменьшил амплитуду. Вибростенд притих, и стало слышно радио. Мужской голос читал доклад. Зотов сделал громче: «Плохие машины и негодная продукция — это не техническая отсталость, это расхлябанность, безответственность, полное забвение интересов дела…»

— Кудинов, послушай! Ты работник ОТК. Это тебя касается, — сказал Зотов.

Кудинов махнул рукой, глядя в выдвинутый ящик.

— Я не партийный.

— А кто ты?

— Сочувствующий.

— А когда распределяли жилплощадь, ты в партком бегал.

— То — другое дело.

Стас молчал. То ли слушал, то ли думал о чем-то. Он бросил всю корку в аквариум. Рыбы смешно тыкались тупыми носами о корку…

— Знаешь, Кудинов, мне сейчас вдруг захотелось поднять этот аквариум и опустить тебе на голову, — вдруг произнес Стас. — И не просто опустить, а с небольшим усилием!

— Что вы ко мне прицепились?!

— И главное, — продолжал Стас, — главное, никто и не заметит, что Кудинов сыграл в ящик. Что нет больше Кудинова. Ладно, живи, черт с тобой!.. Как у тебя со здоровьем?

— Не жалуюсь, — покорно ответил Кудинов. Он не понимал, к чему этот разговор.

— Не жалуешься?! Был такой физик-теоретик де Бройль. Ему бы твое здоровье. Или живет одна девушка по имени Оля. Ей бы твое здоровье… Человечество наверняка не проиграло б.

— А твое? — обиделся Кудинов.

— Мое?! Нет, Кудинов. Мое — нет! Я еще и сам способен кое на что, — серьезно ответил Стас.

Кудинов усмехнулся. Он не стал спорить. У него было свое мнение.

В лабораторию вошел Филипп. Стас кивнул на Кудинова и произнес «под Терновского»: «Здравствуйте, товарищи!» Пистолетным выстрелом хлопнул ящик. Кудинов прищемил палец и, кривясь от боли, преданно поднял глаза.

— Потише нельзя?! — крикнул Зотов, испуганный этим грохотом.

Стас хохотал, обхватив аквариум руками: «Проклятое наследие!» Филипп не смеялся: ему стало жаль Кудинова.

— Пустой ты человек, Ларионов, — тихо произнес Кудинов. В его глазах, маленьких, серых, мелькнула тоска. Ой вышел в коридор.

Стаса смутила реакция Кудинова. Но он продолжал смеяться «из принципа». И это чувствовалось…

Зотов устанавливал на вибростенде гондолу.

— Человек прожил сорок пять лет. И единственное, что он знает, как подключать мостиковую схему. И больше ничего… А если завтра у него отнимут эту схему, он пойдет в дворники. Жестокий ты парень, Стас! Молодость и жестокость — скверное сочетание!

Стас думал, что ответить Зотову.

— Верно. Кудинов — элемент мостика Уинстона. Бессловесное существо! Вольтметр, реостат и Кудинов. Затерли еще одного Ломоносова… Знаете, Павел Афанасьевич, я когда-нибудь выпью и расскажу, что я думаю о жизни и падении Кудинова. Это будет грустная история, товарищ Зотов…

«А ведь Стас не любит Зотова», — мелькнула мысль у Филиппа. Почему у него мелькнула эта мысль? Непонятно! Мелькнула и пропала!

Стас повернулся к Филиппу.

— Тебя искал шеф.

— Я был в ОКБ. Составляли акт на изотоп.

— Как там принцесса де Бройль?

— Лежит дома… Режим плюс питание. Информация Онегина. Кстати, он сказал, что ты звонил и уже спрашивал об этом. Бессовестный он лгун, этот Онегин, — улыбнулся Филипп и вышел.

В конце коридора у окна стоял Кудинов. Мятые брюки, сутулая спина и седеющие волосы. У него странно блестели глаза.

— Что вы… Кудинов?! Будет вам. Он ведь пошутил.

— А я не желаю с вами шутить! Понятно вам? Я старше вас. Сволочи вы все!

Кудинов отвернулся и торопливо зашагал. Филипп смотрел на его сутулую спину. Он вспомнил, как Кудинов тащил осциллограф с третьего этажа после приема ПОА и советовал ему «не рыпаться»… Сутулая спина удалялась. Раза два Кудинов поднес руку к лицу. Возможно, к глазам… Филипп толкнул дверь с латунной табличкой «Начальник ОТК».

У Терновского тонкие руки. Они не пропорциональны широкому туловищу и большой лысой голове. Как он сразу не обратил на это внимания!.. Руки уложили в папку бумаги и оттолкнули туловище от стола к спинке кресла.

— Как будем дальше работать, товарищ Круглый?

— Я не совсем вас понимаю…

Черт возьми, можно подумать, что он для себя торчал в лаборатории института! Что за отвратительная демагогия?! Чего он добивается, этот Терновский?! Черная авторучка скатилась со стола и упала на пластикатовый коврик. Филиппу показалось, что ее спихнул палец Терновского. Показалось? Терновский оглядел стол и спросил:

— Ты не видишь ручку?

Филипп видел ручку. Нет, это не показалось. Как маленький ребенок. Неужели для него так важно, чтобы я поднял ручку? А может быть, и важно!

— Ваша ручка на коврике, — произнес Филипп.

— Где?!

— На коврике. У стола.

Терновский пристально посмотрел на Филиппа; «Ну, так подними ее и дай мне!» Еще немного — и Филипп это сделает. «Двустволка» сверлит ему череп. Какая разница, допустим, если это не начальник, а просто пожилой человек? Это мелочь. Да, мелочь! Только не в этой ситуации. Держись, не отводи глаз… Вспотели ладони… Еще немного, и он поднимет ручку. Поднимет и даст понять Терновскому, что это ровным счетом ничего не значит. К чему лезть на рожон?!

— Я ее не вижу! — жестко произнес Терновский.

Подниму и дам, пусть радуется. Но тело стало тяжелым и скованным. Пальцы сжались в кулак. Игра слишком далеко зашла, хоть и продолжалась секунды. Авторучка напоминала пиявку. Сытую и тупорылую пиявку. Филипп отвел от нее глаза и посмотрел в окно. Терновский встал с кресла, обошел стол и поднял ручку. Все!

— Да… Трудно нам будет сработаться. — Терновский говорил так, будто не было никакой дуэли.

Филипп молчал. Он добивается полного и безоговорочного повиновения. Капитуляции… И чего он на меня взъелся?! Как бы с этим типом поговорить по душам! И еще глупый спектакль с ручкой…

— Я стараюсь делать то, что необходимо…

«Хоть бы еще раз сбросил ручку. Или карандаш…» Было тошно. Хотелось выть… А собственно, почему он должен вилять перед этой каракатицей?!

Терновский встал и тяжело зашагал по кабинету. Остановился перед Филиппом и негромко проговорил:

— Ты просто горлопан и сопляк.

«Ладно, пусть лает. Стерплю… Ну и паскуда!»

— Ты распущенный мальчишка, возомнивший о себе черт знает что… Носитель справедливости?! Нет, хамства!

«Пусть лает. Собака лает… Интересно, сколько он получает за свою работу?»

— Ты плохо разбираешься в ситуации. Наивно! Воображаешь о себе… Не даешь себе отчета, кто с тобой разговаривает. Достаточно мне науськать общественное мнение на заводе — и тебе хана. Над тобой будут смеяться!

«О чем это он? Ведь он разговаривает сам с Собой… О самом сокровенном».

— Хана! — повторил Терновский, тяжело дыша. — Меня тут все знают. Мне доверили отдел… А ты сопляк!

Филипп хотел выйти.

— Стой! Государство обворовываешь? Государство, которое тебя поит и кормит, обворовываешь?!

Филипп до того был удивлен, что не возмутился. Терновский вытащил из стола наряды и бросил на стол. Наряды рассыпались. Филипп их сразу узнал. Еще бы! Рябчиков, потом Шанцов… «Неужели ты не веришь мне?» — так, что ли, сказал Шанцов? Боялся выглядеть желторотым воробышком…

— Ну, что скажешь?.

— Шанцов меня уверял, что блоки он видел и что…

— Кто такой Шанцов?! Он начальник цеха! Он заинтересованное лицо! А ты государственный контролер! За такие дела судят! Закрыть наряды на блоки, которых нет…

Филипп смотрел на тупоносые стоптанные туфли Терновского. Туфли суетились у массивных ножек стола. Над ними колыхались широченные штанины. Филипп не слышал, что́ говорил Терновский… Шанцов тогда сказал: «Мне за это государство легкое прострелили. А ты стой, брат! Ведь кому-то надо стоять». Чему удивляться. Велика важность — еще один негодяй. Одним больше-меньше! Такое впечатление, что попал под обстрел… Во время блокады Филиппу было четыре года. Но память — удивительная штука. Он помнил, как мама бежала с ним через улицу в бомбоубежище. А эти добрые чудаки Ковальские несли игрушки. Еле держась на ногах. Они не были старыми. Они были голодными. Это единственное, что он помнил. О чем кричит Терновский? Под суд?! Врет, конечно. Берет «на пушку». Хочет переломить. Если разобраться, он прав, я не должен был пропускать эти наряды. Боже мой, но до чего он неприятный тип!.. А заявление «по собственному желанию» я не напишу. Пусть орет сколько угодно. Пожалуйста, строчи служебную, все равно меня не уволят. Директор — порядочный человек, он разберется. Да, да, да. Он пойдет к директору. И даже хорошо, что Терновский подаст служебную. Корнев его вызовет сам, вызовет Шанцова. Это будет забавная сцена…

Дверь кабинета приоткрылась. Сунулась рыжая голова. Но тут же исчезла. Неужели это он?

— А ну, верни его! — проговорил Терновский.

Филипп не двинулся с места. Терновский зло посмотрел на Филиппа и подбежал к двери, иначе рыжеволосый мог уйти.

— Зайди!

— Я ничего… Я случайно…

— Зайди, говорю!

— Я не знал, что вы заняты.

— Ты мне нужен!

Маркелов вошел в кабинет вслед за Терновским и кивнул Филиппу.

— Твой сигнал, товарищ Марков, подтвердился, — с подчеркнутой бесстрастностью произнес Терновский.

— Я не Марков, я Маркелов…

— Какая разница, — раздраженно прервал Терновский. — Наряды, которые ты мне принес, сознательно пропущены Круглым. Он признался.

Вот оно что?! Проделки Маркелова. Они с Рябчиковым компаньоны.

— Запомни, Маркелов! Свидетелем будешь, — усмехнулся Филипп.

Маркелов достал зажигалку-пистолет. Он собирался закурить. Филипп встал. Сейчас Терновский крикнет: «Огонь!» — и Маркелов выстрелит. Они бы с удовольствием меня пристрёлили, эти двое. Эти двое!

Зазвенел телефон. Терновский снял трубку. Маркелов, не прикурив, шагнул к Филиппу.

— Я тут ни при чем. Я случайно увидел у Рябчикова наряды на сборку блоков, которые даже не отлиты… Это меня удивило…

— Врешь, Женька… Мстишь!

— Не бросайся словами, Филипп, — усмехнулся Маркелов.

— Тогда почему ты так поступил?

Маркелов прикурил и щелчком потушил зажигалку.

— Я кандидат в партию. Это мой долг!

— И конечно, Терновскому ты объявил, что поступаешь как человек, снедаемый партийной совестью, а не как трус, желающий себя реабилитировать за ПОА?

— Можешь думать как угодно. Для меня это вопрос принципиальный! — громко произнес Маркелов.

— Напрасно ты напрягаешься! Он разговаривает по телефону и вряд ли тебя услышит, — проговорил Филипп. — Но я тебе хочу кое-что сказать… Я тебя знаю с детства, Женька. С того возраста, когда не у всех хватает хитрости прикрыть свой настоящий характер. Но у тебя ее хватило, хитрости этой. И даже больше того, ты заставлял всех поверить в твою избранность, что ли. Мать ставила тебя мне в пример. И я тебя уважал. Искренне! Как можно уважать товарища… Теперь я вспоминаю, сколько раз ты подставлял ребятам ножку. Когда кто-то чем-то становился заметней тебя. Но так мило подставлял, что ребята принимали это за дружбу, за честность, черт знает за что… Только не за предательство! И каких только ты не наделаешь пакостей, прикрываясь тем, что ты именуешь партийной совестью. Так, как сейчас…

Филипп, не закончив фразу, вышел. Терновский смотрел в окно и разговаривал по телефону.

4

Маркелову наряды не вернули. Рябчиков сдержал слово. Он знал, кому надо сообщить: Лузгину!

Верное дело!

Его опыт работы на заводе подсказывал: хочешь насолить конструктору — шепни технологу. И наоборот! Рябчиков — то-о-онкая натура. Артист! В его жилах течет благородная кровь бывшего коммерческого директора центральных аптечных складов.

5

Ожидали директора… «Будет с минуты на минуту», — поясняла Гена Казимировна. Люди проходили в кабинет и рассаживались. Каждый на свое место. Согласно иерархии. Около директора начальники отделов, посередине начальники цехов, ближе к дверям руководители групп и ведущие спецы, у дверей остальные. Так было давно заведено. Места были постоянными. До последнего времени, до прихода нового директора.

«Свежий человек» Корнев иногда садился где попало, даже у самой двери. Благо стол, массивный, слоноподобный истукан, оставался на месте. Ориентир был! Все в порядке!

Иногда вносил путаницу начальник снабжения толстяк Липкин. Человек легендарный, он работал с того дня, когда «Мастерские по наладке точных машин» превратились в завод. Липкин обычно садился на любой свободный стул, а на соседний свободный стул ставил пузатый, похожий на хозяина портфель. Например, сейчас он водрузил портфель на стул главного конструктора.

— Прошу прощенья. — Трофимов не церемонился.

Липкин снял портфель и поставил на пол.

— Благодарю! — улыбнулся Трофимов и добавил: — Ну, Борис Лазаревич, вы волшебник. Сортность великолепная! Мы включим вас в авторский коллектив.

— Вы думаете, было легко?! — вздохнул Липкин. — Достать магниевый сплав смог только Липкин, поверьте… Эти штукари думают, что только они работают для государства, а остальные работают на дядю. Ваш магниевый сплав — мой инфаркт, уверяю вас! Вас интересует, как я достал?! Со складов завода «Светлана» по лимиту «Вибратора» с телефонным звонком от ГОМЗа! Понимаете?

— Понимаю! — заторопился Трофимов.

Липкин был недоволен. Он не любил, когда его сложнейшие ходы понимали сразу и лишали его удовольствия рассказать, как делается дело.

— Понимаю, — еще раз проговорил Трофимов для прочности: ему показалось, что Липкин не поверил.

Липкин притих, сложил на животе руки и принялся покручивать большими пальцами, обиженно поглядывая на Трофимова.

Вошел Лузгин. Надо ожидать, что сейчас появится Терновский. Все, как всегда; появился сосредоточенный Терновский.

Здоровяк Ломидзе кричал энергетику Михайлову:

— Не успеешь, генацвале! У тебя еще кабеля нет. Когда будет, я тебе вырою траншею. Какую хочешь! Как отсюда до Мадрида! Хочешь?!

Михайлову до Мадрида не надо. Ему надо до котельной. Вероятно, это трудней, чем до Мадрида. У Михайлова недоверчивый вид. Ломидзе расстраивается и что-то шепчет по-грузински. Хорошо, что никто не понимает. А может быть, плохо? Может быть, он читает строфы Руставели, кто знает?!

— Борис Лазаревич, когда будет кабель? Мы заказали на прошлой неделе пропитанный. Вы задерживаете.

Липкин глянул на Михайлова.

— Я задерживаю?! Я, молодой человек, задерживаю только себя на этом заводе! Ваш кабель на товарной станции. Торопите бухгалтерию. Скажите им, что они будут платить штраф…

Обычная обстановка. Думали о разном… Есть слухи, что Корнев хочет освободить Лузгина от должности главного технолога. И даже подбирает кандидатуру «на стороне». Впрочем, директор этого не скрывал. Последнее время многие вопросы по отделу главного технолога Корнев решал сам. Так, он уволил двух технологов без согласования с Лузгиным. На их место взял двух парней, так же не согласовав с Лузгиным. Нетактично?! Возможно! Причем уволил не «по собственному желанию», а «как не справившихся с работой». Это было внове! «Черствость!», «Принцип!», «Страх нагоняет», «Правильно, нечего там», «Новая метла», — шептались по углам и жевали пирожки.

Корневу некогда задумываться над этим. Он приходит на завод к восьми утра и выбирается около полуночи. Трудно! Еще неизвестно, когда выйдет на работу главный инженер. Скоро два месяца, как он болен. «Дождались. Видим живого директора», — говорили в цехах. Старый появлялся там под праздники и в конце месяца, чтобы крикнуть: «Давай!» Что ж, у каждого своя метода. Свои идеи!

Идей у Корнева хватало. Однажды неделю он оставался в кабинете после работы вместе с начальниками отделов. С ними заседали какие-то молодые люди. Наутро Гена Казимировна распахивала все окна кабинета: запах табака исчезал лишь к вечеру, как раз к очередному сборищу. «В преферанс шпарят. Имущество заводское в карты тасуют…» Болтовня кончилась, когда один из «преферансистов» после продолжительного отсутствия принес лист ватмана с проектом перепланировки завода.

…Все притихли. В приемной послышался голос Корнева. Через секунду он вошел, взъерошенный и загорелый. Будто вернулся из Крыма.

— Товарищ Лузгин, сколько получает технолог Бабич?! — спросил Корнев, проходя к столу.

Лузгин не ожидал, что Корнев обратится к нему с вопросом. Он замялся.

— Не помню, Роман Александрович…

— А вы в книжке посмотрите! У вас есть такая книжка, кто сколько, — усмехнулся Трофимов. Лузгин с ненавистью оглядел Трофимова и полез в карман.

— Бабич? Бабич, Бабич… Девяносто восемь, Бабич.

Корнев включил селектор и соединился с плановым отделом.

— Говорит Корнев. Скажите, в штатном есть единицы по технологическому отделу? На сколько? Сто двадцать и сто тридцать?! Закройте на сто двадцать, освободите девяносто восемь! Приказ подготовлю. Благодарю вас. Все!

Корнев позвонил. Вошла Гена Казимировна. Сухонькая, подтянутая, с пальцами, испачканными чернилами.

— Гена Казимировна, составьте проект приказа о повышении оклада технологу Бабичу. Сто двадцать. С сегодняшнего дня.

Секретарша вышла.

Это произвело впечатление. Обычно вопрос «повысить» решался месяцами и годами. С бесконечным согласованием, нажимом, утряской, перетаскиванием из отдела в отдел лимитов и сладким шепотом на всех этажах, где есть площадки с красными табличками «Курить здесь!». Но чтобы так, сразу?! И дело не в сумме, дело в подходе!

Лузгин сопел. Он это расценивал как еще один вызов. Сразу! Не посоветовавшись с руководителем отдела. И за что?! Мальчишка работает в отделе несколько месяцев. Ладно, я еще отыграюсь. Семерых директоров пережил Лузгин. Встречал и провожал. И восьмого провожу. Я тебе еще покажу, кто такой Лузгин…

— Возьмите себя в руки, — усмехнулся Трофимов. — Не завидуйте Бабичу. Нехорошо…

— Отвяжитесь от меня! — крикнул Лузгин. Получилось громко. Корнев вскинул глаза. Трофимов принял индифферентную позу. У него с Лузгиным старые счеты. Сколько крови ему попортил Лузгин?! Сплетни в каждом отделе. Сплетни и зависть. Ох, эта проклятая зависть…

Трофимов поднял отдел. Он проделал огромную работу. Навел порядок в чертежном хозяйстве, составил дельный инструктаж по приемке материала от разработчиков, сколотил толковый коллектив. А скольких трудов ему стоила организация экспериментальной группы со своей технической базой? И вообще — он работал! Ломидзе говорит; «Как ишак». Что ж, он прав! И было обидно уходить с завода из-за Лузгина. А ушел бы, если бы не приход Корнева. Вовремя появился этот Корнев. Во всяком случае, для Трофимова.

— Вы что-то сказали? — спросил Корнев.

— Я? Ничего, — ответил Лузгин.

Какие насмешливые глаза у всех! Почти у всех! Особенно ехидно смотрят те, кто сидит ближе к дверям. Подхалимы! Лузгин разозлился:

— Думаю, не очень ли поспешно? Насчет Бабича.

— Я сегодня именинник из-за вашего Бабича, — произнес Корнев, — Вы видели его технологическую рекомендацию на генераторную группу? А приспособление для оптической юстировки? Видели?!

— Я подписывал чертежи, — ответил Лузгин. — И полагаю…

— Если бы вы после подписи на чертежах потребовали повысить Бабичу оклад, я бы понял, что вы не только подписываете, чертежи, — сухо сказал Корнев.

— Бабич работает несколько месяцев. На эти деньги можно пригласить опытного технолога, — не отступал Лузгин.

— Государство оплачивает не штаны, протертые в кресле, а стоящие мысли. — Корнев встал, давая понять, что вопрос исчерпан.

Лузгин вытер лоб платком, сложил платок конвертиком и спрятал. На Корнева он не смотрел.

— Прежде чем приступать к диспетчерской, хочу кое-чем поделиться… В управлении решили поддержать нашу идею. Я имею в виду работу вспомогательных цехов с опережением текущего плана на три месяца. Чем смогут — помогут. Сейчас основная тяжесть ляжет на отдел снабжения. Надо выбивать лимиты будущих поставок. Это я в порядке информации. Будет специальное совещание…

Толстяк Липкин вздохнул. Все рассмеялись. Корнев подошел к начальнику отдела снабжения.

— Дорогой Борис Лазаревич… Если бы я не знал, на что вы способны…

— Спасибо вам, — прервал Липкин. — После того как я связался с Трофимовым, я способен только принимать передачу!

— Вы еще проживете сто лет! — улыбнулся Корнев. — А когда все утрясется, даю слово, буду лично хлопотать о вашей путевке.

— Мне нужен домашний режим! Вы знаете, что такое домашний режим? Не знаете?! И я не знаю. Уже лет сорок не знаю…

— Борис Лазаревич, мы выделим вам комнату с телефоном и придадим несколько бойких ребят. Сидите на месте и распоряжайтесь.

Липкин приподнялся от удивления.

— Чтобы кто́ сидел на месте? Чтобы я́ сидел на месте?! А кто будет делать дело? Ваши байстрюки?! А я чтобы им подсказывал?! Моя фамилия не Суфлер, моя фамилия Липкин. Нет, вы слышите, чтобы я сидел на месте! Да они в булочной хлеба не достанут, ваши ребята!

Липкин расстроился и с возмущением оглядывал смеющихся людей. Стакан тихонько позванивал о графин. Лузгин протянул руку и отодвинул стакан. Встал и негромко что-то проговорил. Кто расслышал, перестал смеяться, с удивлением оглядывая Лузгина.

— Что? Что? — переспросил Корнев.

— Я говорю, почему вы, Роман Александрович, называете эту идею опережения вспомогательными цехами нашей, а не персонально вашей? Чтобы в случае фиаско переложить вину на весь завод, так, что ли?

— И в случае победы, — произнес Корнев. Он еще не принимал всерьез фразу Лузгина.

— В этом я сомневаюсь. И ваша апелляция к опыту московского завода меня, простите, не убеждает.

— Почему?! — Корнев удивленно посмотрел на Лузгина. — Московский завод близок нам по профилю. С такой же малосерийной, но широкой номенклатурой. И они вот уже год, как отлично работают…

— И мы неплохо работали… до некоторых пор!

Лицо Корнева стало серьезным.

— Вы работали на себя, а не на государство! Ориентировать выполнение плана по валу — ширма, скрывающая очковтирательство!

— Такие вопросы не нам решать, — раздраженно произнес Лузгин. — Я уважаю опыт московского завода, но, простите, у нас это может звучать профанацией.

— Точнее! — отрубил Корнев.

— У нас отвратительная моральная подготовка. Это надо признать. На заводе черт знает что творится! Оплачиваются липовые наряды, занимаются халтурой за счет основной работы. Вряд ли коллектив мобилизуется на предложенные вами испытания…

— Демагогия! — крикнул Ломидзе.

— Чистейшей воды! — поддержал кто-то.

Стало тихо. И в тишине отчетливо прозвучал голос Трофимова:

— Лучшая оборона — это нападение! Не правда ли, Лузгин?!

— Я прошу оградить меня от выпадов со стороны всяких проходимцев! — проговорил Лузгин, глядя в глаза Корневу. — Или я сам приму меры!

Корнев с трудом подавил улыбку. Черт возьми, Трофимов прав! Лузгин решил перейти в контрнаступление. Можно будет бросить лозунг: «Страдаю за критику! Оградите!» — и протянуть оставшиеся два года до пенсии… Но не так все просто. Лузгин достаточно опытный товарищ, чтобы понимать, к чему может привести безответственная демагогия. Что он скажет еще?! Но Лузгин сел. Он больше не хотел говорить. В кабинете поднялся шум. Люди кричали Лузгину, что он бросает тень на коллектив, что он черт знает чем занимается. Вставляет палки в колеса…

Лузгин молчал и с усмешкой оглядывался.

— Объясните свое замечание, — произнес Корнев.

— Мой долг предупредить, — сдержанно ответил главный технолог. Он ожидал взрыва возмущения, но все почему-то молчали. Всем стало неловко…

— Ладно. Пусть это будет на совести главного технолога, — произнес Корнев. — Начнем диспетчерскую.

Но усмирение страстей, видно, не входило в планы Лузгина. Он вскочил, едва не опрокинув стул. Даже странно. Такой грузный и представительный мужчина…

— Вы решили, что Лузгин наводит тень. Я высказал, что думал… К сожалению, многие решили, что я болтаю. Что ж, тогда я приведу факты. На выбор! Например, недавно старший контрольный мастер ОТК Круглый закрыл наряды на блоки, шасси которых даже не отштамповано. А это полтораста рублей…

— Круглый? — удивленно произнес Корнев.

— Да! — Лузгин посмотрел на Корнева и веско добавил — Тот самый Круглый, которого вы настоятельно рекомендовали на работу в ОТК. Вопреки мнению начальника отдела кадров… И ваш ставленник, товарищ Корнев, жулик. Кто знает, может быть, он разделил эти деньги с тем, на кого закрыл наряды… Боюсь, что и в Бабиче вы ошиблись! Вы пренебрегаете мнением опытных работников. Окружили себя подхалимами, которые развалили свой отдел и всю энергию направляют на то, чтобы угодить вам!

Лузгин обернулся и посмотрел на Трофимова.

— Ну, это уж слишком! На кого вы намекаете? — произнес Трофимов.

— На вас! — выкрикнул Лузгин. — Вероятно, никто не знает причины скандала с пресловутым ПОА? А вина ложится на Трофимова! Люди в его отделе занимаются чем угодно, только не своими делами. И все им сходит с рук…

— Факты! — крикнул кто-то.

— Есть факты! Конструктор Маркелов вместо расчета свинцовой защиты занялся левачеством. Он делал пресс-форму для артели инвалидов. В рабочее время. И возможно, вы, Трофимов, его консультировали. Ведь за это неплохо платят. Могу еще, да ладно…

Лузгин сел, тяжело дыша. Несколько секунд все молча поглядывали то на Корнева, то на Лузгина, то на Трофимова.

Корнев прошел к своему креслу.

— Меня интересует, откуда главный технолог так подробно знает о делах других отделов? Почему молчит начальник ОТК?

Терновский поднял голову и уставился «двустволкой» на директора. Все знали, что он не любит много говорить.

— Не понимаю… Если вы читаете поданные вам служебные, вы должны знать, что мне больше нечего сообщить. Я тоже был против этого парня. Ясно, что он работает в ОТК по принуждению…

Корнев рывком придвинул к себе серую папку с грифом «Директор». Среди вороха бумаг, что принесла утром на подпись секретарша, он увидел служебную записку Терновского. Прочел. Наклонился к микрофону селектора и проговорил:

— Гена Казимировна, пригласите ко мне Круглого. После диспетчерской.

Отодвинув микрофон, Корнев выпрямился и посмотрел на Лузгина. «Я вас отлично понял. Но все равно нам вместе не работать», — говорил его взгляд. Лузгин не отводил взгляда от зеленоватых глаз Корнева. «Еще бы! Кто любит критику? Но я живучий! И не такой уж беззащитный. Как видите, меня голыми руками не возьмешь. А вы, Корнев, партийный, так что лучше не трогайте меня», — ответил его взгляд…

6

В кабинете что-то изменилось. Филипп не мог понять, что… Телевизор, селектор, четыре телефона, графики, витражи с датой «1934–1962 гг.». Понятно: исчезло знамя, привинченное закрашенными или заржавленными винтами. На его месте — план реконструкции завода и дата «1963».

Пепельница полна окурков. Запах в кабинете давал понять, что пепельницу заполняли недавно.

Вошла Гена Казимировна. Малиновая дорожка приглушала ее шаги. Следом проскользнула кошка. Она обогнала секретаршу и подбежала к Филиппу. «В том подъезде, как в поместье, проживает черный кот…» Филипп отпихнул кошку ногой. Пошла, нет настроения… «Он давно мышей не ловит, усмехается в усы. Ловит нас на честном слове, на кусочке колбасы…» На честном слове? И его поймали на честном слове. Коты. Со сбритыми усами… Он искал Шанцова вчера и сегодня. Вчера его не было на заводе, а сегодня с утра шла диспетчерская. Целых три часа. Рябчикова он поймал в коридоре. Еще один кот. До встречи Филипп готов был разбить Рябчикову физиономию. Но встретились и… разошлись. У Рябчикова наглая морда. Черный кот! Какой смысл с ним разговаривать?

Гена Казимировна взяла пепельницу и вышла. Вернулась. Поставила пустую пепельницу на край стола и открыла окно. Занавеси, лениво покачиваясь, отошли от окна.

— Служебную подал Терновский. Вас и вызвали, — проговорила секретарша. — Что вы с ним не поделили?

— Женщину.

Какое ее дело? Чистое любопытство. Сказал и пожалел, Гена Казимировна смутилась и с раздражением сжала тонкие бесцветные губы.

— В ваши годы делят молоко, — произнесла она. — Кис-кис… Ну иди же, упрямая! Кис-кис…

— Вы обиделись? Не надо. У меня и так на душе…

Филипп поднял кошку и пошел к дверям. Остановился и опустил кошку на пол. В дверях появился Корнев.

Гена Казимировна подхватила кошку, вышла из кабинета и захлопнула дверь. Занавеси обмякли и коснулись подоконника.

Корнев выудил из-за шкафа кончик полотенца и принялся вытирать руки. Долго, тщательно. Как доктор…

Филипп стоял на малиновой дорожке, не зная, выйти или сесть. Корнев оставил полотенце и направился к своему креслу. Молча, сосредоточенно. Сел. Придвинул серую папку с грифом «Директор» и вытащил бумажку.

— Ознакомьтесь!

— Это служебная записка Терновского?

— Ознакомьтесь!

— Мне нечего знакомиться.

— Все верно?

— Да.

— Садитесь.

Филипп сел на ближайший стул.

— Кого мне вызвать для выяснения обстоятельств?

— Рябчикова и начальника сборочного цеха.

— Рябчикова… Что-то часто слышу я эту фамилию, — Корнев наклонился к селектору: — Леонтий Адамович?! Корнев это. Спустись, пожалуйста, ко мне и прихвати Рябчикова… Рассказывайте.

Филипп почувствовал волнение. Отчего это? Его смутил тон Корнева, каким он приглашал Шанцова? Чепуха! Почему директору должен не нравиться Шанцов? Так хочется ему, Филиппу? Ладно, не будет же Шанцов отказываться от своих слов!

— Рассказывайте, — повторил Корнев. Он смотрел на Филиппа. «Конечно, я тебе верю… Не потому, что ты мне симпатичен, а просто это маловероятно: мошенничать с такими глазами, как у тебя. Правда, довод малоубедительный. Сентиментальный чудак, дело не в глазах! Разве тебе ничего не говорит поведение этого парня в истории с ПОА? А может быть, ошибаюсь; может быть, для этого достаточно быть трусливым? Да, именно трусливым, бояться последствий… В его годы на моих ногах сбивались обмотки, а в руках была трехлинейка. А в душе были идеалы, ради которых я теперь не пропустил ПОА! А какие идеалы у этого Филиппа? Такие же, как и у меня?! Наденет ли этот Филипп обмотки? Не по принуждению… Наденет! И возьмет в руки винтовку. Впрочем, у них будет иначе. Для этого многое додумали мы и пережили, чтобы у них было иначе. Мальчики…»

Филипп замолчал. Он не увидел — он почувствовал, что в кабинет вошел Шанцов. Высокий, полнеющий, с волевой челюстью, в белом халате.

— Еще раз приветствую, Роман Александрович. — Шанцов сел в глубокое кресло и вытянул ноги.

Филипп смотрел в сторону. Он боялся выдать свое волнение.

— Вот, Леонтий… Контрольный мастер Круглый закрыл наряды на блоки.

— Знаю. Лузгин докладывал, — усмехнулся Шанцов.

«Почему он с ним разговаривает по имени?» — подумал Филипп. Откуда ему было знать, что Шанцов и Корнев два года служили в одном батальоне: Шанцов — комбатом, Корнев — политруком. Что их ранило в одном бою, под Старой Руссой. И Шанцов с простреленным легким тащил раненого Корнева. Это знали только они. Когда Корнев принял директорство, Шанцов сам попросил обходить молчанием их прошлое. К чему давать пищу для пересудов? Завод есть завод…

— Так вот, Круглый утверждает, будто ты заверил его, что видел блоки, — произнес Корнев.

— Какие блоки?

— Ах, боже мой… Те, на которые закрыты наряды.

— Как же я мог их видеть, если даже нет штамповки в механическом? — проговорил Шанцов.

Филипп резко повернулся. Он чувствовал… Нет, он ничего не чувствовал! Весь кабинет заполнился прозрачной пеленой, похожей на мыльный пузырь… Где граница человеческой подлости?! Как же жить, работать, когда рядом… Вот так. Такие же, как он сам… И такие подлые!

Надо что-то сказать. Надо кричать! Надо заставить Корнева поверить ему, Филиппу… Для этого надо что-то сказать! Говори! Не молчи! Они видят, как ты растерян. Корнев начинает верить. Шанцову, а значит, не верит тебе. Еще секунда — и все рухнет. Ведь ты прав! Единственная твоя вина в том, что ты поверил человеку. Человеку с простреленным легким! Неужели всю жизнь не верить людям?! Всю жизнь! Неужели ты сам станешь Шанцовым, Терновским?.. Скулы свела судорога. Раздвинь их руками! Разожми челюсть и плюнь в сытое лицо Шанцова…

— Значит, ты Круглому не говорил ничего о блоках? — переспросил Корнев усталым голосом.

— Нет! — ответил Шанцов и встал.

Корнев смотрел на Филиппа. Он ждал! Где-то в глубине его темных зрачков дрожали ободряющие, добрые всплески.

— А почему нет Рябчикова? — Корнев оттягивал время. Он надеялся, что Филипп заговорит.

— Рябчиков сегодня на аэродроме.

Дольше ждать нельзя!

— Ну, что скажете, Круглый? — В голосе Корнева еще не слышно жестких нот.

Но фигура Филиппа сникает. Прямо на глазах. И это заметно. Пять секунд, десять, пятнадцать… Неужели он ошибся в этом парне? Неужели вся история с ПОА — следствие трусости? Неужели этот парень наденет обмотки и возьмет винтовку по принуждению? Не за идеалы?

Двадцать секунд, тридцать…

Корнев вздохнул. В душе он был благодарен Филиппу за то, что Филипп не заставил его иначе взглянуть на Шанцова. Благодарен за то, что Филипп своим молчанием сохранил отношения старых друзей… Ох, как Корнев боялся, что Филипп заговорит! Неужели он больше поверил молчанию Филиппа, чем уверенному ответу Шанцова? Возможно, так…

— Идите, Круглый. Если я найду нужным вас уволить, то вас не скоро возьмут на работу. Махинации с нарядами — судебное дело. Идите. Нечего стоять.

Малиновая дорожка такая мягкая, что ноги будто проваливаются по колено. И длинная, с километр… В коридоре Филипп остановился. Шарканье шагов, глухой шум цеховых установок… Тяжело и нехотя его покидало летаргическое состояние. Вернуться и все начать сначала? Какая разница! Разве дело в том, уволят его или нет?

Дверь приемной отворилась. Шанцов, заметив Филиппа, подошел к нему.

— Чурка… Не бойся! Все будет в порядке, — добродушно проговорил Шанцов. — Замнем!

Филипп уже пришел в себя. Теперь он видел то, что надо видеть… Крупная челюсть, нос, как шрам, посредине лица. Все, что надо! Филипп почувствовал, что вновь начинает нервничать… Еще немного — и он расплачется.

— Вы мне сказали, чтоб я вам верил… Чтобы я стоял… Что у вас легкое прострелено…

— Ну, сказал. Я не виноват, что подняли тарарам вокруг этих нарядов! А тут политика! Поработай начальником цеха! Я должен Рябчикову за сверхурочные. А мне их брать невыгодно: могут повесить на баланс цеха… А где взять? Один путь — провести какие-нибудь наряды, а потом схимичить. Думаешь, легко, брат?

— А почему вы врали Корневу? Почему?

— Попробуй расскажи ему об этих махинациях! Это тебе не старый директор… Моментом деньги с цеха срежет. Он такой Робеспьер, — со странной лаской в голосе произнес Шанцов. — А ты плюнь на ОТК. Волокитно! Переходи ко мне. Мастером! Научишься! Ты мне нравишься, брат…

— А ты мне нет, — спокойно произнес Филипп. Очень спокойно и на «ты». Но это было не дружеское «ты». Далеко не дружеское!

Шанцов оглянулся и махнул рукой. Филипп подошел к нему ближе. Он чувствовал на своем лице дыхание Шанцова… Близко! Рядом! Он видел нос, как шрам посреди лица, и глаза. Подбородок он уже не видел, так он близко стоял…

— Ты хуже всех, кого я встречал, Шанцов! Ты готов предать человека ради своего спокойствия. Это ты сказал мне: «Возненавидят — сломают!» Я помню… Да, ты сволочь, ты скрытый враг государства! За что ты воевал, Шанцов? Тебе, может быть, было все равно, за кого тебе прострелят легкое? Может быть, все равно! Если уж так получилось, что прострелили…

— Потише, что ты кричишь, дурак? — Шанцов побледнел и отодвинулся.

— И я бы тебя бил! Бил до тех пор…

— Хватит. — Шанцов отошел в сторону.

Филипп смотрел ему вслед. Казалось, из Шанцова вытащили стержень, на который было насажено крупное, самоуверенное тело… Шанцов скрылся за поворотом.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

— Ну!

— Что ну? Ты хоть пройти дашь? Это невежливо.

— Проходи.

— Так посторонись.

Филипп стал боком. Стас прошел в прихожую. Пахло подгоревшим молоком.

— Теперь куда?

— Прямо и направо. Средняя дверь. Рядом с велосипедом. Я сейчас приду.

Стас отправился искать дверь «рядом с велосипедом». Кажется, эта. Велосипед висит между двумя дверьми, но эта средняя… Из соседней двери вышел тощий старик в дамском халате. Старик не ожидал встретить постороннего в тесно заставленном темноватом коридорчике.

— В чем дело? — испуганно спросил он, стыдливо запахивая халат.

— Спокойно! Я не жулик. Я приятель вашего соседа. Мы вместе работаем, — быстро проговорил Стас, пока старик не упал в обморок. По всему видно, он недалек от этого.

— Товарищ Филиппа? Моя фамилия Ковальский. Я живу в этой квартире…

— Очень приятно. Я не страховой агент… В данный момент меня интересует пещера Филиппа.

— Вот эта дверь.

— Я так и думал.

— Скажите… Филипп пришел раньше обычного. Расстроенный. Заперся в комнате и не хотел со мной разговаривать. Что случилось?

— Понимаете, папаша… Пожар. Завод подожгли, черти.

— Кто?!

— Платные агенты.

— Как?

Стас внимательно оглядел Новера. У старика чистый, искренний взгляд провизора. Любопытство и смятение. «Ненормальный», — подумал Стас.

— Вы меня разыгрываете? — Старик вздохнул. — Лучше скажите другое. Как у него дела с этой дамой?

— С какой именно? — предупредительно поинтересовался Стас и подумал: «Маленький коллектив готовится к коммунальной свадьбе».

Старик не успел объяснить, подошел Филипп.

— Я познакомился с вашим приятелем, — сказал Новер. — Очень милый молодой человек.

— Это вам кажется, — грубо проговорил Филипп и втолкнул Стаса в комнату. Хлопнула дверь.

— Чудак! — Стас кивнул в сторону коридора.

— Порядочный и честный человек, понятно? Порядочный человек! Поэтому чудак!

— Ладно, не ори! Я не глухой. — Стас подошел к тахте и повалился на нее. Простонали пружины… Заложив руки за голову, он принялся наблюдать за Филиппом.

— Что ты смотришь?!

— Значит, ты побежал домой… А я вначале хотел заявить в Освод, чтобы искали утопленника в Неве… Почему ты толкнул вахтершу в грудь?

— Не понимаю. Ах, в проходной! Я ее не толкнул…

— Начальник охраны подал Терновскому служебную: «При попытке предотвратить самовольный уход вашего сотрудника Круглого Ф. М. с территории объекта вышеуказанный сотрудник толкнул вахтера Синельникову Марию в грудь и обозвал вульгарными словами. Прошу принять меры. При этом прилагаю заводской пропуск, который по-хулигански бросил Круглый на конторку. Начальник СО завода Крякин Михаил»… Как видишь, знаю наизусть. Терновский бегал по отделу и всем показывал. Потом сел строчить донос директору.

— Ну.

— Что ну? Тебя это не волнует?

— Мне все равно. Я ухожу с завода.

— Считаешь, так просто обойдется?

— Плевать… Есть будешь? У меня колбаса, икра баклажанная. Картошку отварю. Надоело без матери… Чай поставлю.

— Давай.

Филипп достал из серванта тарелки, масленку, колбасу в жирных газетных лоскутьях, банку баклажанной икры. Стас лениво потянулся и встал. Филипп отправился на кухню, а Стас принялся открывать банку. Ключа не было, он проделал дыру отверткой и дальше открывал ножом.

Филипп принес кастрюлю. Сухая кожура лопнула, и картошка, сахаристая, крупичатая, разварилась.

Сели. Стас взял картофелину и принялся перебрасывать ее с ладони на ладонь. Скорее остынет.

— Итак, мы остановились на том, что в лаборатории раздался звонок и голос секретаря пригласил тебя к директору… Соль есть?

Соль нашлась. Они ели и разговаривали. Точнее, рассказывал Филипп. Не без понуканий Стаса.

— Знаешь… А Шанцов в общем-то — неплохой мужик, — наконец проговорил Стас.

— Подонок! А твоя теория известна: «Обыкновенные производственные отношения»… Тебя бесит мое поведение. Словно мозоль. Ты без конца пророчишь: «Станешь, как все… Иначе не прожить… Съедят!» А мне начхать на твои пророчества!

— Что за манера орать в квартире? Твои соседи звонят в милицию и сообщают, что тебя насилуют… Признаться, ты прав! Меня раздражает суматоха, поднятая вокруг твоей фамилии. Я был менее популярен. Сказывается жизненный опыт… И в итоге ты бежишь с завода. Победила логика событий и мое пророчество. За это надо пить…

— Серную кислоту! Или цианистый калий… Ладно, забирай свою порцию картошки, колбасу и сматывай! Если тебе не нравится…

Стас смутился. Это было глупо. «От этого психа всего можно ожидать…»

Филипп лихорадочно схватил какую-то салфетку, перевернул в нее миску с очищенной картошкой, кинул колбасу, собрал салфетку и швырнул Стасу на колени. Салфетка раскрылась. Стас вскочил. Карточка попадала на пол.

— Ты что? — Дурацкая выходка Филиппа вывела Стаса из себя…

— Проваливай! Иди!

— Не будь идиотом! Иначе я набью тебе морду. Как в турецком парламенте.

— Ты хотел сказать — в меджлисе, — поправил Филипп. Он собирал картошку.

Обстановка разрядилась. Стас понимал состояние Филиппа. Они снова принялись за еду.

— Значит, хочешь уволиться? А если не отпустят?

— Не имеют права. Я фактически не по распределению.

— Укатали сивку?

— Мне противно.

— Противно. Это не причина. Думаешь, на другом…

— Думаю, что так, — прервал Филипп. — Иначе уйду и со второго…

— И где ты остановишься? — ехидно спросил Стас. — Боюсь, останешься безработным.

— Устроюсь в бюро. Уеду. Куда-нибудь завербуюсь.

— Эх, Филипп, если бы я был уверен, что где-то на Сахалине, на Чукотке, в Якутии люди смотрят на жизнь иначе, чем в Ленинграде… Я б тебе поставил пол-литра.

— А Оля?

— Что Оля? Ты Олю не тронь. Это случайность. Эпизод.

— Мало мы с тобой, Стас, видели людей… Подонки бросаются в глаза.

— В том и дело, что не все они подонки.

— Компромиссы ищешь? — раздраженно произнес Филипп. — Себя хочешь обелить?

— Как по-твоему, что крепче, эта чашка или твоя башка?

Несколько минут они ели молча. Сдирали кожуру с остывшей картошки и скребли ложкой в консервной банке. Не замечая, что там пусто. Филипп принес чайник.

— Слушай, опустим прелюдию! Им поперек горла история с ПОА. Ладно. Это прошло. Но почему Терновский и сейчас лезет на стену? Чего он хочет?

— Терновскому надо тебя приручить. Как всех в отделе.

— И Зотова?

— А что Зотов? Вот тебе две истории… Несколько лет назад в отдел пришел Кудинов. Звезд не хватал, но кое в чем петрил. В то время выпускали приборы, основанные на методе компенсации напряжений. Проверка их — работа для школьника. Терновский прикрепляет Кудинова к тем приборам. Это скучно! А главное — дисквалифицируется! Но Терновский, пользуясь бесхарактерностью Кудинова, никуда его не переводил… Годами! В итоге Кудинов стал пресмыкаться перед Терновским: не дай бог, шеф его невзлюбит. Куда деться? Кудинов, кроме дурацкой компенсации, все начисто забыл… И таких «рабов» у Терновского несколько человек. Он может их заставить делать все, что захочет. А сам будет чистый. И они сделают…

— Хорошо, а куда смотрит Зотов? Он ведь начальник лаборатории. Разве ему не интересно…

— А вот тут и начинается вторая история. О Зотове. Если б Кудинов обратился к Зотову за помощью, тот бы не отказал. Но Кудинов трусит! Ему страшно признаться в своей безграмотности. Тем более перед начальником лаборатории. А Зотову начхать! Если надо, он все делает сам… И главное, ему не хочется наживать в Терновском врага. Зачем? Он получает свои сто пятьдесят плюс прогресс… Не пыльно! Зотова считают справедливым человеком. А он хитрец! Я видел в театре «Современник» пьесу. Там министр говорит королю: «Скажу тебе по-стариковски, честно, не таясь. Ты, король, гений, сукин сын». Или что-то вроде этого… Так вот, Зотов — как тот министр. Правду-матку в глаза! А Терновского это устраивает. Ему спокойней… Он и тебя хочет приручить. Ищет методу… Выговорами и угрозами.

— Выходит, он не такой уж дурак, Терновский.

— Дурак! — убежденно произнес Стас. — Это политика тупоголовых. Она прямолинейна.

— Ну, а как он тебя приручил?

— Никак… Я отделываюсь шутками: и не совсем так, чтоб очень, и не совсем очень, чтобы так… А вообще, надоело лизать! Ничтожеству!

Филипп усмехнулся. Стас сидел злой и раздраженный. Тогда, в «Святом Себастьяне», он выглядел куда уверенней. Его что-то расшевелило. Неужели мои неприятности?!

— Ну, а порядочные люди с Терновским сталкивались?

Теперь усмехнулся Стас. Ему нечем защищаться, он сам раскрылся перед Филиппом.

— Сталкивались. Съедал их шеф. Уходили. С Терновским трудно бороться. Директорам он нужен. С таким начальником ОТК любой план вытянешь… Иногда даже страшно за него — такую продукцию выпускает. И не боится. Сказывается школа: главное — цифра. Не знаю, как Корнев с ним сработается… Что-то нервничает шеф.

…Потом они сидели по разным углам и курили. Молча. Стас направлял папиросный дым на чашку. Но, не достигнув чашки, дым обессилено расползался в стороны.

— Знаешь, слушая твои истории, мне захотелось еще раз схлестнуться с Терновским. Второй, третий… Чтобы он понял, какая он скотина, — произнес Филипп. — И не просто схлестнуться, а так, чтобы всем доказать… Ведь за что-то мы должны отвечать. Или пресмыкаться?!

Стас молчал. Филипп искоса оглядел Стаса и тоже замолчал.

В коридоре раздался звонок. Послышались шаги. Кто-то из соседей пошел открывать.

— Мне будет жаль, если ты уйдешь с завода, — вдруг произнес Стас.

Дверь приоткрылась. Показалась голова Новера.

— К вам приятель, — сказал Новер и скрылся.

В комнату вошел Левка. Филипп встал. Он искренне обрадовался. Филипп понимал, каких усилий стоило Левке прийти к нему. Все это время Левка избегал встреч с Филиппом. Это ему удавалось… И вот пришел. Сам! А глаза по-прежнему грустные. Как тогда, на остановке троллейбуса.

— Ты напоминаешь княжну, что зашвырнул Степан Разин, — произнес Стас.

Левка не стал разубеждать Стаса и сел.

— Маркелову предложили убираться из отдела, — объявил Левка. Новость впечатления не произвела. Филипп и Стас молчали. Левка переждал и добавил: — Вначале Маркелов сказал: «Ну и хрен с вами», а когда узнал, что директор в трудовую книжку заносит истинную причину увольнения, начал доказывать, что он молодой специалист. Что не имеют права… Целый день в отделе дебаты…

— Между прочим, Филипп тоже увольняется, — заметил Стас.

Левка несколько секунд в упор рассматривал Филиппа.

— Уму непостижимо! — наконец выкрикнул он и встал. — Струсил! Как баба! Как последний ренегат! — Левка обожал громкие слова. Это его страсть. Но вдруг он притих, словно споткнулся. — Понимаете, мальчики… Мы взрослые люди. А это кое-что значит. И если взрослые люди, дельные и здоровые, тушуются перед всякой сволотой здесь, у себя в стране…

— На своей планете, — подсказал Стас.

— И нечего иронизировать. С помощью таких шуточек да таких шутников и держится эта сволота…

Расстроенный Левка сел. В комнату вновь проник вежливый голос Новера, вконец спутав высокие Левкины мысли.

— Филипп, вы оставили горящей конфорку… Но я ее погасил, не волнуйтесь.

— Спасибо, — ответил Стас и добавил в сторону закрывшейся двери: — Наверняка язвенник! Слушай, он решил, что у тебя неприятности из-за бубновой дамы. Он надеялся отлично гульнуть на свадьбе, а?

Филипп не ответил. Он так не хотел, чтобы сейчас, в присутствии Левки, заговорили о Нине. Но Стасу было все равно. Он ни о чем не догадывался…

Левка подошел к раскрытому окну и перегнулся через подоконник..

— А почему бы тебе не утешить любопытного соседа? — не успокаивался Стас.

— Да замолчи ты! — сказал Филипп. Негромко. Чтобы Левка не слышал.

Но Левка слышал. Он подошел к Филиппу.

— Ладно, старик. Ведь Феликс Орестович имел в виду Нину. Я рад за тебя…

Они молчали и курили. Теперь уже втроем.

Кто-то вытащил на улицу магнитофон и пустил на всю мощность. Бывают же такие добряки… «Он давно мышей не ловит, усмехается в усы, ловит нас на честном Слове, на кусочке колбасы…» Каждый думал о своем. А возможно, они думали о чем-то общем… Стало прохладно, но Филиппу не хотелось закрывать окно.

2

В кабинете не сиделось. Шанцов вышел в цех.

Опять боли в спине. Минуло столько лет, но в августе появляются боли. Ежегодно. Точно по расписанию. Ноющие, свербящие… В те времена операция на легком была редкостью, не то что сейчас. Рентгеновские снимки по-прежнему фиксируют инородное тело размером десять на пятнадцать миллиметров. Пуля или осколок… Трудно решиться на операцию, когда прошло двадцать лет. И почему-то боли начинаются в августе…

В цехе пусто. Рабочий день окончился. Между верстаками ходят уборщицы. Надрывно гудят пылесосы. Этот шум еще мирит Шанцова с пустотой цеха. Хорошо бы уйти домой раньше уборщиц. Но вряд ли удастся. Он ждет машину с аэродрома. Можно и завтра узнать о результатах испытательного облета аппаратуры, но ничего не поделаешь — привычка. И машина вот-вот подъедет, с аэродрома звонили…

Сегодня, как никогда, хочется поскорей уйти. Виноваты боли в спине. При ходьбе они стихают. И еще неприятности с тем парнем, Круглым. А может быть, в основном эти неприятности и виноваты, а боли так, чепуха. За двадцать лет к ним можно привыкнуть и не замечать. Но бешеные глаза этого парня! Чурка, чурка…

Хлопнула дверь. В цех вошли Рябчиков и шофер дядя Саша. Они несли длинный ящик с прибором.

— Один — нормально! У второго транс пробило. Только поднялись в воздух — раз и пробило, — сообщил Рябчиков. Он говорил грубовато, заранее переходя в наступление: в том, что пробило трансформатор, виноват был он, как настройщик.

Ящик опустили. Дядя Саша присел на него в терпеливой шоферской позе.

Шанцов отлично знал, что дело не в трансформаторе. Обычная история. Рябчиков не прочь еще раз подняться в воздух со второй станцией. За летные неплохо платят. А пойди докажи! Хлопотливая штука, когда у нахального парня золотые руки. Шанцов давно бы уволил Рябчикова, но ничего не поделаешь, он действительно способный настройщик. Найти бы специалиста и ко всем чертям прогнать Рябчикова с его сытой харей…

А Рябчиков понимает ситуацию. Нюх!

— Вот что, Леонтий Адамыч, неприятности у меня…

— Ничего не могу сделать, — перебивает Шанцов. Он понял, Рябчиков намекает на те наряды, что попали к Терновскому.

— Какое мне дело?! — раздраженно произнес Рябчиков. — Я работал сверхурочно! Ночами! Извольте платить, как уговорились.

Шанцов придвинулся к Рябчикову.

— Выпил?

— Ну.

— Что ну?! Выпил, спрашиваю?

— Пообедал. На аэродроме.

Дядя Саша углубился в путевой лист. Не будет же он объяснять, как отговаривал Рябчикова задерживаться на аэродроме.

Но Шанцов не стал ничего выяснять. Он повернулся и пошел вдоль цеха навстречу гудящим пылесосам, Рябчиков двинулся вслед, негромко твердя:

— Вы на выпивку не валите. У меня зуб болит, честно… Сто грамм, честно…

Шанцов остановился.

— Пошел ты… Сопляк!

Рябчиков сунул руки в карманы и сел на верстак.

— Напрасно, Леонтий Адамыч… Со мной ссориться не стоит, одной веревочкой связаны. В ваших же интересах замять дело с нарядами. А то, чего доброго, станет известно, что начальник цеха…

— Что, что начальник цеха?! — выкрикнул Шанцов.

— А ничего. Дружба дружбой… Ваша идея, а мне одному отвечать, что ли…

«Нет, он пьян. Иначе бы этого не сказал. А может быть, притворяется, так легче сказать то, что думаешь. Безопасней», — подумал Шанцов. Рябчиков слез с верстака. Его испугал вид Шанцова. Таким он еще никогда не видел начальника цеха. Пятясь, Рябчиков повернулся и, подойдя к ящику, крикнул дяде Саше:

— Бери! Чего расселся?!

Пустой цех напоминал пустой ночной трамвайный вагон. Вытянутый, с полукруглой крышей… Пустые верстаки, как пустые скамьи. Пустота! И боли в спине притупились… Значит, они связаны общей веревочкой. Он и Рябчиков?! Дело не в нарядах. Дело в ином! Этот сытый тип стоит с ним на одной доске. Как равный с равным! Нет, это получилось не сразу. К этому он, Шанцов, шел. А как? Не заметил! Будто в пустоте, вслепую… И ведь все выглядело нормальной, повседневной работой… Звонок будильника, завтрак, толкотня в автобусе, суматошный заводской день, вновь автобус, обед, телевизор и сон! Изо дня в день! К концу месяца все перепутывалось, но главное оставалось. А для кого?! Для Рябчикова или для того парня с сумасшедшими глазами и странной фамилией — Круглый?..

3

На заваленном ящиками, трубами, металлическими листами заводском дворе растет ель. Несколько раз администрация собиралась ее срубить. Ребята из литейного расчистили возле дерева участок и соорудили металлическую ограду. Как возле дорогой могилы… Когда попадаешь на заводской двор, легкие наполняются дымом, а ель растет! Макушка ее покачивается у самого окна лаборатории ОТК.

Филиппу нравилось смотреть на эту макушку. Она так четко выделяется на серой заводской стене… Если повернуть голову, виден затылок Кудинова. Он сидит спиной к Филиппу и что-то делает. Филиппу захотелось подойти к Кудинову и погладить седеющие, небрежно расчесанные волосы. Сентиментальность. Как мы, мужчины, боимся показаться мягкими, добрыми! Все напускное, грубое… Ерунда! Вот возьму и поглажу. Глупо?! Ну и пусть!

— Ты это что?! — вздрогнул Кудинов.

— Так… Знаете, Кудинов, я слыхал о специальном эликсире. Волосы становятся мягкими, — произнес Филипп.

— Иди ты… Своей милахе отдай эликсир, — буркнул Кудинов. Но вдруг смутился и пристально посмотрел на Филиппа. В его глазах таилась жалость. Он, Кудинов, жалел Филиппа! Как тогда, при встрече на лестничной площадке. Еще Кудинов тащил осциллограф. Он принял ПОА, который не хотел принять Филипп. Это было чуть ли не тысячу лет назад…

— Ну что, написал заново?

— Нет, Кудинов… И не буду! Так отдам.

Филипп отошел к столу, на котором лежало его заявление с резолюцией Терновского…

А началось это с утра. Филипп не мог попасть на завод без пропуска. Было очень неприятно звонить Терновскому, просить разрешения… Придя в лабораторию, Филипп подал заявление: «В связи с несогласием с постановкой работы в отделе техконтроля прошу меня уволить». Терновский снял очки. Он впервые сталкивался с подобной формулировкой. Филипп стоял к нему спиной. Из окна кабинета видна ограда с могучей елью и заваленный двор…

Вчерашний вечер он провел с Ниной. С девяти до одиннадцати. Два часа… Они сидели в «лягушатнике» и ели мороженое. Земляничное, брусничное и крем-брюле. Три разноцветных колобка… Изумрудные полированные стены и зеленоватая лампа отбрасывали мягкий свет. Нина выглядела очень утомленной.

«Ты во многом прав, Филипп, а многое — просто следствие мальчишества… В мои годы пора проводить время с человеком, поступки которого можно объяснить всем, чем угодно, только не мальчишеством…» Она сказала что-то в этом роде. Это точно. Он ее спросил: «Тебе плохо со мной?!» Она не ответила. Почему она считает, что все его неприятности — следствие мальчишества? «Не все, а многие, — пояснила Нина. — Может быть, это хорошо, не знаю… Во всяком случае, искренне…»

В одиннадцать они расстались. Филипп пришел домой и написал заявление. То, что читал Терновский. Уже прочел. Филипп чувствует, как спину ощупывает взгляд Терновского. Он не оборачивается и ждет… Через несколько секунд послышался шорох пера о бумагу. С паузами. С обдумыванием…

— Вот моя резолюция, — произнес Терновский. — Передайте директору.

Филипп обернулся и взял заявление. Синие аккуратные буквы составляют слова, под ними длинная подпись с завитушками: «Терновский».

«…т. Круглый проявил себя безответственным контрольным мастером и систематически нарушал трудовую дисциплину…»

— Что значит «систематически»?

— Вам объяснит директор… Кстати, ваш заводской пропуск у него. Всего доброго!

Когда Филипп взялся за ручку двери, Терновский сказал:

— Советую вам переписать заявление «по собственному желанию». Пока не поздно!

Филипп, не отвечая, вышел.

Все это произошло утром. А сейчас он сидит в отделе. Ему так не хочется идти к директору. Но ничего не поделаешь, надо! Без этого не обойтись. Чудак Кудинов, решил, что он перепишет заявление… А почему и не переписать? Чего он добьется этим? Какой-нибудь буквы в трудовую книжку? «Уволен по букве „Г“! Говорят, эта буква самая опасная…»

— Скажите, директор приехал? — спросил Филипп по телефону.

— Да. У себя, — ответила Гена Казимировна.

Надо идти. Нет, не перепишу. Отдам так, как есть… Филипп встал.

— Переписывай здесь, не стесняйся. Все мы человеки. — В голосе Кудинова не было ни злорадства, ни жалости. Просто деловой совет.

«Решил, что я перепишу втихаря, заячья душа ты, Кудинов», — подумал Филипп, но ничего не ответил…

Он не стал проходить через цех. Можно встретить Шанцова. Лучше пройти двором. Спокойней…

«Эх, унести бы тебя с этого двора куда-нибудь в лес, за город, а? Срубят тебя здесь или отравят». Ель стояла неподвижно. Окруженная с четырех сторон заводскими стенами, она никогда не знала ветра. На ограде висел замызганный ватник. Филипп снял его и положил на ящик с металлической стружкой.

…Гена Казимировна складывала в серую папку бумаги. Сейчас она отнесет папку в кабинет. На подпись. Филипп протянул заявление. Секретарша пробежала по строчкам быстрым взглядом и посмотрела на Филиппа. Тот кивнул и улыбнулся. Гена Казимировна положила заявление поверх папки и скрылась в кабинете.

Филипп присел. Кошки нигде не видно. Той самой, рыжей, директорской. Кис, кис… Никаких признаков! Вероятно, она в кабинете…

Из кабинета появился начальник снабжения Липкин. Вместо ожидаемой Гены Казимировны. Его толстые щеки негодующе вздрагивали. Чувствовалось, что Липкину надо с кем-то поделиться. Немедленно. Иначе он просто лопнет.

— Как вам это нравится? — обратился он к Филиппу, единственной живой душе в канцелярии. — Нет, они хотят, чтобы я умер! Да, да, не смейтесь… Порядочные люди так бы и сказали: «Борис Лазаревич, умрите!» Это благородно! Нет, они мне говорят: «Борис Лазаревич, нужны кремниевые фотодиоды!» А где их достать? Когда фотодиоды выпускает один-единственный завод. Я, конечно, знаю, где их достать, но почему они уверены, что я это знаю?

— Но это должно вам льстить, — произнес Филипп, врываясь в паузу.

— Молодой человек, на этом заводе мне льстит только одно: быть на бюллетене, — объявил Липкин и вышел из канцелярии.

Гена Казимировна сообщила, чтобы Филипп ждал. У директора начальник цеха. Филипп хотел спросить, какого цеха, но не успел: секретарша вышла в коридор.

Сколько времени кануло с тех пор, как он впервые сидел в этой канцелярии? Месяц, год, столетие?.. Дело не во времени. Говорят, опыт приходит с годами. Возможно. Но иногда он приходит сразу.

Дверь кабинета скрипнула, и на пороге появился Шанцов. Значит, в кабинете был он, начальник сборочного цеха, высокий и грузный, в белом халате доктора, нет, мясника. Филипп отвернулся, делая вид, что не замечает Шанцова.

Тишина. Почему он не выходит из канцелярии?! Вот сейчас хлопнет дверь, и можно будет нормально сесть. Слышатся шаги. Они не удаляются, а приближаются к нему, к Филиппу…

Шанцов остановился совсем рядом. Где-то сверху слышится его лошадиное дыхание.

— Слушай, Филипп, я тебе вот что скажу, брат.

Филипп встал. Он хотел отойти, но Шанцов его удержал. Он дышит в лицо. Хочется отвернуться. И еще эта челюсть, огромная и тупая.

— Так вот, я сообщил директору обо всем. Правду сказал. О том, что я тебя сбил с костылей. И вообще… Ты уж прости.

Шанцов отпустил Филиппа. Остановившись в дверях, он негромко сказал:

— Эх, чурка… Ты думал, мне все равно, за кого прострелили легкое?! Если уж так получилось, что прострелили… Директор просил тебя зайти.

Филипп молчал. Постояв секунду, Шанцов вышел из канцелярии…

— Сколько у вас выговоров? — Корнев поднял голову от бумаг и улыбнулся.

— Два.

— Если дам третий, многовато… Тем более черт знает, что вы выкинете завтра.

— А завтра я не буду работать.

Корнев не расслышал. Может быть, не расслышал…

— Возьмите свой заводской пропуск. Вы свободны.

Пропуск лежит на столе. Тот самый, что Филипп бросил на конторку в проходной. Взять и уйти? Представляю выражение лица Терновского, когда он узнает, что Филипп остается в отделе… Нет! Только не в отделе.

— Я вам подал заявление.

Директор придвинул к себе бумагу.

— И вы уверены, что поступаете так, как надо?

— Я подал заявление! — упрямо повторил Филипп.

Позиция директора придала ему уверенности. Это щекотало его самолюбие. «Кажется, я мщу за вчерашнее. Какая глупость…»

— «Не согласен с постановкой работы в ОТК», — перечитал Корнев.

«Почему он не читает резолюцию Терновского?» — подумал Филипп.

— Я тоже не согласен с постановкой работы в ОТК. Выходит, мы единомышленники. Я не могу дать согласие на увольнение единомышленника. Вы и такие, как вы, нужны в отделе. Думаю, мы сработаемся.

— Я уже слышал эту фразу… От Шанцова.

Намекнул. Не выдержал. Безвольный слюнтяй! Злорадствующий тупица!

— К вам товарищи из ОКБ, — объявила Гена Казимировна.

— Я занят, — раздраженно произнес Корнев.

Корнев вышел из-за стола и сел напротив Филиппа.

— Признаться, я чувствовал, что вы не виноваты… Но с Шанцовым меня связывает большее, чем служебные отношения. Я ему обязан жизнью. Он меня сначала поставил в тупик, а сейчас, перед вашим приходом, все рассказал. Я, конечно, его накажу, но не в этом дело… Я понял, что «жив курилка».

— Простите, — перебил Филипп. — Не вижу связи между вашими взаимоотношениями и моим заявлением.

Корнев рассмеялся и с любопытством посмотрел на Филиппа.

— Прямая связь! Я никуда вас не отпущу… Такие люди, как Шанцов и вы, нужны заводу. И бросьте дуться, Филипп Матвеевич. Тут всего понемногу. И сложно и склочно. С первым легче разобраться, чем со вторым. — Корнев приподнялся, протянул руку и взял со стола заявление Филиппа. Сложил его вдвое, потом еще вдвое, еще… Это он делал медленно, думая о чем-то своем…

Филиппу захотелось узнать, о чем думает Корнев. Он нетерпеливо заерзал в кресле.

— Понимаете, Филипп Матвеевич… Многие из них всю жизнь работали для буквы отчета, на голый план, и вдруг все летит к черту! Они как перед пропастью. И рады шагнуть, да не могут… Им приписывают консерватизм, очковтирательство. Словом, весь наследственный букет! А ведь это наши люди! Сбитые с толку. Притом они пожилые. Им трудно перестраиваться… А иные, у кого сознательная жизнь совпала с другим временем, принимают позы. Стыдно!

— Я вас не понимаю, Роман Александрович! Значит, мириться?! Значит, все простить и Терновскому и всем, да?! — азартно проговорил Филипп. Он не злился. Он еще не успел уловить мысль Корнева.

— Почему же прощать? Нет! Надо гнать! Но не только! Главное — им надо показать, как следует работать. По-новому! Быть постоянным укором в их глазах…

— Но ведь трудно, — негромко проговорил Филипп. Даже не проговорил, а выдохнул.

— Трудно. Знаю… Но мы с вами, Филипп, — интеллигентные люди. Вы понимаете, что это значит? Это не просто слова. Мы всегда должны быть впереди и при любых трудностях не сгибаться, не трусить, не прятаться за спины. Вот что значит интеллигентный человек. Это мысль Горького… Я думаю, не беда, что мы иногда не так гладко скажем. Не в этом интеллигентность! В конце концов мы не дипломаты! А вот интеллект, Филипп, должен быть на высоте! Наступает время людей высокого интеллекта. Это надо понимать. Историческая неизбежность! Эволюция…

— Роман Александрович, товарищи из ОКБ решили уйти на час, — проговорила в дверях Гена Казимировна, почему-то глядя на Филиппа. Ее интересовало, чем кончится разговор.

— Я сейчас освобожусь, — произнес Корнев, тоже глядя на Филиппа.

Из-под стола лениво вышла рыжая «директорша» и стала тереться о ногу Филиппа.

Он встал и взял свой заводской пропуск. Черный с желтой надписью.

— Кстати, чем окончилось испытание изотопа?

Филипп принялся рассказывать. Как можно лаконичней. Но не успел. Позвонили из совнархоза. Директор поднял трубку. Несколько минут он слушал, не прерывая. Филипп видел, что разговор не доставляет Корневу особого удовольствия. Филипп решил уйти, но директор жестом остановил его.

— Я с полной ответственностью заявляю, что изотоп не соответствовал сертификату. И мы тут ни при чем! — проговорил Корнев в трубку. — Акт подпишет! Не выполнили план? Не стоит вспоминать и трепать нервы… Полагаю, теперь все в порядке. Пусть следят за качеством ампул!

Филипп догадался: речь идет о ПОА. Директор что-то записал в блокнот.

— Ладно, завод пошлет своих людей в экспедицию, в тайгу, к дьяволу! Но если и туда направили изотопы с повышенной активностью, то я сообщу в Госконтроль! Все!

Директор зло бросил трубку. Филипп посмотрел на телефон, потом на пепельницу, потом на дорожку. Видно, директору устроили «страшный бенц». В общем-то, работа незавидная…

Директор, глядя на Филиппа, что-то решал. Потом заговорил:

— Послушайте, Круглый, поезжайте в командировку.

Филипп сразу как-то и не понял.

— В командировку?

— В Якутию, в Нюрбу. Изотопы там давно получены. Возьмите три своих прибора и езжайте. Надо передать приборы заказчику из рук в руки. Приказ управления… И я нахожу, что это разумно. В случае неудачи ОКБ все шишки свалит на нас… А раз вы, Круглый, заварили эту кашу, вы и делайте ее съедобной!

Филипп хотел что-то сказать, но губы тянулись в улыбку. Глупое положение. И улыбаться нечему. Получается, что его рассмешил директор. Роман Александрович его понял и тоже улыбнулся:

— Вот вы и становитесь настоящим производственником. Пусть с вами отправляется Ларионов. Уверен, что без настройщика-механика там не обойтись…

Директор наклонился к селектору:

— Гена Казимировна… Проект приказа. Командировать в Амакйнскую экспедицию Круглого и Ларионова. Цель — производственное внедрение полевых обогатителей алмазов. Срок — десять дней. И выдайте им командировочное задание…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

— Добрый день, товарищи! Самолет ИЛ-18 совершает рейс шестьдесят пять по маршруту Ленинград — Иркутск. Рейс выполняет ленинградский экипаж. Командир корабля — Сухонин. Время полета — девять часов. Граждане, пристегните ремни… Да, да, эти… Раз говорят, значит — обязательно!..

— Объявляется посадка на самолет ЛИ-2. Рейс девятьсот двадцать один. По маршруту Иркутск — Киренск — Витим — Нюрба… Повторяю! Объявляется посадка на…

2

Гостиница называется «Золотой клоп». Неофициально… Сумерки за окном. Кто-то одним пальцем выуживает незнакомую мелодию.

— Интересно, когда этот тип вернет стеклянную тару? Пить охота. — Стас повернулся лицом к стене.

— Тара, брутто, нетто. — Филипп заводит механическую бритву «Спутник» и разглядывает себя в зеркальце. Умещается только часть лица. — В этом краю непуганых лабухов можно пить из любой лужи. Бактерии отсутствуют.

— Энцефалит, менингит, гастрит… У тебя был гастрит? Не был? Я ж говорю, что ты святой. — Стас сел на кровать и уныло свесил ноги в безразмерных носках. — Если этот Моцарт примется за «Подмосковные вечера», я ему раскокаю черепок…

В коридоре раздался скрип досок. В дверь постучали. Не дожидаясь разрешения, вошел тощий, длинный парень. На нем свитер, джинсы цвета хаки, синие кеды сорок четвертого размера. Бороденка и баки раздвигали диапазон его возраста от двадцати до тридцати. Это был третий и последний обитатель гостиницы. Инженер-геофизик Борский.

Стас воспрянул духом.

— Послушайте, сэр… Где вы так научились наяривать на аккордеоне? И почему вы бережете остальные девять пальцев?! Во-вторых, где наш стакан? Или пить ладошками из лужи?

— Стакан лопнул, подлый… Пуф! — Борский всплеснул руками, объясняя, как лопнул стакан. — Пошли в столовку!

Это предложение усмирило Стаса. Он — за! Филипп тоже — за! Борский исчез в своей келье и через минуту явился франтом: в клетчатом пиджаке, огромных «вездеходах» и шапке…

Деревянные мостки, и между ними грязь — так выглядит улица Нюрбы. В конце сентября выпадет снег, и все наладится. А сейчас временные неудобства, не стоит обращать внимания. Зона вечной мерзлоты. Что вы хотите? Тает! Иногда проваливаются мостки…

Два дня Стас и Филипп ходят по мосткам в изящных полуботинках бывшего черного цвета. Им надо лететь дальше, в базовый лагерь. А там густой туман. Так им сказали сегодня днем…

Утром они приходят в экспедицию, как на работу. К девяти. Вчера управляющего не было. Никто толком не знал, где он. В тайге… Сегодня он в управлении. Когда вернулся, неизвестно. Возможно, ночью.

— Подождите, мальчики… У него замминистра. Из Москвы, — уговаривает секретарша.

Придется ждать. Все-таки замминистра. Интересно, почему он прилетел именно сегодня?! Секретарша ответила, что самое подходящее время: и комаров мало, и не холодно. Якутский бархатный сезон. Вам тоже повезло. Кому повезло, кому надоело…

Стрелки-копья на огромных ленивых часах сошлись на цифре двенадцать. «Доброе утро, товарищи! Начинаем наши радиопередачи. Московское время — шесть часов». Только шесть утра. С ума можно сойти. Из кабинета вышел начальник радиометрической лаборатории Симбирцев. Стас и Филипп вопросительно посмотрели на него. Симбирцев был в курсе их командировки и обещал узнать все, что надо.

— Ты не представляешь, что творится. — Симбирцев обратился к секретарше. — Замминистру попалась радиограмма Манукяна. С его очередным «целую»…

— Подумаешь, — сказала секретарша. — Три года получаем радиограммы с поцелуем. И ничего…

— Замминистра приказал собрать все радиограммы! Подсчитать количество «целую»! Отчислить от его зарплаты сумму, заплаченную радистам за это слово в течение трех лет. По высшей категории! Плюс строгий выговор…

Симбирцев подошел к Стасу и Филиппу.

— Могу вас обрадовать. Изотопы отправлены в базовый лагерь. Иначе как на самолете туда не добраться. А погода нелетная — густой туман. Надо ждать…

— Сколько?

— Задайте вопрос полегче. Гуляйте. Сходите к Вилюю. Вспомните ссыльных просветителей. Чернышевского… Кстати начальник вашей базы — золотой парень. Манукян, Георгий Месропович. Комик! Три года шлет радиограммы: «Сгорел движок. Ждем новый. Целую. Манукян» или: «План выполнили на девяносто процентов. Целую. Манукян». Комик!

Вилюй им надоел. Берег напоминает склад. Бочки, мешки, трубы, подъемные краны…

— Немного фантазии — и ты в ленинградском порту, — прокомментировал Стас. — Где таинственная экзотика?! Хотя бы какого-нибудь затурканного шамана увидеть…

Но шаманов не было. Их доконали кинотеатры и клуб. В одном кинотеатре — «Грешница», в другом — «Исповедь». Проводилась неделя по борьбе с богом… В клубе танцы. Кукарача и липси. Девушки в сарафанах сидят на скамейках вдоль стены. Парни в кепочках посмеиваются и покуривают. В рукав…

Единственное развлечение — столовая. Вечерами там шикарно, у школьной вешалки дежурит гардеробщик, старый якут. Сдают шапку — берет, не сдают — не берет… Смирный якут, философ. Оленей видел много, людей мало. Сейчас людей видит много, оленей мало. Работы нет — песни поет. Протяжные и скучные. Наверно, колыбельные…

Вошли Борский, Стас, Филипп. Борский бросил шапку на «прилавок». Старик якут повесил шапку и кивнул. Номерков не было. Кому надо?! Уносить некуда, кругом тайга…

Народу полно. Вокруг каждого столика не меньше восьми человек. Днем столовая на самообслуживании. Никелированные стойки и цветные столики. Модерн! На стене огромная картина из жизни Тараса Бульбы. После шести здесь вечернее кафе. Появляются официантки. Две русские и якутка. Они перешагивают через лениво протянутые ноги, отпихивают назойливые руки, рассчитываются, приносят, уносят, — работают…

Якут-буфетчик оперся толстыми руками о стойку и спит. Ну да! Просто у него такой разрез глаз. На столах бутылки, гуляш с вермишелью, консервы рыбные, консервы овощные, консервы просто… Женщин не видно. Нет, есть! Человек пять. Попробуй отыщи место. Тем более три… От столика, что стоит у самого буфета, кто-то машет рукой и кричит: «Братцы ленинградцы!» Вгляделись — начальник радиометрической лаборатории Симбирцев. Он уже «в порядке». Правда, не совсем. Кто-то организовал два стула, третий передал буфетчик прямо через блюдо с бутербродами. «Ай, гости! Ай, хорошо! У нас Якутия — страна безлюдия…»

Симбирцев придвинул молодым людям зеленоватые граненые стакана.

— Ну, как живем?

— Как в роддоме. Ждем, не знаем кого! — ответил Стас.

Удивительно быстро он ориентируется!

— Ничего. Завтра улетите. Все улетите. АН-2 пойдет.

В стаканы полилась водка. Прозрачная, пузырчатая.

— Ладно. За тех, кто в поле! — выкрикнул Борский.

— Масло возьми. Масло дайте! — заорали со всех сторон. Борский смахнул с бороденки капли водки и спокойным жестом отодвинул масло. Но не выдержал и перекосился. Дает, проклятая!

Филипп немного отпил. Черти, налили сразу двести граммов.

Стас пил спокойно и равнодушно. Выпил. Закусил. Приподнялся и протянул буфетчику пятерку:

— Еще водки!

Симбирцев ухватил Стаса за рукав:

— Куда?! Не годится! Вас угощают! Человек в отпуск уходит, полная мошна денег.

Отпускник сидел в конце стола и качал головой:

— Я в Ялту еду, а вы?! Эх, вы… Аида, три порции вермишели с мясом! — Отпускник поднялся с места и протиснулся к ребятам. Борский подвинулся.

— Хорошие вы ребята. Вы не думайте, что я выпимши… Это я Димке Симбирцеву шепнул, чтоб вас позвал. Сколько к нам приезжает молодежи, и все хорошие. Не с наружности, нет! С наружности вы какие-то смешные, цыплячьи…

— Оставь ты ребят, Викентий. Дай поесть, — проговорил Симбирцев.

— Тс-с-с… Тихо, Дима! Поговорю с ребятами.

Раскосая Аида принесла три порции вермишели с консервированным мясом.

— А как вас зовут? — спросил Филипп.

— Неважно. Викентий Крюкин меня зовут… Викентий Петрович. Слыхал, есть город Томск? Я оттуда. Университет не кончил, со второго курса на казенный счет в Магадан перевели. Было дело… В поселке Хениканджа землю долбил. Пять лет. В бухте Ногаево пароходы разгружал. Пять лет. В Оймяконе в метеорологах ходил. Четыре года. На Алдане золотишко промывал. Пять лет. В вольную вышел, в Нюрбу приехал, жена сагитировала. Седьмой год на грохоте работаю, алмазишки выбираю. А вот тянет меня к молодежи. Может, потому, что сам молодости не знал.

— А за что вас, Викентий Петрович? — проговорил Стас.

— А хрен его знает… Клянусь, не помню. Смешно, а не помню. Вначале помнил, а потом такая житуха пошла, что всю память отморозило. Боюсь, оттаю в Ялте, вспомню и волком завою от обиды…

— Что ты разговор затеял этот, Викентий? — не успокаивался Симбирцев.

— Дима, я знаю, что говорю… Они парни молодые и умные. Вот… Я к чему? На Алдане со мной в двойке один старик снопил. Интеллигентный такой дед… Он мне говорил: «Видишь, Викентий, дотянули! Разобрались что к чему. Через такое перешагнуть не побоялись — разобрались! А знаешь, что сказал писатель Гюго: „Помнить — это значит предвидеть!“ Я о чем? Вы, молодые, должны знать и помнить. Поэтому и в книгах об этом пишут, и в газетах, и по радио. Чтоб вы знали: вы — хозяева жизни, хозяева страны… Поэтому вы должны отвечать за все, что происходит. И, чтобы все было верно, должны помнить все, что было… У вас есть право!

— Викентий, а что такое „право“? — перебил Симбирцев.

— Хочешь поймать меня? Я все знаю… Времени хватало. „Право — это возведенная в закон воля господствующего класса“!

— Верно. Значит, тебя сюда закинули по воле господствующего класса!

— Дурак… То было не право, понял?! А будешь смеяться, в морду дам!

— Я не смеюсь, Викентий, — серьезно ответил Симбирцев. — Пережил не меньше твоего. Вспоминать неохота. Нечем хвастать. Да и парням аппетит портить…

Крюкин, ссутулясь, пошел на свое место.

Куски мяса политы красноватым консервным соком. Дырявые ломтики сыра… Надо есть, иначе можно здорово опьянеть. Это не водка, а разбавленный спирт. Стас посмотрел в конец стола и улыбнулся. Викентий Крюкин ответил жесткой редкозубой улыбкой и потыкал коротким пальцем в сторону закусок… Ну, вот еще! Конечно, он не стесняется. И сейчас будет есть!

Смешно ерзает бороденка у Борского, после того как он пихнет в нее кусок мяса. Словно камнем в кустарник.

— Слушай, сэр… Как ты в этих дебрях находишь рот? Впрочем, ты геолог…

— Уйди.

Слева Филипп. Он задумчив. Как и Борский. Мыслители!

Вокруг шум… За соседним столиком парень подбрасывает яйцо и ловит. Из-за спины поймал, из-под локтя поймал, из-под колена поймал, из-под другого колена — разбил! Аида ругается по-якутски.

Крюкин ушел. Симбирцев тоже… За столом уже никого нет, кроме них троих. Все ушли!

— Скажите, сэр…

— Если ты будешь называть меня…

— Ладно, Борский. Виновата твоя шкиперская борода! Тебе нравится здесь? Честно!

— Нет, — Борский оглядывал стол, выбирая, что еще умять.

Стас пододвинул к нему тарелку с колбасой.

— Тогда почему ты сидишь здесь несколько лет? Москвич! Инженер! Морозишь задницу…

— А какое твое собачье дело?! — Борский с первой встречи невзлюбил Стаса.

— За большой деньгой гонитесь. Как все порядочные люди. Невзирая на лица, — произнес Стас.

— Если бы здесь мало платили, и мало б кто работал, — ответил Борский.

— А с другой стороны?

— С другой? Мы на Сохсолоохе наметили пять кимберлитовых трубок. Пять! Только за один полевой сезон…

— Это много?

— Это хорошо… Впрочем, тебе не понять. Ты примитив!

Стас удивленно оглядел Борского. Тот и не думал тушеваться.

— Самый настоящий примитив! Уехал за восемь тысяч километров, а больше всего тебя взволновала моя борода.

— Я, кажется, тебе дам по шее.

— Фу, какая бульварщина, — скривился Борский, продолжая отдирать шкурку колбасы. — Нет, ты действительно примитив!

Филипп рассмеялся и ухватил Аиду за край платья. Та стукнула его по руке.

— Мы хотим рассчитаться! — крикнул ей вслед Филипп.

Возвращаясь к буфету, Аида проговорила:

— Платить не надо. Платить уже… Крюкин за весь столик заплатил. Еще заказывать будешь? Крюкин деньги много дал. Нет, сдачи возьми. Или домой возьми…

Буфетчик-якут кивал головой и улыбался. Не просыпаясь. От этого он выглядел шире и ниже…

В гостиницу возвращались в той же последовательности — Борский, Стас, Филипп. Мягко прогибались деревянные мостки. Улица освещалась бледными кругами одиноких лампочек. В клубе крутили „Рио-Риту“. Накрапывал дождик. Только его не хватало! Борский вспомнил о каких-то делах и смотался.

Стас и Филипп поплелись в гостиницу. Было темно. Старушка уборщица, она же комендант, осветила их фонариком. Узнала.

— Пробки пережгла я… Может, понимает кто из вас? Мне достирать надо.

— Завтра, мамаша. Сейчас спать будем.

У Стаса было плохое настроение. Он прошел в свой номер и лег. Не раздеваясь, прямо в костюме. Филипп сел на кровать. В оконное стекло настойчиво стучали дождевые капли. Удачно пришли. Борский наверняка промокнет. А может быть, он и не вернется…

Стас уснул. Филипп вышел на крыльцо. Холодный воздух обжег легкие, но было приятно. И совсем не холодно. Из темноты прозвучал низкий пароходный гудок. Там, в темноте, Вилюй. Говорят, что он прозрачный, но Филипп видел его мутным. Днем. Вчера и сегодня…

Гудок пропал в темноте. У крыльца стояла бочка с водой. Капли стекали с крыши и падали в бочку: „Ни-на, Ни-на“. „Почему Нина?“ — подумал Филипп и вытянул руку. Капли застучали о ладонь: „Так-так, так-так…“ Филипп убрал руку, „Ни-на, Ни-на“, засуетились капли…

До Ленинграда восемь тысяч километров. До Ленинграда семнадцать летных часов. В Ленинграде только пять часов вечера… В Ленинграде кончился рабочий день…

3

Пять часов — это время пик. Транспорт переполнен. Люди спешат домой. Из автобуса на остановке у Главного штаба вышла женщина. Светлые волосы падали на лоб. Она зашла в здание телеграфа на улице Герцена и присела к длинному мраморному столу. Много раз перечеркивая, составила телеграмму, переписала начисто и, подойдя к окошечку, протянула бланк.

Девушка-приемщица пробежала текст глазами: „Нюрба—Якутская. Амакинская экспедиция. Круглому Филиппу. Прости меня. Я все тебе лгу. И не надо ничего выяснять. Нина“.

4

В семь утра АН-2 поднялся в воздух и лег на курс: Нюрба — базовый лагерь.

Телеграмму доставили в экспедицию гораздо позднее. Она не застала адресата.

Секретарша расписалась в ведомости и положила телеграмму в ящик.

5

„Интересно, что он слышит в этом шуме?“ — подумал Филипп, глядя на затылок Борского. Тот откинул голову на спинку кресла и прижимал к уху транзисторный приемничек. Самолет ревел, как старый автобус на крутом подъеме. Воздушный работяга — товарняк экспедиционного масштаба. В новенькой заводской упаковке три прибора ПОА. Несколько ящиков с магнитометрами — хозяйство Борского.

Стас сидит на другой стороне. Филипп еще в Иркутске обратил внимание: со Стасом происходит что-то непонятное. Он едва не пропустил самолет на Нюрбу. Прибежал к самому концу посадки. У него появилась непонятная растерянность. Как у человека, неожиданно потерявшего опору. И не в Иркутске, а раньше…

Самолет шел на посадку. Борский спрятал приемник в чехол и повернулся к Филиппу: базовый лагерь. Внизу мелькали домики. В стороне речка. Крылья вот-вот коснутся вдруг выросших лиственниц. Толчок… Посадочная площадка. Самая обыкновенная. Несколько бензиновых бочек свалены в кучу. И все!

Две девушки в старых геологических кителях подбежали к самолету.

— Наконец-то! Вытряхайтесь! Нам в экспедицию надо! — кричали они, словно это был не самолет, а тележка, запряженная пони в зоопарке. Пять кругов — десять копеек…

Приборы сложили на волокушу — стальное корыто, прицепленное к гусеничному тракторишке. Тракторишко захныкал все уверенней и злей и наконец рванул. Следом поползла волокуша. До базового лагеря три километра. Местами грязь была настолько непролазной, что тракторишко сворачивал в сторону, подминая тощенькие лиственницы и карликовую березку.

…Стас и Филипп остановились у Борского в деревянном домике на четыре семьи. Борскому принадлежали комната и кухня. Вместительная кухня превратилась в домашнюю мастерскую по ремонту аппаратуры. Тут стоял и старенький венгерский „Этвеш“, и кварцевые гравиметры, и магнитометры. На дверях кладовки надпись: „Стоп! Термокамера!“. На широкой плите разбросаны инструменты.

— Знаете, в пургу очень удобно работать дома. Веселей, — оправдывался хозяин, жестом приглашая их в комнату.

Комната была большая и очень чистая. Даже не верилось, что у Борского такая чистая комната. Дощатая перегородка делила ее на две неравные части. На перегородке стрелочки-указатели: „Для ума“ и „Для души“…

„Нет, я его убью… Он боится“ заблудиться в своей пещере», — подумал Стас и спросил:

— Надеюсь, фарватер в туалет указывают специальные маяки и путеводители?!

— Прямо и налево. У амбара.

Стас вышел.

— Я его возненавижу, — проговорил Борский.

— Напрасно. Он неплохой парень, — ответил Филипп.

— Самодовольный циник и эгоист, — настаивал Борский.

В отсеке «Для ума» на стене висела карта изогам и структурная карта района. В шпагатных качалках — рулоны миллиметровки и кальки. На столе книги и журналы. Два некрашеных табурета. Платяной шкаф. Обитель ученого-аскета… В, отсеке «Для души» рядом с кушеткой, покрытой слежалой оленьей шкурой, стоял низкий желтый столик на черных ножках. Явная самоделка. Книжный шкаф. Цветные занавески во всю стену. В углу магнитола «Неринга» с откинутой крышкой.

— «Наутилус» капитана Немо на диком дне океана, — проговорил Филипп, оглядывая комнату. — Ну и терпение у тебя, Борский!

— Женщина убирает. Договорился тут с одной, — ответил «капитан Немо» в джинсах цвета хаки. — Остров цивилизации…

Филипп остановился возле книжного шкафа. Книг было немного: Юрий Казаков, К. Паустовский, В. Солоухин. И в основном журналы. На двух нижних полках по секциям — картонные коробки магнитофонных лент. Над каждой секцией название: «Диксиленд», «Свинг», «Боп», «Кул»… Всего девять секций.

— Джаз — мое старое увлечение, — проговорил Борский. — Еще с университета… Хотя сам совершенно не играю. Я коллекционер.

Появился Стас. Он оглядел комнату. «Модерн» в тайге не произвел на него никакого впечатления.

— Интересно, где мы расположимся? — проговорил Стас.

— Ах да… У соседей была раскладушка, — засуетился Борский и вышел.

Филипп повернулся к Стасу.

— Есть такая восточная мудрость: «Придя в гости, оставь у порога спесь». Или что-то в этом духе…

— Он меня раздражает. Он и его бороденка, — грубо ответил Стас. — Рафинированный столичный мальчик играет в Амундсена…

— У тебя плохое настроение?

— Идите вы к черту!

6

Начальника базы Манукяна застали в камералке. Он рассматривал через бинокуляр шлифы какой-то породы. Рядом стояла лаборантка.

— Неужели я не могу разобраться в этом образце? — раздраженно говорила девушка.

— Вера, минуточку… Я твой хлеб не отнимаю. Рабочий день не кончился, Вера, — бормотал Манукян, пряча глаза в тубусы бинокуляра.

— Георгию Месроповичу привет!

— Борский-джан! Я тебя жду, как маму! — Манукян вскочил. Поздоровался с Филиппом и Стасом так, словно они знакомы двадцать лет и пришли из соседней комнаты.

— Ты помнишь незаконченный восьмой профиль?! Вот образцы из трех шурфов… Сплошной ильменит и пироп. Посмотри! — Манукян потащил Борского за руку и усадил на высокий стул перед бинокуляром. — И не говори мне, что надо отрабатывать северный участок… Немедленно заканчивай восьмой профиль…

Борский смотрел в тубус.

— Хорошо. Вы кто такие? — обратился наконец Манукян к Стасу и Филиппу. Филипп объяснил. Но, кажется, Манукян не понял. — Слушай, зачем мне эти изотопы?! Мой складчик боится. Думает, атомные бомбы. Какой-то дурак его напугал… Расчет просит.

Филипп посмотрел на черные усы и веселые глаза Манукяна и еще раз объяснил.

— Вот теперь понятно… Живите! Испытывайте прибор. Очень рад!

Борский откинулся от тубусов и, усмехаясь, полез в карман. Он достал приказ и протянул Манукяну. Тот прочитал и стал серьезным.

— Глупые люди… На пятнадцать рублей меня оштрафовали. — Манукян подошел к стене и постучал. В камералку вошел парень. — Костя, когда сеанс с Нюрбой?

— Через час, Георгий Месропович.

— Как, по-твоему, хорошая шутка в зоне вечной мерзлоты стоит пятнадцати рублей и выговора?

Костя молчал. Он не понимал, в чем дело.

— В сеанс передашь радиограмму: «Срочно пришлите картофель. Приказ получил. Целую. Манукян».

— Это известно, — проговорил радист и вышел.

Стас рассмеялся. Манукян ему нравился…

…Шесть контейнеров с изотопами стояли на полу склада. Их получили еще в июне. Складчик, пожилой якут, обходил «товар» стороной. Искренние и наивные, якуты верили во что угодно. И сразу! Разубедить их было трудно. Зачем надо обманывать?!

Изотопы надо убрать со склада: жаль якута, и потом — техника безопасности. Якут показал неподалеку яму метра полтора глубиной, выложенную кирпичом. Зимой там держали бочки с жиром от обогатительной ленты. Яму очистили и спустили на дно пять контейнеров с изотопами. Шестой контейнер перетащили в камералку. Там собрались геологи. Хотели посмотреть на работу полевого обогатителя. Обсуждали достоинства прибора. Сомневающихся не было…

Манукян добросовестно объяснял Филиппу:

— Сейчас в условиях базы мы работаем на жировой ленте и рентгеновских установках. Пропускаем породу, и на экране видим следы алмазов. Они светятся от действия рентгеновских лучей… Но, сам понимаешь, в тайгу такую установку не возьмешь: шестьсот ватт потребляет. Ваш прибор — находка!

Филипп кивал головой и соглашался. Его распирала гордость. Стас бросал косые взгляды: «Хватит заливать! Вот обмишуримся сейчас с этой „находкой“. Помогай!»

Филипп поставил прибор на край стола, подключил питание. Засветилась контрольная лампочка. Поворот тумблера — и вздрагивает лоток. Кажется, все в порядке…

Стас вытащил свинцовый патрон для изотопа и подошел к контейнеру. Все притихли. Стас небрежно сорвал пломбу, открыл замок, надел резиновые перчатки и принялся отвинчивать головку. Точно, как объяснял Онегин. Еще поворот, еще поворот… Как это долго! Наконец в его пальцах блеснула ампула с изотопом. Тусклым, жирным блеском…

«Вкладывай же!» — раздраженно подумал Филипп. Стас возился с патроном. Левое веко его чуть подергивалось. Впрочем, все смотрели на руки… Что он медлит?! Громко тикают чьи-то часы…

— Дай мне! — крикнул Филипп.

— Стой! — Голос Стаса вернул Филиппа на место.

…Свинцовый патрон брошен на пол. Он пуст! Стас быстро вворачивает ампулу в контейнер. Обратно! Никто ничего не понял.

— Не лезет! — проговорил Стас, обращаясь к Филиппу. Будто никого, кроме них, здесь не было. — Слишком толстая ампула. Надо просмотреть остальные контейнеры…

«Онегин десятки раз брал в руки изотоп — и ничего», — подумал Филипп. Возможно, так думал и Стас. В кармане у него дозиметр. Подарок Онегина. Индикаторная нить замерла у нуля. Напрасные волнения. Понятное дело, с непривычки…

Они шли к яме, где лежали контейнеры. Геологи несли прибор, чтобы не таскать заряженный изотопом патрон в камералку.

— Чудак, я ведь уже имею опыт… Ну, ты полезешь и будешь там ковыряться, — сказал Стас Филиппу, спускаясь в яму.

Он вскрыл по очереди все контейнеры. Пять штук… Пять раз в его резиновых пальцах жирно тускнела ампула с изотопом. Туллий-170. Активность — десять кюри… И ни одна из пяти не помещалась в патрон… Стас вылез из ямы. Он торопился. Сдавали нервы…

Вдруг им в голову пришла мысль. Сразу обоим! А что, если не расточен патрон?! Если он узок в диаметре, а?! Они вернулись в камералку и извлекли патроны из двух других приборов. Все в порядке! Даже на глаз была заметна разница — первый патрон недостаточно расточен по внутреннему диаметру.

— Бракоделы, — ворчал Стас, вставляя ампулу в патрон второго прибора.

…Прибор методично отсекал породу со специально брошенными туда алмазами. Геологи хлопали друг друга по плечу. Сомневающихся не было.

— Завтра поедем на Рудный двор. Отсюда пять километров. Там большие запасы извлеченной породы. Посмотрим! — проговорил Манукян.

7

Десять деревянных домов. Гараж. Столовая. Все это вместе — Рудный двор. А главное — огромный, высокий барак с обогатительными установками.

— Подставляй шапку, алмазы собирай! — кричит девушка в комбинезоне и сапогах. Она улыбается. У нее смуглое широкое лицо и красивые губы. Девушка работает у жировой ленты.

Филипп стоит рядом с ящиком в руках. Он зашел за измельченным кимберлитом.

Филипп уже видел алмазы. Серые, грязные камешки, на которые скучно смотреть. Правда, вчера Манукян показывал голубые, дымчатые, зеленоватые. Были даже прозрачные, настоящие брильянты…

Девушка что-то кричит Филиппу. Но ему не слышно — загружают дробилку. Филипп помахал девушке рукой, наполнил ящик концентратом и прошел в комнату, выделенную, для испытаний.

Там стоят приборы. Там сидит Стас. У него что-то не ладится. Отсекатель дает холостые срабатывания. Или, наоборот, не задерживает породу с алмазами. Утром доставили из Нюрбы приличный осциллограф. Можно работать по-настоящему. И Стас работает.

— Не могу понять. Вся схема расползается по неизвестной причине, — говорит он Филиппу, глядя на экран.

Филипп садится и начинает думать. Они молчат полчаса и думают. Дедукция. От общих рассуждений к частным выводам.

— Давай работать по методе Швейка, — предлагает Филипп. — Помнишь, как он ловил в пустыне льва?

Стас не помнил.

— Очень просто. Он делит пустыню на две половины. Ищет! Если в одной половине льва нет, он делит вторую половину поровну. Опять ищет. И так далее. Пока от пустыни не останется маленький пятачок со львом. Железный способ! Итак, делим прибор на механику и электронику. Механика барахлит?

— По-моему, нет…

— Делим электронику. Рассмотрим преобразователь…

Стас в который раз подключает блокинг-генератор к осциллографу. На экране четкие импульсы. Здесь все в порядке. Вставляют изотоп, включают прибор… Стас отбрасывает клеммы питания и встает. Ничего не получается. Стоило лететь за восемь тысяч километров?! Куча недоделок… А кого это интересует? Их послали сюда не для того, чтобы демонстрировать недоделки.

Если б не Филипп, он не ввязался бы в эту командировку. Он не ребенок и отлично понимает, что значит внедрять опытный прибор в производство. И дернуло его поддаться энтузиазму этого деятеля! Еще тогда, в первой стычке с Терновским. Сколько вечеров он провел в подвале за экспериментированием! Хороший они будут иметь вид, вернувшись в Ленинград с неработающими приборами… Стас смотрит на Филиппа, тот ковыряется в схеме и насвистывает что-то ритмичное…

Филипп в первый же день восстановил против себя ползавода. Он, Стас, начинал спокойней, безобидно остря. Слыл всеобщим любимцем… Артельщики Апраксина двора преподали ему неплохие жизненные уроки: «Живи и дай жить другим!» Мудро! Когда Рябчиков подсовывал ему липовые наряды, он закрывал. Хороший парень этот Ларионов Стас, свой парень. К чему портить отношения?.. Потом появился Филипп. Потом Стас встретил Олю. «Принцесса де Бройль».. Стас выпытал у Левки ее адрес. Левка знал только подъезд. Стас звонил в каждую квартиру и спрашивал. Первый этаж, второй… На третьем этаже дверь открыла Оля. Это было неожиданно. И он ее не узнал, если б не челка: Оля была в мохнатой серой пижаме. Вероятно, мужской…

— Заходите! — пригласила она. Как будто специально ждала его.

Они сидели в гостиной. Большая, строго обставленная комната. Стас почувствовал себя неловко. Он вспомнил медную табличку на дверях: «Профессор Иноземцев». Наверно, ее отец…

— Пичкают меня маслом, сливками и разными калориями, — рассказывала Оля, не обращая внимания на смущение Стаса. — Единственное лекарство при моем состоянии — это питание. Чувствую себя превосходно. Прихожу к выводу, что старик Энгельс ошибался: человека создал не труд, а отдых…

Она и вправду выглядела хорошо. Удивительно, как ей идет мужская пижама!.. Весь вечер они болтали о разной чепухе. Потом пришла пожилая тетя Вера. Она оглядела Стаса и пожаловалась, что нигде нет лимонов.

И действительно, лимонов нигде не было. Как назло! Еще недавно Стас видел почти в каждой витрине золотистые кулачки… И все же он достал их. Тетя Вера открыла дверь и удивленно посмотрела на него: «Олечка спит… Вы что-нибудь забыли?» Стас протянул ей лимоны. Пять штук! «Боже мой, где ж вы их раздобыли?» — «В ресторане „Астория“». — «Если б я пожаловалась, что нет ананасов, вы наверняка отправились бы в Гвинею, да?» — «Вряд ли». — «Жаль, что врачи Оленьке запретили употреблять лимоны. Я искала их для профессора. Он обожает лимоны в сахаре». Когда захлопнулась дверь, Стас сплюнул и негромко ругнулся.

…Филипп перестал насвистывать и повернулся к Стасу.

— Эврика! Я, кажется, все понял!

Стас смотрел на него отсутствующими глазами.

— А что, если транзисторы меняют свои параметры под действием радиации?! А? Я где-то слышал об этом… Что ты на меня смотришь?!

Стас подошел к прибору и открыл крышку.

— Так и есть! Все понятно!

— При чем тут электромагнит? Я говорю о транзисторах.

— Это мура! — сиял Стас. — Но твой крик потревожил мой ленивый мозг. Видишь, на хомутике якоря поставлена сталь вместо немагнитной латуни…

Продолжать не надо. Филиппу все ясно. При сильном магнитном возбуждении якорь заклинивало. Необходимо заменить сталь латунью. Сколько недоделок!

— Теперь тебе понятно, зачем Корнев послал нас в командировку?! — проговорил Стас, отвинчивая электромагнит. — Хитер директор… Знал, какой прибор выпускает. Если в чертежах стоит сталь, надо Маркелову еще раз дать по шее…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

В комнате «Для души» лениво покачивается блюз. Филипп стоит у окна, смотрит на сосны и ночное небо. Как в Сестрорецке. Пройди немного — и электричка. Через полчаса Финляндский вокзал. Бетон и стекло. Метро и дачники. До Финляндского вокзала — восемь тысяч километров, до ближайшего стойбища — триста километров… Рядом у окна две девушки, Инга и Шура. Инга напевает: «Мы пойдем по тайге опять кимберлитную трубку искать…»

— Кимберли — это городок в Трансваале, в Африке, — проговорила Шура.

Филипп молчит и смотрит в тайгу. Где-то есть Трансвааль… Подошел Стас. Мрачный и пьяный.

— Когда я получил диплом, я поехал в Пулково. Захотелось посмотреть в телескоп, — проговорил Филипп. — Я увидел Сатурн. Размером с копейку. И кольца…

— Детская романтика! Мне хватает и земных наблюдений. — Стас направился к Манукяну.

На тахте, на лысой оленьей шкуре, сидели парни. Они курили деревянные трубки и слушали музыку. Или вспоминали таежные маршруты. Или свой дом. Или тех, кого здесь нет… Парни слушали музыку и смотрели на Борского и Веру.

Борский и Вера танцевали. Она едва доставала ему до груди, а Вера считалась высокой девушкой. Борский склонил голову и что-то говорил. Он был в черном костюме и галстуке. Вера слушала и улыбалась.

— Заливает… Динамо крутит, — пробормотал Стас.

— «Динамо»? Московское или тбилисское?! — встрепенулся Манукян.

— Золотой ты парень, Жора! — хлопнул Стас его по плечу. — Только несовременный…

Манукян обиделся. Минуты на две.

— Слушай, Борский, что танцуешь? Свинг или боп? — спросил Манукян и победно взглянул на Стаса.

— Блюз «Луна слева». Исполняет «Диксиленд джаз-банд».

— Все знает, собака, — удовлетворенно произнес Манукян и принялся отбивать ритм. Почему-то с восточным акцентом. Ему было весело.

Стас откровенно и насмешливо захохотал:

— Пижоны! Ну и пижоны!

Манукян еще раз обиделся:

— Если б ты не был наш гость, Стас… я б тебя вышвырнул к чертовой бабушке.

— Плевать, — .ответил Стас и поднялся.

…В комнате «Для ума» на подоконнике стоят две бутылки коньяка и четыре бутылки вина. Румынского. С изящно вытянутыми горлышками. Стас соображал, как унести все зараз. Неудобно. В комнату вошел Филипп.

— Помоги мне.

— Ты пьян, Стас.

— Помоги, говорю. Разгрохаю.

— Отвальную нам устроили, а ты ставишь себя черт знает кем.

— Тебе что, стыдно за меня? — Стас усмехнулся и, захватив бутылки, направился к столу. Поставил бутылки и взглянул на ребят. Он ждал одобрения. Но его не замечали. Будто его вообще не было. Парни слушали музыку и курили трубки.

Стас подсел к Манукяну.

— Жора, давай мириться.

— Я на тебя не обижаюсь. Ты невоспитанный человек.

— Ладно, давай мириться. Выпьем за твой Баку.

Манукян вздохнул, налил в стакан коньяку и придвинул шпроты.

— Что ты знаешь о нашей жизни, дорогой? У тебя дома газ и теплый сортир, да?

Стас согласился.

— Возьми — Борский. Ты его пижоном считаешь. Знаешь, сколько он кимберлитовых трубок обнаружил?..

Стас медленно наливал коньяк.

— Ну и что?!

— Для тебя пустяки, да? Раз Борский возвращался на базу и заболел. В ста километрах. Мороз тридцать градусов. Так знаешь, что он сделал, собака? Разделся и начал купаться. В реке. С температурой сорок. Клин клином вышибал. Представляешь?

Стас поднес коньяк к губам.

— Ну и что? Я как-то…

Он двумя глотками опорожнил рюмку. Манукян усмехнулся. Мелодию оборвал шелест холостой ленты. Манукян выключил магнитофон, перемотал бобину и поставил новую пленку. Резко, как взрыв, в грустный уют комнаты ворвался танец. Словно бешеная река прорвала запруду. Манукян отпрыгнул от магнитофона.

— У-эх… — выдохнул он.

И пошло. И пошло. Он крутился как ошалелый! Одну руку вытянул в сторону, другую согнул в локте у груди. На носки, на пятки, опять на носки! А ноги, ноги! Что ими вытворяет, ненормальный!

Парни хлопают тяжело и ритмично. И как-то по-русски. Вера схватила нож и протянула Манукяну.

— Не надо ножик! — крикнул он и ускорил темп. Если только можно было ускорить темп.

Барабанщик и зурнач играли неистово.

— Вера! Инга! — выкрикнул Манукян.

Девушки отодвинули столик на черных ножках и закружились возле пылающего Манукяна. Парни повскакали с тахты… Гопак, барыня и лезгинка. Кто-то остервенело стучит по табурету. Борский колотит вилкой по графину. Нет начальства, нет подчиненных. Есть Жора, Шура, Вера, Инга… Филиппу казалось, что он всех знает десять, двадцать, тысячу лет.

Стас уперся подбородком о ладонь и наблюдал, чуть прикрыв глаза. Забылся и стал выкрикивать:

— Асса, асса!..

Музыка так же резко оборвалась, как и возникла. Все тяжело дышали. Бобины продолжали крутиться. Удобная штука — магнитофон! Мелодия за мелодией. Медленный вальс. Или танго. Стас не понял. Он подошел к Вере. Пригласил ее.

— Что вы танцуете? — проговорила Вера.

— Танго. Пусть танго, — ответил Стас. Ему хотелось знать, о чем разговаривают Борский и Филипп.

— Джаз — это искусство. А дилетанты превратили его в увеселение, — говорил Борский.

Филипп кивал.

Вера смотрела на Борского и улыбалась.

— Придет весна, поедем, Верочка, в Сухуми, — напевал Стас.

Это сбивало Веру. Она и так едва следила за мелодией.

Борский взглянул на Стаса и продолжал разговор:

— Утесов, Рознер — это не то. У них джаз по составу оркестра, а не как вид музыкального искусства…

Стас и Вера топтались рядом с Борским.

— Вера, плюньте на этих пижонов. Поехали в Ленинград, Верочка, — говорил Стас. — «Там будем кушать мы урюк, рахат-лукум»… Есть такая песенка, Верочка. Плюньте на них…

Борский сжал руку Стаса выше локтя. Чуть прикрытые хмельные глаза Стаса на уровне глаз Борского. Они одного роста.

— Ты пьян. Иначе я б тебе набил морду. — Тощий Борский кажется раза в два моложе Стаса.

— Мне?! — изумился Стас, рывком освободил руку и повернулся к Вере.

— Вы мне противны. — Вера отошла к девушкам.

Стас растерялся. Филипп хотел что-то сказать. Но не успел. Стас вышел из комнаты.

2

Черное-черное небо усеяли звезды. Луна огромная и сытая. Если приглядеться, луна лениво сгоняет звезды в тайгу. И многие уже сидят на верхушках лиственниц. Как птицы на проводах. Деревянные дома высвечены мутными пятнами. Тихо.

Стас сел на ступеньку. В сознании смутно всплывали чьи-то лица, голоса. Он сжал ладонями виски.

У дома стоял олень. С роскошными рогами. Под самым окном, где гремел магнитофон. Олень слушал музыку.

— Олешка, олешка, — проговорил Стас.

Олень насторожился. Стас вернулся в комнату и вывалил в карман пиджака сахар из вазочки.

Когда он снова вышел на крыльцо, оленя не было.

— Где же ты?! — крикнул Стас и, заплетаясь вялыми ногами, спустился с крыльца, держа в руке сахар.

Неожиданно из темноты появились рога. Стас поманил оленя сахаром. Олень вытянул мягкие губы.

Стас играл с оленем. Олень удирал от него и возвращался. Временами Стасу казалось, что олень качается и даже взлетает. Стас не мог понять, куда он зашел.

Вдруг он услышал треск. Тяжело проковылял несколько шагов и едва различил рогатую башку, торчавшую из ямы. Ноги Стаса скользили по какой-то фанере.

— Допрыгался?! — крикнул Стас, увидев испуганные оленьи глаза.

Он присел у ямы. Чертовски хочется спать. Если немного вздремнуть. Только немного.

Олень захрипел. Ему не терпелось выбраться. Стас приоткрыл слипающиеся глаза и похлопал ладонью по фанере. Как дрессировщик.

— Алле! Алле! Ну!

Олень дернул головой. Стас ухватил его за рога и потянул. Неожиданно олень рванулся и вскинул передние ноги. Стас не успел отпустить рога и свалился в яму. Обожгло ледяным холодом! В яме была вода.

— Ах ты, стервец поганый! — Стас бил оленя по спине. Под ногами скользили какие-то круглые предметы. Брюки намокли до колен. Стас принялся выпихивать оленя из ямы. Кругляши, что скрывала вода, служили отличной опорой. Олень ошалело крутился, окатывая Стаса брызгами… Наконец он выскочил из ямы. Следом вылез Стас. Ледяной холод выбивал хмель. Надо бежать за оленем. Он выведет к поселку…

3

Борский включил магнитофон с записью утренней зарядки. На всю мощность.

— Ты будешь ждать этого алкоголика? — спросил он Филиппа.

Филипп не ответил. Он ходил вокруг стола, согнув руки в локтях, и с шумом вдыхал через нос и выдыхал через рот.

Борский оделся и вышел. Стас не просыпался. Филипп решил подождать минут тридцать. Все-таки Стас вчера здорово поддал. Вернулся мокрый, окоченевший…

Пожилая женщина закончила мыть пол в соседней комнате и появилась в дверях с ведром. В руках у нее была латунная трубка, похожая на авторучку.

— Пиджак забрызганный бросили. Я хотела его развесить, да из кармана эта штука и вывалилась.

Филипп взял трубку. Дозиметр.

— Саша тоже неаккуратный, — продолжала женщина. Филипп навел дозиметр на окно. Чтобы высветилась шкала. — Я говорю ему: Сашенька, ты у себя дома, в столице, тоже так все разбрасываешь? — Женщина замолчала. Ее встревожило лицо Филиппа.

— Что, разбила чего?! Я ведь не виновата…

Слова женщины едва доносились до сознания Филиппа. Сашенька? Кто это — Сашенька? Ах да, ведь так зовут Борского. Филипп встряхнул дозиметр. Очень сильно. Так встряхивают градусник. Филипп посмотрел в окуляр. Цифра «ноль» стояла в левом конце шкалы. Индикаторная нить зашкалила вправо. За цифру «пятьдесят». Это значит… Это значит — дозиметр зафиксировал дозу облучения свыше пятидесяти рентген… Но сколько именно?!

Филипп достал из кармана свой дозиметр. Индикаторная стрелка стояла в левом конце шкалы, рассекая цифру «ноль». Стас схватил дозу. Но где?! Ведь они все время вместе! Филипп выскочил из дома и побежал в контору.

Манукян и Борский сидели в камералке, рассматривали карту изогам. В соседней комнате насвистывал приемник. Вальс. Свист. Мужской голос. Свист. Позывные. Эфир прострочен пунктиром.

— Что там, кино? — недовольно произнес Манукян, когда Филипп протянул ему дозиметр, — Не мешай. Видишь, люди работают.

Филипп не закончил и первой фразы, как Манукян выхватил дозиметр и впился черным глазом в окуляр.

— Ничего не вижу!

— На окно наведите. Надо осветить шкалу, — подсказал Филипп.

— Теперь вижу. — Манукян передал дозиметр Борскому и взял второй.

— Так вот, тот, что показывает «ноль», — мой; другой — Стаса, — проговорил Филипп.

Манукян хрипло и непонятно выругался.

— Сколько же действительно он схватил? — спросил Борский.

Манукян постучал в стенку. Пунктир оборвался. На пороге появился радист Костя.

— Срочно вызови Нюрбу. Пусть высылают самолет, — проговорил Манукян. — И дозиметристов.

— Ясно! — ответил Костя. — Целую. Манукян?!

— Никаких «целую»! Что за манеру взяли?

Костя смотрел на начальника и ничего не понимал.

— Ну, тогда самолет будет немедленно. Поймут, что у нас ЧП.

Через секунду из-за стенки донесся голос Кости:

— «Тайга», «Тайга». Я «Алмаз». Отвечайте! Перехожу на прием!

…Когда Филипп вернулся домой, Стас лежал на тахте и рассматривал яркий журнал. На обложке негр, прикрыв в экстазе глаза, играл на трубе.

— Не верится, что завтра наконец-то смотаемся отсюда, — сказал Стас.

— Где ты был вчера вечером? — спросил Филипп.

— Не знаю. Я давно не был таким пьяным. Помню только, вытаскивал оленя из ямы. — Стас перевернул страницу. — Ты по-английски петришь?

— Из какой ямы?

— Понятия не имею. Все как в тумане.

— Из ямы с контейнерами?

Стас снова перевернул страницу. Еще одну. В памяти возникли странные кругляши на дне ямы.

— Не думаю. В яме была вода.

— Талая вода. Днем еще довольно жарко…

Стас положил журнал и повернулся к Филиппу.

— Что это тебя так заинтересовало?

— Ты схватил дозу.

— Психуешь? — Стас вновь принялся рассматривать журнал.

— Уборщица мне отдала дозиметр. Он выпал из кармана твоего пиджака.

Филипп показал латунную трубку и протянул ее Стасу. Тот не взял.

— Сколько?

— Не знаю. Стрелка зашкалила.

— Хохма…

Стас откинулся на подушку, потом резко приподнялся и выхватил у Филиппа дозиметр. Журнал сполз на пол…

— Возможно, там шестьдесят — семьдесят рентген. — Филипп старался придать голосу уверенность.

— Или шестьсот — семьсот, — проговорил Стас.

— Не может быть! Нет оснований! Причина одна: ты плохо завернул крышки, когда подбирал ампулу под патрон. В первый день. Вода и стены ямы стали радиоактивными… Сколько времени ты находился в яме?

Стас встал и подошел к окну. Четкие следы его босых ног, словно испарина на свежевымытом, не просохшем еще полу. Испарина эта улетучивается прямо на глазах. Вначале точки пальцев, затем пятки… А те следы, что у самой тахты, совершенно слились с полом.

— Филипп, иди-ка сюда. Видишь у дома двух оленей? Нет? У последнего дома. Тот, с рогами, вроде бы провалился в яму. Предупреди Манукяна. Идиотизм.

4

Уже полчаса они сидели в больничном садике. Филипп закончил дела в базовом лагере и прилетел в Нюрбу. Надежда, что Стас к тому времени закончит анализы, не оправдалась. Необходимо следить за изменением состава крови в течение нескольких дней. Теперь придется возвращаться домой одному. Хотя, судя по виду, Стас может идти в Ленинград пешком…

— Что ты молчишь?! Я ведь знаю, что в базовый лагерь послали дозиметриста.

Филипп не ответил. Он нагнулся и стал вытаскивать из рюкзака банку с вареньем, соленые огурцы, масло, шоколад… Все, что дали ему Манукян и Борский.

Стас наблюдал за суетливыми движениями Филиппа. Повторять вопрос не хотелось. Может быть, так лучше, менее страшно. Или наоборот?

— Я спрашиваю тебя, каким оказался в яме фон?!

— Двести рентген. Но учти, это непосредственно на поверхности, — заторопился Филипп.

— Нелепость какая-то, — негромко сказал Стас. — Все как сон. Не верю! Понимаешь, не верю! Я здоров.

Стас выхватил торчащую из рюкзака банку тушенки и сжал ее рукой. Банка смялась. Через надломленную Жесть брызнул сок. Стас приподнялся. Стремительно срезая листву карликовой березы, мелькнула банка…

Несколько минут сидели молча. Потом заговорил Стас:

— Знаешь, эту ночь я почти не спал. Не мог уснуть. В голову лезли всякие мысли… К черту, почему я?! Зачем я ввязался в эту историю с прибором?! У меня в жизни были разные ситуации. Я был оптимистом и знал, что все будет в ажуре. А вот безнадежных ситуаций у меня не было. Этой ночью я как ненормальный бродил по палате и понял, что я слабак. Маленький и беспомощный, не нужный никому… Это были жуткие минуты. В коридоре дежурная сестра показала мне вечерние анализы: лейкоциты, эритроциты, гемоглобин… Все как в порядочном доме. Рядом отпечатаны нормы. Я посмотрел и успокоился. Лег. И тут мне стало стыдно. Стыдно до физической, огромной боли. Ни одна душа не видела моих переживаний. И все равно. Будто провели резкую черту. Раньше я на многих смотрел с чувством снисходительного превосходства. На тебя, на Олю. Мне казалось, я способен на большее, чем просто работать. А здесь, в больнице, я думал о Борском. Я же его презирал: мальчишка, пижонит. Но этой ночью я понял, что Борский недосягаем для меня, как и Оля… Какие у меня ценности? Тридцатилетний оболтус с незаконченным техникумовским образованием. Вся мудрость основана на хватке артельщиков Апраксина двора. Эта мудрость меня укоряла: «Фрайер, залез по глупости в дерьмо…»

Филипп несколько раз хотел прервать Стаса. Надо спешить на аэродром. Но он не решался. Пусть говорит. И Стас говорил:

— Если со мной что и случится, то не останется никаких следов. Даже заброшенного таежного профиля не останется. Ничего! Кроме халтурно отремонтированных магнитофонов… Для получения звания гроссмейстера шахматист должен набрать два гроссмейстерских балла. Первый и второй. Чтобы не стать подонком, надо всю жизнь набирать эти баллы.

На крыльцо вышла медсестра.

— Ларионов! Сколько можно вас ждать? Ступайте в лабораторию. Доктор ругается!

— Когда твой самолет на Иркутск?

— Через пятьдесят минут.

Казалось, Стас не расслышал:

— И знаешь, что самое обидное в этой штуке?.. То, как все нелепо произошло. Что я сам виноват в том, что плохо закрыл контейнеры в яме, когда подбирал ампулу. Досадно, что нет виноватых. Набил бы морду и немного успокоился.

— Виноватых ищешь? — произнес Филипп. — Я тебе могу помочь. С чего все началось? С чепухи. Какой-то гад неправильно расточил патрон под ампулу.

Стас криво усмехнулся и перебил Филиппа:

— Иди. Можешь опоздать…

Стас проводил Филиппа до калитки. Остановились.

— На заводе никому ни слова. Скажи только Корневу. И вручи ему этот злосчастный патрон для изотопа. Матери позвони: мол, задерживаюсь… А Оле передай эту штуку и все расскажи. Здесь записан ее телефон.

Стас протянул Филиппу красную коробку с собачьей мордой, усыпанную цифрами расчетов. Попробуй найди там номер телефона. Но Филипп нашел. Рядом с номером было написано: «Вот мы и на равных…»

— Ну и небритые мы с тобой, брат, — проговорил Филипп и, повернувшись, зашагал.

Стас все стоял в калитке, держа одну руку в кармане. Там лежала телеграмма. Та самая, Филиппу от Нины. Телеграмму Стасу вручила секретарша, когда он прилетел из базового лагеря. Передать или нет? Нет, пожалуй, не стоит. Пусть идет… А может быть, передать? Через несколько секунд он свернет за угол… Вот и свернул. Все!

5

Самолет ИЛ-18 прилетел в Ленинград точно по расписанию. В 19.50. Филипп не стал ждать пассажирскую тележку и пошел к зданию вокзала. Через летное поле. Пока подвезут багаж, он успеет позвонить. Он еще в самолете выписал нужные номера.

Г–2–35… Выборгская сторона.

Оля. А-а-а… Путешественники?! Ну, рассказывайте.

Филипп. Стас вам передал… Понимаете, Оля, с ним случилось… (Филипп все рассказал.)

Оля. Что ж он там начертал? «Теперь мы на равных…» Чудак человек. Послушайте, Филипп, я ему хочу написать… Я вчера видела знакомого, который схватил восемьсот рентген год назад. Честное слово. Он пригласил меня в театр на субботу… Все зависит от организма, а Стас — здоровый парень. Притом двести рентген — только фон в этой яме. Переливание крови, хорошее питание — и все исчезнет… Знаете, я дам ему телеграмму.

Филипп. Только не сообщайте, что вы в субботу идете в театр с тем знакомым.

Оля. Хотите, приезжайте ко мне, мы составим текст. Кстати, передадите мне сувенир. Записывайте мой адрес… Пока!

Гудки.

А–1–42… Дворцовая набережная.

Нина. Да, да… Ты?! Боже мой, откуда ты взялся? Что ты молчишь? Да отвечай же. Я повешу трубку, и тебе придется звонить еще раз….

Филипп. Я люблю тебя. Я очень люблю тебя. Я никого не любил, кроме тебя. Никогда! Я всегда буду любить тебя. Всю жизнь…

Нина. Сумасшедший! Ты получил мою телеграмму?

Филипп. Какую? Ничего я не получал… Что ты молчишь?

Нина. Может быть, это и хорошо, не знаю. Я буду ждать. Приходи. Когда хочешь. Только быстрей…

Гудки.

В–3–86… Петроградская сторона. Вообще-то по этому телефону звонить необязательно. Его наверняка нет дома. Ладно, рискну. Все равно еще не подвезли багаж.

Филипп. Ты дома?!

Левка. Привет, старик! Как вы не выпали из самолета?

Филипп. Перестань орать! Для твоего голоса телефон — излишняя роскошь!

Левка. Как Стас?! Стоит рядом и теребит дремучую таежную бороду?!

Филипп. Он остался в Нюрбе. Надо кое-что подремонтировать.

Левка. А-а-а… (К облегчению Филиппа, бойкость мысли не позволяла Левке долго задерживаться на этом вопросе.) Слушай, Филя. Завтра же беги в институт. В наш! И получи нагрудный знак. Анна Акимовна уходит в отпуск, и ты погоришь. Все уже получили. Вечно ты опаздываешь. Кстати, ты должен Белоцерковскому какой-то молоток.

Филипп. Левка, прости… Подвезли мой багаж. Бегу! (Филипп повесил трубку.)

…Громоздкий автобус отчаливал от стоянки. Филипп едва успел вскочить в него, как дверь захлопнулась. Автобус выбрался на Пулковское шоссе и, фыркнув, помчался к городу. Филипп смотрел в заднее окно.

Серая узкая пирамида шоссе становилась длинней и длинней. Будто вытягивалась. На острие пирамиды — три башенки Пулковской обсерватории.

Скоро стемнеет… С тихим шорохом раскроется одна из башен, и двадцатишестидюймовый рефрактор найдет далекую планету Сатурн. Рефрактору работы хватит!

1963

Ленинград

Примечания

1

ГАО — Главная астрономическая обсерватория.

Content

Штемлер Илья Гроссмейстерский балл

Илья Штемлер Гроссмейстерский балл

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Примечания