Нетесова Эльвира

Утро без рассвета. Сахалин

УРОЧИЩЕ СКАЛИСТОЕ

Сюда Сеньку прислали сразу после операции, едва он встал на ноги. Адо-Тымовский леспромхоз нуждался в лесорубах. И, показав Мухе, как валить деревья бензопилой, как рассчитать угол и место падения дерева, закрепили за ним бригаду лесорубов, назначили Сеньку вальщиком леса — головой бригады.

Все — бывшие зэка. Все нынешние поселенцы. Ко всем сразу регулярно приезжали гости из Тымовского отделения милиции.

Завидев на реке лодку с двумя-тремя милиционерами, лесорубы предупреждали друг друга:

— Эй! Кенты! Мусора плывут! — этот крик знали даже лошади, старые клячи. Они вмиг забывали про усталость и работали из последних сил.

Вальщик… Сенька один со своей бензопилой должен был обеспечить работу пятнадцати мужиков и четырех лошадей — только на своем участке. Но нить тянулась и дальше — к плотогонам, потом к пилораме, затем к грузчикам порта, отправляющим лес на суда.

Один вальщик… Пила в руках сатаной кричит, бараном из рук рвется. Обжигают ладони нагретые ручки. Опилки из-под ножа в глаза летят. Слепят. Некогда их протирать. От дерева к дереву — бегом. Едва глянул, с какой стороны ветер тянет, куда дерево наклонилось, — и уже грызет березу или ель зубастая пила.

Ухнет дерево на землю со стоном, с криком. А к нему уже обрубщики торопятся. Каждый сучок, каждую ветку топором обтешут.

Живое дерево — под тихого покойника подгонят. Без головы-кроны, без рук-веток. Лежит ровнехонькое. Хлыстом его теперь зовут. И не успеют обрубщики отскочить от хлыста, как к нему слепая от мошкары и комарья кляча подходит. Тянет хлыст на разделочную площадку. Там его распиловщики разделают. Потом чокеровщики свяжут в пучки тросами. И старенький трактор «Нати» уже тянет пучки вниз к плотогонам.

Деревья… Каждое, предназначенное в спил, помечено засечкой. Сенька пыхтит около елей, берез, пихт. Срезает деревья. Они падают. А вальщик уже идет к другому дереву. Есть засечка на стволе — вали. Под конец дня бензопила, разогревшись, начинает барахлить. Нож пилы в стволе заедает — не выдернуть. Мотор глохнет. Слетает цепь. Руки гудят. Пила за день в стокилограммовую превратится. Ноги еле двигаются, но бригада торопит.

— Быстрее.

И снова кричит пила на все урочище. Каждое дерево железной руганью кроет. Ствол за стволом валятся на землю. Иные покуда повалишь — своей жизни не рад.

За день Сенька так выматывается, что даже усталые клячи сочувственно смотрят на него. Просоленная за день рубаха к вечеру коробом топорщится. Рад бы снять. Да комары загрызут.

Покуда доплетется до жилья, силы совсем исчезают. Нет их. И вроде он не человек, а тряпка, какой там ужин! Скорее спать. Во сне ему летят в глаза колючим снегом белые опилки. И руки сжимают; рукоятки пилы.

Но кто это за плечо трясет? Сенька еле продирает глаза.

— Встань, поешь, — зовет кто-то.

— Потом.

— Изведешься, — слышит он голос поварихи, старой женщины.

— Не хочу!

— Сенька!

И Муха ест с закрытыми глазами. Что? Неважно! Все едят. И он. Есть надо. Завтра все сначала.

Так шли дни. Утром он надевал выстиранные кем-то рубашку, майку. Благодарить некогда, да и кого? Кому нужна его благодарность?

А через три первые недели работы на участок приехали из милиции, Решили наведать поселенцев.

Муха сплюнул зло:

— Заботчики! Туды их!.. — И вышел из будки, окинув приехавших злым взглядом.

— Куда так торопишься? — остановил его чей-то голос. Сенька оглянулся. Увидел милиционера:

— От вас на край света сбежал бы, если б дорогу знал!

— Зачем так далеко? Ведь не забирать приехали, помочь хотим.

— Мне уже помогли. Спасибочки, — добавил он соленое слов: сквозь зубы. И ушел, не оглядываясь.

А на следующий день приехала на участок кинопередвижка, ночи лесорубы кинофильмы смотрели. Сенька спал. А мужики целую неделю вспоминали увиденное. И удивлялись, что милиция, а вот и же — порадовала.

Сенька целыми днями работал один и плохо знал, кто с ним в бригаде, что за люди. Некогда было знакомиться, на разговоры времени не оставалось.

На нижнем складе, что находился на берегу реки Тымь, вторая бригада плоты сбивала. Она тоже, как и остальные, зависела от работы вальщика.

И Сенька работал один на всех. С ним с одним обговаривались деланы под вырубку, размер сортиментов, расстановка на участке.

Муха говорил веско, доказательно. И начальство не решалось с ним спорить. Да и к чему? Сенька знал свое дело. И в бригаде его ценили за силу, умение работать, держать язык за зубами.

Случилось как-то, перепились мужики в день зарплаты. Все вповалку по участку лежали. Долго собирал их Муха в одну кучу. А утром устроил над ними расправу. Бил не щадя. Всех. Да так, что все пятнадцать против него не выстояли. В синяки и в шишки изукрасил.

А вечером беседу провел.

— С чего нажрались, падлы? С какого такого праздника? Иль мозги ваши завонялись и забыли, что вы не на свободе еще? Что за каждым нашим шагом лягавые следят? И за каждый промах норовят назад упрятать? Кому бутылка милей свободы — валяй с бригады! Но сам! Я предпочитаю валить лес. Кого засеку на пьянке еще — по-своему разделаюсь, как со своим врагом. Уж я найду, как того убрать, чтоб никто не подкопался. Из-за одного гнуса не хочу больше срок тянуть. Не думайте, что я буду вас из говна за уши тащить. Сами вляпаетесь, сами и вылезете, кто сможет. Но я никому из вас не помощник. Любого, кто после нынешнего дня ужрется — жмуром сделаю[1]. Усекли?!

С того дня в бригаде пьяных не было. Боялись. И хотя народ тут собрался бывалый, все фартовые. Муху боялись больше милиции. А все из-за наколок, сделанных ему в молодости. В них-то бригада разбиралась. Их испугались больше, чем угроз.

В один из ненастных дней, когда работать из-за дождя было невозможно, разговорились поселенцы меж собой — кто за что сюда попал. Кто по какой статье отбывал наказание, сколько сидел, на чем «попух», чем занимался на свободе, сколько еще «тянуть» осталось.

Были в бригаде два майданщика. Эти — чемоданы в поездах воровали. Были двое щипачей — что промышляли по мелочам — вырывали сумочки и сумки, портфели и папки. Были и домушники — квартирные воры. Затесался и бывший «медвежатник». Были и налетчики. Пестрая компания. Среди них Муха выделил для себя лишь «медвежатника», громадного мужика, да бывшего «в законе» вора, хитрого, как змей. С ними он держался более сносно. И обращался, как с равными себе.

Они заметили это. И, перестав перечить Мухе, первыми изо всех, молча подчинились ему.

Сенька зимой и летом работал с ними. Ел из одного котла, получал одинаковую со всеми зарплату. Вместе со всеми вставал и ложился. Отдельно от других лишь вел подсчет дням, оставшимся до свободы.

Рядом с его бригадой работали на лесоповале женщины. Тоже поселение отбывали. Кто за что. Иногда, поскольку участки их были рядом, они виделись. Бабы ловко орудовали топорами. Работали на зависть не только мужикам, а и лошадям. С рассвета и до заката.

Иногда они задевали мужиков. Те отвечали им взаимностью. Обещали наведаться в гости, но к концу дня все изматывались так, что ни до чего было. Одна мысль — скорее бы до койки добраться, дожить до утра.

Но постепенно люди втянулись. И недавние кровавые мозоли, саднившие ладони, покрылись жесткой ножей, совсем не реагирующей на боль и тяжести. И мужики вначале по одному, а потом и гуськом, потянулись в гости к бабам.

Возвращались под утро. Притихшие. С больною грустинкой в глазах.

В гости к соседкам не ходили лишь Сенька и «медвежатник». Бабы, завидев их, зачастую поддевали солеными шутками. Звали? открыто, нахально. И Сенька обрывал их грубовато, но не зло:

— Явместо себя к вам кентов отпускаю. Наряд им за это выписываю. Ай не хватает вам?'

— А у тебя, кроме наряда, ничего нет? — наглели бабы.

И тогда Сенька срывался, делал вид, что бежит за ними. Они удирали. Никто не знал о его беде. Никто и не догадывался. Муха сам от себя скрывал это горе и не сознавался в том, даже во сне.

Теперь бабы, осмелев, стали и сами наведываться к мужикам. Помогали поварихе стирать рубашки, майки лесорубов. Варили ужин. Убирались в будке. Раз в неделю обе бригады смотрели кино, прямо в лесу.

Мужики с бабами по парам садились. И только Сенька, да «медвежатник» сидели по одному на скамейках. Пробовали и к ним подсаживаться бабы. Но бесполезно. И, махнув рукой, решили, что есть у тех зазнобы. Далеко отсюда, но крепко помнят о них мужики.

С утра до ночи над делянкой стоял вопль бензопилы, раздавались крики лесорубов, звон топоров, гудение трактора. Бригада продвигалась все дальше в глубь тайги.

Лес разделанный на сортименты шел в порт, грузился на суда, уходил далеко от берегов Сахалина.

Сенька уже заимел вклад на сберкнижке, куда перечисляли по его просьбе всю зарплату. В лесу ее все равно негде было тратить и не на что. А за продукты высчитывали со всех лесорубов в бухгалтерии.

За все годы лишь один раз побывал Муха в поселке Адо-Тымово, да и то затем, чтобы приобрести необходимое в магазине. А больше — и не появлялся там. Милиция сама приезжала на участок. Поначалу — почти каждый день, потом — раз в неделю, потом — один раз в месяц. На том и остановилась. Начальство леспромхоза навещало бригаду и того реже. Лишь обговорить план на следующий квартал, уточнить сортименты, закрепить участки под вырубки, выдать спецовку, топоры. Узнав, каких продуктов надо подвезти лесорубам, оставляли заявку у заведующей магазина и спешили в другие бригады. Их по побережью реки было более полусотни.

Муха знал, что начальству не до него, потому разговоры у них всегда были короткими. Начальство уважало Сеньку за деловитость, умение работать и держать в руках всю бригаду.

С милицией Муха не разговаривал. Захочет кто-нибудь с ним заговорить, покуда отдыхает, вальщик как ужаленный подскакивает к бензопиле. Заведет ее — и скорее за работу. Тут, хочешь — не хочешь, любой отскочит от Сеньки. Пила тарахтит, обдает дымом и опилками, да еще и дерево неизвестно куда может повалить этот поселенец. А вдруг на голову? С него станет. Привалит елью и взыщи с него. Скажет — не видел. А докажи обратное! Начальство за него руками и зубами держится. По показателям бригада Сеньки всегда впереди других.

Чокеровщики, раскряжевщики, сучкорубы, зная, как относится бригадир к милиции, старались держать их друг от друга на расстоянии.

Сенька им был за это благодарен.

Но вот перевели его бригаду на самый трудный участок — в урочище Скалистое.

Не хотело начальство делать это. Но лесорубы леспромхоза заставили. Да оно и понятно. Ведь все эти годы у Мухи участки были удобные для работы. Лес густой. Валили всплошную, а не выборочно, как другие. Местность ровная. Ни распадков, ни сопок, ни ущелий, как у других. Отсюда и план, и заработок. Другие и на горах, и на болотах работали. От дерева к дереву надо десяток метров пройти. Покуда норму выполнишь, за день наскакаешься. Вот и постановили на собрании — хоть раз за эти годы поручить Сеньке самый трудный участок. Там не гари, не болота, по сопкам надо побегать. Но и это не столь трудно. Опасными были оползни. Когда раскисшая по весне или после дождя глина ползет из-под ног, срывая с собою деревья, пни, кусты, коряги. И волочет все это вниз к подножью, мешая по пути все в один ком. Гигантский и неуклюжий. Иль, завернув в громадную складку все попавшееся «под руку», хоронит внизу без стонов и криков то, что не удержалось.

Лес на этом участке был смешанный. На лошади к хлысту не подойти. Подъемы крутые. Все деревья руками придется выносить с вершин сопок. Сбрасывать вниз нельзя — из-за камнепадов.

Сенька, услышав об этом, нахмурился. Почернел. Сжал волосатые кулаки свои в булыжники. Глаза кровью налились. И, глянув на начальника участка остервенело, крикнул:

— Кому моей крови нужно?

— Все годы тебе выделяли деляны хорошие. Люди видели. А заработок всем нужен. Справедливого распределения потребовали. Тоже правы. Ведь не слепые. Ну да ничего. Месяца за три оправишься. А там надолго я тебя не потревожу. Но Скалистый за тобой. Ничего не поделаешь. Да и кто там справится лучше, чем ты? Я сам туда не всякого пошлю. У тебя народ работящий, трезвый. Ни прогулов, ни отлучек не бывает. Ты — вся моя надежда и опора, — подсластил пилюлю начальник.

И Сенька, решив что-то для себя, мрачно согласился.

Три дня бригада Сеньки добиралась до урочища. Шли дожди. Нудные, промозглые. Каждую ночь ухали в подножье оползни.

Лесорубы глядели на них — матерились. А Муха ходил около: сопок. Присматривался. Прикидывал. А потом влез на вершину.: Огляделся там. И через пару дней — придумал! Но велел всем молчать.

И загудели по вырубленной лесосеке хлысты. Их опускали на тросах вниз. По каткам. Подложенные под хлысты бревна легли от макушки сопки до основания, как рельсы.

Взъерошенный, мокрый от макушки и до пяток, Сенька стоял на верху сопки, как сатана. А отработанные деревья уносились вниз с гулом.

Лошади испуганно прядали ушами, шарахались в стороны. Но вскоре привыкли и не убегали от хлыстов, а спокойно тянули их к нижнему складу на разделочную площадку, опережая маломощный трактор.

За первую неделю бригада вырубила лес на первой вершине. Потом и вторая макушка облысела. А Сенька торопил лесорубов налаживать скаты с других голов участка. И сам до ночи не уходил с деляны. Ему очень хотелось получить к концу поселения хорошую характеристику. Такую, чтобы комар носа не подточил. И никакая милиция не напомнила бы ему о прошлом. Он уже представлял, что будет в ней написано о нем — Мухе.

Но однажды… Он онемел. Он не поверим глазам. И притянув клячу поближе за уздцы, все понял. — Узнали! Но кто? Кто сказал? — рука была знакома…

ПЛОТОГОНЫ

В поселок Ныш, что раскинулся на середине реки Тымь, Беник приехал весной, в самый разгар лесосплавных работ. Глянув на приписку в сопроводительном письме, начальник лесосплавной! конторы нахмурился и, оглядев Клеща с ног до макушки, хмыкнула многозначительно:

— Так-так…

Клещ не привык к недомолвкам и, уставившись в глаза начальника, спросил требовательно:

— А что не так?

— Посмотрим, — вильнул тот от ответа. И добавил: — Плотогоном будешь работать. Лес сплавлять. Из верховий Тыми к устью. Понял?

— Пока не понял, — сознался Беник.

— А чего не понять? Примешь в Адо-Тымово плоты на нижнем складе. И валяй до Ноглик на них. Следи, чтоб не расползлись по дороге. За каждое потерянное дерево — по твоему карману будем бить. Ведь лес на экспорт пойдет. А это — валюта! Понимать должен. А значит, каждый плот проверь. Хорошо ли схвачен. Потом тебя подучат.

— Ас зарплаты сразу начнут высчитывать или тоже потом?

— Ишь ты какой! Так ведь и вся твоя забота — за лесом следить. Багром работать. Хорошо скрепишь — отдыхай весь путь. Плохо — на себя пеняй. Плоты твои на середину реки катер вытащит. До Ныша — на буксире, а там — сами. По воде, по течению, своим ходом. Река у нас полноводная. Так что особо не перегнешься, не переработаешь. Лес доставишь к устью. Там его у тебя примут. И катером в Ныш доставят. А там… снова в Адо-Тымово. Покуда одну партию леса сплавишь, вторая будет наготове. Вас в бригаде плотогонов — десять человек. На двоих по пять плотов. Это сто кубов леса на одного. Понял?

— Не многовато ли?

— Ты что? Один правит плотом. Носовым. Второй, в хвосте, за сохранностью смотрит. Все так работают.

— Они уже обучены. А я этих плотов в жизни не видел! В глаза! А вы меня уже и вычетами пугаете! Это как же понять?!

— Все в работе учились! В деле! И ты ничем не лучше остальных.

— А кто же напарник у меня?

— Какой еще напарник? Не на ««дело», на работу посылаю. Тут кого бригада даст. С тем и будешь.

— На ««дело» с такими не ходят, — глянул на начальника Беник и добавил: — Да и отходился. Кстати, в «деле» не напарники, а кенты бывают. Это надежнее.

— Ладно, грамотный больно! Посмотрим, какой ты кент. В нашем деле. Ступай вот на пристань. К бригадиру плотогонов. Он не хуже тебя. Сами там разбирайтесь. Вот это ему передай! — сунул в руку Беника какую-то бумажку начальник.

А через день Клещ уже был в Адо-Тымово. И через пару часов, надсадно пыхтя, катер подошел к приготовленным к отправке плотам.

— Готово? — спросил старик-плотогон, напарник Клеща.

Беник пожал плечами и крикнул:

— Черт их знает!

Старик только хотел перепрыгнуть со своего головного плота, чтоб проверить остальные, но катер в это время стал выводить плоты на середину реки и старик, едва не бултыхнувшись в воду, досадливо крутнул головой.

Плоты, ткнув воду тупорыло, медленно развернулись и пошли, вслед за катером.

Беник держал наготове багор. Но не знал, что им делать и как его применять.

А плоты уже вышли на середину реки. Поскрипывая под ногами, мылись в темной воде бревна. Сцепленные скобами сверху и снизу, они терлись боками друг о друга. Белотелые березки в среднем третьем плоту внезапно зашевелились, стали расползаться.

— Эй, старый хрыч! Останови катер! — закричал Беник. И, прыгая с плота на плот, заскочил на березовый.

— Вяжи! — кинул старик веревку и пачку скоб.

Беник подтянул бревна. Катер остановился. И березовый плот, ткнувшись в передний — замер. Клещ лихорадочно вбивал скобы. Бревна прыгали под ногами.

— Да не так! Лопух! Дай сюда! — оттолкнул Беника старик. И стянув бревна веревкой одно к другому, быстро скрепил их сначала с одной стороны, потом со второй — впереди. И, перепрыгнув через плот, крикнул — тем, на катере:

— Пошли!

Беник смотрел в оба. Плоты шли ровно. Плавно. Бревна не. выползали. И Клещ, уставший от их вида, стал рассматривать берега. А они проплывали медленно, словно хотели навсегда врезаться в память новичка-плотогона.

В первые месяцы, пока Беник осваивал новое для него дело, доставалось нелегко. Коварная Тымь разбрасывала слабые плоты по бревну. Река будто смеялась над неумением Клеща и проверяла на прочность не столько плоты, сколько человека. Много раз подводные коряги и воронки грозили утопить плотогона, часто, окунувшись с головой в ледяную воду, давал он себе слово уйти с этой работы и попроситься в другое место! Но каждый раз откладывал, словно чего-то ждал.

Тымь… Она словно для того и жила на этой земле, чтобы носить на своей спине плоты под крики плотогонов. Она одна слышала их ругань, смех.

Плоты шли один за другим, сплошным одеялом укрывая лицо реки.

Случалось, на порогах тонули опытные плотогоны и выживали новички. Редкий день здесь обходился без происшествий. И река, посмеиваясь над людьми, по-прежнему показывала свой норов.

Беник почти не бывал в селе. В редкие выходные, которые устраивала для него непогода, поднимавшая на реке настоящую бурю, Клещ отсыпался целыми днями.

Лесосплавная контора поселила его в общежитии вместе с другими плотогонами. И Клеща это устраивало. Все же не один. Устал сам — есть кому другому принести воды, затопить печь. Так бы она и шла, его жизнь. Но однажды…

Привезли его со стариком напарником к пристани Ныша. А все из- за дождей. Пришлось отдыхать. И только катер к пристани подошел — увидел Беник девушку.

Мало ли их встречалось на пути его? Всяких видывал. Но эта! Клещ стоял обалдело.

— Ты чего? — удивился старик напарник.

— Чья она? — указал на девушку Беник.

— Моя дочь. Встречает. А ты что, раньше не видел ее?

— Нет.

Девушка подбежала к старику. Обняла за худую, морщинистую шею.

К колючей, сивой щеке его своим лицом прижалась, замерла на секунду.

— Ну как дома-то? — спросил ее, забыв о Бене, старик.

— Хорошо. Тебя ждали.

У Клеща внутри засосало. Старика ждут. А его, Беника, его кто ждет?!

— Да, вы вот познакомьтесь! — опомнился старик.

Клещ повернулся, девушка внимательно рассматривала его лицо. Беник окинул ее всю быстрым, цепким взглядом.

Хороша, ничего не скажешь. Руку ее в своей придержал.

— Ты заходи к нам, коль время будет, — прищурил глаза напарник.

— А куда заходить?

— Вон наш дом, — указал старик.

А Беник, вернувшийся в общежитие, стал срочно приводить в порядок костюм, рубашку, ботинки. Долго и тщательно брился. А переодевшись, глянул на себя в зеркало.

Еще ничего товар! Морщины, правда, кое-где появились, но сойдет. И, заскочив в магазин, взял все, что нужно: для старика бутылку, для девушки духи и конфеты.

Беник шел к дому думая, как его встретят? Не поторопился ли он нанести визит? Но ждать хорошо, когда знаешь, что впереди много дней в запасе. Здесь же кто ее знает, эту погоду?

Клещу открыла старуха. Поздоровалась тепло. Пропустила в дом. Семья за столом сидела.

— Давай, садись с нами! — пригласил старик Григорий. Беника усадили рядом с хозяином. Заставили поесть. Потом плотогоны выпили. И старушка, видно, хорошо изучившая характер мужа, пошла постелить ему на лежанке. Тот через несколько минут извинился, пошел отдыхать.

Беник встал, но девушка удивленно глянула:

— Уходите?

— Пусть отдыхает Григорий. Не буду мешать.

— А вы не мешаете.

Старушка ушла в другую комнату, забрав вязанье.

— Может, в кино сходим, — предложил Беник.

— Яуже видела этот фильм, — ответила девушка.

— Ну, тогда пойдем погуляем, — предложил гость.

— Холодно. Ветер сильный.

— Не замерзнем! — глянул он на девушку.

Вскоре они вышли на улицу. Пошли на берег Тыми. Долго бродили в камышовых зарослях, говорили. О чем? Слова ничего не значили. Глаза выдавали. И впервые Беник хотел одного, чтобы подольше продлилась непогода. А она словно подслушала. Две недели не пускала плотогонов на реку.

Старик внимательно присматривался к Бене. А тот голову потерял. Впервые в жизни полюбил. Да так, что минута без нее казалась годом. Сердцеедом, слыл бабником, а тут все забыл. Терялся. И лишь потом немного осмелел.

За две недели привязался к ней всей душою своей. А когда настало время ехать в Адо-Тымово, загрустил. Как он будет без нее — один? И вечером, уведя девушку подальше от села, от дома, схватил ее Беник на руки, целовал испуганные глаза, губы:

— Стань моей!

Девушка вырывалась. Но куда уж ей? Кенты не могли уйти из рук Клеща.

— Будь женой!

Она молчала. Лишь испуганно смотрела на Беника.

Клещ прижал ее к себе:

— Ну, что молчишь?

— Парень у меня есть. Он в армии. Служит.

— Еще неизвестно, любит ли он тебя! А, впрочем, это тебе решать. Может, и вернее выйти за него, — разжал руки Клещ.

Но все же через месяц, уже глубокой осенью, Беник женился на ней. И перешел жить в дом к Григорию. А через год у Клеща родился сын. Шли дни. Беник гонял плоты вместе с тестем. Зарабатывал. Старался приносить жене как можно больше денег. Порою по месяцу, по два не слезал с плотов. Теперь вместе с Григорием они брали не пять, а восемь плотов. Григорий не мог нарадоваться на зятя. Находка, а не человек. И не знали плотогоны, что в село вернулся из армии парень…

Ничего не знал Клещ, лишь стал замечать кривые усмешки плотогонов. Шепот за спиной.

Не придал значения.

Жена перестала встречать его на пристани. Перестала радоваться его приезду. Он и тогда не придал значения перемене.

А смех плотогонов стал громче. Откровеннее. Григорий злился, а потом решил разобраться сам во всем. И, попросив зятя сходить за плотами в Адо-Тымово, сказался больным и сошел в Ныше.

Весь вечер он колотил дочь. Кулаками. Не щадя и не жалея. Впервые в жизни. Бил, как мужика. Пытавшуюся защитить дочь старуху пинком загнал в другую комнату. И, снова закатав рукава, кидался на дочь зверем.

— Убью, потаскуха! — кричал отец.

Дочь молчала. Она не оправдывалась и не винилась. Грохалась в углы головой, боками, лицом — вспухшим и почерневшим.

Но что-то неладное почувствовал и сам Беник. Причалив ночью плоты в Ныше, решил домой заглянуть.

Едва открыл дверь и обомлел. Тесть держал за косы его жену, и бил ее наотмашь по щекам, приговаривая:

— Признавайся, покайся, стерва!

— Отойди! — кинулся к нему Клещ. И, подхватив упавшую жену, отнес на кровать. — За что ты ее?

— За вину ее, за слабость бабью, виноват я перед тобой, сынок. Не углядели. Шлюхой стала. Опозорила нас. Всех. Слухи уже по всей Тыми о ней поползли. С тем, своим бывшим дружком схлестнулась!

Беник помертвел. Лицо белее стены стало. Он сел за стол.

— Папа, папа, — залопотал малыш, выползая из комнаты.

Беник схватил его на руки. Сын плакал. Целовал отца.

— Дитё не пощадила, сука! — кричал Григорий.

— Погоди, отец, не шуми. Сам разберусь, — остановил его Клещ и подсел к жене.

— Скажи мне, верно ли говорят? Была ли ты с ним? Принуждать не буду. Не хочешь, не можешь быть со мной — живи с ним. Но сына я заберу. Вот и все. Но скажи честно. Не трону. Соврешь, а я узнаю, на себя пеняй, — сказал он тихо, спокойно.

— В кино я с ним была. Верно. Три раза. Но не позорилась. Не была с ним. Проводил домой. И все. Сказала, что все кончено меж нами.

— А почему три раза была в кино? Ведь сказать могла и без этого. Сразу. Иль еще сама раздумывала?

— Я все тебе сказала.

— Так. Ну что ж. Посмотрим, — скрипнул зубами Беник. Он не поверил. И этой же ночью пришел к тому парню.

Избив его, он узнал, что жена изменяла ему. Вот уже три месяца… Но парень, боясь расправы, решил на другой жениться.

Беник не пошел домой. Боясь сгоряча натворить беду. Считал, что к концу поселения сын подрастет и он, забрав его, уедет навсегда из Ныша, забыв о жене, обо всем случившемся.

Три месяца он не приезжал домой. Жил в Адо-Тымово, ночевал в Ногликах. А в Ныше не оставался. Григорий понимал его и не уговаривал. А Беник лишь иногда спрашивал его о сыне, передавал для него деньги, игрушки, подарки. Просил поцеловать за него сына…

Постепенно боль улеглась. Клещ, привыкший было к семье, отвык от нее. Лишь о сыне частенько вспоминал. А с женой… Решил подать на развод. Заготовил заявление в суд. Хотел отвезти его. Но… Внезапно умер Григорий. Ночью. Кровоизлияние в мозг. Спасти не смогли.

И Бене поневоле пришлось вернуться в дом тестя. Вернуться, чтобы кормить семью. Сын кинулся к нему. Уже ходить научился. Старушка обняла. Как родного. Жена виновато смотрела на него. Ждала ночи — поры примирения. Но…

Беник выложил на стол деньги. Поцеловал сына. Утешил старушку и, даже не оглянувшись на жену, ушел в ночь. Ушел из дома. Ночевал на плоту. В палатке. На надувном матраце.

А утром катер повез его в Адо-Тымово.

«Разводиться или подождать? — думал Беник. — Не разведись — нарожает черт знает от кого. Или заразой наградит. Потом докажи, что ты не ишак. Разведись — надо сразу забирать ребенка. А куда? Чем его кормить здесь? Может, пока пусть все будет как есть? Сын вырастет немного, а?» Страшная пустота холодной змеей вползала в душу.

«Хоть бы кент какой поблизости оказался! С кем отбывал. Хоть легче было бы время скоротать до конца поселения. А то лишь чужие кругом», — говорил себе Беник. И смотрел на надоевшие за год бревна. Только они его кенты. Его друзья и враги. Но что это? Беник нагнулся. Блеклый рассвет осветил бревна.

— Нашел! Есть! — заорал Беник и тут же умолк…

ПОРТОВАЯ ЕДИНИЦА

Володьку Журавлева в Ногликах встретили удивленно. Всяких видывал поселок. Отбывали здесь поселение и крупные воры, и всякая шпана базарная. Все они были разными, непохожими друг на друга. Крикливые, драчливые. Чифиристы и картежники. Но вот «психованного» поселенца в Ногликах еще не бывало.

А этот?.. С чего бы он? Чуть кого в телогрейке увидит, сразу заговариваться начинает. Пена изо рта, как из бутылки шампанского, клочьями летит. Правда, в остальном он был тихим. Даже слишком. Никого не задевал. Ни с кем не задирался. Не пил. Только иногда, помногу часов подряд сидел один где-нибудь. О чем-то думал.

— Володька! — звали его мужики на работу. Но поселенец словно не слышал. Покуда кто-то из мужиков не поднимал его с места.

— Пошли есть, — брали они поселенца за рукав, и тот послушно плелся следом. Ел, не глядя в тарелку.

Мужики жалели его и не давали в обиду никому.

О себе поселенец ничего не рассказывал. И других не слушал. Никем не интересовался. Ни с кем не входил в контакт.

Порою казалось, что живет он вдали от всего, наблюдая всех и самого себя со стороны.

Пытались мужики уговорить его выпить с ними. Ничего не получилось. О знакомстве с бабами он и слышать не хотел. Все деньги, заработанные им, помимо тех, что шли на питание, переводили на текущий счет бухгалтеры порта, где Журавлев работал грузчиком леса.

В бригаде их было десять мужиков. Все относительно молодые, здоровые. И хотя новичок — поселенец и не отличался богатырским сложением, но бревна на баржи закатывал ловко. Умело связывал их. Все это он делал спокойно, тихо, без слов.

Жил он в бараке с другими грузчиками. И в то же время— сам по себе. Умея в самой шумной комнате оставаться в одиночестве.

Казалось, он был равнодушен ко всем. Грузчики, не сговариваясь, варили еду и для него. Заботились молча. И в то же время им очень хотелось помочь Володьке. Хоть как-то встряхнуть его. Но как?

Его, единственного из всех, не трогали посещения барака милицией. Он видел их и не видел. Он отвечал, когда его спрашивали. Но никогда не проявлял ни малейшего интереса ни к какому разговору.

Он никогда не жаловался на болезни или недомогания. Когда уставал до изнеможения, садился и тут же засыпал. Так прошло с полгода. И мужики-грузчики решили, что встряхнуть Вовку может женщина. Вопреки его воле и желаниям. Надо испробовать это! Но где найти такую, чтобы сама, не глядя на возможное его нежелание, растормошила его? Где найти такую?

Были перебраны десятки. Но нет. Одна— стара для поселенца, вторая — слишком вульгарна, да и опасна. Третья — любит, чтоб ее уговаривали. Другие — и того не легче. Но после тщательного обсуждения, остановились грузчики на одной. Все — единодушно. Конечно, она! Рыжая, толстая как бочка, банщица. Не беда, что лица ее из-под косметики не видно. Что даже собаки, завидев ее, заходятся в истошном брехе. Важно вылечить мужика. А здоровый и сам себе сыщет. Решение откладывать не стали. И сразу же на следующий день пригласили в гости Фроську.

Та пришла под вечер. Увидев накрытый стол, изумилась. Так пышно ее давно не встречали. И, вскоре, захмелев, запела дребезжащим голосом по куплету из песни, все на один мотив. Мужики подсадили к ней под бок задумавшегося Володьку, и, пока баба пела, закрыв глаза, все потихоньку ушли из комнаты. Фроська и не заметила. Закончив песню, она обняла, одной рукой пустоту, второю — Вовку за шею. И, притянув его к себе, поцеловала звонко, слюняво. Спьяну не разобрав кого и куда целует.

Вовка тоже не понял, что происходит. Почему и зачем это чьи-то руки гладят его, обнимают.

Фроська, оглядевшись, поняла, что она осталась один на один с мужчиной. Других нет. Ушли. Значит, он им так велел. Чтоб не мешали. Молодец. И предусмотрительно закрыв дверь на крючок, стала раздеваться.

Вовка не реагировал. И, поняв по своему, что перебрал мужик, Фроська решила позаботиться обо всем сама.

Вовка не сразу понял кто и зачем его раздевает. Чьи руки, такие нахальные, бродят по его, плечам, спине. Кто целует его, покусывая губы, тормоша требовательно, настырно.

Он хотел встать. Но нет… Его удержали. Он хотел оттолкнуть и вдруг ощутил рукой грудь. Женщина! Пришла сама!

— А! Так это ты? — рассмеялся он во весь голос. И прежнее, сжигающее желание проснулось в нем. Он мучил ее и наслаждался. Он мял ее и не давал сомкнуть глаз до самого утра. И лишь когда рассвет заглянул в комнату, он увидел, что это не та, из прежней его жизни, а совсем чужая, незнакомая женщина…

А Фроська, устыдившись утра, поспешно одевалась. И, оглянувшись у двери на растерявшегося Володьку, сказала:

— Захочешь увидеться — приходи! — и сдернула с двери крючок.

Вечером мужики подтолкнули поселенца к ее двери. И все повторилось сначала. Так продолжалось неделю. Мужики внимательно наблюдали за Вовкой.

День ото дня подмечали перемены. Вовка стал живее. Охотнее работал. Ел жадно. Стал прислушиваться к разговорам. В глазах его пробудилась жизнь. Но временами он все еще становился прежним. И грузчики решили не отступать от задуманного.

Но теперь Вовку не подводили к двери. Чуть заканчивалась работа, он сам бежал к Фроське. И та ждала.

Прошел месяц. Вовка теперь не заговаривался. Вступал в разговоры. Научился смеяться. Даже спорил иногда. И грузчики радовались. Ожил мужик. Может нормальным станет. Таким, как все.

К концу года поселенец совсем поправился. Расправил плечи. Стал следить за собой. Узнав, что у него появились сбережения — немало обрадовался и купил себе все необходимое из одежды. Стал помогать мужикам по дому. Лишь иногда, но теперь уже совсем редко, встанет у окна, задумается, молчит долго. О чем он думал — никто не знал.

О себе Журавлев никому ничего не говорил по-прежнему.

Работая целый день без отдыхов и перекуров, грузчики после работы шли в баню. Потом, выпив по бокалу пива, — в столовую. А дальше — кто в кино, кто спать. И только у Журавлева маршрут был один. Его не останавливали, не говорили, что хватит. Знали, всему свое время, и ждали.

Начальник погрузочно-разгрузочного участка заметил перемену с поселенцем. Не прошла она незамеченной и для работников милиции, что, заходя в барак, не заставали в комнате Володьку. А встречая в порту, видели, как изменился человек.

Раньше он не избегал, но и не искал встреч с милицией. Теперь же, заметив их приближение, старался свернуть за первый же угол. Когда его окликали, делал вид, что не слышит. От ответов научился уклоняться.

— Где ты бываешь по ночам? — спросили его.

— Дома.

— Где именно?

— В Ногликах, — отворачивался Вовка.

— Уж не женился ли?

Поселенец молчал.

— Отмечаться надо. Не забывай.

— Хорошо. Буду помнить, — бурчал поселенец и старался ускользнуть подальше от глаз милиции.

Потом он с опаской озирался на грузчиков. Но те молчали.

Дни шли. Вот и зима прошла. Вовка теперь научился и выпивать с мужиками. Понемногу. Но их и это радовало. Но, как и прежде, не любил, когда к нему обращались с расспросами. А жизнь в Ноглинках не давала других развлечений и люди жили, как могли.

Сам не зная почему, потянулся Вовка к бригадиру. Может потому, что лицом напоминал он ему Емелъяныча. Улыбка бригадира — простодушная, мягкая, располагала к нему людей. А железные, не знавшие усталости плечи, руки, спина— вызывали уважение.

Бригадир был человеком общительным. Мог говорить с любым и обо всем. Сам он отбывал наказание в Магадане, потом поселение на Сахалине. Здесь и остался. Давно это было. За что сидел? За поножовщину. По пьянке беда случилась. Но и теперь человек помнил. Норму свою не перебирал. Больше стакана ни в одной компании, ни по каким праздникам не пил. Один раз оступился и зарекся на всю жизнь.

— А ты-то как угодил? — спросил Вовку.

— Как все.

— Тоже по пьянке?

— Нет. По трезвой.

— Ума не было?

— Хуже, — отвернулся Вовка.

— Всякое бывает. Главное, теперь жить надо по-человечески. Тогда и пережитое забывать станешь.

— Хотел. Да не получилось.

— Отчего же?

— Обокрали.

— Вор у вора дубинку украл?

— Если бы дубинку!

— Ты не тушуйся, Вовка! Жив ты, это главное! Все остальное придет, — хлопал поселенца по плечу бригадир.

Понемногу Вовка стал забывать о беде. Она стиралась временем. Новыми заботами. Иной жизнью.

Он все еще навещал Фроську, но уже реже. Не задерживался у нее до утра. И баба, поняв, что и этот мужик с нею лишь на время, радовалась тому, что совсем о ней не забыл. Что хоть изредка вспоминает. Шли годы. И как-то раз спросил Вовку бригадир:

— Сколько тебе до конца осталось?

— Немного.

— Куда подашься?

— Не знаю пока.

— Родные имеются?

— Считай, что нет, — махнул рукой Вовка.

— Может, останешься здесь у нас?

— Насовсем?

— Ну да!

— Ты что? — изумился поселенец.

— А куда денешься? Жить где станешь?

— Найду где.

— Смотри, Вовка, не поскользнись больше. Один раз ушибешься, во второй и башку раскроить можно. Да так, что не встанешь больше никогда.

— Постараюсь удержаться на ногах.

— Смотри. У тебя еще есть время. Подумай, — посоветовал бригадир.

Но Вовка замолчал, не желая продолжать разговор. Бригадир ушел. А поселенец в душе обругал его.

«Заботчик! Тоже мне. Останься. Кинь всю жизнь под хвост псу. Мало ли я жил по этим северам? Хватило с макушкой. На десяток мужиков — и то волком бы взвыли. А тут еще и добровольно! Сдохнуть на этой каторге! Нет, голубчик, я не такой дурак, как ты!» Но тут же задумался:

«А куда податься? Кому ты нужен? Поедешь, а вдруг встретишься? С ним! Что тогда? Здесь хоть глухомань. Не сыщет. А там? Нос к носу можешь столкнуться. От него не уйти. Интересно, а где он сейчас? Наверное, на Камчатке? А может, на материке — освободился и гуляет себе на воле. А может, ищет его, Трубочиста? Спрашивает. Да только дудки! След потерялся. Не сыщешь. Никогда! Пропал я для тебя. И деньги твои пропали. Не украли их у меня. Не потерял. Злая судьба вырвала. А там не только твое, а и мое было. Было! Да нету. Ничего не сохранилось. Думал откупиться, да не привелось. А убивать — нет! С меня хватит».

Он идет от пристани к общежитию — берегом Тыми. По реке плывут плоты. Кора от бревен краснеет в воде, крутится в воронках. Он подсчитывает на пальцах месяцы, оставшиеся до конца поселения: «Многовато, — крутит головой. И задумывается. — А что если остаться здесь? Насовсем? Нет, зачем же. Года на три. А там забраться на материк. Куда-нибудь подальше от Одессы, от Клеща, от всех кентов, кто знал его, Володьку. О деньгах и Скальпе. От всех. Спрятаться и жить спокойно. Но сначала переждать. За это время Скальпа и другие убьют. Не станут ждать должников. Да и надоест Клещу искать Вовку. Угрохает Скальпа где-нибудь сам, в темном углу. Без посторонней помощи. Да и станет ли искать он Трубочиста? От него ничего нельзя ожидать определенного. Зверь, а не человек».

— Эй! Вовка!

— Что?

— Тебя к бригадиру!

— Зачем? — удивился поселенец.

— Не знаю!

— Где он?

— У начальника погрузучастка!

— Ого! А что им от меня надо?

— Велели быстрее!

Вовка заторопился.

Начальник погрузучастка говорил по телефону. А бригадир, подвинувшись, предложил Журавлеву место рядом.

— Что случилось? — спросил поселенец.

— Сейчас узнаем.

Начальник закончил разговор по телефону. Повернулся к сидевшим.

— Я к вам за помощью. Мне на устье человек нужен. От вашей бригады. Для приемки плотов и замеры кубатуры леса. А так же для замеров сортиментов. Определения породности и сортности.

— А я при чем? — удивился Вовка.

— Вас хочу взять из бригады.

— Но почему меня?

— Вам там будет легче. Физически работать будете меньше. А в заработке не потеряете.

— Соглашайся, Вовка. Ведь лафа, — подтолкнул поселенца бригадир.

— Так я сам в этих замерах и сортиментах не секу. Напутаю, а что тогда?

— Не напутаешь. Человек ты честный, судя по отзывам. Старательный. А мы тебе поможем. Потом и сам в курс дела войдешь.

— Боюсь я.

— Чего?

— А если не справлюсь?

— Ты же мужчина. К тому же по выходным всегда дома будешь. Отдохнешь. В кино сходишь.

И Вовка согласился.

Первый день работал с темна и до темна. Осваивался. Приглядывался. Перепроверял самого себя не раз.

Плотогоны ругались на задержку, на нерасторопность новичка- приемщика. Тот не обращал внимания на их крики. Замерял сортименты рулеткой. Заставлял пересортировать плоты. К вечеру кое- как отправил восьмерых плотогонов. Остались последние плоты. Еще двое плотогонов. Вот катер пыхтя оттягивает заморенные сортименты, принятые плоты. Освобождает путь последним плотогонам. Вот они уже выплыли из темноты.

Вовка смотрит на узел троса, каким плоты привязаны к катеру. И колени начинают мелко и противно дрожать. Узел… Вспомнилось прошлое. Узел прыгал перед глазами…

НЕУДАЧИ

Яровой приехал в Ноглики ранним утром. Над райцентром стояло ясное весеннее солнце. И поселок казался только что умытым. Следователь пошел в лесосплавную контору. Подумал, что разговор в милиции можно провести и вечером.

Начальник лесосплавной конторы на вопрос о поселенцах сказал Аркадию:

— Честно говоря, мне с ними некогда заниматься. Сами понимаете, их не десятки, а сотни у нас работают. И меня больше всего волнует производительность их труда, выполнение планов. Чуть отвлекся от основного, того и гляди «на ковер» вызовут. Шерстить начнут за милую душу. О поселенцах надо узнавать у начальников участков. У бригадиров, где работают интересующие вас люди. Кстати, они через полчаса будут у меня. Со сводками. Можете побеседовать с ними, — встал из-за стола начальник конторы, давая понять, что разговор закончен.

И Яровой решил начать с бухгалтерии. Узнать, уезжали ли поселенцы на материк, были ль у них использованы отгульные дни. Бухгалтеры за этим зорко следят. Яровой понял это еще на Камчатке.,

Старый главбух долго рылся в папках. И хотя он успел похвалиться отменной памятью, с трудом нашел папки с нужными документами.

— Так! Говорите вас интересует Сеня… Так-так. Вот он! Работает вальщиком в Адо-Тымовском. А значит— бригадир! Ого! Да его бригада самая лучшая! Смотрите! План постоянно перевыполняют. И ни прогулов, ни опозданий!

— Скажите, а в отпуск бригадир не ездил?

— Нет!

— Это точно?

— Более, чем точно! Ибо поселенцы, покуда не закончится срок поселения, и мечтать об отпуске не могут. Этими льготами пользуются лишь свободные люди. Когда они ими станут, тогда пожалуйста. С дорогой душой предоставим. А поселенца кто ж отпустит на волю одного? Только с сопровождающим. А у нас такое не предусмотрено.

— Значит, исключено?

— Разумеется. Кто ж за них голову свою подставит? Кто захочет рисковать?

— А в командировки не посылали?

— Что вы?! У нас для этого свободные люди имеются. Всяк норовит побывать на материке. Желающих хоть отбавляй. Предложения спрос превышают.

— Я попрошу вас — проверьте табель выходов с десятого по двадцатое марта у вальщика.

— За март? У Сени? Его выходы? Пожалуйста.

Следователь смотрел табель. За весь март, с первого и до последнего дня у Мухи стояли одни восьмерки.

— Выход леса за этот месяц, за март, какой?

— Тысяча кубометров на бригаду.

— А в другие месяцы?

— Чуть больше, чуть меньше. Все — от участков.

— Скажите, а могла ли бригада обойтись без вальщика дней десять?

— Ни дня! Вальщик — руки бригады! К тому же и бригадир! Невозможно такое! Без него вся работа станет.

— А подменить его могли?

— В бригаде каждый человек на счету. Один выбыл — нарушено звено. А кто заменит подменившего? У нас каждый человек на счету. Каждая пара рук на вес золота.

— А что вы можете сказать мне о Бене…

— Этот вот он. Пожалуйста! Плотогон. Семейный человек. Сына имеет. Бригадир им не нахвалится. Работает хорошо. Человек порядочный.

— Можно его табель?

— Пожалуйста.

— Интересно!

— Что?

— У него я вижу стоят и восьмерки, и по двенадцать. Это как понять?

— Двенадцать — плоты гнал, где восьмерки, там погода помешала. В Ныше на пристани работал. Восемь часов.

— А как переработку компенсируете?

— Деньгами. Как же еще? Они всем нужны. Правда, поругивают нас за перерасход заработной платы, но ничего не поделаешь. Другого выхода нет.

— А как у него с производительностью? — спросил Яровой.

— Считайте сами. Он с напарником за двенадцать часов доставляет триста двадцать кубов леса с Адо-Тымово в Ноглики. И заметьте, что ему на обратный путь требуется шесть часов. Остальное на сон. Вот так и работает, — сказал главбух.

Яровой кивнул сочувственно. Но спросил: '

— Скажите, а могут ли плотогоны выполнять свою работу по одному? Не в паре?

— Невозможно.

— Почему?

— Плоты идут друг за другом. Привязанные. Рулевой помогает катеру направлять плоты по нужному направлению. Чтоб не пошли по течению, где их может раскидать. Этот рулевой — глаза плотогонов, он должен хорошо знать русло реки, фарватер. Обычно рулевым ставят опытных, старых плотогонов. Без них от плотов одни веревки привезут на сдачу. Второй плотогон должен быть сильным мужиком. Этот обычно стоит на среднем или заднем плоту и следит, чтобы скобы не разъехались, бревна не потерялись из-за плохого крепления. В случае чего он должен вовремя поймать разъехавшийся плот, сбить его, или связать. Чтоб в целости доставить в порт. Ни одного, ни второго плотогона нельзя снять. Они — одно целое. Если, к примеру, убрать рулевого плотогона — все равно, что снять с человека голову. Убрать второго — отнять руки…

— А заменить одного?

— Никак нельзя. Плотогоном быть не так-то просто. Не всяк справится. У нас каждый из них на особом счету. Опасная, тяжелая эта работа. Поверьте, что если бы мне зарплату повысили в сотню раз, я бы и тогда не согласился. Ежеминутный риск. А потом и заменять некем. У нас все работают. От шестнадцати до семидесяти лет бездельников нету.

— Так. А Владимир Журавлев? Где он?

— Этот здесь. В Ногликах работает. Прислали его к нам придурковатым. Но сейчас ничего. Поправился будто бы. Теперь на пристани работает. Сортировщиком леса. Работал грузчиком в порту.

В бригаде. По десять часов. Хорошо себя проявил. Послали приемщиком плотов. Он попросился на другой участок.

— Так, так. Погодите минуту. Давайте уточним. Как я понял, он принимал лес от плотогонов?

— Разумеется.

— И у Беника?

— Само собою. А что в этом необычного?

— Ничего. Сколько он работал приемщиком?

— Сейчас проверим. Так. Ровно один день. Вот по табелю. Смотрите.

— Какого числа и в каком месяце?

— В прошлом году.

— Так, ну а чем он мотивировал свою просьбу о переводе на другой участок? У вас есть заявление его по этому поводу? — оживился Яровой.

— А как же, вместе с приказом начальника о переводе, на другое место работы.

— Найдите пожалуйста.

— Вот читайте. В связи с недостатком в образовании, с большой нагрузкой, с образовавшейся задержкой плотов, — сказал главбух.

Яровой внимательно прочел заявление и резолюцию: назначить сортировщиком леса.

— А разве недостаток в образовании не мешает ему на новом месте? — спросил следователь.

— Видите ли, у него сейчас работа полегче. Это несомненно. Ведь там на приемке он один должен был определить породность и сортность древесины. Проверить соответствие размеров сортиментов. Определить процент ошкуренности бревен. А это не пять и не десять кубометров, а тысячи. И все через его руки. Без помощников. А это нелегко. Вот и отказался.

Яровой недоверчиво покачал головой. И спросил:

— А чем он сейчас занят?

— Теперь он работает для нужд мебельных фабрик нашей области и Дальнего Востока. Со сплавной древесиной другие работают.

— Чем он занят? — повторил Яровой вопрос.

— Проверяет и документирует сортность, породность, размер сортиментов определяемого леса. Замеряет кубатуру. И отправляет под погрузку на суда.

— Значит, он материально-ответственное лицо?

— Да.

— А вы знаете о статье, по которой он был судим?

— Знаю.

— Так как же вы, главбух, дали свое согласие? Ведь он и поселенец?

— Ну и что? Он не положит бревно в карман. А деньги перечисляются со счетов предприятий-потребителей на счет поставщика прямо в банк. К нему в карман попадет только зарплата. Кроме того, лес у него не в подотчете на длительное время, а находится в постоянном обороте. К тому же и над Журавлевым есть контроль. Двойной. На самих судах — при погрузке и непосредственно на предприятиях при получении леса — на складах. Там каждый кубометр учтен. Да и мы, бухгалтерия, проводим постоянно встречную сверку документов. Так что воровство исключено. И такая материальная ответственность только дисциплинирует Журавлева. А потом, если бы он украл, предположим такое, куда бы он дел этот лес? Кому и куда мог сбыть? Это же смешно. В лесу лес продавать? Отсутствует объективная возможность сбыта. Она исключена. К тому же, поселенцы, дорожа поселением, предстоящей свободой, работают честнее иных свободных. У них есть цель — освобождение. И даже возможности наказания страшатся все.

— А его могли заменить на время? — спросил Яровой.

— Ни в коем случае. А все по той простой причине, что документацию он сам не доверяет другому человеку.

— А в случае болезни?

— И больной работать будет. Сам. К тому же, на его подмену нужен особый приказ начальника порта. А тот — человек недоверчивый. Годы проверять будет. Да и некем заменить. Я же говорил, что у нас особые, Сахалинские, островные условия.

— А если он в отпуск захочет? Освободившись?

— Не дадим. В связи с производственной необходимостью.

— А если по окончании поселения будет уезжать?

— При увольнении другого искать будем. От нас он может уйти или уволившись, или умерев. Даже на несколько дней…

— И что? Так круглый год?

— Не год! Годы! Всегда… У нас условия особые! Свои. Северные! За это нам государство надбавки, коэффициенты выплачивает. И мы это должны оправдывать. Своим трудом! Производительностью! Мы, сахалинцы…

— Все понятно, — перебил Яровой и спросил: — Как вы оплачиваете сверхурочную работу Журавлева?

— Как предусмотрено сметой.

— И еще, сколько леса он отпускает на суда за сутки?

— До тысячи кубометров.

— А точнее?

— Согласно заявкам потребителей. Можно поднять, если хотите. Но в среднем — тысяча кубометров.

— И так — ежемесячно?

— Конечно. Предприятия деревообрабатывающей промышленности круглогодично работают, а не сезонно…

— Разрешите табель выходов на работу у Журавлева, — попросил следователь.

— За какой период?

— За март нынешнего года.

— Вот. Посмотрите.

И снова восьмерки. От первого до последнего дня месяца. Следователь тяжело вздохнул.

— О работе наших поселенцев вы можете узнать у начальников участков. Сейчас заканчивается рабочее совещание и вы со всеми сможете поговорить, — предложил главбух, взглянув на часы.

Совещание действительно закончилось. И из всех начальников участков Яровой застал лишь Адо-Тымовского.

Они познакомились.

— Сеня? О! Великолепный рабочий. Побольше бы нам таких, как он! А зачем он вам?

— Нужен. По делу.

— Ну что ж, я сейчас еду в Адо-Тымово. Можете со мною, на катере. По дороге поговорим обо всем.

— Благодарю. Я поеду с вами.

А через несколько минут быстрый двухместный катеришка, резко развернувшись, выскочил на середину реки и, поднимая за собою белые буруны воды, помчался к верховьям Тыми.

Леса сдвинулись к берегам. Ветви деревьев наклонились к самой воде, погладывая, подслушивая шепот реки, заодно разглядывая себя, как в зеркале.

— Красиво у нас? — повернулся к Яровому начальник, участка.

— Да, дико, сурово! Но и величественно.

— Лес под стать людям. Мы жить и умирать у него учимся. Тайгою зовем. А она— мать наша. До того привыкли, что красоту ее не замечаем. Зато, когда в отпуск поедешь, ее — как воздуха, как воды не хватает. И вода в ней особая. Родниковая. Чистая, как смех. И холодная, как наши зимы. Но оторваться от нее невозможно. Зубы ломит. А ты пьешь, как силу, как жизнь. А воздух! Нигде такого нет! А цветы! Наши таежные пионы! Красавцы! Красным костерком глаза и сердце радуют! Рука не поднимется сорвать. Сердце дрогнет красоту губить. В тайге и человек иным становится. Чистым, как природа. Да оно и закономерно.

— О Сене, о поселенце, что вы мне сможете рассказать? — спросил следователь.

— Человек как человек. Работает много. Выработка в его бригаде высокая. Работают чисто, без грязи. Лес валят аккуратно. Не оставляют при спиле пеньков выше положенного по норме. Лес не засоряют. Его участки — образцы хозяйственности. Бережливости. А все это от бригадира. Он завел такой порядок. Аккуратный человек, старательный. Трезвый. Никогда никаких нарушений в его бригаде не было. Ни прогулов, ни пьянок, ни драк. Хотя все поселенцы, как один. А работают — вольным подтянуться до них нужно. Завидуют им. По показателям — всегда впереди, а значит, и заработки повыше, чем у остальных. К тому же, у всех солидные вклады на сберкнижках.

— Он в марте где работал?

— На деляне, в тайге, где ж еще? Как и всегда.

— А никуда не отлучался?

— Нет. Да и куда отлучаться? В тайгу? Так он и так в ней целыми днями. Пока на поселении — отлучки исключены.

— А в пределах района?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, в Ныш он не ездил? Или в Ноглики? — внимательно смотрел на начальника участка Аркадий.

— Он никуда не ездил.Я не уверен, бывал ли Сеня даже в Адо- Тымово. Вряд ли. Ни разу я его в селе не видел. Да и никто. И нельзя ему с деляны отлучаться. Сразу выработка упадет.

— А вечерами?

— Так он с рассвета и дотемна работает. О каких вечерах вы говорите? Он же не то, что мы с вами. Не только в Ныш или Ноглики, где и делать-то ему нечего, к бабам не ходит, меж нами говоря. Не до них ему. Сами посчитайте — с семи утра до десяти вечера на деляне! Какой будет Ныш? Высыпаться не успевают. Не до жиру, быть бы живу.

— А с плотогонами он часто видится?

— А зачем они ему? По работе? Так и тут у них никаких трений не может быть. Обоюдная заинтересованность не задерживать друг друга. С бригадой Сени проблем не возникает. Все на совесть работают. Обоюдная заинтересованность в заработке, хотя многие друг друга не знают.

— Не знают? Они что, вообще не видятся?

— Конечно.

— А как же лес сдают плотогонам?

— Не они сдают.

— А кто?

— Бригада нижнего склада. Которая плоты сбивает. Это промежуточное звено между лесорубами и плотогонами. Они принимают лес, сбивают его в плоты. Крепят. И сдают пересчитанный на кубатуру плотогонам. В готовом виде.

— Значит, общение лесорубов и плотогонов исключено?

— Не совсем так. Но если говорить о бригаде Сени, то — да.

— Объясните. Почему одни могут общаться, а другие — нет?

— Все просто. Сеня никогда не работал на участке близ берега. К тому же за день у него, я вам говорил, самая высокая выработка. И он не знает плотогонов потому, что его деляны всегда расположены далеко от реки. В десятках, а то и в сотне километров. А сам бригадир всегда в тайге. Валит лес. Сдачей древесины плотогонам ему некогда заниматься.

— Вы это точно знаете?

— Разумеется.

— А почему же именно эту бригаду устранили от плотогонов?

— В ней одни холостяки. Работают на отдаленных участках. Живут в тайге. А женатые — ближе к берегу, чтоб хоть раз в неделю домой иметь возможность съездить. На катерах.

— Ну, кто-то же доставляет лес из той бригады на нижний склад?

— Конечно. К этой бригаде прикреплен трактор для вывозки леса и четыре лошади. Как на лошадях, так и на тракторе парнишки работают. Они и вывозят.

— А продукты как получает бригада?

— Дают заявку. И тот же парнишка на тракторе привозит заявку на нижний склад. Там ее передают старшине катера. Тот привозит заявку в Адо-Тымово, забирает продукты, сгружает на нижнем складе, там их забирает тракторист и увозит в бригаду.

— Ас плотогонами эту заявку не передавали?

— Нет. Они попросту не взяли бы ее по той простой причине, что в Адо-Тымово им ни к чему. Вверх на плотах не поднимаются. Только вниз по течению. Адо-Тымово расположено выше участков разработок. Потому плотогоны к нам не подходят. Нет необходимости. Да и не по пути.

— А катером этим плотогоны пользуются?

— Нет. Этот катер закреплен за Адо-Тымово. Мы на нем добираемся до участков и назад возвращаемся.

— Каждый день?

— Да.

— В баню-то ездит эта бригада Сени?

— Нет, обычно все из родников набирают воду в бочку. Греют ее и моются прямо в лесу.

— Вот как. А к парикмахеру?

— Мы парикмахеров возим на участки. Во все бригады.

— А как с покупками? Рубашки и прочее?

— Тоже по заявкам отправляем. А основное, спецовку, они бесплатно получают.

— Общие собрания лесорубов у вас бывают?

— Да, но только для свободных. Поселенцы к этой категории не принадлежат.

— Скажите, а выработку этой бригады кто контролирует? Кроме бригадира нижнего склада?

— Прораб и мастер участка.

— Они где живут?

— На нижнем складе.

— Скажите, а как оплачивается работа прораба и мастера?

— Что вы имеете в виду?

— Они получают от выработки лесорубов или оклады в твердых размерах?

— Все мы на окладах. Все! Начиная с меня и кончая десятником. Кроме тех, кто занят непосредственно заготовкой древесины. У нас любой лесоруб получает в три раза больше, чем я, начальник участка. Хотя на моих плечах вся ответственность. А они — исполнители. Но ничего не поделаешь.

— Что ж, спасибо за информацию.

— Ничего, не стоит. У нас все на виду. И люди, и работа. Живем открыто. Смотрите, интересуйтесь.

— Тогда скажите, вот вы несколько раз говорили, что у Сени самая высокая производительность труда.

— Это вам любой подтвердит.

— Да я не сомневаюсь. Я хочу знать, а какая поощрительная система у вас?

— Премия. Как и всюду. В денежном выражении.

— И как это выглядит в сумме?

— Ну, это смотря каков процент перевыполнения.

— Меня интересует одна бригада. Как у них?

— Они получают ежемесячную премию.

— Каковы средние размеры?

— У них солидно. Полторы зарплаты.

— Так все бригады работают?

— Нет.

— А если они не выполняют план, а Сеня перевыполнит — премии не будет никому?

— Конечно. Но у нас все с планом справляются.

— А прорабы и мастера тоже получают премии?

— Конечно. Ведь они работают не меньше других.

— Я не о том.

— Уточните.

— Получение их премии зависит от выработки всех бригад лесорубов? Так я понял?

— Совершенно верно.

— Значит, если хоть одна бригада не выполнит план…

— У нас такого не бывает, — перебил начальник участка.

— Что ж, значит, руководство заботится о материальной стороне жизни каждого человека.

— Что вы хотите этим сказать? — насторожился начальник участка.

— Только то, что я сказал.

— Оно, видите ли, лошадь и ту, прежде чем запрягать в работу, — накормить надо. А человека тем более. Ему еще и условия подавай.

— Ну, этим вы не можете блеснуть, — возразил следователь.

— Почему?

— Зимою мыться в лесу! Разве это условия?

— Ничего не поделаешь. Да они и сами в село не поедут. Время не хотят терять. Да и ночевать им там негде.

— Скажите, а выработка лесорубов влияет на оплату плотогонов?

— Все взаимосвязано. Но плотогонам жаловаться не на что. Они ни разу не обижались на лесорубов.

— А как они зимою доставляют плоты по реке?

— Взрываем лед, и, честно говоря, у нас зимою работы невпроворот. Плоты идут всплошную. Так что на катере порою негде объехать их. Река наша — труженица. Как люди.

Яровой молчал. Умолк и начальник участка.

Прошло еще немного времени и начальник участка, повернувшись к Яровому спросил:

— Вы сейчас куда намерены ехать? К нам в Адо-Тымово или сразу в бригаду?

— Лучше к Сене.

ВСТРЕЧИ

Впереди показались плоты. Катер прижался к берегу маленьким пойманным зверьком.

— Не повезло.

— Почему? — удивился следователь.

— Ждать придется долго.

— Вы плотогонов знаете?

— На кой черт они мне нужны! Своих забот хватает.

— А разве плотогоны не ваша забота?

— Нет. Они из Ныша. У меня только лесорубы. От них голова кругом идет.

— Вы же только что хвалили их?

— Да. В общем все хорошо. Но это хорошее легко не дается. Все трудом…

Плоты надвигались. Вот уже послышались и голоса. Кто-то ругался. Другие перекликались.

Маленький буксирный катер тянул головной плот. Как собачка на цепи, он надрывался от непосильного груза.

Яровой внимательно вглядывался в лица плотогонов. Кто из них Клещ? Но эти двое проплыли молча, едва удостоив катер взглядом. Оба старые. Но Беник по описаниям не таков. Хотя столько лет прошло…

А вот вторая пара. Рулевой хохочет над напарником. Тот в мокрых штанах стоит. Видно, в воду окунулся. Плот подвел. И рулевой, повернувшись к катеру, крикнул:

— Эй, сменные портки не имеете в запасе? Дайте обоссавшемуся! А то мужичье поморозит ненароком? Магарыч с него возьмете!

Его напарник обжимал брюки, ругаясь.

Вот и третья пара показалась. Рулевой поет во все горло, развлекая себя и напарника.

Затихала песня вдали. Вот и следующая пара показалась. Рулевой курит. Второй — веревкой бревно привязывает. Нагнулся. Лица не видно.

— Эй! На корабле! Закурить найдется? Дай взаймы под процент! — крикнул насмешливо разогнувшийся.

Старшина кинул пачку «Беломора», тот поймал. Поблагодарил кивком.

Следующая пара. Рулевой глянул на катер. Тут же отвернулся. И вдруг крикнул:

— Бенька! Держи бревно в четвертом!

Яровой вздрогнул. По телу будто ток прошел. Клещ! Вот он! Но тот скачет с плота на плот козлом. Бревно багром схватил. Подтянул к плоту. Быстро примотал веревкой. Разогнулся. Оглядел катер внимательно. Лица будто ощупал. И отвернулся равнодушно.

Следователь запомнил его лицо, фигуру, взгляд. Словно сфотографировал. Другие плотогоны его интересовали гораздо меньше. Они его знают, они работают с ним. Им известен каждый его шаг. Ведь и помимо работы, где все друг у друга на виду, живут в одном селе. А там секретов не бывает. Любая отлучка в глаза бросится. Всем.

Плоты шли.

«Кто его друг? С кем он общается? С кем из них? Кто особо хорошо знает его?» — думал Яровой.

Скоро ему предстоит встреча и знакомство с ними. Что они знают, что скажут о Клеще ему, следователю?

Яровой не обольщался. Но все же рассматривал лица плотогонов. Вот последняя пара скрылась из вида, и катер, вздохнув облегченно, помчался по освободившейся реке.

Вскоре катер причалил к берегу, где работала бригада сборщиков плотов.

Лес штабелями аккуратно сложен на берегу. Сплотчики работают, не разгибая спины. Звенят топоры, вбивающие скобы. Слышится стук скатываемых со штабелей бревен. Все заняты. Никто даже головы не повернул в сторону подошедшего катера. Словно и не видели его. Или сделали вид, что не заметили.

Лишь тощий дедок подошел к берегу. Глянул из-под ладони на следователя.

Они поздоровались.

— Где бригадир? Можно его позвать, отец?

— Ой, милок! Не подходи! До вечера! Не подойдет. Еще облает матерно. Ишь, торопятся, не до разговоров им сейчас. Не станет говорить.

— Я по делу к нему.

— А кто ж к нам без дела приезжает? Все по делам. Не ты один. Но видишь сам — работают. По нужде малой отскочить и то некогда.

— А вы кем здесь?

— Я один бездельный, посередь их мотаюсь, как говно в проруби. А все из-за начальства. Сторожем меня определили. А кого сторожить? Ить воров у нас нету на этот лес! Ну кому он нужен? Даром предлагай — никто не возьмет. А они одно дудят— положено по штатному расписанию. И все тут.

— Далеко отсюда до бригады лесорубов? — спросил старика Яровой.

— Э-э! Мил человек, тебе с непривычки пешком идти — замаешься.

Яровой огляделся:

— А трактор скоро подойдет с лесом?

— Час ждать.

— А лошади?

— На них не уедешь. Они хлысты возят.

— Вон как. Скажи, отец, а ты сам здесь давно работаешь?

— Сторожем?

— Ну да?

— Раньше я лес тралевал, на лошади… Не-е. Года нету.

— Всех знаешь?

— Конечно.

— И Сеню?

— Как же? Знаю бригадира. И с его деланы лес возить доводилось…

— Говорят, хороший мужик?

— А ты что — к нему?

— Да.

— Не знаю кому как, да только по мне он хороший — покуда спит. А проснется — сущий дьявол..

— А что такое? Выпивает?

— Не приведи бог! Он трезвый — наказание, а если выпил бы, чтоб было! Не пьет! Без того — гад!

— Он часто тут бывает — у вас?

— Не-е, не бывает. Ох и горластый! А ругливый. Сотню мужиков перекричит. Да так лается — по-черному. Ухи вянут его слушать. Так срамно он матерится.

— Только за это ты его не уважаешь?

— Дак он, прости меня, Господи, муху и ту норовит так назвать, что ей жизнь не мила. А на меня что не говорил? Курячьей жопой лаял.

— А за что?

— За плохое настроение.

— А другие как к нему относятся?

— Боятся.

— За что?

— Дак ты глянь на него! Кулачищи — с бычью голову. И всем грозит. Башку оторвать. Нормальным языком говорить не умеет.

— С плотогонами он тоже так держится?

— Со всеми.

— Он с плотогонами видится?

— Нет. Но коль свиделся бы — тоже досталось бы! Счастье, что в лесу завсегда торчит. Нельзя его оттудова выпускать. Экий черно-слов! В нашем лесу его даже ведмеди боятся. Рыси и те с его деляны сбегали. Других дерут, а его — нет. Анчихрист — не мужик.

— Скажи, отец, он с деляны в марте уезжал куда-нибудь?

— Что ты, милый? Его ж без узды никуда одного нельзя. Ведь рот его — паскудней задницы. Никак нельзя его на люд выпускать.

— Значит, не уезжал?

— Не, покуда поселенец, не выпустят. А и освободится — грешно его на люд показать. Нет, мил человек, не зря таких в тюрьму садят. И ты к нему не ходи. Обидит. Он такой. Ни старого, ни малого не стыдится.

— Что ж, его некому одернуть?

— Попробуй, коль смелый такой, — глянул старик на Ярового.

— А друзья его, что ж, молчат?

— Нет у него друзей. Один только. Да и то, не другом его кличет, а чудно, по-собачьи.

— Кент?

— Во-во! А ты откуда знаешь?

— Догадался, — усмехнулся следователь.

— Уж не с их ли ты компании? — прищурился дед.

— Нет, отец. Не с их.

— А то я гляжу, больно догадливый.

— Слышал, что он людей так зовет.

— Людей он матом лает. Супостат проклятый.

— А кто же этот — его кент?

— Такой же, как и Сенька. Аферист. Тоже поселенец. Годами старик, а по-людски дня не жил. Ни угла, ни семьи. Пропащие они все тут. Как один.

— А кем работает этот второй?

— Черт его знает.

— Как зовут?

— Не знаю.

— Как он выглядит?

— Так же, как и Сенька. Такой же лохматый. Борода— страх какая. У них у двоих только бороды. Остальные не носят.

— С начальством-то как же ладит бригадир? Тоже, как со всеми, или иначе говорит?

— С ними чуть легше. Но тоже… Как загнет — на ногах не устоишь.

— А как они на это смотрят?

— Молчат. Видать, тоже, не хуже нас грешных, боятся его.

— Кто ж это такой трусливый из начальства, что одернуть не решатся?

— Кто? Прораб и мастер. Они. А тебе зачем все это надо знать?

— Работа моя такая, отец.

— Уж не милиционер ли ты? — отодвинулся старик.

— Ты тоже догадливый. Почти, — усмехнулся Яровой.

— Ну, ты тут сиди, жди кого тебе нужно, а я пойду подремлю, — проворно встал сторож.

— Погоди, отец!

— Чего тебе?

— А где мастера и прораба найти?

— На Сенькином участке. Все там, — пошел старик от Ярового, семеня торопливо, не оглядываясь.

Яровой подождал еще немного. Из леса, тарахтя всеми гайками и болтами выехал трактор, волоча с деляны Сеньки очередную пачку хлыстов. Они пахли глухоманью, смолой, свежестью.

Яровой подошел к трактористу. Тот уже отцепил хлысты, снимал трос с леса.

— Бригадир твой сейчас на деляне?

— А где ж ему быть? Конечно, на работе.

— Подвези меня на участок.

— Садитесь.

Подмотав трос к «серьге», парнишка ловко вскочил в кабину. Трактор тронулся.

В кабине было шумно. Так что разговаривать было невозможно. Дорога на деляну была вся в ухабах и старый «натик», переваливаясь с боку на бок, подпрыгивая, чихал на каждом шагу, грозил перевернуться с минуты на минуту. Но тракторист сидел спокойно. Словно по асфальту ехал. Не реагировал на толчки. Лишь когда трактор глох, брал заводную ручку и шел заводить свою машину.

Через час с небольшим они приехали на участок, где работа шла вовсю.

Следователь спросил у тракториста, где найти бригадира. Парень удивленно глянул на Ярового и ответил:

— Иди на голос бензопилы. Не ошибешься.

…Старые клячи, понуро повесив головы, тащили хлысты. Бока, глаза, даже ноздри лошадей облепила мошкара. Сгонять ее не было ни сил, ни времени. Лошади едва переставляли ноги. Их погоняли молодые парни. Покрикивали. И Яровой, пропустив их, пошел на голос бензопилы.

Вот послышалось падение дерева. Гулкое эхо подхватило его и, крикнув на всю тайгу, словно отчиталось небу за погубленную жизнь. На минуту стало тихо. Но вот снова взвыла бензопила. Заскрипела по дереву зубами. Яровой шел напрямик.

Муху он увидел сразу. Тот пилил дерево, слегка нагнувшись. Он стоял спиной к Яровому, не видел его приближения. Из-за воя пилы не услышал шагов.

Следователь едва успел отскочить. Береза упала совсем рядом.

— Куда прешься? Иль не видишь, что пришибить могло? — вышел из-за дерева грузный, бородатый мужик с топором в руке.

Яровой не удостоил его ответом. Внимательно наблюдал за Сенькой.

— Чего лазишь здесь? — подошел тот же мужик.

— Нужно, вот и хожу. Вы что же, всех приезжих так встречаете — валите деревья не глядя, куда они падают? — попытался отшутиться Яровой.

— С газеты, что ль? «Солнце всходит и заходит?»

— Нет, не из газеты.

— Лягавый?

— Послушай, а почему ты мне задаешь вопросы? — удивился Яровой тону и наглой улыбке мужика.

— На участок посторонним приходить запрещено.

— Вот и говори об этом с посторонними!

— А ты кто ж будешь?

Но ответа мужик не услышал. Громадная ель опустилась макушкой на его голову. Ударила больно. Лишила сознания. Выбила из рук топор и прикрыла лапами, словно заживо похоронила.

Яровой поднял топор, быстро обрубил верхушку, оттащил ее в сторону и начал приводить в сознание мужика. Он не заметил, как внезапно умолкла бензопила, не услышал шагов. Муха подскочил испуганно, отстранил руки Ярового, внимательно оглядел мужика. Тот вскоре открыл глаза.

— Что с тобой? — наклонился к нему Сенька.

— Ты огладил. Деревом. Я вот тут с этим затрепался, ну и забыл.

Сенька оглянулся на Ярового, нахмурился. Встретился с

изучающими, спокойными глазами человека.

— Какого хрена надо?! — заорал бригадир.

— Ты и с Николаем так говорил? — спросил следователь.

— С каким еще Николаем?

— На Карагинском?

Лицо Сеньки вдруг посерело, исказилось в жуткой гримасе.

— Ты его знал? Но я не виноват. Волки его порвали, — сказал он тихо, и, обтерев рукой вспотевший лоб, опустил плечи. — Прости, браток, кто ж знал, что ты его друг. Не обижайся. Тебе — он дорог. А мне — свой, — указал он на мужика, потиравшего ушибы.

— Поговорить надо мне с тобой! — прервал его следователь.

— Говори.

— С глазу на глаз!

— Угрожать, выпытывать будешь? Так я не виноват в его смерти! — заорал Муха.

— Я не за тем. О нем все знаю. И без тебя!

— Ну так что нужно? — Семен бледнел.

— Я жду тебя после работы, Муха! Жду в будке. Слышишь? Сенька сверкнул глазами зло.

— А пошел ты…

АЛИБИ

Яровой представился. Внимательно следил за лицом бригадира. Тот на минуту сник. Потом взял себя в руки:

— Закончу работу, приду.

Пришел он в будку, когда совсем стемнело. Умылся. Поел. И, подойдя к Яровому, спросил:

— Ждешь? А говорить где будем? Здесь?

— Да, здесь.

Сенька повернулся к мужикам-лесорубам.

— Выметайтесь все на пару часов! Мужики послушно покинули будку.

— Ты не догадываешься, почему я здесь у тебя? Что могло привести меня из Армении к тебе, на Сахалин?

— Откуда мне знать, какие у вас дела, — насупился Муха.

— Скажи-ка мне, сколько тебе до конца поселения осталось?

— Вы это не хуже меня знаете, — буркнул Сеня.

— Знаю. Верно.

— А зачем спрашиваете?

— Куда собираешься после освобождения?

— На материк, куда же еще?

— Зовут кенты назад?

— Нету больше кентов. Всех переловили.

— Так и переловили? А кто ж тогда Скальпа убил? — следователь внимательно следил за Мухой. Лицо того оставалось спокойным, даже невозмутимым. Но пальцы, ухватившие край стола, внезапно побелели.

— А я тут при чем? Убили — так убили. Значит, мешал кому-то, — пробурчал поселенец.

— Больших счетов, чем у тебя с ним, вряд ли у кого было. Ведь тебя он…

— Не только мне. Всем. «Сука» он

был! Не за это убить ты его хотел. Калекой тебя из-за него кенты оставили.

Сенька заерзал. В глазах от злобы потемнело.

— Не меня одного… Дракона вон тоже…

— Егор Авангарда не убивал, — вставил Яровой.

— А вы почему знаете?

— Иначе я не сидел бы с тобой здесь!

— Что ж, по-вашему я его убил?

— Я не утверждаю. Я расследую. Все обстоятельства дела.

— Так я отсюда никуда не выезжал.

— Это я уже слышал. Не стоит повторять.

— А как же я мог убить, не выезжая отсюда? — осмелел поселенец.

— Вот это меня и интересует.

— Расследуйте. Мне какое дело.

— С Клещом часто видишься?

— Ни разу.

Аркадий подметил, что Сенька не удивился, не стал задавать вопросов. Значит, знал о Бенине, о том, что тот работает рядом. А ведь много лет на Чукотке сидели вместе. И не поинтересовался. А многое связывало. Молчит. Значит, виделся. Но скрывает. Видимо, есть что скрывать.

— А ты знаешь, что он работает рядом с тобой? — спросил Яровой.

— Какое мне дело.

— Вместе сидели и вдруг — какое дело?

— Сидели, да отсидели. Что мне до него?

А ведь и не удивился, что Скальп убит. Не обрадовался, что отомстили врагу… Значит, знал? Либо кто-то сообщил ему, либо, сам! Но как? Да и кто мог сообщить? Но это можно узнать на почте. А если нет? Ведь на Карагинской ему не приходило ни одного письма. Конечно, сам мог написать. И получить ответ. Но вряд ли. Непохоже, что этот узнавал подобные новости из писем. Но не удивился. И чертовски спокоен. Не возмутился, что его подозревают, Выдвинул алиби. И именно это! Не стал говорить, что, мол, забыл. А алиби! Но возможно он и прав, — думал Яровой.

— А с Журавлевым — Трубочистом — ты давно виделся? — спрашивает следователь.

— Нет. Не виделся.

— Он тоже неподалеку.

— Ну и что? Какое мне до него дело?

— Что кенты пишут тебе? — начал Яровой с другой стороны.

— А что писать? Я не переписываюсь ни с кем.

— Почему же?

— Времени нет.

— А кто тебе о смерти Скальпа сообщил?

— Никто.

— Сам знал?

— С чего взяли? От вас узнал!

— Вот как! И не обрадовался?

— Мне все равно. Самому бы выжить. Нет дела ни до кого. Живы они или нет, пусть сами о себе заботятся.

— Ты, возможно, по-своему и прав. Что ж. Поговорим о тебе, — предложил Аркадий.

Сеня насторожился.

— Как ты здесь зарабатываешь?

— Хорошо. Не жалуюсь.

— Начальство как к тебе относится?

— Как и ко всем. Нормально.

— А с условиями как?

— Терпимо.

— Значит все устраивает?

— Живу понемногу.

— Слышал, что показатели у тебя самые высокие.

— Вам-то хотелось бы обратного?

— Почему же? Ошибаешься.

— Ну как же, больше возможностей, оснований к подозрению.

— Они к твоей работе не имеют отношения. Как лесоруб, ты можешь быть в передовых, а подозрение будет проверяться само по себе.

— Да, засиделся я с вами. Мужики там на дворе ждать устали. Отдыхать им надо, — глянул Муха на часы.

Яровой тоже посмотрел на них. И вмиг узнал по описаниям. Они! Конечно они. И ремешок его!

— Погоди! — удержал Яровой Сеньку.

— Что еще?

— Покажи часы! Сними их.

Муха на минуту растерялся. Снял часы, сжал в кулаке, словно хотел раздавить их, стереть в порошок. Глаза остекленели от бешенной злобы.

— Что тебе нужно? Чего ты хочешь? Не убивал! На часы! Смотри! Что ты увидишь в них?

— Сядь! — повысил голос Яровой. И продолжил. — Где и когда ты приобрел эти часы?

— Где?

— Не помню.

— Когда?

— На свободе еще.

— Так. Но по показаниям знавших тебя ты никогда не имел и не носил на руках ничего. Прочесть эти показания?

— Не носил, когда сидел. А здесь нужны стали. Там без них обходился.

— Хорошо. Сейчас я зачитаю список всех вещей, выданных тебе при отправлении на Камчатку. Читать?

— Читай, не читай, я лучше знаю. Часы эти никому не показывал, они мне в память.

— От кого же?

— Это я не обязан говорить.

— Ладно. Тогда заслушай приметы и описания часов и ремешка к ним. Это — показания человека, ранее близкого к Авангарду Евдокимову. Читать?

— Давай.

Яровой достал показания жены Гири — Ануш. Стал читать:

— Часы марки «Победа»…

— Их миллионами выпускали, — перебил Муха.

— На черном кожаном ремне с обычной стальной застежкой. Стержень застежки сломан и плохо удерживал ремень, — указал Яровой на обломок стержня.

— Это не доказательство.

— Стекло часов имеет трещину посередине — продольную, — указал Яровой на треснутое стекло.

Деревом придавил. Лопнуло. Совпадение.

— Так. Предположим. На обратной стороне часов большая буква «С». Она напоминала кличку владельцу, — прокомментировал Аркадий.

— Не кличка это, а мое имя — Сенька я! Вот и буква! Верно. Сам гвоздем писал, метку ставил.

— Зачем же, если не носил?

— На случай, если украдут.

— Ну что ж, продолжим дальше о приметах?

— Читай, — вспотел Сенька.

— Стрелки часов из разного металла, — повернул Яровой часы к Мухе.

— А что такого? Чинил. Все верно.

— Где?

— В Оссоре еще. Слетай — убедишься.

— Не слишком ли много совпадений?

— Это ты брось. Не те времена. На одних совпадениях ничего не докажешь, — хмыкнул поселенец.

— Так, зови двоих мужиков. Понятыми. Я изымаю эти часы, — сказал Аркадий.

Вскоре в будку вошли двое лесорубов.

Написав протокол об изъятии часов. Яровой предложил подписать его понятым. Те топтались нерешительно. Смотрели на бригадира.

— А зачем они вам? Возьмите мои. Они поновее, — съязвил один.

— Он их в память берег. Мы все их знаем. Зачем отнимаешь? — гудел второй.

— Об этом мы поговорим потом. А сейчас подпишите протокол.

— Я не буду в этой афере, — повернулся к двери первый.

— Я тоже.

— Стойте! Подпишите! Потом он мне их как миленький принесет. Вы ж свидетели! — остановил их Сенька.

Лесорубы неохотно подписали протокол. И, окинув Ярового прицеливающимися взглядами, вышли из будки.

На следующий день Яровой отыскал прораба участка. Решил узнать о Мухе и у него.

Разговорились. Прораб, услышав, кто интересует следователя, откровенно рассмеялся:

— Сеня? Да ну, чем он мог провиниться, чтоб им и поныне интересовалось следствие? Он каждый день, каждый час, каждую минуту у нас на глазах. По-моему, даже оскорбительно до сих пор подозревать человека, давно осознавшего свою вину. Неужели за прошлые ошибки он всю жизнь расплачиваться должен? Ведь он самый лучший рабочий. Самый надежный бригадир. Так наши свободные не могут работать, как он! А вы отбиваете у него руки и настроение! Разве это правильно? Что он мог совершить преступного, находясь ежеминутно на деляне. Не выезжая даже в село! Ведь это чудовищно — упрекать постоянно за ошибки многолетней давности!

— Давайте поговорим без эмоций. У меня уже имеется на руках улика, косвенно подтверждающая мое подозрение. И она — неопровержима. Это факт! Вещественное доказательство!

— Какое? Уж не часы ли? Мне о них Сеня рассказал. Вы вчера их изъяли. Это что ли? Так и у меня такие же. Вот смотрите! — Может и я виноват? — рассмеялся прораб, показав свои часы.

Яровой глазам не поверил. Та же марка, та же трещина, те же разные стрелки, только ремешок новый. Коричневый. Но стержень погнут на середине и вот-вот обломится.

— А у нас в часовой мастерской нет запчастей к этим часам. А новых часов не завозят. Не до них. Есть более необходимые товары. А трещины, разбитые стекла— у всех. Ведь на лесоповале работаем. Всякое бывает. Тут не часы, голову сберечь важно. А вы придрались к ним.

Аркадия насторожило это сходство часов. Заинтересованность прораба выгородить Сеньку во что бы то ни стало. Любыми путями. Случайно ли это? Вряд ли! Ведь вон и слушать ничего не хочет. Завелся. Считает, что за прошлое подозреваю. А в нынешнем — ручается за Муху, как за себя. Возможно, что в чем-то и прав. Но заинтересован он в бригадире. Не здесь ли ключ? Не в этом ли вся разгадка? '

— Скажите, а сколько кубометров леса дают за месяц другие ваши бригады?

— Когда как.

— А в среднем?

— По девятьсот кубов, по тысяче. В зависимости от делян и почв.

— А у свободных как получается в среднем?

— Тоже так.

— А план каков для каждой бригады?

— Его утверждаем согласно выделенной площади.

— По леспромхозу, в целом, какой план выработки на месяц дают?

— А вам зачем это? — насторожился прораб.

— Знаете, хочу понять, насколько необходим здесь Сеня. Может, вы и правы…

Яровой внимательно слушал, запоминал каждое слово. Ведь прораб поверил…

— В целом нам надо дать за месяц по плану пятьдесят четыре тысячи кубометров леса. И это на пятьдесят семь бригад. А участки у нас трудные. С транспортом плохо. С вывозом леса на нижние склады и того хуже. На лошадях возим. Тракторов мало. План даем на надрыве. А все потому, что лесные дороги не приспособлены под вывоз леса машинами. Да и специальных лесовозов мы не имеем. Нет бульдозеров. Мы задыхаемся без техники. Все делаем руками. Человеческими руками. И в этом наши первые помощники — поселенцы! Как вам ни странно. Свободные — сколько могут, столько делают. Они не станут из кожи лезть. Что им показатели, планы, премии! Им важно сохранить здоровье. Другое дело — поселенцы! Им нужны не столько заработки, сколько хорошие характеристики к освобождению. Зачеты. Они не считаются ни с погодой, ни со временем, ни с условиями! Они вытягивают планы. Работают не щадя себя. Вот потому у нас и говорят, что один поселенец — целой бригады стоит.

— Понятно, — тихо сказал следователь.

— А Сеня один — за три бригады!

— Ого! — повернулся Яровой к прорабу.

— Да, по физическим возможностям. Но вед? так принято считать, что лучшее средство перевоспитания преступников — физический труд. И мы с этим согласны. Результаты — наглядны.

— Скажите, а бригады, где работают свободные лесорубы, часто не выполняют планы?

— Всегда выполняют.

— Вы только что говорили…

— Заставляем выполнять.

— А как? Если на их участках невозможно взять требуемое для плана количество леса? Если почвы, погода — помехой в работе? Если леса на участке мало? Как тогда?

— В последние десять дней месяца отправляем их на другие участки. Где большое сгущение леса. Там они наверстывают отставание.

— И выполняют планы? — спросил Яровой.

— Конечно.

— А сколько у вас бригад из вольнонаемных?

— Тридцать семь!

— Значит, двадцать — поселенцы?

— Естественно.

— Скажите, а как же дело обстоит с духовным перевоспитанием поселенцев? В село они не ездят. Все время в работе…

— Они в село не ездят, зато у них бывают.

— Кто?

— Милиция.

— А еще?

— Лекторы приезжают. Кино привозили. Газеты, журналы…

— А непосредственное общение с жителями села?

— В этом не видим необходимости.

— Скажите, работы на делянах проводятся круглый год? — Да.

— А как проводится сверка выработки и сплава леса? Кто этим занимается от бригады?

— А зачем? Этим ведает наш мастер. Он смотрит за тем, чтобы на месте выработок не было бревен, ведет подсчеты кубатуры.

— Он поселенец?

— Нет. Свободный.

— Где его можно найти?

— Он на нижнем складе. Если хотите, я скажу трактористу. Он скоро вернется. Возьмет хлысты и вас прихватит.

— До какого времени мастер будет на нижнем складе?

— До вечера.

— А точнее?

— До семи часов вечера.

— Тогда я еще побуду здесь.

— Как хотите, — отвернулся прораб. И вскоре ушел, оставив Ярового один на один с тайгой и бригадой поселенцев.

Следователь медленно шел по участку. Здесь уже прошла вырубка. И прореженный лес еще не оправился от человеческих рук. Вон примятый поваленным деревом куст еще с трудом расправляет ветки. Больно ему. Удар был в пору цветения. А и теперь стонет куст кишмиша. Ягод не будет. Не порадует он нынче косолапого хозяина тайги сладостью своей. Облетели цветы, засохли на обломанных ветках. И стоит куст убогим калекой. Когда оживет? Вернется ли к нему его весна.

А вот и молодое дерево голову — крону опустило. Сохнет. Трактор, приехавший за хлыстами, корни перерезал. Нечем достать воды, далеко до вешних соков земли. И умирает дерево.

Рябинка тоже плачет. Еще бы! В добром соседстве с елью жила. Под ее покровительством выросла. Вместе пургу и мороз переносили. Елка от ветра защищала. Как мать укутывала рябинку в хвойное одеяло свое. Но пришел человек. Окинул ель пристальным взглядом, поставил затес на стволе. Елка вздрогнула от боли. И белую метину топора живицей- смолой залила. Но пришел второй человек и приметил метинку. Пилу завел. Прикоснулся к стволу ели стальными зубами. И застонало дерево от боли. Зеленые слезы-хвоинки на голову и плечи грабителя ронять стало. Но не услышал человек. И, падая, переломила ель подружку свою.

В одночасье умерли.

Ель еще обрабатывали. Лапы ее пушистые на костре сожгли. Ох, и вспыхнули они. Ох, и загудели! На всю тайгу-матушку смертельный крик слышен был. Увезли елку, а рябину на месте умирать оставили. Не нужна она стала. Не сортимент. Не подошла по стандарту…

А это? Яровой наклоняется. Гнездо сойки. Пять яиц. Разбиты? Нет, люди здесь ветки жгли. Погубили и гнездо птичье. Пять соек. Их не будет. Они не успели родиться и окрепнуть. Человеку некогда было ждать. Некогда оглядываться. И погибли пять капель жизни. У тайги отняты.

Аркадий услышал тихий свист. Оглянулся. Это белка бельчат зовет в дупло. Ведь снова человек появился. Кто знает — зачем? Дупло-то чудом уцелело. Дерево оказалось непригодным. Вот и не срубили.

Зверек испуганно смотрит на Ярового черными бусинками глаз. Боится. Но свистит. Страх за детей превысил страх перед человеком.

Яровой медленно пошел дальше. Туда, где все отчетливее слышен голос бензопилы Мухи.

«Надо понаблюдать его со стороны. Самому. В одиночку. Чтоб никто не мешал», — подумал Аркадий и подошел сбоку. Отсюда ему хорошо видно Сеньку. И второго, вчерашнего мужика.

Они работали молча. Один — пилой, второй — топором. Но оба похожи друг на друга. Как человек и тень. Они неразрывно связаны друг с другом.

Вальщик переходил от дерева к дереву, едва глянув на зарубки. Тут же к поваленному дереву подскакивал второй мужик. Взмахи топора короткие, удары — сильные. Ветки тут же ложатся замертво. Несколько минут, и хлыст готов. За это время Сенька свалил еще одно дерево. Быстрее к нему. Передохнуть некогда. На каждую ветку по одному удару топора, по одному выдоху, по одному взгляду. Обработал — быстрее к следующему. Вон какая ель! В два добрых обхвата. Покуда ее обработаешь! Но мужику не внове. Топор в руках звенит, мелькает так, что не углядишь. Лапа за лапой, как перерезанные жилы обрываются. Минуты… И ель вхлыст превратилась. До безобразия голый.

Едва обрубил верхушку, бегом к другому дереву. Береза — с нею легче управляться.

Сенька уже ольху валит. Та кричит. Пила не слышит. От дерева к дереву торопится.

Но вот кляча подошла. Развернулась к дереву послушно. К комлю стала. Парень закрепил четыре хлыста. Хотел погнать лошадь. Но Сенька остановил.

— Постой!

Парень придержал кобылу.

Бригадир обрубил березовую ветку. Всунул лошади в уздечку.

— Ходи кралей, — хохотнул.

Парень молчал. У бригадира свои причуды. Спросить испугался. Еще облает. А Сенька, взяв у мужика топор, сделал какие-то зарубки по стволу и, повернувшись к парню, сказал:

— Езжай.

Лошадь, поднатужившись, сдернула хлысты. Поволокла их по дороге.

Яровой пошел следом, неподалеку. Не выпуская из вида лошадь. Ведь все остальные кобылы шли без веток. Это он уже заметил. И решил нагнать парня и клячу. Ведь от деляны они ушли уже далеко.

Парень удивленно глянул на приближающегося следователя. И поторопил лошадь. Та не отреагировала. И Яровой, нагнавший парня, теперь шел совсем рядом, бок о бок.

— Сколько ездок успеваешь делать за день? — спросил Яровой.

— Как и все.

— А как — все?

— По три.

— В пересчете на кубометры — сколько?

— Двенадцать кубов. Иногда пятнадцать.

— Все вместе — пятьдесят кубометров? — уточнил Аркадий.

— Да. На лошадях.

— А трактор сколько ездок делает?

— По пять.

— А сколько он дает кубометров сплаву?

— Тракториста спросите. Я не знаю, — ответил парнишка.

Так. Выходит, что только на лошадях Сенька за месяц вывозит полтора плана. А если учесть трактор? Он один берет за один раз столько, сколько все четыре кобылы. А если это умножить на пять? То тут не менее как еще полтора плана. А всего три! Вот оно что! А прораб говорил, что Сеня выдает по тысяче — тысяче двести кубов! «А куда же идут остальные? Верно неспроста защищал»! — подумал Яровой и спросил парня:

— А зачем ты кобылу веткой украсил?

— Мошкару отгонять. Заедает.

— Чего ж не отгоняешь?

— Устал сегодня.

— Давно в этой бригаде работаешь? — спросил следователь.

— Два года.

— Как зарабатываешь?

— Хорошо. Не жалуюсь.

— Больше, чем возчики в других бригадах?

— Конечно! Мы же до самой ночи работаем. В любую погоду. Потому и получаем лучше.

— Понятно. А бригадир тебя не обижает?

— Нет! Он своих не обижает. Никогда. Если кто к нему цепляется, или к нам — тогда да!

— Ну, и как он с этими чужими расправляется?

— Ох, матом как зарядит! Он может целый час материться и ни разу не повторится.

— Ты мне эту ветку дай на память, — потянулся Яровой к ветке, продетой в уздечку.

— Нет. Не дам.

— Почему?

— Лес вот рядом. Любую ломайте! А эту не трожьте! — остановил парень лошадь.

— А чего ты ее жалеешь? Ведь она кобыле только мешает.

— Ничуть не мешает. Идет себе спокойно. И ветка не помеха ей.

— Оно и верно, вроде здесь мошкары меньше, — согласился Яровой и глянул на зарубки, сделанные рукою Мухи. На стволе была четко обозначена стрела, острием направленная к комлю. Рядом стояла обычная засечка, сделанная топором. Что бы это могло означать?

ПОКУШЕНИЕ

Когда они подошли к нижнему складу, плоты еще не были спущены на воду. От вчерашних штабелей не осталось и следа. Все бревна были сбиты в плоты. И плотогоны ждали, когда будет готов последний плот.

Яровой искал глазами Беника. А тот стоял неподалеку, возле катера и внимательно смотрел на лошадь, только что приехавшую с деляны. Он неожиданно для Ярового подошел к лошади, бегло оглядел бревна и, взяв под уздцы, сам подвел кобылу к сборщикам. Отцепил хлысты и, вернув лошадь парню, сказал ему что-то. Тот отстегнул грузовое седло. Сел в охлюпку на кобылу. И погнал ее с гиком на участок.

Беник помогал сборщикам сбивать последний плот. Бревна, только что привезенные с деляны, уже были подшиты скобами. Яровой подошел взглянуть. Меченое Мухой бревно было пристроено в самой середине плота. Стрела от комля показывала вниз по течению.

— Здравствуйте, Беник, — подошел к Клещу Яровой. Тот оглянулся. — Поговорить нужно.

— А где ж раньше были? Мы уходим. Надо плоты в Ноглики гнать. Теперь до завтра придется ждать.

— В Ногликах сколько на сдаче стоять будешь?

— Как повезет.

— Ладно. Я на катере поеду. Либо на сдаче леса, либо на обратном пути поговорим.

— Поговорим, — бросил Клещ через плечо и направился к своим плотам. Вот он перескочил на самый последний хвостовой плот, а Яровой побежал к катеру. Его взяли. Яровой устроился поудобнее. Путь предстоял долгий. Целых двенадцать часов.

В Ноглики катер прибуксировал плоты в полночь. Аркадий вышел на берег. Понаблюдал, как первая пара плотогонов плоты сдает и пошел к последнему хвостовому плоту. К Бенину.

Но на последних плотах никого не было. Не оказалось Клеща и на берегу — среди плотогонов. Яровой спросил у них о поселенце. Те удивленно глянули на него:

— Беньку? А на что он тебе?

— Нужен!

— Он тебе нужен, но ты-то ему вряд ли?

— Так где же он?

— Уехал домой.

— Когда?

— Как причалили. Враз. У него семья. Сын. Они ему нужнее.

— А на чем уехал?

— На моторке.

— На чьей?

— На своей. Иль не видел, что мы все имеем моторки. Как же без них?

— А кто ж плоты его сдавать будет?

— Главное — пригнать. А сдать не мудро. Напарник сдаст.

— Он, что, каждый раз раньше других уезжает?

— По очереди. Он не один семейный. А тебе он на что? Иль нужда в Бенике имеется срочная?

— Да.

— А что ж он тебя не подождал?

— Забыл, наверное.

— Это Бенька забыл? Шутишь?! Ну да ладно, что с тобой, бедолагой, делать? Теперь на катере поедешь, может, встретитесь.

Следователь уныло сел на бревно.

«Действительно ли забыл или сбежал? Конечно, сбежал. Но почему? Ведь я сказать ничего не успел. Неужели думает, что найти его невозможно? А, может, Сенька успел ему сказать обо мне? Но нет! Ведь он из будки ни на шаг не отлучался ночью. Иначе бы слышал я», — подумал Яровой. И тут же вспомнил лошадь с веткой в уздечке, зарубки на бревне. Возможно, это?

Первая пара лесорубов села в лодку. И та, сверкнув небольшим прожектором, умчалась в верховья.

Следователь подошел к плотогонам:

— Кто сможет взять меня в лодку? — спросил он мужиков.

Те топтались, молчали. А потом один отважился:

— Кто ж тебя возьмет, если Бенька про тебя забыл? Может, ты — враг его? Почем знаем? Да и лодки слабые. Не можем взять. Добирайся сам. На катере. Так и тебе надежнее, и нам спокойней.

Лишь утром катер, едва справляющийся с встречным течением, отошел от пристани. И едва стал подходить к Нышу, как навстречу плоты показались. Они шли в Ноглики.

Яровой никогда не ругался. Но тут не выдержал. И попросил старшего подойти на малом ходу к плоту Беника. Решил спрыгнуть с катера на плот. Но старшина отказался, сославшись на технику безопасности. И Клещ, нахально улыбаясь, проехал мимо, помахав Яровому рукой.

Аркадий попросил высадить его а Ныше, в надежде уговорить какого-нибудь лодочника нагнать плоты. Но и это не удалось.

На берегу не было ни одного человека, и следователь решил сходить к семье Беника. Поговорить.

Молодая женщина открыла дверь. Увидев Ярового, насторожилась:

— Вы к кому?

— К вам.

— Зачем?

— Хочу поговорить о вашем муже.

— Что с ним? — испугалась она.

— А разве он не ночевал дома?

— Он уже давно с нами не живет.

— Почему?

— Я виновата! Я! Во всем!

— Может, обо всем дома поговорим у вас?

— Проходите! — пропустила женщина Ярового вперед. Она тихо уперлась рукою в щеку и рассказала Аркадию все.

О том, как вышла замуж за Беника. Как хорошо и ладно жили они все вместе. Как радовался он рождению сына и заботился о доме. Как дружно работали Беник и отец на плотах. Рассказала и о парне, как ушел из дома муж, как от переживаний умер отец. Но Беник и тогда не вернулся.

— Другие-то бабы меня не чище. Но они меня судят. Помирите! Заставьте его в дом вернуться! Не ради себя! Ради сына прошу! — умоляла женщина Ярового.

— Скажите, когда вы поженились?

— Через год после его приезда.

— А когда он ушел?

— Скоро год.

— Он никуда не выезжал?

— Не знаю. На работе он все время.

— В марте этого года — не отлучался?

— Вряд ли.

— А вещи свои он взял у вас?

— Нет. Все лежит.

— Он говорил вам когда-нибудь о своем прошлом?

— Нет. И не любил, когда напоминали.

— А о врагах своих?

— Не говорил. Наверное, не было их у него.

— А кто у него друзья?

— С отцом моим он был дружен. А теперь не знаю.

— А кроме отца были у него друзья среди лесорубов?

— Нет.

— А среди начальства?

— Вряд ли.

— Скажите, когда вы жили вместе, Беник никуда не отлучался? По ночам?

— Что вы хотите этим сказать? — покраснела женщина.

— Он отлучался из дома куда-либо помимо работы?

— Нет! Только в магазин.

— И часто он там бывал?

— Все покупки он делал.

— Деньги не доверял?

— Нет, почему же, но ребенок был очень мал.

— У него на вкладе деньги есть?

— Конечно. А вам зачем это знать?

— Я же вам представился.

— Ну и что?

— Я задаю вопросы, касающиеся дела.

— Какого?

— Оно расследуется.

— А я думала, вы поможете помириться…

— Скажите, вы знали, сколько он зарабатывал?

— Сколько зарабатывал, столько приносил. Я не считала. Отчета не требовала. Мой муж не пьяница какой-нибудь. А порядочный человек. Хозяйственный. Работящий.

— А о себе он хоть что-нибудь рассказывал?

— Нет. Да и мне это ни к чему.

— Скажите, сколько вы жили вместе?

— Какое это теперь имеет значение? Я думала, вы мне поможете, а вы только душу бередите. Идите, у него узнавайте!

Яровой зашел в магазин. Ему повезло. Покупателей не было. И Аркадий разговорился с продавщицей.

— Беник? Конечно, знаю. Хороший человек! Но не повезло ему. Жена— последняя потаскуха! Такого человека потеряла! Дура!

— В последнее время он заходит сюда?

— Бывает, но реже.

— А что покупал?

— То, что и все.

— Крупные покупки делает?

— Нет, в этом году ничего не купил.

— А раньше? — заинтересовался следователь.

— Покупал.

— Что именно?

— Золотые часы.

— Вы хорошо помните?

— Еще бы! Конечно. У меня от этой партии с его легкой руки лишь трое таких часов осталось..

— Покажите, — попросил Яровой.

Продавец с поспешностью достала часы. Открыла коробку:

— Покупайте. Все хвалят. Надежная марка. И идут точно. Никто не обижается.

Следователь разглядывал часы. Точно такие же были обнаружены на руке Скальпа.

— Когда Беник купил часы?

— Точно, не помню, — потеряла интерес к разговору продавщица.

— И все-таки?

— Месяца два до смертисвоего тестя…

— Вы в последнее время видели их у него?

— А мне это ни к чему. Носит он или нет — мне безразлично. Важно, что купил.

— А вы не заметили — он после этого скоро появился, в магазине? После покупки часов?

— Они все — кто раз в месяц, другие — раз в полгода в магазин приходят. Времени у них мало. Все работают.

Выйдя из магазина. Яровой направился к пристани. И вскоре катер, проходивший мимо, забрал его. И Аркадий снова поехал в Адо-Тымово. Решив про себя дождаться Клеща здесь, пусть он вернется даже ночью.

Яровой сидел один на берегу. Над тайгою повисли хмурые сумерки. А вскоре, укутавшись в лохматую, черную шубу ночи, уснула тайга. Но Аркадий не спал. Он слушал, когда зашумит мотором лодка Беника.

Тот приехал утром. Когда взошло солнце. И продрогший Яровой лишь силой воли удерживал неприятное клацанье зубов.

Беник усмехнулся, увидев его, и спросил:

— Все ждешь?

— Жду, — направился к нему Яровой. Указал на бревно и сказал резко: — Сядь.

— Я уже сидел, — осклабился Клещ.

Следователь был зол. Он потерял целый день. Всю ночь просидел на бревне и промерз до костей.

— Что? Климат не нравится? — усмехнулся Беник.

— Мне не нравится, когда мужчины, уподобившись трусливому зайцу, бегают от разговора. Это низко, если не сказать большего.

— А кто ты такой, чтоб я с тобой говорил?

Яровой напомнил.

— Ну и что? По мне хоть ты кто будь…

— Сядь и веди себя надлежащим образом! — не стерпел Яровой.

Клещ сел. Усмехнулся.

— Покажи часы! — потребовал следователь.

Беник рассмеялся.

— Ты что — коллекционируешь их, что ли? Слыхал я, что ты уже у кого-то взял часы. Наверху! Кажется, у бригадира! Старье! Нашел на что позариться. Ломачье подбираешь? Ишь не можешь себе сам такое говно купить?

— Хватит паясничать! Руку! — потребовал Яровой.

— Промашка! Я никаких не имею. Ни к чему. Счастливые часов не наблюдают.

— Так. А золотые часы свои куда дел?

— Ишь ты! Губа не дура! Вот на что рот разинул.

— Где твои золотые часы? — повторил следователь.

— Ты скажи, чего тебе надо?

— Где золотые часы?

— Нету, — ухмылялся Беник.

— Дорогие подарочки у покойников оставляешь.

— По достатку и подарки.

— Думал ими следы замажешь?

— Какие?

— Убийство Скальпа!

— Что?! Говори, да думай! Где я, а где Скальп?

— Вот оно что? Значит, знаешь, что далеко.

— Догадываюсь.

— Так где ж твои часы?

— А ты поищи! Они не мне, а тебе нужны! Ты и ищи, если интересуешься.

— Я нашел! На Скальпе!

— А теперь докажи, что они мои, — ухмылялся Беник.

— Тебе мало того, что ты перенес? Еще приключений на свою голову ищешь?

— А ты душеспаситель?

— Перестань кривляться! Ведь не баба! Что ты кокетничаешь передо мною!

— А что ты прицепился?

— Чего сбежал? Значит, есть что скрывать! Уже успел узнать о часах Мухи? Свиделись. Проинформировал.

— Я не вижусь ни с кем!

— Откуда же знаешь?

— Да здесь все об этом знают. Вся бригада сборщиков! Рассказали. Хохотали тут, насмешил ты, следователь!

— Смеетесь?

— А что ж нам, восторгаться тобою?

— Ты купил золотые часы в Нышском магазине? В марте был убит Скальп и на его руке обнаружены новые золотые часы. Той же марки, какие в вашем магазине продаются.

— Ерунда все это! Я золотые часы тестю своему подарил. А он умер. Так что — ищи в гробу. На покойнике!

— Вот как! Ну что ж! Осмотрим и труп, — пообещал Яровой.

— Смотри, смотри, — ухмыльнулся Беник.

— А теперь скажи мне — почему сбежал? К кому? Не вздумай лгать. Я ведь был в Ныше. А значит, и у тебя дома. Знаю, что не только сегодня, а и давно ты не живешь с семьей.

— Баб на свете хватает. Так что, к какой я сегодня ездил — это мое дело.

— Ты мне о бабах на говори. Не из-за этого ты сорвался…

С плотов окликнули:

— Бенька!

— Давай быстрее!

— Пора!

— Ну! Привет, следователь! Спрашивай у покойников. Может, они тебе помогут? — вскочил Клещ. И вскоре был уже на плоту. Аркадий последовал за ним, попросив предварительно старшину катера остановить в Ныше плоты, чтоб он, Яровой, успел сойти на пристань.

Едва Яровой заскочил, плоты тронулись, медленно развернувшись, вышли вслед за катером на середину Тыми.

— А не боишься, следователь? — усмехнулся Беник.

— Чего?

— На плотах путешествовать?

— Боится тот, кто думает об этом и спрашивает.

— Что ж! Дело твое! Только всякое бывает.

— А ты меня не пугай, Беник. Я ведь уже пуганый. И, как видишь, жив.

Плоты шли медленно. Напарник Клеща направлял движение плотов. Курил. Стоял спиной к Аркадию и Бенику.

Клещ следил за плотами. Высматривал каждую приподнявшуюся скобу. Вбивал прочно. Бегал от плота к плоту и снова возвращался к Яровому. Тот краем глаза внимательно наблюдал за поселенцем.

— Значит, будешь откапывать тестя? — спросил Беник.

— Придется.

— И охота людям заниматься пустяками.

Аркадий заметил, что Клещ облокотился на багор. Вот крюк багра влез под скобу. Стал вытаскивать ее. Скоба медленно выходила из березовых бревен.

Яровой понял. Клещ делает это не случайно. Сейчас бревна расползутся. Ведь береза, а это Яровой уже знал, крепится скобами с одной стороны. Стоит выдернуть одну скобу и плот разъедется по бревну. А на березе не удержаться. Она крутится в воде. Значит, завидев приближение Аркадия, Клещ специально заманил его на березовый плот. И теперь… Что остается? До другого плота — полтора метра. Как их перепрыгнуть? Стоит чуть не рассчитать и можно угодить на тросы, связывающие плоты. Или в воду. И тебя через секунду накроют плоты. Покуда пройдет плот, можно не вынырнуть никогда. Но скоба уже не держит бревна. А этот — ухмыляется. Как же, в ловушку поймал! Ликует. Заранее. Ему-то этого и надо. Попытается списать на случайность, если Яровой утонет. А и докажи обратное! Плоты и без него разъезжались. Совпадением сочтут. Погибни следователь, погибнет подозрение. А жив останется — скажет, что Беник покушался на его — Ярового — жизнь. И в этом случае Аркадий будет признан потерпевшим и его отстранят от ведения дела. Поручат другому. А тот не таким дотошным окажется. Да и что сможет доказать? И Яровой, собрав все силы, перепрыгнул на соседний, передний плот, такой надежный.

Беник, видев это, опешил, потянулся за веревкой, чтобы успеть связать плот, но веревка не была продета в кольца и беспомощно упала в воду. Рука Беника не успела схватить ее. И Клещ, не рассчитав, бултыхнулся головой в воду. Его тут же накрыл следующий плот.

— Эй! Рулевой! Остановите катер сигналом. Человек в воде!

Рулевой дал гудок. Плоты, пройдя немного, остановились.

И Яровой увидел захлебывающегося поселенца. Следователь перескочил на боковой плот. Потом на последний, стянул с себя плащ, ботинки. Перед глазами стояли лица жены и сына Клеща. Они любили и ждали его. Яровой нырнул в воду, не раздумывая. Ухватив Беньку за телогрейку со спины, он подтащил его к плоту. Помог взобраться. Влез и сам.

— Чего спасал, зачем лез? Иль боялся, что дело за недоказанностью в связи с моей смертью прекратить придется? А тебе хочется отличиться! Так, что ли?

— Молчи! — Яровой с трудом сдерживал ярость.

— Чего кричишь? Я ведь там в воде утопить тебя мог, как раз плюнуть. Ногами обхватить и крышка. И головой в сплетение. И плавал бы ты себе теперь на дне Тыми!

— Ладно, грозилка! Вылей воду из сапог лучше.

— Что ж шум не поднимаешь? Ведь это я тебе подстроил. Плот-то не просто так разошелся. Скобу я вырвал.

— Видел! — прервал следователь.

— А чего ж молчишь?

— Будем считать недоразумением. Случайностью. Совпадением. Хотел меня утопить, а тебя вытаскивать пришлось! Мститель! Ты, что ж, думаешь, что я не знаю, чего ты хочешь? Но это тебе не удастся, Клещ! Я слишком много сил вложил в это дело. А эту случайность могу назвать доказательством. Еще одним. Но для себя.

— Ты ничего не докажешь. И я ни в чем не виноват. Тебя хотел убить! Верно! Как любого лягаша. Я не из страха. Я всех вас ненавижу! Всех! Вы для меня все одинаковы! Я никогда не боялся вас! Слышишь? Никого! А в Ныше или Ногликах зови своих мусоров! Сам скажу, что хотел тебя утопить.

— Нет, не выйдет! Ты просчитался!

— Следить будешь? — вскочил Клещ.

— Расследовать.

— Ну, погоди! Перехлестнутся еще наши пути, — скрипнул зубами Беник.

— Я в этом не сомневаюсь, если ты виновен, — уже спокойно ответил ему Яровой.

В Ныше он сошел на берег, плоты тут же пошли к Ногликам. А на следующий день Яровой вместе с участковым милиционером, депутатом сельсовета, с двумя понятыми — рабочими коммунхоза, раскопали могилу, сняли крышку гроба. Труп Григория в не оттаявшей земле сохранился хорошо. Яровой сфотографировал его. Потом снял часы. Внимательно осмотрел их. Составил протокол осмотра. Оказалось, что часы хоть и были золотые, но довоенного выпуска. Аркадий сфотографировал их тщательно и надел на руку покойника.

А присутствующие на осмотре все, как один, подтвердили, что Григорий носил эти часы постоянно, не менее десяти лет…

И СНОВА АЛИБИ

Яровой поспешил к пристани, где, по словам участкового, находилась милицейская лодка, в которой Ярового обещал доставить в Ноглики работник связи. Услышав, по какому делу он приехал сюда, начальник милиции откровенно рассмеялся.

— Не там ищете, дорогой человек. Мы с этих поселенцев глаз не спускаем. Лично за всеми следим. О каждом шаге знаем. А уж Сеню и Беньку знаю, как свои пять пальцев. Лекции им читаем. Перевоспитываем. Да и отмечаем. На участках бываем постоянно.

— А в марте были? — дрогнул голос следователя.

— Понятное дело! Мы же отчеты по проведенной работе в область посылаем.

— А вы не покажите ли мне графики посещения участков лесорубов и плотогонов? Кто и в каких числах марта посещал Сеню, Беника и Владимира Журавлева?

— Почему же? Конечно, можно. Мы же должны помогать друг другу, не глядя на разделяющие нас расстояния и прочее — искал начальник в столе нужные бумаги.

— Вот, смотрите, — нашел он графики посещений поселенцев.

Яровой подошел.

— Вот март. Смоленцев— это я! Видите— девятнадцатого марта я сам был на участке Сени. Читал лекцию «Моральный облик человека — члена социалистического общества». Вот так. На деляне были все. Вот и отметка. Кроме меня, его участок десятого марта посещал мой заместитель. А в последних числах марта — вот видите— инспектор пожнадзора. И тоже с участковым. И снова отметка — все на месте. Да и куда они могут выехать от нас? Область — пограничная. Без паспорта им ни шагу не дадут сделать. Покуда не очистятся, и мечтать об отлучках не могут. У нас никогда даже не подготавливались побеги. Да и куда? В море? Пешком? Но вы сами понимаете, что это же смешно.

— А плотогоны? Они же почти к устью подходят?

— Вот именно, что почти! Но это только почти! А потом? Куда он дальше денется? На плоту — в Ереван? Так у нас, к сожалению, прямого сообщения нет. А то бы я первый в отпуск нагрянул. На вашем прославленном солнце погреться и винограда настоящего поесть. С ветки. И коньяк… Ох! Столько слышал! А попробовать ни разу не привелось. Не добрался даже на самолете. Чуть до Москвы — и все! Баба все деньги на тряпки промотает… А уж куда там Беньке! В Хабаровске с радости добрался б до водки, сотней брандспойтов не подняли бы!

— А у него кто был в марте?

— А вот смотрите! Я вместе с инженером по технике безопасности, потом опять заместитель. И вот совместно с работниками конторы. Седьмого, шестнадцатого и тридцатого.

Следователь совсем

сник—.Так-то, коллега! У нас хоть и поселение, но порядки жесткие.

— А Журавлев? — спросил Яровой.

— Володька? Да с его головой дальше Ноглик и соваться нечего. Он же чеканутым был! Куда ему кого-то убивать?

— Кто его контролирует?

— Ох! Ну, насмешили! Он же в порту работает. Два раза в день мои ребята его отмечают. Во сколько пришел, во сколько ушел.

— Не понял, — признался Яровой.

— Ну, вахтерами на пропускной кто может работать в порту? Только мои внештатные сотрудники! Куда ж мне его еще проверять? Он весь день на наших глазах работает.

— Да, четкая у вас система, — улыбнулся Яровой, мысленно обругав себя за свою поездку, какую теперь счел смешной и нелепой.

«Да, а часы? Да что там, водят за нос, крутят, смеются, мол, поищи, походи вокруг нас. А мы еще масла в огонь добавим. Они же на всякие ухищрения способны! Вон как Беник с плотом придумал! Хотя чему удивляться? Он же прямо сказал, что ненавидит всех нас. Да и понятно. После Тигильского начальника есть основания. Злость глаза застилает. В каждом — только его видит. Его одного. Вот и мне перепала крупица ненависти», — подумал следователь.

— Ничего, коллега! Все ошибаемся! И я в свое время — тоже! Всякое бывает! — ободрял Ярового начальник милиции.

— Вы мне не сможете оказать услугу?

— Пожалуйста! Рад буду помочь, чем только располагаю, — приподнялся начальник милиции. И полез во внутренний карман кителя.

— Мне нужны два ваших сотрудника.

— Зачем? — опешил начальник.

— Хочу проверить следственную версию.

— Где?

— На деляне у Сени.

— Напрасно. Я вам не советую тратить время попусту. Или вы мне не доверяете?

— Почему же! Я не хочу вас обидеть этим. Но эта версия, если она подтвердится, поставит точку на моей ошибке. И вот тогда я целиком поверю в вашу правоту и признаю свое фиаско. Это дело не просто об убийстве. Оно прежде всего — дело моей совести! Ведь либо я найду убийцу и буду спокоен, что никто не погибнет больше от его руки, либо я сам себе должен буду сказать, что заболев мнительностью, я не имею больше морального права работать следователем и должен буду подать рапорт. Вы понимаете, что для этого мне мало одного вашего слова.

— Я понимаю вас. Но помочь никак не могу.

— Почему?

— Не имею морального права. Во-первых, им нужно работать, а не заниматься пустыми версиями. Да и начальство не поймет. Скажут, что занимаемся не своим, ненужным делом. А я не могу подставлять под удар и подвергать сомнениям авторитет и показатели нашей работы. Во-вторых, не вижу необходимости в этой затее. И, в-третьих, это опасно. Элементарная опасность. Ведь это же тайга! Всякое бывает. А у меня работники солидные. Семейные. А не мальчишки, каким приключения важнее зарплаты! Мы не частные детективы, а официальные работники милиции.

— Ладно. Извините за беспокойство.

— Ничего, не стоит. И я вам советую как коллеге, как человеку, не ходить на деляну. Никуда. Сами лесорубы иногда в беду попадают. Опытные. Не нам чета. Зверь нападет, дерево упадет… а мы потом разбирайся…

Яровой не стал более слушать начальника милиции и, наскоро простившись, вышел из кабинета.

Нет понимания — уж не до помощи — хотя бы обошелся без подобных напутствий. «Коллега!» — злился Яровой на недавнего собеседника. И, глянув на часы, решил навестить Журавлева. До отхода катера в Адо-Тымово времени хватало с лихвой, и, чтобы не терять его впустую, Аркадий захотел понаблюдать за Володькой. Разговорить его. Может, удастся вывести на откровенность. Правда, надежд на удачный разговор было мало.

Следователь подошел к складу, сплошь заставленному штабелями бревен и едва приметил среди них Журавлева. Он сновал между штабелями с рулеткой — измерял и записывал.

— Владимир! — окликнул Яровой поселенца. Тот шевелил губами, что-то записывал в тетрадке.

— Журавлев! — позвал сортировщика Яровой. Человек кивнул головой, дав знать, что слышит. Но все еще сновал вокруг штабеля леса. Вот он поднял голову. Глянул на следователя.

— Вы звали?

— Да, я.

— Что хотели?

— Поговорить надо.

— Только не сейчас.

— А когда?

— Часа через два.

— У меня тоже время ограничено, — Яровой представился.

— Из Армении?! — лицо Владимира стало подергиваться.

— Что с тобою?!

— Устал я. Очень устал, — сел на бревно поселенец. Крупный пот выступил на лбу. Но Журавлев не замечал.

— Так каждый день работаешь? — спросил Аркадий.

— Да. Все время.

— Круглый год?

— Конечно.

— Тяжело?

— Сами видите.

— Почему с приемки леса ушел?

— Там еще хуже.

— С Клещом виделся?

— Нет.

— Как же? А древесину, лес ты у него принимал? Плоты?

— Мне повезло. В тот день он уехал домой, как только подогнал плоты. Я по узлу увидел, что он работает плотогоном. Узел узнал. Спросил его напарника. Ну и ушел. На следующий день.

— А здесь он тебя не нашел?

— Тут порт. На территорию не пустят.

— Как думаешь, он знает о тебе?

— Не знаю. Но я с ним не встречался.

— Сколько леса за день отправляешь?

— Тысячу кубов.

— Ежедневно?

— Да.

— Ас Мухой виделся?

— Нет.

— А откуда знаешь, что он здесь?

— Не знаю. От вас.

— Беник про должок не напоминает?

— Какой должок?

— За Скальпа? Ты ж получил, — следил Яровой за Володькой.

— Нет у меня ничего. Нет денег. И долга нет.

— Значит, Беник не тревожит?

— Нет. Не знает обо мне или забыл.

— И это ты мне рассказываешь? О Клеще! Он забыл? Или не знает. Да этому даже последняя «сявка» на Колыме не поверила бы!

— Вы и об этом знаете?

— Как видишь. Обо всем. И обо всех.

— Тогда что от меня нужно?

— Видишь ли, я знаю, что тебе заплатил Клещ за убийство… Скальпа. Иронией судьбы ты оказался здесь. Рядом с Клещом. И жив. А Скальп убит. Кстати, телогрейку твою в реке я нашел. Ты молодец. В ней все сохранилось. И деньги, и драгоценности.

— Не может быть, — исказилось лицо Володьки. — Не может быть, — задрожал поселенец.

Глаза его помутнели, он упал. Начался приступ. Подъехавшая в это время за лесом машина остановилась. Шофер — громадный мужик смял Вовку в комок. И, удерживая его одной рукой, повел машину к больнице.

Следователь вернулся на пристань, досадуя на себя за неудачный разговор с поселенцем. Для себя окончательно решил — при следующей встрече быть осторожнее с вопросами.

К вечеру катер доставил Ярового на Адо-Тымовские участки.

Старшина, сославшись на занятость, не повез Ярового ближе к Сенькиному участку. И Аркадий решил, не теряя времени, идти пешком к деляне Мухи.

Яровой шел лесом. Здесь тоже недавно прошла вырубка. Вон опилки, щепки, еще и потемнеть не успели. Еще пахнут жизнью.

Здесь работали вольные. Близко от берега. Аркадий остановился, запоминая их почерк работы. Он очень отличался от Сенькиного. Вот береза стоит. С меткой. А не спилили. Интересно — почему? Яровой заметил в ветвях птичье гнездо. Птенцы смотрели на него с любопытством. Уже подросли. Видимо, из-за них, из-за жизней была оставлена жизнь и дереву.

А здесь? Костер был. Ветки жгли. Но кучно. Не разбрасывали. Боялись погубить без надобности хоть один куст, одну травинку. Человек за костром следил, не отходил ни на шаг.

А вон и ель. С меткой, а живая. Почему? Под елью березовые малыши растут. Много. Здесь им тепло и спокойно. Окружили елку хороводом. Будто ребятишки на новый год. А она важничает. Но гоже — для вида. Сама же — заботливой клушкой каждую детскую головку лапами мохнатыми укрыла. От ветра, от стужи бережет. Чужие дети, не ее, а дороги. Щедрая мать, заботливая. Для тайги нет чужого, здесь все свое. Родное. И природа, как добрый человек, бережет саму себя.

А чуть дальше бурундук на пеньке сидит. Насвистывает. Подружку зовет. Толстый живот выставил напоказ. Чем не мужик! Шуба так и лоснится. Три черные полоски по желтой спине бегут. От макушки до самого хвоста. Зверь как зверь. В серьезном возрасте.

Пора семью заводись. Этот не станет подружку фокусами развлекать. Прыгать с ветки на ветку, задрав хвост. Нору приготовил теплую, просторную. Чтоб и детворе привольно было. И пару себе выберет подходящую.

Непуганый зверь. Не обижал его здесь человек. Не тревожил. Вон и от Аркадия не бежит. Спокойно насвистывает. Знает, у каждого свое дело.

А дальше? Ну, это нельзя обойти. Яровой останавливается. Метка на пихте! Но и она жива. Почему? Яровой подходит ближе. Здесь муравейник разместился. Под самым деревом. В тиши и в тени. Муравьи покой любят. Вот и присмотрели место под пихтой. Сруби дерево — и пришлось бы мурашам другое место искать. И многие молодые муравьи, не успев окрепнуть к осени, погибли бы. Вот и пожалел их человек. Не стал тревожить. Верно, очень любил тайгу.

Но что это? Аркадий затаил дыхание. Рыжая сойка села на муравейник. Огляделась вокруг. И затрещала своим неприятным голосом. Потом расставила крылья. Присела ниже, словно на корточках, на муравейник. И замерла. Затихла. Даже глаза прикрыла от блаженства. А муравьи тем временем обрабатывали ее от паразитов своей муравьиной кислотой. После нее сойка забудет про болезни, словно заново на свет родится. И ни одной букашки целый год не заведется в ее пуху.

Недаром муравьев знают, как отменных лесных санитаров. Работяг. Хороших хозяев.

Сойка все еще блаженствовала на муравейнике и даже не оглянулась на проходившего неподалеку Ярового.

Аркадий свернул в лес. Поглубже, подальше от реки. Здесь и теплее, и интереснее.

Ни одного обиженного дерева, ни одного поломанного, помятого куста нет на этом участке. Чистые люди здесь работали. ' Сердце к тайге имели. Любили ее, как самих себя.

А это? Совсем недавно присыпаны землей корни вербы. Чуть не засохла. А теперь оживает. Человек помог. Увидел. Позаботился. И вот уже листья появились. Ветки зазеленели. Соком налились. Подружки уже кроны завели, а верба только оживает. Но ничего. Еще неделя — и наберет силу дерево. Яровой пошел дальше. И удивленно остановился. Затесанный кол говорит о границе участка лесоповала бригады. Дальше работали другие. Их разделило озеро. Голубоглазый пятачок. Светлый, чистый, как кусочек неба.

Аркадий сделал несколько шагов. Из-под ног с шумом разбежались утки. Совсем лысые. Без перьев. У птиц в самом разгаре период линьки. Сейчас они беспомощны. Лететь не могут. Крылья не держат. И утки убегают, прячась в кусты и траву. Сидят там тихо. Не подавая голоса.

Яровой осторожно пробирается, боясь побеспокоить птиц. Они не так давно вернулись с юга. После линьки начнут вить гнезда. Выводить птенцов. Беспокоить нельзя. И Яровой шел осторожно.

Но что это?

— Тьфу, черт возьми! — выругался Яровой и упал, запутавшись в сети. Но почему она здесь? На кого?

Аркадий сорвал кол, за который привязана сеть. И отшатнулся. Эта сеть поставлена на уток. Именно на уток. Вон сколько их попало сюда. Не увидели ячейки. Сунулись головой как в петлю. И бери их голыми руками.

Но кому это нужно? Кому? Какой варвар поставил эту проклятую сеть? Яровой резал ее на куски. Вытаскивал из ячеек попавшихся уток. Они еще живы. И, не веря свободе, спутав друга с врагом, удирали в кусты без оглядки.

Семьдесят три! У кого же это такой прожорливый, ненасытный желудок? Кто мог посягнуть на саму беспомощность? И, воспользовавшись этим природным явлением, оказался свирепее зверя? Ведь сеть поставлена руками человека.

Яровой выдернул второй кол, сломал его, забросил далеко. И, оглядевшись, пошел дальше.

Вот кто-то безжалостно срезал ножом кору с березы. И она, совсем юная, стала сохнуть. Аркадий замазал срез глиной. Слой за слоем. Когда-то точно так спасал яблони, погрызенные зайцами, его отец. Деревья оживали. Со временем вырастала новая кора. Затягивались раны. И береза оживет. Но зачем, за что ее обидели? Кому понадобилась кора? А, костер ею разжигали. Ну и жестокие руки у этих людей.

А это? Почему?

Белка уже не дышала. Повесилась в развилке веток. Но как? Случайно? Хотя нет. Вот дупло. Белки выбирают дупло тщательно. Чтоб никакая опасность не грозила бельчатам. Случайность исключалась. Неловкий прыжок — и тем более. Белка еще не стара.

Яровой внимательно оглядел обрубленные ветки дерева. Здесь, но ним, взбирался человек. Вон грязь на обрубках налипла. Следы сапог. Кто-то дупло ограбил. Забрал у белки все орехи. Какие она бельчатам собирала всю осень. Чтоб до следующего урожая хватило. Л человек обокрал. Отнял все! И повесилась белка. Сама. Перед домом своим. Не могла перенести горя. Не захотела увидеть, как станут умирать от голода бельчата. Не можешь прокормить — умирай. До ягод и грибов далеко. До орехов и того дольше. Как жить? И зверек — не в силах отнять свое у человека — бросил вызов ему своею добровольной смертью. Человек оказался слабее…

«Рука убийцы! Палача! Попался бы мне этот мерзавец!» — побледнел Яровой. И, опустив голову, — настроение вконец испорчено, — пошел дальше.

Участок вырублен до основания. Лишь кое-где покалеченная молодь сгорбилась. На человека смотрит исподлобья, насупившись.

У молодой елки верхушка топором срезана. Зачем? Кто-то прошел здесь бездушно. Молодь не жалея. Вон как косил. Руки удержу не знали. Беду сеяли. Смерть.

Деревья, как сироты, после него даже к земле пригнулись. Чтоб не заметил их человек, оставил в покое, не трогал.

И участок, совсем недавно звавшийся тайгой, стал похожим на погост.

Вон ящерица мелькнула. Без хвоста. Кто-то поймал. Но кто? А она за пенек юркнула. Суматошно в чужую нору сунулась. Ее гонят. А она пищит. Просится. Ведь человек идет! От него добра не жди! Одни хвоста лишили из куража, а этот…

Но вот снова кол. Граница участка. И опять слышен голос бензопилы. Работают. Но кто? Яровой знакомился с людьми по почерку их работы. Здесь лес — как лес. С работой этих людей он уже знаком. Видел. Перед Сенькиным участком их деляна была.

Подошел ближе. Конечно, незавидное место досталось бригаде. Лес редкий. Но и этот не метут подчистую. Вальщик каждое дерево внимательно осматривает, прежде чем за пилу взяться. Работает не суетясь. Вот бензопила запела. Перестойная ольха накренилась. Вальщик вбивает клин и меняет угол падения. Пощадил молодую ольху. Потом огляделся. К березе направился. Та одиночкой всю жизнь прожила. Любила ель. Да далеко до нее было. Не дотянулись ветки. Не прижалась к стволу. Не поделилась, что одной куда как труднее переносить морозы. Так и осталась седою по весне. Сохнуть стала и погибла. Плакала береза вместе с первыми весенними дождями. Вытекал из ее ствола прозрачный сок. Падал на землю крупными слезами.

Летят опилки белые, как седина. Вальщик лицо отвернул. Упало дерево.

Следователь подошел.

— Здравствуйте, — и протянул руку человеку.

— Здоров будь, — ответил вальщик.

— Красиво работаете! — похвалил Яровой и добавил: — Тайгу любите.

— За что и шишки получаю. От начальства.

— Почему?

— Ругался вчера в конторе. Спорил. Кто ж по весне людей в глухомань таежную посылает. Ведь нынче всякая козявка плодится. Спугнем. Беды наделаем. Сейчас, смотри-ка, птица гнездо вьет, заяц шубу меняет, лиса детей молоком кормит, енот только что детей завел. Белки бельчат учат ловкости. Да и деревья — глянь! Береза сок дает. Подождать бы! Ведь ее соком все зверье лечится. Предложил, чтоб весной все без исключения на редколесье работали. Не мешали тайге. Ведь живая она. Оно ведь и на редколесье выборочно лес валить надо! Не все кряду. Ведь вот глянь, вишь, две обнялись. Пихта и рябина. Пихта с меткой. Свали я ее и не только пихта, а и рябина погибнет. С горя. Любят они друг друга. Разве можно разлучать? Люди ведь тоже, бывает, умирают от потери любимого!

— Да, но вам ведь невыгодно работать на таких участках? В зарплате теряете, вероятно, немало?

— Не все ж на деньги измерять. Надо о детях думать. А мне хочется, чтобы и внуки мои тайгу не по рассказам знали. Не бродили среди пеньков, не поминали б меня лихим словом.

— Да, но другие не работают, как вы.

— А им что? Поселенцы. Временные. Им здесь не оставаться. Сорвут куш и уедут. Их руки на деньги падкие. Да и то сказать — кто они? Преступники! Вот и здесь такие. На воле убийцами да ворами были и здесь убивают и грабят. Не людей — тайгу! Все под корень губят. Смотрел я как они черемшу, наш дикий чеснок собирают. Не срезают, как мы, а прямо с корнем выдирают. Глазам смотреть на такое больно. Ведь не родится теперь черемша на тех местах. Мы-то ее срезаем. Да что там черемша! Пилят дерево, а заодно и молодь губят. Тоже под корень. Все живьем губят. Хуже зверей.

— Но ведь не все такие?

— Не все. Я о передовике нашем. Уж сколько мы с ним в соседстве работаем, а до сих пор здороваться с гадом не могу.

— Другие-то хвалят.

— Потому что иначе нельзя.

— А почему?

— Всех в руках держит. Угрозами.

— Но вас-то нет!

— То я! Сумел за себя постоять!

— А другие?

— Они для него ничего не значат.

— Скажите, а вы сами давно в лесу? — спросил Яровой.

— Всю жизнь. Я люблю тайгу. В ней вырос. Здесь и детей ращу. Они у меня добрые. Тоже не могут смолчать, если видят, что кто-то тайгу обижает. Я вот вальщиком работаю. А никак не могу привыкнуть к этому. Не могу деревья губить. Ну, перестой— понятно. А вот — строевой! Это же молодые, высокие, крепкие деревья. Поначалу за каждое дерево с мастером ругался. Особо за березы. Весною начнешь валить, а по пиле сок бежит. И кажется, не дерево — живого человека губишь. Мастер меня за доводы высмеивал, а потом понял. И перестал. Лес-то, он умеет к себе уважение внушить.

— Это верно. Но только не всем оно привилось.

— Ничего! Тайга наша до поры щедра. А в одночасье за грехи и спросить сможет, — завел вальщик пилу и, махнув рукой Аркадию, направился к перестойной осине.

ЭТО НЕ ВОЙДЕТ В ПРОТОКОЛ

Следователь шел тайгой. Вот снова участок Мухи. Яровой старался не смотреть по сторонам. Ему казалось, что здесь стон стоит вокруг. Тайга молила о пощаде.

Через час Яровой пришел на Сенькину деляну. Завидев его, лесорубы-поселенцы отвернулись. А мальчишка в кусты юркнул, бригадира предупредить. Аркадий снял плащ, повесил на стене будки. Решил сходить к роднику умыться с дороги. Среди деревьев заметил возвращавшегося от Сеньки ручного медведя, которого, как слышал Яровой, во время пожара спасли. Он это спасение уже три года отрабатывает, помогая мужикам на деляне. Жалко зверя. В тайге — ив неволе. И все же странно, почему он не ушел от поселенцев? Почему не вернулся в тайгу? Хотя что ж, прирученный зверь уже не тот, каким нужно быть в тайге.

Аркадий полез в карман. Достал коробку с леденцами. В дороге, как ни странно, пришлось бросить курить. Разные папиросы вызывали надсадный кашель. И Яровой, сунув в рот конфетку, умылся в ручейке, вытекающем из родника.

Как хорошо умыться этой водой! Она казалась настоянной на лесных запахах, холодная, она моментально снимает усталость Аркадий легко шел к будке. Он подошел к плащу, чтоб достать расческу, и вдруг почувствовал запах водки. Откуда он? Ведь водки никогда не было в карманах плаща. Но почему же он пропитан ею? Яровой недоуменно поворачивается и вмиг прижимается спиной к стене будки. Разъяренный медведь, поднявшись на задние лапы, шел на Аркадия.

И только теперь Яровой понял, что плащ был специально облит водкой. А все ручные медведи приучены к спиртному. Ведь в неволе их зубы слабеют и начинают болеть. Вот и снимают водкой боль зверю.

Этого лишь раздразнили запахом. А водки не дали. И он, услышав запах человека, которому принадлежал плащ, решил разделаться с ним, с Яровым, какой по зверьему представлению сам выпил, а про медведя забыл.

Аркадий машинально сунул руку в карман. Нащупал пистолет.

Убить? Но за что? Разве зверь виноват? Да и эти — вон как насторожились. Смотрят. Ждут. Что будет? Убить просто. Но они запомнят. Ведь хоть и варвары, а к медведю привыкли. Даже своему ремеслу обучили. Убийцей и зверя сделать хотят.

Как быть? Медведь в пяти шагах.

Яровой сжимал коробку с леденцами, потом поддел крышку. Открыл. Набрал горсть конфет. И, сам не зная зачем, кинул их в морду медведю. И чудо! Медведь жадно накинулся на них. Стал подбирать леденцы. Поспешно совал их в пасть. Вынюхивал, выискивал каждый. Куда делась его злость. У него чесались десны. и зверь грыз леденцы, как ребенок, радуясь им, словно находке. Он забыл о водке. А Яровой этим временем, выпустив из вспотевшей ладони пистолет, свернул плащ, спрятал его в чемодан.

Медведь подошел, скребанул лапой по карману. Яровой протянул ему еще горсть леденцов. Зверь аккуратно слизнул конфеты с ладони. Подошел вплотную к Яровому. Обнюхал лицо. Руки. Сел. Совсем рядом.

И Аркадию стало легче. Медведь признал. Хорошо, что не застрелил. Да и вряд ли бы смог. Ведь однажды медведь спас его. Там, на Карагинском.

Поселенцы говорили о чем-то вполголоса. Недовольно косились на медведя. Сенька даже не скрывал досаду.

«Конечно, плащ оказался облитым водкой не случайно», — размышлял Яровой. Хотели натравить зверя. А от того в ярости чего угодно жди. Но случись с Яровым беда — сказали бы, что не надо было ему соваться на деляну. Ведь зверь ручной, никого не трогал. Ни своих, ни приезжих. Ведь и милиция здесь бывает, и начальство. Кто мог бы предположить, что именно Яровой вызовет гнев медведя? За поступок зверя никто бы не отвечал. А плащ — ну так его можно было и сжечь. Докажи потом! Да и кто бы этим заниматься стал? Лишний раз подтвердилось бы недавнее предостережение начальника милиции.

— Тимка! Иди работать! — позвал Сенька.

Медведь неохотно встал. Поплелся за Мухой. Другие лесорубы тоже пошли на деляну.

Аркадий удивился. Ведь наступили сумерки. Что можно сделать до темноты? И пошел понаблюдать.

Сенька валил березу. Вот она упала. Мужик подошел обработать дерево. Тимка ждал.

Муха повернулся, увидел зверя. Заглушил пилу. Подошел к медведю:

— На леденцы позарился? С-сука! — и ударил медведя ногой в живот. Тимка отскочил. Сенька нагнал его, бил пинками по животу, по спине, по морде. Зверь кричал, отмахивался лапами. Но слабо. Но вот он затих. Угнул голову.

— Прекрати, сволочь! — вышел из-за дерева Аркадий.

— А, и ты тут! Сыщик проклятый! — Муха пошел на Ярового, злой, хуже зверя. Кулаки в пудовые гири сжал.

— Ну, попался! Я знал, что ты придешь! — наступал Сенька.

Следователь понял, надо защищаться.

Поселенец подскочил. Короткий замах и… страшный удар в челюсть чуть не лишил сознания. Яровой стиснул зубы от боли. Резко, ребром ладони ударил по шее. Но Муха устоял. Он схватил Ярового за плечи, сдавил и ударил головой о ствол дерева.

— Кретин! — потемнело в глазах Аркадия. Он вывернулся. И изо всех сил ткнул Сеньку головой в сплетение. Потом — удар в челюсть. Неожиданный, резкий. Снова — по шее. Затем — по печени. Сенька бледнел. Яровой ловкий, подвижный, лишал его возможности двигаться.

Но вот Муха схватил топор. И тут же, получив удар в челюсть, отлетел на несколько шагов. Но снова вскочил.

— Убью!

Яровой резко ударил в висок. Сенька пошатнулся. И вдруг на него сзади навалился Тимка. Подмял поселенца. Не выпускает. Лапой по голове скребет. И только тут Аркадий заметил, что когти у зверя спилены. Он не мог сам себе вырыть берлогу, а потому пользовался жильем человека. Конечно, это было сделано не случайно. А зверь рычал, открывал пасть. Но и клыков не было. Их обломали у него, когда Тимка был еще медвежонком. Обломали не случайно. Он не мог грызть кости. И — даже поймай себе добычу в тайге— не смог бы ею воспользоваться. Вот и ел суп и кашу. От этой не звериной еды болели зубы.

Пасть Тимки раззявлена. Слюна на лицо Сеньки течет. Но что толку! В пасти — злость. Но проучить, наказать поселенца за свои обиды зверь в полной мере не мог.

— И ты, курва, на меня? — вырывался Сенька. Но медведь держал крепко. Не выпускал. Он валял бригадира по траве. Мял его, рычал в лицо, норовил прихватить зубами за горло.

Сенька ударил его коленом в живот. Тимка отскочил. Повалился на траву. И Яровой заметил, что медведь кастрирован. Вот почему он не ушел от людей, вот почему не манит его тайга.

У Тимки не будет медвежат. Никогда! У него отнято все, отнято человеком.

Сенька, корчась от боли, вставал трудно. Тимка уже зализывал живот. И вдруг, глянув в сторону Ярового, рявкнул. Кинулся. Яровой вскочил. И вовремя. Громадная, старая, сырая береза повалилась с шумом. Еще немного промедли — и она раздавила бы следователя.

Дерево было подпилено и едва держалось. Аркадий заметил тонкий трос, уползающий в кусты. Его натянули от дерева. И вот оно рухнуло. Но мимо.

«Снова пронесло», — вздохнул следователь. Лицо Мухи белело в сгущающихся сумерках то ли от боли, то ли от злости.

Тимку задело ветками, но слегка. И медведь, почесывая ушибленные места, досадливо косился в сторону Сеньки.

Поселенец, тяжело ступая, подошел к следователю:

— Отвяжись ты от меня. Отступись.

— Если не виновен, тогда — да.

— Много ты понимаешь в этом: виновен, не виновен. Жизнь-то меня кругом виноватым сделала. Каждая козявка укусить норовит. Нигде покоя нет. Сюда забился, так и то дергаешь.

— Сам виноват, — прервал Яровой.

— В чем?

— Если бы не был виновен, не травил бы на меня зверя, не подпиливал бы дерево. Убивают лишь из мести или из страха! Мстить тебе мне не за что. А вот страх!..

— Ненавижу слежку. Что ты овчаркой здесь около меня крутишься? Что вынюхиваешь?

— Выбирай выражения!

— Выбрал бы я! Не навидался я вашего брата?! Мусора проклятые! Терпенья с вами нет.

— Ничего, потерпишь.

— Ладно. Посмотрим, чья возьмет, — процедил Сенька сквозь зубы. И, подойдя чуть ли не вплотную к Яровому, сказал:

— Хорошо ты меня отделал. Повезло тебе. Я ведь и убить тебя мог вгорячах!

— Я не волк. Не задушишь.

— Смотри-ка! И об этом знаешь! Силен ты, мужик. Все узнал. И драться умеешь. Но… смотри, не путайся у меня под ногами. Сегодня — повезло. А завтра, как знать, что с тобой может случиться. Не попадайся мне на глаза. И близ меня не шастай! Понял?

— Я ведь не в бригаде у тебя. И приказы твои— смешны. Иди, занимайся своим делом. И не забывайся. Думай, кому, и что ты говоришь. Ты битый, но и на тебя есть управа.

— Ну, зови лягашей! Испугался я их, говнюков! Они ко мне только кодлой ездят. Только ты такой один идиот выискался! Или жизнь не мила?

— Почему же? Но дороже своей те, какие ты безвинно погубить можешь.

— А тебе какое до них дело?

— Ты никого не щадил. Ни тайгу, ни зверя. А уж человека — и подавно. Руки у тебя злые. Жестокие.

— С чего им добрыми быть? Они мне помогают за себя стоять. Защищаться. От вас. На кого теперь сетовать? Вы мне жизнь сломали!

— А ты мстишь? Но кто виноват? Ты сам знаешь, за что был осужден. Так при чем тут я? Или любой другой? Ты и на свободе убивал.

— Я не о том.

— О чем же?

— Второй раз ни за что упрятали. Червонец ни за хрен собачий получил.

— А при чем я?!

— Ты? Из их кодлы. Все вы одинаковы. Глаза б мои на вас не смотрели.

—Ладно, обиженный, не тебе— говорить, не мне— слушать. Да и ты сейчас, еще на свободу не вышел, а что делаешь?

— Не выводи! У меня тоже нервы есть и самолюбие.

— В руках себя держать не умеешь.

— Ладно. Забудем. Ты ж мужик, в конце концов. Чего не бывает! Ну, погорячился я! Случается со всяким.

— Я не о себе. Тут бы черт с тобой. За себя я всегда постоять сумею.

— А, этого прохвоста Скальпа имеешь в виду. Так его, падлу, давно пришить нужно было. Много грехов за ним водилось. Но не я его грохнул. А жаль!

— Ладно. Разберусь. Не ты, так расстанемся.

— Скорее бы, — вздохнул Сенька. И, повернувшись, пошел к будке. Окликнул Тимку:

— Топай, падла косматая! Кент кастрированный, дармоед проклятый! Чтоб ты сдох!

Яровой пошел следом, но поселенец повернулся к нему:

— А ты куда? Ежель в будку, то не моги и думать. Нет свободного плацкарта. Все места заняты. Да и не приглашали. Ночуй где хочешь. А в будку не пущу. Духу лягавьего не переношу.

Аркадий остановился. Подумал. Встала проблема ночлега. Он столько дней не высыпался. Спал где попало. На бревнах или в катере. И вот снова. Негде. Даже зверю нашлось место в будке. Медведю. Его позвали. А Яровой остался один на один с тайгой.

«Ладно же! Еще как знать, что лучше», — решил он для себя. И, побродив немного, нашел два дерева. Они стояли рядом. Яровой обломал нижнюю ветку ольхи, положил перекладину. Потом наломал еловых лап. Загородил с обоих сторон подход к деревьям. Получался неплохой шалаш. Аркадий заложил хвойными лапами третью сторону. Потом наломал веток, положил их на траву. Получилось отменное жилье. Без удобств особых. Зато свое. Сам хозяин. Яровой влез в шалаш. Что ни говори, от будки далеко, можно спать спокойно. Рядом с шалашом журчал ручей. Яровой развел костерок. Открыл банку говяжьей тушенки. Достал хлеб. Потом вымыл банку. Вскипятил чай. И пил, улыбаясь в темноту, оттаивая душой.

Впервые в жизни привелось вот так ночевать. Одному. В тайге. Один на один с ночью и костром.

«Совсем неплохо», — подумал он. Ведь все годы работы он и мечтать об этом не мог. А неувязка с ночлегом обернулась в радость.

Сухие ветки горели ровно, обдавали теплом. Дым от костерка выгонял из шалаша назойливое комарье. Яровой блаженствовал, впервые за эти дни. Он постелил плащ и собрался гасить костер. Как вдруг услышал за спиной осторожные шаги. Яровой резко встал.

В нескольких шагах от него стоял напарник Сеньки. Воровато озирался.

— Как видишь. А что тебе нужно?

— Да вот я решил навестить. Скучно поди-ка одному?

— Хочешь компанию составить? — спросил следователь.

— Ага!

— Ну что ж! Подходи ближе. Садись, — внимательно следил за мужчиной Аркадий.

Тот подошел. Оглядел шалаш:

— Неплохо устроился.

— Меня устраивает.

— Молодец! Как истинный лесник нашел выход, — улыбался поселенец.

— Ничего мудрого.

— А я вот тут тебе поесть принес. Все ж зря Сенька вот так с тобой. По-хорошему надо. У нас не принято гостей обижать.

— Я не гость.

— Но ведь человек! Покормить надо, место отвести. Чтоб по-людски. Мало что не поладили меж собой. Хлебом и кровом обходить никого нельзя.

— Я не голоден, — прервал его Яровой.

— Брезгуешь мною?

— А при чем тут ты? Ведь о хлебе говоришь. А я сыт.

— Не веришь?

— Кому? — заподозрил Яровой неладное.

— Думаешь, прислали? Я сам пришел. Ведь ты меня из-под дерева вытащил.

— Но ты из-за меня под него и попал, — удивился Яровой неуклюжему напоминанию.

— Я вот тут кое-что… — стал разворачивать мужик сверток.

— Не надо. Нет необходимости.

— Обижаешь. Я с чистым сердцем к тебе.

— А я и не сомневаюсь.

— Тут вот мясо. Оленина. Очень хорошая. Свежая. Ешь. Пока горячее. Хлеб тут имеется. Вчера привезли, — торопился мужик, раскладывая на газете порезанное мясо, хлеб.

— Я не хочу.

— Слушай, у нас по таежному закону гостю нельзя отказываться от еды.

— Ладно. Но будем есть так, как у нас — на Кавказе, — предложил Аркадий. И тут же заметил, как мужик насторожился. — Ты говоришь — я гость! Значит, ты хозяин. А у нас заведено — хозяин ест первый кусок.

— Но я ужинал. Вместе со всеми.

— Я тоже. Правда один. Но это неважно. Ты принес. И говоришь о своем обычае. Нельзя отказываться. Я и не отказываюсь. Но и ты должен мой обычай выполнить.

— Но я по горло сыт.

— Ешь, — подступил Яровой к мужику, протягивая ему кусок мяса. Тот отшатнулся невольно.

— Ешь! — потребовал следователь.

— Этотебе!

— Нет! Обоим!

— Я ж к тебе, как к человеку, — отвернул мужик лицо от мяса. Яровой уже уловил едва слышный запах цветов аконита. Борец — та его называют в народе. Сильный яд этого растения убил не одну жизнь в тайге. Мясо варилось вместе с аконитом и впитало в себя весь яд. К тому же, пока ломал хвойные лапы, поранил палец. И теперь его неприятно поламывало, ведь мясо соприкоснулось с раной.

Аркадий положил мясо на газету, сунул руку в банку с чаем. Это самое верное средство дезинфекции. Палец перестало ломить. Прошло и жжение.

— Боишься, следователь?

— Кого?

— Не знаю.

— Пошел вон! Живо! А ну! Чтоб не видел тебя! — прикрикну Яровой.

Мужик отступил в ночь. Пятился от следователя. Яровой посидел еще немного у костра и пошел спать.

Утром, когда он вылез из шалаша, увидел мертвую лису, что позарилась на мясо — вчерашнее угощение. Лиса, видно, недолго мучилась. Яровой пожалел, что не сжег мясо на костре.

Сегодня он решил встретиться с лесником урочища и с мастером соседнего участка. Вместе с ними надо обойти все Сенькины деляны вырубленные за последние полгода. Собрать сведения, сколько леса вывезено фактически с делян. Эти цифры обязательно должны быть у лесника. А мастер должен определить, за какое время произведена вырубка.

ЛЕСНИКИ

Лесника он нашел вскоре. Тот ругался с Сенькой. Грозил найти на него управу у начальства. Седой широкоплечий старик не мог сдержать возмущения:

— Анчихрист проклятый! Нешто глаз нет! На что столько молоди загубил, супостат окаянный! Смотри! На сотне метров тридцать посадок задавил! Чтоб твои бельмы лопнули, исчадье зла!

— Чего орешь? Заглохни, старый пень! Иди, жалься, труха вонючая! — орал на него Сенька.

— Погибели нет на твою башку! Хоть бы рысь тебя задрала!

— А ну! Валяй отсюдова, покуда костыли тебе не переломал, — подскочил к леснику Муха. Старик плюнул и отошел от поселенца, моргая обиженно, часто, зло.

— Вы лесник этого урочища, отец? — подошел к нему Яровой с уверенностью, что не ошибся.

— Ай, мил человек, какой я нынче лесник? Был лесник, а теперь одно званье осталось. Лесник — это хозяин леса? А коль его нет, то и хозяин не нужен, — едва сдерживал слезы старик. И продолжил: — Нет на Сеньку управы. Нет ее.

Яровой оглянулся на звук шагов. К ним подходил парень, так похожий на лесника.

— Вот познакомьтесь. Мой внук. Студент. Будущий прокурор. Пусть хоть он в люди выбьется. Мне не довелось, так Юрка этого обормота к рукам приберет, — указал старик на парня.

Яровой протянул руку. Представился.

— Юрий, — назвался внук лесника и пожал руку следователю.

— На каком курсе учишься? — спросил Яровой, внимательно наблюдая за лошадьми, уходившими с деляны Сеньки.

— На четвертом.

— Где учишься?

— В ДВГУ. Это Дальневосточный государственный университет. Во Владивостоке.

— Заочник?

— Да. Учусь и работаю.

— А где работаешь?

— Деду помогаю. У нас с ним два участка.

— Послушай, Юра, у меня к тебе одно дело есть. Временем располагаешь?

— Конечно.

— Тогда подожди, — и, повернувшись к леснику, попросил: — Вы сможете меня подождать? С полчаса.

— Отчего ж! Могу, — отошел в сторону старик.

Яровой с парнем говорили недолго. Аркадий попросил Юрия понаблюдать, выйдет ли с деляны лошадь с веткой в уздечке. Если выйдет — запомнить какая ветка, как и с какой стороны вдета. Посмотреть, вернется лошадь с нижнего склада с веткой или без нее. Запомнить возчика. И понаблюдать, отлучится ли с деляны бригадир. Если отлучится, то на какое время. Если будет возможность, понаблюдать куда он пойдет.

Парень схватывал все с полуслова.

— Знаете, постараюсь сфотографировать конягу с этой веткой. И бригадира. Если удастся.

— Это еще лучше, — обрадовался Яровой и добавил:

— А еще посмотри: бревно одно у этой лошади должно быть помечено. Запомни метку. Хорошенько.

— Я возчиков знаю. Они мне доверяют, — сказал парень.

И вскоре, обговорив еще кое-какие детали, они условились встретиться в полночь в зимовье лесника, где Юрка предложил ночлег Яровому.

— Нет. Ночевать я буду в шалаше. Чтоб Сенька не заподозрил. Нас не должны видеть вместе, — предупредил Яровой парня.

Юрий ушел. Аркадий догнал лесника и, найдя мастера соседнего с Сенькиным участка, они, теперь уже втроем, пошли проверить деляны выработки Мухи.

Лесник достал из-за пазухи тетрадь. Толстую, старую. Сверял каждый кол по номерам в тетради.

— Это первый участок. В ноябре прошлого года его дали Сеньке. Тут семь делян. Сгущенность леса отмечена первой сеткой. Самой высокой. Тайга тут была густая, — говорил лесник.

— Как это выразилось в кубометрах?

— Не менее тысячи кубов взяли с деляны, — ответил мастер Яровому.

— Да погоди ты! У меня точные цифры есть. Вот смотрите, со всех этих делян они вывезли девять тысяч кубометров леса. Это только древесины высшего сорта. А вот первый сорт — отсюда же — две тысячи шестьсот кубов. Это на наши мебельные фабрики. И четыреста восемьдесят два куба — лес второго сорта. На свои — местные нужды. Всего двенадцать тысяч восемьдесят два куба, — показал лесник записи следователю.

— А за какой промежуток времени они выработали этот участок? — спросил Яровой.

— Он пришел сюда в ноябре. И работал до марта. Потом их перевели на тот участок, где они и теперь работают, — сказал мастер.

— Какого числа они закончили этот участок?

— Пятого марта, — уверенно ответил мастер.

— Так точно помните?

— Еще бы! Пятого у нас стыковка участков была. Ну и мой бригадир подрался с Сенькой. На почве морально-этических разногласий. Вечером меня и бригадира на партбюро вызвали. Обоим по выговору влепили. С занесением в учетную карточку. За нарушение трудовой дисциплины на участке, — невесело усмехнулся мастер.

— А Сеньке? — спросил лесник.

— А он что — партийный? Он же бандит!

Все трое рассмеялись.

— Так вот он на следующий день переезжать стал. На другой участок. А пятое марта я помню, — продолжил мастер.

— Скажите, отец, а у вас эти цифры по выработке леса откуда? Вы что, сами замер делаете? — спросил Яровой.

— Конечно. И в лесничество докладываю.

— А цифры, кубатура вам зачем?

— Это для отчета. Мне потом на эти площади утверждают план посадок. Мы ж потом премии получаем за выращенный и сохраненный, взамен вырубленного, лес. Потому и слежу.

— А лесничество не пользуется данными леспромхоза о площади вырубленных участков?

— Как же? Леспромхоз отчитывается. Моему начальству. И выработки участков обговаривают.

— А по кубатуре, сданной государству, сверки делаете? Ваши замеры и Сенькины — сверяют?

— Этого не знаю. В нашей бухгалтерии грамотеев и без меня хватает.

Следователь повернулся к мастеру.

— А вы не заметили, в марте Сенька отлучался куда-нибудь с деляны?

— Не знаю. Я на него смотреть не мог. Была бы моя воля, не допускал бы такого подлеца в лес.

— Почему?

— Он вредитель! — не сдержался лесник.

— Объясните, — попросил Яровой.

— Очень просто. Ведь вот березу когда нужно валить, пенек должен оставаться от тридцати восьми до сорока одного сантиметра. Это потому, что молодые побеги — детки остаются защищенными. И при остатке ствола легче переносят непогоду, быстрее растут. Они крепче, чем свободная поросль. Детки обычно от корней растут. И как только набирают силу — «съедают» пенек. Высасывают из него все. Но и выживают только за счет пеньков. И размеры остатка установлены давно. Сенька никогда этого не придерживается. И оставляет пеньки от семнадцати до двадцати сантиметров. Зачастую не только не оставляя молоди защиту, но и срезая самих малышей. Они покуда малы — прижимаются к стволу березы. Он и их губит. Старых и малых враз. Если каким и повезет уцелеть, так без защиты остаются. А в этих случаях лишь трое из десяти выживают, тогда как при пеньке — все десять целы. Это же восстановление взятого у тайги. И самое надежное. Мы ж почему говорим — подсадки. Это значит посадить рядом со взрослым, крепким деревом — молодь. То есть отдать под присмотр. На догляд. В дети. И из подсаженных деревьев девяносто процентов — выживают. А вот из посадок, это когда молодь самостоятельно растет в грунте на свободном массиве — тридцать, а то и сорок процентов саженцев — погибает. Я эти посадки детдомом зову. Приютом для сирот. Вот на участках Сеньки придется делать сплошные посадки. Выкорчевывать пеньки, пахать и сажать деревья. Пока они в силу войдут, сколько лет пройдет? А вот у них, у соседей, все пойдет во много раз быстрее. Там только подсадки будут. Усыновление. Так приличнее понять, — сказал лесник.

— А вы не пытались узнать, почему он так делает? — спросил следователь.

— И так понятно, — чертыхнулся мастер.

— В чем же дело?

— За кубатурой гонится. Спилим ниже — размер бревна больше. Это же всем понятно.

— Начальству говорили?

— Они сами не без глаз. Видят.

— И как реагируют?

— А что? С них не молодь, выполнение плана требуют. Говорят, молодь и восстановление леса — забота лесничества. Пусть у них и болит голова. Нам какое дело? Дальше сегодняшнего дня ничего не видят. Хотят жить спокойно. Лучше выполнить план. Выговоры не хотят получать.

— А за что ваш бригадир с Сенькой подрался? — спросил Яровой у мастера.

— За это самое, о чем сейчас говорили.

— Так, а Сеньке сошла с рук драка?

— Он передовик. Не придали особой огласки. Да и вину на моего бригадира свалили. Мол, коммунисты должны быть выдержанными.

— Вот смотрите, видите — детки спилены, — нагнулся лесник.

— Не впервой, — махнул рукой мастер.

Аркадий замерил остатки. Взял наобум несколько пеньков. Их высота не превысила двадцати сантиметров.

— И вот еще одна деталь. Приказом было доведено до сведения всех бригад — не оставлять обрубленные ветки в лесу более двух дней. Сжигать сразу. Чтоб не заводились гниль и паразиты. А Сенькина бригада — бывает по десять дней не убирает за собой ветки. Покуда куча выше деревьев не соберется. Тогда подожгут. А это запрещено пожнадзором, — жаловался старик.

Вечером, когда уставший Яровой вернулся в шалаш, он слышал, как гудит, работает на деляне Сенькина бригада. Валится лес, звенит топор, ругаются чокеровщики, раскряжевщики. От их голосов стонала тайга.

Аркадий задумался.

Да, загадочное убийство, если это убийство. И покойник… Ануш говорила, что он жил на квартире в Ереване и не был прописан. У него в комнате она ни разу не была. Авангард сказал, что не хочет ее компрометировать и показывать знакомым, покуда они не расписаны. Даже ей показалось странным в те дни, что он хотел при росписи перейти на ее фамилию. А после какого-то случая в ресторане стал пуглив. И, когда она в шутку предложила провожать его, он, к ее удивлению, не отказался, а даже обрадовался. И еще… Эти его часы. Да, но пять точно таких часов Аркадию, словно в насмешку, показали лесорубы Сенькиной бригады. Издевка, что же более?

Откровенная насмешка. У всех на обороте часов буква «С» стоит. Кто говорит, что по названию ущелья Скалистое память имеет, вот и пометил. У других-то сын Сергей, то жена — Софья. И все ухмылялись. Уверены. Да, но если Сенька в марте перебирался с участка на участок, значит, с шестого несколько дней у него не должно быть выхода леса. Надо проверить. И цифры лесника. Ведь по его словам бригада дала по три тысячи кубометров леса в месяц. А прораб говорил о тысяче, тысяче двести! Существенное расхождение. Надо проверить данные лесника в лесничестве. Ведь если старик прав, то одно преступление могло породить второе.

Яровой не заметил, как стемнело. Он думал о Скальпе, о Сеньке, о Клеще и о Трубочисте. И уснул.

— Яровой! Яровой! — услышал он вдруг шепот.

Аркадий проснулся.

— Скорее в зимовье идите! — позвал голос Юрки. И тут же парень исчез, словно растворился в тайге.

Яровой оглянулся. И пошел к дому лесника. До него километра два. Аркадий знал, к старику из Сенькиной бригады никто не приходит. Незачем. Да и отношения не те.

Яровой вошел в зимовье. Старик сидел у печки, грел спину. Стругал какой-то сучок. Юрка сидел за столом, читал.

— Доброе утро, — улыбнулся Яровой хозяевам.

— Проходите. Зазяблись верно совсем? — спросил старик и, повернувшись к внуку, сказал:

— Оставь покуда науку. Она голодную требуху не любит, давай поесть поставим.

Пока ели, щеки парня горели румянцем нетерпения. Он торопился. И, едва тарелки опустели, первым вышел из-за стола. Старик убрал тарелки. И, собрав их в таз, вышел из дома помыть в ручье.

Юрка тут же подсел к следователю.

— Лошадь с веткой вышла с деляны в десять утра. Я сфотографировал. Ветка с листьями, вдета в уздечку слева. Листьями вверх. Ветка по форме напоминала ладонь, поднятую кверху. И еще — конец ветки срезан под острым углом, — торопился парень.

Аркадий был доволен наблюдательностью Юрки и слушал внимательно.

— Бревно я не фотографировал, чтоб не вызвать подозрения у возчика, но запомнил хорошо. Это был средний хлыст слева. Ель. По стволу стрела была вырублена топором. Острием к комлю. И одна засечка. По коре. Рядом со стрелой.

— Молодец, — похвалил Яровой парня. Щеки того покраснели.

— Возчик видел, как ты ветку фотографировал?

— Он сам попросил меня увековечить его рядом с клячей. Я сделал четыре кадра. Два на ветку. Два на возчика. Он мне заказ дал на шесть фотографий. Для всех родственников.

— С деляны бригадир отлучался?

— Да. Я весь день проторчал около них до самой темноты. Делал вид, что изучаю засоренность тайги клещами. А бригадир работал, пока совсем темно не стало. Ну, думаю, зря я время на него потерял. Но решил до конца никуда не уходить А они поужинали и спать легли. Я под деревом, в кустах, неподалеку устроился. Спать охота. Комары донимают. Хотел было в зимовье вернуться. Вдруг слышу — дверь будки скрипнула. Ну а глаза к темноте привыкли. Вижу — Сенька. Так тихо от будки; отошел. Я за ним. Он — в тайгу. Я крадусь. Глянул на часы — ровно полночь. Так километра три я за ним пробирался. Спасибо, что дед научил меня неслышно по тайге ходить. А бригадир часто; останавливался. Да, забыл, он же к шалашу вашему подходил. Заглядывал. Но не влезал внутрь, — вспомнил Юрка и продолжил: — Вышел он к реке. Сел на берегу. Вниз по течению от нижнего склада — километра два будет то место. Закурил. К нему минут через двадцать на моторной лодке кто-то приехал. Сенька огляделся — и к нему. Второй спросил его: «На хвосте» не приволок лягаша? Бригадир сказал: «Он спит». Потом они переехали на другой берег. Я ждал его часа два. Потом услышал, как лодка подходит. Сенька выскочил. А тот, второй, уехал.

— Больше ни о чем не говорили они?

— Нет.

— Какою дорогой он на делянкувернулся?

— Тою же. Какой ипришел.

— Ты уверен, что они быливдвоем?

— Темно было. Но голоса только дваслышал.

— Во сколько он вернулся вбудку?

— Без четвертитри.

— Всеспали?

— Конечно. Он так же крадучись вошел, как и вышел.

— Ты не заметил, ничего он с собою не нес, когда шел к реке или обратно?

— В руках ничего не было. А за пазухой или в карманах — не разглядел. Темно было очень.

— Он сразу в будку пошел?

— Да.

— К шалашуподходил.

— Да. На обратном пути тоже. Опять заглядывал к вам.

— Так, Юра, я сегодня поеду в Адо-Тымово. И попрошу тебя, посмотри за бригадиром. Будет ли он исчезать в мое отсутствие? Снова заметь все. И за веткой проследи. Не только с деляны, а и с нижнего склада.

ДЕНЬГИ ДЛЯ ОДЕССИТКИ

В этот день Яровой сел в кабину трактора прямо на деляне. И поехал к нижнему складу. А через три часа он был в Адо-Тымово.

Весь день он провел в конторе леспромхоза. Долго изучал в бухгалтерии данные о выработке бригад за каждый месяц. Проверил показатели работы Сенькиной бригады с ноября по март. Цифры существенно расходились с теми, какие были получены от лесника. Вместо двенадцати тысяч кубометров древесины — по сводкам значилось лишь восемь тысяч. И в марте с шестого по девятое во время переезда бригады на другой участок не простой, а рабочие дни. А с выходом древесины все, как обычно. И Аркадий решил встретиться с директором леспромхоза.

Тот разрывался на части. Одной рукой держал телефонную трубку. Говорил. Другой рукой писал. Головой покачивал — ругал секретаршу, глазами Ярового спрашивал, что ему понадобилось?

— Я подожду.

Директор указал на стул. Пригласил сесть. И, освободившись едва, глянул на Аркадия. Тот назвался. Но Яровой предупредил его вопрос:

— Я хочу узнать, как работает бригадир-поселенец…

— Сеня?

— Да. В принципе я кое-что знаю, хотелось, бы знать ваше мнение. Довольны ли вы его работой? Всегда ли он выполняет ваши указания? Были ль нарекания в его адрес? Как он относится к коллективу, а коллектив — к нему? И, главное, его показатели?

— Он — передовик! Этим все сказано.

— А указания?

— Он получает их от прораба и тот никогда не жаловался на поселенцев.

— Как показатели? Они вас устраивают?

— План он всегда выполняет. А какого руководителя такое не устроит? За таких, как он, бригадиров — любой леспромхоз держаться будет.

— Скажите, лесники на него жалуются?

— Они на всех жалуются. На нас. Мы же заготавливаем лес. Для государства! Сдаем. Не в свой карман кладем! А лесникам не нравится, что год от года планы на заготовку повышаются, растет спрос на лес количественно и качественно. А они за каждое дерево жалобы на нас писать готовы. Ох, и склочный народ!

— Скажите, вы встречную сверку с лесхозом проводите?

— Какую?

— По заготовленной древесине на делянах?

— Нет.

— А почему?

— Нет необходимости. Мы с момента повала и до момента отгрузки — шесть раз проводим пересчет кубатуры. Внутренний. Это ж все равно, что доход своего предприятия дать обсчитать соседу-врагу.

— Почему врагу? — удивился следователь.

— Да очень просто. Мы с лесхозом все время в ссоре. То они из-за нас взыскания и выговоры получают. То мы из-за них. А все потому, что не будь нас— жили бы они спокойно. А мы им работу подкидываем — посадки, подсадки. К тому же мы премии получаем за выполнение плана, а они только за сохранность, да и то мизерную. Но я же не виноват. Не я назначаю размеры премий.

— Скажите, много у вас участков с первой сеткой сгущенности леса?

— Имеются, а что?

— Сколько в среднем можно взять с первой сетки с квадратного километра?

— Около двух тысяч кубов.

— А точнее?

— Ну полторы, тысячу восемьсот, смотря какой вальщик работает.

— Ну, Сеня?

— Этот хорошо возьмет.

— Значит, почти в два раза план перевыполнит?

— Само собою.

— А почему же по сводкам бухгалтерии он с семи квадратных километров взял лишь восемь тысяч кубов?

— Значит, больше не смог.

— А первая сетка? Вы же сами…

— Значит, ошиблись.

— В обсчете кубов?

— В определении сгущенности. Значит, это была не первая, а вторая сетка.

— Кто определяет сетки сгущенности?

— Лесхоз. А они и кустарник готовы преподнести, как лес.

— Если так, то у вас нередко должен был возникнуть недобор леса с делян? — спросил Яровой.

— Ругались мы.

— Ну, а официально, вы доводили до сведения руководителей о завышении сеток, недоборе?

— Нет.

— А почему?

— Да ну их. С ними попробуй сцепись, рад не будешь. К каждой мелочи цепляться начнут.

— Как выходите из положения?

— Какого?

— С недобором?

— Скребем все подчистую. Кроме молоди. Нас за невыполнение плана не похвалят.

— Имеются бригады, не справляющиеся с планами? — спросил Яровой.

— Нет. И не было.

— Они у вас что, с одинаковыми возможностями работают?

— Конечно. О всех бригадах заботимся, — внимательно посмотрев на Ярового, начальник спросил: — А, собственно, что вы хотели?

— Скажите, если бригада закончила один участок и уходит на другой, ей даются дни на переезд?

— Разумеется.

— А как они оплачиваются?

— Рабочими днями.

— Все члены бригады занимаются переездом?

— Нет. Вальщик работает. Он переезжает первым.

— И выход древесины есть?

— Конечно. Бригада не должна терять на заработке.

— Но ведь остальные заняты переездом?

— Значит, половина бригады была на повале.

То же самое сказал Яровому и главбух леспромхоза.

«Надо побывать в лесхозе», — решил для себя Аркадий. И, пока еще было время, он встретился с почтальоном села. Узнал, что никогда и ниоткуда Сенька не получал ни писем и никакой другой корреспонденции. И сам никому ничего не посылал.

В сберкассе села он внимательно изучил вклад Сеньки. На его счет перечисляла деньги бухгалтерия. Но вот в январе со счета была снята крупная сумма. Яровой записал дату и сумму. Еще раз встретился с почтальоном.

— Нет, денег Сенька никому не отправлял. У нас никто таких сумм не посылал никуда, — ответил человек. В магазине бригадир тоже ничего не покупал. И Аркадий решил снова поехать в Ноглики.

В районном узле связи ему ответили, что не знают человека, интересующего его. Что ни прямо на деляну, ни на востребование писем на имя Сеньки не было. Подняли корешки переводов. За последние полгода. Но и там фамилии бригадира не значилось.

— Тогда еще одного посмотрите, — попросил Аркадий и назвал фамилию Клеща.

— Он в Ныше живет, там и спрашивайте, — ответили ему.

— Там я узнавал. Но, женщина, я прошу вас убедительно. Это очень серьезное дело. Если вы мне сейчас скажете, что писем не было, а потом окажется, что они были, у вас могут возникнуть серьезные неприятности.

Женщина еще раз внимательно посмотрела удостоверение Ярового.

— Понимаете, у него жена…

— Я слышал.

— Так вот, он переписывается с женщиной.

— Из какого города? — спросил следователь.

— Из Одессы.

— Адрес есть?

— Она присылала на востребование. Без обратного адреса.

— Почему же от женщины?

— Почерк женский. Мы в этом не ошибаемся.

— А он ей письма посылал?

— Да. Но мне ее адрес ни к чему. Не запомнила.

— А переводы ей он посылал?

Женщина замялась. Замолчала.

— Я вас спрашиваю, — повторил следователь.

— Был перевод. Очень крупный. Видно, хочет после поселения к ней вернуться. Забрать сына. А перед тем выслал, чтоб она успела все приготовить к их приезду заранее.

— Найдите корешок перевода, — попросил Яровой.

Женщина вскоре нашла корешок перевода. Подала его Аркадию.

Сумма удивляла. Она была ровно втрое больше той, какую снял Сенька с вклада.

Втрое? И моментально догадка — словно осенила…

Изъяв корешок денежного перевода с одесским адресом, — Яровой созвонился с прокурором района, договорился о встрече.

Через два часа Аркадий вернулся в районный узел связи и передал его начальнику свое постановление о наложении ареста на корреспонденцию трех интересовавших его поселенцев.

— Все телеграммы, письма, бандероли, посылки, которые будут приходить в их адрес или отправляться ими — на основании этого постановления и санкции прокурора подлежат изъятию, — втолковывал Яровой оторопевшему начальству.

— А как же тогда насчет тайны переписки? — возмутилась недавняя собеседница Аркадия. Как уже понял Яровой, она сочувствовала Клещу в его неудачной женитьбе и потому так неохотно выдала его переписку с одесситкой.

— Когда существует тайна нераскрытого преступления, тайну переписки подозреваемых закон мне, следователю, разрешает нарушить. Конечно, это временная мера. На вас, как и на других граждан, эта исключительная прерогатива не распространяется. Что поделаешь, когда мы арестовываем преступника, то нарушаем, причем сознательно, его право на свободу и на неприкосновенность личности. Но не утратил ли он эти свои права, когда совершил преступление? Конечно, да. В данном случае все обстоит иначе. Я не могу утверждать, что эти трое совершили преступление, которое сейчас расследуется. Каждый из них — подозреваемый, но не больше. Не исключено, что ознакомление с корреспонденцией может дать не только улики против кого-либо из этих поселенцев, но и снять подозрение. Следственная практика знает и такие случаи.

Говоря это тоном более сухим, чем ему хотелось бы, Яровой следовал своему давнему правилу: мало заставить выполнять свои указания, нужно еще и объяснить в пределах допустимого для чего это нужно. И тогда можно рассчитывать не просто на добросовестное исполнение, а на осмысленную помощь…

— Хорошо, чем еще можем быть полезны? — как бы подтверждая мысли Ярового спросил молчавший до этого начальник отделения связи.

— У вас фототелеграф имеется?

— Да. У нас, поскольку весь Сахалин — область пограничная, фототелеграф стал действовать давно, — поправил начальник на своем кителе орденские колодки. Дескать, и мы, северяне, идем в ногу с веком.

— Тогда прочитайте внимательно вот эти документы и позаботьтесь, чтобы их содержание не стало известным никому, кроме вас и телеграфистки — протянул Аркадий заготовленные им в прокуратуре тексты. — И еще прошу проследить, чтобы все было передано дословно, без искажений, — добавил Яровой.

— Она передаст, — кивнул начальник в сторону женщины. — «Начальнику Одесского уголовного розыска, — шевелил губами, вчитываясь в текст, начальник—… В порядке этого отдельного поручения прошу выполнить оперативно-розыскные и следственные действия, — бубнил начальник, демонстрируя Яровому свое умение продиктовать даже такую необычную телеграмму. Аркадий не прерывал и начальник уже увереннее продолжил: — Установить: получила ли некая Зоя Русакова, проживающая в Одессе на улице… дом два, перевода пятнадцати тысяч рублей, отправленного с Сахалина в январе сего года. Если нет, то по какой причине. И кто получил деньги вместо нее. Если да, то чем она объясняет получение столь значительной суммы от упомянутого поселенца по кличке Клещ. В каких отношениях (в деловых, интимных и т. п. находились Русакова и Клещ до того, как он был осужден. Что их связывало. С. какого времени и как часто Русакова поддерживала переписку с Клещом и каково содержание писем. В особенности полученных с Сахалина. Все о личности Русаковой, о ее прошлом и настоящем. Была ли судима, работает ли и пр. Как Русакова потратила полученную сумму (или ее часть). Если не потратила — как намеревалась (намерена) это сделать? Не выезжала ли Русакова в Ереван на протяжении последних полутора лет. Если да, где жила в Ереване и чем занималась. Когда вернулась. В частности, не была ли Русакова в Ереване в феврале — марте этого года. Знает ли она Авангарда Евдокимова по кличке Скальп. Если нет, то знает ли она человека с его приметами. Фото Евдокимова, фото трупа с детальной съемкой имевшихся татуировок — прилагаю. Фотокарточку Русаковой вышлите в уголовный розыск майору Геворкяну…»

— Хватит, — прервал начальника Яровой. — Мне пора идти.

Но начальник уже начал читать текст второй телеграммы. Увлекшись, он то ли не расслышал, то ли не обратил внимания на слова Ярового и все так же монотонно басил:

«Установите, проживала ли в гостиницах Еревана или окрестных населенных пунктах жительница Одессы Русакова Зоя. Прописывалась ли, снимала ли комнату без прописки в интересующий меня период. Полученное из Одесского уголовного розыска фото Русаковой предъявите для опознания владельцам сдаваемых в наем квартир, домов, парикмахерам, маникюршам, официантам ресторанов, банщицам. Проверьте корешки билетов аэрофлота, не вылетала ли из Еревана…»

Следователь, одевшись, не прощаясь ушел.

Начальник и внимательно разглядывавшая татуировки Скальпа женщина не заметили ухода Ярового. А он шел, улыбаясь. Подумалось: «Для этих почтовиков с их обыденной монотонной работой такие телеграммы— как найденный случайно детективный роман. Без обложки и титульного листа. Без начала и конца… Конечно, передадут тексты, не пропустив ни одной буквы. Поняли, как важно их скромное участие в этом деле…»

Аркадий мысленно анализировал сведения, полученные им в прокуратуре района. Визит к прокурору был запланирован давно, еще на Камчатке. Тогда Яровой смог сообщить в Ереван адрес, по которому жил Авангард Евдокимов. Зная, что ему не миновать посещения Ногликского района, попросил встречную информацию слать в районную прокуратуру. Все последнее время Яровой при каждом удобном случае звонил прокурору, справляясь о корреспонденции из Еревана. И вот сегодня прокурор вручил Аркадию пакет. В нем были: протокол обыска комнаты, которую снимал Евдокимов, протоколы допросов хозяйки, которая сдавала эту комнату в наем, соседей. Имелись в пакете и другие документы со сведениями, интересующими Ярового. Хорошо поработали парни из уголовного розыска и коллеги из прокуратуры республики!

Оказалось, что отец Евдокимова, родом из Минска, погиб на турецком фронте в первую мировую войну. Мать — армянка, оставшись вдовой, жила обособленно. Родственников в Армении не имела. С родней мужа в Минске отношений не поддерживала. Единственному сыну дала имя Арарат. Вступив в комсомол, сын изменил свое имя и стал Авангардом. Это он сделал накануне окончания школы в Ереване. Уехал поступать в Минский медицинский институт. В Минске следы Авангарда терялись. Удалось установить только, что медицинский институт он окончил и остался работать в Минске. Вероятно, жил у родственников отца. Их установить не удалось. Известен только один Евдокимов с таким же отчеством, как и у отца Авангарда. Этот до войны работал фельдшером. В годы оккупации служил в немецкой комендатуре. Был казнен партизанами в 1943 году.

После смерти матери Авангард Евдокимов дом продал. В одной из сберкасс Еревана удалось найти невостребованный вклад на его имя. Сумма вклада эквивалентна стоимости дома. Скальп не работал. Квартирная хозяйка отзывалась о Скальпе, как об интеллигентном, воспитанном человеке. Квартирную плату отдавал аккуратно, ровно за месяц вперед. По словам хозяйки, квартиранта часто мучали ночные кошмары. Тогда до хозяйки доносились из комнаты квартиранта выкрики на каком-то иностранном, как она поняла, языке. Хозяйка запомнила некоторые слова: ксива, падло, мурло, клифт[2]… Когда хозяйка однажды спросила на каком языке он говорит во сне, квартирант ответил, что во время войны попал в немецкий концентрационный лагерь, а там были люди разных национальностей, которые для удобства общения пользовались своего рода эсперанто[3]. Квартирант, когда бывал дома, держал дверь своей комнаты запертой на внутренний засов, который сам приделал. Когда отлучался, закрывал свою комнату на ключ. Гостей не принимал. Женщин не приводил. Отлучался иногда на несколько дней. Когда хозяйка однажды из любопытства спросила, куда это он исчезает, квартирант в шутливом тоне сказал, что ищет невесту. Писем квартирант не получал. Просил хозяйку никому, кто бы его ни спрашивал, не говорить, что он здесь живет. Это, как призналась хозяйка, было и в ее интересах, так как прописать квартиранта она не могла, да и он сам на этом не настаивал. Однажды, как вспомнила хозяйка, квартиранту позвонила женщина. Это была Ануш. Хозяйка ее никогда не видела, но заочно знала по предыдущим редким телефонным звонкам. Хозяйка позвала квартиранта к телефону, установленному в прихожей. Поговорив с Ануш, квартирант ушел. Вернулся бледный, взволнованный. Попросил хозяйку сказать, если придет женщина или рослый грузный мужчина, русский, что он — Авангард уехал в другой город. Насовсем. Куда — она, мол, не знает. Хозяйке этот случай запомнился еще и потому, что квартирант после этого отсутствовал две-три недели. Когда вернулся, спросил, не приходил ли кто-нибудь справляться о нем. Когда узнал, что нет — повеселел. Даже угостил хозяйку коньяком. Объяснил, что Ануш обманула его, сказав, что не замужем. А оказалось — у нее ревнивый муж, с которым по вполне понятным причинам квартиранту не хотелось встретиться. На вопрос, не вызывал ли квартирант у хозяйки подозрений своим поведением и образом жизни, она ответила, что нет, поскольку он аккуратно платил. А остальное, дескать, ее не касается. Хозяйка сообщила также, что 15 марта Евдокимов дал ей квартирную плату за апрель. Хозяйке запомнилась дата потому, что 16 марта был день рождения ее подруги. И хозяйка попросила Евдокимова дать ей квартплату вперед, не в конце прожитого месяца, как обычно, а сейчас, чтобы ей было легче купить имениннице достойный подарок. Квартирант, по словам хозяйки, вечером того же дня, 15 марта, ушел и больше не появился. Хозяйка решила, что квартирант, давший деньги вперед, обязательно вернется, тем более, что вещи он не забрал. Поэтому она не придала значения столь длительному отсутствию квартиранта. И даже была рада, что теперь по утрам ей не нужно варить для него кофе, как это она делала обычно.

Обыск в комнате Евдокимова не дал почти ничего. Все личные вещи Евдокимова умещались в одном чемодане. Кроме справки об освобождении из места лишения свободы и тысячи рублей, в чемодане были только чистое белье и одежда.

Жившие в одном дворе с Евдокимовым соседи не сообщили ничего такого, что бы заслужило внимания. Отметили только, что он производил хорошее впечатление аккуратностью в одежде и вежливостью.

Послать ли в Ереван фотоснимки Мухи, Клеща и Трубочиста, чтобы Геворкян из уголовного розыска организовал предъявление их для опознания в аэропорту, на вокзале, в гостиницах и в других местах, где поселенцев могли запомнить? — спрашивал себя Яровой. И решал: нет. Рано. У всех троих пока есть твердое алиби. Нельзя так поспешно поднимать на ноги весь уголовный розыск. Ведь не исключено', что Скальп убит кем-то другим или другими. За пятнадцать тысяч, которые выслал в Одессу Беник, можно купить услуги нескольких убийц. То-то он так нагло держится.

И это — новая реальная версия…

РЕВИЗИЯ ПО ДЕЛУ ОБ УБИЙСТВЕ

Следователь пришел в контору лесхоза к концу рабочего дня. Но здесь этого не чувствовалось. Люди были заняты каждый своим делом и совсем не обратили внимания на вошедшего. Директор лесхоза ставил на карте района какие-то загадочные значки и говорил мужчине, который с ноги на ногу переминался:

— Эти сведения я получил сегодня. Смотрите, сколь серьезно больна тайга. И сколько развелось вредителей. Гусеница-древоточец — на площади третьей части наших участков, я уж не говорю о тле, майских жуках, гусенице мохнатой! Эти только в Ныше — около ста

гектаров леса заразили. Пора с этим кончать. Я вас прошу. Но без всяких гексахлоранов и дуста. Не то всех зверей и птиц в тайге загубите, — говорил директор.

— А как иначе?

— Слабый раствор медного купороса нужен. Вы же понимаете, что мы, кроме охраны леса, принимаем для консервного завода от населения грибы, ягоды, орехи, а для аптек лекарственные травы. Вы понимаете, нам нужно избавить от опасности отравления не только птиц и зверей, а и людей. Их — в первую очередь.

— Здравствуйте! — подошел Аркадий к директору. И назвался.

— Здравствуйте! — ответил тот, глянув на Ярового открыто, добродушно.

— Як вам за консультацией, помощью и советом, — сказал следователь.

— Вы за помощью? Впервые слышу, столь далеки вы от нашей специфики, что я не знаю, смогу ли быть вам полезен.

— Это ваше и наше общее дело.

— Пожалуйста. Располагайтесь где вам удобно и поговорим.

— Яне помешал вашему разговору? — оглянулся Яровой на второго человека, все еще топтавшегося у стола.

— Нет. С ним мы все закончили. Обсудили. — Директор сел напротив Аркадия и представился:

— Зовут меня — Евгений, фамилия — Павлов. Зовите, как вам удобнее.

— Я по поводу Адо-Тымовского леспромхоза.

Павлов побагровел. Но взял себя в руки. Закурил.

Яровой продолжил:

— Был я в конторе леспромхоза, имел беседу с руководством. Говорил и с вашим лесником. И знаете, решил я кое-что и у вас выяснить. В чем дело? Почему у вас, у двух, можно сказать, смежных организаций, возникли такие натянутые отношения?

— Иными они и на могут быть. Лесорубы, я так понимаю, в наше время должны стать в тайге не просто заготовителями, потребителями, а и добрыми хозяевами леса, его друзьями. Этого, ксожалению, не получается. Ради объективности скажу, что в молодости сам работал лесорубом. Потом закончил институт. Как видите, работаю в тайге. Но и тогда, в молодости, я знал, что тайгу нельзя, даже преступно, выражаясь вашим юридическим языком, обирать дочиста. Отнимать у нее все. Это же откровенный разбой, а не работа. Вы посудите сами, есть там у них отъявленный головорез — бригадиром работает. Поселенец. Сидел за убийство. А его вальщиком поставили. Так он — варвар и здесь — убийца! Шкуродер! Из-за денег готов не только тайгу, а землю на куски перепилить.

— Об этом я уже слышал от лесника того участка, — сказал Яровой.

— И он не один такой! Но среди всех других — самый рьяный враг леса. Он — мародер! Но его поддерживают; честности ради, замечу, что поддерживают не потому что сами таковы же, а потому — что заели планы, задания, постоянная рутина в работе. Я говорю так, ибо знаю руководство леспромхоза. В молодости лесорубами вместе работали. А потом… Знаете, как говорится, — вышли мы все из народа, как нам вернуться в него! Так и здесь получилось. Должность — совесть отняла. В кабинетах штаны просиживают. Забыли что такое тайга! Что она умеет болеть и жить, радоваться и страдать, любить и ненавидеть, прощать и наказывать, как человек! Да! Именно, как человек! Большой и сильный. Потому что она — природа! А значит — наша жизнь, а мы — неразумные дети ее, сами у себя ее отнимаем, — горячился Павлов и смяв окурок умолк.

— Да, но только ли планы заставили руководство леспромхоза изменить свои взгляды и убеждения? — спросил Яровой.

— Я думаю, что дело только в этом.

— Скажите, насколько вы доверяете леснику участка, на котором сейчас работает Сенька?

— Этому работнику я доверяю целиком. Могу положиться, как на самого себя. Он, несмотря «а возраст и занятость, создал в Адо-Тымовской школе кружок защитников леса. А теперь, как депутат сельсовета, возглавляет комиссию по охране природы. Всю жизнь лесником работает.

— Вы знаете, что он ведет подсчет кубатуры леса, заготовленного лесорубами на его участке?

— Конечно, знаю, это его обязанность. И не только он, все лесники занимаются тем же самым.

— Вы проверяете его данные?

— А как же? Само собою. Они у нас проходят по отчетам, — говорил Павлов.

— А встречные сверки с леспромхозом проводите?

— Я предлагал. Ради точности. Но они сказали, что им некогда отчитываться передо мной.

— А мне вы сможете показать документы, где зафиксирован выход леса с участка поселенца-бригадира с ноября прошлого года по март нынешнего? — попросил следователь.

— Пожалуйста, — директор вызвал бухгалтера. Тот почти тут же вернулся с нужной папкой документов. Павлов быстро нашел сведения, нужные Яровому.

— Так. Это первый участок. Давайте посмотрим по карте, какая сетка здесь должна была применяться.

Аркадий и Павлов подошли к карте, составленной научно- исследовательским институтом природы Сахалина совместно с лесоводами, почвоведами, геологами.

— Так. Здесь сгущенность леса самая высокая. Видите? — показал Павлов.

— Была самая высокая, — поправил следователь.

— Существенное дополнение, — тяжело вздохнул директор и, опустив плечи, добавил:

— Не менее тысячи восьмисот кубометров с гектара. Посмотрим, как у лесника дано. Так. Девять, плюс две шестьсот, плюс четыреста восемьдесят два кубометра. Всего — двенадцать тысяч восемьдесят два. Вот так. Это с семи гектаров.

— Кто может подтвердить данные лесника? — спросил Яровой.

— Прораб. Вот его подпись. И мастер. Вот третья подпись.

— Они от леспромхоза? — Да.

— А из незаинтересованных предприятий?

— Не понял. А зачем это нужно? Ведь мы не ладим не из-за)того. А данные можно проверить в порту и у плотогонов. В Ныше. И еще вот, пожалуйста, — обсчет нашего леса по выполненным заявкам предприятий-потребителей.

— Вы мне можете дать официальную справку с указанием точного количества кубометров леса, взятых с вашего, вот с этого, участка? — указал Яровой на карту.

— Конечно, могу.

— За данные лесника, их точность, можете поручиться?

— Как за самого себя, — Павлов позвал главбуха. А через несколько минут справка со всеми данными, за подписью Павлова, главного лесничего и главбуха лежала перед следователем.

— Объясните мне в чем дело? Я ничего не понимаю, — сказал Павлов.

Яровой положил перед ним справку, взятую в Адо-Тымовском леспромхозе о количестве леса, вывезенного с первого участка.

Павлов читал внимательно. Потом вдруг подскочил багровея:

— Аферисты! Жулики! Воры! Негодяи! — кричал он так, что в дверь просунулись удивленные лица работников.

— Закройте дверь! — приказал им директор. И заметался по кабинету, потом остановился перед Аркадием. — Я в райком партии пойду! В ОБХСС! В партийный контроль обращусь! Это что же получается? Да я их, негодяев! Сукины дети! Это они меня, как мальчишку, обводят! Не выйдет!

— Вы уверены, что лесник не допустил ошибку?

— Уверен! Его несколько раз внезапно, негласно проверяли! И никогда этого не было! Это невозможно! Да и ни к чему. Нам за эти показатели премий не платят. Мы отвечаем за сохранность — отсутствие пожара, за состояние участков, приживаемость саженцев! А потом, этот человек свою совесть ни на какие деньги не променяет!

— А теперь поговорим без эмоций, — остановил возмущение директора Яровой.

— Нет, но это же мошенничество!

— Если ваши данные верны, то вывод ваш бесспорен. Но я хочу знать, кому подобная «операция» была на руку? Кто в ней мог быть заинтересован?

— Я теперь все понял. В этой афере заинтересовано могло быть лишь непосредственное руководство леспромхоза. Ведь далеко не все бригады справляются с планом. Об этом и у меня есть данные. От лесников. Ну и чтобы покрыть это невыполнение, начальство не показывает полных выработок Сеньки и других, таких же, как он. Делит их сверхплановые кубометры на всех отстающих. Чтоб премию получить. Она у них немалая. Ого! Не то, что у нас! Их премия за месяц — это оклад! Второй. Так-то вот!

— А что от этого имеет Сенька и другие?

— Этого я не знаю. Но даром они ничего не отдадут. За спасибо и пальцем не пошевелят. Не те люди. Но о компенсации надо узнавать на месте. Безнаказанно им это не пройдет — кипел Павлов.

— Вы правы.

— Нет, но кто мог подумать? Мы ж вместе здесь много лет жили и работали. Учились вместе! И такая низость!

— И все же, кто, по-вашему организатор этой затеи?

— Наверное, прораб. Кто же еще? Да всех их надо тряхнуть! Всех. Все негодяи! Как один!

Через час из кабинета прокурора района Яровой созвонился с ЮжноСахалинском. И попросил областное ревизионное управление прислать в район ревизоров для проверки работы Адо-Тымовского леспромхоза. Договорился, что текст постановления о назначении ревизии он оставит у прокурора района…

На следующий день Яровой пришел к начальнику погрузочно- разгрузочного участка Ногликской пристани. Теперь он решил проверить работу Клеща.

Пожилой человек неохотно отвечал на вопросы следователя.

— Плотогоны? Но меня их работа касается постольку поскольку. Основное их руководство в Ныше. Я лишь руковожу разгрузкой.

— Какие трудности встречаются в вашей работе?

— Никаких.

— Совершенна?

— Конечно. Я их не задерживаю. А сами себя они не задержат.

— А нареканий не было у вас на них, замечаний?

— Нет. Они только плотогоны. Другие заготавливают, считают. Они лишь сплавляют.

— На качество доставленных сортиментов вы не обижались?

— А они тут при чем?

— Плоты всегда в целости приводили?

— Иначе б не держали. Мы на то и держим плотогонов.

— Значит, у вас с ними всегда все хорошо? — терял Яровой всякую надежду.

— Бывает. Но это наше. Внутреннее. Вас это никаким боком не касается. Следствие. Мы — народ рабочий. Бывает, пошумим. И помиримся. Как все и всюду.

— А из-за чего?

— Да мелочи всякие иногда заедают.

— Какие? — не отступал следователь.

— С транспортом буксирным у нас трудно. Сами понимаете, катера отвозят груженные баржи с лесом на рейд, чтоб пароходы под погрузкой не простаивали долго. А для плотогонов — не хватает катеров. Одним обходятся. А это долго. Да и помочь иногда бывает некому, когда человек в беду попадает. Для сопровождения плотов не выделяется катер. Плохо. Но ничего не поделаешь. Всему бедой наша отдаленность от большой земли.

— Скажите, а нормами техники безопасности предусмотрен катер для сопровождения плотов? — спросил следователь.

— Предусмотрен. Да где взять? Нет катеров.

— А плотогоны как — требуют?

— Требовали. Да что толку? Катера из кармана не вытащишь. Не растут они там. А приобрести— средств маловато. Сейчас, сами понимаете, люди восстанавливают города после войны. Нам надо подождать. Всему свой черед.

Аркадий узнал, что обеспечение катерами плотов входит в обязанности Нышской сплавной пристани и порта.

— Они этим должны заниматься. И еще инженер по технике безопасности. Их это хлеб, — говорил начальник.

Яровой нашел инженера по технике безопасности порта в его кабинете. Седоволосый, пожилой человек, увидев Ярового, предложил присесть.

— Катера? А где я их возьму? Нет их. Для сопровождения! Тут для буксирных работ их не хватает. А вы хотите!

— Да не я хочу! Вы ж ставите под ежедневную угрозу жизни плотогонов.

— Не нравится — пусть уходят на другие места работать. Где нет риска. Вы мне скажите, кто теперь не рискует? Все! Лесоруба деревом может придавить. На корчевщика штабель может посыпаться. Раскряжевщика любой сучок инвалидом может сделать. Да что там! А разве мы на войне в окопах — не рисковали? Не только каждый день, а каждую минуту. Ни заступников тебе, ни инженера по технике безопасности. Так я же не преступник! И никогда им не был! А меня во время войны любая пуля могла убить! А эти? Поселенцы! Шпана! Преступники! Да еще подайте им каждому по катеру! — возмущался инженер.

— Послушайте, меня не интересует ваше отношение к поселенцам. Я спрашиваю, сколько катеров вы должны послать с плотогонами по существующим нормам, по правилам вашей работы; как инженер по технике безопасности ответьте. Сколько катеров вы должны требовать у руководства порта для плотогонов?

— Всего три! Но нет их! Нет!

— Значит, три, — спокойно констатировал Яровой.

— Да, — насупился инженер.

— Как часто случаются ЧП у плотогонов?

— Что вы имеете в виду? — удивился инженер.

— Все в комплексе.

— Гибели не бывает. А неувязки с плотами, — так тут мы можем требовать со сборщиков. А еще с самих плотогонов, чтоб соблюдали правила сплава сортиментов.

— Вам самому доводилось опускаться на плотах от Адо-Тымово до Ноглик? — спросил следователь.

— Моего с меня хватило. Каждый на своем месте пусть справляется. Да и не обязан я этим заниматься. Своих забот хватает.

— А плотогоны — чья забота?

— Они-то Ныша! Пусть сплавная контора и думает, где катера достать. — бурчал инженер.

— А вы, как лицо, ответственное за этот аспект работы, предлагали им хоть какой-то выход? — спросил Яровой.

— Предлагал ли? Конечно, предлагал! Да что толку?! Кто я для них? Они мне не подчинены. Говорят— без моих советов голова болит.

— А что предлагали?

— Элементарное. Приобрести пару буксирных катеров в рыболовецком колхозе. Где идет замена старых судов на новые. Взять на баланс пару катеров. Пусть старые, поношенные, но и цена им невелика. И риска меньше. В случае чего — подремонтировать всегда бы мы им помогли. Прямо здесь — в порту.

— Почему отказались?

— Средств, говорят, маловато.

— Вы ставили этот вопрос перед руководством порта? — поинтересовался следователь.

— А как же?

— Ну и что ответили?

— Сказали, что хозяин свою избу знает лучше соседей.

— А кто же еще от катеров отказался?

— Главный инженер сплава. Прораб — тот совсем на смех поднял. Десятники. Да мало ли их там. Сказали: «Что нам лом всякий покупать, лучше подождем. А то с твоими катерами только забот прибавится. Будут все время в ремонте стоять, да на балансе числиться. Через год их никому не продашь и сами не попользуемся. Столько деньги угробим. А у нас их и так не густо». Еще и обвинили— хорошо, мол, мне в чужом кармане деньги считать.

Инженер обиженно умолк.

Яровой сделал нужные записи и решил поинтересоваться Журавлевым.

На почте Яровой уже узнал, что на имя Владимира не поступило ничего; не только писем или телеграмм, но даже какой-нибудь открытки. Узнал, что с вклада Журавлева снята сумма точно такая же, как и у Мухи. Но переводов Трубочист никому не отправлял. Ни с кем не поддерживал связи за пределами Ноглик. На телефонной станции Яровой уточнил, что ни один из поселенцев не заказывал междугородний разговор и их никто не вызывал с материка.

Уточнил и то, что даже по праздникам никто из троих не посылал никому поздравительных телеграмм.

Узнал, что Клещу от одесситки письма приходили один-два раза в месяц, а в последнее время их не стало. Да и он не отправлял ей больше писем.

БОЛЕЗНЬ — ЕГО УБЕЖИЩЕ

Следователь шел к складу, где работал Владимир, решив провести разговор тонко, осторожно.

Журавлев, завидев Ярового, сник, съежился. Смотрел затравленно, словно не знал — куда ему деться от глаз Аркадия. Куда спрятаться.

— Давай поговорим, Володя, — предложил Яровой Журавлеву. Гот послушно сел. Безвольно опустил руки.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил следователь.

— Ничего. Терпимо.

— Где живешь теперь?

— В общежитии.

— Как зарабатываешь?

— Не жалуюсь.

— С родственниками не поддерживаешь отношений?

— Нет.

— И не помогаешь никому?

— Они не нуждаются в моей помощи. Считают, что сдох я где-нибудь.

— А ты объявиться не захотел. Так?

— К чему? Мертвым лучше не воскресать, — опустил голову Володька.

— Так и ничего не знаешь о родственниках?

— Нет.

— А друзья у тебя имеются?

— Какие? — усмехнулся Трубочист.

— Обычные, как у всех.

— Откуда у бабушки деньги? Кенты? Так и они лишь в прошлом.' С меня хватит. Были и не стало. Никого не стало.

— Скажи-ка мне, а жизнь здесь дорогая? — поинтересовался Яровой, вроде бы между прочим.

— В Ногликах-то?

— Да. Здесь.

— Не сказал бы я этого. Конечно, смотря кто как живет. Все по доходу, вернее — по заработку. А одному тут не на что особо тратить. Поесть— консервы, да рыба, а на это много не потратишь. На одежду? Так и она ни к чему. Куда ходить? С работы — поздно возвращаюсь. На работу — рано бегу. Обхожусь спецовкой. А она — даровая. Государственная.

— Значит, все деньги на книжку идут? — продолжил Аркадий.

— Куда ж еще? Не держать же в кармане. Пусть лежат на вкладе.

— Верно решил. Так все ж спокойнее, — поддержал Яровой.

— Хватит, была одна оплошка, — вздохнулВовка.

— И много ли накопил? — направлял Аркадий разговор.

— Да как вам сказать, мне — так и неплохо.

— Конечно, если даже высчитать стоимость питания в два раза больше, чем ты назвал, у тебя за эти годы должно скопиться не менее как…

— А зачем вам нужен этот подсчет? — перебил Вовка.

— Да нет, я по теме. А разве я ошибся? — неподдельно удивился следователь.

— Ошибся — не ошибся, вклад-то мой. Там каждая копейка честно заработана. Трудом! Моим.

— А я и не сомневаюсь.

— Зачем тогда считать? — нервничал Вовка.

— Ради интереса. Хотел узнать, не ошибся ли я в теме.

— А зачем она вам? — насторожился Вовка.

— Мне? Я жесказал.

— Вы так просто не спрашиваете?

— А ты чего испугался?

— Мне уже нечего бояться, — опустил плечи Вовка. С чего же всполошился?

— Скажите, следователь, а это правда, что вы мою телогрейку нашли?

— Нашел. Остатки от телогрейки. Вот все, что ты в нее прятал — сохранилось. Будто только что положил. И деньги, и драгоценности, — все.

— А где нашли?

— Вниз по течению реки. Километрах в шести от того места, где она была выброшена. Кстати, тебе Емельяныч со сторожем приветы передавали. Помнят тебя. По-доброму. Просили, чтоб написал ты им. Как живешь, куда собираешься? Емельяныч особо просил тебя написать ему.

— Это мне понятно. А вот вы чего хотите от меня? — не выдержал Вовка.

— А ты сам разве не догадываешься?

— Нет.

— Ну, скажи мне, куда делись пять тысяч с твоего вклада? Ведь сам говоришь, тратить некуда, проживаешь мало? А куда деньги дел?

— Это — мое дело! — вмиг подобрался Вовка. И, повернувшись лицом к Яровому, сказал запальчиво: — Любовнице подарил!

— Кто она?

— Баба.

— Это и так понятно. Где живет?

— На земле.

— Послушай, ты не кипятись. Я достаточно знаю о тебе. Человек, который заболел из-за потери денег, никогда не подарит какой-нибудь бабенке такую сумму. Ведь ты в Соболево каждый трояк берег, каждый рубль считал.

— Так деньги-то я снял здесь? Причем же тут Соболево?

— Все взаимосвязано.

— А что связано? — побледнел Володька.

— Куда деньги-то дел? — посуровел следователь.

— Потерял.

— Такие, как ты — вторично теряя — не выживают.

— Поумнел. Потеря денег— это еще не потеря жизни. Не стал переживать. Разучился, — отвернулся Вовка.

— Что ж. Дело твое. Но теперешнее молчание не в твою пользу, Журавлев.

— А мне уже ни в чем пользы не искать.

— Клещу деньги отдал, или вместе ездили? — спросил Яровой Трубочиста.

— Куда?

— В Ереван?

— Зачем?

— Вам виднее. Зачем же тебе здесь могли понадобиться деньги? Да еще накануне смерти Авангарда Евдокимова?

— Я ни при чем! Я не виноват! — посерел Вовка и, пошатнувшись, упал на землю. Лицом в грязь.

Следователь сбегал на проходную, попросил вызвать врача, а сам вскоре вернулся к Журавлеву.

— Падлы! Не трожьте! — кричал Володька корчась. Глаза его были плотно закрыты. Яровой стоял молча. Слушал. С нетерпением смотрел на часы, ждал врача.

— Я — на «шухере»[4]! А он там один? — говорил с кем-то Журавлев. Яровой прислушался внимательнее.

— Гиен боюсь. Засыплет всех! — шептали губы Вовки.

— Муха! Я не заложу![5] Муха! — все еще сжимался в комок Трубочист.

В это время Яровой увидел врача, спешившего к ним.

— Опять приступ? — спросила она.

— Да. Внезапно.

— Что это творится? Как вы с ним начинаете говорить, так у него приступ!

— Я встречаюсь с ним второй раз.

— Вот именно. И оба раза приступами закончили.

— Серьезный разговор…

— Пощадите вы его. Он же и так у нас на контроле. Нервы никуда не годятся. Только на уколах держится. Три раза в неделю колем его в больнице.

— Администрация порта об этом знает?

— А как же? — удивилась врач.

— И сколько времени у вас отнимают процедуры?

— Минут по пятнадцать, — ответила врач.

— После этого он сразу приступает к работе?

— Этого я не знаю. Мы его не провожаем. А вообще рекомендуем после процедуры с полчаса, с час отдохнуть.

— И он выполняет эти рекомендации?

— Не проверяли.

— Время его посещений на процедуры обговорено с администрацией порта? — поинтересовался следователь.

— Нет! Специально не обговаривали. Ему на слово верят. И так один за троих работает, — сделала врач укол Журавлеву.

— Он регулярно посещает процедуры?

— Нет. Во времена ухудшений.

— Вы их фиксировали?

— Конечно.

— Не скажете ли, в марте он посещал процедур#? В марте нынешнего года? — уточнил Яровой.

— Нет. С января по конец марта состояние здоровья Журавлева было относительно неплохим. А вот теперь — опять спад.

— Чем вы это сможете объяснить?

— Перенапряжением! Работает много. А еще, возможно, расстроился. Это в большой степени могло повлиять.

— Мне можно будет ознакомиться с его историей болезни? Посмотреть, когда он посещал процедуры? — показал удостоверение Яровой.

— Пожалуйста. Только я ее наизусть помню. Он у нас во всем районе один такой больной.

— Тогда скажите, вот то, что он сейчас говорит, — это плод болезни или проявление страха, постоянно преследующего его? — спросил Яровой и уточнил: — Имеет ли сказанное прямое отношение к реальным событиям или это бред?

— Далеко не бред. Я не могу гарантировать, к какому времени относится то, о чем он говорит. Но предмет или человек, или события, являются раздражителями. А возможно, и первопричиной «тянувшейся болезни.

— Значит, эти слова можно воспринимать всерьез? 4 — Я не утверждаю.

— Но ведь его болезнь прогрессирует не без очевидных причин?

— Вероятно, — согласилась врач.

— Скажите, по состоянию здоровья он всегда отдает отчет в своих словах и поступках?

— Да. Пока нет приступа. А во время приступа он не волен над собой.

— А почему же его не отправляли в больницу закрытого типа до полного излечения?

— Это было бы преступлением.

— Но почему?

— Больница подобного рода подействовала бы на него не исцеляюще, а скорее наоборот. Она напомнила бы ему прошлое и все, что с ними было связано и сломала б его окончательно. Ведь)тот человек совершенно не опасен для окружающих. Он не агрессивен. И, прежде всего, умеет иногда, овладев собою, гасить приступы в себе. Редкий случай, но очевидный. Правда, здоровье его подорвано, но я думаю, что с его болезнью мы и сами в состоянии справиться.

— Скажите, вы пробовали говорить с ним откровенно о том, что может быть причиной его болезни? Вернее, продолжения? Кто или что ее усугубляет?

— Нет. Таких вопросов я ему не задавала. Он для меня — только пациент и я не хотела бы, чтобы его болезнь усугублялась от моих вопросов, — по-женски съязвила врач.

— Он сам не рассказывал вам ничего о себе? — остался невозмутимым следователь.

— Знаете, он — молчаливый. Не интересуется никем, и о себе не говорит ничего.

— А вы не пытались узнать, что произошло с ним накануне? Что его расстроило?

—Наше дело — лечить.

— Да, но вы должны знать причину. Установить корень зла, для большей эффективности лечения.

— Я знаю, что виною всему — нервы. Его расшатавшиеся вконец нервы.

— Ну что ж, удовлетворимся на время этим. Но я хочу задать вам еще несколько вопросов.

— Пожалуйста, — ответила врач.

Следователь посмотрел вслед «скорой помощи», какая, скрипуче сигналя, увозила Вовку в больницу.

— Долго он у вас пробудет? — кивнул Яровой на машину.

— Часа четыре…

— А потом?

— Не рекомендую вам его посещать.

— Почему?

— Плохо кончится.

— Для кого?

— Для него. Вы чем-то расстраиваете его.

— Но если все дело только в нервах, значит, приступа не могло быть. Я ничего плохого не сделал вашему пациенту.

— Ничего определенного сказать нельзя. Иногда напоминание о давнем — убить может.

— И как долго мне нельзя его навещать? — спросил Яровой.

— Как можно дольше.

— А если в посещении есть необходимость?

— Надо повременить. Он сейчас не в том состоянии, чтобы я согласилась с такой необходимостью.

— Скажите, у вас проводятся профилактические осмотры лесорубов района?

— Конечно, — повеселела врач, которую, чувствовалось, начал тяготить разговор о Журавлеве.

— И как часто?

— Ежемесячно.

— Всего района? — уточнил Яровой.

— Разумеется.

— И поселенцев?

— Для нас люди делятся лишь на две категории — больных и здоровых.

— Похвально. Ну и как, вы к ним ездите, или они в район прибывают?

— Мы к ним ездим.

— Вы лично бывали на делянах?

— Да. Само собою. В составе медотряда.

— В марте ездили?

— Были.

— В каких числах?

— С пятнадцатого по двадцать восьмое.

— Всех проверяли?

— Ну, конечно.

— Скажите, а плотогонов — какого числа?

— Двадцать седьмого. В предпоследний день.

— Беника?

— А! Этого! Но ведь он работал! И прораб пристани сказал, что откомандировал его в верховья! Там было что-то срочное. Потому не проверили.

— А Журавлев? Его смотрели в марте?

— Портовое начальство сказало, что он здоров и просило не отвлекать его от работы. Да и, честно говоря, когда Журавлев чувствует ухудшение в здоровье, он сам приходит к нам.

— А в бригаде Сени?

— Все хотели мы увидеть эту знаменитость. Но никак не пришлось.

— Почему?

— Неудобно говорить.

— И все же?

— Не пускают нас к нему.

— Все годы?

— Да— Кто?

— Начальство.

— Чем объясняют?

— Говорят, что его участки самые опасные.

— У других — не лучше, — не поверил следователь.

— А еще говорят, что он отменный матершинник и грубиян. Потому, чтоб нас не обидел, и не подпустили. К тому же сказали, что он никогда и ничем не болел. Здоров, как медведь. И лес не пилой, руками валит. Что его здоровью мы, врачи, лишь позавидовать можем.

Да, но вы не могли не знать, что у него вырезано три четверти желудка!.

— Я не знала. Но и другие вряд ли осведомлены о том. Мы настаивали, чтоб нас доставили и в эту бригаду. Но транспорт туда не ходит. А по тайге пешком столько километров, да еще с рентгено-аппаратом… вы меня должны понять — пройти было невозможно. В нашем отряде — одни женщины…

— Что ж, спасибо за информацию, — поблагодарил Яровой и уточнил: — Значит, процедуры у Журавлева занимают не более пятнадцати минут?

— Да, не более, — подтвердила врач. И Аркадий направился к вахтерам.

— На процедуры только отлучался, а больше никуда, — подтвердил начальник пропускной.

— И сколько времени отсутствовал Владимир? — спросил Яровой.

— Часа два. Да и то сказать — работает почти сутками. Поневоле заболеешь. А на уколы он не каждый же день ходит.

— В какое время он посещает процедуры?

— Вечером. Когда очереди меньше. Чтобы не ждать.

— Вы не сверяли с врачами время его приходов на уколы и окончания процедур?

— Нет. Да и зачем нам эта самодеятельность? Если начальство велит — будем делать.

— А далеко ли отсюда до поликлиники? — спросил Яровой.

— Вот по этой улице вверх метров сто. Не более.

— Во сколько обычно приходят плоты?

— Часов в восемь, иногда в семь вечера.

— По прибытии они дают сигнал?

— Да, катер буксирный. И рулевые. Целый оркестр.

— Володя именно в это время уходит?

— Примерно да. А что? — насторожился начальник пропускного бюро.

— И еще. Кто ответственный за работу сортировщиков?

— Отдел леса нашего порта.

— Начальник отдела? Так я понял? — уточнил следователь.

— Да.

— Он у себя?

— Куда ж ему деваться. У себя.

— Где этот отдел найти?

— На первом этаже. Там написано.

Яровой, не дожидаясь дальнейшие объяснений, пошел в отдел леса.

КТО ТЫ, ГИЕНА?

Начальнику явно не по душе был визит следователя:

— А что вы им интересуетесь? Журавлев — человек больной, от преступного мира далек. Его от самого себя охрана наша бережет, да и все мы.

— Но у него имеется и свободное время.

— За это время выспаться нормальный человек не успеет. Ведь он с восьми утра до десяти вечера на работе. Где ж оно — его время?

— Но вы говорите, что он больной. Почему ж перегружаете? — поинтересовался следователь.

— А я что — нянчиться обязан?! У всех свои заботы! Нам рабочие нужны. А не интеллигенты-воры! Его зачем прислали к нам?

— Сколько часов он должен работать? — прервал Яровой.

— Восемь.

— А на неделе получается четырнадцать. Без перерыва! Это же нагрузка двоих сортировщиков! Да к тому же без выходных!

— Где я возьму второго? Нет людей! Не хватает. К тому же не каждого на эту должность поставишь. Работа трудная. Ответственная. Человека долго подбирать надо.

— А как оплачивается труд Владимира?

— Этим бухгалтерия занимается.

— Да, но табель на него вы подаете?

— Учетчица. Она на всех табели ведет.

— И сколько часов ставите?

— Сколько работает, столько и ставим.

— А в денежном выражении как получается?

— Это в бухгалтерии.

— Табель можно глянуть?

— Возьмите! — нервничал начальник.

Яровой смотрел табель за три дня. В нем везде стояли — Р. Работал. А поскольку часов? Надо узнать в бухгалтерии. Но это — потом. Сейчас нужно продолжить разговор. Только поспокойнее.

— Видно, тяжело у вас с кадрами? — спросил следователь.

— Север. Всюду так. Вот и мы. Каждому поселенцу рады. Пусть он последним проходимцем был.

— Да, но проходимцу эту работу не доверили бы, — вставил Яровой.

— Этот лучше остальных.

— Чем же?

— Исполнителен. Аккуратен.

— И только-то? — удивился Яровой.

— Другой бы не выдержал.

— Почему?

— Работать приходится много.

— Говорят, все так.

— Все, да не все. Этот, как белка в колесе целыми днями. И не жалуется. Не просит помощников. Сам управляется.

— Поощрять нужно, значит.

— И так поощряем.

— Как? — насторожился Яровой.

— Деньгами. Премией.

— И как часто?

— По выполнению плана.

— Ежемесячно?

— Да. Когда план есть.

— Аслучаются невыполнения?

— Редко. Особо по его складу. Но бывает.

— В какие месяцы? — спросил следователь.

— Зимой.

— А именно?

— В январе, феврале.

— А почему?

— Со сплавом хуже. Сами понимаете. Зима.

— А в марте?

— Уже легче. Весна.

— Значит, за два месяца он не получал премии?

— Точно не знаю. Но в зимние месяцы у нас всегда тяжело с планом.

— А как все-таки оплачиваются Журавлеву переработки? И праздничные?

— Это в бухгалтерии. Я не занимаюсь этим делом. Сходите к ним.

В бухгалтерии Яровому показали ведомости по зарплате Журавлева.

Расчеты. Вопреки ожиданиям, Владимиру сверхурочные не оплачивались. Сказали, что у сортировщика рабочий день не нормирован. А оплата предусмотрена повышенная. Потому ставятся в табеле не часы, а просто «Р», работал. И все тут!

— Такова специфика, — развел руками главбух.

— Да, но и на ненормированный день есть свои нормы, — сказал Яровой.

— Знаем. Но не будем же мы из-за четырех часов брать второго человека. И сам Журавлев не согласится на напарника. Сложно это.

— Почему? Ведь порт работает круглосуточно. В три смены. Вы загружаете суда. И за каждый непредусмотренный час простоя платите штраф. Причем, в солидных размерах. И вместо того, чтобы держать на сортировке двоих…

— Но это же невозможно!

— Почему?

— Территория и проходимость леса, количество отгруза — все предусмотрено по смете. И они не позволяют взять второго человека.

— Кто не позволяет? — не понял следователь.

— Объем работы.

— А почасово? Он же не должен работать по четырнадцать часов. Без выходных! Без отгулов.

— Все мы перерабатываем. Все, как один.

Яровой не смутился.

— Все, говорите? Но вы знаете, что он болен.

— А кто здоров?

— Но вы, к примеру, не в таком состоянии, как Журавлев?

— Никто невиноват.

— Но рабочее время существуют…

— Вам это к чему? Мы перевоспитываем преступников трудом. Вам же помогаем. Если бы мы ему ставили все рабочие часы, он давно бы по зачетам должен был освободиться. Но куда он пойдет? Ни вы, ни я — не можем поручиться. Может, снова воровать бы стал?

— Как знать… — сказал Яровой.

— Да что там знать? Что знать-то? Чего их жалеть?

— Скажите, он никуда не отлучался на несколько дней?

— Вовка? Что вы! Нормальному, свободному отсюда выбраться нелегко. Этот же — псих, поселенец! Его в больнице на особом учете держат.

— Это верно. Но кто его непосредственный начальник? — поинтересовался следователь.

— Мастер.

— Он случайно не был в отпуске в этом году?

— Был. А что?

— Ничего. Я вот о чем подумал. По всей видимости, Журавлев решил остаться у вас и после поселения.

— Хорошо бы было.

— Так вот, мастер ваш мог бы проконсультироваться с врачом Журавлева, может, какие-то лекарства нужны ему, каких у вас нет… Или фрукты.

— Какие фрукты в марте? — рассмеялся главбух.

— В марте?

— Ну да! Он же в марте отдыхал.

— А где?

— Кто ж его знает? Билетов к оплате не предъявил. Значит, здесь отдыхал.

— А почему в марте он взял отпуск? Тепла еще нет. Купаться нельзя. Холодно.

— Летом мы ему отпуска не дали бы.

— Почему?

— Самый разгар работы.

— И долго он в отпуске был?

— Кто?

— Мастер, — уточнил следователь.

— За год взял.

— Так мало?

— А больше мы не дали бы. В апреле — разгар сплавных работ. Не до отпусков. Да и что хорошего в отпуске? В дороге измотаешься. Деньги за две недели потратишь и просишь телеграммами у родни на дорогу. Какая радость от такого отпуска? — смеялся главбух.

— Я попрошу у вас список всех, кто отдыхал в этом году из работников порта, подчеркните фамилии тех, кто связан непосредственно по работе с Владимиром. И еще мне понадобится список всех работников порта.

— А зачем вам это? — удивился главбух.

— Нужно. Я убедительно прошу вас об этом, — сказал Яровой.

Главбух пообещал, что поручение Ярового к концу дня будет выполнено. И тут же позвонил начальнику отдела кадров… Аркадий вышел, решив позднее сверить данные кадровиков со своими, для большей точности.

Мастер… С ним можно встретиться вечером, когда придет списками, а пока…

Следователь торопился в больницу. Оставалось еще три часа того, как Журавлева могут отпустить на работу.

Уже немолодой врач — невропатолог встретил Ярового в коридоре.

— Вы к Журавлеву?

— Да.

— Он плох.

— Бредит.

— Приступ не прошел? — спросил следователь.

— Нет. Это затяжной приступ.

— Мне можно взглянуть нанего?

— Зачем? Он не сможет с вами говорить. Не то состояние.

— Понимаете, мне нужно, — объяснял Яровой.

— Ну что ж, если вы так настаиваете, то я должен разрешить вам. Но пойти к нему мы должны будем вместе.

— Я не возражаю, — согласился Яровой.

Вовка лежал в одноместной палате. Окна были задернуты плотными занавесками. Рядом с поселенцем сидела пожилая женщин-санитарка. Она поправляла подушку, удерживала больного, чтоб не упал. Вытирала полотенцем лицо Журавлева. И уговаривала поселенца тихим, ровным голосом.

А он метался по койке, кричал:

— Муха! Я ничего вам теперь не должен! Отвяжитесь от меня. Я боюсь вас!

— Вы знаете, о ком это он? — наклонился врач к Яровому.

— Наверное, свое вспоминает.

— Он тут все про женщину кричал. Ох и жутко, — передернул плечами санитарка.

— А имя ее какое? Не запомнили? — спросил Яровой.

— Имя не говорит. Обзывает.

— Гиеной? — вспомнил следователь.

— Во-во, — подтвердила санитарка.

Гиена. Но Торшину он так не называл. Причем, Валентин никак не могла никого «засыпать». Она далека от Клеща и Мухи. А вот Гиена… Но кто это? Женщина или мужчина?

— А почему вы думаете, что он женщину так обзывал? — спросил Яровой у санитарки.

— Гиена! Уходи, Гиена! — Они убьют тебя! Не верь Клещу, него есть сын! Гиена! Ты была нужна на время. А теперь все! Ты слышишь меня? Тебя убьют! А потом и меня! Но ты еще можешь спастись! Ты ж свободна. А я — нет! Я должен вернуться на Сахалин. Мне нужно вернуть… Мне они дадут вернуться! А тебе— нет! Ты не вернешься и не приедешь! Я знаю! Ты не веришь?! Но я их знаю лучше, чем ты!.,

— Вот видите? Я ж говорю — про женщину. И все время так. Странное говорит, — посмотрела на Ярового санитарка.

— Скажите, а имя Авангард, он называл?

— Нет.

— А о Скальпе не говорил?

— Да, это слышала.

— И что он говорил?

— Кричал, что не хочет убивать.

— Извините, но у нас больница. И то, что говорит больной в бреду, или рассказал врачу, мы не должны разглашать, — сурово глянул врач на санитарку.

Та угнула голову. Замолчала.

— Я всегда помню обо всех тонкостях вашей работы. Но есть случаи, когда вы должны вспоминать то, что ради интересов самого человека приходится пренебрегать излишней щепетильностью. Вы боретесь за здоровье и жизни людей. Я тоже! Но кроме того, я должен и предупреждать преступления. А коли оно совершено, установить — кем, как и причину. Ведь вы, дорогой доктор, чтоб вылечить человека, иногда вникаете в интимные стороны жизни больного, но опять же, чтоб принести благо больному исцелением. Разве я не прав? К тому же, я не веду протокола допроса, как видите. Я просто слушаю. И поверьте, что я, как и вы, заинтересован, чтобы этот человек был здоров. А значит, наши интересы совпадают, — убеждал Яровой невропатолога.

— Но он не отдает отчет в сказанном.

— Именно так. Но и я не заношу его слова в протокол. Но сказанное, даже в этом состоянии, имеет прямое отношение к реальным событиям. Этого вы, как я надеюсь, не станете отрицать.

— Могу спорить.

— Я слушаю.

— В данном случае сказанное не обязательно должно принадлежать к интересующим вас конкретным событиям. Этот человек серьезно болен. И то, что он говорит, может иметь отношение к давним событиям. Может быть — ко времени его юности…

— Извините, доктор. Но давние события остались за границами времени заболевания. А значит, не могут являться причиной приступа и, тем более, бреда.

— В бреду человек не признает факторов времени. Он прост болен, — упрямился врач.

— Ты поверь, я же не враг тебе. Уезжай! Подальше от Клеща! Так тебе лучше. У тебя есть деньги. И пока еще есть время. Но скоро его не будет у тебя. Совсем не будет. Муха тоже убийца! Да! И сидел за это. Они не потерпят свидетелей. Сначала — ты, потом я! Но ты еще сможешь уехать! Я тоже их боюсь. Наверно, больше, чем ты! Потому, что знаю обоих. Слишком хорошо. Лучше, чем ты! — кричал Трубочист.

— Жаль человека, — покачал головой врач.

Яровой о своем думал. «Кто она, та, которую так уговаривает Вовка убежать, скрыться от Клеща и Мухи? Кто она? Откуда взялась? И почему он называет ее по кличке? Но даже если все сопоставить, то Клещ, Муха и Трубочист на свободе не знали друг друга. Познакомились лишь на Колыме. Потом поселение. Но Муха не поддерживал отношения с женщинами по вполне понятным причинам. У Клеща была жена. А переписка с одесситкой? Но в этом случае исключалась возможность ее знакомства с Сенькой и Вовкой. Тем более, что ни один из двух последних в Одессе никогда не был. Но кто же эта Г иена? Кто? Почему ее знают все трое? Надо узнать в милиции, есть ли здесь кто-либо с этой кличкой? Может, поселенки? Но почему ее должны убить? За что? И почему она имела возможность уехать? А Трубочист — нет? Он говорит, что она свободна. Значит…»

Следователь внимательно слушал, но Вовка успокоился. Лежал тихо. Лицо перестало потеть.

— Проходит приступ, — улыбнулся врач.

Аркадий вышел из больницы. И тут же пошел в милицию. Начальника райотдела не было. Яровой встретился с заместителем. Попросил его посмотреть всю картотеку поселенок и найти, если есть, женщину с кличкой — Гиена.

— Возможно, она отбывала поселение у вас и освободилась. Я прошу вас, посмотрите, — попросил Яровой.

— Я, конечно, посмотрю. Но могу вам сказать заранее, что баб с такой кличкой у нас не было. Я всех поселенок знаю. И помню освободившихся. Не было Гиены, хватило с нас своих волчиц. Гиен не попадалось, — уверенно отвечал заместитель. И пообещал, что для надежности он все же посмотрит картотеку. И, чтобы не терять времени, сразу взялся за нее.

— Я позвоню вам, — сказал следователь.

— Да, часа через два смогу точно ответить, — поднял голову от картотеки заместитель начальника.

ГИЕН НА САХАЛИНЕ НЕ ВОДИТСЯ.

Аркадий поспешил в порт. Там он получил списки отпускников, всех работников порта, в особый список были включены те, кто работой был связан непосредственно с сортировкой леса.

Забрав списки. Яровой решил найти мастера по сортировке леса. Того, который в марте уходил в отпуск.

Следователь вскоре нашел его. Тот командовал отгрузкой леса с сортировочной площадки Журавлева. Яровой подождал, пока уйдет последняя машина, и подозвал мастера. Назвался. Тот удивился. Следователь начал обыденный разговор. Поговорили о работе, о загруженности. Яровой начал осторожно направлять разговор в нужное русло.

— Давно работаете вместе с Журавлевым?

— Скоро три года, — ответил мастер.

— Скажите, не мешает его болезнь работе?

— Нет. Нисколько. Наоборот. Он до щепетильного аккуратен в замерах. Никогда не ошибается. Педант. С территории порта во время работы лишь на процедуры отлучается.

— Нет никаких факторов, мешающих ему?

— Он все время чего-то боится. Сядет обедать — обязательно где-нибудь в углу. Все озирается, прислушивается. Словно ждет кого-то.

— Не делился — останется после поселения здесь, или уедет? Что вы об этом знаете?

— Куда ему ехать? Паровоз гуднет — он в штаны наложит. Конечно, останется.

— А вы не говорили с его врачом? Может, чем помочь бы смогли. Ведь многое в его болезни зависит от окружающих. С кем он общается? — спросил Яровой.

— Як нему по-хорошему отношусь. Да и как можно иначе? Больной человек— несчастный. Но только и помочь мне нечем. Не во мне дело. В его прошлом.

— Возможно, лекарств каких не хватает или не имеется?

— Тут я беспомощен.

— Ну, вот я слышал, что вы в отпуске были. Вот бы и спросили врача. Может сумели бы помочь чем.

— Я здесь, на Сахалине, отдыхал. У родственников. А что там, у них, что здесь — все одинаково.

— На материк не ездили?

— Нет. Да и зачем? К кому? Цирк, театры — так этого у нас на работе хватает. Бесплатно. Чего только не увидишь и не наслушаешься за день! К концу дня идешь — забываешь, как самого зовут.

— А не случалось вам давать какие-либо поручения Журавлевую не связанные с работой? Или он, возможно, обращался к вам с просьбой какой-либо? — поинтересовался следователь.

— У меня к нему и не могло быть никаких просьб, А поручения — кто ему доверит? Вы ж видели — нельзя! Он же болен! А у него ко мне… Тоже, вроде, не было. Ну, разве мелочь какая? Так и то вряд ли.

— Скажите, прежде чем перейти на сортировку леса, он к кому обратился за переводом?

— Ко мне.

— Чем он мотивировал просьбу свою?

— Погодите. Ведь давно это было. Надо вспомнить, — мастер помолчал. Потом заговорил торопливо, боясь забыть.

— А вот! Он пришел ко мне утром. На нем лица не было. Бледный, весь дрожит. И говорит мне, мол, возьмите к себе на сортировку работать. Я его спросил, а в чем дело, почему приемщиком работать не хочешь? Он мне сказал, что боится работать ночью. Что темнота его пугает. Всякие кошмары видятся ему. Не может сосредоточиться, а отсюда — может напутать что-либо при обмере кубатуры леса. А ему не хочется снова за решетку.

— С кем вы обговаривали перевод?

— С начальником порта. Объяснил ему все. И он согласился тутже.

— Скажите, он с плотогонами видится? Журавлев?

— Ничего не исключено. Ведь все в одном порту. Только зачем они ему? — удивился мастер.

— Ну, там тоже поселенцы, как я слышал. Может, общался с кем?

— Нет. Я не замечал. Может, мужики в общежитии знают. А я не видел.

— Какого числа вы ушли в отпуск? — спросил следователь.

— Двенадцатого марта.

— А вернулись?

— Как начальство велело.

— А когда велело?

— Тридцатого марта.

— Вас кто-либо замещал на это время?

— Да. Мастер экспортного склада. Совмещал.

— Он где сейчас?

— На работе. На судах. На рейде. Там командует загрузкой. На берегу не бывает.

— Спасибо! — поблагодарил Яровой мастера. И пошел к баржам, которые уже собирались пойти к рейду.

Мастер Экспортного леса стоял на палубе японского судна, командовал разгрузкой.

— Вира помалу! — кричал он крановщику на судне. И крановщик, широкоскулый японец, улыбаясь, поднимал с баржи на палубу судна очередную пачку сортиментов.

— Майна! Майнай легче! — надрывал горло мастер. И пачка леса ложилась на палубу тихо.

Шло время. Вот и последняя баржа разгружена. Голодными кишками повисли тросы грузовой лебедки. Умолк кран. Мастер ждал подхода следующих барж. Яровой подошел. Разговорились.

— Совмещал я его склад. Верно! — заговорил он хриплым, простуженным голосом. И, ругнувшись, добавил: — На свою шею связался.

— Почему? — удивился следователь.

— У них же черт ногу сломит в работе. Не то, что у нас. Экспорт — есть экспорт. Там же! Ольха и первого и второго сортимента. Ель — тоже. А различи сортность? Чуть сучки небрежно спилены, ошкуренность высокая — кидай из пачки на хознужды. Каждую пачку по бревну надо смотреть. Со всех сторон. Морока одна.

— И смотрел?

— Приходилось.

— А как же со своей работой справлялся?

— Разрывался на части. Ничему не рад был.

— Лес со склада отправлял на суда? — поинтересовался Аркадий.

— С ихнего?

— Ну да!

— Нет. При погрузке и обмерял, и сортировал. Прямо в море. На судах.

— А на сортировке? Там что ж, никого не было, кроме сортировщика?

— Конечно, грузчики были. Десятник, прораб.

— Многолеса шло с того склада?

— Как всегда. У них без особых перемен.

— Вы с сортировщиком того склада виделись? — спросил Яровой.

— Виделся. Один раз. Отлаял его на чем свет стоит.

— За что? — изумился следователь.

— Скотина! Все время пил! Гнус какой-то!

— Не может быть!

— Чего там не может быть?! Старик! Дохлятина!

— А как его фамилия? — спросил следователь.

— Хрен его знает. Нужна она мне, как зайцу лапти!

— А имя его?

— Сказал бы, если б не японцы!

— Он поселенец — не помнишь?

— Кой хрен поселенец. Я еще когда мальчишкой был — его знал. Чабулдыга! Елку от пихты отличить не мог. Насилу отделались от шарамыги! Укатил на материк с месяц назад. Насовсем. Получи, пенсию и поехал к детям. Да не доехал. Окочурился в дороге. Даже не добрался до дома.

— А где он жил здесь, в Ногликах?

— Да этот его дом снесли. Он — не лучше хозяина, от малого ветра шатался. Теперь там школу строят.

— Ну что ж, извините, задержал я вас, — попрощался Яровой и решил сходить в общежитие, где жил Журавлев.

Грузчики уже вернулись с работы и теперь отдыхали. Аркадий присел к столу. Мужчины сначала робко, а потом все смелее подсаживались поближе. Разговор завязывался.

— Сколько времени живет с вами Журавлев?

— Скоро четыре года, — ответил громоздкий, квадратный Павел.

— Скажите, он в марте нынешнего года отлучался куда-нибудь? Из общежития?

— Мы на судах работали. В море. Все как один. Кто же его знает. Может и сходил к какой бабе.

— А у него есть женщины? — вспомнил Яровой о загадочной Гиене.

— Была одна. Фроська.

— Была? А куда же делась? — спросил следователь.

— Улетела. Думала Вовку приженить на себе. Да ничего не вышло.

— А когда уехала она? — Год, а можетбольше.

— У нее кличка какая-нибудь была?

— Имелась, — усмехнулся Павел.

— Какая же?

— Блядь. Воткакая.

— Хм.

— Да.

— А она — свободная или была поселенкой?

— Таких сук даже в тюрьму не берут, — усмехнулись мужики.

— Свободный охотник! Ловец на мужиков! Куда уж ей второе клеймо? От одного все собаки шарахались. Не только люди, — подал голос тощий старик.

— Она с Володькой переписывается? — оглядел мужиков Яровой.

— Нужна онаему.

— Пошел ссать — забыл как звать.

— А она емуписала?

— Не-е. Они еще здесь — зад об зад — и дружба врозь.

— Разладилось-то с чего у них?

— Так оно и особого ладу не было. Походил к ней мужик, покуда на баб голодный был. А там послал ее… и будь здорова, не кашляй.

— Она с другими путалась?

— С теми — кто не хуже Вовки, живой бабы лет десять не видел. На нее ж глянуть тошно было.

— Она с другими поселенцами знакома?

— Кто ж знает, у ней ни фотоаппарата, ни счетчика нет, — хлопнул себя Павел пониже живота.

Мужики расхохотались так, что стекла задрожали в окнах.

— У Вовки дружков здесь нет?

— Где ж им взяться? Он же один работает. Уходит рано. Приходит поздно. До кого ему? Захоти он иметь — и то не смог бы.

— Вы когда с рейда вернулись?

— С неделю назад.

— А уехали?

— Числа третьего марта.

— Володька не говорил, как он жил без вас?

— А чего говорить? й так знаем. Как и теперь.

— Перемен в нем никаких не заметили?

— Такой, как и был. С чего меняться? Хоть и больной, но мужик, — говорил Павел.

— Ему письма приходят? — спросил Яровой.

— Кому до него нужда есть?

— А о работе своей он что-либо говорит?

— Нет. Без слов видим. Заездили мужика. За двоих вкалывает. Без роздыху. И чуть что — все дрожит, как бы не ошибиться. Охмуряют его там. Так, как он работает, — давно пора на воле быть! По зачетам! А у него мастер — сволочь! Такой — только о себе думает. Все сортировщики, какие до Вовки там были, ушли. Не выдержали. Объем работ большой. Не справлялись. А Вовка терпит. Поселенец. Те— свободные были. Плюнули, да и ушли в другое место. Не весь свет в окне — этот порт. Роздыху живой душе не дают. Не иначе, как и здесь все не так просто! Верно, имеют они что-то с того, что второго человека не берут. А поселенец, он что — будет молчать. Жаловаться кому? Да и все они там заодно. Все!..

Яровой долго говорил с грузчиками. Потом, когда стало смеркаться, решил зайти в милицию. Узнать, нашел ли в картотеке заместитель начальника поселенку с кличкой Гиена.

Но… Заместитель лишь руками развел.

— Нет. Всю картотеку перевернул. И мужиков, и баб. Но Гиены нет. Шакал — есть. Белая лошадь имеется. Клопы, Клещи, Мухи, даже Таракан, Скорпион. Но это насекомые. А вам зверь нужен. Да еще такой хищный. У нас таких не водится. Ни на поселении, ни в картотеке. Ничем помочь не могу, — сокрушенно вздыхал он.

— Я слышал о женщине, с какою одно время Журавлев был близок.

— Уж не Фроська ли?

— Да! Так не ее ли эта кличка? — спросил следователь.

— Нет, она кличек не имела. В «малине» не была. А фартовых кличек не за что было дать. Фроська — обычная потаскуха. Старая баба. Такую ни в одну «малину» не возьмут. Пьет. И ни к чему, кроме разврата, не приспособлена. Страшная, как смертный грех. Ее разве на мосту оставлять, так прохожие — сами кошельки забудут, чтоб от такой подальше уйти. Нет, дорогой мой, для такой шлюхи эта кличка — слишком громкая.

Аркадий, выйдя из милиции, направился к пристани. Он собрал сведения о Журавлеве, — теперь нужно вплотную заняться Клещом.

Утром Яровой прибыл в Ныш и сразу направился к начальнику сплава.

— А что? Катеры? Хе-хе! Это ж не игрушка! Катер! Вы знаете, сколько он стоит по нынешним временам? На вес золота! Так! Да и кто особо претендует? Плотогоны? Неверно! У нас все обговорено. Взаимопонимание полное. Не то что на других участках. Мои плотогоны — наша опора! — философствовал начальник.

— А на чем оно держится, ваше взаимопонимание? — спросил следователь.

— На общих задачах.

— Каких?

— Рабочих.

— А точнее?

— Где-то они рискуют, а в чем-то и другие.

— Другим-то нечем рисковать. А плотогонам — головами, — возразил Аркадий.

— Вы не больше меня знаете. А когда плотогоны пьют — кто отвечает? Мы! То-то. С нас спрашивают.

— Так уж все и пьют? — не поверил Яровой.

— Кто не пьет — тот работает. Но зато премии получает.

— Но и вы их получаете.

— Я ж работаю! — вскипел начальник.

— А кто отрицает очевидное? — не смутился Яровой и спросил: — Как же пьющие с непьющими ладят?

— Никто не в обиде. Эти так просто не дадутся.

— Вы непосредственный начальник плотогонов?

— Я их главный руководитель. Но, кроме меня, еще промежуточные имеются. Прораб. Он там с ними воюет. Каждый день. Но этот сам хитер. Он любого заставит крутиться и работать столько, сколько нужно. Церемониться ни с кем не будет.

— Как же у него плотогоны пьют? — поинтересовался Яровой.

— Запьешь. Они ведь детей лишь ночами видят. Когда спят. С плотов почти сутками не слезают. Ну и наберется иной когда-нибудь. С усталости. Ведь люди же они! Коняга старая — и та иной раз взбрыкнет. А эти — все-таки люди. Понимаем. Журим. Ну и прощаем. Потому что заменить некем. Туго с людьми у нас. Очень

туго. Вот и обходимся теми, какие есть.

— Значит, они от вас зависимы, а вы от них? Верно я понял? — спросил Яровой.

— Оно всюду так. Не только у нас, — усмехнулся начальник сплава.

— Ну, пьющим куда ни шло. Хоть не обидно. А непьющие что ж? Без всяких поощрений остаются?

— Поощрил бы их! Да что делать? Иногда идем на уступки.

— Какие? — насторожился Аркадий.

— Ну, жилье получим — выделим для семьи. Стиральную машину разрешаем купить в первую очередь. Они пока дефицит. Ну, еще холодильники.

— А отпускали кого-нибудь на несколько дней с мест поселения?

— Что? — начальник сплава поперхнулся. Глаза его, казалось, были готовы выскочить из орбит. Он откашлялся. Посмотрел на Ярового удивленно и вдруг рассмеялся: — О чем вы говорите?! Да они, я же сказал, все время на плотах.

— И все же, я хотел бы знать, имеют ли они возможность…

— Что вы! Что вы! — замахал руками начальник сплава.

— Ну, вот я слышал, что Беник ушел от семьи. А где живет?

— Да его любой плотогон приютит у себя дома. Велика ль морока пустить своего же человека переночевать?

— Но это длится уже давно.

— Ну и что?

— Все время по чужим углам? — не поверил Яровой.

— Я за ним не слежу. Может, какую бабу завел.

— У вас здесь поселенки живут? — спросил следователь.

— Имеются.

— Вы их всех знаете?

— По долгу работы — знаю.

— Вы не слышали, не помните, есть ли, а может была такая — по кличке Гиена?

Начальник вздохнул облегченно. Кажется, с плотогонами пронесло. Бабами заинтересовался следователь. Что ж, понятно. Тоже ведь мужик. И стал вспоминать.

— Кобра, Кубышка, Стрекоза, Щелкунчик — во баба! Еще не старуха. И на рожу ничего. А? — он подморгнул Яровому.

— Гиена! — повторил тот, посуровев.

Начальник застегнул пуговку на рубашке, зашевелил губами. Помолчал, припоминая. Вздохнул:

— Нету. И не было.

— А прораб ваш в этом году был в отпуске? — спросил Аркадий.

— Нет. В сентябре пойдет. А что?

— А кто уже был в отпуске из ваших работников?

— Мои осенью ездят.

— А в командировки кто-либо выезжал?

— Нет, — уверенно сказал начальник.

— Так, мне понадобится список всех сотрудников вашей сплав- конторы.

— Зачем? — удивился начальник.

— Хочу узнать, действительно ли никто из ваших работников никуда не ездил в нынешнем году.

К вечеру Яровой получил списки всех работников сплава. И подчеркнул фамилии прораба, мастера и десятника.

СГОВОР

Когда совсем стемнело. Яровой с попутным катером поехал в Адо-Тымово. Решил поначалу наведаться к леснику, вернее, к его внуку Юрию. Послушать, что нового он скажет. А уж потом добраться в Адо-Тымово.

Катер, пыхтя и чихая, разрезал облупленным носом упругие волны Тыми. За бортом важно проплывала тайга. Деревья смотрелись в реку тихо, задумчиво. То ли слушали тихие вздохи реки, то ли сами о чем-то ей шептали. И, казалось, что река с тайгою, обнявшись в ночи, секретничали, как две давние подруги, две сестры.

Вот на берегу в кустах светлячки ожили, проснулись. И кажется, словно там, в темноте, зажглись крохотные лампочки.

А вот куропатка голос подала. Дети уже вывелись. Уже норовят из- под крыла матери ускользнуть. Но куда? Ведь ночь стоит. Надо спать.

«Спать», — шепчет береза, склонившись к кусту зелеными кудрями своими.

«Спать», — шелестит бамбук жесткими стеблями, сгибаемый чьими- то осторожными шагами, — кто-то уже вышел на охоту. Спать он будет днем. А сейчас надо жить и ловить тех, кто спит и не чует беды.

«Спать», — скребанула подводная коряга по днищу катера.

Спать… Но в деревьях слышится голос сороки. Предупреждает кого- то. Близка опасность! Прочь сон. Иначе он может стать вечным.

Тайга… Видно, за ее величавость и снисходительность, за смех и плач — любят ее лесники и зовут дитем своим и матерью, домом — началом жизни и могилой — последним пристанищем.

Тайга… Человек всегда тянулся к ней и боялся ее. Катер ткнулся носом в знакомый берег. Яровой спрыгнул на землю. Пошел знакомой тропинкой к дому лесника.

В тайге темно и сыро. Все притихло. Молчит. Кажется, жизнь замерла. Но нет! Что это? Кто там бежит? Кто мчится напролом, Яровой?

Следователь вглядывается. Но в темноте не видно ничего. Лишь тропинка, хорошо протоптанная меж деревьев, вьется из-под ног тонкой змейкой.

Вдруг в ноги Яровому кто-то ткнулся. Прижался испуганно, дрожаще. Яровой нагнулся.

Заяц… Он сидел на ботинке, прижавшись к ногам спиной и косил па куст, откуда доносилось тихое ворчанье лисы. Это она гналась за косым. А тот, убегая, нашел защиту у человека. И теперь сам не знал, что лучше — что хуже? Стрекануть бы в кусты. Да силенок маловато. Вон какой худой зайчишка! Не успел еще жир нагулять. Но лисе до этого нет дела. Сама, видно, не лучше зайца…

Следователь постоял немного. Потом свистнул громко, как когда-то в детстве.

Лиса пулей умчалась в тайгу. Заяц, поджав уши, стреканул в другую сторону. И снова стало тихо.

Яровой пошел своей дорогой. Вокруг него шептались тихонько деревья. Видно, на ночь рассказывали малышам-саженцам добрые сказки, чтоб те поскорее забыли о прошедшей зиме.

Вот и зимовье. Здесь уже спят. В окнах темно. Аркадий стукнул в окно. В доме кто-то тут же встал. Услышали.

Дверь Яровому открыл Юрка.

— Проходите, — пригласил он.

Парень подозвал следователя к полке. Достал тетрадь. В ней были фотографии лошади с веткой, возчика.

— Неплохо получилось, — похвалил Аркадий.

— Садитесь. Мне много надо рассказать вам, — говорил Юрий.

Яровой слушал. Парень обстоятельно рассказывал:

— В тот день, когда вы на тракторе уехали с деляны, Сенька тут же послал ветку с кобылой. Вот фото. На бревне та же стрела и такая же засечка была, как и в прошлый раз. Сенька ушел из будки снова в полночь. Его бригада сожгла ваш шалаш, а потому он туда, в то место, и не сворачивал. Сразу пошел к реке. Тот тип в лодке уже ждал его. Я слышал, как он спросил бригадира:

— Что случилось?

Тот рассмеялся и ответил:

— Лягаш уехал. Видать, совсем.

Юрий помолчал немного, потом продолжил:

— Но тот, второй, ответил ему, что радоваться рано. Что вряд ли этот лягавый уедет так просто, что видно он поехал в Ноглики. Трясти Володьку. И тогда Сенька сказал, что припадочный может заложить всех, что его надо убрать. А тот, в лодке, ответил, что надо выждать. Нет причин для беспокойства. Ничто не доказано. А Володьку могут хватиться и тогда — крышка. А это — улика. От нее не отвертишься. Пусть лучше лягавый спрашивает его. Володька — покуда нормальный — ничего не скажет. А то, что в приступе начнет болтать — так это в больнице, лягавый туда не пойдет. А если и пойдет, ни хрена не поймет из услышанного. К тому же Вовкин бред никто не имеет права принять за истину. Он же псих.

— Погоди, обо всем этом они где говорили? — спросил Яровой.

— Разве я не сказал? Второй тот, из лодки вылез. Вместе с Сенькой на берегу сидел.

— Как он выглядел?

— Я не мог его разглядеть. Темно было. Но голос у него красивый. Не то, что у Сеньки. И говорил он спокойно, уверенно, но и нахально.

— Продолжай дальше, о чем они говорили?

— Второй, какой в лодке приехал, сказал, что убрать Вовку в случае необходимости они всегда успеют. Но этого нельзя делать в порту. Придется вызвать. Сюда. А он может увильнуть. Понять. И вот на этот случай нужно что-то придумать. А Сенька сказал, что какой-то трубочист может в этом случае и под крыло к лягавому спрятаться. Расскажет все, если опасность почует.

— Что дальше? — торопил Яровой приумолкшего парня.

— Тот второй сказал, что завтра в Ногликах он узнает, где Яровой. И если он крутится около Вовки — постараться что-то придумать, как убрать одного или другого, — передернул плечами Юрий.

— Что дальше?

— Сенька сказал, что лучше бы убрать Ярового, подстроив несчастный случай. Но для этого надо выследить. Если он не уехал. И лучше всего сделать так, вроде его убил Вовка. С него, с психа, какой спрос? А чтоб судить некого было — сделать самоубийство Вовки. На том же месте. А второй рассмеялся и сказал:

— Чепуха. Никто не поверит. Вовка никого не убивал. Это его ксивы подтвердят. А и врачи скажут, что во время приступа его одолевали припадки страха. В это время он никого не был способен убить. Они это уже заметили. Иначе не называли бы его общественно безопасным. И за это они держаться будут. Иначе, как они разрешили ему работать в порту? Среди людей? Ведь медиков тоже допрашивать будут. Ты как думаешь? Им поверят больше, чем нам с тобой. К тому же спросят и тех, кто с ним работал. Они тоже подтвердят, что и ругались с Вовкой, и выпивали, но он ни на кого никогда не кидался. И на кого подозрение ляжет? Только на нас с тобой. Обоих за задницу — ив конверт. А если раскрутят — сразу вышка. Так что лучше не торопиться. И если убирать придется Ярового и Вовку, то поодиночке. Чтоб создать обстановку случайности или несчастного случая. Но упаси бог, не нападения одного на другого. Можно в петлю залезть с этой выдумкой.

— Продолжай.

— Так убить они вас хотят! — дрогнул голос Юрки.

— Ты продолжай, о чем они еще говорили?

— Сенька сказал, что следователя он возьмет на себя, если тот покажется еще раз на его деляне. Второй спросил, как он намерен это сделать? И Сенька сказал:

— Я подготовлю на всякий случай подход к деляне. Подпилы сделаю. А потом тракторист нечаянно заденет. Ну и все. Пришибет.

— А если выживет? И поймет, что покушение? — огласке не придаст, а еще сильнее копаться начнет? Как тогда? Нет, тут нужно наверняка, — говорил второй. И продолжил:

— Ты его лучше не трогай. Наоборот, прими хорошо. Сделай вид, что осознал свою прошлую горячность. Даже извинись. Без матюгов. Сошлись на нервы, на прошлое свое. Ну, короче, мне тебя не учить лепить темнуху. И сделай вид, что наоборот — хочешь помочь, ему. Если начнет о Скальпе спрашивать — расскажи все, что знаешь, а кто его мог убить — и не догадываюсь, дескать. Но мы — поселенцы. Никуда не выезжали. Это его кто-то в Ереване из своих грохнул. О нас он ничего не докажет. Сам знаешь, наше алиби — железное. Бояться нечего. Все у нас в руках. Сам же осторожно выведай, если он тебе поверит, что он намерен предпринять. И еще скажи, что в Ереване много тех, кто отбывал наказание на Колыме. Мол, они его грохнули. Там ищи. Подсунь клички. Авось, клюнет. Нам важно с пути сбить. Покуда искать будет — наше поселение закончится. Смотаемся отсюда подальше. Хрен найдет, В случае чего, я подженюсь, сменю фамилию. А ты паспорт у кого-нибудь купишь или стянешь. Пусть ищет ветра в поле, — говорил второй.

Но Сенька сказал:

— Если я так резко изменюсь, он мне не поверит. Насторожится. Еще больше. Тем более после того, что было. Я его медведем, борцом, подпилом убрать хотел. И вдруг — помочь! Начнет копать. С чегоперемена? Уж лучше я прежним останусь. Каким был. Пусть он наблюдает за мной, а я — за ним, если вернется. Но, думаю, не нашел он ничего и смотался. Совсем. Других искать.

Тогда второй ответил:

— Искать больше ему некого! Всех нашел. Он побывал на Колыме, там ему все сказали. Был и на Камчатке. Там тоже со всеми виделся. Не случайно и здесь оказался. На нас вышел. Дальше некуда. Нас трое. Мы, как на грех, все в одном районе. Если бы в разных местах — ему сложнее пришлось бы. На кого-то одного его подозрение пало бы. Того и убрать можно было бы. А здесь? У него одно — либо все замешаны, либо кто-то один. Вот что он копает. И ясно, что подозрением он обойдет Володьку. Он — самое слабое звено. К тому же болен. Боязлив. Значит, остаемся мы. Вдвоем. Но кто? Вот и нюхает. А нам нужно его на Трубочиста вывести. Но доказательно. Подстроить. Уликами.

Но Сенька перебил:

— Не поверит.

— Почему?

— Если Трубочист мог, значит, он там был! А значит, мы тоже имели возможность выехать. Начнет копать. Ведь Володька, а это он поймет, в его состоянии не мог самостоятельно добраться до Еревана. При первом же приступе попал бы в больницу. И там бы раскололся по самую задницу. Его бы враз раскусили. А значит, он был не один. Кто-то был с ним. Не менее злой на Скальпа. И сразу поймет, что Вовка лишь подсадная утка, исполнитель — не он. А кто, кроме нас?

— Что ты предлагаешь? — перебил Сеньку второй.

— Трубочиста надо убрать! Пока не поздно. Он помеха. В приступе рассказать может. Ты знаешь об этом не хуже меня. За остальное я спокоен. Ничего не докажет. А Вовка, чуть прижми, выдаст.

— Я думал об этом. Но убирать его теперь — опасно. Надо было раньше. Сразу. Теперь это будет сложно. Давай подождем. Если с неделю не объявится — уехал. Пусть живет Трубочист. Если приедет, уберем. Но не Вовку, а самого. А потом и Трубочиста. Но надо все обдумать. Мы пока имеем время. Но учти, его у нас немного. Если не успеем убрать Ярового, то должны будем обязательно уничтожить все документы, какие он возит в чемодане. В них — наша опасность. Без них он бессилен. Может, об этом надо в первую очередь подумать. Сам он не настолько страшен, как они. Покуда восстановит — мы уже уедем, — говорил второй.

— Ну, по майданам у меня есть мастера. Чуть объявится — тут же мои поработают. Все стянут, — пообещал ему Сенька.

Яровой улыбался в темноту. А Юрий продолжал:

— Потом они договорились, что если ты объявишься, то пойдет лысая ветка. А когда у тебя стянут чемодан, то с деляны пойдет мохнатая ветка. В случае лысой ветки — Сенька приходит на встречу за дальнейшими указаниями. А если майдан стянуть удастся, то вместе с собой принести ксивы для изучения. А дальше будет видно, что делать. На этом они простились и Сенька вернулся тою же дорогой в будку.

— После этого ты следил за ними? — спросил Яровой парня.

-Да.

— Ну и что?

— Остальные дни прошли тихо. Без веток и без встреч.

— А от плотогонов ветки не было?

— Была. Сухая ветка. Без листьев. Но я сразу убрал ее. Возчик не успел заметить. Сломал.

— Почему? Зачем ты это сделал?

Они убить тебя хотят.

— Но ты им только помогаешь в этом. Разве я тебя просил убрать ветку? Надо было наблюдать. Предпринимать что-то, значит, раскрыться, доказать, что мы знаем об их связи. А нам нельзя их спугнуть. Рано. Слишком рано, — нервничал следователь.

Юрка виновато опустил голову.

— Эта сухая ветка пошла бы всего-навсего, как предупреждение о том, что я в Ногликах и никуда не уехал. Но не как знак к убийству.

— Я знаю, — тихо сказал парень.

— И ничего в этом страшного нет. Это не сигнал к встрече. Это предупреждение. Не более. Когда была ветка?

— Вчера. Вечером.

— Сенька был на участке?

— Да, но далеко от места, где лошади брали хлысты. Он все равно не мог ее увидеть.

— Так. Ты запомнил какою была та ветка?

— Да.

— Завтра найди точно такую же. И до того, как лошадям загрузиться, вдень в уздечку той же лошади. Пусть он увидит эту ветку. Ты постарайся. Сделай. Не мешай. Но следи. И больше — не вторгайся. Ни во что.

— Хорошо. Я все понял.

— Понаблюдай, как отреагирует бригадир. И последи за ним. Внимательно. А ветку восстанови.

— Сделаю, — пообещал парень.

…Утром, когда Яровой проснулся, в зимовье не было никого. Он попытался выйти, но дверь оказалась заперта, снаружи. И выйти из дома было невозможно.

Аркадий походил по зимовью, остановился у стола. Взгляд упал на записку:

«Яровой, простите, но будить вас не стал. Ухожу по вашему поручению. Закрою дом из предосторожности. Скоро вернусь. Юрий».

Яровой залез на лежанку. Стал вспоминать каждое слово, взвешивать каждую деталь подслушанного Юрием разговора. В темноте лежанки было тепло и тихо. Где-то в углу стрекотал сверчок.

Он задремал. И вдруг услышал шаги, приближающиеся к зимовью. Он хотел встать. Слезть с лежанки. Но что-то удержало его. Он приоткрыл занавеску лежанки. В окне показалось лицо Сеньки. Он силился заглянуть в избу. Но сквозь частую тюль ничего не мог разглядеть.

— И куда он запропастился, этот старый хрен? Пора на другой участок переходить, а его нет, — говорил он кому-то.

— И прораба нет, — услышал Аркадий голос напарника Сеньки — бородатого мужика.

— Черт их знает, но не должны же мы из-за них стоять. Куда их всех сразу занесло? — недоумевал Муха.

— Может, с тою веткой что-то связано, какую тебе прислали? — спросил мужик.

— А они причем? Ни старик, ни прораб лягашу не нужны. К тому ж он в Ногликах. А эти здесь должны быть.

— Ну, так где их искать? — недоумевал мужик.

— Надо сопляка этого найти. Тоже мне! То целыми днями крутится под ногами. То все враз исчезли, — злился Муха.

— Да вон он, идет, — услышал голос мужика Яровой. И тяжелые шаги отошли от дома.

Следователь слез с лежанки. Подошел к окну. Увидел, как Сенька и напарник подошли к Юрию. О чем-то говорили. До слуха доносились отдельные слова, смысл которых был непонятен. Но вот Юрий что-то вскипел. Сенька пошел на него. Но мужик удержал. И, схватив бригадира за локоть, потащил прочь от зимовья, ушли не оглядываясь.

Юрий не сразу пошел к дому. Он стоял, ждал пока поселенцы скроются из вида. Только после этого он подошел к избе. Вошел. И задвинул дверь на засов изнутри.

— Что там случилось? — спросил Яровой.

— Ревизоры приехали. В Адо-Тымово. Ну, прораба и деда вызвали в контору. Для сверки. Спозаранку катер за ними приехал. За обоими.

— А Сенька зачем приходил?

— Деляну закончил сегодня. А вторую — нужно границы повала обозначить. Вот и заявился. Дед вчера не успел. А я не имею права делать за деда. Вот и полаялись малость.

— Они о ревизорах знают?

— Нет. Прораб не успел ничего сказать. Это при мне было. Их обоих с дедом посадили в прицепную тракторную тележку, в какой тракторист продукты привез потом. Когда Сенька спрашивал тракториста, тот сказал, что ничего не знает. Что, мол, наверное, на совещание вызвали обоих для утверждения участков. Сенька и поверил.

— С веткой удалось?

— Да, Хорошо получилось.

— Как отреагировал? — поинтересовался Яровой.

— Позеленел с лица. Ветку на мелкие части поломал. Матюгался дико. До сих пор с ума сходит. Не может в себя прийти.

— А сам ничего не отправлял?

— Сегодня не отправит.

— Почему?

— Вывозки не будет. Прежде чем к новому приступить, нужно деда дождаться. А уж потом… Но кто знает, когда они вернутся. Может, вечером, а может дня через три. Ревизия из области. Это серьезно. Добрались.

— А ты, откуда узнал о ревизорах? — спросил Яровой.

— Я с дедом был, когда посыльный подошел. Слышал.

— Ас прорабом никого рядом не было?

— Нет.

— Как прораб отреагировал на приезд ревизоров?

— На деда орать стал. Мол, это ты, старый дурак, своими жалобами работать никому не даешь спокойно. Что, мол, время у людей отнимает дед. Сам ничего не делает и другим мешает.

— Это кто-нибудь слышал?

— Нет. Посыльный поругал прораба. Сказал, что надо видеть — с кем говоришь. Что дед вдвое старше прораба. И дурачить депутата, лесника — нельзя, что если дед пожалуется на прораба, то он посыльный — его поддержит и подтвердит. Ну, прораб и заткнулся.

Попросив Юрку не спускать глаз с Сеньки, Яровой вскоре покинул зимовье, а через некоторое время прибыл в Адо-Тымово.

ХОРОШО ЛИ ЭТО, КОГДА ВСЕМ ХОРОШО?

В конторе леспромхоза уже поднялся переполох. Работники сидели с перепуганными лицами, разговаривали шепотом.

А в бухгалтерии побледневший перепуганный главбух доставал с полок пыльные папки, подавал их дрожащими руками двум мужчинам, прочно усевшимся за его столом. Они задавали короткие, как выстрелы, вопросы. Тут же требовали документы. Смотрели. Один относил отдельные документы в соседний, освобожденный для ревизоров кабинет, где пять человек из области уже внимательно изучали груду папок. Тщательно что-то подсчитывали.

Аркадий поговорил со старшим ревизором. Сказал, что именно, по его мнению, нужно проверить особо тщательно.

— Мы по санкции прокурора района должны будем проверить не только «леспромхоз, а и сплав, и порт. Ведь здесь все взаимосвязано. Если были нарушения здесь, то они потянулись далее. Это закономерно. Нить нарушений, на какие вы указали, не могла оборваться здесь. Это — клубок. И если он есть, его нужно будет размотать до конца. Для полной ясности. Тогда мы раскроем всю картину.

— Что-либо уже удалось установить?

— Еще рано, мы только приступили к ревизии.

— Сколько вам потребуется времени? — спросил Яровой.

— Здесь, в леспромхозе? — Да.

— Дня четыре. Как минимум.

— А всего?

— Ну, так сразу тяжело ответить. Работа покажет. Но думаю, что дней за десять-двенадцать сможем управиться со всей работой.

— Я должен буду отлучиться в Южно-Сахалинск на несколько дней. По этому же делу. Но вечерами я буду вам звонить. Если что найдете — скажите.

— Может, не стоит об этом по телефону. Лучше давайте так — если обнаружим приписки или другие искажения в отчетности, я дам вам телеграмму на адрес, который вы мне укажете. Это будут короткие отчеты, в каких вы, как следователь, будете легко ориентироваться.

— Это меня устраивает даже больше, — обрадовался Яровой.

— В случае, если проверка не подтвердит ваши сообщения, мы поставим в известность прокурора района, — добавил старший ревизор.

— Мне нужны скрупулезность и объективность, — подчеркнул Яровой. — И обязательно сделайте встречную сверку документов, — добавил он, уходя.

Когда он вошел к начальнику леспромхоза, то увидел такое, от чего сразу вышел из кабинета.

Начальник, ухватившись за телефонную трубку обеими руками, кому-то жаловался на приехавших ревизоров, какие, якобы, грозят всех засадить «в кутузку». Голос его срывался на фальцет…

Неспроста испугался. И лжет не с добра. «Самодовольство — как рукой сняло», — подумал Яровой и направился в отдел кадров. Там он застал ревизора, тщательно проверяющего приказы по леспромхозу. Тот даже голову не поднял.

Через несколько минут Яровой получил нужные ему списки всех работников аппарата леспромхоза. Отдельный список с теми, кто был в отпусках, в командировках, на курсах, выезжал на сессию в учебные заведения. И Яровой вечером этого же дня покинул Адо-Тымово. И через три дня пути добрался до Южно-Сахалинска.

Аркадий решил начать с агентства аэрофлота. Нужно установить, кто из работников леспромхоза, сплава и порта побывал на материке в марте. Сколько дней. Где именно они были?

Но заниматься этим самому не было времени. И Яровой поручил провести эту проверку сотрудникам милиции. Те изъяли в кассах корешки билетов за март. И уселись за громадный список, предъявленный Яровым.

Сам Яровой пошел в областное управление лесхозов. Нужно было уточнить данные лесника, а главное узнать, был ли сплав леса в марте.

Начальник управления внимательно выслушал Ярового. Посмотрел справку, выданную Павловым и леспромхозом о выходе леса с одного и того же участка.

Покачал головой. Нахмурился. Нажал кнопку. Вошедшей девушке велел принести мартовскую папку с документами Адо-Тымовского леспромхоза. Когда папка легла на стол, начальник развязал ее.

Достал справку за подписями прораба, мастера и начальника леспромхоза о том, что с первого участка было вывезено с ноября по март двенадцать тысяч восемьдесят два кубометра леса, что совпадало с данными управления.

Аркадий держал в руках три справки. Все с подписями, с печатями. Но вот эти две… Обе от леспромхоза. Одни и те же люди подписали. А данные — совсем разные.

— Сами судите, кто прав, — развел руками начальник управления.

— Да. Я все понимаю. Но у меня к вам еще один вопрос.

— Пожалуйста.

— Скажите, в марте по Тыми идет сплав леса или нет?

— Обычно, да! У них со сплавом тяжело в январе и феврале. А в марте они попросту взрывают лед и сплавляют лес. Но в прошлом году им запретили проводить взрывные работы на реке, поскольку очень много рыбьей молоди гибнет от их салютов. Портятся нерестовые отмели. И Министерство рыбного хозяйства потребовало прекратить сплавные работы в нерестовых реках в зимний период. Поскольку нужно думать и о сохранении рыбных ресурсов наших рек. А Тымь — самая богатая река в этом отношении.

— Решение о прекращении сплава в зимний период было послано всюду?

— Разумеется. В каждый леспромхоз были доставлены приказ и разъяснение министра. И у меня он имеется. И у каждого лесника. Как у контролера за исполнением приказа. Любой лесник, заметивший нарушение, тут же обязан был сообщить о нем в областное управление рыборазводного хозяйства и мне.

— Вам жалобы поступали от лесников? — поинтересовался Яровой.

— Была одна. В феврале. Я позвонил в соответствующие инстанции, на леспромхоз был наложен штраф, виновные в проведении взрывных работ отстранены от занимаемых должностей. И после того случая жалоб или сообщений с мест о нарушении приказа министра не поступало.

— Мне можно ознакомиться с приказом, с жалобой лесника и с сообщением о принятии мер за нарушение.

— Вот пожалуйста, — протянул Аркадию нужные бумаги начальник.

— Мне нужно снять копии, — попросил он. И начальник, согласно кивнув головой, вызвал ту же девушку. Передав ей бумаги, сказал коротко:

— Копии. Срочно.

Девушка вышла. А Яровой продолжил разговор с начальником управления:

— Когда, в каких числах вскрывается Тымь?

— Обычно в середине апреля. С пятнадцатого по восемнадцатое.

— Когда приступают к сплаву?

— Сразу, как только очистится зеркало реки от льда.

— Как долго идет лед? — спросил следователь.

— Это можно узнать точнее. Вас интересует нынешний год, как я понял?

—Да.

Начальник управления подошел к шкафу. Недолго поискал среди папок и бумаг нужное ему.

— Так вот. Взгляните. Это метеорологические карты того района. Здесь есть все, что вас интересует.

Яровой склонился над картой.

— Вот Тымь. Вот Адо-Тымово. Средняя температура зимой — минус тридцать два градуса. Потепление было отмечено в марте. Вот. Видите? Пятнадцатого марта здесь было восемнадцать градусов мороза. Двадцатого — десять. Тридцатого — восемь. А вскрытие реки началось шестого апреля. Закончилось двенадцатого. Это карты метеорологов. Нам они нужны, чтобы знать в каких местах могли померзнуть сплошные посадки. Именно для этих целей подобными картами снабжаем всех лесников района.

— Значит, сплава леса в марте не должно было быть, но тогда откуда же показатели работы плотогонов? И именно в марте, когда река не вскрылась?

— Не знаю о плотогонах. Мне известно лишь о том, что в порт на зиму было перегнано плотогонами громадное количество леса. Знаю, что они не показали его весь по документам. И создали, по всей видимости, задел на зиму и на весну. Не ручаюсь, хватило ли им до марта. Но в одном уверен, что сортименты, заготовленные в прошлом году на наших участках, поступали еще и в нынешнем году на мебельные фабрики области и края.

— Как вы об этом узнали? — поинтересовался Яровой.

— Видите ли, Ногликский порт не приспособлен для длительного хранения древесины, да еще в больших количествах. А потому сложенный в штабели, он оставался лежать и вне складов, на открытом месте. В результате сортименты экспортные из-за повышенного процента ошкурености были переведены из высшего — в первый сорт. И я сам был членом комиссии по пересортировке сортиментов. Ведь экспортный лес должен отправляться портом на суда в течение трех дней. Но этого не произошло. Все дело в том, что основной наш потребитель экспортного леса — Япония, не смогла в прошлом году предоставить под вывозку сортиментов нужное количество судов из-за цунами, которое разбило много грузовых транспортов. И поэтому с вывозкой леса, заказанного у нас, не смогли японцы справиться своевременно. Когда навигация закончилась, а день ее окончания предусмотрен договором торговых представительств, на пирсах осталось много леса. Но… Сами понимаете, дожди, морозы, делали свое. И мы, специалисты, дали заключение о частичном повреждении леса экспортной группы.

— Частичном?

— Конечно. Ведь у них были и крытые штабели, и склады, и навесы.

— Выходит, что одно и то же количество леса дважды прошло по документам? — спросил Яровой.

— Нет. Здесь вы неправильно поняли меня, или я сам плохо объяснил. Операции по отправке леса могут считаться законченными в момент погрузки леса на суда. То есть, от первоначальной — валки, до отметки капитана судна. Тогда мы считаем, что леспромхоз заготовил такое количество леса, какое отгрузил порт. А то, что осталось заготовленным, но не отгруженным — это приостановленный процесс. Мы его называем заделом. Для будущих поставок.

— А разве сдача леса плотогонами не считается законченной операцией для самих плотогонов? — спросил следователь.

— Исключений нет ни для кого. Так что, как видите, непредвиденная беда в Японии отразилась и на леспромхозе. Правда, не столь серьезно, но тоже ощутимо. Ведь невыполнение плана отгрузки экспортной продукции — самый плохой показатель работы. Громадный минус. Не их вина? Но что делать? Порт понес убытки. А вместе с ним и леспромхоз и сплав.

В кабинет тихо вошла девушка, положила копии документов перед начальником управления. Тот передал их Яровому.

Аркадий поблагодарил и направился в областное управление леспромхоза.

Управляющего объединения то и дело отрывали от разговоров с Яровым. Со всех уголков Сахалина трезвонили на разные голоса. Кто-то просил помочь с транспортом, другие — с запчастями, с кадрами, пересмотреть фонды, подкинуть специалистов, третьи — докладами одолевали…

— Нет жизни! Совсем заботы заели, — жаловался он Яровому; снова хватал орущий телефон — Цепи? Ты что с чаем их пьешь? А, закусываешь? Ну, говори, сколько тебе нужно? Сотню не смогу. От силы — тридцать. И то скрести придется! Да не рожаю я их. Пойми ты в конце концов! И полсотни не могу! Тридцать! Да не умоляй! Нету! Понимаешь? — кричал управляющий. И, вызвав секретаршу, попросил отвечать всем, что он на совещании.

Аркадий подробно рассказал управляющему обо всем, что его интересовало, что удалось выяснить. Сказал о ревизии, о разговоре в управлении лесхозов.

— Я пришел к вам за уточнением, кому нужно было это надувательство? Ведь остаток леса, независимо от количества, не должен искажать отчетность. Знали ли вы об этом? — спросил Яровой.

— Разумеется. Знал об остатке. И знаю, куда и сколько отправлено прошлогодних сортиментов. Но дважды они никак не могли пройти по документам. Это исключено. Ведь весь лес, отгруженный, и зимовавший в порту, оплачен до кубометра предприятиями и государствами- заказниками. Он хранится до начала навигации. И порт в этом случае получит лишь дополнительные средства за хранение леса, использование территории. Вот и все. А лес, какой мы перевели из экспорта в первосортный, придется допоставить. Разницу в оплате, убытки, понесенные леспромхозом, обязан возместить порт. Они не сумели сохранить. Наши работники не повинны. Ведь экспортным лес был принят в порту представителями торгового представительства. А браковали мы уже вместе. Так что порт виноват. У них все документы. И мы не можем требовать двойную оплату за одну работу.

— Но по документам леспромхоза указана выработка с делян, выход леса, сплавщики имеют выход плотов, когда сплава не было всю зиму. Как вы это объясните?

— Вальщики, как и все остальные члены бригад, работают на делянах круглогодично. У них нет сезонных и несезонных месяцев. Лес они возят на нижние склады. Как и всегда. Ничто для них не меняется. И работа идет.

— А сплав? Меня интересуют плотогоны? Они-то зимой не работали?

— Почему?

— Потому что приказом…

— Погодите. Это еще не говорит о том, что плотогоны сидели на берегу и ждали пока Тымь вскроется.

— Но сплав был запрещен. Вот у меня на руках приказ!

— Здесь сказано о запрете взрывных работ, какие изменяют русло и портят нерестилища. Вот так. Но не сказано о прицепных ледоломах. Какие никак не могут повредить рыбе. Вот ими в своей работе и пользовался леспромхоз. Ледоломы! Вот о них вам и не сказали. А зря. Они поступили в три самых крупных леспромхоза области. Это опытные новинки техники. И мы их применяем. Они крепятся к носу судна. И не требуется ни тола, ни аммонита. Рыба не гибнет, а работа идет.

— Да, но отгрузки на суда не было. Вы сами говорите, что конец навигации предусмотрен договором. Откуда же цифры взялись?

— Конец навигации обговаривается с государствами, не имеющими у себя незамерзающих бухт. Но потребителями леса у нас являются еще и Греция, и Франция. Имеющие незамерзающие порты и совершенные суда. В нынешнюю зиму мы отгружали экспортный лес этим заказчикам. Сами же пользовались ледоломами.

— Тогда почему же в порту испортился экспортный

лес?

— Эта партия была закуплена Японией. И мы не имели права трогать ее. Поскольку сортименты были обговорены заранее. И распиловка хлыстов проводилась согласно заказу. Каждый сортимент был размером в два метра семь сантиметров. А Греции — в два метра двенадцать сантиметров. Франции — два метра восемнадцать сантиметров. Посудите сами, могли ль мы японский заказ отдать другим?

— Документы на утверждение сортиментов имеются? Для зарубежных государств?

— А как же? Вот, пожалуйста.

Яровой вытирал потеющий лоб. В глазах темнело. В голове все перемешалось. Значит, нет, приписок, нет ничего. Все верно. Вот и сортименты. Эти размеры он видел в документах леспромхоза. Но нет, успокойся. Возьми себя в руки. Ты пережил много неудач в этой командировке. Погоди с выводами. Не торопись. Следователь смотрел наряд-заказы. Все верно. И достает из кармана три справки. Полученные в леспромхозе, в лесхозе и в управлении.

— Еще один вопрос надо выяснить, — говорит он.

— Что это? — разглядывает управляющий справки.

— Этот лес получен с одного и того же участка. Как видите, указан один и тот же номер участка, одна и та же фамилия лесника, вальщика, подписаны две из них теми же людьми, а вот количество леса — кубатура, совершенно разные. Чем это объяснить?

Управляющий впился в справки. Внимательно читал. Лицо его злой синевой покрылось. Он схватился за телефон.

— Погодите, — остановил его Яровой, взяв трубку из рук управляющего, спокойно положил ее на рычаг.

— Не надо торопиться. Поговорим спокойно. Я, конечно, не знал о ледоломах. Не знал о Греции и Франции. Но я знал вот об этом. И пока вы найдете объяснение справкам, а расхождение, как очевидное, отрицать нельзя, я хочу задать еще несколько попутных вопросов, касающихся ледоломов.

— Я слушаю.

— Скажите, при каких температурных режимах, при каком покрове льда можно работать ледоломом? Я попросил бы вас заранее подтвердить свои слова технической характеристикой ледоломов. А так же, ознакомьте меня с документами по отправке ледолома в Адо-Тымово. И показателями его работы. То есть эффективностью эксплуатации и применения его в ваших условиях. Как я понимаю, в серийный выпуск ледоломы не пошли. А в ваших хозяйствах применялись экспериментально. Значит, ледолом обслуживался сотрудником завода-изготовителя. Мне нужны его сведения.

— Этих сведений у меня нет. Они есть в лесхозе. И у конструкторов. В нашем техотделе. У них возьмем. Я знаю лишь то, что ледолом предусмотрен и конструировался для работ в условиях

Крайнего Севера. Работать он может при значительной минусовой температуре. Свыше тридцати градусов минус по Цельсию.

— А точнее.

Управляющий вызвал начальника техотдела.

— Возьмите технические характеристики ледоломов и показатели использования их в Адо-Тымово.

Вскоре все трое склонились над чертежами.

Да, ледолом действительно применялся в Адо-Тымовском леспромхозе. Работал он при температуре в минус тридцать градусов. При более морозной погоде— выходил из строя. И не применялся. Следователь достал метеорологическую карту. Средняя температура зимой — минус тридцать два градуса. Ледолом с трудом, с перебоями, но мог работать при этой температуре.

Покров льда на Тыми обозначен метеорологами до точности в миллиметр. В Адо-Тымово — от восьмидесяти одного с половиной сантиметра до шестидесяти двух и трех десятых сантиметров. В Ныше— от пятидесяти девяти до пятидесяти одного. В Ногликах от сорока восьми до сорока трех сантиметров. А ледолом мог справиться с покровом до шестидесяти сантиметров. Правда, в марте ледяной покров и не превышал шестидесяти сантиметров даже в Адо-Тымово. Но в остальные — прежние месяцы? Ведь управляющий настаивает, что вывозка была и тогда.

Яровой изучал технические карты ледолома. В декабре он применялся ежедневно. В январе — лишь двадцать дней. Весь февраль — простой. В марте — лишь последние пять дней.

А запасы леса за февраль оставались на берегу не вывезенными. Они накапливались и образовался тот самый «задел» на последующие дни. Ведь полтора месяца срок немалый. И Муха, создав этот запас, мог спокойно отдыхать целый месяц. Ведь площадь нижнего склада ограничена. И естественное скопление леса послужило поводом к непроизвольной остановке работы бригады. Появилась форточка во времени. Ну, а у Беника? Мог ли он? Конечно. Ведь ледолом пошел лишь двадцать пятого марта. А убийство совершено двадцатого. У Клеща скопилось достаточно отгулов и переработок. С Трубочистом — то же самое. Нет сплава — нет работы. Но был запас отгульных дней. Но как они могли выбраться? Хотя на это нужно искать ответ в аэропорту.

— С ледоломом мне понятно. Теперь я хотел бы узнать, в какие месяцы и по каким дням загружались лесом зарубежные суда в этом районе? — спросил Яровой.

— Вот сводка. Давайте посмотрим, — сказал управляющий. — Декабрь, январь — вот числа, видите? Восемь судов в месяц. В феврале

— двенадцать судов. В марте с первого по девятое — шесть судов. А потом — лишь в апреле.

— А почему в марте лишь до девятого загружались суда?

— Землетрясение на Курилах создало неблагоприятную обстановку. Опасную для судовождения. Была запрещена погрузка и выход на рейд на целый месяц.

— Еще. Как и чем загружали суда, если в феврале и в марте не было сплава?

— В декабре и в январе создали запасы. Сплав в эти месяцы был. А отгрузка— минимальная. Лишь восемь судов. Это восемь дней работы плотогонам. А дальше— запас отгружали. Вот видите, — указал на сводку управляющий.

— Понятно. С этим выяснили. Теперь давайте о справках.

Управляющий тяжело вздохнул:

— Не знаю, что и ответить вам. Цифры вот, передо мною. От них никуда не денешься. И чем объяснить такое расхождение — ума не приложу. Думаю, что это грязь — работа прорабов.

— Поясните!

— А что тут пояснять? За этим кроется несколько причин. Частично объективных. Всему виною нехватка людей. Кадров.

— А если без отговорок?

— Не все бригады справлялись с планами. А они — высокие. Площади разные. Одни взяли всего шестьсот кубов с гектара, другие — полторы тысячи. Вот им и пишут по тысяче пятьдесят кубов на две бригады. Чтоб всем хорошо было. Чтоб обе бригады получили премии за выполнение плана. Ведь если хоть одна бригада не выполнит план — всему леспромхозу не будет премии. Люди уходить начнут. Премии у нас солидные. Они держат.

— Да, но если оставить премии и посмотреть с другой стороны? Если начальство укажет истинные показатели, что в этом случае выигрывают поселенцы, у которых снимают с показателей кубометры?

— За постоянное перевыполнение им должны идти зачеты. То есть они должны в этом случае отбывать не пять лет поселения, а всего два с половиной года. Но тогда от этого выигрывают лишь поселенцы. А свободные лесорубы, сами понимаете, должны жить лишь на оклад.

— А поселенцам как компенсировали взятые кубометры?

— Этого я не могу знать.

— Жалобы на это вам поступали?

— Нет. Никогда. Видимо, все на обоюдной договоренности построено.

— И, конечно, не за спасибо администрации?

— Не знаю. Это — на месте. Но я вам обещаю разобраться в ближайшее время с этим вопросом, — заверил управляющий.

— Вместе придется разбираться. Вместе, — подчеркнул Яровой.

МЕТОДОМ ИСКЛЮЧЕНИЯ

В аэропорт Яровой пришел на следующий день. Там ему предъявили списки восемнадцати человек, выезжавших на материк.

Восемнадцать… Из них восемь— по студенческим билетам. Эти отпадали сразу. Оставались — десять. Трое — по депутатским удостоверениям. Тоже отпадали. Их здесь, в аэропорту, хорошо знали в лицо. Да и проверка в облисполкоме подтвердила их выезд на сессию. Оставалось семь человек. Из них — прокурор района выезжал на материк на похороны отца. Телеграмма на имя прокурора подтверждала цель выезда. И областная прокуратура назвала точные дни отсутствия прокурора. Оставалось шесть человек. Из них — заведующий районным отделением народного образования выезжал на краевое совещание в Хабаровск на пять дней. Проверка подтвердила, что заведующий действительно отсутствовал. И был в Хабаровске. Оставалось пять человек. Из них мастер сортировочного склада Ногликского порта согласно билету вылетал в отпуск на материк. Билет он взял до Москвы!

Аркадий сразу вспомнил, что не только главбух порта, а и сам мастер отрицал свою поездку на материк. Утверждал, что отдыхал он на Сахалине у родственников. И билетов к оплате за проезд в отпуск не предъявлял в бухгалтерию порта.

Выезжал на материк и прораб леспромхоза. Билет он взял до Хабаровска. А Яровой вспомнил, что в табеле за март у прораба стояли восьмерки и нигде не было отмечено его отсутствие. Кстати, и в ведомости по зарплате не отмечалось, что прораб не являлся на работу.

И вот еще один — начальник сплава Ныша. Тоже выезжал — в Москву. Но в управлении сказали, что ничего не знают об отлучке начальника участка сплава, что командировку ему не оформляли. А совещаний или учебы — тоже не было. Потом подняли приказы для достоверности. Но нет… Никто никуда не отправлял его.

Следователь сверил даты возвращения всех троих из Москвы и Хабаровска. Все трое, словно сговорившись, вернулись в один день[6]. Совпадение? Но в него не верилось. И Яровой дал поручение милиции проверить маршруты этих троих. Узнать в аэропортах, брали ли они билеты в другие города? Сделать туда запросы. Узнать, где, когда и в каких гостиницах останавливались. Дать задание отделам милиции тех городов допросить дежурных по этажам, администраторов, официантов ресторанов при гостиницах, работников бюро услуг при гостиницах. Изъять копии квитанций по оплате номера или номеров за проживание в гостинице или гостиницах.

Для объективности Аркадий проверил и оставшихся двоих, что тоже вылетали на материк. Но ими оказались женщины. Одна летала па материк за сыном, который лечился в санатории в Прибалтике, вторая — на повышение квалификации кондитера — в Благовещенск. Сведения были подтверждены.

Из восемнадцати остались трое. По их следам началась проверка. Дотошная, кропотливая.

Конечно, можно было уже и вызвать бы этих троих повестками в областную прокуратуру на допрос, но торопиться нельзя. Нужно собрать воедино все сведения. Самые полные и точные. Надо выждать эти несколько дней. Ведь преступление, совершенное в Ереване, получило возможность своего осуществления здесь. Реальные исполнители его и пособники должны понести наказание.

Аркадий направился в управление сплавных работ. Там к нему отнеслись настороженно. Долго не могли понять, почему он интересуется Нышскими плотогонами, их работой. Начальник управления внимательно вглядывался в Ярового.

— Трудно нам, сами понимаете. Из-за кадров бедствуем. Ну, хоть криком кричи из-за нехватки плотогонов.

— Плотогонов? — переспросил следователь.

— Да.

— А я думал, что их достаточно. На местах жаловались не на это.

— Знаю. Катеры! Вот им что нужно. Но хороший плотогон — это куда большая ценность, чем все катеры.

— Вам виднее. Но меня другое интересует, — сказал Яровой.

— Что именно?

— Скажите, чем занимаются плотогоны Ныша, когда сплава нет по Тыми. Я имею в виду зимний период.

— Они в это время заняты на разных работах.

— А именно? — уточнял следователь.

— Ремонтируют пирс, лодки. Отдыхают. Ведь они весь год без выходных работают.

— Я имею в виду поселенцев. Насколько мне известно, отпусками они не пользуются до окончания своего поселения?

— Но у них имеются переработки.

— Их обязаны ставить в зачет, — вставил Яровой.

— Это на их усмотрение.

— Нет. Положение о поселенцах для всех одинаково, вне зависимости от желаний.

— Вам легко говорить так. А вот Нышский начальник сплавного участка не знает, как и выкручиваться. Работой обеспечить можно, но какой? Чтоб люди занимались смежным делом и не теряли в заработке! Где взять в Ныше такую работу? Вот и сует каждого так, чтоб не в накладке был. Не то жалобами одолеют.

— И куда же он их девает?

— В нынешнем году шестеро плотогонов занимались заготовкой дров для села. Для организаций. Больнице, школе, яслям, магазинам, бане.

— А остальные десять человек?

— Четверо на вывозке дров работали. Ведь шестьдесят кубометров заготовили! Не шутка. Коммунхоз едва справился распределить эти дрова. Всем хватило.

— А еще шестеро?

— Двое всю зиму пирс ремонтировали.

— А остальные четверо?

— Двое распиливали и рубили дрова. По заказу коммунхоза, работенка не из легких.

— А оставшиеся двое?

— Эти — свободные. Старики оба! Отпуск брали.

— Документы имеются, подтверждающие сказанное вами? — спросил следователь.

— Да, — и вызвал бухгалтера. Тот явился с табелями Нышского сплавучастка. Яровой стал тщательно изучать их.

…Беник. Здесь он заготавливал дрова в тайге. Выработка неплохая. И получил неплохо. Везде роспись самого поселенца в получении денег. И не только его роспись. Вон заявка на продукты. За десятое марта. Тоже Клещ писал. Яровой узнал почерк. А вот и отметки коммунхоза— приняли дрова у Беника… Снова март. Теперь одиннадцатое. А вот и отметка прачечной. Белье постельное в бригаду послали — двенадцатое марта. Сдали Клещу. Киномеханик был. Крутил кино. Сеанс. Выставлен счет. Тринадцатое марта. И опять подпись Беника. Шестнадцатое! Получил аванс. Снова подпись. Семнадцатое! Опять дрова сдавал! А вот и восемнадцатое! Был в Ныше! Отметка на фактуре о получении со склада рукавиц брезентовых, резиновых сапог. Шесть пар! Телогреек, костюмов хлопчатобумажных. А вот и девятнадцатое! Опять выработка указана. И снова подпись Клеща. Двадцатое марта— ездил за бензином для бензопилы. Отсутствовал два часа. Был на складе горюче-смазочных материалов. Получил бензин. Вот подписи. Одна — Беника, вторая — заправщика. И опять выработка…

Надо было бы допросить этих людей на месте. В Ныше. Но… Ведь вот — подписи! А значит? Кто ж откажется от собственной подписи? Значит, все ошибка! Значит, Клещ никуда не уезжал. Он был на месте. В Ныше! И начальник сплава тут ни при чем! Вероятно, Муха и Трубочист были в Ереване вдвоем. А Беник был _ здесь. Да, но и у Сеньки — ежедневная выработка указана! Но не мог! Никак не мог сам Журавлев поехать и убить Скальпа. К тому же, отсутствие Вовки на работе тут же заметили бы вахтеры. И сказали бы! И тогда не благодушествовал бы начальник Ногликского отделения милиции. Отсутствие поселенцев несколько дней насторожило бы его. И он обязательно должен был сказать об ЭТОМ.

Хотя он мог не знать. Но тогда откуда у него такая завидная уверенность? Ведь не может быть, чтоб под нею не было фундамента. Но ведь подменял же Журавлева старик-пьяница!.. Яровой углубился в свои мысли, а начальник управления сплава говорил:

— Поселенцы на наших участках быстро вливаются в рабочие коллективы. И вскоре перестают быть преступниками. Сама среда их перевоспитывает. И даже трудности. Вот возьмите, к примеру, — недостаток транспортных единиц. Не хватает катеров. На всех участках. А работа идет. Не останавливаясь ни на день. Сами люди, те же поселенцы нашли выход и приобрели лодки. Свои. И работают, используя свой транспорт. У нас это называется проявлением сознательности. То есть полным искоренением преступных побуждений в моральном становлении каждого. У нас есть рабочие. Полноценные, кадровые плотогоны. А прошлое их ушло. Они стали другими. И я, как и все нормальные люди, считаю, что человек, совершивший в жизни ошибку, более или менее тяжелую, не должен носить клеймо преступника до окончания дней своих. Людям надо верить. Верить в их чистое, хорошее начало. Поощрять его. И помогать. Так все считают, не только я! Мы за этих людей спасибо говорим тем, кто их прислал к нам. А вы ищете среди них преступников! Но это безумие! Абсурд! Они давно стали нормальными, целиком искупили свои ошибки и заслужили прощение в глазах всех коллективов! Им верят люди! И, не доверяя поселенцам, вы прежде всего оскорбляете доверие людей.

— Каких? — не выдержал следователь.

— Наших! Рабочих!

— Давайте без пафоса поговорим, — предложил Яровой.

— Я высказал свои убеждения!

— С этим не спорю. Но меня в данный момент интересует другое. Вот вы здесь отстаивали сознательность плотогонов. Дескать, они идут навстречу интересам предприятия. Используя на работе личные средства транспорта. Но бескорыстна ли эта уступка?

— Не понял? — удивился начальник.

— Уверены ли вы в том, что эта уступка, а я иначе не могу назвать, не обоюдна? То есть, они пошли на несколько уступок начальству. Я имею в виду поселенцев. А начальство — пошло им навстречу.

— Говорите, что вы думаете?

— Это обоюдное соглашение. Уступка за уступку. И все в выигрыше. Как говорят — никто не внакладе.

— Не без того, но уступки руководства не могли привести к плохим последствиям.

— Вернее, руководство не хотело таких последствий. Но они могли произойти. Помимо желания. Ведь обязанное отсутствием буксирных и транспортных средств, отсутствием сопровождающего аварийного катера, что ставит под угрозу жизни плотогонов, руководство должно было как-то компенсировать плотогонам проявление их сознательности, как вы сами выражаетесь.

— Конечно. Плотогонам выплачивают премии.

— Какие? — удивился Яровой.

— По итогам работы.

— Я внимательно проверил ведомости по начислению зарплаты и все остальные платежные документы, но, поверьте, ведомостей по выплате плотогонам премиальных — не нашел в бухгалтерии Нышского участка сплава.

— За какой промежуток времени вы смотрели документы?

— За первый квартал нынешнего года.

— Да. Это зимние месяцы. И в это время сплава по Тыми не было. Потому и премии не было.

— Я уже знаю об этом. Но по документам сплав был!

— Задел создали. Ничего удивительного. Успели справиться. Обеспечили порт. И указали в документах наличие сплавных работ, когда люди заняты были на другой работе. Но они не простаивали! Вот что важно. А то, что в своих документах нышцы назвали заготовку дров — сплавом, так это для того, чтобы иметь возможность оплатить плотогонам их зимние месяцы по среднесдельной. Вот так. Я им за это, конечно, всыплю. Но ведь и понимаю я их. Нужно исходить из интересов людей, чтоб не растерять их. Заинтересовать. Они от этого оттолкнулись. Не в свой же карман положили, — говорил начальник.

— Возможно, вы и правы в чем-то…

— Я уверен!

— Что ж, не спорю. Тогда у меня к вам еще один вопрос.

— Слушаю.

— Скажите, начальник Нышского сплавучастка в марте был на материке?

— Нет.

— Вы уверены?

— Что за вопрос? Разумеется, уверен.

— Вы его не посылали в командировку?

— Нет.

— А по личным делам? Не ездил?

— Да нет же! Вот в марте он был здесь у нас. На совещании.

— Какого числа? — поинтересовался следователь.

— Десятого марта.

«Что ж, возможно тогда и купил билет», — подумал Яровой и спросил:

— А уехал он когда?

— Совещание было однодневным. А что случилось? — привстал начальник управления.

— Скажите, когда он вернулся в Ныш?

— Одиннадцатого марта. Я звонил ему утром 12 марта. Спросил как добрался. И дал задание провести подготовку катеров к предстоящей навигации. Вот здесь у меня даже отметка об этом имеется, — перелистав настольный календарь, — показал начальник свои мартовские записи.

— Он сам вам отвечал по телефону? — поинтересовался Яровой.

— Понятно, сам. Я его голос хорошо знаю. А что все-таки случилось?

— Я веду следствие. И уж извините, но в нашей работе есть свои аспекты, сначала докажи — потом расскажи.

— Да, но вы спрашивали о поселенцах, потом о начальнике участка. Я ничего не могу понять. Какое отношение они могут иметь друг к другу? — спросил начальник управления.

— Вы же сами говорили, что коллективы у вас спаянные. Различий не делаете. Прошлого не помните. А теперь меня спрашиваете о взаимосвязи одних и других. Вы мне без вопросов долго и подробно говорили о том, о чем спрашиваете теперь меня. Но зачем? Да и сказать мне нечего. Следствие идет. Когда оно будет закончено, все станет на свои места. А пока есть лишь версии и предположения. Но о них не стоит говорить.

Следователь направился в областную прокуратуру, куда должны были прийти ответы на запросы, сделанные им в Одессу.

И вскоре Яровой держал в руках полученный из Одесского угрозыска пакет. В присланных документах говорилось:

«Согласно номера перевода перечисленную сумму получила указанная Зоя Казимировна Русакова, известная в преступном мире но кличке Гиена. Ранее была связана с ворами, обкрадывала мужчин, приглашенных на ночь. Клиентов спаивала. Была знакома с вором по кличке Клещ. Состояла с ним и в интимных отношениях. Как намеревалась истратить или потратила полученную сумму, установить не удалось. Поскольку из своей квартиры Русакова уехала в феврале нынешнего года и больше не появлялась по прежнему месту жительства. Соседка, знавшая ее, сказала, что Зоя решила выйти замуж и для этой цели выехала из Одессы, чтобы изменить образ жизни и обстановку, которая не напоминала бы ей о прошлом. Да и мужу ничего не стало бы известно. За кого она собиралась выйти замуж, куда уехала — установить не удалось. В сберегательную кассу Русакова не относила деньги. Все сберкассы проверены. В аэропорту Гиена билет не брала. Во всяком случае на свое имя. Проверены корешки билетов во всех кассах аэропорта. Результат отрицательный. В последние месяцы, по показаниям той же соседки, Русакову никто не навещал. Изредка ей приходили письма но об отправителе их соседка ничего не знает. Русакова о них никогда не рассказывала ей. Удалось установить, что в последние два года Русакова не поддерживала связи с преступниками. Ни с кем не общалась. Дальнейшие ваши вопросы пересылаем в Ереванский уголовный розыск…»

Яровой смотрел на фото Гиены, приложенные к сообщения угрозыска Одессы.

Крашенная блондинка. Лицо скуластое. Одутловатое. Черт лица блеклые, стершиеся. Маленькие злые глаза, светлые жидки ресницы. Нос кривой, видно, был перебит когда-то. На вид немногим более сорока лет, если закрыть глаза на частую сеть морщин Они пролегли в углах рта, глаз. Порочные морщины бегут по щекам прорезают лоб. Частенько эта женщина увлекалась спиртным. Во веки какие опухшие…

Гиена… И Яровой вспоминает бред Журавлева. Припомнились слова и о том, что она свободна и еще имеет шанс остаться в живых. А он — поселенец и должен вернуться…

«Уезжай! Иначе Клещ убьет тебя! Сначала тебя! А потом и меня!» — всплыло в памяти.

Аркадий размышлял. Конечно, речь шла о ней. Второй Гиены быть не могло. Ведь Беник знал Русакову еще по «малине». Ей послал перевод. Но не только свои деньги послал. С вклада Клещ снято пять тысяч рублей. А выслал пятнадцать тысяч. По пять тысяч снято со счетов Мухи и Трубочиста. Но они деньги никуда н посылали. Никаких крупных покупок не делали. Значит, отдали их Клещу. Доли равные. Значит, для общего дела, в одинаковой степени важного для всех троих. Деньги были посланы женщине, которая сама никогда не занималась «мокрыми делами». Лишь спаивала. Заманивала в постель и обкрадывала. Но Журавлев, да и Сенька, не могли знать Гиену. До лагерей не знали ничего друг о друге и промышляли в разных городах. Никогда не встречались. Гиена тоже всю жизнь прожила в Одессе. И, по сообщению адресного стола Одессы, никогда не выезжала из города. А тем более — не была на Севере. Муха до лагеря — не бывал в Одессе. У него был свой город; Трубочист был лишь налетчиком и в Одессе ему нечего было делать. Его кенты действовали в строго ограниченных пределах, отведенных «малиной» для всякой мелкоты. Гастролировать по городам они н могли без договоренности. В те годы воры строго обговаривали границы и участки. Вторжение «на чужую территорию» каралось по воровским законам — смертью. А «малина» Одессы славилась свое дерзостью. И не только не впускала кого-то к себе, сама не раз охотилась в чужих пределах, теряя иногда при этом своих кентов Но… Районы ее действий распространялись на крупные города. А не на те, где жили Сенька и Журавлев. Там одесситы не бывали. Н тогда откуда же известна Трубочисту кличка одесской потаскухи? Познакомиться они могли лишь через Клеща. И, конечно, не на Сахалине состоялось это знакомство. Хотя! Ведь она поехала к мужу! А куда? Кто ее муж? Это еще нужно выяснить. Надо запросить пограничников аэропорта, проверяющих всех пассажиров, прибывающих с материка. И еще бюро пропусков, которое дает разрешение на выезд на Сахалин всех, кто желает здесь жить и работать. Ведь без их разрешения никто не может приехать на Сахалин. Л если и рискнет прилететь без пропуска, обязательно будет задержан пограничниками.

Яровой решил связаться с погранзаставой аэропорта, не теряя времени. Одновременно подал официальный запрос в бюро пропусков, где поставил два вопроса: было ли выдано разрешение на выезд в Сахалинскую область жительнице Одессы Русаковой Зое в период с января по февраль нынешнего года? И второй: в случае, если разрешение было выдано, кто просил о выдаче пропуска Русаковой?

Размноженные фотографии Русаковой были предъявлены пограничным нарядам, работникам милиции аэропорта, работникам аэропорта, экипажам самолетов, обслуживающих линию Москва — Южно-Сахалинск.

Следователь ждал ответов. Нервничал. Ведь придется просить о продлении срока следствия по делу. Он знал — на это начальство шло крайне неохотно. Но что делать? Яровой был уже уверен, что стоит на правильном пути, что круг поисков сжимается, что у него в руках вот- вот должны появиться нити, которые помогут ему распутать это сложное дело. Раскрыть преступление такого рода всегда нелегко. Ведь оно совершено не новичками, а матерыми, опытными преступниками, умеющими маскироваться и надежно прятать свои следы. Эти так просто в руки правосудию не дадутся. Потребуется множество доказательств. Веских, неопровержимых. Которые говорили бы не о возможности, а доказали бы сам факт преступления. Но сами преступники не раскроются. Доказательства надо найти самому, не рассчитывая ни на какие чистосердечные признания.

МАРШРУТЫ И ДАТЫ

На погранзаставе было тихо. Наряды пограничников несли службу. И только опытный глаз мог заметить небольшое оживление. Ну что ж, такое бывает. Кто-то заинтересовался пассажиром…

Начальник заставы вызывал по очереди каждый наряд, дежуривший в аэропорту. Предъявлял пограничникам фото Русаковой.

Те внимательно вглядывались в фото. Вспоминали. Но… Никто не припомнил эту пассажирку.

Отрицательный ответ получил Яровой и в бюро пропусков. Разрешение на въезд Зое Русаковой не выдавалось. И никто не обращался с заявлением о предоставлении ей такого разрешения.

Милиция и работники аэропорта тоже не узнали Гиену. Работники багажного отделения и камеры хранения сказали, что не запомнили, а, значит, и не видели эту женщину.

Лишь молоденькая стюардесса, обслуживающая «материковский» рейс, сказала Яровому, краснея от неуверенности:

— По-моему, я видела ее в самолете. Она села к нам в Москве. И была подвыпивши. Как только мы взлетели, ее стало тошнить. И она запачкала нам дорожку. Я ей предложила пакеты. Но она обругала меня. Ушла в туалет.

— С кем она летела? — спросил следователь.

— Не знаю. Ей никто не помогал. Она сидела рядом с женщиной, но, вероятно, незнакомой. Потому что та ругала пьяную. А потом ушла от нее на другое место.

— Вы не помните, куда она летела.

— Кажется, до Хабаровска.

— Где вы делали посадки?

— Как обычно. Из Москвы мы летели до Красноярска. Там самолет заправили. Летели до Хабаровска. Снова заправились горючим и летели до Южно-Сахалинска.

— Сколько времени стояли на заправке в Красноярске?

— Сорок минут.

— Пассажиры покидали салон самолета?

— Да. На время заправки двигателей и уборки салона. Это — необходимое требование. Остались лишь дети. И их матери.

— А эта пассажирка выходила?

— Нет. Она спала. Ведь ночь была. Я пробовала разбудить. Но она не проснулась.

— К ней подходили? Кто-нибудь из пассажиров?

— Нет. Никто.

— Когда вы прилетели в Хабаровск?

— Как всегда, под утро.

— Эту женщину никто не встречал?

— Не знаю. Я провожаю пассажиров до трапа. Потом они садятся в автобус и едут в аэропорт. Встречают их там.

— Что вам запомнилось в этой женщине? — спросил Яровой.

— Я уже сказала. Она была пьяная. А для нас такое непривычно. Мужчина — это хоть как-то понятно. А женщина…

— Как она была одета?

— Обычно. По-дорожному. Брюки, свитер, пальто.

— Какое пальто? — стал записывать приметы следователь.

— Серое. Букле. Воротник черный. Из искусственного меха. Я его чистить помогла ей. А брюки — черные. Свитер белый. Грубый. Самовязка.

— Обута во что?

— Сапоги резиновые. Черные. Обычные. Она их мыла, когда мы подлетали к Хабаровску. Отмывала в туалете. Я удивилась тогда, что она так легко была обута. Ведь в марте в Хабаровске холодно. А у нее на ногах — резиновые сапоги. А носки легкие. Мужские. Велики они ей были. Я видела. Свитер связала, а вот о ногах не подумала. Я еще пожалела, что простудиться может.

— Она вам заплатила за дорожку испорченную? — спросил Аркадий.

Бортпроводница покраснела.

— Да.

— Вы не помните какими деньгами и сколько она дала?

— Пятьдесят рублей. Мне. За уборку.

— У нее остались еще деньги?

— Да. Она в туалете мне отдала. Из лифчика доставала. Я видела. Деньги у нее были. Много. Целая пачка.

— Носки у нее какие были? — торопился Яровой.

— Серые. Простые. Ношеные.

— Что из багажа у нее было при себе?

— Маленькая сумка. Черная. Кожаная. Она ее из рук не выпускала.

— Вы не видели, что в ней было?

— Она открыла ее, чтоб попудриться. И я видела сберкнижку. Она ее всунула в карман пальто. И когда увидела, что я заметила, вся покраснела и дала деньги. Потом заторопилась выйти в салон.

— Выходила из самолета одна?

— Не знаю. На выходе все толпятся, торопятся.

— Вы ее потом в порту не видели?

— Нет. Я не покидала салон. Не положено.

— А вот этих пассажиров вы не припомните, они должны были лететь этим же самолетом, — достал Яровой фотографии Мухи, Клеща и Трубочиста.

Стюардесса вглядывалась в фото.

— Не припоминаю. Может, и летели. Но всех не вспомнишь. Только тех, кто в чем-то отличился. Или часто летает. Сами понимаете, пассажиров много.

— Вы посмотрите повнимательнее, — попросил следователь.

— Нет. Этих не помню.

— Вы точно помните, что эта женщина вышла в Хабаровске? Или это — предположение?

— Я уже вспомнила определенно. Она не осталась у самолета ждать конца заправки. Да и билет у нее был до Хабаровска.

— О чем вы говорили с нею в туалете? Что она вам рассказывала?

— Ничего. Попросила дать ей щетку одежную. Я принесла. Потом помогла ей. Вот и все. Да и о чем говорить? Она себя виноватой чувствовала. Так это и понятно.

— Как она держалась всамолете.

—Спала. А когда отрезвела, все смотрела в иллюминатор. Каквсе.

— Пыталась заговорить с кем-либо изпассажиров?

—Нет.

— Аснею?

—Что вы? Конечно, нет. Кому охота говорить с пьяной. От нее все отворачивались.

Сделав подробные записи примет Русаковой, Яровой передал их по телеграфу в уголовный розыск Хабаровска и, присовокупив к ним по фототелеграфу фото Гиены, поставил перед милицией города ряд вопросов: проживает ли в самом городе, окрестностях, либо в Хабаровском крае Русакова Зоя? Если проживает, то по какому адресу? Ее семейное положение? Где и кем работает? Имеет ли вклад на сберегательной книжке? Сумма? Какой образ жизни ведет? С кем поддерживает отношения? Переписку? Если таковая не проживает, проверить среди неопознанных трупов. В случае опознания «сообщить — когда и где был обнаружен труп. Если проводилась медэкспертиза — причина, дата смерти и данные осмотра? Если Русакова убита— каковы результаты расследования. Что обнаружено на трупе, что найдено среди вещей убитой или умершей? Были ли деньги, какими купюрами и сколько? Какие документы и чьи?».

Следователь направился в аэропорт. Чтобы узнать результаты проверки отпускников из Ногликского района.

Начальник отделения милиции аэропорта встретил приветливо.

— Вы очень кстати. Только что получили ответы на ваши запросы. Целая кипа! По фототелеграфу! Вот, возьмите.

Яровой читал полученные телеграммы. Улыбался. Да и было чему радоваться.

Вот сообщение из Хабаровского аэропорта. В нем говорилось, что прораб леспромхоза прибыл в Хабаровск двенадцатого марта. Остановился в гостинице аэропорта. Ночевал. Вот фотокопия счета по оплате за предоставленное место. На следующий день в Хабаровск прилетели мастер порта и начальник Нышского участка сплава. Указано время прибытия рейса. Все трое взяли билеты до Москвы. И в этот же день вечером вылетели из Хабаровска.

Московская милиция сообщила, что все три пассажира приземлились в аэропорту четырнадцатого марта в семь часов утра. Никакого багажа при себе не имели. Проверены багажные отделения и камера хранения. Имели ли ручную кладь — установить не удалось. В этот же день все трое взяли билеты на Ереван и вечером вылетели из Москвы. В гостиницах не останавливались.

Яровой читает сообщения из Ереванского угрозыска:

«Указанные трое пассажиров прибыли в Ереван четырнадцатого марта. В этот же день остановились в гостинице «Армения». Прилагаем фотокопии счетов по оплате номера. Все остановились в одном номере и проживали в нем по двадцатое марта включительно. К мастеру порта дважды за эти дни вызывалась и гостиницу «скорая помощь». Фотокопии записей в журнале вызовов и заключение врача, оказывавшего неотложную помощь — прилагаем. «Скорая помощь» вызывалась двадцатого марта в семь часов и в этот же день в двенадцать часов дня, перед вылетом всех троих из Еревана. Допрошенные дежурные по этажу и администратор гостиницы, а также горничная сказали, что приезжие вели себя спокойно все дни. Рано уходили из гостиницы и поздно возвращались. Объясняя тем, что хотят как можно лучше познакомиться с достопримечательностями Еревана. О себе ничего не говорили. По словам горничной — никаких покупок она не видела. По утрам все трое заказывали завтрак в ресторане прямо в номер. Фотокопии счетов — прилагаем. За номер-люкс расплатился начальник участка сплава. И все трое двадцатого марта вечером вылетели из Еревана на Москву рейсовым самолетом.

Аркадий просматривает сообщения из Москвы и Хабаровска об обратном, возвратном рейсе всех троих отпускников на Сахалин. В них нет ничего особого. В Москве задержались на два дня из-за непогоды. Потом посадка в Красноярске… На заправку. Вспомнились показания стюардессы. Потом посадка в Хабаровске. У всех троих билеты были взяты не до Южно-Сахалинска, а до Хабаровска. Почему? Ведь самолет стоял в Хабаровске недолго. А потом — взял курс на Сахалин. Эти же трое вылетели ночным рейсом, пробыв в Хабаровске восемнадцать часов. Почему? Что за дела были у них там? Что вызвало задержку?

Надо все проверить. Каждый шаг. Версия — еще не событие. Предположение — не доказательство.

Яровой смотрел в окно. Он не замечал удивленного взгляда начальника милиции. Тихая улыбка бродила по лицу следователя.

Яровой передал на фототелеграф фото Беника, Сеньки и Журавлева. Адресует их Ереванскому угрозыску. И снова ложатся в текст телеграммы поручения: «Провести опознания в гостинице «Армения». Останавливались ли эти люди в указанной гостинице? Узнать, кто бывал в их номере? Предъявить их фото во всех ресторанах города всем официантам. При опознании установить — с кем и когда они появлялись? О чем говорили? С такими просьбами обращались к окружающим? Установить, появлялись ли они в квартире, где проживал Евдокимов? Допросить соседей по квартире, дворников, участкового милиционера — видели ли они этих людей поблизости от дома. Предъявить фотографии шоферам такси. При опознании узнать маршруты и лиц, кто был с ними. Во всех парикмахерских, в шашлычных, в кинотеатрах — произвести опознание и установить когда, с кем, в какое время указанные люди находились там. Предъявить фотографии на опознание всем владельцам частных домов, кто сдает в наем жилплощадь — где, когда, с кем и по какому поводу появлялись у них указанные лица? Предъявить на опознание фотографии работникам магазинов и аптек. Установить, что покупали опознанные. Когда? Узнать, были ли вызовы «скорой помощи», помимо гостиницы, к мастеру порта, за которого выдавал себя Журавлев Владимир. Если были, то в каком районе города он находился в это время? Что говорил в бреду? Какая помощь оказывалась? Кто вызывал «скорую помощь» и как объяснили возможный приступ?».

Отправив телеграммы и фотографии, Аркадий зашел в областную прокуратуру.

Пришло время для активных допросов. Яровой выписывает повестки прорабу Адо-Тымовского леспромхоза, начальнику сплав-участка Ныша и мастеру Ногликского порта. Все они вызываются в областную прокуратуру. В качестве? Конечно, не подозреваемых…

Несомненно проще было бы позвонить прокурору района. Тот в один день может собрать всех троих и отправить к Яровому в Южно- Сахалинск. Да еще и поторопил бы. Но… Нельзя опережать события. Пусть все будет официально оформлено. Без горячности и спешки. События разворачиваются в нужном направлении. Кроме того, общение всех троих накануне допросов — нецелесообразно.

К вечеру Яровой зашел узнать, не пришел ли ответ из Еревана на запрос о Русаковой. Но… Рано. Надо подождать.

Следователь шел по Южно-Сахалинску. Все эти дни он не видел города, не замечал его. И только теперь подметил, что город этот, хоть и считается восточной окраиной страны — совсем неплох. Да, еще сохранились здесь от японцев старые фанзы. И областной музей — бывшая пагода[7]. Смотрится из-за деревьев нарядной, кружевной сказкой. Но уже намечаются контуры микрорайонов современной застройки.

Яровой устал. Тело просит тишины и покоя. Яровой вошел в городской парк. Жители Южно-Сахалинска решили когда-то огородить участок тайги на окраине. И оставить его нетронутым в память детям. Но город рос, строился. И прежняя окраина, городской парк, оказалась теперь чуть ли не в самом центре Южно-Сахалинска.

Яровой сел на скамейку. Здесь так тихо и свежо. От травы и деревьев исходит запах жизни. Хочется уснуть среди этой зелени. Вечной молодости земли. Набраться от нее сил, терпения, мудрости. Земля всегда щедро делилась с человеком. И отдавала ему все, что имела. Ничего не требуя взамен. Она, как верный друг, не просила взаимности. Любила всех, независимо от должности, радовала каждого, не ожидая просьб. Кормила вдоволь, не требуя платы. Принимая в сердце свое умерших, одинаковые цветы дарила на могилы.

Друзья отвернутся, родственники забудут, люди оскорбят усопших. А для земли и живые, и мертвые — все одинаковы. Она добрее и мудрее живущих. Она для всех — начало и конец. Она — суть и прах. Она — жизнь и смерть. Она — дитя и старец. Костер и пепел. Кровь и лед. Она везде одинакова. Для нее чужды понятия — начало и край земли. Кто их определил? Человек? Но он перед нею всегда в любом возрасте— ее порождение, ее дитя. Не всегда доброе и далеко не совершенное, но всегда прощенное за прошлое или будущее…

Рыжий бурундук, баловень горожан, сидел на скамейке рядом с Яровым. Лапку протянул. Сахар клянчит. Привык к людям. Извлек из этого свою пользу. Не надо самому пропитание добывать. Достаточно вежливо протянуть лапу. Экзотично и трогательно. Хочешь прослыть добрым среди друзей — запечатли на пленку кадр. Бурундук умеет позировать. Правда, кусок сахара — невеликая плата. Зато обоюдное удовольствие. А нет сахара — что ж, дай конфету. Нет конфеты — дай хлеба. Нет хлеба — бурундук удивится. И, надув щеки, свистнет хулиганом: «Чуж-жак!»— и неприлично задрав вызывающе рыжий хвост, презрительно шмыгнет в кусты.

Следователь достал леденец. Зверек доверчиво сунулся мордашкой в ладонь. Лапкой руку опустил. Схватил конфету. Не убегает. Ест тут же. Авось и еще дадут. За смелость — платить надо. Неписанный закон. А нечем платить — уходи из парка. Бурундук здесь хозяин. Человек — пришелец, гость.

Аркадий достал еще леденцов. Зверек ел поспешно. За щеки конфеты прячет. Про запас.

Такой маленький, желтый, как солнечный зайчик. А и у него тоже свои заботы.

Яровой опустил ладонь на скамейку. Так и бурундуку легче, и самому удобнее. Не надо кадров на память. Ни для друзей, ни для альбома, какого не было никогда. Пусть будет любовь живого к живому. Чистая. Без показухи и рисовок. Светлая, как жизнь.

Яровой двинулся по аллее медленно. Вдыхал весенний ароматный воздух. Ему так не хотелось уходить из парка. Но надо. Пора…

УБИЙСТВО

На утро Яровой встал бодрым, отдохнувшим. Нещедрое сахалинское солнце заглядывало в окно. Яровой заторопился.

А вскоре он уже направился в областное управление Министерства внутренних дел. Именно туда должны были прийти ответы о Русаковой из Еревана.

Ярового ожидал толстый пакет. Он вскрыл его. Сел читать. Да, сомнений не оставалось.

Угрозыск Еревана сообщал: «Согласно запросам проверены все лица, снимавшие жилплощадь в квартирах и частных домах о января по март включительно. Согласно данным паспортных столов Русакова Зоя не значилась по прописке ни квартиранткой, ни владельцем жилплощади в Ереване. Проверены все гостиницы, но и там Русакова не останавливалась. Предъявление ее фотографии администраторам, гостиниц, дежурным по этажам, вахтерам, горничным, лифтерам, парикмахерам, официантам гостиничных ресторанов — положительного результата не дали.

Фотографии разыскиваемой были предъявлены работникам ресторанов города. В одном из них, «Ваагн», разыскиваемая вами гражданка была опознана официанткой. Из ее показаний выяснено, что посетительница бывала в этом ресторане два раза. В марте нынешнего года. Оба раза с одним и тем же мужчиной. Внешние описания обоих — прилагаем. Женщина, разыскиваемая вами, запомнилась опознавшей ее официантке злоупотреблением спиртным. Нетипичным для нашего города. И еще тем, что заказ в ресторане делала она сама. Сама и расплачивалась, за себя и за мужчину, что тоже не характерно для Еревана.

Во время посещения ресторана была одета вызывающе: вечернее платье из заграничной парчи с более чем откровенным декольте привлекло внимание официантки.

Посещала эта дама ресторан в промежутке между семью-девятью часами вечера. Вместе с партнером оставалась в нем до закрытия. Потом оба уезжали на такси, которое находила по их просьбе та же официантка. Ей интересующая вас особа оставляла щедрые чаевые.

Ее спутник — человек противоположного склада. Выпивал немного. Более чем осторожен. Говорил тихо, в отличие от дамы. Выглядел подтянуто. Запомнился своею скромностью и еще тем, что на щеке у него, по словам официантки, была то ли родинка, то ли пятно. Оба раза мужчина уводил спутницу из ресторана, поддерживая, чтобы она не упала.

Фотографии разыскиваемой вами особы предъявлены на опознание таксистам всех автопарков Еревана. Некоторые признали в ней бывшую пассажирку. Один из шоферов рассказал: женщина запомнилась тем, что от нее пахло водкой. Хотя время было дневное. Была явно возбуждена. Села в машину на Арабкире и попросила подвезти ее к центральной площади. Попросила ехать скорее. Говорила только по- русски. Часто смотрела на часы. Потом вышла в указанном месте. Там ее ждал мужчина с родинкой на щеке. Завидев пассажирку, он подошел к ней. Они заговорили. О чем — шофер не слышал. Возил ее девятнадцатого марта. День этот запомнился ему потому, что остановил машину в неположенном месте и получил «дырку» в правах.

Второй таксист сообщил, что эту женщину возил в аэропорт. Взял ее на Арабкире. Она встречала кого-то из Москвы. Это шоферу было на руку. Потому что этим рейсом прилетел его друг и он хотел его встретить. Это было четырнадцатого или пятнадцатого марта. Пассажирка просила подождать, чтобы подвезти обратно. В город. Но так как шофер узнал, что их будет четверо, а он тоже встречал друга, а в машину нельзя брать более четырех пассажиров, то он отказал ей. Женщина запомнилась тем, что заплатила точно по счетчику. Копейка в копейку. Он понял, что она приезжая, русская.

Согласно показаний шоферов угрозыск провел проверку всех владельцев частных домов на Арабкире. Всех, кто сдавал в наем жилую площадь. И установил, что интересующая вас гражданка проживала в доме № 5 на Арабкире. Хозяева дома ездили в гости к сыну на три месяца. И квартирантка жила одна. На прописке она не настаивала. А платила хорошо. Это устраивало хозяев. Сказав, что проживет у них три месяца, отдала деньги за все время проживания. Сразу. Снимала комнату на нижнем этаже дома. К ней никто не приходил. Во всяком случае в те две недели, покуда хозяева не выезжали. Женщина объяснила свой приезд в Ереван тем, что она решила подлечиться и сослалась на радикулит. Хозяева поверили. Вид у квартирантки был неважный. Но так как Зоя, так она себя назвала, не знала армянского языка, то общение было ограниченным. О себе она ничего не рассказывала. Приезд в столь раннее для лечения время объяснила тем, что хочет привыкать к теплу постепенно. Когда хозяева вернулись от сына, Зои в доме не было. Она уехала. Ключи были на месте. Ничего в доме не пропало. Да и пропасть не могло. Все, кроме той комнаты с отдельным входом, которую она снимала, было закрыто. Ни письма, ни записки квартирантка не оставила. По фотографии хозяева дома тут же опознали Зою. Сказали, что, вероятно, она отдыхает на Севане, куда собиралась, как только потеплеет.

Фотографии Русаковой были предъявлены жителям соседних домов, магазинов, но приезжая никем более не была опознана.

Все… Яровой досадливо морщится. И тут же снова пишет телеграмму Ереванскому угрозыску:

«Произвести тщательный обыск квартиры, снимаемой Русаковой, если ее никто не занял. Сфотографировать, если в комнате Русаковой никто не жил после ее отъезда. Искать отпечатки пальцев на соответствующих поверхностях. Тщательно описать каждый предмет, оставленный в комнате. Если прежняя обстановка и состояние комнаты изменились, допросить хозяев. Первоочевидцев оставленной комнаты. Подробно записать все сведения. Изъять все вещи, оставленные Русаковой. При изъятии избегать повреждений возможных дактилоскопических отпечатков. Произвести подробное описание вещей, предметов туалета. Прошу сделать эту работу немедленно. Допросить хозяев дома— не пропало ли что из комнаты Русаковой, не оставила ли она что-либо из покупок по забывчивости. Все обнаруженное, оставленное — отдать на экспертизу. Вопросы к экспертам прилагаю…»

И только Яровой собрался уходить, как его нагнали в дверях.

— Вам пакет из Хабаровска! Телеграмма! Вернитесь.

Аркадий взял сообщения Хабаровского уголовного розыска:

«Согласно вашим запросам и приложенным фотографиям сообщаем. Двадцать пятого марта нынешнего года участковым милиционером был обнаружен труп неизвестной женщины. Его приметы совпадают с теми, которые вы сообщили. Труп найден в сквере напротив ресторана «Аквариум». Документов, подтверждающих личность мертвой, не было. Фотография, переданная вами по фототелеграфу, имеет сходство с мертвой. Найденная, по заключению медэксперта, была задушена— черты лица искажены. Фото трупа— прилагаем. Убийцу неизвестной установить не удалось. При осмотре у покойной обнаружена сберегательная книжка на имя Авангарда Евдокимова, выданная Ереванской сберкассой… На наш запрос адресный стол Еревана ответил, что Евдокимов проживающим в городе не значится. Розыск не дал результатов. При трупе найдена дамская сумка. Цвет черный. Кожаная. В ней находились пудра «Ландыш». Коробка наполовину использована. Губная помада морковного цвета. Тюбик начатый. Коробка с тушью для ресниц. Черный. Наполовину использована. Духи «Сирень». Флакон начатый. Заколки для волос. Обычные. Пять штук. Деньги — семьдесят три рубля. Все вещи по заключению экспертизы имели только отпечатки пальцев убитой. И к ним, вероятно, никто посторонний не прикасался. На трупе было пальто из серого букле с воротником из искусственного меха. Размер — сорок восьмой. Рост второй. Поношенное. Фабрику или мастерскую изготовителя установить не удалось, так как пальто перелицовывалось. Свитер белый, шерстяной. Самовязка. Размер сорок восьмой. Брюки черные шерстяные. Сшиты на дому. Не фабричного изготовления. Размер сорок восьмой. Сапоги резиновые дамские. Старые. Размер тридцать шестой. Узор на подошве стерт. Сапоги были в ремонте. Обнаружена клейка сапожника на левом сапоге на подъеме. Носки серые. Хлопчатобумажные. Старые. Мужские. Размер сорок второй…

Рост трупа — один метр шестьдесят девять сантиметров. Лицо широкое, скуластое. В результате задушения кожа лица приобрела характерный синеватый оттенок. Язык вывалился. Прикушен и вспух. Зубы мелкие. Естественные. Все целы. Лечения не производилось. На губах остатки помады, обнаруженной в сумке. На лице отсутствовали следы побоев или повреждений. Следов косметических операций не обнаружено. В мочках ушей, на шее и на руках никаких украшений пет. Лишь часы. Старые. Марки «Звезда». Дамские. Маленькие. На тонком простом браслете. При обнаружении трупа они стояли. Стекло было разбито. Возможно, в результате физического сопротивления. На ногтях пальцев рук следы маникюра, сделанного не профессиональной маникюршей. Цвет лака — ярко-красный. На ногтях пальцев ног следов педикюра нет. На шее трупа характерные следы воздействия пальцев душившего. Упор сделан на дыхательные пути большими пальцами обеих рук. Признаков изнасилования — нет. Труп найден в кустах. За скамейкой. Положение трупа зафиксировано на фото, какое прилагаем. Время смерти экспертом определено: между двенадцатью и часом ночи. Труп обнаружен утром. На месте был проведен тщательный осмотр. Но поскольку в эту ночь шел снег, следы убийцы обнаружить не довелось. Никаких предметов убийца не оставил. Ни на скамейке, ни на месте преступления. Лишь пустая бутылка из-под водки. Но на ней обнаружены отпечатки пальцев мертвой. Посторонних отпечатков на стекле не было.

При вскрытии трупа установлено следующее: в кишечной полости обнаружены остатки сухой пищи. Сыр, хлеб, колбаса. Первых, горячих блюд женщина не употребляла перед смертью. Имелись признаки алкогольного опьянения. Значительного. Но отравления не последовало…»

Следователь внимательно перечитал сообщения из Хабаровского угрозыска.

Случайно ли Русакова оказалась найденной неподалеку от ресторана «Аквариум»? И тут же снова посылает дополнительную телеграмму в Хабаровский уголовный розыск.

«Прошу предъявить на опознание фотографии Русаковой, а так же фото троих мужчин работникам ресторана. Всем официантам. При опознании узнать подробности посещения, поведения, внешний вид, о чем говорили. Приметы. Как держались? Каков был заказ? На какую сумму? Кто расплачивался? Когда и в какое время появлялись в ресторане указанные лица? Появлялись ли мужчины, фото которых прилагаю, без женщины? Когда? Как вели себя? Чем запомнились? Останавливались ли в гостинице порта? Предъявите фото на опознание. Была ли с ними убитая? Подробно запишите показания опознавших».

Приложив к тесту телеграмм фото поселенцев, Яровой заспешил. Сегодня ему предстоит допросить прораба Адо-Тымовского леспромхоза с участка Сеньки. Что-то он скажет? Конечно, начнет «вилять», если Муха успел предупредить его. А, может, это сговор?

Кто знает? Но о цели допроса прораб не мог догадаться сам. Муха не доверит ему. Не раскроется. Из опасения, что прораб, струсив, может пойти в прокуратуру. Хотя как знать? Ничего нельзя утверждать заранее. Допрос может принести либо результат, либо загнать в новый, непредвиденный тупик. Из какого трудно будет искать выход.

ДОПРОС БЕЗ ПРИСТРАСТИЯ

Прораб вошел а кабинет внешне спокойным. Сел напротив Аркадия. Закурил. Удивленно смотрел на следователя.

— Ведь мы с вами говорили на участке. Обо всем. Я рассказал вам все, что вас интересовало. Ответил на все вопросы. Что еще нужно?

— Хочу продолжить разговор. Кое-какие неясности выяснить, — решил Яровой усыпить внимание, успокоить прораба.

Но тот уже нервничал. Видимо, ревизия сказалась. Яровой заметил мешки под глазами человека. Видимо, не досыпал. Значит, результаты были неважными для прораба…

— Вы давно работаете в Адо-Тымово? — спросил следователь.

— Давно.

— Сразу после окончания учебного заведения?

— Да.

— А до этого где жили?

— В Москве.

— Предъявите паспорт, — попросил Яровой. Прораб достал паспорт. Новый!..

— Недавно получили!

— Да.

— Обмен? Время подошло? — спросил следователь.

— Нет. Старый свой паспорт потерял, — заерзал прораб.

— Где же?

— На участке. Выронил где-то.

— Вот как? И много было неприятностей?

— Да нет. Ведь не хотел.

—Да. Одно непонятно. Паспорт потерял, а обложку — нет? Обложка-то старая. Это как вы объясните? — спросил следователь.

— Это обложка от паспорта жены. Себе не успел купить, — не моргнул глазом прораб.

— Жена ваша где работает?

— В яслях.

— Кем?

— Воспитательницей.

— Так, так. А зачем же ей нужно было паспорт с собой на работу брать?

— Это уж ее дело.

— Она, что ж, детям давала играться им?

— Не знаю, — растерялся прораб. Но быстро взял себя в руки. — Жене уже и лет немало. Как и мне. Паспорту уже девять лет. Скоро менять. Не мудрено, что обложка потерлась.

— Да дело не в обложке.

— А в чем?

— Вы говорите, что паспорт свой вы потеряли? Так?

— Да.

— Когда? Где? При каких обстоятельствах? — достал Яровой протокол допроса. Прораб побледнел.

— Потерял я его зимой. Точно не помню. Вернее, не сразу хватился. Где-то на участках. Выронил. В снег. На работе.

— А зачем вы брали паспорт на работу?

— Погранзона. Сами понимаете.

— Да, но вам документы совсем ни к чему. На делянах документы у вас не проверяют. Вас знают пограничники. Сами говорите, что работаете давно. Зачем же паспорт потребовался? — спрашивал следователь.

— Иногда проверки бывают.

— Знаю, среди поселенцев. Но у вас-то не проверяли ни пограничники, ни милиция.

— А что вам до моего паспорта? — не выдержал прораб.

— Если бы мне не было до него никакого дела, я не вызывал бы вас на пустые разговоры.

— Вы его нашли? — привстал прораб.

— Нашел. Но не паспорт. А того, кто им воспользовался.

— Кто?

— Об этом потом. Скажите, вы утверждаете, что паспорт вы потеряли?

— Да.

— А сами никому не, давали его на время?

— Нет.

— А если он попал в руки к преступнику? Что вы на это скажете?

— Откуда же я знаю, мог и он найти. И любой другой. Находка штампа на лбу не оставляет. Кто нашел, тот и хозяин.

— Да, но я говорю о преступнике.

— Что поделать? Я ведь не сунул ему в руки паспорт. Обронил.

— Так. Предположим, что вы обронили, а он нашел. Бывает. Но дело не в этом. Скажите, ваш бригадир выезжал с Сахалина в период с двенадцатого марта?

— Нет.

— Он все время был на участке?

— Да. Есть табели. Можете проверить.

— Проверял. Даже выход леса имеется.

— Тогда о чем спрашиваете? — удивился прораб.

— А вы ездили на материк?

— Вы же смотрели документы!

— Да. Смотрел. И ваши. Но скажите, каким образом вы, находясь на участке, сумели выезжать на материк?

— Я?! — прораб онемел.

— Вот смотрите, корешок билета на самолет до Хабаровска. Вот копия квитанции по оплате места в гостинице. А вот и корешок от авиабилета до Москвы. Продолжать? — посмотрел Яровой на прораба.

— А я тут при чем? У меня в это время не было на руках паспорта. И то, что я был на участке, вам может любой подтвердить.

— Так. Значит, сами никому не давали паспорта, случайно обронили? И сами, и все ваши люди находились на рабочих местах? Вы это утверждаете?

— Несомненно.

— Подпишитесь под вашими показаниями, — подвинул Яровой протокол допроса.

Прораб внимательно прочел записанные дословно показания и подписал.

— Так, а теперь продолжим, — сказал Яровой. Прораб напрягся. — Как я здесь вижу, паспорт вы получили десять дней назад?

— Да.

— А когда обратились в милицию?

— Сразу, как обнаружил потерю.

— А точнее.

— Зимой.

— Конкретней.

— Не помню.

— Когда обратились в милицию с заявлением?

— Сразу.

— Месяц? Дата?

— Не помню.

— Что ж, установим, — Яровой тут же заказал по телефону паспортный стол Ногликского отделения милиции. Заметил, что прораб заметно забеспокоился. Ерзал на стуле. Шли минуты. Допрос продолжался. — Сколько времени прошло со дня подачи заявления в милицию до дня получения паспорта?

— Сейчас узнаете.

— Ладно. Узнаю. Ответьте, вы искали пропавший паспорт? Спрашивали о нем лесорубов?

— Это все равно, что иголку в снегу искать. Бесполезно. А если кто, нашел, разве сознается.

— Вы ставили в известность руководство?

— Это же не партбилет. К чему отчитываться? Кому хочется сознаваться в таком?

— А когда ездили в Ноглики за паспортом, что говорили?

— Взял пару отгулов. Их у меня хватает. Переработок много.

— Значит, обнаружив исчезновение паспорта, вы на следующий день обратились в милицию? — переспросил следователь.

— Да! — крикнул прораб, теряя контроль над собой.

В это время зазвонил телефон. Яровой поднял трубку.

— Паспортный стол? Говорит следователь Яровой. Я хочу узнать, когда, какого числа и в каком месяце обратился к вам с заявлением о потере паспорта и выдаче нового прораб Адо-Тымовского леспромхоза?..

— Тридцатого марта?! Какого числа потерял? Двадцать девятого!..

Прораб вытирал платком вспотевший лоб.

— Так что ж? О чем мы теперь будем говорить? Значит, двенадцатого марта паспорт был у вас на руках? Ваш паспорт? Старый? Тот, который вы потеряли после поездки на материк?

— Я не ездил!

— Как же не ездил? Если ваш паспорт был у вас на руках, кто же мог им воспользоваться, кроме вас? Если вы сами, но тогда откуда рабочие дни в табеле, премия, проверка делян? Надо выяснить.

— Я не ездил.

— А кому вы давали паспорт?

— Я не сразу заявил о потере.

— А когда вы потеряли паспорт?

— Зимой.

— Точнее? — потребовал следователь.

— В феврале.

— Почему не сказали сразу?

— Забыл. Теперь вспомнил.

— Вы утверждаете, что в феврале? А какого числа?

— В конце февраля.

— Еще точнее?

— Числа двадцатого.

— Подпишите протокол показаний.

Прораб вытер вспотевшие ладони. Подписал.

— А теперь вспомним, что двадцать восьмого февраля погранзастава проверяла документы всех жителей, Адо-Тымово. И имею в виду— свободных. В их списках значился номер и серия вашего старого паспорта. И отметки об утрате и потере там не стояло. Не мне вам говорить, как реагируют пограничники на потерю документов. Что вы мне на это скажете? — спросил Яровой.

— Значит, в начале марта потерял, — упал голос прораба.

— Какого числа?

— Третьего или четвертого.

— Подпишите показания.

Руки прораба дрожали.

— Теперь вот сюда посмотрите. Шестого марта вы получили подписное издание. На почте. И извещение заполняли сами. Вот, по паспорту. Выдано вам два тома Жюля Верна.

Прораб закурил.

— Не понимаю, что вам дался мой паспорт? Это я из-за него напереживался.

— Не сомневаюсь. Но если бы меня это не интересовало, мы не сидели бы здесь с вами.

— Мне эта потеря…

— Потеря? Вы настаиваете?

— Да! Настаиваю!

— Тогда продолжим. Так как же, находясь на участке, вы побывали на материке?

— Ну, дал я ему паспорт! Свой! Дал! Другого выхода не было! Любой бы на моем месте дал! Четыре года! Ну что из того, что поселенец? Ведь человек! Захотел к бабе! Навестить! Деньги есть! Сам заработал! Не украл. Переработок — тьма! Выработка громадная! Леспромхоз на таких держится, как он! Не думал я, что на материк поедет. Думал, что здесь! На Сахалине! Какая-нибудь есть! Эх, Сенька! Сбрехал, сволочь!

— А зачем ему на Сахалине паспорт? Если ехать никуда не собирался? Паспорт нужен для выезда! Вы не первый день на свете живете и прекрасно знаете, что, если бы его уличили, нашли в это время в другом поселке или городе Сахалина, то вернули бы к вам. Вот и все. Погранзастава — не милиция и тем более не прокуратура. Вы решали бы, отдавать ли Сеньку под суд или нет. А раз отпустили, да еще с паспортом, какой уж суд. Так что о том, что он собирался выехать на материк, вы знали не хуже, чем я. И не только могли предположить, но и были в этом уверены.

— Он мне об этом не говорил. А потом, ну, что тут такого? Ну, съездил и вернулся! Никуда не делся. У женщины побывал. Но ведь и он человек! Столько лет работает! Без отпусков и выходных! За двоих один вкалывает! Да он, если хотите знать, давно по зачетам должен быть на свободе! Еще два года назад! Это мы его держим! Вам же на благо! Он по выработкам, показателям, давно бы свой паспорт иметь должен и жить, где ему захочется. Да нам люди нужны! Вот и держим, не указывая переработок. Вам и нам на руку! Нам выработка, вам — меньше забот. Он у нас под присмотром. Под надзором. Условия — сами видели. Не до преступлений. А выйди? Что будет? Никто не знает. Так мы вам только доброе делаем, — горячился прораб.

— Вот видите, сами говорите— выйдет— не известно, что будет! А паспорт дали свой! Как же доверили?

— Так, а что делать? Посочувствовал.

— А почему же из сочувствия его настоящую выработку не указываете? Чтоб законные, заработанные зачеты шли бригадиру?

— А работать кто будет? И так людей не хватаете, — нахмурился прораб.

— Не в этом дело. Не в этом. В премиях, какие вы получаете благодаря поселенцам. Вот и получается: вам — премия, им — паспорт. Так ведь? От этого никуда не денешься. Все на взаимности. Услуга за услугу. И в данном случае! Не вы дали, а он потребовал. Либо паспорт! Либо…

Прораб опустил голову. Заговорил спокойно.

— Считайте, как хотите. Но я не в своих, не в личных интересах действовал. Не в свой карман. Вы говорите — премия? Да ведь ее прежде всего получают лесорубы! Рабочие! Не будь ее, давно бы разбежались. Так при чем тут я?! Без меня леспромхоз обойдется, а без рабочих — нет! А лишите их премии на пару месяцев! Никого не останется.

— Значит, вы отдали паспорт в интересах леспромхоза?

— Конечно!

— Ну, а если бы Сенька не вернулся? Вы знаете, что вам бы пришлось отвечать? Ведь все дни его отсутствия в табеле стояли рабочими днями. Значит, вы знали и поощряли его отъезд в то время, когда он — поселенец. То есть, еще не отбыл наказание за преступление.

— Он давно отработал. А значит, отбыл. Если говорить начистоту.

— Тогда зачем вы скрывали фактическую выработку целой бригады? Лишая заработанных зачетов многих. Не только бригадира. Явная неувязка получается. С одной стороны, вы доверяете свои документы, значит, ручаетесь честью и своим именем за этого человека. Поселенца. Осужденного за преступление. С другой стороны, вы намеренно лишаете этого человека его зачетов, мешая тем самым выйти на свободу гораздо раньше. Говорите, что не уверены, кем он станет на воле. И в то же время делаете ему уступку — отпускаете, сами, самовольно. Нарушая закон. Не согласовывая. Идете на сделку, пахнущую преступлением. И прикрываетесь интересами коллектива рабочих, целого предприятия, говорите от их имени и интересов. А какое они имеют отношение к этой сделке?

— Я говорю вам так, как думаю. Так и поступал. Как мне подсказывала совесть.

— Ладно. О совести не будем. Продолжим далее. Расскажите, как на самом деле произошел ваш разговор с бригадиром о паспорте и об отлучке? — спросил следователь.

— Он говорил, что у него есть женщина.

— Где? — спросил Яровой.

— В Южно-Сахалинске.

— Откуда же у него здесь женщина? Ведь он раньше жил на, материке. И никаких связей, или знакомств на острове у него не было. Он не был с женщинами. И знал только кентов. Он был на Колыме, потом на Камчатке, потом у вас — в Адо-Тымово. За время этапирования он не мог не только завести накоротке интрижку, но даже познакомиться не мог.

— Значит, это одна из прежних, материковских, сюда переехала. Поближе к нему, — лепетал прораб.

— И это не так. Он никогда и ни с кем не переписывался. Доподлинно установлено.

— Кенты могли написать.

— Да не нужны ему женщины! Давно не нужны! Десять лет назад… Он и по сей день импотент. Если бы он мог иметь женщину, то завел бы ее здесь, среди поселенок. Что ему брезговать! Сам-то не лучше. Поняли вы наконец, что не в них дело?

— Понял, — вздохнул прораб.

— Рассказывайте. Я слушаю.

— И все же он мне сказал, что хочет навестить бабу. Она, дескать, в Южно-Сахалинске живет. Объяснил, что после поселения хочет у нас остаться, но прежде ее нужно уговорить. Чтоб семьей, как все путевые люди жить. Говорил, что баба она покладистая, послушная. Соскучился, мол, по ней. И разжалобил меня. Ну, позволил я ему навестить ее. А он и говорит, мол, без ксив мне отсюда хода нет. Я тоже спросил, а зачем тебе в Южном документы? Ведь билет на поезд продают без паспорта. В Южном ты у бабы своей жить будешь, в квартире. Не в гостинице. А бабе зачем твой паспорт? А он и говорит мне, мол, у нее квартира— в общежитии. А туда— только с паспортом. Без документов не пускают. Я сказал, что своего паспорта не дам. А у других — его дело. Но он мне сказал— зачем втягивать в это третьего? Ты мне все равно дни ставить будешь рабочими. А паспорт у другого! Тот с тобой должен будет обговорить. А чуть поругаемся — он тебя выдаст и меня. Зачем "лишний человек, лишний язык? Давай вдвоем. Я отказал, он стал антажировать выработкой. Попрекать кубометрами, какие я срезал у них. Сказал, что из-за меня он тут лишнее тянет. Напомнил кое-что.

— Что? — спросил Яровой.

— Когда-то, срезая с их показателей сверхплановые кубометры, я пообещал компенсировать их потом. Но не удалось. Завелся должок. Он рос. Вот и напомнил мне о нем Сенька. Обещал пожаловаться в область. Ну я и согласился. Дал ему паспорт.

— Подпишите показания, — потребовал следователь.

Прораб весь сник. Понурился, показания — как приговор самому себе подписал. И тут же отодвинул протокол допроса.

— Продолжайте.

— Он уехал.

— Когда вы дали ему паспорт?

— Десятого марта.

— Когда он уехал?

— Вечером. Одиннадцатого марта.

— Когда обещал вернуться?

— Через две недели.

— Когда вернулся?

— Двадцать седьмого марта.

— Сколько он заплатил вам за паспорт? — спросил Яровой.

— Как?! Как вы можете? Я же не продал! Я лишь на время! Я не давал вам повода…

— Он вам его вернул? — не смутился Аркадий.

— Да, отдал.

— Что сказал, возвращая?

— Спасибо.

— А еще?

— Ничего больше.

— Почему решили паспорт обменять?

— На всякий случай.

— Сенька посоветовал?

— Нет. Сам решил.

— Причина?

— Я ж говорю, на всякий случай. Вдруг что натворил он во время отсутствия.

— Что он вам сказал по возвращении о поездке своей, о женщине?

— Ничего не говорил.

— А вы спрашивали?

— Да. Спросил, нужна ли будет ему квартира? Хлопотать ли мне перед начальством? Он сказал — не надо. Я понял, что сорвалось.

— Как он объяснил опоздание свое?

— Сказал, что отработает.

— Какие вы заметили перемены в бригадире по его возвращении? — спросил Яровой.

— Никаких. Каким был, таким и остался. Без перемен.

— И неудача с женщиной, не сказалась на нем?

— Во всяком случае, я этих перемен в нем не заметил. Держался он по-прежнему.

— Так, ну а теперь перейдем к часам. Да, к часам. Помните, вы мне показали на деляне свои часы? Точно такие же, как у бригадира. С. теми же приметами. С буквой «С». Расскажите, зачем вам понадобилась подделка эта? Кто вас просил о ней? — продолжил Яровой.

— Со стрелками подделки не было. Марка часов — одна в магазин завозилась. А вот о трещине и букве — бригада попросила. Я и сделал.

— Чем они объяснили просьбу?

— Чтоб от вас скорее избавиться. Сказали, что вы им работать мешаете.

— Когда вы впервые заметили эти часы у бригадира?

— Когда у вас их увидел. К ним мы не присматриваемся. Другое интересует.

— Как он объяснил вам свою букву «С»?

— Сказал, что пометил их своим именем — Сенька.

— А зачем остальные свои часы подделали?

— Тоже, чтобы от вас отвязаться.

— Подпишите показания, — подвинул Яровой протокол. Прораб безразлично подписал.

— Об отлучке бригадира, кроме вас и членов бригады, кто еще знал? — спросил следователь.

— Никто.

— А милиция?

— Что милиция?

— Они же приезжали на деляну с проверкой?

— Приезжали.

— Как вы объяснили им отсутствие бригадира?

— Сказал, что он перешел на другой участок. А бригада к переезду готовится. А от участка до участка несколько километров. Кто пойдет из- за одного человека? Да еще по тайге, пешком? Никто не решится.

— Вот как. Произвольно решили вы подменить собою и милицию, и прокуратуру, и начальство. Многовато взяли на себя.

— Да я и сейчас уверен, что ничего плохого не случилось. Ну, съездил, пусть не к бабе, ну, покутил. Вот и все. Что ж тут такого? Ничего страшного не произошло. Съездил и вернулся.

— Это вы так считаете. Но посмотрите с другой стороны. Женщина, которой нет! Значит, отпала необходимость в паспорте. Задержка на три дня, кроме обговоренного. И она осталась необъясненной. Подделка примет часов — ваших часов и часов других. Наконец, и мое появление — следователя, разве ни о чем не говорит вам?

— Но ведь и следствие, случается, ошибается.

— Скажите, вы все еще уверены, что ваш бригадир летал в Ереван лишь для того, чтобы там покутить? Разве не мог он это сделать здесь, на Сахалине? Или здесь ресторанов нет? Он не остался для этой цели в Хабаровске — тоже ресторанов не хватило? И даже сервис московских ресторанов ему не пришелся по вкусу!

— В Ереван! — прораб остался с отвисшей до неприличия челюстью.

— Именно в Ереван! Вот корешки билетов. Да и я сам — не из Южно-Сахалинска, а именно из Еревана, что не раз вам повторял. И интересует меня именное период его, Сеньки, отсутствия на деляне! А вы мне об интересах рабочих. Так при чем это все? Неужели вы не поняли до сих пор, что под прикрытием вашего паспорта, имени, могло быть совершено преступление? Неужели вы не допускали такой мысли и спокойно помогали человеку, который уже дважды был судим и отбывал немалые сроки? Вы помогали ему. Часами, которые собственноручно подделали под те, какие могли быть вещественным доказательством. Рабочими днями, какие сами проставили в табеле, тем самым став соучастником в фальсификации алиби…

— Так я же не хотел ничего плохого. Он же, если б не я, давно бы на свободе был!

— На свободе, говорите?! А вы подумали, что, став свободным, он сотню раз взвесил бы — пойти на преступление или нет? Ведь прежние судимости, свобода передвижения, опасение снова попасть под суд— могли лишь остановить от рискованного шага. Под прикрытием же положения поселенца, соблазнившись легкостью фальсификации алиби, он мог совершить преступление, а вы — помогавшие ему, как непосредственный руководитель, вынуждены были укрывать Сеньку, выгораживать его. Он и это высчитал. А все потому, что со своею совестью залезли в долг. К поселенцам. И, прикрываясь интересами рабочих, прежде всего заботились о получении собственной премии. Но не хотите сознаться в этом. Вот и остались в двойном долгу. И прежде всего, перед самим собой. Что же касается бригадира, зачетов и его затянувшегося по вашей вине освобождения, что вы ставите себе в заслугу, — мол, возможного преступника удержал, так и здесь имеются люди, которые без вашей помощи прекрасно справляются со своей работой. И не только следят, а и помогают поселенцам стать на свободе нормальными людьми. Не залезая к ним в долг. Ни морального, ни материального порядка.

— Но ведь сама обстановка такова, что нужно думать обо всех, — сник прораб.

— Обстановку создают сами люди. Так было во все времена. Впрочем, мы отвлеклись от главного, давайте продолжим наш основной разговор, — предложил Яровой и спросил: — Вам бригадир рассказывал о своем прошлом?

— Нет. Никогда.

— А о той женщине? Что вам известно, кроме сказанного?

— Ничего. Он сказал, что имеется баба. И он хочет к ней съездить.

— Вы адрес ее не брали?

— Зачем? — удивился прораб.

— На всякий случай. Вдруг сбежать решит.

— Я верил, что он вернется. Он никогда не обманывал меня—. А в чем еще доверяли? — спросил Яро — ой. Остальное — по работе. Это к личному отношения не имеет сроках, р выработке не подводил никогда. А это — немало. Я его, как работягу, ценил. Золотым фондом своим считал. Знал, что: нужно будет — Сенька и ночью станет работать. Другого не знал за? ним. Не думалось. И, честно говоря, не верится.

……… Когда допрос закончился, Яровой вернул прорабу его паспорт.

—Можете идти.

—Как? Я свободен? — изумился, не поверив в услышанное прораб. И кинулся к двери торопливо, словно боясь, что Яровой может передумать.

— Погодите! — нагнал его голос Ярового, когда прораб уже ступил в коридор. Он остановился. — Вернитесь. Закройте дверь.

Прораб вздохнул. Подошел к столу.

—Вы не подписали протокол допроса. И еще, распишитесь в том, что вы предупреждены о неразглашении известных вам данных предварительного следствия.

Прораб торопливо подписал.

— А теперь идите, — Яровой отошел к окну и не видел, как пятился к двери прораб. Как тихо прикрыл ее за собой.

Стоял вечер. Тихий, ласковый весенний вечер. Допрос прораба длился долго. И Аркадий только теперь почувствовал, как он устал. Надо отдохнуть. Но еще нужно позвонить в областную милицию, возможно там его уже ждут какие-либо сведения из Хабаровска или Еревана. Хотя из Еревана рановато. А вот из Хабаровска — как знать?

Сведения еще не поступили…

ДОЛЖНОСТНОЕ ЖУЛЬНИЧЕСТВО

Завтра предстоит допрос начальника Нышского сплавного участка. Этот— не Адо-Тымовский прораб. Нет. Этот как уж. Хитер. Будет выкручиваться, бестия. Так просто показаний не даст. Он и в разговоре был таков. Увертливый, скользкий. Все на подчиненных кивает. Эдакий хитрец! Интересно, успели ревизоры управиться в леспромхозе или нет? Где они сейчас? Может, в Ныше? Надо узнать и о результатах ревизии. Ведь обещали держать в курсе дела, а за все эти дни ни одного сообщения. Почему? Может, ничего отрицательного в работе Адо-Тымовского леспромхоза не обнаружено? Ничего! Ведь обещали сообщать! Хотя ревизия — дело тонкое. Только о доказанных результатах сообщат. А если их пока нет? Возможно, этим и объясняется их молчание?

Аркадий заснул тяжелым сном уставшего человека. И сквозь дрему все еще думал, какие вопросы он должен поставить завтра на допросе начальнику Нышского участка сплава. Ничего нельзя забывать, ни одной детали, ни одного факта. Он мысленно опровергал предполагаемые доводы начальника. И, наконец, уснув, забыл обо всем, что тревожило каждую минуту, каждый час.

Начальник сплавучастка вошел к Яровому гладко выбритый, подтянутый. Пропахший всеми ароматами парикмахерской. Он был в хорошем настроении. Чувствовалось, что недавно он сытно позавтракал, а потому ничто, даже вызов в областную прокуратуру, не мог омрачить его радужного настроения.

Свиридов по-хозяйски оглядел кабинет, выделенный Яровому для работы на несколько дней. И рассмеялся:

— Бедновато живем! Ни ковров, ни дорожек, ни кресел, ни люстр не имеем! А? Плохо! Ведь это учреждение— пуп, центр справедливости и законности всей области! А на что он похож? Ну, скажите вы мне? Никакой солидности! А в этом олицетворении закона — даже вешалок нет! Гвозди! Эхма! За делами об элементарном забываем. О комфорте, уюте; наконец, об обычных удобствах! Ну, разве это хорошо, даже банального зеркала нет. Вот так и я! Всего себя в работу вложил. Без остатка! Горим на работе. А к пенсии дело пойдет — все о себе даст знать. Каждое лишение. Каждая нервотрепка. Ведь даже медики говорят, что нервные клетки у человека не восстанавливаются. Разрушенные однажды они умирают. А с, ними и человек, — ворковал Свиридов, снимая модное, укороченное пальто, оглядывая себя в стекле, прихорашивая черные, кудрявые, как у Беника, волосы.

И впервые Аркадий подметил, что Свиридов и Клещ были очень похожи. Вот только усы поселенца делали разницу. Да костюм. Манера держаться. Но ведь их не приклеишь к паспорту. Следователь вспомнил прораба Адо-Тымово. Возраст, рост, комплекция, лицо — тоже, как с одной колодки с Сенькой. Вот только Муха весь заросший. И борода. Но кто к этому мог придраться! В порту не заставят бриться, чтоб сличить фото предъявителя с личностью владельца паспорта. А сходство явное. И не случайно поселенцы обратились за паспортами именно к этим. Похожим. А бывает ли это сходство случайным? Ведь однотипные люди — большая редкость. И сходство у них зачастую бывает не только внешним, а и внутренним. Его недаром называют идентичностью натур, родственными типажами, однородными характерами. Похожие люди зачастую напоминают друг друга не только образом мышления, проявлениями, поступками, а и судьбами. Эти примеры знала и история. Лишь разные ситуации, обстановка могли изменить похожесть судеб. Вот и этот… Жизнь сложилась иначе, чем у Беника. Стал начальником. Выбился в люди. Но сходство натур, не только внешнее, дало о себе знать. Вот и пошел на преступление. Как однокровок. Значит… Разговор, весь допрос, каждый вопрос нужно строить так, как если бы передо мной сидел не Свиридов, а Клещ. Да! Сам Беник! Его-то я знаю. Сходство не случайно. Неспроста они меж собой нашли общий язык!

— Как добрались? — спросил он Свиридова.

— Ничего. Потихоньку. Поезда наши, сами знаете, не торопятся. Потому за дорогу — пьяные успевают три раза протрезвиться. Усталые— пять раз выспаться, сытые— проголодаться, молодые — повлюбляться.

— А вы? Что вы успеваете? — усмехнулся Аркадий.

— Я? Это уж в зависимости от настроения.

— А на этот раз?

— Спал всю дорогу, как сурок! Как лег днем у себя, так утром едва добудилась меня проводница уже в Южно-Сахалинске, — смеялся Свиридов. И добавил: — Ни телефонов тебе, ни гудков, ни криков. Одно удовольствие выспаться в дороге.

— Вот видите, значит, мой вызов никаких ваших планов не нарушил?

— Зачем? Я люблю в область ездить. Никогда не отказываюсь. Ни одного мероприятия не пропускаю. Служу и делом, и телом.

— Что? — не понял Яровой.

— Всем своим существом работаю. Надо ехать, значит — еду. Не то, что иные. Прикрываются занятостью, а сами из дома нос не высунут.

— Это кто ж?

— Я не конкретизирую. Абстрактно.

— Так вот! И часто вы бываете в области? — спросил Яровой.

— Ежемесячно. Участок наш — в почете. Сами знаете. Ну и мы, следовательно, уважением не обижены.

— В последний раз, до моего вызова, когда были в Южном[8]? — поинтересовался следователь.

— В марте. На совещание вызывали.

— Какого числа?

— Десятого.

— Домой вы когда вернулись?

— На следующий день. А что?

— Чего же не остались еще? Или работы было много? Ведь сплава не было. Зачем спешка?

— Как не было? — сползла улыбка с лица Свиридова.

— Не мне же вам говорить, что ледолом начал работать лишь двадцать пятого марта. Вы это и сами не хуже меня знаете, — сказал Яровой.

Свиридов собрался в пружину. Замолк на время. Потом сказал, усмехнувшись:

— У нас помимо ледоломов полно работ.

— Каких? Уточните.

— Мы хоть и называемся участком сплава, но когда природа напоминает нам, что мы жители Севера, то уж тут мы обязаны изыскивать, да, именно изыскивать занятие людям. И они у нас не сидят без дела. Все работают. И не менее, чем на сплаве. А даже больше. Работу выполняют — первостепенной важности!

— Да, но к чему эту работу, да еще первостепенной важности, сплавом проводить по документам? — спросил Яровой.

— Мое дело — руководить работой участка. А документы — дело подчиненных.

— Да, но под ними стояла и ваша подпись!

— Возможно и стояла, нет времени каждую бумажку читать, их кипами ко мне приносят. Тогда мне некогда было бы делом заниматься — основным, а только читать!

— Значит, не читали? — уточнил Яровой.

— Нет. Некогда было.

— Так. А график продвижения леса по месяцам кто составил?

— Прорабы!

— Но и там ваша подпись.

— Я уже сказал, возможно— передоверил, не проверив. Приеду — разберусь.

— Да, но не прорабы, а вы сказали мне, что в марте у вас был сплав. Что лед взрывали. Ни о ледоломе, ни о запрете взрывов — ни слова не сказали. И даже о том, что два месяца вы не могли спустить в Ноглики ни одного плота. Может, — мне поднять записи нашей беседы? Или вы сами вспомните? — предложил Яровой.

— А какая вам разница? Сплав или нет? Ведь та работа, какой занимались плотогоны, по значимости не менее важна. И выполнение ее оценивалось в сумму, равную сплавным работам. Поскольку производительность была высокой, а результат, я имею в виду суммарный, был равен сплавному.

— Да, но зачем лично вам понадобилось подменять в документах, я имею в виду внутренних, наименование работ? — Ведь первые же проверяющие из министерства рыбной промышленности могли наложить штраф или иное взыскание за нарушение приказа. Они ведь верят не словам, а документам? Искажение отчетности вопреки собственным интересам?

— Да, но здесь я могу отделаться выговором и доказать, что сплавных работ не проводилось. Но, кроме этой комиссии, которая доверяет данным лесников и рыборазводных заводов, стоящих на Тыми, есть другие комиссии, куда как более опасные для нас, нежели названная вами. Существует комиссия по охране труда на участках сплава. Там — одни юристы. Не менее дюжины. Так, вот, если они узнают, что мои плотогоны, а это в основном поселенцы, занимались заготовкой дров, в тайге, то есть выполняли работу, не смежную их профессии, без определенной подготовки и навыков, без инструктирования и элементарных знаний техники безопасности при работах, проводимых в тайге, вот тогда — да! Это уже опасно. Конечно, все обошлось. Но и прошлые ошибки эта комиссия прощать не умеет. К тому же докопались бы и до нехватки катеров. Буксирного и аварийного. И тут уж не выговором, не штрафом, кое-чем серьезным могло пахнуть. Вот так, дорогой вы мой. Меж двух огней и выкручиваемся. Как можем. Потому и приходится от каждой комиссии по-своему отделываться.

— И как часто бывает у вас вторая комиссия?

— Нынче не приезжали. Зато в прошлом году — несколько раз.

— Видно, что плохо требовали, раз до сих пор с буксирными и сопровождающими катерами ничего не сдвинулось.

— Я их не рожаю. Даром не дают. А купить пока не за что. Дыр много, средств мало. На ноги натянем — зад оголится. Зад прикроем — плечи голые. Не все сразу.

— Да, но вот я просматривал расценки по заготовке дров. И сделал подсчет. Оказалось, что каждый ваш плотогон за заготовленное количество дров получил втрое больше, чем ему причиталось согласно расценок коммунхоза. Вашего коммунхоза.

— Ничего не поделаешь. Расценки на заготовку дров низкие, а мы не имеем права допускать, чтобы наши рабочие не по своей вине проигрывали в заработке. Вот и доплачивали им как предусмотрено законом о труде — до среднесдельного заработка плотогонов. И тут моя совесть руководителя чиста.

— Значит, о том, что плотогоны занимались заготовкой дров — вы знали?

— Конечно, знал.

— А почему вы скрыли от меня этот факт? И здесь не хотели говорить?

— А какая разница? Люди работали. Делом занимались. Потом, знаете, у нас так говорят: не открывай юристу душу нараспашку, чтоб не загнать ее в железную тельняшку, — рассмеялся Свиридов.

— Вот вы только что говорили, что суммарно заготовка дров равна сплавным работам. И тут же сказали, что пришлось доплачивать плотогонам.

— Нас все ругают за перерасход заработной платы. Вот и не сказал вам сразу. У нас так считают, что нет дома без убытков, нет углов без прибыли. Но лучший счет и цену должен знать хозяин. И соседу об этом — помалкивать.

— Так что же это за дом и углы? — спросил Яровой.

— Дом — это организация, углы — люди! Простая арифметика! — рассмеялся Свиридов.

— Понял. Только формулы ваши, поговорки, до странного циничны. С чего ж это вы теперь решили раскрыться здесь?

— Хм. А что такого? Я говорю о том, что вам уже и без меня известно, — усмехнулся начальник сплава.

— Верно подметили. Что ж, продолжим. Я хотел бы узнать у вас, давно ли возглавляете сплавучасток?

— Давно. Уже надоело!

— Работали где-либо до Ныша?

— Нет. Сразу после училища речного пароходства сюда направили.

— Где учились?

— В Астрахани.

— В Ныше с первого и по сегодняшний день работали? Не уходили?

— Нет. Ни к чему. Я как камень, что не движется и мохом не обрастает.

— На материке бывали?

— А как же? Конечно. По работе, в отпусках.

— И сколько раз были на материке?

— Часто. Но не считал. Я, говорил вам, люблю ездить.

— Когда последний раз выезжали на материк?

— В прошлом году. Летом. В отпуске был.

— Где именно?

— В Астрахани.

— У вас там родственники?

— Да. А что?

— Позвольте взглянуть на ваш паспорт.

— Возьмите, — протянул Свиридов новехонький паспорт в сверкающей кожаной обложке.

Следователь посмотрел дату выдачи паспорта: десятое апреля… Такое — не случайность.

— Недавно поменяли? А что послужило причиной обмена? — насторожился Яровой.

— Личная причина, — ухмыльнулся Свиридов.

— Уточните.

— Женился я недавно. Вторично. Ну, и решил заменить паспорт, чтобы пятна не было ни в памяти, ни в документах. Вот и обменял. Теперь в него вписана только моя законная половина.

— Ас первой когда развелись?

— Давно.

— А что ж сразу паспорт не меняли?

— Тогда штамп не мешал. А завел вторую жену и неловко стало. Перед нею, дан перед самим собой. Годы все ж не те, чтоб ошибки в паспорте коллекционировать, да и положение обязывает ко многому.

— Со второй женой сколько живете?

— Сколько в паспорте указано.

— Она откуда?

— То есть как откуда? — не понял Свиридов.

— Откуда приехала в Ныш?

— Ниоткуда. Она местная. Наша.

— А первая жена где живет?

— Это меня не интересует.

— Дети у вас с нею были?

— Послушайте, меня руководство об этом не спрашивает. А почему я вам должен отвечать на такие вопросы?

— Потому что я — следователь, — спокойно ответил Яровой.

— Довольно странный следователь, — скривил губы Свиридов.

— Почему же?

— Да потому, что-то женщинами, нашими поселенками, интересовались. Все какую-то искали. По кличке. Имени не стали называть. То теперь — моею жизнью. Бывшей женой. Вы что же это, любитель-утешитель? К жене Беника наведывались. А зачем это следователь потаскухами интересуется? Иль любитель легких удач? Что это вас так тянет на всяких? Или в командировке нет времени найти более стоящую партнершу? — усмехнулся начальник сплава.

— В отличие от вас, я не ищу легких побед и не коллекционирую ни имен, ни штампов. Я — следователь и интересуюсь и задаю вопросы не из праздного любопытства, а лишь те, какие относятся к делу, а не к телу, как у вас. И вот что, вопросы здесь задаю я! И будьте добры вести себя здесь соответственно вашему возрасту, и положению, которые обязывают к серьезному разговору. А сальничать — будете в другом месте, — посуровел следователь.

Свиридов все так же усмехался.

— Так, значит, паспорт вы обменяли, а на материк ездили в последний раз летом прошлого года?

— Завидная память.

— В таком случае, как вы сумели побывать на материке в марте нынешнего года?

Начальник сплавучастка сразу сник. Молчал.

—Я вас спрашиваю!

— Жена бывшая паспорт старый взяла. В отместку.

— Зачем же ей ваш паспорт, если вы сами говорите, что разошлись давно и даже не знаете, где она проживает?

— Разошлись давно, разъехались недавно.

— Предположим. Но зачем ей, женщине, брать билет по вашему паспорту, когда у нее свой паспорт имеется? Да и не выдали бы женщине билет по мужскому паспорту. Сами знаете.

— Вероятно, она его выкинула. А кто-то подобрал и воспользовался.

— Но вы же сами говорили, что паспорт вы обменяли, но не получали.

— Неприятно вспоминать о подлости женщины, с какою прожил много лет.

— Значит, жена украла и выкинула? Так?

— Вероятно так.

— И где она выкинула?

— Это уж у нее надо спрашивать.

— Где? Где она проживает?

— Не знаю. Меня не интересует.

— Имя и отчество вашей жены? День отъезда? — взялся за телефон Яровой.

Свиридов побледнел.

— День отъезда не знаю. Я не провожал. Может, она на Сахалине живет.

— Имя и отчество? — настаивал Яровой и тут же заказал паспортный стол Ногликского отделения милиции.

Свиридов нервно закрутился на стуле. Вытирая потеющее лицо, злыми глазами смотрел на Ярового. Самодовольство, уверенность — словно с потом вышли.

Вскоре зазвонил телефон.

Яровой спокойно взял трубку. Через несколько минут он узнал, что начальник сплава обменял свой паспорт на новый, чтоб, как он объяснил, смыть пятно памяти развода с первой женой. Она уехала из Ныша пять лет назад. Вместе с детьми. И никому не пишет. На алименты не подала. Радовалась, что развязалась с неудачным мужем. И по сей день никто ничего о ней не знает. А Свиридов и не пытался искать ее. Вскоре он нашел себе другую женщину. Жил с нею три года. И только недавно решил вдруг зарегистрировать с нею свой брак и сменить паспорт. Старый он предъявил в паспортный стол и получил взамен новый. Без хлопот и осложнений.

Руки Свиридова впились в край стола и, казалось, готовы были расщепить его, разметать его по осколкам вместе с этим упрямым следователем, что спокойно сидит напротив. Он не остановится. Нет. Он копает на него, на Свиридова. «Этого не запугать, следователь не так прост, каким показался при первой встрече. Он совсем не прост. К упрям. Как жаль, что этот разговор происходит не в Ныше, не там — дома. А здесь, где нет поддержки. Нет ребят. Своих! Плотогонов! Уж там бы мы поговорили», — подумал начальник участка и озирается.

— Как вы оказались на материке?

— Не был я там! Не был!

— А билеты? Это откуда? Они взяты по вашему паспорту.

— Выкрали у меня паспорт. В конторе!

— Вторая жена? — усмехнулся Аркадий.

— При чем она? Украли. Я все перевернул. Контору раньше оставлял открытой. После этого случая — в туалет иду — и дверь закрываю.

— А зачем вам паспорт на работе понадобился?

— Я всегда ношу документы при себе.

— Предположим, выкрали. А потом он как объявился?

— Подкинули!

— Кто?

— Не знаю! Не видел!

— Странно. Ну, при открытых дверях украсть могли. Но как подкинуть сумели при закрытых дверях?

— В форточку бросили. На полу нашел.

— Кого?

— Ясно кого, паспорт.

— Этот забавный анекдот вам рассказала ваша жена? — откровенно рассмеялся Яровой.

— Я говорю так, как было.

— Ну, предположим, что это так. Какого числа у вас украли паспорт?

— Одиннадцатого марта, — выпалил Свиридов.

— Вы точно помните?

— Ручаюсь!

— Подпишите показания, — потребовал следователь.

Начальник поспешно поставил размашистую подпись.

— А теперь уточним. Как вы сами мне говорили, десятого марта вы были в области на совещании. В этот же день вечером, выехали обратно. Прибытие поезда в Ныш не могло быть ранее восьми часов вечера следующего дня. То есть, одиннадцатого марта. В это время работа закончена, никого в конторе не было и вы пошли домой. Лишь на следующий день вы пришли в контору. То есть, двенадцатого марта. Как же паспорт могли у вас украсть одиннадцатого марта в конторе, когда вы там не были?

— Значит, двенадцатого марта украли. Виноват. Спутал.

— Двенадцатого? Но и это исключено. Двенадцатого марта взят билет на самолет. А двенадцатого вы только вышли на работу. Покуда у вас украли, добрались до Южного — тут не менее суток потребуется. А билет взят именно двенадцатого марта.

— Значит, до совещания его у меня выкрали. До отъезда.

— Вот как? Плохая у вас память. Может, получше вспомните?

— Нет. До отъезда.

— Ну, тогда взгляните сюда, вот копия квитанции на место в гостинице. Вот номер вашего паспорта. Уж не скажете ли вы, что там у вас выкрали паспорт?

— И это не так. Паспорт в этой гостинице хранится у администратора до самого дня отъезда. Кстати, и билет, на поезд вам был заказан по паспорту. Вот отметка.

Свиридов сидел, как загнанный. Но нет. Он не дастся в руки.

— А почему вы считаете, что билет взят мною? Ведь на корешке нет отметки из паспорта. Ведь могло быть совпадение. Свиридовых по Сахалину пруд пруди. Почему же им должен быть обязательно я и никто другой? Тем более, что я на материке не был. А другие, возможно, и побывали по делам.

— Да, на Сахалине действительно семьдесят два человека с такой фамилией.

— Ну вот видите, я же говорил! — вздохнул начальник сплава.

— Кроме фамилии, есть еще инициалы! И вот с вашими инициалами из этих семидесяти двух осталось лишь шестеро. Один из них — летчик. Ему билеты не нужны. Полеты— его работа. Но и его маршруты проверены. Второй — бурильщик. И в те дни — его как раз снимали для документального кинофильма. Он в это время поставил рекорд проходки, что подтвердили не только данные вахтенных журналов, а и кинокадры. Третий — школьник. Ему всего восемь лет… Следующий — рыбак. Он находится в районе лова— в Бристольском заливе. Вот уже полгода. И капитан судна подтвердил, что его рыбак ни на минуту не покидал борт судна. Еще один — пенсионер. Болен. И не может самостоятельно передвигаться. Находится и больнице с января нынешнего года. Шестой — вы. Как видите, и это было проверено, — спокойно отвечал Яровой.

Свиридов молча сидел напротив. О чем-то мучительно думал. Аркадий ждал. Конечно, можно было давно предупредить, к чему приведут Свиридова ложные показания. Он может быть признан соучастником или укрывателем возможного преступления. Но нет, пусть этот человек исчерпает все свои возможности, пусть он весь вывернется наизнанку. Пусть увертывается. Это не может длиться бесконечно. Ведь не будь он заинтересован в Клеще— не изворачивался бы. Пусть ищет лазейки.

— Я обронил паспорт в купе, — вдруг доносится голос Свиридова.

— Когда?

— Когда возвращался с совещания из Южно-Сахалинска, — окреп голос начальника участка сплава.

— Тогда почему вы не заявили о потере в адресный стол сразу?

— Некогда было. Работа заела.

— Так, значит, одиннадцатого марта?

— Да. Выходит, так.

— Но почему же пропуск, новый пропуск на вход в порт для участия в комиссии по сдаче леса на заграничные суда, выписан вам тридцатого марта по старому паспорту? Вот копия вашего пропуска, какой вы получили в порту. Взгляните.

— Что вам нужно от меня? Что вы привязались к моемупаспорту?

— Выбирайте выражения, Свиридов, — спокойно ответилЯровой.

— Я не знаю, что вамнужно?

— Я спрашиваю, когда, кому и зачем вы отдавали свой паспорт?

— Я отдавал? Такого не было!

— Ну что ж, давайте будем последовательны. Если вы сами н хотите говорить правду, скажу я. Обо всем по порядку.

Начальник сплава повеселел.

— Давайте, — согласился он.

— Итак, девятого марта утром вы приехали на совещание в Южно- Сахалинск. Поезд прибыл в десять часов утра. Точно по расписанию. А совещание было назначено на два часа следующего дня. И у вас оставалось много свободного времени. Час вы потратил на завтрак в своем излюбленном кафе «Сахалин», за вторым столиком в левом углу. Обслуживала вас официантка, с которой вас связывают интимные отношения. Вот копия счета за ваш визит в тот день. Узнаете?

— Ну, а какое это имеет отношение к моему паспорту? — побагровел Свиридов.

— Слушайте. Вы обещали официантке зайти к ней в тот день вечером. До этого вы неоднократно оставались у нее на ночь. Но на сей раз не пришли. Все дело в том, что выйдя из кафе, вы поехали в управление отметить приезд на командировочном удостоверении.А начальник вашего управления, не зная о связи с официанткой, забронировал вам место в гостинице, куда вы должны были прийти в два часа дня, чтобы получить свое место. Но и вы и я прекрасно знаем, что в этой гостинице у поселяющихся тут же забирают паспорт. А вам он был нужен. И вы поехали в кассу предварительной продаж билетов и купили на двенадцатое марта билет на самолет. До Хабаровска. Вы имели неосторожность зайти в отделение милиции в аэропорту и позвонить в гостиницу, чтобы за вами оставили место так как время поселения в гостиницу истекло, а в кассе предварительной продажи билетов был перерыв. Когда он закончился, вы купили билет и поехали в гостиницу. Там вы встретились со своим другом и изрядно выпили в номере, проспав до утра и забыв про официантку; А она вам несколько раз звонила. Далее, вы пошли на совещание, после которого зашли в ресторан. Потом поехали домой. Вы передали билет тому, кто вас просил о нем. Но отдали вы этому человеку не только билет, а и паспорт. Свой паспорт. Кому он мог понадобиться. У всех свободных людей имеются свои паспорта и в чужих документах они не нуждаются. Кто не имеет документов? Это поселенцы. Далее— кому вы могли дать билет и паспорт? Ради кого рискнуть? Только ради того, кому были очень многим обязаны. Даром вы ничего не, делаете. Тот, кому вы обязаны, такой же! Кому вы могли быть обязаны? Тому, от кого зависело ваше материальное положение и в какой-то степени ваш авторитет. Ну, поскольку вы — руководитель сплава и работаете с плотогонами, а они почти все поселенцы, то он — тот человек, один из них. Кто же именно? Они от вас в прямой зависимости. Но и вы от них зависимы не менее. Плотогоны подчиняются вам, как руководителю. Но абстрактно. Есть у них бригадир. И… Тот, кто держит в руках всех. И плотогонов, и бригадира, и прорабов, и больше всего — вас самого. Он — голова, ум и руки плотогонов. Он умеет работать. Несомненно. Но умеет и шантажировать, вымогать. Ловить на ошибках. И, зная вашу слабость к деньгам, крепко держал вас на этом крючке.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что вы находитесь в зависимости от него.

— Я никому ни копейки не должен.

— Моральный должник. Да и материальный. Вы это знаете не хуже меня. Вот полученные мною сегодня утром результаты ревизии. В них — все. Выявились и приписки, и недовоз леса порту. И пересортица хлыстов. И даже дом, отстроенный вами в Астрахани. Куда вы отправили немалое количество леса. Правда, дом вы продали в прошлом году, когда ездили в отпуск на материк. Круглую сумму выручили. Соответственно выросла сумма на вкладе. А отгрузить этот лес, да и отбирать его для вашего дома помогал вам человек, которому вы покупали билет и отдавали свой паспорт. Он был в курсе ваших дел, всей вашей жизни. И вы боялись его. У вас аппетит, а у него — запросы. И он потребовал компенсации за свое молчание. Лес, отправленный на дом, вы провели нестроевым. Дровами. Но зачем же дрова — на материк отправлять? Ревизия и проследила путь этих кубометров и загадочного вагона. Хороший дом отстроили. Ничего не скажешь. На катер для плотогонов не нашлось. А на дом… Хотя какое вам дело до катера. В нем вам не жить. Приписки давали премии. А из них — половина ложилась к вам на стол. Дом затрат требовал. И немалых. А о них знал и тот, кто получил от вас паспорт и билет.

— Прямо, как в анекдоте! Да неужели вы меня за афериста какого- то принимаете? Чем вы можете доказать ваши слова.

— Повторяю. Актом ревизии, который я получил сегодня утром. В нем — о доме, о материалах. О прочем же — я сам узнал.

— Откуда вы взяли официантку? Вы хотите скомпрометировать меня!

— Не я, вы сами себя скомпрометировали. Я вам говорил, что она неоднократно звонила в гостиницу. Назвалась и оставила номер, по какому просила позвонить. Я с нею беседовал. И, как видите, уточнил ваше времяпрепровождение. О покупке билета — я вам сказал. Так где анекдот?

— Я никому не давал паспорт.

— Тогда объясните, зачем летали на материк?

— Не летал.

— Но ведь билет не сдан. Он использован. И не говорите, что вы его потеряли. С билетом, но без паспорта пассажира не подпустят к самолету. Ни вас, ни любого другого.

— Никакого билета я не брал!

— Вот протокол опознания вашей личности по фотографии дежурившим в это время в комнате милиции сотрудником.

— Ну и что, он мог спутатьменя.

— Опознала вас и кассир, продавшая билет. Тем более, что вы, кажется, приглашали ее на этот вечер в ресторан. Но потом не пришли по забывчивости. А она помнила. Потому спутать вас с кем-то другим — не могла.

— Женщин я люблю, что скрывать. Они — моя слабость. Но кто из мужчин не терял из-за них голову? Все мы — немного их жертвы.

— Да, но по вашему билету вылетал мужчина. И голову вы потеряли на этот раз не из-за женщины. Не они тому виною.

— Ох, и въедливый вы человек, право. Какой-то дом! Да, у меня на материке отцовский дом действительно был. Продал я его. Как единственный наследник. Поскольку жить в Астрахани не собирался.

— Да, дом действительно был. Вы его продали десять лет назад. А новый — в прошлом году. И, если б не он, не пришлось бы паспортом откупаться. Насел Беник. Шантажировать стал.

— От него никакими уговорами не отделаешься. Но паспорта я ему не отдавал.

— А чем откупились? — не отставал Яровой.

— Не откупился. Пригрозил. Он и отстал.

— Ас чемприставал?

— Да со всякой чепухой.

— Какою именно?

— Просил, чтоб я его на несколько дней… забыл.

— Как — это?

— Ну забыл, вроде его у меня и не было.

— Зачем?

— Бабу завел.

— Где?

— Их у него, как у кота в марте. Не счесть. Кобель редкий. Какую не лапал? Всех! И откуда столько прыти! Не молодой уже, а на всех его хватает.

— А ради какой забыть просил?

— Мало ль у него красоток? Если их всех, его краль, в ряд поставить, он по ним в Москву мог спокойно дойти. С самого Сахалина. Что ни ночь, то новую бабу по камышам тискает. Всех, девок в селе перепортил. Не мужик — черт. Откуда столько силы, берется? За ночь по три-четыре штуки имеет. Прямо зависть берет, — наглел Свиридов, выйдя на менее опасную, как ему казалось, тему.

— Ну, а почему «забыть», да еще на несколько дней? — напомнил Яровой.

— А черт его знает.

— Ладно, Свиридов, давайте по порядку. Когда он вам сказал, чтоб вы его забыли на несколько дней?

— Зимою.

— А конкретнее?

— В феврале.

— Причину как объяснил?

— Так понятно и без слов. У него, у шельмы, одно на уме — баб потискать. Говорят, что у некоторых баб бывает половое бешенство, так вот у Беньки оно — на сто раз помноженное.

— Ну, а почему на несколько дней?

— Видать, какая-то несговорчивая попалась. Он и решил обломать.

— Ладно, хватит сальничать, — поморщился Яровой и спросил: — Что вы ему на это ответили?

— Пригрозил.

— Чем?

— Сообщить куда следует.

— А он?

— Отстал.

— А билет? Вы кому его удружили?

— Не знаю, о чем вы это, не покупал я билет в аэропорту нынче. Не ездил никуда. Никакого паспорта никому не отдавал. Зачем мне рисковать своим положением? Ведь я не молод, чтоб на такое пойти, а потом начинать все сначала.

— Страх заставил. Страх быть изобличенным во всех махинациях, вот и согласились. Деваться некуда стало. А Беник — клещ не только со своими, а и вас крепко в руках держал. Все время вы под напряжением жили. Так все ж, как вы согласились отдать паспорт свой? Под процент, под молчание или за услугу?

— Как вы смеете меня оскорблять?

— Я спрашиваю…

Свиридов, изобразив вначале возмущение, вскоре приуныл. А потом сказал, вздохнув:

— Сам последние штаны отдал бы, чтоб от этих поселенцев отделаться.

— Что ж, просто так, за красивые глаза ему свой паспорт отдали?

— На кой черт мне его глаза! Он не баба!

— Понятно и без слов. Ну, так как это случилось? — настаивал Яровой.

— Как? Вы же знаете, жена у него скурвилась. Как говорят, две бляди один грех не поделили. Но тут — дите. Бенька, он хоть и прохвост, и потаскуха, а сына любит. К тому ж — мужик! Его все село жалело. Кто из-за наставленных рогов, кто из солидарности сочувствовал. Мне его, как человеку, жаль было. Да и сказалось это на мужике. Вроде как наполовину умер поначалу. А потом во все тяжкие пустился. Но вскоре одумался. Стал деньги на книжку класть. Для сына. И с бабами всерьез не путался. Все остерегался. Для сына себя берег. А потом как-то подошел ко мне и говорит: «Не могу больше так жить. Надо сына пристроить. В надежные руки. Не могу видеть, как он с этой шлюхой за руку ходит. Ну, чему она его научит? Помоги мне! С сыном. Дай я поеду, присмотрю ему надежные руки». Сказал, что у него на материке сестра имеется. Хороший человек. С положением, при должности. Помоги, говорит. Мол, под опеку сестры мальчонку пристроить, надо. Ну, скажите, у вас сердце не дрогнуло бы?

— Вы продолжайте, — сказал Яровой.

— А я вижу, как его бывшая баба, совсем скрутилась. Ребенок — голодный целыми днями. Ни приличного пальто, ни ботинок. Всю зиму без рукавиц. Синий, как цыпленок. Сердце кровью обливается, глядя на него. Ну, и согласился я помочь мужику. Предложил ему вызвать сюда его сестру. Чтоб сама все увидела, своими глазами. И тут на месте все утрясти. Передать ей мальчишку с рук на руки. И делу конец! Хотелось поглядеть — к кому дите попадет. Чтоб из огня, да не в полымя. Но Бенька сказал, что ему надо сначала самому все посмотреть. Разнюхать обстановку. Стоит ли вообще об этом речь заводить. Я его и отпустил. Но не из выгоды! Из жалости. Как к человеку. К мужику! К отцу, в конце концов!

— А что ж сразу-то не сказали?

— Так я ж знаю, что не имел права отпускать поселенца на материк. Да вы, как я вижу, уже и за меня крепенько взялись. Все мое исподнее наружу вывернули. Всех баб, с кем был и не был — допросили. А зачем мне такое удовольствие? Жаль стало. За это готов отвечать. Но в другом — не виноват.

— Когда он вернулся? — спросил следователь. Двадцать

седьмого. А

обещал? Числа тридцатого.

— Что сказал о сестре?

— Что у нее своих двое, а квартира маленькая. И еще, что муж сестры ему не понравился. Уж очень любит выпить. И злой человек, Что холодно и неуютно будет там его сыну. Вот и все. Отпал вариант.

— Ну, а еще какие перемены вы в нем заме — или?

Никаких. Совершенно?

Ручаюсь. А паспорт почему сменить реши — ли? Я ж знаю, что он — кобель.

— Ну и что, а при чем тут документ?

— Мог какой-нибудь показать. Или засветиться где с родней. Или родня, а я ее не знаю, паспорт видела. Начнут всякое думать. Ну, и решил сменить на всякий случай.

— Родни у него нет.

— Как нет?

— Сестра была. И муж у нее был. Да умерли они. Она— на Камчатке. Почти четыре года назад. Двое детей осталось. Это верно. Их чужой человек растит. И Беник прекрасно о том осведомлен. Он гам поселение отбывал. Сестру своими руками хоронил.

— Не может быть! — подскочил Свиридов.

— Вы сомневаетесь. Но к чему мне вас вводить в заблуждение? Мне ваш паспорт не нужен! Свой имею.

— Нет! Но это, это безумие!

— Что именно?

— Он же к сестре ездил!

— У него, я вам уже сказал, была одна сестра. Она умерла. Вторая — умерла ребенком, когда сам Беник мальчишкой был. А ездил он не к сестре. Солгал он вам.

— Как же это? Мне! На самом святом врать?! Подлец! А я-то хорош, выкручивался тут! Выдумывал! Защищал этого негодяя! Не хватило ему местного бабья. Поехал еще приключения на задницу искать! И на мою голову! А я-то поверил! Идиот! Зачем я такой дурак? Но кто же мог знать? Разве можно было сомневаться? Но нет! Нет! Это уж слишком…

Начальник сплава схватился за сердце, побелел. И рухнул на пол без сознания.

…Яровой потом говорил с ним. Недолго. Свиридов резко изменился. Он больше не уклонялся от показаний, не лгал. Сжато, четко рассказал все. Припоминал каждую деталь. И, озлившись на Беника, а заодно и на себя, теперь говорил, не скрывая ничего:

— Я вижу, вы располагаете весьма подробной информацией. И знаете гораздо больше, чем я могу сказать. Но моя вина в моей доверчивости. Где связано с работой — наказанием не обойдут. Но я не хочу, чтоб на мою шею чужих собак вешали, чужие грехи. С меня своих ошибок хватает. Пишите подробно мои показания. Л на те— внимания не обращайте. Я поверил. И, возможно, в этом, моя самая большая вида перед его ребенком. Пишите.

Аркадий едва успевал записывать показания Свиридова. Вопросы задавать было некогда. Начальник Нышского сплава торопился, чтоб не забыть ни одной детали.

Расстались они поздним вечером.

— Вы меня не предупреждайте о неразглашении следственных тайн. Я знаю. И поверьте, что не скажу ни слова. И, если останусь на своей должности, а вам придется приехать в Ныш, окажу всяческую помощь и поддержку по первому же вашему слову. И без слов. Кстати, на милицию нашу особо не рассчитывайте. Они не имеют опыта. Их любой поселенец проведет. Вон с подписью, например. Они при поселенцах подделывали подпись за своего начальника, через стекло, а мои увидели и переняли. Подписи Беньки на всех документах во время его отсутствия — через стекло переводили. Скрывали от милиции его отсутствие, научившись этому у милиционеров. Так-то, дорогой вы мой…

Свиридов ушел, слегка покачиваясь от пережитого. А Яровой еще долго перечитывал его показания. И первые, на какие начальник сплава просил не обращать внимания, и последние… Ошибся ты, Яровой, насчет сходства типажей. Свиридов все же — далеко не Клещ.

Завтра предстоял допрос мастера порта. Непосредственного руководителя Владимира Журавлева. Надо бы подготовиться. Обдумать. Но как? Усталость валит. Она сильнее разума. Сильнее человека.

Утром едва Яровой вошел в кабинет, дверь приоткрылась и в проем вошел мастер Ногликского порта. Он тихо прикрыл за собою дверь, так же тихо прислонился спиной к стене. Поздоровался.

— Вы надолго меня вызывали?

— Это зависит от вас. Как сложится наш разговор, — ответил Аркадий.

— Я слушаю, — подвинулся мастер ближе к столу. Вы при нашем разговоре в Ногликах сказали мне, что свой отпуск провели у родственников. Здесь. На Сахалине. И на материк не выезжали в нынешнем году.

— Да, не выезжал. Был в Аниве[9]. А что?

— Как же получилось, что вы брали билет до Москвы. И в то же время остались на Сахалине? Хотя взятый вами билет был использован?

— Позвоните в Аниву. Узнаете, что я там был, — спокойно отвечал мастер.

— Но не могли же вы быть одновременно и на материке, и в Аниве у родственников. Что-то одно. Так где вы были в марте?

— В Аниве, — тем же спокойным, тихим голосом отвечал мастер.

— А кому брали билет до Хабаровска?

— Не брал.

— Вот корешок билета на ваше имя. Взгляните.

— Я не был на материке нынче. Не до тогобыло.

— Кому взяли билет? Вы? Сами? Кому давали паспорт свой.

— Я никому не давал паспорт.

ВЕРСИЯ О ПОДЖОГЕ

— Дайте мне ваши документы, — потребовал следователь.

Мастер тут же полез в карман. Выложил все документы.

— Почему у вас временный паспорт?

— Вы же знаете, что после утраты паспорта выдается сначала временный паспорт. На полгода. И только потом, по истечении срока этого, дают паспорт на десять лет. Это правило существует во всех погранзонах. Не я его придумал.

— Где вы потеряли свой прежний паспорт? — невольно поморщился следователь.

— Я его не терял.

— Как утратили?

— Я жил в бараке. Там моей семье выделили квартиру. И вечером, когда мы с женой были на работе, в бараке случился пожар. А документы я всегда оставляю дома. И на этот раз — тоже. Сгорело все. Ничего не уцелело. Все сами себя спасали. В беде люди прежде всего о себе думают. Да и кто я им? С соседями связи не поддерживал. Не общался с ними. Потому им до меня дела не было.

— А от чего пожар случился?

— Соседка оставила плитку включенной. На полу она стояла. Пол и загорелся. Отсюда и пошло. Мы с женой только обживаться стали. И вот так…

— А кто выносил ваши вещи? Те, что уцелели?

— Не знаю. Да и что там уцелело. Обгорелые остатки. Мы все это выбросили. Ничем нельзя было воспользоваться. Пепел да угли. Правда, я благодарен нашему порту. Люди сами собрали деньги, кто сколько смог, да профсоюз, рабочие порта — и помогли нам. Начальник порта поддержал. Человечный мужик. Из своего кармана помог. Но сначала справку с меня потребовал от пожнадзора, что не я виновник пожара. Принес я ему эту справку. Вот она. Посмотрите. Он прочел. И тут же деньги дал. Осторожный мужик. На всяк случай застраховался. Но помог. Квартиру нам дали в новом доме. Очень хорошую. С удобствами. Но… Знаете, случившееся непоправимо. У жены случился самопроизвольный выкидыш. На нервной почве. Я тоже в больницу попал с нервным потрясением. Так что бесследно не прошло. Вышли мы из больницы — нас сразу в отпуск отправили.

— Когда произошел пожар?

— Восьмого марта. Соседка эта выпила, забыла про плитку. В клуб пошла. А мы на работе были.

— Соседка эта — одиночка?

— Не знаю. Да и какое мне дело до нее? У каждого своя жизнь.

— За паспортом вы когда обратились? — спросил Яровой.

— Сразу. На следующий день.

— Когда получили его?

— Как из больницы вышел. Свой и жены получил. У нее тоже временный паспорт.

— Кто у вас по соседству жил в том доме? Кого вы хоть немного знали? — спросил Яровой.

— Никого я не знал. Там только грузчики наши жили. Из порта. Но они в это время все в море работали. На загрузке судов. Дома их не было.

— Но там и Журавлев жил? Ваш подчиненный.

— Разве он жил? Он только ночевал.

— А в этот день, во время пожара он где был?

— На работе. Вместе со мной вернулся.

— Вы это хорошо помните?

— Да, конечно.

— Скажите, где вы оставляли документы?

— В ящике стола. Своего стола.

— Стол этот уцелел?

— Остатки уцелели.

— А тот ящик, где они лежали, я имею в виду документы?

— Когда я пришел, ящиков не было. Только основание стола дымилось. Обгорелое.

— А что на столе лежало? Когда вы уходили?

— Книги.

— Они уцелели?

— Вряд ли. Я их не искал. Снявши голову, кто по волосам плачет?

— Скажите, постарайтесь вспомнить, плотогоны где были в это время?

— Не знаю. Я с ними не имею контактов.

— Милиция расследованием пожара занималась?

— А зачем? И так все ясно до предела. Хотя и этого я не знаю.

— И еще, только ли у вас сгорели документы? Или кто-нибудь тоже обращался за получением новых? — спрашивал Яровой.

— Не знаю. Мне своей беды хватило. С трудом забывать стал. О других не узнавал. Ни к чему мне это. Сами едва в себя приходить начали.

— И еще. На время отсутствия вас заменял мастер экспортного склада. Вы ему сдавали документы перед уходом в отпуск?

— Нет. Я в больнице был, когда он принял мой склад. Я ведь на третий день попал после пожара. У жены преждевременные роды открылись. Я думал, спасут ребенка. Но нет. Не стало сына. Шестимесячный.

— У этой женщины в квартире никого не было?

— Что? Что вы сказали?

— Я говорю — как знать…

— Что ж, разве можно вернуть сына?

— Я не о ребенке.

— О ком же? — удивился мастер.

— Паспорт ваш — цел…

— Что вы такое говорите? Кто ж посмел бы взять мой паспорт? Воспользоваться пожаром. Но ведь это подло. Кто б посмел! Мы с женой при смерти были! Нет. Не может быть. У меня нет врагов. Я никому не делал зла! Никого не обидел. Кто решился бы на моей беде руки греть? Если б кто и нашел документы, обязательно вернул бы их мне. Отдал. Ведь сгорел не только паспорт, а и диплом, и прочее. И у жены. Все сгорело. Не могло случиться так, что паспорт уцелел, а все остальное сгорело. Документы лежали в одном ящике стола. Завернутые в бумагу.

— Вы правильно рассуждаете. Не мог уцелеть из всех документов только один паспорт. Либо все должно было сгореть, либо все уцелеть. Я тоже в этом уверен. Но взгляните сами. Вот корешок билетов. Один — сквозной до Москвы. Второй — до Еревана. Вы сами говорите, что пожар в вашем доме произошел восьмого марта. Одиннадцатого вы попали в больницу. Паспорт новый, временный вы получили лишь через несколько дней и тут же пошли в отпуск. Но билет взят двенадцатого марта. И притом по старому паспорту. Это подтверждают записи, сделанные в аэропорту. Потом обратные отметки пограничников. Вот номер и серия вашего прежнего паспорта. Взгляните. Они зарегистрированы в кассе аэропорта. С отметкой о прописке в Ногликах. Вернулся этот человек на Сахалин в последних числах марта. Вот снова посмотрите — билет был предъявлен. Сделана отметка о сверке с данными паспорта, — показывал Яровой фотокопии.

— Я ничего не понимаю, — растерялся мастер.

— Давайте разберемся вместе, — предложил Яровой.

— Погодите. Выходит, что я летал на материк?

— Да.

— В то время, когда я обратился за паспортом, у меня на руках был мой старый паспорт?

— Именно так.

— Но это же черт-те что! Я не способен был лететь по состоянию здоровья. Да и не на что было. Денег не было попросту! Не до материка. Да и зачем мне понадобился второй паспорт? — развел руками мастер.

— Но теперь вы видите, что ваш прежний паспорт цел?

— Да!

— А значит, не только паспорт! А и все остальное!

— Но кто этот негодяй? — вскипел мастер.

— Давайте думать вместе, — предложил Аркадий.

— Давайте.

— Скажите, кто из поселенцев бывал в вашей квартире?

— Никто.

— Вспомните. Может, Журавлев заходил? — настаивал Яровой.

— Володька?

— Да.

— Но он если и приходил, так всего пару раз за все годы. И то не дальше порога.

— Он мог знать, а может видел, где вы храните документы свои?

— Нет. Он никогда не проходил в комнату. Ни разу не присел. Он заходил ровно на минуту и тут же уходил.

— Вы не вспомните причину его посещений?

— Два раза. Заявки на лес передавал.

— О чем он говорил? Кроме работы.

— Да ни о чем. Совал заявки мне в руки и тут же уходил.

— Во время вашего отсутствия он не бывал в вашей квартире?

— Нет. Иначе бы мне было известно. Жена сказала бы обязательно. К тому же она тоже работает. В порту. Допоздна. Мы с нею почти всегда возвращаемся домой вместе.

— Скажите, Журавлев когда в последний раз был у вас дома?

— В коридоре. В прошлом году, — ответил мастер.

— Он мог знать обстановку вашей квартиры?

— Нет. Я говорю, дальше порога он не заходил.

— В день пожара он отлучался со склада, из порта?

— Нет. Мы вместе с ним все время были. И вернулись вместе.

— Вы что, возвращались с работы вместе? — Да.

— О чем он говорил с вами?

— Только о работе.

— Его никогда никто не встречал?

— Он же одиночка. Семьи нет.

— А сам он помимо работы никуда не ходил?

— Нет. Была, правда, у него одна. Но уехала. Давно.

— Когда вы вернулись на работу, кто работал на складе?

— Журавлев.

— Он никуда не отлучался?

— Нет.

— А в больнице был?

— Не знаю. Не узнавал.

— В то время, когда вы работали. Журавлев попадал в больницу?

— Случалось, — вздохнул мастер.

— И надолго?

— Было — на день. И на неделю.

— Его подменяли?

— Да.

— Кто? — насторожился Яровой.

— Старик один. Пропойца. Умер недавно.

— Кто его назначал?

— Начальство.

— Кто именно?

— Не знаю. Он и со мною работал. Немного. Когда Вовка болел. Да к нам люди не хотят идти. Работы много. Не выдерживают. Уходят. Вот и привлекали этого. Он хоть и пьяница, но обмер умел делать. Правда, в породности плохо разбирался. Но тут уж не до жиру.

— Мастер экспортного склада, заменявший вас во время отпуска, сказал мне, что на складе во время вашего отсутствия работал не Журавлев, а тот старик.

— Почему? А где же Вовка был? — изумился мастер.

— Не знаю, где был Журавлев. Самого это интересует.

— Странно. Но документы все были в порядке.

— Скажите, вы свой больничный относили в порт, оформляли отпуск. Вы заходили в те дни на склад?

-Да.

— Журавлев там был? На работе?

— Нет. Он в больнице лежал с сильными приступами. Тоже видно пожар сказался. Его тогда старик подменял. Но недолго. Дня четыре. А потом запретили нам отгрузку на суда. Потому что землетрясение было на Курилах. И в порт было заходить небезопасно.

— Чем занимался Вовка в то время, когда не было отгрузки?

— Не знаю. Вероятно, приводил в порядок территорию склада.

— Вы проверяли его рабочие дни за время своего отсутствия? — спросил следователь.

— Проверял.

— И как?

— По-моему, порядок. Правда, болел, говорили, долго. Но у него было много переработок. И все дни ему рабочими проставили. Переработку не оплачивали раньше. А заболел — дали возможность подправить здоровье. Но точно не знаю. Мы теперь не соседи. Он в другом бараке живет. А на работе мы только о работе говорим. О другом — некогда.

— Скажите, а грузчики бывали когда-нибудь у вас на прежней квартире? — спросил Яровой.

— А зачем? У них свое руководство. Ни они ко мне, ни я к ним никакого отношения не имеем. Они не были у меня, я никогда не заходил к ним, — говорил мастер.

— А плотогоны? Кто-нибудь был? Вспомните хорошенько.

— Плотогоны? Да, кажется один заходил. Я его помню. Чернявый такой. С усиками. Настырный мужик.

— Беник?

— Да. Вроде так его звали.

— Зачем он приходил?

— Подписать фактуру о приемке леса на наш склад. Это были его плоты. Осина. Первосортная. Мы ее на мебельные фабрики отправляем.

— Он в комнату приходил?

— Да, конечно. Я его пригласил в комнату. Подписал фактуру. Отдал. Он ушел.

— Теперь вспомните, вы при нем открывали ящик стола, где лежали документы?

— Не помню.

— Когда он приходил?

— Зимой.

— А точнее?

— В январе. В первой половине.

— Так, а теперь вспомните, где у вас в то время лежали ручки, какими вы могли поставить подпись на фактуре? — спросил Аркадий.

— В столе.

— Где именно?

— Да, в том ящике, где лежали документы.

— Он мог их видеть?

— Кого?

— Да документы.

— Не знаю. Хотя, да. Я тогда положил с документами тетрадь с фактурами по учету кубатуры, поступающей от плотогонов. И разворачивал. При нем. Он еще спорил со мною насчет того, что я забраковал один его плот, не принял его первым сортом.

— Сколько раз этот человек был в вашем доме? — спросил Яровой.

— Раза два или три.

— По работе?

— Да, конечно. Других причин быть не могло.

— Ну, а с этой женщиной, которая стала виновницей пожара, вы не замечали этого человека?

— Я — нет.

— Скажите, во время пожара дверь в вашу квартиру была закрыта или нет?

— Мы всегда закрывали дверь, уходя на работу.

— А люди, какие спасали остатки ваших вещей, ничего вам не сказали, как они вошли в квартиру?

— Нет. Да и я видел, что взламывали. Дверь была закрыта. Замок хоть и обгорелый валялся, но закрытый.

— А стекла?

— Лопнули все. От огня.

— А о женщине этой что соседи говорили?

— Били ее. Но она говорила, что плитку не просто на пол поставила, а, как всегда, на асбест. Но пожарники другое сказали. Была экспертиза.

— О поведении ее в личной жизни — ничего не говорили? — интересовался следователь.

— Говорили. Но ведь это по злу. Из-за беды. Не случись пожара — ничего не говорили б.

— А что говорили?

— Всех мужиков ей приплели. И холостых, и женатых.

— Когда случился пожар?

— Вечером. Часов в восемь.

— Плоты в этот день подходили?

— Нет. Не было сплава. Лед был толстый. Ледолом не шел.

Яровой задумался. Мастер молчал.

— Скажите, а кем работает эта женщина — виновница пожара?

— Библиотекарь.

— Вы сами замечали когда-нибудь того плотогона около своего барака? Я имею в виду до пожара?

— Я не обращал внимания. Не знаю. Какое мне дело до всех?

— А Журавлев сразу отреагировал на пожар?

— Приступ у него начался. Очень сильный. Но Вовку тут же отвезли в больницу. Мне, честно говоря, не до него было.

ОТЛИЧИТЕЛЬНАЯ ПРИМЕТА — ПЬЕТ…

…Когда мастер порта, попрощавшись с Яровым, вышел из кабинета, следователь позвонил в областную милицию и узнал, что его там ожидают сообщения из Хабаровска. Следователь заторопился. По дороге он вспоминал разговор с мастером порта.

Случайность это или намеренный поджог? Поджог с целью завладеть документами мастера? Да, вполне возможно. Но… Надо проверить. Надо допросить ту женщину, ведь не случайно же паспорт цел…

Следователь сел читать сообщения из Хабаровского угрозыска. Их много.

«…На ваш запрос отвечаем: фотографии троих мужчин предъявлены нами на опознание работникам ресторана «Аквариум». Все трое были опознаны официантами указанного ресторана. Предъявлено на опознание фото убитой. Ее тоже опознали. Протоколы опознаний прилагаем».

Яровой читал показания официантки, обслуживавшей стол с опознанными посетителями.

— Сначала в зал вошли эти трое. Мужчины. Это было днем. Когда ресторан только что открылся. Посетители выглядели усталыми и невыспавшимися. Я поняла, что они долгое время провели в дороге и поспешила их обслужить поскорее. Они заказали обед на четырех человек. Холодные закуски. И спиртное. Водку. Попросили принести две бутылки. Когда я вернулась с заказом, за столом вместе с ними сидела женщина. Она была очень усталой и видно было, что хотела спать. Когда я отдала заказ и хотела обслужить посетителей соседнего стола, один из троих посетителей, который с бородой, остановил меня и сказал, чтоб я сразу рассчитала их. И повернувшись к тому, который с усами, сказал, чтоб он расплатился. Я назвала сумму заказа. И получила деньги. Потом, обслуживая других посетителей, я услышала, что эти четверо — ругаются. Нецензурно. Тот, который с бородой, особо громко ругал матом женщину и заставлял ее пить водку. Та отказывалась. Но потом выпила. И вскоре выбежала в туалет. Оставшиеся трое продолжали пить сами. Бородатый, одетый в синий свитер и хлопчатобумажные серые брюки, говорил, что из-за Зойки, видимо, так звали женщину, они опаздывают домой и надо поторопиться. Тот, который с усами, был одет в светлый бостоновый костюм, отвечал, что всему свое время. А третий — тот, который без усов и бороды, был одет в скромный серый костюм, все время молчал. Больше я их в ресторане не видела. В четыре часа дня я сдала смену. И ушла домой.

Официантка, работавшая в этом ресторане во вторую смену, сообщила:

— Все четверо сели за мой стол уже перед закрытием ресторана. Женщина попросила поскорее обслужить их и заказала себе селедку и водки триста грамм. Мужчины заказали горячее второе и водку. Они были голодные и молчали. Женщина запомнилась тем, что как только я принесла ее заказ, она тут же налила себе стакан водки и предложила выпить всем за ее новую жизнь на Сахалине. Но мужчины не выпили. Ждали, когда будут готовы горячие закуски. Женщина выпила. Сама. А потом стала требовать, чтобы тот, который с усами — поцеловал ее в знак того, что до смерти будет любить ее. Он отказывался. Ведь, кроме, них, в ресторане были и другие посетители. И они стали оглядываться на женщину. Но она не унималась. Требовала все настойчивее. И когда он отказался наотрез, сказав, что это можно сделать дома, она заплакала. И сказала, что знает о том, что ей не жить. Что все кончено. Тогда тот, который с бородой — стал успокаивать ее, а тот, какой с усами, заторопил всех заканчивать ужин. Женщина уходила за ними всхлипывая, шатаясь. Ресторан эти четверо покинули в одиннадцать часов вечера.

Следователь читал показания уборщицы зала пассажиров Хабаровского аэропорта.

— Женщину я эту с ними не видела. А вот этих троих — приметила. Сначала сидел в кресле один, вот этот— без усов и бороды. Он караулил сумки, какие положил на три кресла рядом с собой. Я велела ему освободить кресла для пассажиров, а багаж поставить на пол. Но он сказал, что ждет друзей, им и занял места. Я сказала, что его друзья могут и на ногах постоять, но он ответил, что вместе с ними летит женщина. И она не может стоять на ногах. Но потом я заметила, что никакой женщины вместе с ними не было. И велела всем троим освободить места для пассажирок с детьми. Они встали. Двое, те, какие пришли, отнесли сумки к окну. А третий все озирался, словно кого-то ждал. Ночью они улетели.

Яровой отправил в Ереванский угрозыск телеграмму с просьбой выслать результаты проверок на Ногликское отделение милиции и просил Одесский угрозыск установить — какими купюрами и под какими номерами были выданы деньги по переводу Русаковой Зое.

И вечером того же дня выехал в Ноглики.

Теперь не оставалось сомнений в том, что в Ереване побывали не прораб лесхоза, а Сенька; не начальник Нышского участка сплава, а Беник; не мастер порта, а Владимир Журавлев. Побывали… Это можно считать установленным фактом. Правда, должны еще прийти сообщения из Еревана. Но они подтвердят лишь факт пребывания. Но не убийства. Это надо доказать самому, если оно действительно совершено ими. Ведь и Дракон, и Магомет, и Медуза, и Гиря тоже искали Скальпа. А Егор и Семен, даже побывали в Ереване[10]. Хотели, намеревались убить. Но не убили. Может, и здесь нет виновных. Надо установить. Надо продолжать работать и не торопиться с выводами.

Правда, все те четверо вели себя не в пример Мухе и Клещу. Что касается Трубочиста, то тут не миновать судебно-психиатрической экспертизы.

Следователь размышлял, какие вопросы он должен будет поставить экспертам, какие доказательства ему нужно искать, с кем еще предстоит встретиться. Конечно, разговор с женщиной — виновницей пожара — необходим. Он либо снимет, либо подтвердит подозрения о намеренном поджоге целого барака.

БЕНИК ЛЮБИТ ДЕТЕКТИВЫ

Библиотекарь Ноглик поначалу не придала значения приходу Ярового и приняла его за обычного командировочного, который, соскучившись по духовной пище, решил скоротать здесь свое время.

Посетителей не было. И женщина стала предлагать Аркадию книги, какие считала наиболее достойными внимания.

— Я не по этому поводу здесь, — сразу поставил точку Яровой, и отрекомендовался.

— А я при чем? — растерялась женщина и густо покраснела.

— Побеседовать нам нужно, — уточнил следователь.

— Что ж, пожалуйста.

— Скажите, как вы сами объясните для себя причину пожара, случившегося восьмого марта в вашей квартире? — спросил Яровой.

— Не знаю, ничего не знаю. Я поставила электроплитку на асбестовую подкладку. Я это хорошо помню. Всегда так делала. И ничего не случалось. Сами понимаете — не с добра. В квартире было очень холодно. Плитка давала тепло. И вдруг… Ума не приложу, как мог загореться пол? Ведь я не так уж и выпила. Стакан шампанского. Все хорошо помню. И как плитку включила, как на асбест ставила, как дом закрывала.

— В квартире никого не оставалось, когда вы уходили?

— Никого.

— С кем вы живете?

— Одна, — понурила голову библиотекарь.

— В тот день вы никого не ждали? — спросил Яровой.

— Мне некого ждать. Я же сказала, что живу одна.

— Я слышал об этом.

— И вы сплетням верите. Теперь обо мне всякое говорят. Придумывают. Но вы же должны понимать, что это — участь всех одиночек. Быстро идешь — кого-то догоняешь, медленно идешь — кого- то ждешь. Так и со мной случилось.

— Все возможно. Но до пожара о вас никто ничего такого не говорил и не судил вас за спиной.

— Повода не было.

— Вы так думаете? — не поверил следователь.

— Не случись пожара — не о чем было бы говорить. Сами на себя посмотрели бы, эти судьи! У всех подолы грехом замараны. А туда же! Других порочат. А кто от беды застрахован? Разве я этого хотела?

— Разумеется, не хотели. Ну вот скажите, вы хорошо помните, что поставили плитку на асбестовую плиту? — спросил Аркадий.

— Конечно. Как сейчас.

— Розетка, куда включалась плитка, не искрила?

— Нет.

— Замыкание могло произойти?

— Нет.

— Значит, была исправна и проводка, и розетка?

— Да. К тому же пожар — по заключению госпожинспекции — начался оттого, что пол загорелся, а не от проводки.

— Но под плиткой, как вы сами утверждаете, лежал асбестовый кусок.

— Это я утверждаю. А они — другое. Они не моим словам верят, а своим глазам. И с этим я не могу спорить.

— А давайте мы с вами поразмыслим, — предложил Яровой.

— Зачем? Теперь ни к чему.

— Почему же?

— Я уже выплачиваю стоимость ущерба. Удерживают с зарплаты.

— И все же, давайте подумаем. Что и как могло произойти и чего не должно было случиться, — предложил следователь.

— Пустое дело. Что теперь докажешь? Барака нет. Кусок асбеста нашли в стороне. Виновник — налицо. Что толку им с моих слов?

— Скажите, вы встречались с кем-либо из мужчин?

— Хватит!

— Я спрашиваю вас не из праздного любопытства. Вы знали плотогона по имени Беник?

— Какое вам дело до моей личной жизни? — покрылось пятнами лицо женщины.

— Это может иметь прямое отношение к случившемуся.

— Логика соседушек.

— Ответьте на вопрос.

— Моя личная жизнь — это мое дело!

— Меня не интересует ваша личная жизнь! Я спрашиваю вас не об интимном, а о конкретном человеке. Вы его знали? — Знала. Как читателя.

— Он был в вашей квартире?

— Я сказала, что знала, как читателя.

— Читатель этот живет в Ныше. И вам это известно не хуже, чем мне. А в Ныше своя библиотека имеется. Здесь, в Ногликах, он бывает очень недолго. И прибывает с плотами, когда библиотека закрыта! При чем же тут — читатель?

— Зимой у них не было сплава.

— Но библиотека в Ныше осталась на месте. К тому же не скажете же вы, что в вашей библиотеке выбор книг больший? Ведь всю поступающую на район литературу бибколлектор распределяет равномерно по всем библиотекам.

— Да, но у нас выбор больший. Многие, уезжая насовсем на материк, дарят в библиотечный фонд книги.

— Допустим. И все-таки. Не хотите ли вы мне сказать, что только из-за книг этот человек бывал у вас? За столько километров от дома, от своего села?

— Уверена.

— Да в это трудно поверить!

— А зря! Этот человек очень эрудированный, культурный и начитанный.

— Не спорю. Что эти качества сказались на вашем отношении к нему? Привлекли внимание.

— Всем приятнее говорить с людьми культурными, образованными.

— Сколько времени вы с ним знакомы? — спросил Яровой.

— Давно. Скоро два года.

— Он бывал у вас дома?

— Бывал. Но редко, — опустила голову женщина.

— Вы состояли в интимных отношениях?

— Да что вам нужно?

— Отвечайте спокойно. Я — не сосед…

Библиотекарь вспыхнула. И встала со стула. Нервно заходила по залу.

— Вы успокойтесь. Но этот неприятный для вас разговор нужен не только мне, как следователю, но и вам, как человеку.

— Ну, были мы с ним близки! Так и что с того? Он — разведен! У меня тоже нет семьи. Что тут предосудительного? Я не была причиной его развода. И чище его законной! Она — замужняя — таскалась. Сделала человеку стыдное перед всеми людьми. А я — одна. К тому же наши отношения не рекламировали ни я, ни сам Беник. Встречались, как два одиноких человека, как два несчастья, как два горя. Встречались, когда было невмоготу. Вдвоем — легче. Мы отдыхали друг с другом. Утешали. Радовались. Без обещаний и обязательств на будущее. Мы ничего не требовали друг от друга. Он был нежен и ласков со мною, как самый большой друг. Я была для него не просто женщиной, а его половиной одиночества. Его тянуло ко мне, когда ему было трудно и плохо. Когда жизнь становилась невыносимой и после ночи не наступал рассвет. Он приходил, когда летом ему было холодно. И не искал утешений. Утешал меня, считал, что мне тяжелее. И всегда жалел меня.

— У него были ключи от вашей квартиры? — спросил Яровой.

— У него ключи от моей жизни! Он один может в любую минут ею распоряжаться.

— А от квартиры?

— Были! Я сама их ему отдала, чтоб он мог прийти в любое время ко мне домой!

— Когда вы отдали ему ключи?

— А какое это имеет значение?

— Когда он получил ключи?

— В марте отдала. Он приезжал весь продрогший. Не мог же он ждать конца работы моей здесь, в библиотеке.

— Вы сами отдали ключи, или он попросил вас об этом?

— Я сама.

— А почему раньше не отдали?

— Он не брал.

— Чем мотивировал?

— Говорил, что боится потерять.

— А какого числа взял ключи?

— Пятого. Марта.

— Как вы запомнили?

— Это был день моего рождения. Он взял их и сказал, что вместе с ними он хотел бы взять мою верность.

— Когда он приезжал после этого?

— Восьмого. Вечером. Сразу — в клуб. Мы посмотрели фильм. Потом он выпил с мужчинами в буфете. Мы пошли домой. А там…

— Дальше рассказывайте, — попросил следователь.

— Меня стали бить. Соседи.

— А он?

— Отнял меня. Но тут пришла милиция. Меня вызвали. А он уехал к себе.

— Потом он приезжал? — Да.

— Когда он был?

— Приехал через месяц. Дал денег мне. Сказал, чтобы я купила себе кое-что.

— Сколько денег дал?

— Тысячу рублей.

— Какими купюрами? — насторожился Яровой.

— Полусотенные.

— Вы эти деньги израсходовали или нет?

— Потратила. Сами понимаете, расходов много. Пожар все отнял.

— Скажите, а как он узнал, что вы в клубе?

— Раз дверь в доме была на замке и на работе меня не было, заглянул в клуб. Ну, и нашел.

— Сколько времени понадобилось ему на поиски вас?

— Минут двадцать, с полчаса.

— А сколько вы пробыли в клубе?

— Часа два.

— Сколько времени длился пожар?

— Два часа.

— Вы пришли, когда пожар закончился?

— Да.

— Из ваших вещей что-либо спасли?

— Немногое.

— А документы уцелели?

— Да. Соседи успели взять.

— Кто именно?

— Там семья жила. Сбоку. Они.

— Скажите, Беник перед пожаром заходил в квартиру к вам?

— Нет. Говорил, когда увидел замок, сразу ушел. Стал искать меня.

— А соседи что сказали?

— Я не слушала этих сплетников. Не до того было.

— Но, говоря о мужчине, они могли иметь в виду Беника или еще кого-либо? — спрашивал следователь.

— Конечно, его. Ко мне больше никто не приходил.

— Значит, они его видели?

— Разумеется. Недаром говорят— от людей на деревне не спрячешься.

— Но почему в этом случае они увязали его посещение с происходившим? То есть, с пожаром?

— Мало ли что им в голову взбредет.

— Так, ну что ж. А вы уверены, что поставили плитку на асбест?

— Я же сказала.

— Тогда как она могла оказаться на полу? — спросил Яровой.

Женщина опешила.

— Вы что ж, считаете, что это сделал Беник?

— Я не утверждаю. Но предположения имеются.

— Это чушь! Глупость! Он не мог! Да если бы он заходил в квартиру, он бы обязательно сказал мне об этом.

— Скажите, ваш сосед — мастер порта как близко от вас жил?

— Через стенку. Вернее, рядом. За стеной. У нас был общий коридор.

— Следовательно, открыв коридор, можно было спокойно войти как в вашу комнату, так и в квартиру мастера?

— Но при чем тут мастер?

— Его квартира закрывалась на замок, помимо коридора?

— У нас был общий коридор. Его мы закрывали одним замком. Насчет квартиры — точно не знаю. Может, и был замок. Но мы с его женой были в неплохих отношениях и доверяли друг другу.

— Скажите, вы знали, что Беник приедет к вам восьмого марта?

— Нет. Он никогда не обещал заранее.

— Вы его не ожидали в тот день и поэтому пошли в клуб?

— Да. Конечно.

— Значит, ваши документы вам отдали соседи, успевшие спасти их. Хотя и побили вас?

— Виновата. Что поделаешь.

— Ну, в этом еще разобраться надо, — сказал следователь.

— В чем?

— Кто в чем виноват.

— Уже разобрались…

— Так. Ну ладно. А теперь ознакомьте меня с читательской карточкой Беника, — попросил Яровой библиотекаршу.

— Пожалуйста. Смотрите. Он любит в основном детективную и приключенческую литературу. Классиков он не читал. Романы не любит. Даже зарубежных авторов. Говорил, что это не мужская литература. А читая детектив, начинаешь чувствовать и себя сильной личностью, участником описанных событий.

— И какие ему были особо по душе? — поинтересовался Яровой.

— Он любил Конан-Дойля! — улыбнулась библиотекарь и добавила: — Все его рассказы прочел. От корки до корки. И мне сказал, что настоящий, уважающий себя человек, должен знать этого автора. Мне, право, не очень нравится Конан-Дойль. Это хоть и детская литература, но жестокая.

— Значит, ему по душе был Шерлок Холмс? — немало удивился Яровой вкусу Беника.

— Не только Холмс, а и доктор Уотсон. За то, что умело описал все приключения и отлично прокомментировал их, как врач.

— Как врач? — Яровой насторожился. Вспомнилась манера Клеща подчеркивать запомнившиеся места. В памяти всплыли стихи в районной газете, где каждая строчка была подчеркнута Веником[11].

— Эта книга Конан-Дойля сейчас не на руках?

— Нет. Вот она. Возьмите.

Яровой внимательно перелистывает страницу за страницей. Мелькают знакомые с детства названия — «Собака Баскервилей», «Пляшущие человечки», «Пестрая лента», «Горбун», «Маска» и вдруг…

Угол страницы загнут. Аркадий читает. Доктор Уотсон рассказывает о раскрытом Шерлоком Холмсом нашумевшем убийстве… Следователь читает весь рассказ и не замечает, как по вискам течет липкий пот. Подробное описание убийства!

Аркадий откладывает книгу. Находка ошарашила. Возможно, это и есть ключ к разгадке убийства Скальпа? История криминалистики, да и сами следователи, знали немало случаев преступлений, совершенных по описаниям, данными в прочитанной ранее художественной, детективной литературе. Возможно, что и здесь произошло нечто подобное.

— Скажите, когда Беник читал эту книгу? — спрашивает Яровой.

— В начале года взял. В январе.

— А вернул?

— Через месяц принес.

— Он что-либо говорил, возвращая ее?

— Очень хвалил. Восторгался.

— Когда он был у вас в последний раз?

— Деньги привез. Больше не появлялся.

— Где вы теперь живете?

— Отдельный домик мне дали.

— Беник знает об этом?

— Да, знает.

— Он был у вас?

— Нет.

— А вы приглашали его к себе?

— Сказала, что может зайти, когда будет настроение. Но не навязывалась. Пусть сам. Как хочет. Силой тянуть не буду.

— Сколько времени вы, с ним не виделись?

— Уже недели три.

— Случалось, что он по стольку времени вас не навещал?

— Бывало и дольше.

— А чем объяснял?

— Далеко ездить. Устает.

— Но сейчас он каждый день бывает в Ногликах. Ведь сплав идет. Почему же не заходит?

— Может, с женой помирился. У них ведь ребенок. Сын. Скрепляющее звено, что ни говорите. Да и мне он ничего не обещал. Я на него не в обиде. Мы всегда будем друзьями. Что бы в жизни ни случилось.

— Я хочу взять у вас все книги, прочитанные Веником, — говорит следователь.

— Тоже любите детективы?

— Это моя профессия, — смеется Аркадий.

Он уходит. Женщина испуганно, непонимающе смотрит ему вслед. Она все еще любит Клеща и по-прежнему ждет его…

Яровой утром пришел в порт. Мастер поздоровался доверчиво. И спросил бесхитростно:

— А я все жду. Может, вы сумеете мне вернуть паспорт? А может, и другие документы. Хоть бы вам это удалось.

Володька, нахохлившись, сновал вокруг штабелей, озирался по сторонам. Завидев Ярового, весь съежился и стал походить на старый сморчок. Сморщившийся от морозов.

Следователь решил не говорить с ним, не беспокоить понапрасну. С ним, как и с теми двумя, нужно встречаться вооруженным неопровержимыми уликами.

Улики… Их сбор, возможно, займет немало времени; начальство продлило срок следствия, но лишь на две недели. Удастся ли добыть? Если виновны — значит, улики будут.

Яровой пошел в районное отделение милиции. Да, поступил пакет из Еревана. В нем ответы на все вопросы Ярового. Да, вся тройка поселенцев опознана в Армении. Хорошо поработал угрозыск. Яровой мысленно благодарит земляков за ценнейшие сведения, сообщенные ими, за помощь. За работу и поиски. За долгие и кропотливые проверки, за тщательные допросы, опознания, осмотры… Ребята не подвели. Выручили и на расстоянии.

А он-то думал, что придется работать в одиночку.

Вовремя успел и Одесский угрозыск, сообщивший номера купюр денег, выданных Гиене на почте. Каждый перевод, посылаемый на имена воров — бывших или подозреваемых — фиксировался…

ЗАДЕРЖАНИЕ И ОБЫСК

Следователь разговаривал с начальником Ногликского отделения милиции. Тот, слушая следователя, немел от удивления. Просматривал полученные Яровым сведения и по его побледневшему лицу пот холодный катился. Он молчал. Ему стыдно. От прежнего тона не осталось и следа. Ему неприятно и неловко перед следователем: растерян и не знает, куда спрятаться от неопровержимых доказательств поездки поселенцев на материк, которую он отрицал и опровергал.

— Что от нас теперь требуется? — спросил он Ярового увядшим, тихим голосом.

— Мне нужно, чтобы сегодня же ваши работники произвели в моем присутствии проверку всех плавсредств Нышского участка сплава. И первым, самым тщательным, должен быть осмотр лодки Беника. Повторяю, никто ничего не должен знать заранее. Проверка должна быть внезапной.

— Пожалуйста. Я с радостью готов помочь вам. И лично приму участие в этом осмотре.

— Нет. Вы оставайтесь здесь. Нам нельзя вызвать даже малейшего подозрения поселенцев. Вы должны меня понять правильно. Пусть все считают, что это — обычная проверка.

— Я понял. Я все понял…

Вечером, когда стемнело. Яровой вместе с тремя оперативниками были у пристани. С минуты на минуту должны были показаться плоты. Надо успеть. И, не дав опомниться, тут же взять на берег для проверки лодку Беника.

А если он заметит и опередит? Он тоже не лыком шит. Этот знает, как избегать встреч с милицией. Да и будет ли что в лодке? Ведь это пока предположение. А если промах? Но и в случае успеха… Нельзя обольщаться заранее.

Следователь напряженно всматривался в темноту реки. Где-то за поворотом слышен приближающийся гудок буксирного катера. Он все ближе и ближе. Хриплый голос его похож на последний, задыхающийся стон.

Вот по берегу заскользил луч прожектора катера. И судно черной, бокастой тенью вышло из-за поворота на середину реки. Огни плотов, гудки приветствия берегу, Ногликам, сигналы плотогонов — все это сейчас походило скорее на праздничный карнавал, чем на будни сплава.

Яровой остался в тени будки, чтобы не насторожить плотогонов. Так было условлено. Своей милиции поселенцы доверяли больше и не опасались.

Промелькнула первая пара плотогонов. Прошла и вторая пара. Беньки не было.

Третья! Снова другие. Яровой до рези в глазах всматривается в лица плотогонов. Да когда же, наконец, будет он?

Бенька шел в последней паре. Значит, он сегодня должен вернуться в Ныш раньше других и не присутствовать на сдаче.

Этого оперативники могли не предусмотреть. Яровой быстро подбегает к берегу. Со света в темноту Клещ не мог разглядеть лица Аркадия. И Яровой прыгнул в милицейскую лодку. Оперативник дернул шнур. Мотор завелся. И лодка, отскочила от берега, стрелой понеслась к плотам.

Бенька вначале не обратил на это внимания. Местные лихачи нередко так шутили. Поддразнивали плотогонов. Но эти, зачем прутся прямо на плоты? Клещ поворачивает фонарь в сторону. Луч света выхватил из темноты лицо следователя.

Клещ прыгает в лодку. Обрезает веревку, которая привязана к плоту. Рывок шнура и лодка мчится в темноту.

— Ушел! Он налегке. Один. А нас много. Ну-ка двое, быстро, берите другую лодку и следуйте за нами. Живо к берегу! Слезайте! Нагоняйте нас! А ты жми! На всю! Выжимай из мотора все, что он может дать! — крикнул Аркадий оперативнику. Облегченная лодка заскользила по реке. Брызги рассекаемых встречных волн летели в лицо Яровому. Но он не замечал. Лодка неслась вперед.

— Нагоним! Не беспокойтесь. У него слабый мотор. У нас — двадцатисильный. Вдвое сильнее, чем у него. Не тревожьтесь. Никуда не сбежит, — успокаивал оперативник следователя.

— Нам каждый миг дорог, каждая секунда! — торопил его Яровой. Он знал, что Беник может причалить к берегу. И скрыться. Спрятать лодку и спрятаться сам. Ищи его потом! А что найдешь? Сбежал! Неспроста сбежал. Значит, есть причина. Увидел меня. Узнал. А может, разнюхал? Нет. Не может быть! Эх, и надо же мне было сесть впереди. Не учел, что у него есть фонарь, — досадует Яровой и внимательно вслушивается. До него доносится голос мотора Бенькиной лодки. Он все ближе. Отчетливее.

Сидя за рулем он не сможет встать. Лодка тут же начнет крутиться на одном месте. Значит, он привязан к управлению. Есть единственный шанс — пойти к берегу. Но здесь опасно. Берег голый. Сразу заметим. Да и услышать можно. Лодка совсем рядом. Вон и Клещ. Удирает. А куда? Мотор-то слабый.

Еще метров двадцать.

— Ну, жми!

Расстояние сокращается.

— Быстрее!

Вот уже совсем близко. Но что это? Что такое? Лодка Клеща резко развернулась и пошла наперерез милицейской лодке.

— Гаси газ!

Толчок от столкновения был ощутимым. Аркадий падает на дно лодки, ощупывает затылок. В голове все звенит. Он смотрит на лодку Клеща. Та, приглушив голос, бежит к берегу.

— Догоняй!

И лодка, как зверь, выпущенный из клетки, снова помчалась в погоню.

Яровой видит, как Бенька, лишь на секунды опередив их, ныряет в кусты. Милицейская лодка на полном ходу врезается в берег. Яровой кувырком вылетел из нее.

— Стой! Стой! Стрелять буду! — кричит оперативник.

Но в кустах ни звука, ни дыхания. Словно и нет здесь никого. Только деревья перешептываются засыпающими голосами.

Следователь идет наощупь. Оперативник включил фонарь. Узкий луч света скользит по кустам, траве, по стволам и корням деревьев.

Аркадий слышит, как причалила к берегу вторая лодка.

— Сюда! Живее! — кричит он. Что-то свистнуло у виска. Оперативник кинулся в кусты. И тут же закричал страшным, диким голосом. Яровой рванулся туда. Два тела, сложно слипшиеся, хрипели в ожесточении. Яровой видел, что Клещ подмял милиционера. Кто-то из подоспевших резко ударил Беньку по шее ребром ладони. Тот потерял сознания.

— Вяжи!

Оперативник едва встал.

— Руки заломил, сволочь! Силен подлец, — пожаловался следователю.

Через несколько минут накрепко связанный по рукам и по ногам Бенька лежал на дне лодки. Его лодка, взятая на буксир, плелась неуклюжим хвостом.

Оперативники решили сразу подойти к зданию милиции, войдя в небольшой отвод, и не приближаться к пристани. Беник пришел в себя, когда лодка ткнулась носом в берег.

— Выходи! — прикрикнул на поселенца оперативник. И, ухватив трофейную лодку, сам, как игрушку, вытянул ее из реки, потащил на огороженную территорию отделения милиции один, без помощников. Срывая на ней все зло за прошлые неудачи. Он волок ее как долгожданную добычу, как трудную награду.

— А ты иди! — подталкивали Клеща к отделению оперативники. И стерегли каждый его шаг, каждое дыхание.

— Куда его? — спросил Ярового молодой милиционер.

— Пока в камеру предварительного заключения. Потом будет видно.

— Я б таких сразу в тюрьму за решетку сажал. Без жратвы и прогулок! — рычал оперативник, тащивший лодку.

Клещ молча вошел в камеру. Осмотреть лодку решено было утром.

Всю ночь напролет Яровой изучал сведения, собранные о поселенце. Допросы свидетелей перечитывал заново. А утром оперативники вместе с понятыми начали осмотр лодки поселенца.

Проверили ящик под сиденьем рулевого. Но, там кроме ключей, отверток, гаек— ничего не оказалось. Оперативники приступили к проверке багажника лодки в носовом отсеке.

Как только открыли дверцу, стоявший рядом Клещ вздрогнул. Побледнел. Яровой это заметил. Оперативники вытащили из багажника чемодан. Небольшой, дорожный. Набитый до отказа, он оказался закрытым на ключ.

— Дай ключ, — потребовал оперативник.

— Нет ключа. Этот чемодан не мой.

— Кто хозяин?

— Мужик один.

— Вскрывай! — потребовал следователь.

Беник зло глянул на него.

— Вскрывай, — повторил Яровой оперативнику.

Крышку подняли. И Аркадий увидел на внутренней стороне ее большую фотографию голой женщины. Лицо ее показалось знакомым. Яровой нагнулся рассмотреть внимательнее. Сомнений не было — Гиена. Только совсем молодая.

— Фу ты, кобель! — сплюнул оперативник.

Клещ скривил губы в усмешке.

— Значит, это чемодан Гиены? То есть — Русаковой Зои? — повернулся к поселенцу Яровой.

— Среди моих баб такой не было, — ухмыльнулся Клещ.

— Откуда же фото?

— Подарок кентов.

— Продолжайте, — предложил Яровой оперативникам. Те стали вытаскивать из чемодана вещи.

Беник нервничал.

— Костюм песочного цвета. Бостоновый. Размер сорок восьмой, — гудел оперативник и, внимательно рассматривая, продолжил — степень изношенности незначительная. На брюках пятна грязи. Следы от масляной краски. Зеленого цвета. Пуговки все целы. Пиджак чистый. Отсутствует одна пуговица. Средняя. Вырвана вместе с куском материи и подклада. Рубашка мужская. Шелковая. Цвет голубой. Поношенная. Грязная. Без посторонних пятен. Майка белая. Сетка. Ношенная. Галстук синий, — осекся оперативник.

— Дальше, — потребовал Яровой. Но оперативник молчал удивленно. Аркадий взглянул. Деньги… Пачка полусотенных. Аккуратно сложенные в чемодане.

— Пересчитайте и назовите номера купюр, — бесстрастно требовал следователь.

— Всю жизнь вкалываешь, как проклятый, а и десятой части такого не имеешь, — вздохнул оперативник и принялся считать деньги. Он несколько раз сбивался. Но потом подсчитал.

— Десять тысяч здесь, — сказал он Яровому.

— Номера купюр?

— Они по порядку. Будто из банка украдены, — сказал оперативник.

Яровой записал номера.

— Дальше? — потребовал он.

— А тут письма. Полученные. Вскрытые.

— Их в особую папку, — Яровой взял корреспонденцию Клеща.

К вечеру изучив все вещи, письма. Яровой вызвал Беника на допрос.

— С какой целью вы выезжали на материк? — спросил он Клеща.

— С чего вы взяли? Никуда я не ездил. Спросите начальство. Больше ждал. И это время потерплю. Торопиться особо некуда.

— Так. А деньги у вас откуда?

— Работаю. Получаю. Коплю. Сыну.

— А почему на книжку не положили?

— Это уж мое дело. Хочу — кладу, хочу — при себе держу.

— Странно. Но ведь все заработанные вами деньги бухгалтерия перечисляет на вклад. Откуда же эти деньги взялись? — спрашивал следователь.

— Перечисляли не все. Я так просил. Когда придется уезжать, жена потребует раздела. Ей часть вклада должна принадлежать. Я и решил утаить от нее часть денег. Для сына. Она же имеет право на часть вклада. А за что я должен отдавать их ей?!

— Я проверил ваши заработки.

— Но в ведомостях не указывают мои премии. А они — ежемесячные.

— Предположим, что вы правы. И все же, зачем, с какой целью, вы ездили в Ереван?

— Не ездил! — крикнул Беник.

— Вы ездили по чужим документам, воспользовавшись паспортом начальника сплавучастка. Он купил вам билет. У меня есть протоколы опознания вас в Ереване по фотографии. Вы проживали в гостинице «Армения», — уверенно говорил Яровой.

— Не был я там!

— От очевидных фактов не отказываются. Вы были в Ереване вместе с Русаковой. По кличке Гиена. Ее вы знали еще по одесской «малине». Ей послали перевод. Довольно крупный. После этого она сразу уехала в Ереван. А потом и вы там появились.

— Не был! Спутали!

— Вас видели в Ереване. Имеются показания.

— Ничего не знаю. Не ездил.

— Что ж, придется вам съездить в Ереван еще раз. Чтоб вспомнили.

— В Ереван? — Беник вздрогнул.

— Да. В Ереван. Чтоб память освежить.

— Не стоит. Из-за такой мелочи.

— Тогда расскажите сами.

— Ну ездил. К Зойке. Решил жениться на ней. Жена опозорила. А ту я знал. Выслал ей, чтобы присмотрела жилье, ну и для хозяйства все, что нужно. Сыну мать нужна. А Зойка уже немолода.

— А почему в Ереван?

— Новое место. Там нас никто не знает. По прошлому. А сыну климат и фрукты нужны. Здесь он солнца не видит. Вот и решил так жизнь устроить. Заново начать, — Беник замолчал.

— Ну и что дальше?

— А что? Приехал я в Ереван. Дом она нашла неплохой. Но сама… Пила по-прежнему. Какая из нее мать? В письмах писала, что завязала с прошлым. Оказалось, что нет.

— Ну и что вы решили?

— Отбой ей дал. Вот и все.

— А в Хабаровск зачем брали Русакову с собой?

— Хотел перевоспитать. По-мужичьи. Ведь, кроме выпивки, других грехов за нею не водилось.

— Что ж не привезли ее сюда?

— Поселенцам не дают разрешение на вызов родственников. А она мне никто. Значит, и тем более. Ведь не мог же я расписаться с нею по чужому паспорту.

— И где ж вы ее оставили?

— В Хабаровске. Пусть ждет, пока освобожусь.

— А как же с отбоем?

— Временно дал. Испытательный срок до осени. Посмотрю, когда вернусь.

— На кого? — поднял голову от протокола допроса Яровой.

— На Зойку, — не моргнул Клещ.

— Вам не хуже меня известно, что Русаковой нет. Она умерла. Вернее, задушена.

— Как? Я ничего об этом не знаю.

— Знаете. Она задушена незадолго до вашего вылета из Хабаровска. И при ней не оказалось денег, которые вы ей высылали. Они обнаружены у вас. В чемодане. Деньги, выданные Русаковой по переводу, были взяты работниками почты в банке. И купюры, вернее их номера, мне были известны. Они целиком совпали с теми, какие обнаружены у вас.

— Это совпадение.

— Такого не бывает. Две купюры под одним номером не выпускаются. И вы, как бывший вор, знаете это не хуже любого специалиста.

— Но это мои деньги!

— Да. Это деньги, высланные вами Русаковой. Но у нее, у мертвой, этих денег не обнаружено, — говорит Яровой.

— Она мне их сама отдала. Ведь мы собирались сойтись. И Зоя сказала, что боится иметь при себе такую сумму. А поскольку мы решили создать семью, то главенство в ней и принадлежит мужчине. Он и распоряжается деньгами.

— Но тогда почему она задушена?

— А я при чем? — крикнул Клещ.

— Она летела с вами.

— Но зачем мне ее душить, когда я сам выслал ей деньги?

— Она ездила в Ереван. Не без вашего поручения. И встречалась там с небезызвестным для вас Авангардом Евдокимовым. Которого тоже нашли мертвым.

— Но какое это имеет ко мне отношение?

— Самое прямое. Русакова уехала с вами, когда был убит Евдокимов. Вы увезли ее, как свидетеля. И убили по этой же причине.

— Но, если следовать вашим предположениям, зачем бы я вез ее до Хабаровска? Если бы я убил Евдокимова, которого, кстати сказать, я и в глаза не видел, то я тут же в Ереване должен был убить и Зойку. А не тащить ее за собою на край света. Дрожа постоянно, что она по пьянке все выболтает.

— Убить в Ереване вы ее не могли по той простой причине, что не знали, о чем она говорила с хозяевами дома, в котором проживала. И она могла быть ими опознана. А, поскольку в Ереване вас с нею видели, то могли найти. Именно потому вы и увезли ее. А потом задушили.

— Я не душил.

— А кто?

— Не знаю.

— Как же вы не знаете, если все время находились вместе? В одиннадцать часов вечера вы вышли из ресторана «Аквариум». А в двенадцать ночи Русакова была задушена. В половине первого вы появились в зале ожидания в аэропорту.

— Я проводил ее до гостиницы аэропорта. Чтоб она устроилась там на ночь. Условились, что если ей не удастся устроиться, Зоя вернется в зал ожидания. А если устроится, то— все. На следующий день поедет в город искать квартиру и работу. И напишет мне. Сообщит свой адрес. Мой адрес она знала.

— Но зачем вы забрали ее чемодан? — продолжал Яровой.

— Наличие фото не доказательство принадлежности чемодана тому, кто на фотографии. Вон на катере фотки артистов. Так что они владельцы судна? Так что ли?

— Откуда у вас появилось это фото?

— Сама подарила. Мы ж были с нею? Я ее знаю. Чего уж стыдиться? — усмехался Беник.

— Так значит, вы не виделись с Авангардом Евдокимовым?

— Нет.

— А как оказалась с ним Русакова?

— Она выпивала, а к пьяным бабам всякие липнут. Во всяком случае мне о нем она ничего не говорила. Держалась тихо. Хотела семью. Потому и молчала.

— Ну что ж. Вы ответили. У меня к вам остался последний вопрос.

— Какой?

— Куда девалась ваша пуговица с костюма? Где вы сумели ее потерять?

— Плохо пришили в мастерской, — рассмеялся Беник.

— А мне показалось, что как раз наоборот. Слишком прочно она была пришита. Прямо с куском материи кто-то вырвал.

— Наверное, в дороге где-то.

— А вы вспомните. При вашей аккуратности такое помнится. Ведь костюм дорогой. А испорчен. На самом виду. Сшит недавно. Забыть не могли.

— Я Володьке давал его надевать. Вероятно, когда у него был приступ — это и случилось.

— Ну что ж, вероятно так и произошло, — сделал Яровой вид, что поверил Бенику. И, встав из-за стола, сказал решенное для себя еще вчера: — Вы свободны. Возвращайтесь к работе. Лодку возьмите. А изъятое пусть пока останется у нас.

— Мне можно идти?

— Да. Лодку вам помогут спустить в реку.

— Я сам. Не надо помогать. Я сам! — выскочил Беник в коридор. И, ухватив лодку за нос, мигом стащил ее в воду.

— Вы выпустили его? — удивленно ахнул начальник райотдела милиции.

— Да. Как видите.

— Совсем.

— Это еще увидим, — усмехнулся Яровой и добавил: — Я прошу вас установить круглосуточное дежурство на железнодорожном вокзале. Не исключено, что эти трое, все вместе или поодиночке, захотят сбежать отсюда. Установить дежурство у кассы по продаже билетов, на перроне. Проверяйте каждый пассажирский поезд и даже товарные составы самым тщательным образом. Любого из троих при задержании доставляйте ко мне немедленно.

— Я понял. Сейчас распоряжусь, — повернул в кабинет начальник.

Следователь смотрел на реку. По ней резво неслась лодка. В ней — Беник. Он торопился.

Через несколько минут, вместе с двумя оперативниками, Аркадий уже направлялся в верховья Тыми.

Сегодня был удачный день. Хабаровский угрозыск прислал дополнительные сведения об осмотре места происшествия. Угрозыск Еревана дослал данные допросов продавцов, опознавших Русакову и поселенцев. Одесский угрозыск прислал протокол тщательного допроса соседки Русаковой. Яровой довольно улыбался. Он намеренно не задал Клещу некоторых вопросов, какие захлопнули бы дверь «ловушки». И намеренно оставил выход. Не случайно и выпустил. Теперь Клещ, сам того не зная, должен дать Яровому основные козыри, раскрыть намерения. И это обязательно должно случиться.

Яровой едет по реке. Упругий ветер бьет в лицо, ерошит волосы, лезет за воротник, за пазуху. Щекочет шею. Солнце греет ощутимо. А голубые брызги воды, поднимаемые лодкой, отливают радугой в солнечных лучах и крупными бусами снова падают в воду.

Волны Тыми — темносиние, хорошо гармонируют с прибрежной зеленью деревьев, кустов, травы. Все радуется весне, теплу, жизни. Все принарядилось в праздничные убранства. И теперь природа, словно сама собою любуясь, приворожила к себе глаза людей.

В городе такое не увидишь. Лишь здесь, в таежной глухомани, и природа может показать себя человеку во всей красе. Словно девчонки, собравшиеся искупаться в реке, сбегают со склона молодые, стройные березки. Но, завидя лодку, стыдливо приостановились. Любопытно глазеют на людей. Зеленые ветви, как короткие сарафаны, задирает игриво легкий ветер. Не удержать. И деревья — будто тихо посмеиваются над веселыми шутками ветра:

А вон ель, как строгая гувернантка, присматривает за шалуньями березками. Брови нахмурила. Мохнатой лапой проказницам грозит. Обещает выдрать за легкие кудри. Ель так походит на старую деву. Вон юбка у нее какая длинная, до самых пят. Вся в складках, в сборках, никакого изящества. Живая статуя, без души и сердца. Ее и весна не радует, не кружит голову. Стоит на толстой ноге, какой не меньше сотни лет. И ворчит, как старая экономка на расточительную, беспечную молодь. Она не умеет смеяться, давно не умеет радоваться. Лишь в ночи, когда молодь спит, перешептываются старухи-ели меж собой, словно былые грехи молодости вспоминают. Делятся, беззубо хихикают. Когда- то и они были молодыми. Но это прошло. Давно минуло. В памяти многое стерлось. Грела весна и их сердца, кружила головы. Да так, что от смеха иглы облетали. А теперь… В память о молодости — седины, да лысины. Тихий шепот по ночам.

Весна— это любовь. А любовь— горе… Оттого, что осталась она неразделенною, непонятой, текут по вековым стволам елей прозрачные клейкие слезы и по сей день. Живицей зовут эти слезы. Зверье ли таежное, добрый ли человек — раны свои слезами еловыми лечат. И помогает. Может детому, что от самого сердца сурового слезы эти бегут. С горя… А лечат. Чужую боль. Может из сострадания?

Не всяк увидит слезы еловые. Надежно скрывают их лапами от чужих глаз хмурые таежные красавицы. Слезы, как сердце, не выставляют напоказ. Больного здоровый не поймет. Осмеет ненароком. От чего рана вдвойне больше болит…

Лишь иногда в теплый, тихий полдень, ели, оглядев притихшие березы, начнут им добрые сказки рассказывать. О злом ветре, который не сумел сломать рябину зимой, потому что ту в крепких объятиях держал любимый. Про вербу, занесенную глубоким снегом. Ее не заморозил лютый холод зимы. Потому, что ее грела и спасла любовь к другу.

Любовь… Ели редко выговаривают это слово. Чаще слышно от них наставительное, сердитое: — «Тише… Спать».

Но березки не могут спать. И звенит их смех по пригорку голосом весны. Ее веселым хором, ее песней.

А вон боярка, уже зацвела. Веселая косынка на кудрявой головке трепещет. А попробуй, притронься к ней! Вмиг руки о шипы исколешь. До крови. Недаром и прозвали подружки это дерево барышней-недотрогой. И только ели знают, помнят, почему на боярке колючки появились. Но никогда и никому не выдадут тайну бояркину. Говорят, что раньше шипов у нее не было. Обычным было дерево. И влюбилось по весне. На глазах у всех обнималась с другом. Одним им жила. Одному ему песни пела. Засыпала на его плече. Да прискучила дружку преданность боярки. Ее любовью пресытившись, отвернулся от нее. Другую подружку присмотрел. Другою увлекся. А боярка, измены не выдержав, сохнуть стала. Осиротила детей своих. А те, чуть подросли, шипами обзавелись. Чтоб никто не смог обнять, никто не посмел притронуться. Говорят, что шипы эти из самой души дерева растут. Как злость, как горе. С тех пор боярки осторожны стали. На любовь скупы, на ласки неспособны. Недоверчивые, прежде чем словом подарить, колючками своими отхлещут. Зол их смех. И сердца, в колючках заблудившиеся, не умеют, разучились любить. Хороши они с виду. Кудрявы, пушисты. Терпкие ягоды их вкусны. Но попробуй — сорви! Это не ягоды! Это черные слезы отравленной весны. Вон как зерна хрустят на зубах. Как камушки. Это семена. В них жизнь будущая заложена. Она еще и на свет не появилась, а уже в «броне». Никому не верит.

А там, под пихтой, ольха молодая. Совсем подросток. Голенастая, как кузнечик. А туда же, уже взрослые разговоры подслушивает. Ишь как к стволу прижалась. Ну и хитрюга! Спящей прикинулась. А сама вся дрожит от смеха. Пихта не замечает. Знай себе болтает с соседкой, про ольху-девчонку вовсе забыла. А та вон как слушает.

Приемную мать свою строгой дамой считала, неприступною. А она вон… Всех ухажеров вспомнить не может. Их оказалось втрое больше, чем лет самой пихте. А ольху наставлениями пичкает. Тоже еще — крепость трухлявая! Старуха, а в душе — бес. С виду — госпожа, а в душе — распутная разбойница… Яровой оглядывается на другой берег. Там цветущая черемуха в воду плачет лепестками белыми.

У каждого в тайге горе и радость свои. Свое рождение, своя и смерть… Яровой не может оторвать глаз от тайги. Она словно заколдовала сердце человеческое. И теперь вырваться ему из зеленого плена ее трудно. Из лап и кудрей. Из слез и смеха.

Говорят, что все, кто живет в глухомани таежной, душою чист, как родник в тайге. И мысли, и желания его прозрачны и бесхитростны, как этот родник. Что кровь в жилах никогда не старится, звенит лесною песней не плесневеющей, всегда молодой. А еще говорят, что у всех лесников головы такие же мудрые, как у елей. А сердца юные, как у берез. Так ли это? Возможно, что так, если говорить о тех, кто жизнь свою с рождения и до смерти не раздумывая и не выгадывая, без оглядки отдал тайге. И, сроднившись с нею кровью и телом, остался ее детом, ее порождением.

Аркадий в душе позавидовал лесникам. Прожить всю жизнь в тайге… Наверное, становясь стариками, они все еще не верят, что жизнь прошла. И, ухватив себя за сивую бороду, иной, наверное, по-детски удивится. И когда она успела вырасти? Ведь вот, кажется, только вчера гонял по полянам за зелеными стрекозами. Бегал за зайцами так, что пятки в спину влипали. Таскал из речек раков и орал, пойманный клешнями за босые исцарапанные ноги, кажется, еще вчера мать сводила цыпки и бородавки. И запрещала возиться по запрудам с головастиками. А сегодня… Нате вам — борода до пояса. И крутятся старики на лежанках ночи напролет. Жизнь была или только приснилась? Пойди-ка, пойми…

Двое оперативников прибыли на деляну к Сеньке под вечер. Бригада поселенцев встретила их, как обычно. Ничуть не удивившись. Проверка… Что ж тут такого. К этому здесь привыкли.

На деляне еще не закончились работы. И Сенька даже не оглянулся на милиционеров. Те сделали перекличку, но уезжать не торопились. Сказали, что у них сломался мотор в лодке, а потому они заночуют сегодня на деляне. Никто не обратил внимания и на это. Мало ли кому что в голову взбредет. Пусть ночуют. Тем более, что эти милиционеры вот уже почти четыре года приезжают на деляну. Их здесь знали все.

Знали и доверяли. Эти милиционеры не вызывали настороженности. Они ходили по деляне, перекидываясь шутками с лесорубами. Рассказывали о новостях в районе. Держались просто. Все было как всегда.

Из пузатого рюкзака они достали газеты, журналы. А когда стемнело и поселенцы закончили работу, оперативники сели с ними ужинать. Никто не обратил внимания на то, как они не спускали глаз с Сеньки. Как следили за каждым шагом его, за каждым движением. Ведь разговор шел обычный. И только перед тем, как ложиться спать, бригадир сказал, словно ненароком:

— Наверное, ревизия была серьезной, что-то раскопали дьяволы. Видно прораба нашего пометут. Совсем приуныл мужик, ходит — как пришибленный. С лица сник вовсе. Видать, неприятности у него. Даже кричать разучился. Притих… Вроде и нет его. А кого поставят взамен, еще неизвестно. Этот хоть свойский был. Понимал нас немного. А назначат нового — заездит.

— Для нас один хрен, кто будет заместо его. А хрен — редьки не слаще. Начальство на то и держат, чтобы оно на нас ездило. Какая нам разница? К тому ж, тебе по осени срок поселения кончается. Помашешь им всем рукой, а через неделю забудешь, как их всех звали, — смеялся лохматый помощник Сеньки.

— До осени еще дожить надо. А новому чуть не потрафь и все, — крутнул головою бригадир.

— Чего ты беспокоишься? С чего взял, будто пометут прораба вашего? Если даже нашла что-нибудь ревизия, ну получит выговор, или начет — с зарплаты вычтут. И все! Ревизоров — пруд пруди, а прорабов по пальцам пересчитать можно. Не густо их здесь. Кадрами швыряться не станут. Да и что могла обнаружить ревизия? Прораб не воровал. Если б что было за ним, давно б попался, — вставил оперативник.

— Оно и воры не сразу попадаются. Иной всю жизнь промышляет. А под старость и возьмут за жопу. На мелочи припутают и — крышка. Когда все с рук сходит, человек привыкает к удаче и забывает об осторожности. На том и попадается. А прораб, тем более, не вор. Навыков не имел. В работе без огрехов не бывает. Он не сумел скрыть. Могли придраться. Я ж вижу по нем, что-то неладное стряслось, — не унимался Сенька.

— Много ль тебе с новым начальством работать? К тому ж тебя все знают, а к новому присматриваться еще будут, — успокоил Сеньку второй оперативник.

— А и верно, прав! Ведь правду говорят, что свое родное говно — дороже чужого золота! — захохотал бригадир.

— Вот и спи спокойно. Что тебе прораб? Какая разница— кого на его место поставят? У тебя шикарные показатели. С ними, не будь ты поселенцем, на всю страну бы известностью стал. А ты голову ломаешь, — усмехался оперативник.

— Ничего, скоро и мои муки кончатся. Уеду на материк. Стану жить, как пан — королю, кум — министру. Деньги будут. Устроюсь на работу. Буду жить, поплевывая в потолок, — хохотал Сенька.

— А куда ехать хочешь? — спросил один из оперативников.

— Тебе зачем знать?

— Может, в отпуске буду, в гости нагряну.

— Не-е, таких гостей не надо.

— Что ж ты от меня плохого видел?

— От тебя — ничего. Но ты ж и в отпуск в мундире приедешь. Не иначе. А я с прошлым завяжу.

— Кто ж в отпуск при погонах ездит?

— Ну тогда черкну. Из какой-нибудь деревеньки.

— А почему в деревеньку? С твоими деньгами и в городе можно неплохо устроиться, — удивился оперативник.

— В городе? Нет. Там народ сквалыжный. Все напропалую завистники. А в деревне — сама простодушность. Да и с харчами проще. Тут тебе и молоко, и мясо. Есть деньги — ешь от пуза. Все по дешевке. Свежее. А мне, с моим желудком, того и надо. Отращу пузо, заведу свиней, курей. Хозяином сделаюсь, — мечтал Сенька.

— А что? Тоже дело. Выйдешь на базар торговать, гаркнешь: «Покупай — подешевело! Расхватали — не берут! А ну, бабка, бери яйца, сам топтал, свежие!» Иль молоко продавать станешь. Халат белый натянешь, напялишь колпак. Сущий лекарь. Хрен узнает кто! — хохотал Сенькин помощник.

— А что? В деревне сытней живут, — соглашался оперативник, — и дешевле — добавил.

— У тебя родня на материке имеется, к кому ехать можно? — спросил второй оперативник.

— Нету. Никого нету. Сирота я круглая. Но ничего…

— А у меня дома трое детей. Уже выросли. Дочка замуж вышла в прошлом году. Когда меня забирали, совсем махонькой была. А теперь вот матерью на днях станет. Хоть бы внука, увидеть, дожить бы, — вздохнул угрюмый мужик из угла.

— На хрен ты им нужен? Они на твое мурло не повернутся. Дед! Ха! Всю жизнь на Северах. Героический строитель по принуждению! Да ты что ж думаешь? Внук с тобой говорить не сумеет. Он же «фени»[12] не знает. Как объясняться с ним будешь? Да тебя к нему на пушечный залп не подпустят. Не забывай, кто ты есть, — смеялся от печки чекеровщик.

— Подпустят. И язык сыщем. Родная, кровь поможет объясниться, — заморгал глазами старик.

Разговор увял. Поселенцы поскучнели. Скоро воля! Свобода. Ее они ждут каждую минуту. Но что-то их ждет? Как встретят родные? Может и руки не протянут для приветствия повзрослевшие сыновья? Не кинутся навстречу. Не прижмутся щекой к лицу. Не успокоят усталое сердце. И, отвернув лицо, как от чужого, взрослым, изменившимся голосом скажут: «Не позорь наш дом. Уходи! Мы чужие!». И пойдет отец, опустив плечи, прочь от сыновьего порога. Пряча слезы, горе, боль. А отойдя на несколько шагов, остановится, оглянется и, пожелав сыну другой — светлой, не своей судьбы, поплетется в пустоту, простив ребенку изгнание свое. И до самой могилы станет корить себя, что потерял в жизни самое дорогое — свое дитя.

Кого-то из них ждет эта участь. Не все дети умеют прощать. Не всем дано понять. За ошибки каждого ждет своя расплата. С нею они столкнутся, выйдя на свободу. Может, не сразу. Может, через годы. Но она будет. И еще не раз увидит кто-то из них презирающие глаза детей. А может и услышит:

— Тебе ли учить? Не забывай — кто ты? Может, оттого — все они с нетерпением ждут прихода почты. Может, письмецо пришло из дома? Как они там? Что нового? Ждут ли его? Захотят ли увидеть, принять? И уходят мужики кто куда читать эти долгожданные, такие дорогие весточки из дома. От своих. И целуют каждую строчка, прижимают к сердцу. А иные… Да что там. Ведь разлука делает все. На расстоянии и постаревшая жена кажется самой лучшей на свете. А дети — самые умные и добрые! Потому что они — его, родные…

Спят поселенцы… Стонут, вздыхают во сне. Разговор не окончен. Вон как охает старик. С добра ли? По лицу печаль и радость вперемешку бродят. Сейчас он дома. Внучонка нянчит. Пусть во сне, не взаправду. Но тот его дедом зовет. А детям — виднее. Они не ошибаются.

Не шуми ветер. Не буди его. Сон старику — большая, единственная награда. К реальности еще дальняя дорога предстоит. Сбудется ли этот сон?

Спит и Сенька. Лицо озабоченное. Даже во сне задумчивые складки лоб прорезали. На словах все просто. Деревня… В жизни все куда сложнее. И трудней.

Спят оперативники. Им проще. Но нет. Прислушайся! Дыхание выдает. Не спят. Скоро полночь… Спать нельзя. Работа — есть работа. Она — их жизнь. Она — ее смысл.

Не спит и Яровой, не до сна ему. Не до отдыха. Сегодня Клещ не мог послать на Сенькину деляну ветку. Опоздал. Плоты встретил около Ныша. Хотя…

Ведь мог подъехать на лодке к нижнему складу. Дождаться первую же лошадь и передать сигнал. Но у Сеньки оперативники. Они не прозевают. Заметят.

Интересно. Встретятся они вдвоем или вызовут и Трубочиста? Если вызовут, то встреча в любом случае не произойдет сегодня. Пока сигнал дойдет до Вовки, пройдет не меньше, чем сутки. А, может, у них есть другая связь? Более совершенная. Ведь если им понадобится увидеться срочно, они не будут мешкать. Что там веточки? Но что они могут придумать?

Хотя, да! Муха с Клещом всегда смогут встретиться быстро. А Вовка? Но ведь у плотогонов есть сигналы. Возможно, существует и условный у Беника для Вовки? И тот без бревна может встретиться. Тут же. Ведь сигналы плотогонов хорошо слышны на складе у Журавлева. И если существует свой особый сигнал, Клещ не будет мешкать. Но надо дожидаться веток. Ведь Беник никогда не был на деляне у Сеньки. Это установлено точно. Бригадир тоже не встречался с плотогонами. А связь есть. Значит, ветка. С кем захочет увидеться Клещ, чтобы обсудить встречу с ним — с Яровым? С кем первым должен поделиться? С Вовкой? Предупредить о костюме? Чтоб в случае чего подтвердил показания Беньки? Возможно. Но скорее всего он захочет встретиться с Мухой, чтоб не просто поделиться, а и обсудить, предпринять что-то конкретное. Ведь Вовка — не советчик. В этой тройке его голос ничего не решает. Да и что может посоветовать Трубочист? Больной и запуганный человек? Вряд ли они ему доверяют настолько, чтоб он знал об их замыслах все подробности. Надо сходить к Юрию. Были ль ветки в последние дни? Надо уточнить. Возможно, парню удалось узнать что- либо.

Следователь идет к зимовью, размышляя. Куда сегодня мог направиться Беник? Ясно, что не на работу. Плоты пошли без него… Это Яровой видел. Сам. Напарник Клеща тоже в Нише остался. Значит, Беник будет искать возможности связаться с Мухой и как можно скорее. Возможно, рискнет прийти прямо на деляну. Если не хватит терпения ждать до утра. Но там оперативники. Они должны будут в этом случае взять обоих. Беник сразу смекнет, что это засада. Правда, эти оперативники не были в порту, не участвовали в поимке. Яровой попросил дать ему в помощь тех, кто постоянно бывал в Сенькиной бригаде. Кого знали. Но вряд ли Бенька вот так и завалится в будку или на участок. После случая в порту на каждом шагу осторожничать станет. Но времени у него мало. И он понимает, что нужно торопишься. Ведь Клещ допускает, что я в любое время могу вызвать на допрос Муху и Вовку. О том, что они ездили втроем мне известно. И он об этом знает. А значит, захочет опередить мой допрос. Предупредить — какие нужно давать показания. Чтоб и его показания были оправданы. Исключить все возможные противоречия. Но только ли это они будут обсуждать? Возможно, захотят сбежать из района? Но как? На железной дороге теперь круглосуточно дежурит милиция. И им это, вероятно, уже известно. Сбежать в тайгу? Но там их можно найти. Украсть у кого-нибудь документы и добраться пешком до другой станции, а там на самолет? Но в порту имеются фотографии поселенцев и указание Ярового не продавать билеты этим лицам, а в случае их появления немедленно задержать.

Те же указания и фотографии разосланы по всем кассам пароходств. Всем работникам грузовых портов. И, прежде всего, проинструктирована охрана и грузоотправители Ногликского и Катанглинского портов. Они находились рядом. Речной и морской порты восточного побережья Сахалина. Теперь каждое судно перед отправкой на морской рейд тщательно проверяет милиция.

Яровой торопится. На разговор с Юрием у него будет совсем мало времени. Надо действовать. На разговоры — минимум…

Юрий встретил Ярового заспанный. Все эти дни он проводил рядом с Сенькиной бригадой. Наблюдал. Следил. Домой приходил, когда поселенцы заканчивали работу. Парень уставал. Не высыпался. Но… Ни разу его наблюдения не принесли успеха. Веток не было.

— Может, Сенька заподозрил меня? Может другое что придумал? — сокрушался парень.

— Вряд ли.

— Я очень внимательно за ними следил. Каждую лошадь видел. Все бревна, какие уходили на нижний склад. Наблюдал и за возвращавшимися. Но ничего…

— Значит, спокойны были.

— Не сказал бы.

— Почему? — удивился следователь.

— Сенька все к прорабу приставал.

— С чем?

— Все спрашивал — зачем его в область вызывали?

— Что тот отвечал?

— Что из-за ревизии теребят.

— А Сенька поверил? — торопил Аркадий.

— Вряд ли…

— Почему?

— Спрашивал, что выкопали?

— А прораб что ответил?

— Сказал, что все приписки наружу вылезли. И теперь по голове не погладят. Снимут.

— Еще о чем говорили?

— Сенька выпытывал, мол, к кому вызывали. А прораб сказал, что в ОБХСС. Бригадир спрашивал, к кому? Прораб ответил, что к начальнику. Областному.

— Еще что?

— Сенька узнавал, спрашивали ли про него? А прораб послал его… И ответил, что в ОБХСС поселенцами не интересуются.

— Продолжай.

— Бригадир все крутил насчет вас. Мол, вызывали вы прораба к себе? А тот и говорит, что не видел вас уже давно.

— Еще что заметил?

— Изменился прораб к Сеньке. Разговаривать с ним перестал. Молчаливый сделался. Даже не узнать. Видно, плохи его дела. Все думает о чем-то. Кричать перестал на людей. И у поселенцев не задерживается.

— К Сеньке завтра спозаранку ветка должна пойти с нижнего склада, ты проследи. Запомни ее. Детально. Всю. И последи за бригадиром. Вероятно, в последний раз, — говорил следователь.

— Хорошо. Обязательно прослежу. Но где вы будете? Где мне вас искать, чтоб потом все рассказать?

— Я у вас буду. И еще знай, на Сенькиной деляне сейчас два оперативника. Ты к ним не подходи. Понял?

— Конечно.

— Как только увидишь ветку, бегом сюда. И за бревном следи. Заметишь ветку — сделай так: сломаешь себе ветку и, чтобы видели оперативники, обмахни ею лицо. Три раза. Это если будет ветка с нижнего склада. Если пойдет ветка от Сеньки — обмахни веткой плечи. Если пойдет меченое бревно, этой же веткой сапоги обмахни. Запомнил?

— Да.

— Как только ты заметишь, что оперативники повторили поданный тобою знак, беги сюда в зимовье. Условились?

— Да.

— Не спутай ничего. Дальше мы все здесь обговорим. Самодеятельностью не занимайся.

— Ладно, — угнул голову парень.

— Дед дома? — спросил Яровой.

— Завтра утром будет. В лесхоз поехал. А что?

— Он нам может понадобиться.

— Так я за ним могу съездить. На лодке. Скоро привезу, — предложил Юрка.

— Когда он должен приехать?

— Часов в восемь утра.

— Тогда не торопись. Спи. Я схожу еще на реку. К утру приду. Потом ты пойдешь. А лодка твоя нам возможно пригодится. Ты приготовь ее. Заправь. Чтоб на ходу была.

— Она у меня всегда в исправности.

— Тем лучше. А дед на чем приедет?

— На катере. Сплавном. К нижнему складу.

— Значит, одновременно с плотогонами? — повеселел Яровой.

— Вероятно.

Следователь уходит торопливо. Надо понаблюдать, возможно, Клещ приедет на лодке ночью и вызовет Муху из будки. Как бы там ни было, но оперативники могут проспать. Не услышать исчезновения бригадира.

Аркадий идет к Тыми. Размышляет. Случайно ли, что на убийство Скальпа эти трое решились теперь, перед самым освобождением? Конечно, не случайно. Могли бы и раньше. Но решили, видимо, что пока следствие будет идти, если оно начнется, то они за это время уже будут освобождены. С твердым алиби… Сделай они это год назад, как знать, возможно, дело раскрутилось бы уже.

Но почему именно, двадцатого марта? Обстоятельства сложились удачно для всех троих? Но вряд ли. Делано только в этом. Видно, с этим днем что-то связано.

Яровой начинает вспоминать и вдруг… Да, конечно. Много лет назад, именно двадцатого марта, в свой день рождения. Клещ отдал деньги Трубочисту за убийство Скальпа. И потребовал, чтобы тот сумел справиться с этим к следующему дню рождения Беньки. Не позднее.

Но справиться с этим не удалось. А все потому, что вскоре, вслед за Клещом, с дополнительным сроком был отправлен на Камчатку и Журавлев.

Двадцатое марта… Отмечая свой день рождения. Клещ все годы помнил, что жив его враг, за чью смерть он заплатил и ждал ее каждую минуту.

Двадцатое марта… Этот день помнил и Журавлев. Он получил за смерть Скальпа, одновременно продав свою жизнь. Не убив, он должен был умереть сам. Правда, его жизнь Клещу не была нужна. Но воровской закон для всех одинаков. Он не делает исключений никому. Он не признает отговорок и обстоятельств.

Двадцатое марта… Но именно в этот день кенты барака чуть не убили Сеньку из-за Скальпа. И, лишив его мужичьих радостей, чуть не выпустили из него душу. Он лежал тогда на нарах жалкий и беспомощный. Стонущий комик мяса, лишенный уважения, имени, лица. Он проклинал тот день, когда появился на свет. И молил о смерти. Но словно назло — выжил. И выжив — поклялся отомстить.

Двадцатое марта… Роковой день. Скальп не мог его предвидеть заранее. Не зная о черном совпадении событий. А может и знал… Во всяком случае, двадцатое марта стало последним днем его жизни.

Черная гладь реки серебрится в лунном свете. И кажется, что река на ночь надела самое нарядное платье из черной парчи. А теперь, затаив дыхание, радуется убранству. У реки всегда есть свои истоки, из которых река до стари будет брать начало свое. Да и есть ли старость у рек? Они всегда молоды. У них не бывает смерти…

Яровой вглядывается в темную гладь Тыми. Беник, если и поедет, то не там, где его могут заметить. Не по лунной дорожке. Не по освещенной поверхности. Будет держаться ближе к берегу, где прибрежные деревья кутают в темноту все, что движется и все, что спит.

Но нет. На реке ни одного постороннего звука, ни одного движения. Лишь ночные птахи перекликаются в кустах. Да мелкие зверьки делят добычу ночной охоты.

Утром весь мокрый от росы Яровой возвращается в зимовье. Юрий уже проснулся. Приготовил завтрак. Но Аркадию ни до чего. Он тут же ложится спать, а парень отправляется на деляну. Следователь спит. Надо отдохнуть. Кто знает, как сложится сегодняшний день…

Вместе с бригадой встали и оперативники. Но не засобирались уезжать, как было обычно. Сказали, что проверят другие бригады поселенцев. Но завтра. А сегодня побудут у Сеньки. Посмотрят, как его бригада работает. Ведь скоро освобождение. И каждому бывшему поселенцу понадобится к производственной еще и характеристика отделения милиции. А чтобы писать о человеке, нужно понаблюдать его и в работе. Сенька недоверчиво покосился на оперативников. И хмыкнул через плечо:

— Что ж, наблюдайте…

С деляны на нижний склад пошли первые лошади, волоча за собой хлысты и пыль. Побежал к реке и трактор, таща за собою первую пачку леса. Оперативники наблюдали за работой Сеньки. Иногда помогали обрубщику. Изредка оглядывались на дорогу, ведущую с нижнего склада. Вот показался трактор, возвращающийся с реки. В кабине рядом с трактористом Юрка уселся. Веткой лицо обмахивает. Лошадей трактор обогнал. Оперативники насторожились. Юрка выскочил из кабины. И, подойдя к поваленному дереву, стал внимательно осматривать листья.

— Чего ты там все ищешь? Академик сопливый, — смеялся Сенька.

— Клещей ищу.

— Клещей? — лицо бригадира исказилось.

— Ну да. Тебе ж на благо.

— Это что еще за благо?! — заорал Сенька.

— Чтоб ты энцефалитом не заболел. Видишь? Вот, смотри. Вот эта букашка — тебя придурком может сделать, если укусит в период кладки яиц. У нее, видишь, крест на спине и брюхо мохнатое. С виду маленький, а для людей — страшнее зверя, — показывал Юрка клеща Сеньке.

— Тьфу ты, черт! И откуда у эдакой крохи яйца взялись? Ну скажи, на что они ему? Одна морока и беспокойство. Подарил бы их кому надо. Вот укусил бы я с такими яйцами какую-нибудь, а она б и сдурела. Вот был бы фокус! С дурной чего хочешь делай. А без толку на что зло распылять?

— Вот я их и ловлю. Чтоб зла не было.

— Ну, давай! Валяй, академик. Делать тебе, вижу, нехрена. Лови! Да гляди, чтоб они тебя не покалечили. А то дурной лесник — хуже милиции! — хохотал бригадир.

Из-за поворота показались лошади. Вот одна, которая с веткой, остановилась рядом с Сенькой. Бригадир увидел ветку. Вытащил ее, загородив спиной от остальных. И, похлопав кобылу по боку, приказал возчику отойти немного в сторону, чтобы не ушибло ненароком.

Когда лошади и трактор загрузившись хлыстами ушли с деляны, Сенька сел перекурить.

— Тяжелая у тебя работа, — подсел к нему оперативник.

— И нудная. Все время одно и то же. Да и риск. Ведь вон деревья какие! Привалит— не выберешься живым, — посочувствовал второй оперативник.

— Ваш брат сюда ссылает, — буркнул Сенька.

— Но ничего. Тебе до осени недолго.

— Слава богу! Может доживу, — ухмыльнулся бригадир.

— Ладно. Ты давай, работай. А мы пойдем. Других навестим. Можешь считать, что тебе характеристика обеспечена.

— А я и не беспокоюсь. Я ее мозолями заработал, — смеялся Сенька.

Юрка оставался на деляне, когда милиционеры покинули участок Сеньки. Сделав вид, что идут в другую бригаду, они вскоре пришли в зимовье. Заранее взглядами приказав Юрке оставаться на месте.

Яровой ждал. Завидев оперативников, немало удивился.

— А где Юрий?

— На деляне.

— Почему вы пришли?

— Кажется, у Сеньки подозрение появилось. На наш счет. Решили уйти. К тому же, ветку с нижнего склада он уже получил. Но сам лошадей без всего отправил. Если ветка или бревно будут — Юрка сообщит. А нам лучше не показываться туда больше. Все дело можно испортить.

— Да, вам теперь и делать там нечего. Ветку получил Сенька. Покуда он свою ветку стал бы отправлять, плоты бы уже ушли. И он это знает. А если бы вы остались у него и сегодня, завтра он Клещу послал бы с утра знак о вашем пребывании. И предупредил бы Беньку тем самым. Нам нужно быть начеку. Возможно, сегодня о встрече будет предупрежден и Трубочист. Но как? Где? Вот это нам нужно установить! Значит, сейчас вам надо вернуться в Ноглики. И обязательно опередить плоты. Вы должны быть неподалеку от Журавлева. Следите— кто к нему будет подходить. Зачем? И обязательно обратите внимание на сигналы, плотогонов. Возможно, какой-то из них — условный. Запомните его. И не выпускайте Володьку из вида ни днем, ни ночью. Ни на одну минуту. Он — тот самый конец веревки, какой поможет узел развязать. Кто-то из двоих, скорее всего Клещ, захочет непременно увидеться с Вовкой. Убить его он не решится после случившегося. Хотя, есть ли в этом гарантия? Но вы, в случае опасности для Вовки, знаете, как действовать. Старайтесь остаться незамеченными. И в то же время будьте рядом, — напутствовал Яровой. И добавил: — Если вы услышите сигнал, который будет чем-то отличаться от сигналов других плотогонов, а Журавлев — кстати проследите за его поведением при этом сигнале — вдруг не покинет порт, уйдет с работы как всегда и никто по дороге его не встретит, один из вас пусть останется следить за бараком, а второй — ко мне. Если же ничего подозрительного не случится, я имею в виду сигналы плотогонов, следите за Журавлевым попеременно. И сегодня, и завтра.

Оперативники ушли. Яровой не сказал им о том, что, судя по описанию ветки. Муха с Клещом должны будут встретиться сегодня. В два часа ночи. Надо дождаться возвращения с деляны Юрия. Ясно, что сегодня он ничего существенного более не заметит.

Юрка вернулся затемно. Рассказал о ветке. Сообщил, что никто из посторонних не приходил к бригадиру.

— Сегодня ты мне покажешь то место, где обычно были встречи Сеньки и того, кто посылает ему эти ветки, — попросил Яровой, — идем?

— Не стоит вам туда ходить. Незамеченным остаться трудно. Тут нужно быть по крайней мере лесником. Подход к тому месту идет и по поляне. Заметить могут. Одно неосторожное движение и спугнуть можно. Лучше я сам, один пойду. У меня ведь слух лесника. Вы все равно больше меня не услышите. А память тоже хорошая. Все, что услышу, слово в слово передам. Можете быть уверены. Но если они вас увидят- все.

— Ладно. Ты прав. Для таких случаев действительно нужно быть приспособленным к тайге, или быть лесником. А у меня в этом опыта нет. Иди. Но будь осторожен. Слушай. Старайся запомнить все.

Юрка ушел. Яровой вернулся в зимовье. Разговорился с лесником. Тот сетовал:

— Смотрю я на вас и жалко мне Юрку. Тоже ведь вот так же маяться будет. Всякое дерьмо ловить. А кому это надо? Брали бы сразу, сажали в тюрьму и дело с концом. Я-то думал, внук начальником будет. Оказывается, как он мне сказал, не так легко прокурором сделаться. А можно и вовсе им не стать. Вот ведь жаль. Я-то думал доброе Юрке делаю. Оказалось — просчитался. Лучше б я его на доктора послал учиться. Вот уж истинно святое дело людей от хвори избавлять.

— Мы, отец, тоже лечим, только другую хворь. Души лечим. Судьбы человеческие. Общество от преступников избавляем. Людей — от беды. Жизнь — от зла. Разве это менее нужно?

— Оно-то так. Я ведь тоже не без головы. Кое-что соображаю своими мозгами. Но только врач, он — интеллигент. Всегда в тепле, в чистоте, в белом халате. При почете. Дал таблетку и забота с плеч. И никаких тебе командировок. Всегда на месте. В одном дому. С семьей. Без морок и переживаний. Для него нет преступников. Кто к нему пришел, тот больной, кто не ходит— здоровый. И работа легкая, и зарплата хорошая. Не меньше, чем у прокуроров.

— Легкого, отец, лишь слабые ищут. Настоящий мужчина работу не по легкости ее, а по сердцу выбирать должен.

— Работа — не жена. Это бабу по сердцу, а работу по удобству и заработку выбирать надо.

— Что ж вы себе ни удобств, ни заработка не нашли? — рассмеялся следователь.

— Молодой был.

— А Юрий разве старик?

— Я неграмотный. Ликбез еле осилил.

— Иные и того не имеют, а устроились удобнее.

— В деревне, что ль?

— Хотя бы.

— Не, я не могу так.

— Отчего же?

— Здесь я сам себе хозяин. Никто в уши не жужжит. Работаю — сколько влезет. И куда ни глянь — ни соседей, ни пересудов. Одни владенья. Только знай успевай всюду!

— А удобства? — не унимался Яровой.

— Як ним непривычный. Обхожусь.

— Вот видите…

— Так то я. А Юрка — ребенок.

— Ему мужчиной надо становиться.

— Успел бы. Куда спешить.

— А медлить нельзя.

— Тайга наша с любого мальчонки такого мужика сделает, что никакой науке за нею не угнаться. Она ко всему приноровит и сердце в нужную сторону повернет, и мозги, коли надо — вправит. Краше любой науки. Она ведь тоже не с облаков, от земли пошла, от ней взяла корни и жизнь. Отсюда— с земли, с лесу, все свое начало берет. А Юрка корни тех наук с самого сызмальства познавал. Своими руками. Ему ведь только чуть грамотней надо было стать. Вот и все.

— Нет, отец, Юрию, кроме знаний тайги, а они, несомненно, большое подспорье, в настоящую жизнь выходить пора.

— То-то меня и печалит.

— Почему?

— Редко видеться станем.

— Это не беда.

— Кому как.

— Вам, отец, радоваться надо.

— Чему?

— Внук нужным человеком станет.

— Эка важность!

— А что?

— Кто тайгу кидает, тому добра не бывает. В новой работе забудет тайгу. Уйдет она с его сердца. И опустеет оно. Сердце покуда любит дело — живет…

— Он новую работу полюбит.

— А за что?

— За смысл! За результаты.

— Эх, не знаю. Только трудно ему будет. Он ведь плохих людей не видел. А жизнь всякое подсунуть может.

— Вот, чтоб не было ничего плохого, и нужны в жизни следователи. И такие, как ваш Юрий.

— Хм.

— Да и вы. Хочу вас попросить об одной услуге.

— Меня? — удивился лесник.

Аркадий рассказал, что в скором времени может потребоваться от лесника.

— Это я с удовольствием! Великим! — смеялся старик, согласившись сразу.

Под утро в зимовье вернулся Юрий. Продрогший, усталый, он еле держался на ногах.

— Фиаско! Крах! Невезение, — сказал он с порога.

— В чем дело? — обеспокоился Яровой.

— Провал!

— Что случилось?

— Заподозрили.

— Кого?

— Всех! Всех подряд.

— Расскажи все, — потребовал следователь.

— А что рассказывать? Говорить не о чем,

— Эмоции в сторону! Они встретились?

— Да.

— Сколько их было?

— Двое.

— Кто с Сенькой был? Тот же, или другой?

— Тот же. Я его сразу узнал. Он приехал на лодке. Крался, близ берега. На малом газу. Еле слышно. Когда подъехал, окликнул Сеньку.

— Как?

— Позвал так его: «Муха», ты здесь?»

— Что дальше?

— А ничего. Он позвал его в лодку и они переехали на другой берег.

— Что он говорил, когда звал?

— Что лягаши взяли «на мушку». Его. Сенька сказал, что у него двое «мусоров» крутятся. И уехали.

— Ты дождался возвращения Сеньки?

— Конечно. Они часа полтора говорили там.

— Что ж слышал, когда они подъехали? — торопил Яровой.

— Ничего. Сенька вылез и сказал: «До скорой». — И все?

— Да, все. Больше ничего. у

— Что ж. И это немало, — улыбался следователь.

Весь следующий день Яровой ходил с лесником по тому месту, где встречались Беник с Сенькой. Внимательно оглядывали местность. Что- то прикидывали, обсуждали вполголоса.

— Они не дураки. Вишь, место это глухое. Но подход— голый. Им не только люди, всяк зверь заметен, пробегающий мимо, — говорил лесник.

— Нет. Свет от луны идет с берега на реку. А не наоборот. Значит, тени не бывает. Изменить что-либо невозможно. Притащи мы с тобой корягу, Сенька тут же заметит. Не была и появилась. С чего бы вдруг? Вырыть яму? Но тоже увидит. Каждое дерево луной насквозь просвечивается. Каждый лист виден.

— А если под берегом? — предложил следователь.

— Тоже плохо. С лодки видно.

— Со света в тень? Но ведь можно под обрывом.

— Двоим. Да и то риск. А ты говоришь…

— Как же быть? — досадовал Аркадий.

— Все проще. Давай другой берег глянем. Второе их место, где Юрка указал, — предложил старик.

Лесник и Яровой переехали на противоположный берег.

— Вот здесь. Видишь? Под этими деревьями. Нам надо все оглядеть. Свет от луны идет с реки на берег. Значит, сам берег использовать нельзя. Каждая травинка на виду. Каждый куст, — говорил лесник.

— Но тогда мы им оставляем возможность убежать от нас, раз выход к реке свободен.

— В кольцо взять не удастся, — согласился старик.

— А как здесь можно спрятаться?

— Просто. Они ведь стерегут подход с реки. Откуда могут ждать опасность. А мы их должны взять со спины. Тут-то самая верная штука. Глянь. Место подходящее.

— Но леса тоже мало, — возразил следователь.

— В том наш плюс, лес слова глушит.

— Но кусты не спрячут.

— Ты думай. Ведь дело не в кусте. А в тени. Она ж всегда намного больше куста. В ней, вот под этим, враз двое спрячутся. И под тем — тоже. Вот здесь за кочками. И сбоку — за корягой. С другого — за кустом.

— А лодку куда спрячем? — спросил следователь.

— Вниз по течению. В бамбук. Видишь. Вот туда. По бамбуку поднять трудно. Зато столкнуть легко. Он скользкий. Быстро справимся.

— Хорошо, — вздохнул Яровой.

— И еще. Лодку надо спрятать заранее. Чтоб бамбук подняться успел и не гляделся примятым. А то подозрение будет, — говорил старик.

— А если они захотят на том берегу говорить?

— Я своих собак приведу. Их у меня три. Нехай бегают. Чуть кого подметят, брех поднимут до небес.

— Спугнут.

— Нет. У них нынче течка. Про то все знают. А эти — не псов боятся. А от лая уедут. Это точно.

— С собаками рискованно. Другое надо придумать.

— Можно. Берег обвалить. Вот там. Где они встречаются. Берег подмыт. Деревья рухнут. Останется гольное место.

— А не насторожатся?

— Нет. Обычное явление. — Как вы это сделаете?

— То моя забота. Мой секрет. Будь уверен.

Обговорив все детали с лесником. Яровой вернулся в зимовье и еще раз внимательно просмотрел фото, зарисовки веток. Знаки на бревне. Ждать было некогда. И, поговорив с мастером соседнего участка, получив его согласие. Яровой передал с оперативником короткую записку начальнику Нышского участка сплава и мастеру порта.

К удивлению Аркадия, Журавлева, как сказал приехавший оперативник, никто никуда не вызывал. И ничего особого в сигналах плотогонов не было. За все эти дни. И тогда Яровой решил провести эксперимент. Зная, что он может провалиться и тогда… Но ждать дольше еще более рискованно.

Утром, едва на деляне начались работы. Юрка отвлек внимание возчика разговором. И заметив, что Сенька заканчивает пилить дерево, кинулся к загруженной лошади. И вставил в уздечку ветку незаметно для парнишки. В этот момент дерево рухнуло. Испуганная лошадь рванулась с деляны так, что никто не мор заметить ветку. А возчик, приметив ее, не придал значения. Бригадир делал это. А почему — возчик не интересовался и следил лишь за тем, чтобы она не потерялась.

Сам Юрка сел в трактор. И, доехав до нижнего склада, дождался лошадей. Заметил, как Беник вытащил из уздечки лошади ветку и пошел, обмахиваясь ею, к бревнам. Сломив голую ветку, похожую на прежние, Беник вдел ее в уздечку той же кобыле и направился к плотам.

Этого не мог предвидеть Яровой. И Юрка, недоуменно глянув, выкинул из-под пиджака вторую голую ветку, предназначенную следователем для Сеньки, как сигнал с нижнего склада.

Парень тут же помчался в зимовье. Одним духом он рассказал Яровому о Бенике.

— Что бы это могло значить? — недоумевал Юрка.

— Мы чуть опередили. Но эта встреча была уже предусмотрена, — смеялся Аркадий.

Он знал, что Беник уже видел обвалившийся берег. По ветке, посланной Клещом, понял, что предстоящая встреча предусмотрена у поселенцев в полном составе.

Сегодня вся тройка встретится в час ночи. Вечером, когда тьма начала сгущаться, на противоположный берег перебрались шестеро. И, затаив дыхание, старались не спугнуть даже птах.

Ночь выдалась мрачная. Темная. Луны не предвиделось. Яровой слышал рядом с собой тихое дыхание лесника. Там, дальше — другие спрятались. А на берегу, в бамбуке — оперативники.

Шло время. Мучительно долго. Яровой то замерзал, то изнемогал от жары. Его знобило. Остались минуты. Вот-вот все должно разрешиться. Но эти минуты были самые долгие.

— Идет, — еле слышно сказал лесник.

— Кто?

— Лодка, — выдохнул старик.

Аркадий насторожился. Он только теперь заметил густой туман, спеленавший все вокруг. Словно из небытия услышал тихий шум лодочного мотора. Он приближался к берегу. И становился все явственнее, отчетливее.

— Давай! — слышит он приглушенный голос и чьи-то тяжелые шаги прошли к деревьям. — Да выходи! Хоть поговорим как свои.

Две тени, как два призрака, прошли к дереву. Туда, где притаился первый.

Яровой напряг слух. Да, он не ошибся в предположениях. Их было трое.

— Ну что? Спешить нам некуда здесь. Надо все обговорить. Верно? — услышал Аркадий голос Клеща.

— А что случилось? — послышался вопрос Трубочиста.

— Как, что случилось? А ты не знаешь? — удивился Клещ.

— Не знаю.

— Ты с Яровым говорил?

— Виделся. Но… Я ни о чем…

— Ты ни о чем! А он уже меня допрашивал. И не где-нибудь. В милиции.

— В милиции? Но ведь ты здесь.

— Здесь. Но туда, скажи мне, по чьей милости я попал?

— Я ни о чем ему не сказал.

— А ты уверен? Ты ж сам за себя поручиться не можешь, — послышался голос Мухи.

— Да он меня ни о чем не спрашивал. Только о работе.

— Ага. Где ты был в марте? Так?

— Да. Я сказал, что работал. Как и всегда.

— Не темни, падла. Про ксивы откуда он узнал? — повысил голос Сенька.

— Не залупайтесь, — вмешался Клещ.

— Он же — шавка. Яровому нас заложил! — заорал Муха.

— Да захлопни хлебало. Если заложил бы, не выпустили б мусора. А то пощупал со всех сторон и утерся. Невпротык оказалось. Да и ни к чему орать. Обговорить надо все. Обдумать, — говорил Беник испросил: — Тебя Яровой вызывал?

— Нет, — ответил Сенька.

— А на деляне был?

— Тоже нет. Не приносила нелегкая. Не было. И «мусора», что на деляне были, только отметили. Всех нас. Разговоров не заводили. И про прораба ничего плохого. Никакого намека я не уловил…

— Ты их сдуру про Ярового не спрашивал? — перебил Беник внезапно.

— На хрен было. Заикнись я, враз заподозрят неладное. Я все вокруг да около крутил. Но нет. Все нормально. Когда уходили, пообещали характеристику хорошую дать.

— Они дадут. В оба кармана и полные руки! Не будь дурак! Это они меня караулили в твоей будке. Ждали, что я туда завалюсь. Вот тогда бы они и сцапали меня и тебя заодно, — говорил Клещ.

— Да, но тогда бы они и к Трубочисту подослали б. Или б давно прижали его.

— А может и следят за ним? Может и вызывали, вниманием не обойдут, — Беник умолк, сказав это.

— Тебя Яровой вызывал? — спросил Сенька.

— Нет. Все спокойно. Никуда не вызывали, никто ни о чем не спрашивал, — послышался ответ Журавлева.

— Но он знает, что мы ездили к «суке»! Это точно.

— Откуда? — ахнул Вовка.

— Раскололся кто-то, — зловеще хохотнул Клещ.

— Кто мог продать? — откликнулся Муха.

— Кто? Может, твой прораб? Кто ж еще? Мой промолчит. Начальничек! А Вовкин и теперь ни хрена не знает. Твой прораб и заложил. Кто ж еще? Его ж в область вызывали, — говорил Бенька.

— Узнавал я. Из-за ревизии его потянули. Верно, пометут. Спрашивал про Ярового. Он говорит, что в глаза не видел. А в ОБХСС нами интересоваться не станут.

— А ты и развесил уши, мудило! Кто ж тебе скажет, что заложил он нас?

— Сказал бы! Я у его глотки нож держал. Просил честно выложить. Колол по всем правилам. Свой допрос на деляне устроил. Если б его из-за нас вызывали — сознался б!

— А твой мастер тоже выезжал в область? — обратился Бенька к Журавлеву.

— Был, — послышался голос Трубочиста.

— Ну?! Чего молчишь, как усрался?

— Так, а что говорить? Он вернулся. Ко мне — какой был, такой и остался.

— К тебе-то мог!

— Ну, а твой тоже в Южном был! Начальничек-то! Мой мне паспорта с рук в руки не давал. Ни хрена не знает. А вот твой! Он и «засыпал». Ему есть чего бояться, — подал голос Трубочист.

— Ему вовсе не светит колоться. Если твоему ни хрена не грозит, — кто он? То мой — всего может лишиться. Сам это понимает. Без моих слов. Потому уверен, что он ничего не сказал. Его хоть голой жопой на угли посади, лучше сдохнет, чем сознается. Я знаю, кому доверять.

— Знаешь, а не ручайся. Прижмут, пригрозят, — вся храбрость вместе с говном выйдет из него. Знаем мы их брата, — мрачно заметил Муха.

— Сами за себя поручиться не можем. Куда уж за кого-то, — вставил Вовка.

— Это ты о ком?

— О нас.

— Кого в виду имел? — понизил голос Сенька.

— Вы сейчас сами себе не верите, — сказал Вовка.

— Тебе бы молчать. Ты первый трепануться мог. За шкуру свою дрожишь, падла вонючая, — разозлился Муха.

— Меня на допрос не вызывали. Не задерживали нигде. И я на него не кидался, как ты — Муха. Походил он вокруг, да около, и смотался с тем, с чем пришел. После того я и не видел Ярового, — защищался Трубочист.

— Что ж ты нам мозги пудришь, что не видел его? Он же прежде, чем Клеща взять, обязательно тебя тряхнул. Ты, Бенька, расскажи ему, о чем Яровой знает, — сказал Муха.

— Знает о многом. О Ереване. Знает, что по чужим паспортам мы летали. Знает и о Гиене. Даже про то, что она до Хабаровска летела с нами. И о деньгах, взятых у нее. Даже номера купюр и то сумел раздобыть. Но тут я, кажется, выкрутился. Но вот насчет ее смерти… Думаю, что не поверил.

— Если б не поверил — не выпустил бы.

— Одно мне непонятно. Как он, приехав из Еревана, докопался до Гиены? Дознался про Хабаровск? Зачем ему это? Он же из Еревана, а Зойка уехала живой. Зачем она ему? — удивился Трубочист.

— Ты что? Не соображаешь? На Скальпа вышел. А доказательств нет, — сказал Клещ.

— Он тебя о нем спрашивал?

— Один раз вскользь упомянул. Вроде ненароком, — ответил Клещ.

— Ненароком! Ха! Этот черт ничего зря не говорит. Дал знать, что ему и о том известно. Но настораживать не стал, — строил догадки Муха.

— Все ясно, он напал на след. Со Скальпа — на Гиену вышел, — ответил Беник.

— А чем докажет? — Встрял Вовка.

— Что доказывать?

— Ну, Скальпа? Положим, были. Ну и что, а «жмуром»[13] не делали. Не видели его.

— Гиена со Скальпом засветилась. Он знает. Потом с нами летела. Вместе. И задавлена. Значит, была причина. От одного до другого дойти — просто, — перебил Клещ.

— А мы скажем, что не убивали. Вот и все, — предложил Трубочист.

— Если не убивали Скальпа, то почему Г иена — «жмур»?

— Не знаем, кто ее грохнул, — стоял на своем Журавлев.

— Зато он знает, во сколько она окочурилась и во сколько мы улетели, — сказал Клещ, понизив голос.

— А почему мы ее убили? — не унимался Вовка.

— Тебе ж сказано, он знает, что она летела вместе с нами, знает о деньгах. О переводе. Деньги ее у меня нашел. В лодке.

— А чего не выкинул? — рассвирепел Муха.

— Некогда было. Гнались они за мной. Удрать не удалось.

— Лодку надо было затопить!

— Подняли бы в два счета.

— Зачем в лодке держал? — злился Муха.

— А куда б я их дел? На книжку? Так это быстрее «на мушку» попасть.

— Спрятал бы где в тайге! Закопал бы в землю. Отдал бы мне! Я б нашел куда спрятать.

— Нашел! Я — фрайер фартовый, а и попух. Не думай, что надежнее меня упрятал бы! Кто знал?

— Надо знать! Раз с тобой он говорил, надо было враз деньги прятать. Улика — хуже говна воняет.

— Я посмотрю, как ты сам закрутишься, когда он тебя вызовет. Я тоже не хуже тебя — взад умен! — вспылил Беник и напомнил: — Веди себя с ним человеком, может и не заподозрил бы ни в чем. А то… На всех тень навел. И упрекаешь. Молчал бы уж.

— Теперь попробуй пойми, кто где сглупил. Одно чую, крепко этот гад за дело взялся. Не миновать рук Ярового нам. Но за себя-то я спокоен. А вот за Трубочиста — нет.

— А я чем хуже тебя?

— Напомнить? Иль как?

— Да, Вовка, с тобой и верно… Мы ж знаем, вместе были. В приступе, в бреду — ты все можешь растрепать. Всех перезаложишь. Конечно, сам того не желая. Болезнь виновата. Но мы из-за нее не должны страдать.

— А при чем тут это? — не понимал Журавлев.

— Видишь ли, твоя болезнь может стать крышкой всем нам. И ты прекрасно все понимаешь. Поговорим, как кенты, — предложил Клещ.

— Тебе, как и Мухе, не миновать допроса у Ярового. Это уже понятно нам всем. Так?

— Конечно, — поддержал Муха.

— И с Яровым ты не отделаешься «темнухой». Он много знает. Пожалуй, слишком много для такой компании, как мы. И ты, Трубочист, не можешь ручаться за то, что не станешь психовать на допросе. И шарахнешься в бред при первом же приступе. Никто из нас троих не может быть уверен в том, что ты на время приступа не останешься в милиции. Ведь нести чепуху ты начинаешь сразу. И этим выдашь всех нас. В бреду ты говоришь всякое. И за то, что с тобой будет, что ты будешь трепать — никто отвечать не может. Всему виной болезнь. Но мы не можем рисковать из-за тебя! — говорил Беник.

— Я не скажу! Ничего не скажу!

— Заткнись! Уж знаем, как с тобой бывает. Сами измотались за дорогу. Наслушались всякого! — перебил Муха.

— Я не буду психовать.

— С ним ни у кого нервы не выдержат. И у здорового. По себе знаю, кто такой Яровой, — перебил Клещ.

— Сам засыплешься, и нас затянешь, — подтвердил Муха.

— А ты знаешь наш воровской закон. Когда могут влипнуть все, кто-то один должен вытянуть кентов, — говорил Клещ.

— Как?

— По нашему закону. Иль забыть успел его? Кто-то один из нас должен взять на себя все.

— Но почему я? — взмолился Вовка.

— А кто?

— Разве я больше вас замешан? Иль больший куш сорвал?

— Сейчас мы не о том говорим. Наш закон говорит, что в случае опасности для кентов, любой должен безропотно принять вину на себя. А ты, как самый ненадежный из нас, из-за здоровья, должен это понять сразу…

— Но почему я?

— Мог бы и я ради кентов взять на себя всю вину за Гиену и Скальпа. Вы меня знаете. Я не темню. Но ведь ты, Трубочист, можешь все испортить. На любом допросе. И выдать не только себя, а и Клеща. Уж положить голову, так быть уверенным, что остальные надежно вывернуться! Что не зря себя вместо них подставил. А ты — заложишь. По болезни. Так вот, поскольку так, на свободе должны остаться надежные, — говорил Муха.

— Но почему я? — тихо удивился Вовка.

— Это лишь одна из причин. Один из законов. Одно и первое условие. Теперь поговорим о втором. И ты его знаешь не хуже нас.

Кенты могут спасать того, кто, оставшись на свободе, сможет не только сам остаться полезным «малине», а и вносить долю за того, кто сел за него. Тебя, скажи, какая «малина» рискнет взять? Кому из кентов ты годишься в напарники? Сколько «малин» ты засыплешь из-за придури своей? Вор, не приносящий доход в общак[14], — изгоняется. А как — тебе и это известно. Ты теперь не можешь быть вором. Именно потому еще — ты должен взять все на себя.

— Но я и так отбыл. И немало. Все из-за кентов! Почему же опять я?

— Клещ тебе напомнил два закона. Но я тебе еще кое-что напомню. Ты знаешь нас. Тебе известно, что Клещ и я «в законе». А ты? Кто ты? Налетчик мелкий. Выручить нас— честь для тебя. Неужели я — душегуб — должен положить свою голову за того, кого в «шестерки» не взял бы! Где ты слышал, чтоб вор «в законе» положил голову за дерьмо. Такое, как ты? Иль забыл, что в прежние времена такие говнюки, как ты, пачками сдыхали за одного «законного»? Чем ты лучше их?[15].

— Да что там уговаривать! Иль забыл, что в законе нашем правило из правил считалось: получил деньги — сделай.

— Ты о чем? — дрогнул голос Трубочиста.

— О деньгах за Скальпа!

— Так он убит.

— Ты его убивал? Ты получил и не сделал! — взъярился Муха.

— Деньги? Я об этом говорить бы не стал! Что деньги? Семь перстней! С бриллиантами и алмазами я отдал тебе за Скальпа! Иль мало заплатил? Иль цена была неподходящая? Да за половину этого — любой бы согласился и сделал! Давно! Без нашей помощи! Не торгуясь. Ты не сделал! Хотя взял цену. И согласился! Ты знаешь, что по нашему закону тебе теперь полагается? — нажимал Клещ.

— У меня ничего не осталось! Я ж говорил! — задрожал голос Трубочиста.

— А я при чем? Я платил! Какое мое дело? Иль по-твоему, проигравшегося могут пощадить лишь потому, что у него нечем откупиться? Где ты о таком слышал? Да, я имел право на твою шкуру, когда увидел тебя там, на приемке плотов. Смылся! Да я из-под земли мог тебя найти. И пришить, как полагалось по закону. Но я дал тебе шанс отыграться. А ты не мог это сделать! Не отработал!

— Я верну долг, — залепетал Журавлев.

— Какой? Деньги? А они в нашем деле были ценностью? Ты забрал у меня самые лучшие перстни! Им цены не было! Можешь ты мне их вернуть?

— Их у меня нет.

— А ты знаешь им цену?

— Знаю, — голос Журавлева был едва слышен.

— Так что ж мелешь? Иль калган твой дурной все перезабыл? Деньги я сам могу за один день все по ветру пустить. Не деньгами силен вор. А ты и свое не сохранил, и мое промотал.

— Я не промотал!

— Меня не касается, куда ты дел взятое! Ты не отработал и должен был сдохнуть. Но я пощадил тебя! Теперь, когда мы сделали то, что должен был сделать ты и дело грозит раскрыться, кто должен взять вину на себя?

— Да что там уговаривать? Любой кент, уже не говоря о тебе, Клещ, Мог убить Трубочиста, узнав, что Скальп жив и этот гнус свое не отработал. Получать умел! Сумей же и рассчитаться, — вмешался Муха.

— Недаром его «в закон» не ввели, — буркнул Клещ.

— Среди налетчиков у меня кентов не было. Не знаю я их. Этот гад — первый, — негодовал Муха.

— Чего вы от меня хотите? — взмолился Трубочист.

— Ты тише. Не ори. Давай договоримся. У нас нет иного выхода, — зашептал Клещ. И все трое поселенцев заговорили приглушенно.

Яровой повернулся боком. Так было слышнее. Ноги, руки затекли. И ныли нестерпимой болью. Аркадий сдерживал дыхание. От напряжения болело все тело, слезились глаза. Нельзя шевелиться. Чем закончится этот разговор? Какие условия поставят эти двое Трубочисту?

— Мы уже сказали, что нужно от тебя. Сам видишь — другого выхода нет. Не завтра, так послезавтра Яровой возьмет тебя за жопу. И — на допрос. И Муху. Этого надо избежать. Этим ты сразу снимешь все подозрения с нас. А «лягавый» поверит, — говорил Клещ.

— Значит, на допросе я должен буду…

— На каком еще допросе? Что ты выдумал? Да Яровой из тебя все, что нужно вытянет. Ему «баки не зальешь». Он тебя враз расколет. Словам не верит. Слишком много улик.

— Значит, вы хотите, чтоб я его убил? — дрогнул голос Трубочиста.

— Тебе это не по силам. Со Скальпом не сладил сам. Яровой тебе не по зубам. Это не по тебе, — рассмеялся Муха.

— А что тогда надо?

— Тебе надо умереть! — тяжело упали слова Клеща, как приговор, как давнее обдуманное решение.

— Мне? Умереть? — зазвенел натянуто Вовкин голос.

— Да, Трубочист. Именно так. А что тебя удивило? Ты по нашим законам должен умереть. Но это еще не все. Я перечислю тебе и другое. Ты ел со Скальпом одну пайку. А тот, кто ел хлеб «суки» — сам «сука». И не должен жить. Тем более, что ты зарабатывал на Скальпе, продавая его кентам, и должен сдохнуть еще раз. И вот почему. Скальп, деля с тобой свою сучью пайку, считал тебя своим и доверял как «суке». Любой честный вор должен был по закону либо отказаться от пайки, либо не закладывать того, с кем поделил пайку. Стучать на того, кто делит с тобой пайку, наказывается по нашему честному воровскому закону — смертью. И еще. Ты не вернул ему пайки, какие он тебе давал, не заплатил за хлеб, чем ты дал бы понять, что рвешь с ним дружбу. Нет! Ты остался должником Скальпа и взял за его смерть. Ты не мог брать эти деньги, пока ты оставался его должником. За одно за это мы могли убить тебя в ту же минуту, когда взял плату за Скальпа. Сам знаешь, должник не имеет права поднять руку на того, кому он должен. Покуда ты был должником Скальпа, не ты, он имел все права на твою шкуру. И еще, когда ты взял плату за смерть Скальпа и не сделал это, ты знаешь, что должен был вернуть взятое у меня. Не мне, так кентам, знавшим мой адрес: они знали, как вернуть мне плату. Но ты не отдал, даже получив дополнительный срок. А значит, пообещал, пусть без слов, закончить свое дело. Убить Скальпа. Но, в этом случае, ты должен был сообщить свой адрес — мне или кентам. И дать знать о своих намерениях. А ты молчал. Молчавший и невыполнивший условий считается вором у вора. За это по нашему закону тебе тоже полагается смерть. Тем более, что за смерть Скальпа я заплатил тебе при свидетелях. И наше с тобою соглашение не было тайной. Принявши соглашение, ты обманул своим невыполнением не только меня, а и кентов, в присутствии которых я заплатил тебе. И за это тебе полагается смерть, — говорил Клещ.

— Да что ты падлу уговариваешь, он обосрался по всем условиям. Убить Скальпа должен был он. Сам. Мы это сделали. А коль дело валится, он обязан по закону принять все на себя. Ведь он за это получил. Так положено, что уговаривать? — злился Муха.

— Ты знаешь, на каком режиме я был. Все письма проверялись. И содержание, и получатель, — оправдывался Трубочист.

— Брось городить. Тут не дурней тебя. Содержание всем до жопы. Важен был твой адрес. А ты его умолчал. И не виляй! — прикрикнул Муха.

— К тому же не забывай, что мне известно, как ты— падла — смотался с приемки. От меня! И знай, что мы тебе последний шанс даем — возможность умереть честным вором. Если ты откажешься, знай, мы уже кой-кому из кентов о тебе сообщили. Сдохнешь хуже, чем Скальп! Это уж точно.

Трубочист молчал.

— Ну что? Нам долго ждать некогда. Время у всех на счету, — торопил Муха.

— Что я должен сделать? — упал голос Вовки.

— Давно бы так. А то ломается. Иного выхода ведь нет. Давай обговорим, что известно Яровому и слепим «темнуху», — предложил Клещ.

— Какую? — обрадовался Вовка.

— Посмертную твою ксиву. Что ж еще, — оборвал его Муха.

— Посмертную… — дрогнул голос Трубочиста.

— А ты как думал? Просто так сдохнуть? Нет. Не выйдет. И давай сюда, ближе! Плакать по тебе некому и некогда.

Поселенцы притихли. Потом заговорил Вовка.

— Он знает о телогрейке. И сказал, что он ее нашел. Это та телогрейка, где я деньги и перстни прятал. Надыбал. Значит, утаивать ни к чему. Не знаю, известно ли ему о содержимом доподлинно. Но искал неспроста. Сам сказал, что в шести километрах нашел от того места, где она была выброшена.

— Что ты об этом думаешь, Клещ? — спросил Муха.

— Раз искал, значит знал, что в ней есть, — угрюмо отозвался тот.

— А что еще он знает? — спросил Муха.

— О совхозе, где на поселении был, — мрачно ответил Трубочист.

— Я по делу тебя спрашиваю?

— Он знает, что я должен вам.

— А знает, за что?

— Не понял. Он как сказал про телогрейку, что там все сохранилось, так я и сознание потерял.

— Это к лучшему, — заметил Клещ.

— Ну, а у меня он ни хрена не узнал. Но о Карагинском, где я раньше на поселении был, тоже знает все.

— Выходит, что у меня он спрашивал больше, чем у всех у вас. Даже, когда клифт достали, тот, что от костюма, спросил — где пуговица? А я и сам не знаю. Сказал, что тебе, Трубочист, давал, и, верно, во время приступа ты ее потерял. Стемнил насчет денег Гиены. Сказал, что сама отдала, что жениться на ней хотел. А про смерть ее ничего не знаю. Ответил, что до гостиницы довел. А дальше не интересовался.

— Много он тебя спрашивал, — озадаченно проговорил Муха.

— Много и знает! — обрезал Клещ.

— Ладно, хватит мусолить без толку. Давай к делу. Двигайся, Вовка. Пиши ксиву. Предсмертную и покаянную, — потребовал Муха.

— Вот, возьми бумагу, — послышался голос Клеща.

— А ручка?

— Карандашом своим пиши, — зажег фонарь Муха и сказал Клещу: — Диктуй!

— Я думаю, что это письмо должно быть адресовано прокурору района, — сказал Беник.

— Почему не Яровому? — не понял Муха.

— Мы на него «бочку покатим», как же ему будем адресовать?

— Ну, давай. Диктуй.

— Пиши! — приказал Клещ Трубочисту. — Прокурору Ногликского района от поселенца Владимира Журавлева, проживающего в селе Ноглики.

— Написал, — тихо сказал Вовка.

— Пиши дальше. Я вынужден покончить самоубийством свою и без того нелегкую жизнь, какую мне здесь, на поселении, непомерно усложнил следователь Яровой. И я вынужден писать это письмо перед смертью затем, чтобы не допускали вы подобных моему случаев с другими поселенцами.

Я отбывал немалые сроки наказания и остался жив даже в тех нечеловеческих условиях. А когда начальство выпустило меня на поселение, зная меня не менее, чем любой следователь, здесь меня вынудил именно следователь Яровой — покончить жизнь самоубийством.

Возможно, я в чем-то и виноват. О том я скажу вам, человеку, знающему поселенцев, и пользующемуся среди них авторитетом. Вам, прокурору, я доверяю все, что могу считать своей ошибкой или закономерным требованием.

— Написал, — сказал Вовка. Клещ обдумывал недолго:

— Я задолжал двоим заключенным, отбывавшим свои сроки вместе со мной. С нами отбывал наказание и человек, из-за которого я получил незаконное дополнительное наказание сроком на десять лет. Из- за этого заключенного, по кличке Скальп, я лишился всего. И прежде всего — своего здоровья. Именно из-за него я перенес нервное потрясение. Из-за него я остался получеловеком.

— Хотя и был говном и паскудой, — вставил Муха.

— Не сей, Сенька. Он ведь почти «жмур», с разницею в минуты. А о «жмуре» паскудно не говорят. Замолкни! — отчитал Клещ и продолжал диктовать:

— И когда стал подходить к концу срок моего поселения, я задумался о своем здоровье, какое нуждалось в лечении. А лечение стоит денег. И я решил, что человек, повинный в утрате его, поможет и восстановить мне его. К тому же я задолжал, как уже говорил, двоим моим друзьям…

— Друг! Туды его мать! Я б таких друзей…

— Не мешай! — уже прикрикнул Клещ. И продолжил: — Естественно, что я обратился к ним за помощью. Найти адрес Скальпа для того, чтобы я мог потребовать с него компенсацию за здоровье. Разумеется, об этом я сказал моим друзьям. Что не имею других намерений, кроме, как тихо и мирно получить свое — за моральный и физический ущербы. Один из моих друзей решил помочь мне найти адрес Скальпа, послав свою знакомую. Вскоре я приехал в Ереван, где проживал этот Скальп, вместе с моими друзьями. Им эта поездка не была нужна. И поехали они лишь из-за меня, сочувствуя мне, зная о моем плохом состоянии здоровья. Из-за моих приступов. Они, эти друзья, еще и раньше помогали мне. И здесь не захотели подвергать опасностям пути.

В Ереване нас встретила женщина, которая по просьбе Беника должна была дать нам адрес Скальпа. Но она пришла пьяная, и я ничего не понял из того, что она говорила… Лишь потом, когда немного протрезвела, она сказала нам, что она возвращалась со Скальпом из ресторана и по дороге ему стало плохо. Это было ночью. Она завела его в ближайший подъезд, усадила Скальпа на ступени и хотела позвонить в ближайшую квартиру, чтобы оказать ему помощь, но только отступила на шаг — Скальп упал. Она хотела помочь подняться, но он был уже мертв.

— А как вы его на самом деле прикончили? — спросил Трубочист.

— Ты о себе думай, зачем чужою смертью интересуешься? — оборвал Беник. И добавил: — Или ты не веришь тому, что пишешь сам? Давай дальше.

— Эта женщина, — диктовал Клещ, — сказала, что боится оставаться в Ереване, так как ее вместе со Скальпом неоднократно видели в ресторане и могут заподозрить в преднамеренном отравлении или еще в чем-нибудь. Сказала, что хочет уехать куда-нибудь подальше. И мои друзья проявили великодушие и к ней, согласившись взять ее с собою. Но по дороге она проговорилась, что путалась со Скальпом, была с ним близка. А ведь ей было велено лишь найти его адрес и не вступать ни в какие контакты. Она нарушила это. И, связавшись с ним, видимо, пила сама без меры и заставляя пить его — сократила ему жизнь, лишив меня возможности получить ожидаемую компенсацию.

В Хабаровске я решил узнать у этой женщины, были ль у Скальпа деньги? Ведь она с ним путалась и, возможно, знала об этом. Сам не знаю, почему, но хотел выяснить, что, возможно, и летал-то я зря. Но когда я спросил об этом ее, она усмехнулась, полезла в сумку, достала оттуда сберкнижку Скальпа и, помахав ею перед моим лицом, сказала: «Послушай, фрайер, вот они, его деньги! Но они мои! Ведь я кто? Я одесская Гиена! Так-то! Из моих рук и мертвые не вырвутся даром. А ты кто? Шпана! Босяк! На тебе даже костюм чужой! С плеча Беньки! Куда уж тебе чужие деньги! Да и зачем они тебе— придурку?»

Была ночь. Я не помню,каквсеслучилось. Знаю, что когда я очнулся, мои пальцы занемели на горле Гиены. Она была мертвая. Я задушил ее неподалеку от скамейки, где мы с нею говорили, куда я ее вызвал из вестибюля гостиницы. Когда я вернулся к друзьям, тоБеник спросил меня, что случилось? Я не сказал ему о Гиене. И о том, как я ее задушил, и за что. Мои друзья ничего не знают. Лишь Беник упрекнул меня за костюм, на котором с мясом была вырвана пуговица. И я не заметил этого сразу. Вероятно, когда я душил Гиену, пуговицу там и потерял, но дело не в ней.

Я знаю, что совершил преступление, что не должен был убивать Гиену, но она убила мою надежду на выздоровление. Я убивал ее, как свою, теперь уже ненужную мне самому, жизнь. Обо всем этом я пишу по нескольким причинам. В смерти Гиены виноват я, но не больше, чем она виновата в смерти Скальпа. Она путалась с ним только из-за денег и получила свое — хотя бы сберкнижку. Я имел право на эти деньги и не получил их. Сберкнижку я оставил Гиене. Ведь все равно я эти деньги не имел возможности получить. И я решил жить, как все. Работать и как-то существовать. Но, приехал в район следователь Яровой. Он стал спрашивать меня о Гиене. Начал грозить тем, что разделается со мной. И сказал, чтобы я не отпирался от убийства Гиены, что ему известно, что не только ее, а и Скальпа убил я. И он об этом тоже знает. А я убил только Гиену. Но говорить о том ему не смог. Начался приступ. Да и что он мог понять о причине моего поступка! И тогда он стал допрашивать моих друзей, которые ничего не знали о случившемся. И не имеют к нему никакого отношения. А следователь ловит их, как преступников, пороча тем самым их не только перед поселенцами, а и перед начальством района, перед милицией, которая должна давать им характеристики после отбытия срока поселения. Но за что? Они работают. Честно. А в случившемся виновен лишь я. Не признался ему ни в чем лишь потому, что, допрашивая меня. Яровой постоянно грозил мне. Но чего он мог добиться? Я слышал не только угрозы, а и реальное их исполнение, когда отбывал наказание в местах лишения свободы. И я, переживший все это, к сожалению не смог спокойно перенести обещаний Ярового «законопатить» меня в те же условия до скончания моей жизни. И оба раза после неоднократных угроз у меня начинались приступы и я попадал в больницу. Я предполагаю, что такие же допросы Яровой устроил и моим друзьям. Мы отбывали наказание, мы видели несправедливости и нарушения. С нами обращались, как с преступниками. И только здесь мы почувствовали себя людьми. И все это благодаря пониманию и условиям, за которым следите и вы, товарищ прокурор. Я прошу вас разобраться с моим письмом. И наказать виновника моей смерти. Так как он пообещал мне не уехать из района, пока не засадит меня как убийцу на особый режим не менее чем на четвертной. Конечно, ему поверят. Он следователь, а я — поселенец. Да еще болен. Я был судим. Но ведь и следствие должно располагать фактами установленными, а не взятыми при показаниях вынужденных, под угрозой. Этим методом пользуются лишь бездарные, грубые люди. А не юристы, призванные разобраться в деталях дела и судьбах людей. Я сообщил вам все. Мне к чему скрывать. Это мое последнее письмо прошу не показывать моим друзьям. Я не хочу, чтоб мертвого они ругали меня за то, что из-за меня пережили немало неприятностей. Но сберегите для жизни хотя бы их. Это моя последняя просьба к вам. Пусть в их памяти я останусь больным человеком, а не тем, кто и здесь — на поселении — причинил им немало хлопот и неприятностей. Они много пережили. И доказали своей работой, что достойны другой жизни, другой судьбы.

— Ну, падла, как в кино брешет! — Ишь, как все складно и жалостливо! — удивился Муха, а Клещ продолжал:

— Я ухожу из этой жизни без сожаления. Ее у меня отняли и юристы, подобные Яровому, осудившие меня незаконно ко второму сроку. Я знаю, они всегда правы. И не хочу умирать на третьем сроке. Я сам умру. Но вы не должны позволить этому следователю, чтоб и мои друзья, а у меня, кроме них, никого нет, не последовали моему примеру.

— Все? — спросил Трубочист умолкшего Клеща.

— Все! Ставь подпись свою. Письмо спрячь во внутренний карман пиджака. Чтобы не подумали, будто подложили. «Жмуров» обыскивают тщательно. А тем более — поселенцев, — заметил Беник.

— Я так и не понял, а почему ты адресовал прокурору района, а не республиканскому? — спросил Муха.

— Ты не понял? Да ведь пока письмо будет идти, лягавый будет продолжать следствие. А наш, прочитав письмо, тут же сообразит, как отстранить Ярового от ведения дела. За день! Понял? И все! Да после такой компры Яровой может вообще вылететь из следователей. К тому же, республиканскому прокурору таких писем тьма идет. Делами загружен. Покуда до нашего письма очередь дойдет! Пока разберутся! А у нашего— особых дел нет. А такого письма никогда не получал. Ты ж знаешь, он человек аккуратный, тут же меры примет. Ну и накроется Яровой. Завтра же будет отстранен от ведения дела. Понял? И никто, и ничто ему уже не поможет, — Клещ рассмеялся.

— Ловко придумал! — похвалил Муха.

— Ладно. Потом радоваться будем! Сейчас давай кончать, — оборвал Беник.

— Нет! Я не согласен! — закричал Вовка.

— Что?! — Муха присвистнул.

— А почему бы не тебе или «Клещу»?

— У Клеща сын есть! — заорал Сенька.

— Тихо вы! Чего орете? Все решено. Кто это тебя подменять будет? Ты деньги наши не сумел в руках удержать. А тайну, сговор, кто доверит? Сход так постановил! И ты, как налетчик, а значит, не вор «в законе», не имеешь права голоса. Это закон всех «малин». Иль забыл? Да Муха за те деньги, какие дал тебе за Скальпа, тоже вылечиться мог. Он от здоровья оторвал. От себя! А за эти деньги он мог себе, знаешь, у любого зэка яйца купить!

— Ладно! Хватит! Чего спорить? Мы за Скальпа пережили свое. А ты из-за денег придурком стал! Чего теперь орешь? Да я тебя своими руками подвешу, если сам не захочешь, — пригрозил Сенька.

— Погоди! Давай подумаем, как ему сдохнуть, чтоб в самоубийство поверили, — перебил Клещ.

— Да как? Пусть удавится.

— Здесь нельзя. Подозрительно. Как он тут оказался, так далеко от дома, все знают, что он с порта не высовывался. Дальше Ноглик нигде не был, — сказал Клещ.

— Ну, отвезти — не проблема. Да только стоит ли душиться? Да и на чем? Вишь какой у него ремень жидкий, не выдержит. Да и короткий. Еле хватит, чтоб петлю для головы сделать. На узел не останется, — бубнил Муха.

— У меня в лодке веревка есть. Буксирная. Пусть на ней вздернется, — предложил Бенька.

— А потом тебя за задницу вздернут. Эту твою веревку не только каждый плотогон видел, а и «мусора», когда лодку осматривали в милиции, — возразил Муха.

— Тогда пусть пиджак с письмом на берегу оставит, а самому камень на шею и в воду, — предложил Клещ.

— Камень ты чем привяжешь? Ремнем его? Так не выдержит. За рубаху — тоже не дело, туда лишь кирпич влезет. И он не утянет на дно.

— Тогда пусть вены перережет себе, — предложил Клещ.

— Дурак! Так это — улика! Вены перерезать ему могли помочь. А если сам — так надо, чтобы он сделал это либо у себя на складе, либо в общаге. А ты поверишь, что он сделает это, а не побежит к Яровому. Нет, я хочу сам убедиться. Сам увидеть. А резать вены за Ногликами, какой дурак станет? — возразил Муха.

— Так он и есть дурак.

— Но лишь временами. Врачи при вскрытии определят, сделал ли он это во время приступа или же нет. Если нет, то на кого подозрение упадет? То-то, — урезонил Сенька.

— Тогда надо сделать вот что. Там за Ногликами, раскорчевку тайги делают. Под строительство дома площадку расчищают. Многие коряги выдернуты, но не вывезены. Пусть он станет в яму, под корягу, ремнем охватит за сук и потянет на себя. Коряга и придавит. Так, что ни один медик по кускам не соберет, — предложил Беник.

— Чепуха! А как его найдут? Кто его пойдет искать? Сам говоришь — время дорого. К тому же риск. Может, не раздавить, а только покалечить. Он и растреплется. А нам и проверить нельзя. Подойди мы глянуть — сдох ли он, следы на земле останутся. Земля-то взъерошена. А подозрение на кого? На нас. Нет. Это не подходит. Надо, чтоб на виду. Чтоб враз заметили. И без подозрений, — говорил Муха.

— А как?

— Я думаю, нехай он сдохнет как белка.

— Не понял.

— А и понимать нечего. Белка, когда ей жрать нечего, в развилку меж сучками головой сунется и будь здорова!

— Какие же сучки Трубочиста выдержат? Он хоть и дохлый, но не белка, — возразил Клещ.

— Не белка. Иначе бы не сидели тут с этой падлой. Да только дерево такое имеется. Прямо у Ноглик. На берегу реки. И сучья в мою руку толщиной. Как вилки торчат. Приметил, когда сюда меня везли. И потом, когда из Еревана возвращался. От земли они невысоко. Подтянуться можно запросто. Или на пенек, что под сучьями стоит. В аккурат на рост Трубочиста. Встанет, вденется. Оттолкнется от пенька. И готов. Нам с реки будет хорошо видно. Метрах в десяти — не больше. И сбежать не сможет, — предложил Муха.

— А если горло не передавит?

— Передавит. Мы проследим. Суки там крепкие. Любого выдержат. В крайнем случае я еще за ноги дерну для верности. Под деревом бамбук растет. Молодой. Через час распрямится. И запаха не даст. А нам — надежно. Коли сбежать вздумает, своими руками его в развилку всажу, — пообещал Сенька.

— Ну что ж. Давай так, — согласился Клещ.

— Давай поживее, чтоб к утру успеть вернуться, — торопил Муха.

— Да. Только я прихватил бутылку. Для этого дурака. Пусть простится с жизнью, выпьет напоследок за смерть свою. Для храбрости. И для медиков. Чтоб не искали приступ. Чтоб, отчаянье нашли.

— Молодец! — похвалил Муха.

— Пей! Из горла! — сунул бутылку Журавлеву Бенька.

Яровой слышал, как застучали зубы Вовки о горло бутылки.

— Пей! Не тяни! — торопил Муха.

Через несколько минут пустая бутылка полетела в кусты. Аркадий вздрогнул, хорошо, что никого не задела.

— Вставай, пошли! — послышался голос Клеща.

— Живей! Ну! Чего раскис? Иль обосрался? — хохотнул Муха и все трое направились к берегу.

И тут же ночную тишину разорвал пронзительный крик сороки. Сигнал, поданный лесником. Это его толкнул в бок Яровой. Поселенцы на секунду замерли.

— Стоять на месте! — кинулись к ним оперативники.

Клещ тут же кинулся к лодке. Но оперативник сбил его. Надел наручники. И, оглушенного, связал. Муха заорал по-звериному:

— Продал лягавым! — и прыгнул к Трубочисту. Но пудовый кулак его опустился на голову Юрки. Откинутый в сторону, Трубочист плакал пьяными слезами, не понимая, что лучше для него — смерть или спасение.

Оперативники долго боролись с Сенькой. И лишь старый лесник, вовремя подсунувший под ноги Сеньки корягу, навалился на упавшего, заломил ему руки. Оперативники быстро надели на них наручники.

Три лодки, дружно вздохнув моторами, вскоре отчалили от берега. И побежали по воде вниз. К Ногликам. Аркадий сидел в лодке. На дне ее, проклиная все и всех, лежал Муха. Рядом вздрагивал всем телом Трубочист. В первой лодке везли Клеща.

Да, не подслушай Яровой этот разговор, в присутствии свидетелей, вряд ли удалось бы ему закончить расследование. Он это понимал. Преступники оказались умнее, чем можно было предположить…

Вот Трубочист, кажется, трезветь начал. До него понемногу стало доходить все случившееся. Он на холодном ветру вытирал мокрое лицо и со страхом смотрел на Муху, крутившегося на дне лодки. Тот ругался так, что Вовка вздрагивал, а оперативники надрывали со смеху животы.

Яровой не слушал. Он думал о своем. Ведь вот и в засаде узнал о многом. Но ни Муха, ни Клещ не сказали, как убили они Скальпа. Но убили! Это уже вне сомнений.

Но как убили? Это предстоит установить и доказать. И сделать это тяжело! Ведь спасенный от смерти Трубочист ничего не знает о тайне убийства Скальпа, да и о смерти Гиены ему вряд ли что известно.

Яровой смотрел на Вовку. Тот угнул голову. Обхватил ее руками. Словно от ударов прикрывал. Плечи Трубочиста будто судорога передергивала. А Муха все кричал. До слуха Ярового донеслось

— Продался, падла! Сука припадошная! Кентов сыскал?! Снюхался! Ничего! Вместе отбывать будем! Там все с тебя взыщется! И это…

— Молчать! — приказал ему следователь.

— А ты мне рот не затыкай, гнус проклятый. Я еще не на суде. Там посмотрим, чья возьмет, кто из нас закрутится. За наручники, надетые до приговора, еще отвечать кое-кому придется. Не вы одни грамотные, падлы лягавые!

На следующий день Яровой с утра пошел к прокурору района. Тот встал навстречу Яровому. Долго жал руку.

— Я вам письмо тут принес. Жалобу на меня, — достал следователь письмо Трубочиста.

— Жалобу? Интересно. Дайте познакомлюсь, — взял он письмо и пробежал глазами по строчкам. Яровой внимательно следил за выражением его лица.

Вот брови прокурора сдвинулись, образовав одну кустистую злую полосу. Потом складки прорезали лоб.

Прокурор прошел за свой стол. Сел грузно. Читал медленно. Перечитывая иные слова снова. Руки его нервно переворачивали страницы. Вот и скулы заходили. Прокурор явно досадовал. Дочитав письмо, он отложил его в сторону. Холодно, отчужденно посмотрел на Ярового и процедил сквозь зубы:

— Да, не завидую я вам, товарищ Яровой, нас на севере за такие вещи по голове никого не погладят, — потряс он письмом и продолжил:

— Я вынужден потребовать от вас прекращения следственных действий по делу. Мне надо связаться с прокурором области. Изложить ему все произошедшее, а уж он, в свою очередь, созвонится с прокурором вашей республики. Пусть они решают, как быть дальше. Но я не позволю, чтобы в моем районе следователи работали как частные детективы! У нас каждый человек находится под охраной закона. И этот закон, смею заметить, стоит на защите прав и интересов каждого. Вне зависимости свободный это человек или поселенец. Работает он на пользу государству и обществу — значит, это человек нужный нам. И ни вы, ни я, не смеем преследовать людей за прошлое всю жизнь! Наказание отбыто! Человек исправился! И стыдно вам — юристу, работать так топорно! Простите, но я был гораздо лучшего мнения о вас! — лицо прокурора побагровело.

— А чем вызвана перемена мнения? Как? Вы еще не понимаете? Не осознали всю тяжесть случившегося? Шутить изволите? Но с чем? С человеческой жизнью? Плохие у вас были учителя! И начальство! Я этого не оставлю без последствий! Вы опозорили не только себя, а и меня. И всех юристов нашей системы. Я не смирюсь! У меня громадный стаж и опыт в работе! И ни одного черного пятна на моей совести за все эти годы! Вы ни разу не советовались со мной со дня приезда. Вы лишь утверждали! Не зная ни людей, ни наших условий. Вы что ж, считаете, что ваша подготовка выше моей? Вот вам и результат за вашу самонадеянность!

— А что за результат?

— Человека не стало! Жизни! На страже которой мы стоим! Иль интересы вашего, так называемого, дела выше жизни человеческой? — подскочил прокурор. И продолжил, теряя над собою контроль: — Если даже учесть, что Журавлев и убил эту Гиену, о которой он здесь пишет, так это он сделал в невменяемом состоянии, за что не мог быть подвергнут уголовной ответственности. Или вы и этого не знали? Достаточно было поговорить с его руководством, с врачами!" Они в курсе его состояния! — прокурор схватился за телефон.

— Куда вы намерены звонить?

— Чтоб оперативная группа приступила к поискам трупа!

— Да не беспокойтесь! Он в камере предварительного следствия!

— Кто?

— Журавлев!

— Живой?

— Трупы бывают лишь в морге. Конечно, жив, — холодно заметил следователь.

— А как же письмо? — опешил прокурор.

Яровой рассмеялся.

— Вам отказала логика. Не обижайтесь. Но вы не учли, что письмо это принес вам я сам. И не волновался.

— Я ничего не понимаю, — обмяк прокурор и устало сел на стул.

Аркадий вкратце рассказал ему о ночном происшествии.

— Да-а, — сконфуженно опустил лицо прокурор и спросил:

— Так как же вам все-таки удалось раскусить их?

— По веткам. Они назначали друг другу встречи ветками. Их было несколько. И мне удалось детально изучить каждую. И помеченные бревна.

— Расскажите подробнее, — попросил прокурор.

— Ветки были разными. Я сопоставлял их со встречами. За поселенцами следили. Так вот, когда от Сеньки на нижний склад шла ветка с листьями, значит Мухе было что рассказать. Если шла сухая ветка— сигнал опасности. Будь Беник начеку! Но последняя не была сигналом к встрече. Ветки с листьями тоже были разные. Если листья были с правой стороны, то встреча была на правом берегу. А с левой — значит на левом. Ветка внизу пол острым углом обрезана, чтоб не спутать, какой стороной к глазам повернуть.

— Ну, а время?

— И это узнал. В середине ветки оставлялось столько листьев, на какое время назначалась встреча, — улыбался Яровой.

— А тогда зачем Беник ветки посылал? — не понял прокурор.

— О! Они имели большое значение!

— Какое же?

— Ведь эти встречи зачастую назначал сам Клещ. Знаки те же. Но несли они и другую нагрузку.

— Какую?

— Иногда он вносил поправку во времени встречи. Обрывая листья. А если посылал голую ветку — значит, согласен с условиями и придет на встречу. Но это в том случае, когда он получал ветку от Мухи. А если сам посылал голую летку, значит, есть очень важный разговор. Грозит опасность. Надо обсудить. Время сбора — то же, что и предыдущей встречи. Сколько на ветке было ответвлений, столько человек и встречалось. Я лишь последнюю ветку Клеща увидел с тремя ответвлениями. Голую. До этого были по два.

— А бревна со знаками? Что они значили? Какую нагрузку несли?

— Это все отражено в протоколе следственного эксперимента, — ответил Яровой.

— Я не из праздного любопытства спрашиваю вас об этом. Поймите меня правильно. Ведь я не буду изучать это дело. А в работе вдруг случится подобное, буду знать для себя. Ведь я столько лет здесь, а ничего подобного не слышал ни от кого. Вам же за такой мизерно короткий промежуток времени посчастливилось раскрыть столь многое — не скрывал удивления прокурор.

— Бревна со знаками не служили сигналами к встрече. Они отправлялись в те дни, когда я говорил с начальством. В частности, с мастером, с лесником. Ставилась стрела. Это значило— угроза. И засечки. Говорил с одним — одна засечка. С двумя — две засечки. Вот так. И Клещ знал, а также Вовка, что я нахожусь на деляне у Мухи. Но, к тому же, если с бревном шла ветка, значит Сенька знал, о чем я говорил с прорабом или с другими людьми. Подслушал или выспросил. Все несло свою нагрузку.

— Ну, а как же Вовка? Его посвящали в курс событий?

— Далеко не всегда.

— Почему?

— Они ему не доверяли.

— Позвольте, но как же это? Не доверяли и взяли с собой в Ереван? — не верилось прокурору.

— Именно так. Но ведь он хоть и ездил, но так и не знает, как был убит Скальп, кто задушил Гиену.

— Тогда зачем его брали?

— А чтоб в случае провала сделать вот это, — указал Яровой на письмо. И добавил: — Подставить хотели. Одного из всех троих. Единственным виновником случившегося. Как бы им это удалось, если бы не засада, не мне вам напоминать…

Прокурор, устыдившись, отвернулся. Он растерялся, не зная, как загладить свою вину перед следователем.

— Я хочу получить у вас материалы закончившейся ревизии, — переменил тему разговора Аркадий.

— Мы уже возбудили уголовное дело против должностных лиц леспромхоза, участка сплава и порта!

— Мне нужен дубликат акта ревизии, — уточнил Яровой.

— Это уже готово. Я приготовил для вас все необходимые документы, — протянул прокурор папку с бумагами.

Яровой поблагодарил.

— И еще я хочу вам сказать, что санкцию на арест задержанных вами троих поселенцев я не могу дать, поскольку дело находится не в производстве моей прокуратуры.

— Об этом не надо беспокоиться. Санкцию на арест и этапирование я получил от своего прокурора по телеграфу. А вот конвой для этапирования арестованных в Ереван, конечно, понадобится.

— Я немедленно свяжусь с милицией. Конвой будет обеспечен, — взялся прокурор за телефонную трубку.

— Подождите одну минуту, — остановил его Яровой.

— Что?

— Верните мое письмо Журавлева, — сказал следователь.

— Вот. Возьмите. И извините меня…

Уходя из кабинета. Яровой слышал, как звонил прокурор в милицию:

— Выделите конвой! Да! В Ереван! Нет, троих мало. Да, пятеро, пусть пятеро! Да кого покрепче, помоложе! На всякий случай! Чтоб и не подумали о побеге в пути!..

…Сегодня Яровой улетал с Сахалина. Последний день… Последние часы…

Прощай, Север! Пройдены трудные тропы твои. Тропы жизней и судеб человеческих. Ты многое подарил и показал. Многому научил. Долго проверял и присматривался. Ты был разбойником, отбирающим жизнь, и верным другом. Ты учил терпению и мудрости. Ты научил любить и ценить жизнь.

Спасибо тебе, Север, за седую мудрость твою. За то, что избранником природы ты делаешь отбор сильных натур и характеров. И не жалея, не щадя, легко расстаешься со слабым. Спасибо, что учишь ценить, в сто крат сильнее — дружбу человеческую и жизнь. За чистоту твою! За силу! За сердце большое и щедрое. За испытания и спасения. За вечную молодость твою…

Медленно, словно нехотя, пошел самолет за взлетную полосу, важно покачивая крыльями. Вот и все. Далеко внизу остался укрытый туманом остров, словно прячущийся от чужих глаз. Самолет летел навстречу солнцу.

ПОДСЛЕДСТВЕННЫЕ

Прокурор республики, услышав из кабинета голос Ярового, поспешно вышел в приемную. И, изменив давней военной привычке, что всегда бывало при его встречах с Яровым, обнял его, как друга. Торопливо провел его в кабинет.

— Жив! И вроде ничуть не изменился! А? Все, как прежде! — улыбался прокурор.

Аркадий знал, этот человек никогда и никому не лгал. Аккуратный, всегда подтянутый, деловитый, он не любил лишних слов» И, как военный в прошлом, ценил в людях, в своих работниках дисциплину, четкость в работе, сдержанность. Некоторые считали его непомерно требовательным, излишне педантичным. Возможно, не без оснований…

Но сейчас он был обычным человеком. Где-то в душе оттаяло. Он искренне был рад встрече и не скрывал этого. Он питал издавна особую симпатию и уважение к Яровому. Любил его настойчивость, умение быть принципиальным в любой полемике, в любой ситуации…

Вот и теперь… Тот же Яровой. Внешне ничто не изменилось. И в то же время стал молчаливее. Не торопился говорить. Стал сдержаннее, чем был. Взвешивал каждое услышанное слово. С ответом не спешил.

— Устал ты, Аркадий. Видно, Север сказался. И все же завтра доложи мне о своем деле.

— Зачем завтра? Я для этого и пришел, — улыбнулся Яровой, — готов хоть сейчас.

— Ну что ж. Я не хотел тебя торопить. День, два могли бы и подождать. Но все ж, если по-человечески честным оставаться до конца, мне и самому хотелось бы поскорее узнать все подробно о твоей командировке. О деле. Я ведь по-хорошему завидую тебе. Все ж, что ни говори, такое дело по плечу только выдающемуся криминалисту. А в тебя я всегда верил. Ну, расскажи. Все подробно. Мне все хочется знать. Я никогда не бывал на Севере. А теперь вот с тобой похожу, — грустно улыбался прокурор.

Он внимательно слушал рассказ Ярового. Молчал. Не перебивал вопросами. Они не замечали времени.

Лишь секретарь неподдельно удивлялся. Никто так подолгу не задерживался в кабинете у прокурора. А когда Яровой закончил доклад, прокурор сказал тихо, словно самому себе:

— Мудрено было выдержать. Еще труднее — до конца распутать это дело. Ну что ж, Аркадий, отдохни немного и за работу. Сам понимаешь, сроки поджимают. Заканчивай это дело. Работы у тебя еще много. А об успехе нам может сказать только суд своим приговором.

… В следственном изоляторе Ярового знали в лицо. Он попросил дежурного привести Беника.

Клещ вошел в кабинет спокойно, уверенно. Лишь бледное, усталое лицо выдавало беспокойство. Не спал Беник. Под глазами впадины потемнели. Он глянул на Ярового, усмехнулся.

— Садитесь.

— Посижу, торопиться некуда.

— Я вызвал вас для предъявления обвинения, — сказал Яровой.

— Ого! — передернулся Клещ.

— Вы обвиняетесь как соучастник убийства Авангарда Евдокимова. Обвиняетесь также в умышленном убийстве Зои Русаковой и в покушении на убийство Владимира Журавлева.

— Хватит, — прервал следователя Клещ. — И так понятно, в чем ты меня обвиняешь.

В кабинете повисла тишина.

— Если суть обвинения понятна, приступим к вашему допросу в качестве обвиняемого, — сказал Яровой и спросил: — Признаете ли вы себя виновным?

— Еще чего захотел? Конечно, нет!

Аркадий предвидел такую реакцию. И не ошибся.

— Я никого не убивал. И не собирался убивать. Скальпа — в глаза не видел, — говорил Беник.

— Ну, а как вы объясните ваши действия по отношению к Журавлеву?

— Пошутили мы. Хотели испугать Вовку. А на самом деле все было так, как написано в письме.

— Но он о смерти Скальпа писал под вашу диктовку.

— Потому что ни мы, ни он не знаем, как он сдох, — ухмылялся Клещ. — Об этом знает только Гиена.

— Это ваша легенда. Но она рассыпалась. Есть улики, — говорил Яровой.

— А чего спрашивать тогда? Вот и доказывай. По уликам.

— Вы сами отягчаете свою вину.

— Я? Нисколько. Вот ты говоришь, что Скальп убит. А как он убит? Я его ножом зарезал или пристрелил? Какие у тебя имеются доказательства? Как я его загробил — если, к примеру, я его «жмуром» сделал? От чего он загнулся? Какие следы есть?

— Он убит без следов. Иным способом. Вы довели его до разрыва сердца.

— Как? Он что? Бабушка-старушка, чтоб над ухом кашлянуть, а он и подох? Его доведешь! Да и кто тебе поверит? Ты в суде докажи это. Тебя засмеют и никто не поверит в эту чушь! Довели! Он, что — баба? Да не трогали мы его! Успокойся! Я тебя понимаю, ты потратился в командировке. Теперь оправдать надо все расходы любыми путями. И начальство требует. Не докажешь — наказать могут. Вот ты и «колешь» меня. Ведь это так! Я понимаю. Давай договоримся, как люди. Так и быть, выручу я тебя. Хоть ты мне не кент. Возьму я на себя Вовкину Гиену. Выручу и его. Мне не впервой. И то потому лишь, что сам он, не доживет до конца срока. На его придурь никто внимания не обратит. Враз в «шизо» закатают. Да и не доказать тебе без моего чистосердечного признания, какое лишь как услугу тебе сделаю. С придурка спроса нет. Суд не очень тебе поверит. А других доказательств нет. Но и ты будь мужиком. Скальпа не клей.Я его в глаза не видел. И про случай на реке не вспоминай. Пошутили мы. Может не по-твоему. Жестоко. Но убивать Вовку не хотели. Оставь это в стороне. А Гиену возьму на себя. За нее много не дадут. От силы, червонец. Отбуду по половине — пять лет. Но ты отметь мое признание в деле, чтоб обвинитель не требовал особый режим. Пусть строгий останется. А в деле отметь, что я сам тебе все рассказал о Зойке. Я что-нибудь придумаю насчет нее.

— А зачем тебе это, если ты не убивал? Мне компромиссы не нужны. Трубочист в них тоже не нуждается. Мне нужны показания, но не «липа». Не услуги, — усмехнулся Яровой.

— Значит, не согласен? Дело твое. Мне так еще лучше. Но знай, всех нас тебе выпустить придется. И нести ответственность за необоснованный арест и этапирование, за содержание нас под стражей. И все расходы, в том числе и наши вынужденные прогулы — будут вычтены из твоего кармана. А наши заработки— не твои. Год без хлеба сидеть будешь.

— Хватит торговаться! Здесь не базар! — встал Яровой и спросил — Показания по обвинениям, предъявленным вам, будете давать?

— Отчего же, буду.

Следователь сел за протокол допроса.

— Итак, мы поехали в Ереван, чтобы помочь Вовке в дороге. Он хотел лететь, мы не решились отпустить его одного. Там он встретился с Гиеной, она сказала, что Скальп уж «жмур». Подох. Мы ее взяли с собой, потому что Гиена хотела убраться куда-нибудь подальше от подозрений. А в Хабаровске Вовка придушил ее во время приступа, — говорил Клещ.

— Это мне знакомо по вашему письму, — сказал следователь.

— А при чем письмо? Так было на самом деле. Ты же хочешь знать правду. Я тебе и говорю, как было, — не смутился Клещ.

— Мне уже известно, как было. Вот, подпишите в протоколе свои показания.

Клещ взял ручку и, не читая, стал писать: «Прошу отстранить следователя Ярового от ведения дела, поскольку он — заинтересованная сторона и не может быть объективным в расследовании. Однажды он упал с моего плота в воду и решил, что я это ему подстроил. И расследует дело так, чтобы я был осужден. Прошу назначить другого следователя», — Клещ отодвинул протокол. Аркадий прочел. И не смог скрыть улыбки.

— Старый прием, Беник. Однажды, с Трубочистом, это могло удаться. Но не получилось. Зачем повторять ошибки?

— Послушай! Пусть это мне не удалось. Но знай, что на суде я раскрою твое лицо. Знай это! Ведь это из-за тебя у Вовки со здоровьем стало плохо. Он уже вылечился. Стал забывать прошлое. А ты его снова сделал придурком. Именно ты! Оба твои допроса закончились для него больницей! Из-за тебя он возвращается в прежнее состояние. Значит, так нужно тебе! Ты думаешь, что в этом положении он даст нужные показания, в которые поверит суд? Не забывайся, Яровой. Мы поставим тебе в вину не только нелепость тех показаний, которые нельзя принимать в расчет, а и преднамеренное усугубление болезни, вернее ее возобновление у Вовки! И ты ответишь за это!

— Послушай, Клещ, ты нервничаешь и теряешь над собой контроль. Весь твой арсенал исчерпан. Ты говоришь, что я опираюсь на показания Журавлева в расследовании этого дела? И не знаю, как и кем был убит Скальп? Ты зря отказался выслушать весь текст постановления о привлечении в качестве обвиняемого. Прочитай его и сам убедишься, что мне все известно!

Беник читал. Вначале его лицо исказила злоба. Потом глаза его беспокойно забегали. Лицо побледнело. Клещ замер на секунду. И… в один миг разорвал документ в мелкие клочья. На лбу Беньки испарина появилась.

— Вот цена твоим басням! Возьми! Сочини другие! Сказочник! Не мог правдивее придумать! — кричал он.

Яровой хотел было потянуться к кнопке, чтоб вызвать конвоира, но Клещ сказал, рассмеявшись:

— Торопишься? Поговорим без ксив. Они для меня плевок! Так вот знай! Я тебе перед судом такое устрою — век помнить будешь. Я жизнью не дорожу. Но и даром не отдам. А если и придется, то уж такую «ксиву» после себя оставлю, что никто и ничто тебе не поможет. Жизни не будешь рад! Запомни это! Ты можешь приказать, чтоб мне карандаша не давали, бумаги. Так я своей кровью на стене напишу все, что нужно. И тебе жизни не будет после этого! — кричал Клещ.

— Пока ты находишься в камере следственного изолятора, до суда ты ничего не сможешь сделать с собой. А дальше — дело твое. Жизнь каждого в его руках. Потом распоряжайся ею, как хочешь. Меня ты не запугаешь. Если ты не захочешь жить, почему я об этом должен беспокоиться. А кричишь и угрожаешь потому, что понял — дело раскрыто без твоих показаний. Они мне уже не нужны. Я соблюдал процессуальную форму. Вот и все. Отступать тебе уже некуда, — говорил следователь.

— Ошибаешься, Яровой! Я устраню тебя! — зловеще прошептал Клещ и, рванув на себе рубашку, заорал: — За что?! Я не виноват! Остановись, Яровой! Не убивай, — бился Беник головой о стенку, рвал кожу на своем лице. Стучал ногами.

— Хватит, Беник! Концерт окончен! Посмотри сюда, — указал он на окошко, из которого смотрели на Беника глаза понятых. Клещ сразу утих. Сел на табурет.

— Богатый у тебя арсенал. Но методы староваты. Ну что же, любопытно было встретиться еще раз с тобой. Поговорить. Ну, а теперь — все! — Кстати, я забыл сказать… — начал Клещ.

Яровой, едва не нажавший кнопку вызова конвоя, подождал.

— А что мне грозит? — спросил Беник.

— Соучастие в убийстве с особой жестокостью по первому эпизоду, убийство с целью скрыть ранее совершенное преступление — по второму, покушение на убийство с той же целью — третий эпизод.

Поджог, а также нарушение режима поселения — по совокупности. Методом поглощения — сам понимаешь… Статья от… и до… Но я не суд. Я не решаю, — ответил Яровой. И добавил: — Конечно, будет учтено, что эта судимость не первая.

— Но у меня сын! — простонал Клещ.

— Знаю. Ребенка и мне жаль. Как человеку, жаль, — вздохнул Яровой и нажал кнопку.

— Яровой! Но ведь он один у меня!

— Раньше, Беник, надо было думать. Раньше.

Следующим предстоял допрос Мухи. Аркадий знал, что это не Клещ и, взвесив все, подготовился…

Муха вошел тяжело. Грузно сел на табурет, молча слушал. Следователь объявил и разъяснил, в чем он обвиняется. Перечислил доказательства. Сенька будто прирос к табуретке. Внешне никак не реагировал на слова Ярового. Но слушал внимательно.

— Признаете ли вы себя виновным в предъявленных вам обвинениях? — спросил следователь.

— Признаю в том, что был дураком и не пришиб тебя на деляне. Виновен! Да ты мне не морочь мозги! Я не дурней тебя! Я на суде скажу, как ты вымогал показания против нас у начальства! Как грозил прорабу и леснику! Как подкупил Юрку и наобещал ему всякое! Грош цена твоим доказательствам! Кто помогал тебе? Я не скрою! Все скажу. Мне известно, как ты грозил Вовке посадить его. И в больнице сказали, что нервное потрясение наступило в результате психического воздействия. Клещ у санитара «скорой помощи» все выведал…

— Журавлев обследован комиссией судебно-медицинских экспертов. И ни вы, ни я, а лишь суд будет решать — принимать его показания в счет или нет. Кстати, он их еще не давал. Так что оставим Журавлева в покое. К вашему допросу и к раскрытию преступлений он не имеет никакого отношения, — сказал Яровой.

— Я заявляю ходатайство следствию, — мрачно сказал Муха.

— Какое? — удивился следователь.

— Когда Бенька пошел с Гиеной к гостинице, за ними вышли трое мужиков. Мне они показались подозрительными. И они вернулись в зал ожидания аэропорта позже Клеща, — говорил Муха.

— Значит, вы заявляете ходатайство об установлении и проверке их личностей? Так я вас понял? — спросил следователь.

— Да.

— Я вынужден отклонить ходатайство.

— Почему?

— Все пассажиры, а их, в тот день в Хабаровске было сорок шесть человек, проверены. Повторную проверку проводить нет необходимости. Посторонних, а именно провожающих или горожан, в это время в порту не было. К тому же, из оставшихся кроме вас мужчин-пассажиров — шестеро были престарелыми пенсионерами, а девять — малолетние. Еще трое — сопровождающие грузов, которые не покидали диспетчерскую порта, ожидая вылетов, а пятеро — вылетели раньше, чем была задушена Гиена. В гостинице порта останавливаются лишь матери с грудными детьми.

— И ты думаешь, что раскрыл дело? Что тебе удастся засадить нас? Но я не Клещ, не одессит-интеллигент! Я — «Муха!» — встал Сенька во весь рост. — Я не таким, как ты, сворачивал шеи. Из моих рук зверь не вырывался! Ты меня засадить вздумал? Да я тебя пришью и ни одна экспертиза не поможет тебе! Ты не успеешь нажать кнопку. А и успеешь, они опоздают! Ты что ж, падла, с нами шутить вздумал? — подходил Муха.

Глаза его наливались кровью. Громадные волосатые кулаки сцеплены в кувалды. Яровой смотрел на него.

— Прощайся с жизнью, паскуда! — подошел Сенька почти вплотную к Яровому.

— Стоять! — раздалось внезапно с порога кабинета. И дюжие конвойные, опередив рывок Мухи, быстро увели его из кабинета.

…Допросы. Они закончились. Теперь уже не будет встречи с Клещом и Мухой. Заключение экспертов дало возможность сделать выход на место происшествия с участием Журавлева. Неожиданно для Ярового Вовка оказал ценную услугу. Появились дополнительные вещественные доказательства убийства Евдокимова. Следователь перечитывает заключение экспертов:

«Журавлев страдал провалами в памяти только во время приступов. Помимо них события помнит, но руководить своими поступками во время пребывания в марте в Ереване не мог. Память механическая. Наблюдалась психическая подавленность. Проведен курс лечения. В настоящее время провалов в памяти не наблюдалось. Наметилась психическая уравновешенность. Может быть использован, как свидетель, при даче показаний. В настоящее время может руководить своими действиями…»

Яровой принимается за составление обвинительного заключения. Скоро он передаст его вместе с делом на утверждение прокурору республики. Дело получилось объемистое. Три больших тома. Их будут изучать тщательно, детально. Это знает Яровой. Будут изучать государственный обвинитель, судебная коллегия и защита.

Дело… Оно, как детище. Давшееся громадными, нечеловеческими усилиями, риском и переживаниями, бессонными ночами и размышлениями. Сколько дорог и судеб человеческих прошло перед глазами во время следствия. Все они остались в памяти Ярового на всю жизнь.

«Нет, ты не сядешь за описательную часть обвинительного заключения, покуда живы эмоции, пока они дают тебе о себе знать. Оценки событий, преступлений Мухи и Клеща не должны быть связаны с тем, что пережито тобою — Яровой. Они виновны в преступлениях, но не в трудностях раскрытия. Пусть твоя объективность, Яровой, не будет подвержена влиянию личных переживаний…»

Закон… Яровой опять подходит к окну, волнуясь. Но ведь государственный обвинитель, да и суд, вероятно, тоже будут недоумевать, почему это я, арестовав троих поселенцев, лишь двоих признал виновными в совершении преступления. А Владимира Журавлева, лишь свидетелем по делу. Многие ли, все ли помнят, что такое эксцесс исполнителя? Все ли смогут проникнуть в суть, понять и поверить? Не окажется ли Вовка для них таким же преступником, как Муха и Клещ?

Конечно, нелегко доказать, что человек мог совершать какие-то поступки и в то же время не мог ими руководить. Но это было именно так. Ведь Журавлев согласился на свою смерть, писал письмо под диктовку помимо согласия. Его сопротивление было сломано теми, кто держал его жизнь в постоянной опасности и страхе. Его, больного, принудили к этой поездке. И, связав страхом внушенного соучастия, постоянно грозили расправой.

Журавлев… Яровой вспоминает недавнюю встречу с ним. Правда, он еще не прошел ноющего курса лечения. Но перемены уже налицо. Он уже спокойнее говорил обо всем, что помнил из случившегося. Помогал следователю. Но прошлые провалы в памяти были отчетливо видны. Вовка теперь понимал всю тяжесть содеянных Веником и Сенькой преступлений и тяжело переживал.

Яровой был уверен в его невиновности. Но как поверят в это суд и государственный обвинитель? Доводы! Факты! Они должны стать неопровержимыми доказательствами правильности твоих утверждений.

Вовка… Трепещут на дереве листья, радуясь жизни, теплу, солнцу. Как хорошо жить! Жить! И чувствовать себя человеком! Не знать за собою черных следов. Знать, что ты нужен кому-то на этой земле! Знать, что тебя очень ждут где-то люди!

Вчера с Камчатки, из Соболево, пришло письмо от работников животноводческой фермы. Там Журавлев работал год[16]. Люди — обычные доярки, пастухи, старому и заведующий фермой, просили передать им Вовку на перевоспитание. Просили суд и следствие учесть то, что Журавлев хорошо работал.

Этим людям была не безразлична судьба человека. Яровой вспоминает их зримо. Они проходят перед его глазами с их рассказами о Вовке. Вспоминаются слова старика-сторожа: «Володюшка любил сказки. А то как же? У кого жизнь была нелегкою, тот, как дитя, верит, что доброе, хоть и обошло его, зато других не миновало». Не о каждом такое могли сказать. Не в каждого поверить.

Яровой садится за стол. Все! Все обдумано. Все решено. Ровные, четкие строчки ложатся на бумагу. В них ни одного лишнего слова, ни намека на эмоции, ни грамма сентиментов. Сухая объективность. В ней нет места пережитому.

Шелестит перо по бумаге. Исписанные листы ложатся аккуратно. В кабинете царит тишина. Тихо! Не шуми, не смейся под окном озорным мальчишкой дерево. Не заглядывай в окно своими ветками. Теперь Яровому не до тебя.

Даже время застыло. Все молчит, затаенно ждет. Из-под пера рождается то, что в жизни обыденной мы называем коротким емким словом — финал, а еще — результат. Для самого это сложнее звучит. Это то, что называет он сам смыслом работы своей, ее очередным итогом.

Шелестят страницы. Идет время. Яровой его не замечает. Вот уже закончена описательная часть. Яровой пишет результативную часть[17] обвинительного заключения.

Завтра он понесет его вместе с делом прокурору республики на утверждение. Как будет воспринято дело и обвинительное заключение? Будет ли утверждено?

Следователь волнуется. Проделан громадный труд… Скоро все останется позади. В окно кабинета заглядывает тихий вечер. Такой знакомый. Закончился еще один рабочий день. Когда и как он прошел, Яровой не заметил.

Едва Яровой вошел в кабинет прокурора республики, тот встал навстречу.

— Обвинительное заключение по делу я утвердил. И теперь мы собрали здесь заседание коллегии республиканской прокуратуры, чтобы решить вопрос о том, кто будет поддерживать обвинение по делу в процессе, — прокурор сделал небольшую паузу, оглядел всех присутствующих в кабинете, предложил Яровому присесть и продолжил: — Я считаю, что никто не знает дело настолько детально и глубоко, как вы, Яровой. Это дело большой сложности. И никто другой в данном случае не сможет поддержать обвинение на столь же высоком уровне, как сам следователь. Вам, Яровой, известны все факты и обстоятельства, все события и детали.

— Но я полагаю, что следователь не должен поддерживать обвинение по делу, которое сам расследовал. Для этого существуют прокуроры, — раздался старчески скрипучий голос одного из членов коллегии.

— А разве уголовно-процессуальный закон, положение о прокурорском надзоре в СССР или приказы Генерального прокурора запрещают следователю быть государственным обвинителем по расследованному им же самим делу? Тем более, если поддержание обвинения в суде он осуществляет по поручению вышестоящего прокурора! — строго посмотрел на него прокурор республики. И продолжил: — Я не думаю, что коллегия будет обсуждать азбучные истины уголовного процесса. Я считаю, что профессиональный уровень далеко не каждого прокурора соответствует сложности и значимости этого дела.

Дело получит большой общественный резонанс. И может стать хрестоматийным для наших молодых работников. Конечно, я не думаю, что они на этом примере постигнут все тайны мастерства работы следователя, такого, как Яровой. Но прения сторон, доказательства обвинения — все это им нужно познать в судебном процессе. И открыть для себя новые стороны работы следователя. Почерпнуть для себя все важное, нужное.

— Но я никогда не выступал в процессе, — вмешался Яровой.

— Мне это известно. Но в нынешнем деле важно не соблюдение условно формы судебной речи, а доказательность обвинений. Я уверен, Аркадий, что этот процесс запомнят и выпускники юридического факультета университета — будущее наше пополнение. Вас в зале суда будут слушать студенты-юристы, работники районных и городских прокуратур, сотрудники милиции. И, конечно, общественность. Пусть там, в зале суда, они узнают именно от следователя, как было совершено преступление и как оно было раскрыто, — говорил прокурор. — Для всех молодых криминалистов поддержание вами обвинения будет наглядным уроком высокого мастерства следователя. И обвинение ваше станет для них необычной, но самой запоминающейся в жизни лекцией о единственном в своем роде деле, которое потребовало от вас громадного мастерства следователя, постоянной пытливости, неустанного поиска. Пусть каждый из студентов еще раз поймет, что наша работа строится не только на знании законов, умении их применять; квалифицировать безошибочно то или иное преступление, а и на требовательности к самому себе, на гуманном отношении к судьбам тех, кто еще не потерян окончательно для общества. Пусть проникнутся молодые жаждой к поиску и не попадают под влияние мнимых доказательств. Пусть чувство долга и совести следователя не даст им уставать и остановиться на половине пути. И именно вы, Яровой, расскажете им, как добивались объективного результата. Наглядно, как обвинитель, вы преподадите урок высочайшей принципиальности, беспристрастности! В этом деле, в его раскрытии, есть чему поучиться и опытным следователям: умению отличать преступников от невиновного! Умению отбирать доказательства. Я с уверенностью поручаю вам поддержание обвинения по этому делу! И на этот раз воспользуйтесь в полной мере процессуальным правом — не ограничивать судебную речь рамками времени, — положил прокурор руку на плечо Ярового.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОБВИНИТЕЛЬ

— Сегодня на скамье подсудимых сидят не случайно ошибшиеся, не те, кого называют пасынками обстоятельств. Это — матерые, профессиональные преступники, опасные рецидивисты, которым неизвестны понятия: уважение, достоинство, честь, безопасность общества. Им непонятны жизнь и покой людей. Они не умеют прощать и щадить! Их жизнь — это смерч, это— цунами; волны, поднявшиеся со дна морских глубин и смывающие на своем пути все живое, уничтожающие даже признаки жизни. Вот так действовали и подсудимые. Подобно цунами — они срывали на своем пути все преграды и препятствия, чтобы посеять смерть. Они тоже не знали предела злобе. И, подобно разгулявшейся стихии, преодолели все трудности, чтоб добиться осуществления черных замыслов своих. Именно потому энергию, агрессивность, упрямство, с какими они шли на преступления, можно сравнить лишь с силами природы. Разрушающими, уничтожающими вокруг себя каждое дыхание. Рожденный для жизни и радости человек не способен до конца понять, что толкает подобного ему по образу и мышлению на столь тяжкие, столь жестокие преступления? Ведь инстинкт разрушителя не должен жить в человеке. Ведь каждый из нас рожден созидать. Тогда почему же еще в жизни мы сталкиваемся с подобными стихиями? Ведь их, как и каждого, родила мать! Они жили среди людей! Но каких? Кто внушил им ненависть к окружающим? Преступная ли среда, в которой они долго находились, или результаты их первых преступных действий внушили уверенность в безнаказанности? Но нет! Было и наказание. Сегодняшние подсудимые отбывали немалые сроки заключения. Но и это ничему не научило! Не посеяло в их душе ростков сомнения в правильности прожитого. Наказания за преступления не пошли впрок. И подсудимые не отказались от прошлой преступной жизни, — Яровой посмотрел в зал. Все внимательно слушали его.

— Эти преступления, чудовищные по замыслу, исполнены не новичками. Не теми, кто, потеряв разум от мгновенной злобы, не вспомнил о неизбежности наказания. Эти подсудимые лелеяли свою злость не год, а долгих десять лет! У нас, на Кавказе, в прошлом знали примеры кровной мести. Но и они не выдержали бы такого испытания временем и фактором расстояния. Люди — творения жизни, давно сумели бы забыть обиды. Всем нам известны случаи, когда имевшие возможность осуществить кровавый замысел люди отказывались от него, забывали злое и прощали врагов своих. Ибо совесть человеческая всегда стояла над насилием. И никогда сильный не считал справедливою победу над слабым, каким бы тот ни был подлецом и врагом. Никогда, со времен начала рода человеческого, не считалось доблестью вдвоем убивать одного. Двое сильных — против слабого. По каким законам действовали подсудимые? Нет, не по законам морали человеческой, не по критериям мужского достоинства — они руководствовались не принципами и инстинктами варваров. В то время, когда было совершено убийство Евдокимова, мы все считали, что в нашей республике покончено с профессиональной преступностью. Но ее вспышки, как отголоски тяжелой болезни, все-таки дали знать о себе.

Яровой слышал, как заерзал на скамье Муха, как откашлялся Клещ. Сделав глоток воды, он продолжал.

— И наше благодушие по поводу того, что бандитизм и профессиональные убийства ушли в прошлое, едва не принесло, в данном случае, плачевного результата. Ведь труп Евдокимова не имел на себе никаких следов насилия. И заключение судебно-медицинской экспертизы о ненасильственном характере смерти Авангарда было категорическим. Если бы следствие удовлетворилось только мнением экспертов — преступление, вероятно, не было бы раскрыто. Мы как-то уже привыкли к тому, что преступник всегда примитивнее следователя. Оглупляют преступника и некоторые произведения художественной литературы, а также киноискусства. Чрезмерное, на мой взгляд, слепое доверие к выводам медицинской науки, некритическое отношение иных следователей к заключению экспертов — все это в совокупности создает порою атмосферу беспечности. И способствует деквалификации тех, кто призван охранять покой и безопасность общества от его внутренних врагов. Ибо любой профессиональный преступник — это социальный враг общества. И этот враг общественного спокойствия и безопасности далеко не глуп и не примитивен. Я еще остановлюсь на личности каждого из подсудимых. А сейчас расскажу, как ими было совершены преступления. Из оглашенного здесь текста обвинительного заключения известно, в какой обстановке формировался умысел на убийство Евдокимова. Как вынашивались и оттачивались до идеального состояния разящего клинка преступные намерения. Необычны для нашего сегодняшнего дня люди, сидящие на скамье подсудимых. Сделавшие преступление своей профессией. Необычен и способен совершения убийства Евдокимова. На Колыме, Камчатке и Сахалине подсудимый по кличке Клещ проявлял интерес к медицинской и так называемой детективной литературе. И, как оказалось, далеко не случайно. Поиски подсудимого по кличке Клещ на книжных полках носили целенаправленный характер. Именно среди той литературы, которую мы считали либо малоинтересной, либо архивной и в которую, все по той же беспечности, лености ума, забывали заглянуть. Как это ни печально, но на определенном этапе этот профессиональный вор оказался в отдельных областях знаний эрудированнее, чем следствие.

Яровой видел, как усмехнулся Беник.

— Так, в библиотеке лагеря на Колыме ему попалась книжка американского писателя Гарри Райта «Свидетель колдовства». В этой книге автор описывает наблюдаемые им случаи лечения иглотерапией… Но предусмотрительный врач не дал в книге схемы жизненно важных точек. И Клещ потерял к книге интерес. На последней странице ее он написал: «мура». То есть— чушь. Не обошел своим вниманием подсудимый и рассказы известного всем нам английского писателя Конан-Дойля, рекомендуемые для детей среднего и старшего школьного возраста. В этих рассказах имеются описания множества убийств и методов их раскрытия. Подсудимый по кличке Клещ целых три месяца держал у себя сборник рассказов. Внимательно изучал его. Но все же большее предпочтение отдал другой книге, выпущенной в тысяча девятьсот двенадцатом году о работе «Сюртэ» — так называлась возникшая в тысяча восемьсот девятом году французская криминальная полиция. Конечно, особую симпатию подсудимого не могла не вызвать личность первого шефа «Сюртэ» — Эжена Видока. Дело в том, что до того, как стать во главе французской криминальной полиции, Эжен Видок сам был одним из опаснейших преступников. Несколько раз этот авантюрист приговаривался к каторжным работам и совершал дерзкие побеги из тюрем. Там, в тюрьмах, Эжен Видок прошел школу обучения у представителей французского клана убийц Корню. Члены этого клана воспитывали убийц даже из своих детей. А чтобы те быстрее привыкали к своему будущему ремеслу, им для игры давали головы мертвецов… Впоследствии, перейдя на сторону властей и возглавив «Сюртэ», Видок строил свою работу по принципу: «Только хорошо знающий преступный мир — может побороть преступление». Близкое знакомство с преступным миром, тысячи мистификаций, тайные проникновения в банды, водворение сотрудников «Сюртэ» под видом заключенных в камеры тюрем, их мнимые побеги и даже инсценированная смерть— все это позволило Видоку ликвидировать притоны или, как их еще называют, «малины», в которые до этого не смел сунуться ни один мировой судья, ни один полицейский инспектор. Только за первый год работы Видок с двенадцатью сотрудниками арестовал восемьсот двенадцать убийц, взломщиков, грабителей и мошенников. Некоторые из раскрытых Видоком преступлений были описаны в книге, которая попала в руки подсудимому. И одним из методов убийств, который был в арсенале клана Корню, воспользовались подсудимые. Это тоже не случайно. Отбывая наказание в местах лишения свободы, они имели возможность встречаться с осужденными за убийства. Знали не только о самих преступлениях, но и о том, как они раскрывались. А значит, знали, имели представление о профессиональном уровне следователей. Знали, что практически все убийства, совершенные обычными способами, раскрываются. Поэтому и решили воспользоваться необычным, забытым… Евдокимова оба подсудимые выследили с помощью бывшей подружки Клеща Русаковой. Эта женщина, известная в преступном мире довоенной Одессы под кличкой Гиена, прилетела в Ереван на деньги, высланные Клещом. Вскоре она разыскала Евдокимова. Это оказалось несложным делом.

Русакова знала о характерной примете — точке на щеке, которая была вытатуирована Евдокимову заключенными, как клеймо доносчику. Евдокимов быстро обратил внимание на одинокую, обеспеченную женщину, которая «любила пожить». Легко тратила деньги, прекрасно одевалась, любила рестораны. Он не знал, что она «охотится» за ним. И решил пожить за ее счет, поскольку был жаден на деньги и искал женщину, чтобы женившись, сменить фамилию на ее, и, тем самым, скрыться навсегда от возможных преследований. Русакова тоже мечтала скрыть свое прошлое сменой фамилии. Чтоб «выплыть» в другом месте уже в новом качестве. Пусть вдовою, но без прошлых хвостов. И она задумала выйти замуж за Евдокимова до того, как в Ереван нагрянет Клещ. О ее прошлом Евдокимов, разумеется, ничего не знал. И не интересовался им, чтоб не нарваться на встречные расспросы. Я, когда вопрос о совместной жизни был решен, встала дилемма — какую фамилию надо носить? Возник спор, вызвавший обоюдное подозрение. В доказательство тому — трехдневная размолвка между Евдокимовым и Русаковой. А также письмо Гиены своей соседке с жалобой, что ее избранник решил взять ее фамилию, из-за чего Зое трудно будет скрывать свое прошлое. Но… Время работало не на них. Ибо подсудимые вместе со свидетелем получили возможность приехать в Ереван. Я хочу немного остановиться на том, как им это удалось. На первый взгляд, все трое прекрасно работали. Выполняли и перевыполняли нормы и задания. Но для чего? Конечно, не из-за заработков! И не для того, чтобы реабилитировать свое прошлое! Не из самосознания. Даже это делалось в преступных целях! Сделав обязанными себе некоторых руководителей, подсудимые воспользовались их зависимостью от себя! Для тех, к сожалению, существовали только планы и нормы! Их не интересовало, кто их выполнял. Из-за приписок и премий они попустительствовали подсудимым. И, призванные следить за соблюдением режима поселения, помогли его нарушить. Подсудимый по кличке Клещ не остановился даже перед поджогом жилого барака с целью завладения чужими документами. И, истребовав для себя время для отлучки на работе, подсудимые и свидетель прилетели в Ереван.

Студенты спешно записывали что-то в свои блокноты. Яровой оглядел зал. И продолжил:

— К этому времени недоразумение между Русаковой и Евдокимовым было улажено. Понявшая, что изменить свою фамилию ей не удается, Гиена решила выполнить свою работу, обещанную Клещу.

Она позвала к себе Евдокимова, заблаговременно сообщив прилетевшим место и час встречи. Те пришли по указанному адресу глубокой ночью. Дверь в комнату Русаковой была преднамеренно отперта. Евдокимов спал. Вошедшие в комнату сегодняшние подсудимые приказали Русаковой оставить их наедине со своим врагом. Та оделась в потемках. И подсудимые, «запеленав» спящего Авангарда в одеяло, каким он был до того момента укрыт, защекотали его зубной щеткой. Сопротивляться, отбиваться от подсудимых Евдокимов не мог. К тому же его сдерживали славившиеся во всех одесских «малинах» цепкие руки Клеща. А Евдокимов был отнюдь не богатырского сложения. К тому же и крикнуть он не мог. Рот ему был заткнут кляпом из полотенца. Незащищенными оставались только ступни ног. Подсудимые знали еще по совместному пребыванию в местах лишения свободы о том, что Авангард боялся щекотки. А вооруженный опытом Эжена Видока Клещ знал, что основные точки раздражения при щекотке находятся на ступнях ног человека. В эти тонкости был посвящен и подсудимый по кличке Муха. Ему, неуравновешенному по натуре, Клещ не доверил держать Евдокимова, опасаясь, как бы он, потеряв над собою контроль, не убил его прежними методами своими — со следами насилия на трупе. Именно потому сам держал Скальпа, покуда Муха водил щеткой по голым ступням ног Евдокимова. При подобном воздействии, согласно описаниям, у человека начинается истерический смех. Но он глушился в данном случае полотенцем. При дальнейшем воздействии наступает торможение работы сердечных клапанов и затем следует смерть. Что произошло и в данном случае.

— Брехня все это! — бросил Муха.

Яровой, не обратив внимания, продолжал:

— Когда подсудимые поняли, что Евдокимов мертв, они включили свет. Это послужило сигналом для находившейся в то время во дворе Русаковой. Она вошла в комнату. Увидев Авангарда мертвым, поняла все и, боясь его участи, помогла его одеть. Но… До этого, в потемках, когда одевалась сама, она впопыхах надела на свои ноги носки Евдокимова. Сама того не заметив. И, не найдя его носков, надела Авангарду ботинки на босые ноги. Конечно, это обстоятельство сразу насторожило следствие еще при осмотре трупа. Ведь практически никто не ходит без носков вообще и в марте, в частности. В данном случае, как было установлено позже, убитый был человеком бережливым к собственному здоровью и до педантизма аккуратным в одежде. Теперь я остановлюсь на доказательствах, в том числе и вещественных, и следах сокрытия убийства.

Когда Евдокимов был одет, подсудимые позвали в комнату сегодняшнего свидетеля Владимира Журавлева. Увидев мертвого Скальпа— такой, как вам уже известно, была уголовная кличка Авангарда Евдокимова— Владимир испугался. Ведь ему было сказано подсудимым еще перед поездкой, что с Евдокимова нужно взять выкуп. И чем больший, тем лучше. Было сказано, что убивать Скальпа никто не намерен еще и потому, что никому не охота снова попадать за решетку. А куш, который нужно сорвать, должен окупить годы лишения свободы, ведь у всех троих заканчивались сроки поселения, а при выходе на свободу понадобятся деньги. Именно потому Журавлев, находясь во дворе дома на «стреме», был спокоен. Здесь же, в комнате, ему было сказано, что у Скальпа денег при себе не было. И платить он отказался. Еще и пригрозил обратиться куда следует за вымогательство. А чтобы Евдокимов не «заложил» всех, а на этот счет имелись основания, его и «пришили». Так было сказано свидетелю. И добавлено, что сделано это не только в их, а и в его интересах. Заяви Евдокимов в милицию— отвечать бы пришлось всем. Журавлева послали найти какой-нибудь транспорт, чтобы вывезти труп Евдокимова. Владимир видел во дворе дома садовую тележку, на которой хозяева возили землю, и предложил ею воспользоваться. Подсудимые положили труп в тележку вместе с одеялом и решили сбросить его где-нибудь поблизости. В обрыв или в реку. Но Русакова заупрямилась. И не согласилась. Объяснив, что в этом районе ее неоднократно видели с Авангардом. Найдя его мертвым, прежде всего заподозрят ее и начнут искать. Если даже она не сознается, сделают запрос в Одессу. А там о ее прошлом знают. Сообщат. И тогда начнут «копать». И подсудимые, послушавшись совета, отвезли Евдокимова на другой конец города, где Гиена никогда не появлялась. Там труп оставили в подъезде первого же недавно заселенного дома. Но не просто оставили. Чтобы инсценировать отсутствие каких бы то ни было посягательств на жизнь или кошелек Скальпа, в карман ему были вложены пятьсот рублей. Старые обычные часы Евдокимова были подменены новыми золотыми часами Клеща. Тем самым подсудимые, как им казалось, напрочь отмели версии о нападении и возможном убийстве Евдокимова. Добавлю, что часы были подменены не случайно. На старых часах Авангарда было треснутое стекло. Могло возникнуть подозрение о том, что перед смертью Скальп с кем-то дрался и при падении разбил стекло. Именно потому предусмотрительный Клещ надел свои часы на руку мертвому Авангарду. А старые часы Авангарда взял себе, как трофей, как каждодневное напоминание о свершившейся мести, подсудимый по кличке Муха. Но часы Евдокимова были известны по описаниям свидетелей, знавших потерпевшего, помнили эти часы на Колыме, где Авангард и подсудимые отбывали наказание. Кроме того, за месяц перед смертью, это удалось установить следственным путем. Авангард отдавал свои часы в ремонт. И мастер записал их номер. Впоследствии, при опознании личности по фотографиям, мастер тут же указал на фото Евдокимова, назвав его владельцем часов, своим недавним клиентом. Номер часов Евдокимова, зарегистрированный в журнале мастера, полностью совпал с номером часов, изъятых у подсудимого Мухи.

— С дерьмом не расстался, — бросил Клещ в сторону Мухи и обжег его злым взглядом.

— Но это лишь одна улика. Гораздо убедительнее заговорили о содеянном преступлении другие вещественные доказательства, — сказал Яровой.

Муха побледнел, выпрямился.

— Подсудимые оставили Скальпа в подъезде дома, положив его на ступенях так, вроде потерпевший проходил мимо и внезапно ему стало плохо, он хотел попросить оказания помощи в первой же квартире, но не успел. Трупу была придана соответствующая для смерти от сердечного приступа поза, характерная для подобных случаев. А сами подсудимые решили срочно избавиться от всего, что осталось на руках. Одеяло, в которое был завернут Скальп и зацепившаяся за его ворс незамеченная подсудимыми зубная щетка, а также полотенце, послужившее кляпом — были всунуты в зарешеченное окно подвала этого же дома, который, как выяснилось при выходе на место происшествия с участием свидетеля Журавлева, принадлежал людям, уехавшим на длительное время работать за рубеж. Случайное совпадение обстоятельств помогло тому, что в подвал никто не входил и вещественные доказательства сохранились. Одеяло, обнаруженное в подвале, было предъявлено на опознание хозяйке дома, где снимала комнату Русакова. Хозяйка признала его, заявив, что одеяло принадлежало квартирантке. Узнала она и банное полотенце квартирантки, которое послужило кляпом. При эксгумации[18] трупа Евдокимова экспертиза обнаружила в зубах и во рту покойного нитки и ворсины от полотенца. Идентификацией было доказано, что именно этим полотенцем воспользовались подсудимые, совершая преступление. Защищенные от воздействия внешней среды и сырости, вещественные доказательства сохранили на себе следы более веских улик. Так, на ручке зубной щетки, оказавшейся в середине одеяла, сохранился по заключению дактилоскопической экспертизы, отпечаток большого пальца правой руки подсудимого Мухи. Отпечатался даже шрам на этом пальце, полученным им во время работы на делянах пилой.

Муха непроизвольно глянул на свой палец. Побледнел. И поспешно сунул руку в карман.

— На ворсе зубной щетки сохранились остатки отмершей кожи. Судебно-медицинской экспертизой признано, что остатки кожи сняты зубной щеткой со ступней Авангарда. Обнаружена и садовая тележка. Брошенная в нежилом районе города, она с того дня никем не использовалась. При тщательном осмотре было обнаружено не— сколько застрявших в досках волос. Экспертиза установила, что волосы принадлежат Евдокимову. Были проверены и незначительные почвенные остатки, сохранившиеся на тележке. Были исследованы почвенные остатки с обуви Евдокимова. Они также идентифицированы и оказались тождественными.

Зал внимательно вслушивался в каждое слово Ярового.

— Итак, убийство было совершено. Но я хочу остановиться подробнее на том, почему из всех видов и методов убийств подсудимые избрали именно этот. Ведь они уже знали и о других необычных методах, тоже не оставляющих следов. Внешних. Все они тщательно изучались. Так, например. Клеща очень заинтересовал метод убийства из практики «Сюртэ» при помощи впускания в вену нескольких кубиков воздуха. Смерть наступала через несколько минут. Клещ даже подчеркнул эту строчку в книге и поставил перед нею восклицательный знак. Порадовало его и то, что при внешнем осмотре эксперты сходились во мнении, что смерть в данном случае наступила от разрыва сердца. Но… Находились дотошные эксперты, которые брали сердце умершего, погружали его в стеклянный сосуд с водой и, увидев выходящие из сердца пузырьки воздуха, безошибочно устанавливали насильственный характер смерти. Именно потому, что был риск. Клещ отверг этот метод. Он не хотел оставлять следы. Он не хотел подозрений. Не случайно он поставил перед описанием этого случая знак минуса. Изучал этот подсудимый и другой метод убийства — утопление в ванне, наполненной водой на три четверти. Когда сильным, внезапным рывком за ноги у купающегося вызывался моментальный разрыв сердца в результате шока. Но… Снова могла возникнуть опасность разоблачения. В организме мертвого оставалась в таком случае вода. Этот метод был отвергнут. Но не только детективной литературой для исполнения своего замысла интересовался Клещ, а и медицинской литературой с описанием применения настоев трав и корней. В читательской карточке сегодняшнего подсудимого была и книга по лекарственным травам, выпущенная массовым тиражом. В ней говорилось не только о лечебных растениях, но и о растениях-убийцах: ядовитых ягодах, корнях, цветах, травах. Все эти виды были подчеркнуты подсудимым. Но не взяты на вооружение по той простой причине, что все они либо оставляли следы воздействия на организм человека, либо не приносили желаемой скорой смерти. Именно потому самым надежным способом был избран тот, каким подсудимые и воспользовались. Полное отсутствие явных следов насилия! Как гарантия безопасности и безнаказанности. Подсудимые были уверены в этом. Но существовала реальная опасность, она всегда была рядом.

Клещ, не мигая, смотрел на Ярового. Муха сидел, опустив голову.

— Совершив это преступление, подсудимые имели рядом двух свидетелей, которым они не доверяли. И, естественно, опасались разоблачения. Тем более, что свидетель мог это сделать невольно, в приступе, а Русакова — поскольку выпивала — могла попросту проговориться, находясь в нетрезвом состоянии. И тогда подсудимые решили взять ее с собою. На Север. Но не для того, чтобы увезти на Сахалин, где они отбывали поселение. Жить под страхом разоблачения они не хотели. И, прилетев в Хабаровск, Муха и Клещ напоили Русакову допьяна. И подсудимый по кличке Клещ задушил ее в кустах, неподалеку от скамейки, где они незадолго до того сидели, — глянул Яровой на Беника.

— А какие у вас имеются доказательства, что мой подзащитный… — вмешался адвокат. Но строгий взгляд председателя судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда республики оборвал эту реплику.

— За несколько минут до случившегося, — невозмутимо продолжал Яровой. — Гиена выпила триста граммов водки, что подтверждено судебно-медицинской экспертизой, проводившей вскрытие трупа. Русаковой стало плохо. И она отошла от подсудимых, с которыми выпивала. Муха остался сидеть на скамейке, а Клещ пошел следом за Гиеной и задушил ее. Во время борьбы (а Русакова пыталась оказать сопротивление) Гиена сорвала с костюма убийцы пуговицу вместе с куском материи. Клещ не обратил на это внимания, не заметил в темноте, а в руке Русаковой, у мертвой, эта пуговица осталась. Был обнаружен и костюм. Идентифицированы и пуговица и материал. Хочу добавить и следующее: Муха, оставшийся на скамье в сквере, был на «стреме» и помогал тем, что следил за безопасностью. Гиена была опасна обоим, как свидетель смерти Скальпа. Она поняла, как он убит. К тому же, как уже говорилось, в тот момент, когда в комнату к ней и Скальпу вошли подсудимые. Гиена не была обута. И в спешке вместо своих носков надела носки Скальпа. В них она была найдена мертвой. Эти носки опознаны квартирной хозяйкой Авангарда по штопке, какую сама сделала. Но подсудимые об этом не знали. А свидетель — Владимир Журавлев во время убийства Гиены находился в зале ожидания для пассажиров в аэропорту, что подтверждено показаниями лиц, опознавших его по фотографиям. О случившемся он не знал. И, чтобы ничего не заподозрил, ему сказали, что Гиена устроена в гостиницу. Чему он не имел оснований не поверить.

Яровой взглянул на Клеща, тот сидел, опустив голову.

— Но не только из боязни быть изобличенными убрали Русакову подсудимые. У Гиены осталась значительная часть тех денег, которые ей в свое время выслал Клещ за предстоящую слежку. Русакова не успела потратить все пятнадцать тысяч. И у нее в чемодане остались десять тысяч. И о них знали подсудимые. Оставлять вне поля зрения свидетельницу своего преступления, да еще с такими деньгами, они не могли. Зная заранее, что в Хабаровске ею могут заинтересоваться. Ведь Гиена ни одного дня в своей жизни не работала. А наличие денег, образ жизни, насторожили бы милицию. Та, занявшись личностью Гиены, могла раскрыть преступление. Тем более, что адрес Клеща Гиена знала хорошо. А в Хабаровске каждый приезжий должен прописаться в течение трех дней, но где могла прописаться Русакова? Ведь каждый неработающий должен быть пенсионером, а возраст Русаковой был далек от пенсионного. Нетрудоспособность тоже отвергалась. А значит. Гиена могла сразу попасть в поле зрения милиции. К тому же Русакова любила не только выпить, а и промышляла развратом. Все эти факты и подтолкнули подсудимых на второе убийство.

Клещ вздохнул. Смотрел в пол.

— Но на этом не закончилась цепь преступлений, совершенных подсудимыми, — продолжал Аркадий и взглянул на бледного, перепуганного Вовку. — У подсудимых оставался еще один свидетель, которого они не могли убить на материке по той простой причине, что все трое являлись Сахалинскими поселенцами. Исчезни Журавлев — его стали бы усиленно искать всюду. Если бы нашли его мертвым — сомнений нет, за дело взялись бы круто. Но именно Журавлев был для подсудимых гораздо опаснее Гиены. Его ценили на работе, его уважали в общежитии. У него не было врагов. Убрать его незаметно не представлялось возможным. И потому, подсудимым не оставалось ничего иного, как подарить ему жизнь в рассрочку. То есть, до дня полного отбытия поселения. Тогда может возникнуть вопрос у суда, а зачем же подсудимые все же взяли с собой Журавлева в столь рискованную для всех троих поездку? Создается впечатление, будто сами подсудимые создали свидетеля. По недомыслию или неосторожности. Ведь ни в советах его, ни в помощи его они не нуждались. Владимир был скорее помехой. Зачем же брали? По глупости? Но нет. Ума, изворотливости, умения защищаться, выдвигать неопровержимые на первый взгляд алиби, умения скрывать факты, постоять за себя, подсудимым не занимать. Они имели за плечами школу преступности на свободе, прошли места заключения, где немало почерпнули для себя и пополнили познания. Они почти не делали промахов и знали на что шли. Ничего в их замыслах нельзя назвать случайным. Все было взвешено, обдумано, решено заранее. И ход с Владимиром Журавлевым был тоже обсужден. И… С помощью его, человека, не умеющего руководить поступками, они едва не добились успеха. Они с помощью посмертного письма не только пытались добиться устранения следователя от ведения дела. Этот замысел у подсудимых родился позднее. Об этом вы уже слышали из обвинительного заключения. С самого начала основной целью было намерение сделать Журавлева «козлом отпущения» в случае провала. После смерти Журавлева любой следователь, по мнению подсудимых, удовлетворился бы его письменными признаниями в убийстве или в убийствах и прекратил бы дело. И жизнь Владимира удалось сохранить лишь благодаря тому, что одна из следственных версий о такой возможности была с помощью общественности оперативно проверена. И оказалось, к счастью, верной. Жизнь очередной жертвы преступных намерений подсудимых спасена, но степень их вины от этого не стала менее тяжкой.

— Дайте перерыв! — выкрикнул Клещ.

Яровой привел в порядок бумаги. И, выходя в вестибюль, вдруг услышал:

— Послушай, Яровой, этим подсудимым по меньшей мере расстрел бы нужно было дать. Их счастье, что смертная казнь сейчас не применяется[19]. Два убийства и покушение! Это же ужасно! — говорил работник прокуратуры.

— Расстрел? Ты знаешь, а ведь не зря тебе не поручают поддерживать обвинение. Ну, а если бы ты был судьей, пожалуй бы, я первый писал протесты на твои приговоры, — осадил Аркадий говорившего. И заметил, как насторожившиеся лица парней, девушек сразу потеплели. Наказание. Они понимали его необходимость. Но расстрел отвергали разумом и сердцами.

— Аркадий, а семья подсудимого знает о процессе? — подошел к Яровому знакомый следователь.

— Знает. Жена. Я ей сообщил. Послал телеграмму.

— Она не приехала?

— Пока не видел.

Яровой вошел в зал суда. За ним плотным кольцом шли будущие юристы. Яровой едва успевал отвечать на их вопросы.

Еле протиснулся к Яровому конвоир. И сказал, понизив голос:

— Там подсудимые — просят очень вас подойти к ним.

Аркадий подошел. Клещ привстал навстречу:

— Вот тут, я прошу вас, сделайте. Отдайте распоряжение. Пусть, так сделают. Но не говорите об этом никому. Это — мое, а это — Мухи, — сунул подсудимый две записки в руки Аркадию.

Следователь пошел в отдельный кабинет. Прочел. Этого он не ожидал.

А вскоре Яровой занял свое место государственного обвинителя и продолжал речь:

— Я раскрыл здесь, как были совершены преступления. Рассказал, как готовилось убийство. Вам понятны характеры этих людей. Но я должен раскрыть и причину преступлений. Раскрыть, что толкало сегодняшних подсудимых на зло, посеянное ими. Ведь его можно было предотвратить.

Муха глянул на Ярового, усмехнулся:

— Пожалел волк кобылу, оставил хвост, да гриву.

Клещ молчал, внимательно слушал Ярового.

— Я не буду здесь пересказывать обвинительное заключение. Остановлюсь лишь на основных причинах убийства, на том, почему это преступление получило реальную возможность осуществления. В деле имеются копии заведомо ложных доносов Авангарда Евдокимова на подсудимых и свидетеля. И не только на них. Не только эти трое пострадали из-за ложного доноса потерпевшего. Семь человек, оклеветанные Авангардом Евдокимовым, были признаны администрацией места лишения свободы организаторами массовых беспорядков в зоне и подготовки к побегу. Все семеро заключенных получили дополнительные сроки. По десять лет каждому. И это в то время, когда подсудимый по кличке Муха лежал в больнице. И не способен был передвигаться без посторонней помощи. Подсудимые и свидетель отсидели эти сроки и перестали верить в правосудие. Они не верили, а Евдокимов боялся. Ведь обратись сегодняшние подсудимые к правосудию, то на скамье подсудимых оказались бы не они, а Евдокимов!

Муха сидел с открытым ртом, слушал. Ему верилось и не верилось в услышанное. Клещ подался вперед. Лицо его, до синюшного бледное, подергивалось. Защитники подсудимых непонимающе переглядывались.

— Мне понятно, почему не обратились к правосудию подсудимые. Получив по заведомо ложному доносу дополнительные десять лет, они махнули рукой на закон и решили обойтись своими силами, по закону «малин». Но они знали, что Скальп тоже не обратится к закону и не попросит о том, чтобы его оградили от реальной опасности — покушения на его жизнь. Ведь он знал, был уверен, что его захотят убить, ведь его вторжение в судьбы этих людей было слишком разбойничьим, подлым. Он отнял не только у этих троих, а у семи человек по десять лет жизни. И знал, что за это его ждет расплата. Именно потому он не был нигде прописан. Не работал. Чтобы его при всем желании не могли отыскать. А к милиции за защитой не обратился потому, что могла раскрыться ложность доносов на этих людей и его могли привлечь к ответственности. Именно это заставило его молчать о неоднократных попытках разделаться с ним не этих, а других четверых людей, отсидевших из-за его доноса по десять лет. Он не заявлял о них не случайно. И если прежняя администрация места лишения свободы интересовалась только личностями виновных, то мы должны разобраться и в личности потерпевшего. Правда, о мертвых не говорят плохо, и все же я должен повторить здесь, что будь Евдокимов жив, то не эти люди сидели бы теперь на скамье подсудимых, а именно он — Авангард Евдокимов!

Клещ сидел, уронив голову на руки. Плечи его дрожали. Неловко. Нервы не выдержали. Муха искусал до крови губы, ненавидящими глазами смотрел поверх голов. Почерневшие губы его то ли проклинали, то ли благодарили кого-то…

— Итак, подсудимые и потерпевший не обратились к правосудию. Теперь я хочу остановиться на причинах, подтолкнувших к совершению преступления. Долгие годы отбытия незаслуженного наказания… Я говорю так, поскольку по этому делу был принесен протест прокурором РСФСР, дело изучено и вчера получено сообщение о том, что приговор, вынесенный в отношении всех семерых, в том числе сегодняшних подсудимых и свидетеля отменен!

— Яровой! Прости меня! Прости дурака! — закричал Клещ, перегнувшись через перегородку. Растерявшийся конвоир топтался рядом, не зная что делать.

Муха встал во весь рост свой. Сдавил руками голову. По свирепому лицу его открыто, наверное впервые в жизни, бежали слезы. Он рухнул на скамью, потеряв равновесие. Бледный, как больной рассвет, сидел Журавлев, опустив на грудь голову. Молчал.

— Так вот, я продолжу. За десять лет эти люди отбыли наказание. В том числе и поселение. Поначалу все они были на Камчатке. В маленьких селах. Каждый из троих выполнял добросовестно свою работу. Без премиальных. И не имели возможности нарушать режим поселения. Так, подсудимый по кличке Муха, отбывая поселение в селе Ягодном на острове Касагинский, спас от смерти пятерых школьников, которые пошли в тундру за грибами. На детей напали волки. И Муха, рискуя жизнью, отвлек внимание зверей на себя. Он мог погибнуть. Ему никто ничего не обещал за спасение детей. На это его толкнула собственная человечность. Об этом случае рассказал не он, а сами дети. А подтверждены их слова были шкурами зверей, которые поселенец сдал в госпромхоз. Так как же случилось, что в одном случае спасал, а в другом — убивал? Я не ошибусь, сказав, что в первом случае подсудимый попал под влияние сильной натуры цельного человека — Николая. С ним поселенец жил на острове недолго. Но почерпнул из постоянного общения с ним послало хорошего для себя. Пример этого человека, заставил поселенца пересмотреть и собственную жизнь. Заставил равняться на Николая. Муха не искал для себя выгоды, работая по восемнадцать часов в сутки. Не ради денег. Он видел перед собою наглядный пример другого человека. И не захотел уступать, быть хуже его. Но случилось так, что место его поселения было сменено. И подсудимый попал на Сахалин.

В иное окружение, другую среду. Там не было Николая. Там не на кого было равняться. Там никто не обращал внимания на человеческие качества поселенца. И Муха вжился в эту среду. Не успев твердо и навсегда укрепиться в перенятом от Николая отношении к жизни, он вернулся на ложный путь. Усвоив в жизни одно правило: «Выживают лишь сильные». За счет кого? Это стало второстепенным.

Муха сидел, вцепившись руками в перегородку.

— Доверяя местным руководителям поселенцев, администрация мест лишения свободы, доверяет им уже не преступника, а человека — способного к перевоспитанию в хорошем окружении. Поселенец — не рабочая машина, из которой можно выжимать только показатели. Исправление людей — дороже любых производственных показателей. А создание вокруг них атмосферы, соответствующей нашим взглядам и принципам — основная цель! И, достигнув этого, мы добиваемся самых дорогих результатов — возвращения человека в общество, к людям.

Муха затаил дыхание.

— Теперь я хочу остановиться на жизни подсудимого по кличке Клещ. Он тоже отбывал поселение на Камчатке в селе Тигель. Работал кочегаром паровых котлов. Работой этого поселенца там были довольны. И ему тоже было с кого брать пример. Механик котельной нашел нужный подыхал к поселенцу. Помог освоить специальность. И Клещ ценил доброе его отношение к себе. Привык и полюбил свою работу. Дорожил ею. Именно потому предотвращал угрозы неминуемых казалось бы аварий. Принимал участие в ремонте котлов. И тоже, как и первый подсудимый, не считался со временем. Пользовался он и уважением жителей села. Особо после одного случая. После пожара, возникшего в тайге. Тушить его помогал и поселенец. И тоже без особых просьб, без принуждений. Во время пожара поселенец вынес в безопасное место двух работников милиции, на которых упало горящее дерево!

В зале раздались возгласы удивления.

— Спас, зная, кто они! Зная об их детях! Зная, что такое жить без отцов! Зная по себе, что такое сиротство! Спас не ради выгоды для себя! Не ради благодарности, которую отверг! Спас потому, что перед ним стоял наглядный пример собственного детства. Спас потому, что в душе всегда осуждал сам себя и не желал своей участи другим. Спас, чтобы другие дети не пошли его дорогой. Неважно, кем работали их отцы? Для Клеща в тот момент было важно уберечь их для детей. Отцов спасал! Людей! В том высшее проявление человечности. Они не встречались потом. Но о случае этом я узнал от самих милиционеров. Они помнят. Их он спас, а других потом убивал!

Клещ сидел, закрыв лицо ладонями.

— Он считал, что ему позволено делать свой отбор. Кого спасти, кого убить. Он руководствовался собственными представлениями о нужности одних и ненужности других. Кто в этом виноват? Прежде всего он сам! Считая себя единственным правомочным лицом, он совершил преступления. И спасая отцов чужим детям, теперь, осиротил собственного сына!

Яровой глянул в зал. Увидел жену Беника, сидевшую в первом ряду. На руках ее сидел сын. Сын Клеща. Ребенок сползал с материнских коленей. Смотрел в сторону отца. Беник не сводил глаз с сына. По щекам его текли слезы.

— Замечу, что и в данном случае в немалой степени виновно окружение на лесосплаве. Это именно та среда развязала руки сегодняшним подсудимым и дала возможность поверить в безнаказанность задуманного. Она не способствовала пресечению преступных замыслов. Не оправдала доверия общества. Не перевоспитала, а укоренила порочное отношение к жизни, к поступкам.

— Папа! — прервал речь Ярового крик ребенка. И сын Клеща, соскользнув с коленей матери, протопал к перегородке, за которой сидели подсудимые.

— Папа! — просунул ребенок ручонки к отцу. Клещ припал к ним горящим лицом. Опешивший конвоир топтался рядом. Он не знал, как вернуть ребенка к матери. Та тоже стояла в нерешительности. Зал затаил дыхание. Но вот встал Свиридов. Он поднял над перегородкой сына Клеща. Тот поцеловал малыша. Вернув его матери, сказал:

— Ты выйди! Не трави души. Ни мне, ни сыну. Раньше надо было…

Женщина вышла в коридор, унося на руках орущего мальчонку.

— Насколько же поняли свою вину сегодняшние подсудимые? Осознали ли? У меня имеются на руках их завещания. Вот они, — показал следователь.

— Подсудимые, передавая мне, просили не говорить о них. Но нет. В данном случае я не имею права умолчать суду об их завещаниях. Ведь подсудимые и теперь не верят в правосудие. И приговорили сами себя к наказанию, которого заслуживают по собственному мнению. Я зачитаю.

— Я ж просил, — привстал Клещ.

— Зачем? — удивился Муха.

«Я прошу все деньги, имеющиеся на моем вкладе, а они заработаны честным трудом, распределить поровну между моими двумя племянниками, проживающими в селе Тигиль Камчатской области и моим сыном, проживающим в селе Ныш Сахалинской области. Прошу сделать это сразу после суда. Так как сам я не смогу. Поскольку преступление, совершенное мною слишком тяжелое и срок будет большой, я не доживу до освобождения и не смогу сделать это сам. А детям нужно расти, не зная лишений. Это поможет им не повторить моих ошибок. Прошу перевести деньги, не спрашивая на то согласия моей жены и опекунов племянников. Эти деньги я заработал, а не украл. Прошу выполнить мою последнюю просьбу, ибо получив наказание, хочу быть спокойным за то, что хоть единственной каплей пота своего, по мере возможности, помогу детям жить иначе, чем жил сам. Я не увижу их более. Никогда не встречу их. Пусть это будет им на трудную минуту. Пусть эти деньги, как мой пример, уберегут детей от ошибок. И помогут жить по-человечески. Пусть они будут последним подарком преступника на светлую жизнь. Мне не вернуть прошлого. Не искупить вину свою. Пусть дети знают, что им я желаю другой доли. Беник, бывший Клещ».

В зале стояла напряженная тишина.

— Теперь я прочту второе заявление. Подсудимого по кличке Муха. Извините, тут есть некоторые вольности в тексте. Но я вынужден читать дословно, — сказал Яровой.

— Ничего, Яровой, здесь все люди взрослые. А нам, юристам, важен смысл, а не форма, — сказал председатель коллегии суда.

«Я понял, что жил хреново, что сам себя «жмуром» сделал и выкинул годы под задницу Скальпу. Что из-за этой паскуды придется мне подыхать зэком. И свободы мне — век не видать. А все потому, что не сдержался и разделался с дерьмом. Жизни-то я не видел. Она всем задом паскудным поворачивалась. И никогда— мордой. Какая она бывает — мне неведомо. Прошу все мои деньги, что на книжке лежат, отписать на стройку пионерлагеря для детвы. На острове Карагинский. Пусть отдыхает ребятня. И растет счастливой. Не в меня. Там, на Карагинском, похоронен Николай. Он детей любил. Своих не, завел. Нехай смех детей, пусть чужих, будет ему от меня в память. Только не говорите ребятам, от кого им этот лагерь. Чтоб память черной не была. Пусть вместо нас кто-то из них сделается хозяином острова. Но не в меня — в Николая. Я не сумел. Он погиб. И я не выживу, чтоб на Карагинский свободным человеком вернуться… Но хоть дети пользоваться будут. За него и за меня. Я прошу выполнить мою просьбу. Деньги эти затем, чтобы другие судимыми не были. И жили не так, как я. Муха».

Аркадий кончил читать завещание. Глянул в зал. Жена Беника сидела в первом ряду. На руках ее спокойно спал мальчонка. Что он видел во сне? Свободного отца? Как он идет с ним за руку далеко-далеко по голубой дороге. Прямо к нему. Или серое, как промозглый дождь, сиротство? В ожидании отца, простившегося с жизнью? Где он, его отец? Где его руки? Где последнее его пристанище?

Спит малыш… Посапывая тихонько, уткнувшись в грудь матери лицом. А та, бледнея, слушает слова Ярового:

— Прошу суд определить подсудимым суровое, но не чрезмерное наказание. Чтобы и нынешние завещатели имели возможность выйти на свободу исполнителями своих добрых, на сей раз, намерений. Я не прошу о конкретных сроках наказания. Ведь преступления совершены тяжкие. И подсудимые— люди опасные для общества. Но суд должен учесть возможности их исправления. Я полагаюсь на справедливость приговора. И уверен, что он будет не только наказанием, а и средством перевоспитания тех, кто творя преступления познал и беззаконие.

…Никто, ни один человек не вышел из зала суда, покуда в от— дельном кабинете шло совещание коллегии суда. Никто не поднялся с места. Все ждали. Молча.

Подсудимые смотрели на дверь совещательной комнаты. Отрешенная от всего, сидела на первой скамье жена Беника. Спал малыш. Задумчиво молчали студенты.

Каким будет приговор суда? Адвокаты подсудимых тоже замерли. Яровой перечитывал завещания. Присутствовавшие в зале суда давно освободившиеся бывшие воры тоже молчали. Что ждет этих? Когда-то давно и сами переживали нечто подобное. Теперь «завязали». Прошлое умерло для них навсегда. Его нет. Забыли. Лишь ночью, во сне, всякое привидится. И тогда, боясь себя или насмешки судьбы, вздрагивают, обливаясь холодным потом. Кричат во снах, будоража внуков, детей, больную память…

Прошлое приходит по ночам, заглядывая в спящие лица отточенными лезвиями финок и ножей, глазами главарей, холодом бараков, болью разлук. Эти ночи такие длинные, бесконечные, как сроки, как годы, прожитые впустую. Как хорошо бывает понять, что это сон, что наступило утро. Новое утро жизни…

ЭПИЛОГ

Прошли годы. Стали стираться из памяти события, связанные с расследованным делом. Забывались и трудности длительной командировки на Север. Но вот однажды Аркадию снова вспомнилось все. Письма… Они приходили, невольно напоминая о минувших событиях. И люди вспоминались четко, словно только вчера виделся с каждым. Первым пришло письмо из Анапки. От Кости. Когда-то давно известного под кличкой Медуза[20].

Яровой бережно вскрывает конверт. Читает:

«Ты, наверное, забыл меня? Да и кто я такой, чтобы помнился. Встретились однажды. Говорили недолго. Но это не повод для переписки. Я понимаю сам. Не думай, Яровой, что пишу тебе от нечего делать, или от скуки. Я ведь не на пенсии пока. И работаю по-прежнему. В море. Бригадиром у рыбаков. Дел полно. Работы невпроворот. Нет времени для отдыха и безделья. Но сейчас стоит ночь. Это мое время. Свободное время мое. И я хочу поговорить с тобою. Узнал я, что Сенька и Беник убили Евдокимова. Давно. Знаю, что дело это ты расследовал. Слышал и о процессе, где ты был обвинителем. Знаю все. От освободившихся. От поселенцев, какие отбывали сроки вместе с ними. Спасибо тебе. За них и за себя. За Митяньку. За жизнь свою, которую всю переосмыслил и обдумал. За то, что пощадил меня, как человека, и не опозорил. За сердце сына, в какое не заронил обо мне дурных мыслей и предположений. Ты прав, в жизни можно научиться многому, кроме умения прощать. Это от рождения, от сердца собственного каждому отпущено. Только послушаться нужно вовремя этого голоса. Голоса добра. Вот этому я Митяньку своего учу. Добрый человек на зло не способен. А значит, не сделает моих ошибок.

Ты знаешь, кто теперь мой сын? Он учится на юриста. Так-то! Хочу, чтоб следователем он стал. Таким как ты, Яровой. Митяньке, знаешь, теперь уже девятнадцать лет! Мужчина! Ты б его не узнал. И — весь в меня! В теперешнего. Пусть не лицом. Сам понимаешь. Но характер мой. И нрав! Брехню не любит. А уж помогать мне возьмется — не налюбуешься. Все потому, что учил я его. Как своего. Родного. Ведь в нем, единственном, вся моя жизнь. Ради него и теперь живу. Один он у меня, как и моя свобода, моя старость и мой итог. И, кажется, все надежно. Ведь свой последний дом, каждый из нас строит прочным.

Живем мы в Анапке. Митянька заочно учится. А знаешь почему? Я его посылал в город. Чтоб там жил. Как человек. Повеселее. А он не захотел иждивенцем жить. И сказал, что следователь с легкой судьбой в трудном деле не сможет разобраться. Что юрист должен все уметь, знать и с самого начала никогда не жить за чей-то счет, если имеется возможность обойтись своими силами. Обидно мне было поначалу. Навроде меня чужим считает. Но нет. В жизни, за эти годы, понял, что ошибся. Он всегда жалел меня. Оберегал, как отца. Заботился. А вскоре и я придумал выход. Стал класть деньги ему на книжку. У Митяньки будут свои, родные дети. Внучата мои. Авось и мои сбережения им сгодятся. Я хочу, чтобы у Митьки было много детей. И за мое упущенное он должен наверстать. Я ему заказ дал— не менее шести внуков родить. Всех выращу. Сам. И в люди выведу. Тогда и помирать мне спокойно будет. Свою ошибку шесть раз исправлю! Ты не смейся, Яровой.

Трудно мне приходилось, Яровой, поначалу. Не хватало терпения. Но ведь и со мною мучились когда-то. Потому, что верили в меня. А теперь и я обязан верить. Платить тою же монетой, какую сам получил. И я тоже не должен опускать руки, как бы мне не было тяжело. Верил в меня ты. И я хочу помочь тебе отсюда. Чтоб не приходилось тебе более ездить к нам на поиски преступников. Не будет их среди нас. И те, кто пройдут через руки наши рыбацкие, никогда не вернутся в прошлое свое. Ибо помогая им начать другую жизнь, я помогаю людям, перед которыми был виноват.

Они сейчас спят, мои мужики. И ничего не будут знать о моем ночном разговоре с тобою, Яровой. Они еще не совсем такие, как те, что уже стали свободными. Но я обещаю тебе, Яровой, что и эти семнадцать — будут как я. Я верну их всех людям без страха перед ними. Тебе не в чем будет упрекнуть меня. Ты поверил мне однажды. И я тебя не подведу.

Вырастить Митьку человеком я должен и перед памятью Марии. Конечно, Митянька многого не знает. Обо мне. Молод он пока. Боюсь, что поняв кое-что превратно, стыдиться меня начнет. Пусть возмужает окончательно. А тогда я открою ему все без утайки. Пусть решит сам. Я знаю, что нелегко мне придется в том моем, возможно последнем с ним разговоре. Но я его проведу. Он должен понять меня — мой сын, моя последняя радость.

Кстати, чуть не забыл, хотели его у меня забрать родственники. Вначале письма писали, а потом и через суд… А Митянька наотрез отказался ехать к ним. Меня единственным родственником признал. Отцом. И не захотел бросить меня. Правда, им нужен был не Митянька, а его квартира. Но это он понял сам. Я ничего не говорил сыну. Он сам решил. Как подсказало сердце.

И еще, Яровой, я долго ничего не знал о том, что случилось тогда. Скальпа убили. Но я узнал все подробности много позже. Я думаю, что в этом деле ты правильно разобрался. Скальп был паскудой, но стать ею ему помогли. Жаль мужиков. Не сдержались. И поплатились дорого. Не знаю, где они теперь. Они еще будут людьми. Они все поняли. Жаль, что это приходит к нам с опозданием, когда жизнь уже прошла. И ее уже не вернуть, как судно к берегу. Состарился экипаж. И матросы обессилели в шторме жизни. Слишком долгой была их схватка за жизнь. И спасению нет сил радоваться. На висках каждого из нас лежит седина опоздания. Ты прости нас, Аркадий. Мы живы. Но не в радость себе. У тебя уже утро. А у нас еще ночь. Мы дождемся рассвета. Но он не подарит нам молодость. А пробуждение, как и прозрение, всегда жестоко…»

Аркадий дочитал письмо. И снова перед глазами встал неприветливый берег Анапки. И одинокая фигура Кости, устало бредущего вдоль морского прибоя.

А вскоре пришло письмо из Каменского от Магомета[21]. Корявые буквы написаны неуверенной рукой:

«Недавно я был в отпуске на материке и виделся там кое с кем. Не «по делам». Встретились случайно. От них, если говорить честно, от бывших зэков, с какими вместе отбывал, узнал, что вы раскрутили дело по Скальпу. Слышал, что убили его Клещ и Муха. Вот видите, а вы меня подозревали. Я им не чета. Они ж «в законе» были. А я — нет. И не убивал я никогда никого, кроме барашков. Правда, Авангард был совсем ишак, зря он на них попер. Зря «заложил». Ненавидел он их. И меня тоже. Хотя я ему ничего плохого не сделал. Даже, наоборот, помогал выкрутиться. А он — сволочь. Если б я знал, что он такой, никогда бы и близко к нему не подошел.

Но сейчас все позади. Я по-прежнему живу в Каменском на Камчатке. Через год мне дадут пенсию. Хорошо, что здесь год за два идет. Успел заработать. Может, еще и отдохнуть успею. Пенсия у меня неплохая получится — сто двадцать рублей. Можно жить. Я даже домик себе купил. В своем же селе. С садом. Участок хороший. Самому можно было и на Камчатке дожить. Но я женился. Верней, помирился с Клавдией. Живем неплохо. Была она раньше ветреной бабой, но сейчас одумалась. Стала верной, меня любит. И не крутит, как раньше, с кем попало. Да и я этим грешил. Но теперь — все. Ведь у меня семья. И баба! Русская. Все мое село завидовать мне будет. А Клавдия неплохая хозяйка. Все умеет. Вот и по хозяйству теперь — свиней держим, мясо свое. Куры есть. Картошку растим. Рыбу ловим. Нужды нет ни в еде, ни в деньгах. Кажется жить еще три жизни можно на таком пайке. Да годы ушли, постарели мы. Упустили много. А теперь — жалей ни жалей — не вернешь. Последний год мы на Камчатке. Скоро поедем на солнце. Хватит Севера. Клавдия уже пенсию получает. Но и работает. Каждую копейку в дом несем, на будущее. А сколько его будет, кто ж знает!

В селе все по-прежнему. Я воду вожу. И в баню, и людям. Один Петро умер. Если б жил, наверное, так бы и не простило мне Каменское Геннадия. Но и этого не стало. Сейчас один за троих управляюсь. Еле успеваю. Зарабатываю хорошо. Вдвое больше, чем раньше. Да, люди не обижают. Эх, мне б по молодости такую жизнь. Отказа ни в чем, баба под боком. Никогда бы в беду не попал.

А знаете, что наш начальник милиции придумал? Меня почетным сделал. И не в шутку. Попадет к нему кто-то на пятнадцать суток, из молодых, он сразу меня к нему ведет, как наглядный экспонат бывшего преступника. И говорит: «Расскажи ему о местах заключения. О тех, кто там сидит. И расскажи, как ты туда попал».

Ну и рассказываю. Все. Это называется воспитанием наглядным примером, а еще начальник милиции это называет чисткой мозгов. Правда, после такого, никто вторично не попадал. Боятся. Не столько меня, сколько моей участи. Даже материться мужики разучились совсем. Не дерутся. Баб не колотят. Тихо живем. Двадцать семь таких разговоров было. А с позапрошлого года говорить стало не с кем. Не попадают мужики в вытрезвитель. А начальник милиции мне за эти разговоры грамоту дал. За воспитательную работу среди алкоголиков и правонарушителей.

Я ее на самом видном месте держу. В рамке. Под стеклом. Единственная она у меня, за всю мою жизнь, награда. Пусть хоть другим моя наука впрок пойдет. Чтоб они моего не знали.

Да, а еще знаете, те, с кем я говорил, теперь ко мне хорошо относятся. Не смеются, как раньше. Я ведь не то, что они, хорошего в жизни не видел. Даже Клавдия это поняла. Уважает меня. Я, когда Петро умер, первым человеком в селе стал. Мог бы на любой жениться. И моложе, чем Клавдия, и красивее, да не решился. Молодая жена — неверная. А мы с Клавдией уже остепенились.

Еще хотел написать вам вот что. После того, как вы приезжали к нам в Каменское, оказывается, не я один испугался, а и начальник милиции. Хотели к нам в село еще троих на поселение прислать, а начальник милиции уперся. Не согласился ни в какую. Сказал, что хватит с него и одного меня. Оно и верно, в вытрезвитель никто не попадает, о моей жизни знают все. Зачем других присылать? Мне одному уже делать нечего стало.

Да и боязно, а что если пришлют кого-нибудь из тех, кого я знаю? Всю мою авторитетность испортят. Я даже рад, что начальник милиции не согласился на новых поселенцев.

Чуть не забыл сказать вам, в Каменском за эти годы многое изменилось. Построили Новые дома. Двухэтажные. С паровым отоплением. В одном доме, в нижнем этаже, гостиница. Так что если теперь приедете, то будет где ночевать и помимо милиции.

Правду сказать, я поначалу боялся, а вдруг в этих домах и вода будет? Это же я первый понес бы убыток. Но нет. Воду не подвели. Грунт не позволил. Не те условия. Но вам, если вы приедете, я много воды привезу. И бесплатно. По знакомству. Раньше, чем другим. Ведь вы поняли, что я не был тогда виноватым. А других поселенцев у нас не будет. Так что ничего у нас не случится. Если когда-нибудь у вас будет свободное время, приезжайте к нам. Хотя бы в отпуск. Вместе порыбачим. Сходим на охоту. Места у нас красивые, сами знаете. А я здесь еще целый год буду. Встретимся, как люди. А если на Камчатку приехать не захотите, ведь это все же далеко, приезжайте ко мне в село. Встречу хорошо. Ведь я теперь не поселенец, а хозяин. Свободный человек. Я буду рад вам.

Приезжайте с семьей. Всем места хватит. Дом я купил большой. Из четырех комнат. И зарежу барашка к вашему приезду. А в моем саду будет много фруктов. Мне будет чем доказать, что старый Рафит умеет и любит жить, что не все еще кончено. Что жизни и последние годы можно прожить красиво.

Я не хочу стареть. Не хочу считать свои годы. Не люблю воспоминаний. От них становится холодно. Ведь ничто не вернуть. И все ж спасибо вам, что снято с меня пятно второй судимости. Я знаю, это не обошлось без вашего участия. Это вы помогли мне. Жаль, что не раньше.

Другую жизнь я начал и благодаря вам. Вы были предупреждением на будущее! И помня об этом, я всегда боялся оступиться. Боялся сделать что-то не то. Я очень дорожу своей свободой. Она — жизнь. Потому, ни с кем из прежних знакомых не поддерживаю никаких отношений и переписки. Прошлое я вычеркнул. Не было его у меня. Обидно только чувствовать себя рожденным на свет стариком. Но тут ничего не поделаешь.

Вы, наверное, не понимаете к чему это я вам написал? Зачем? Вам, может, и вспоминать обо мне неприятно. Но вы поняли, и не отняли последние мои годы. И я даже теперь радуюсь каждому дню. Я жив! Но потому, что есть вы! И я пишу вам. Приезжайте, Яровой. Старый Магомет будет рад вам, как своему утру, своей жизни».

Внизу Яровой прочел адрес, написанный крупными буквами.

А через несколько месяцев получил Аркадий письмо из совхоза «Октябрьский» от Семена[22]. Он торопливо вскрыл конверт.

«Здравствуй, Аркадий! Удивился? А я давно хотел тебе написать, да все не решался. Кто я такой, чтобы писать тебе? И все же осмелился. Прости нахальство. И не ругай. Решил немного написать о своем житье- бытье. Как видишь, я по-прежнему живу на Камчатке, в том же совхозе, работаю в том же качестве. Все идет по-прежнему. И в то же время прежнего ничего нет. У меня теперь растут два сына. Скоро Ануш родит и третьего ребенка. Не знаю, кто будет — сын или дочь. Теперь, конечно, можно бы и дочку. Ведь даже старший сын мой говорит, что во всем нужно соблюдать равновесие. И хочет сестру. А знаешь, у меня уже большие дети.

Старший мой сын — Аркадий, я его назвал твоим именем не случайно. Когда ты был у нас, его еще не было на свете. А теперь он — мужчина. Знает армянский и русский языки. Умный парень. Не в меня. В Ануш пошел. Очень увлекается книгами. Много читает. До ночи. А потом мне целыми днями рассказывает. Смотрю на него и вспоминаю, что и меня дед хотел когда-то в науку отдать. Да не повезло. Может сын и за меня, и за себя счастливым будет. Он ни разу еще не был в Армении. А так много знает о ней и любит ее. Думаю, года через два приедем в отпуск. Детей на солнце погреем. Да и Ануш скучать перестанет. Второй мой сын нынче первый класс заканчивает. Каким он будет— не знаю. Только бы не в меня. Боюсь я за них, за их судьбу и жизни. Только бы они счастливыми росли. Не зная того, что видел я и испытал.

Как трудно, Аркадий, возвращаться воспоминаниями к прошлому. Когда я снова вижу перед глазами свою прежнюю жизнь, мне бывает невыносимо. И стыдно перед своими детьми за то, что в прошлом у меня нет ничего, кроме ошибок. Чему я их научу? Не делать их, не идти моею дорогой? Но я не имею права даже советовать им. Они уже сейчас умнее, чище и добрее меня.Я рад тому. Жаль, что никогда не смогу считать себя достойным отцом. Но я их радость. Они моя жизнь. Ради них, моих ребятишек, мне стоило жить, перенести все тяжести. Авось на их долю такого не выпадет. Как хочется мне подольше прожить, чтоб вырастить своих сыновей, увидеть их взрослыми. Такими, каким хотел увидеть меня мой дед.

Ты знаешь, моя Ануш выучилась на акушерку и теперь работает в больнице! Принимает малышей. Уже половина совхозных ребятишек ее крестники. И любят ее. А мне не везет. Друзьями я так и не обзавелся. Нет их у меня. А все потому, что боюсь и не верю. Никому не верю, Аркадий. Прежняя ошибка и теперь болит. По молодости доверился. В старости ошибок делать не хочу.

Да, ты, наверное, помнишь, учились у меня в дизельной мальчишки. Совсем молодые. Теперь у меня на счету двадцать учеников. Ровно столько, сколько лет я отсидел. Пятеро уже институты закончили. И лишь один из них главным механиком в нашем совхозе работает. Остальные четверо по всей Камчатке разбросаны. Восемь других техникумы закончили. Все на судах плавают. Механиками. Заработки имеют. Выбились в люди. Мужиками стали. Еще шестеро в училищах учатся. На механиков холодильных установок. Тоже специальность нужная. Особо на наших рыбокомбинатах.

А один, последний, двадцатый, пока при мне. Хочу из него сразу «профессора» сделать. Заведующего нашей совхозной мехмастерской. Не знаю, что из этой затеи получится. Для меня мои ученики, как мои дети. Учишь, растишь, душу вкладываешь, вразумляешь, а когда приходит пора отпускать их в жизнь, все чего-то боишься. Это, наверное, потому, что сам жизнью бит.

Недавно с Андреем виделся. Со своим первым учеником. Ну, скажу я тебе, какой мужик стал! Директором рыбокомбината работает.

Пробился. А все меня благодарит. Только не за что. Не мне он обязан. А Панкратову Василию Ивановичу. Правда, нет его теперь. Умер. Жаль. Хороший был человек. Хоть и кричал иногда, и вспыльчив был. Да только не он в этом виноват, а война. Я его понимал. По себе. Хотя у меня другое… Чего стыжусь. А ему стыдиться было нечего. Честно, хорошо жил. О людях заботился. О молодых. Всех помнил. Для всех и жил. Не то, что я. Ему война нервы потрепала. И здоровье отняла. А я сам себя обокрал. Дочиста. По-разбойничьи. Да так, что и теперь все еще себя кляну.

Кстати, знаешь, судьба не ко всем бывает мачехой. Иногда она умеет улыбаться. Была тут в совхозе старушка— тетя Таня. Все сыны, кроме одного, в войну у нее погибли. И мужик. А сын, какой уцелел, слепым остался после войны. Так вот, уже после смерти тети Тани, совхоз за свой счет отправил единственного уцелевшего из Качиных лечиться к главному профессору. И прозрел мужик. Видеть стал. Учителем теперь работает в совхозной школе. И своих двух сыновей родил. Так что повезло ему. Заново жить начал. Как будто опять на свет родился.

А недавно я на десятой свадьбе посаженым отцом был. Десятого ученика своего женил. Вроде, как наравне с родным отцом. Значит, люди меня простили. А сам себя я до конца жизни простить не смогу.

Перед памятью деда стыдно, его имя я замарал. И землю свою. Погибшую в войну деревеньку нашу. Порою Кажется, что будь я там в это время, не случилось бы такой беды. И вроде не только в воровстве, а и в крови земли своей руки я испачкал. По ночам, как вспомню все, даже жить больно.

Прости, Яровой, что вот так о таком тебе пишу. Вряд ли тебе это интересно. И не нужны, и смешны тебе мои запоздалые раскаяния… Но ты не обижайся, что отнял у тебя время. Ведь ты понял меня. Понял и пощадил. А если бы не понял? Мне страшно об этом даже подумать. Мой сын мог остаться сиротою и, возможно, я никогда не увидел бы его. А ты понял. И мы вместе. У меня семья! Спасибо тебе, Аркадий.

Я хотел бы увидеть тебя еще раз. Ведь я уже не поселенец. Давно стал свободным. И обязательно побываю еще в твоей Армении. Но без дурных мыслей. Ведь Армения подарила мне Ануш и уберегла от зла.

Я приеду с больным, но чистым сердцем. Я был виноват. И за это буду наказан до конца своей жизни уже самим собой. А ты — прости меня. Жаль, что именно этому я сам научился слишком поздно.

И все ж, Яровой, у жизни и у судьбы своей я выиграл самое главное— свое имя. Ведь если я и умру, не успев с тобою свидеться, я умру со своим именем. Без клички. И не на нарах, не старым «кентом», а человеком, отцом. И кто-то даже пожалеет о смерти моей, и вспомнит добрым словом. А значит, остаток жизни не прошел впустую. Он был нужен. Нужен не только мне, а и детям моим. И людям. И если я сделал им хорошее, то в этом есть и твоя доля, Аркадий».

А еще через годы пришло письмо от Сеньки. Яровой прочел на конверте адрес. Улыбнулся воспоминаниям.

«Это я — Муха. Конечно, вспомнишь. Я даже не спрашиваю тебя и не напоминаю. Меня все помнят, даже те, кто хотел бы забыть.

Вот видишь, живу я на Карагинском. В селе Ягодное. Селом, сам знаешь, его можно назвать лишь летом, когда приезжают сюда сезонники на обработку рыбы. А зимою я снова остаюсь один. Как мэр острова, как единственный его президент.

На Сахалине «бугром» был, а на воле — повысили. Хозяином целого острова стал. С тою лишь разницей, что на острове, кроме меня, ни одного «кента». Сам себе я хозяин, сам себе судья. Сам себе враг, сам себе друг. Сам себя наказываю и прощаю.

Вот и теперь, пишу тебе письмо и никто надо мной не посмеется. Давно я хотел тебе написать, да все то времени нет, то не решался. А теперь вот выкроил ночь. Она моя и твоя. Побудь со мною, Яровой. Посиди в моем доме у окна. В него сейчас пурга бьется. Черная, лохматая и злая. Аж стекла от нее стонут. В избе тепло. А мне холодно. Ты знаешь, от чего это бывает? Конечно, понимаешь. И я, тоже. Мне б по летам моим сейчас бы внуков нянчить, байки им всякие рассказывать. Да нет у меня внуков. И не будет. Жизнь дала мне все, кроме продолжения своего. Видно, не заслужил я его, и не вымолю теперь. А и баек не знаю. То, что мне ведомо, не для детвы. Им лучше не знать такого и не слышать.

Холодно стало бы им от моих баек и страшно. Самому иногда невмоготу от пережитого. Да что теперь толку ворошить прошлое. Разве вот тебе кое о чем немного расскажу.

Знаешь, тогда, в зале суда, да и до того, думалось мне, что будешь для нас просить на всю «катушку». Чтоб о свободе мы и мечтать не смели. А ты положился на суд. И попросил, чтобы не лишали нас возможности умереть на свободе.

Нам дали по десять лет. Ты это, конечно, помнишь. А я думал, что нам дадут по четвертному[23]. В день суда мне было сорок пять. А с двадцатью пятью годами, я никогда не вышел бы на волю. До семидесяти лет там не дожил бы. Я отбывал пять лет все там же, на Колыме. А потом опять вышел на поселение. И снова на Карагинском. Привезли меня сюда те же люди, в тот же дом. Тою же работой занимался. Пять лет. По зачетам отработал я свое за три года. Мог уезжать. Ведь освободился. Даже справку об этом имею. И паспорт! Свободного человека! А на что они мне теперь? Куда ехать? К кому? Кому я нужен? И кто нужен мне? Теперь поздно начинать заново. Я упустил. А потому остался добровольно вечным поселенцем Карагинского. И нет мне отсюда пути. За кромкой берега не ищу дорог. Стар стал. Ноги не держат. Да и глаза не ищут другой жизни. Есть пристанище. Оно мое. Незарешеченное, без глазков и охранников. Здесь каждый угол моя свобода. Вот только сердце мое проклятое, все еще не верит. И в каждом крике пурги слышит свое — голоса охраны, стоны кентов, сигнал к работе. В каждом шорохе чудится прошлое. Страшно это, Яровой. Старик ведь я теперь. А вспомнить из прожитого нечего.

С Клещом я после суда не виделся. Его в другое место отправили. А куда — я не знаю. Не переписывались мы. Адресов не было. А и были бы, о чем писать. Навсегда расстались. Видно, никогда уж не свидимся. А и ни к чему. Вспомнить не о чем. Теперь я на Карагинском сам себе «кент» и «бугор». А остров мой нынче заповедный. Волков я сторожу. Слежу, чтоб не убивали их. Сказали мне, что поизвели их крепко за эти годы, а они хоть и звери, и хищные, но тоже нужны. Навроде санитаров.

Не знаю я, кому нужны они. Ведь убийцы. Не хуже меня, душегубы. Но ведь меня-то не убили. Дали жить. Значит, нужен я. А чем я их лучше? Они звери. Значит, без разума. Коли имеется, так и то — звериный. Хватай, где ближе. Прямо как я. И глотка у них, скажу тебе, ненасытная, что у «кентов». Вот и живем мы тут все вместе, как музейные редкости. Кто кого охраняет, порой трудно понять.

Недавно видел я, как они своего бывшего вожака из стаи выгоняли. Тот, старый хрен стал, навроде меня. Змей облезлый. Видать, удачу потерял, иль «засыпался»… Ну «кенты» этим и воспользовались. Налетели на него. Как когда-то на меня, в бараке. Меня тогда за Скальпа, а этого не знаю за что. Глянул я, ну точно как зэки, все в пах зубами норовят вцепиться. Враз всего лишить. И власти, и жизни. Ну и давай они его мордовать. А я не стерпел. Свое вспомнилось. И озверел. Ухватил кол понадежнее и к своре. Они на меня сигать стали. Мол, хоть ты и «бугор», да не наш. Не признали. Не допускали в свои дела. У них, видать, тоже своя «малина». И злее нашей, человеческой.

И все ж я с ними занимаюсь. Приучаю их к своему виду, чтоб на людей они никогда уже не кидались. Где силой, где добром их порою укрощаю. Появятся в ином логове волчата, я их враз наведываю. Чтоб после родителей своих и меня помнили. Чтоб люд не трогали. Я ж их не только считаю поштучно, а и в морду знаю каждого. Характер их, нрав, повадки. Даже клички им дал. Есть у меня здесь и Клещ, и Магомет. И Дракон имеется. И даже Скальп. Такой же паскуда. Отменная лярва. Мать его, старая волчиха, издохла. Я его, падлу, вырастил. А он, змей окаянный, меня же объегорить норовит. То мясо стянет все подчистую. То в избе нашкодит в мое отсутствие. А потом издали наблюдает — злюсь я на него или уже отлегло.

А недавно он на олененка напал. Подоспел я вовремя. Не дал забить оленя. Так Скальп до сих пор обижается. Не подходит ко мне.

Скоро его увезут от меня. Так каждые два года бывает. Отлавливают на острове волков и увозят их в те места, где они нужны и где их нет. Я отдаю. Не знаю, на что волки, кому понадобились. Я их за эти годы почти две сотни отдал. Сам и вырастил. Целый барак — если поштучно.

Не знаю, как они приживутся на новом месте, как оно их встретит. Но ведь они, как и я нынче. Только с виду звери. На гадости не способные. Отучил я их. Исхай хоть и по зверьим законам живут, а человеков не забижают. Это я им заповедываю, с самого сызмальства.

Вот и теперь, волчонка рощу. В избе. На койке вместе со мной спит этот гаденыш. Может смерть моя — он. Ведь Мухой зову. Чтоб кличку свою не забывать. А ведь она меня сгубила. Зверя с меня, с человека сделала. Не знаю, может иное удастся. Из зверя друга себе взрастить. Он, кажется, понятливее других. Понятливей «кентов», с кем хлеб делил. Последний кус. Даю я ему мясо. Изо рта. А он не берет. Руки лижет. Скулит. Голодный, а не отнимает. Три дня его не кормил, заставлял отымать, а он в клубок скрутился и не взял. Мне б таким быть. Он больше Сенька, чем я сам… И больно мне было. Три дня не кормил. Ведь я хоть и человек, а не выдержал бы, а он — зверь и устоял.

На койке ноги, душу мне греет. Глаза не отводит. Единый друг мой. Как мое начало чистое смотрит на меня — глаза звериные, а понятие человечье. Многое он умеет. Лихая беда научила. И хлеба в пасти принесет, и спину погреет. И коли кто к селу едет дает знать. Он как я зверь вне стаи, всюду — ворона белая. Вот и теперь смотрит на меня, задравши удивленную морду. В жизни не видел, чтоб я письма писал. Не понимает. И хотя мог бы дрыхнуть себе спокойно, компанию составляет.

Ты не смейся, Яровой, скажешь, верно, что к старости я в детство впал. Это не так, Яровой. Хотя и не мешало б мне вернуться в детство свое, только с нынешними мозгами. Но нет… Ничто мне не вернуть.

А жаль, жаль, что жизнь уже прошла.

Мне ничего не вернуть. Я даже научился радоваться чужим радостям. Ты же знаешь, что летом к нам на остров приезжают дети. Им здесь все нравится. Волки к ним и близко не подходят. Отучил я. И ребятня здесь чувствует себя свободно. Слушаю я их смех и радуюсь, что они умеют смеяться. Что их жизнь еще только начинается. Радуюсь, что дети не боятся моих волков. И хотя живут бок о бок, никто никого не трогает.

Кстати, я все хочу спросить тебя, знаешь ли ты хоть что-нибудь о Вовке? Как он? Вылечился? Как себя чувствует? Я не прошу его адреса потому, что если ты и знаешь его, все равно не дашь. А мне он и не нужен. Ехать я отсюда никуда не собираюсь. И к нему. Писем я ему писать не буду. — Стыдно мне перед ним. Очень стыдно. И знаю, что не простит он мне. Как и я бы не простил, будь на его месте. Но хочется мне знать, вылечился ли он? Ведь в его болезни и я немало виноват. Если он здоров, мне спокойнее будет жить. Одной виной будет меньше на моей совести. А если болен, я постараюсь помочь ему. По мере сил. Конечно, иначе, чем материально, ничем другим не смогу. Моя совесть только меня беспокоить будет. Вовке до этого дела нет. Болен он или здоров. Но он много моложе меня. Ему еще можно наладить и жизнь, и здоровье. Но от меня он ничего не примет. Никакой помощи. И все же, если Журавлев болен, ты сообщи мне. И я через твою работу вышлю ему деньги. За ошибки нас наказывает сама жизнь. А моральные издержки мы должны возмещать друг другу сами.

И, все же, как перед Трубочистом, так и перед Клещом виноват я. Я старше их. И больше видел в жизни горечи. Я их должен был остановить. Обоих. Вразумлением своим. Да только у самого ума не хватило. Вовка-то ладно. А вот Бенька! Как-то он теперь? Ему жизнь совсем не улыбалась. Жаль мужика. Клянет он меня, верно, на чем свет стоит. И себя заодно.

А я тут. Один. Волком среди волков иной раз выть готов. На жизнь, на судьбу свою горбатую. Да только не выпрямить мне ее. Никогда.

Тут вот иногда летом бабы приезжают в Ягодное. Всякие. А я гляжу на них и думаю, что будь мое прошлое иным, может и у меня б своя баба была. Жили б вдвоем. Все легче. Хоть воды было бы кому подать при хвори. А то чуть прихватит— хоть загнись, одни волки под окном воют. Будто заживо отпевают.

Одна баба даже насмелилась в прошлое лето. В избу ко мне зашла. Воды попить. Разговорились. Холостячка она. И, видать, серьезная. Не растеряй я своего, ни за что б не упустил. А теперь… К чему? Себя злить, ее мучить? Нет. Не стоит. Так и простились А мне на себя еще долго досадно было. Сам ведь дурак-то. Сам и виноват.

Конечно, не все ж я вот так сиднем среди волков сижу. Бываю и в Оссоре. У меня своя моторная лодка имеется. Сам купил. Сразу. Когда харчи нужны езжу. В магазин. Даже в кино один раз был. Да не повезло. Кино про любовь было. Я не стал смотреть, Ушел. Думал, серьезное покажут. Про мужичье. А это… Решил у себя на Карагинском память людям после себе оставить. Прошлое мое кто с них добрым вспомнит! Так хоть теперь. Покуда имеется у меня время.

Никто, кроме тебя, о моей затее не знает. А я для ребятишек дом делаю. Там, где они обычно летом отдыхают. Но дом необычный. Резной. Со ставнями, с расписной стрехой, с резным крыльцом. И внутри под сказку сделаю. Снаружи все готово. Даже петуха на трубу примостил. А в доме хочу все стены резными рисунками украсить. До лета еще время есть. Думаю, что успею. Если доживу.

А знаешь, может и посмеются они, но я хочу, коль умереть мне здесь придется, чтоб хоть кто-то навещал, остров. И мою могилу. Вот и приучить хочу ребятишек. Хоть этим домом. Взрослые, может и не поймут, может осмеют мою работу. А детям, я знаю, обязательно понравится. Может хоть они, остановившись у моей могилы, когда-нибудь добрым словом помянут. И на том спасибо.

Потому, стараюсь. Привыкнув к острову — полюбят домик. А там глядишь и не останется остров сиротою. Найдется и хозяин. Останется. Может, ему здесь будет светло.

Слышал я, что здесь хотят что-то искать, геологов пришлют. Не знаю, приедут ли они. Мне б все отрадней было бы с голосами человеческими.

Ну да ладно об этом. Какая тебе разница, как я живу. Ты ведь обо мне никогда хорошо не подумаешь и не вспомнишь. Тяжелым было наше знакомство. А память о себе ты оставил во мне светлую. Это я тебе по совести скажу. Жаль, что встретиться больше никогда не доведется. Я не ездок нынче. Никуда. И в Ереван — тем более. Ездят туда — где ждут. Где память по себе оставил добрую. Какой бы ни бил Скальп, я был неправ. Все ж, не человеку решать судьбу себе подобного.

Прости, что я дал тебе забот тогда, что измотал и обижал частенько. За все с лихвою воздала мне моя судьба. За каждую обиду, какою награждал людей, она мне сторицею вернула. С насмешкой…

Не веришь? А ты поверь. Не раз я подыхал от болезней здесь. Один. На весь остров. По несколько дней не евши. Глаз от боли сомкнуть не мог. Ни руки, ни ноги не шевелились. А стояла зима. Холод. Я примерзал к кровати. Лицом и спиной. Я кричал. Но кто мог прийти? Моя старость и смерть! Кто ж более?

Конечно, я мог уехать отсюда. К людям. Навсегда. Никто ж меня силой здесь не держит. Ведь я свободен. Никто не держит, кроме собственной совести своей. Я болен и стар. Но я делал больными других. Хотя бы Вовку! Я несчастен? А счастлив ли Бенька и его семья? Да только ли они? Я сам себя наказал. И сам себя заставляю терпеть. Ведь там не легче было. Я не могу жить среди людей. Я не могу просить у них помощи и пользоваться ею. Потому, что был виноват. И эту вину свою я не сотру даже собственной смертью. Ведь живы те, кто не рад жизни из- за меня! А это горе — горше и больше моего.

Нет! У меня нет теперь врагов. Я сам себе враг. И друзей нет. Я не могу их заводить. И сам себе никогда не стану другом. Я — убийца собственной жизни. Я сам себя убил, сам вырвал у себя все, что было человеческим. А потом я не вернусь к людям. Не имею на это прав! Простившие меня в который раз, они не знают, как прощенный сумеет наказать самого себя. А жалости я не хочу. Я сам себя не жалел. И об одном молю свою судьбу проклятую, чтоб хоть чьи-то, чужие, уже не узнанные мною руки похоронили меня рядом с Николаем. Я хотел бы жить, как прожил он, да не довелось. Пусть бы на нашем погосте я был бы и в могиле сторожем его могилы, его памяти.

Прости, Яровой, ну что это я тут несу. Ты, наверное, подумаешь, что я с ума спятил от одиночества. Но я же на свободе! И в окно ко мне, как моя недалекая смерть, смотрится злая ночь. Она скулит пургой, крадется к сердцу.

Если я умру, пусть мои деньги отдадут Вовке, как мое первое и последнее в жизни — прости…»

Прошло еще время. И Яровому пришло письмо от Беника. Пухлый конверт из города Оха — на Сахалине.

«Здравствуй, Яровой! Давно собирался написать тебе. И наконец-то выкроил время.

Как видишь, я снова на Сахалине. Но теперь уже не в «медвежьем» углу, где все же чувствуется некоторая изоляция от жизни и людей. Теперь я живу в городе. Это Сахалинская столица геологов и нефтяников. Конечно, Оха не Одесса. Но во многих отношениях даже лучше. Город небольшой, но кипучий и очень молодой. Типичный для Севера. Здесь средний возраст жителей тридцать пять лет. Так что я старик в сравнении с этим. Кто-то молодой взял на свои плечи мой остаток. Ровно двадцать лет. Мне ведь в этом году пятьдесят пять лет будет. Много. Почти старик. Из них больше половины не свободными. А это, считай, что не жил. Вычеркнуто, потеряно. Да вот из памяти не выгнать прошлое свое.

Знаешь, я теперь работаю оператором на нефтепромысле. Слежу за работой качалок, они нефть из земли качают, а еще за исправностью нефтеперегонного оборудования. В общем, стал я хозяином на нефтепромысле. Даем нефть людям. А это— все. Говорит, что из нее больше сотни разных компонентов получают. И все важные. А с виду, мазут, да и только. Ан нет. Возьмешь ее в руки, а она теплая, как кровь земли. Она и греет, и кормит. И одевает нас. Я до того, как на нефтепромысел поступил, ничего не знал о нефти. А теперь каждую ее каплю берегу.

Я в Охе живу давно. На поселение сюда прислали. Пять лет. После пяти лет в Магадане. Давно уже свободен. А все здесь. Уезжать не хочется. Свой смысл нашел. Нужен я здесь. И на работе. Вот иду по нефтепромыслу, а качалки на все голоса поют, в пояс мне кланяются. Кроме них, кто ж еще со мной поговорит, отнесется уважительно, как к другим? Только они. Для них все люди одинаковы. Зимою ли, летом, качалки, что послушные лошади. Работают на человека, не требуя взаимности. А вот люди… С ними посложнее. Все, с кем я работаю, строили этот город. Каждый дом, каждую улицу. И промысел… Тоже их руками… Я на готовое пришел. Как опоздавший поезд. Правда, не упрекают, никто не стал кивать на мое прошлое. Но я-то… Я же знаю! Уж лучше бы ругали. Ведь и правы были бы! А они молчат. Хлеб пополам со мной делили. Заставляли есть! А за что? Что я сделал для них? И кто я им? Почему дают и давали, зная, кто я? Я брал. Их руки — не мои. Они чисты. А сам… Долго стыдился. Целый год не решался предложить им свой хлеб. Боялся. А вдруг не возьмут. Что тогда? Ведь это для меня было бы равносильно смерти. И как-то решился. Но не под шумок, чтоб незаметно. Положил я свой хлеб прежде других. И смотрю— возьмут ли, будут ли есть? Ведь вокруг были люди — мне ровесники. А жизни — как стеклышко, нигде не запачкались. Не знаю, секунды прошли, или больше, мне они годами казались. Никто не прикасался к хлебу. Ну, думаю, надо в другую вахту проситься. И… Взяли. Буханку поровну. Я и ожил. На душе легче. Пусть и не чета я им, сам знаю, но они меня, руки, хлеб мой не оттолкнули. Не побрезговали. А разве обратное легко было бы пережить?

Учили они меня. Особо один старик. Петрович. Он с двадцатых годов тут в Охе живет. Ох и придирался поначалу. Пока своему делу меня учил, чего я от него не наслушался в свой адрес! Но без зла и упреков. Зато когда у меня получаться стало, он первый стал хлопотать о присвоении мне разряда. Вот и теперь, я только на один разряд ниже его, а он все подсказывает, советует, а ведь и не родня. И в приятелях не состояли. И доброго я ему ничего не сделал. А он, будто о кровном, обо мне заботится. Ко многому я уже успел привыкнуть, а вот к этому не могу.

Тебе странно, Яровой, что я в общем-то неглупый мужик, что ты даже в суде признал, пишу тебе все эти глупости, какие тебе покажутся смешными и нелепыми. Какое тебе дело до меня? Ну, попался! Ну, заловил ты меня! Ну, отсидел! Зачем же теперь писать? Верно?Я тоже вот так думал. Потому долго не мог сесть за письмо тебе. Но пока я раздумывал, жизнь еще много раз заговорила со мною твоими словами. В каких я сомневался. Помнил их все годы и не верил. Ведь если бы хоть на секунду допустил правоту твою, значит, мне нужно было бы перечеркнуть всю свою жизнь, проститься со всем, чем гордился и дорожил. И все же… Ты оказался прав.

И я, как недавно родившийся на свет ребенок, учился делать первые шаги. Я часто падал и набивал синяки. Они болели. Единственная разница была в том, что, получая их, я не плакал, а запоминал… Свои промахи. А они были. И немало. Я как слепой щенок путался в банальных ситуациях. Все потому, что мое представление о жизни и людях было иным. Я видел все в перевернутом виде. Вверх ногами. Привык к этому и считал правильным. Но ошибался. Первым помог мне ты. Не удивляйся. Не сразу это случилось. Лишь на суде. Я-то думал, что ты потребуешь так, как потребовал бы я на твоем месте. Ведь тебе больше, чем кому-либо на суде стоило не только презирать, а и ненавидеть меня. А ты оказался сильнее. Сильнее всех моих представлений и убеждений. Сильнее моей жизни. И меня самого. Я помню твое обвинение. Многое на память. И это перевернуло все мое. Имея право на ненависть, ты был объективен. Это не вязалось с моим представлением о вас, моих бывших врагах.

Потребовалось немало лет, чтобы я все понял и осознал. Но твои слова засели колом. Я помнил их даже во сне. Проверял в жизни на людях, в разных ситуациях. Ты прав! Я проиграл свое.

Единственно, что осталось мне в награду, сын. Мы живем все. вместе. Втроем. С женой и сыном. Я простил своей жене ее прежнее… А какое право я имел не прощать? Ведь мне прощено преступление, а ей я простил лишь ошибку. И она, как и я, всегда помнит о тебе.

Все хочу я рассказать тебе подробнее о своей жизни. Да все вразброд получается, ты не осуди. Писем-то я давно никому не пишу. Тебе первому. С того самого дня. Памятного для всех нас. Тебе я написал завещание. А вот теперь письмо.

Когда меня прислали сюда, в Оху на поселение, ко мне вскоре приехала семья. Город, конечно, был отстроен, но с жильем еще было туго. И все же мне в первую очередь выделила благоустроенную квартиру в новом доме. Она предназначалась другому. Он в Охе уже двадцать лет. Фронтовик. Дали мне. Он уступил свою очередь. Согласился ждать, пока построят второй дом. Сказал, что его дети большие. А моему нельзя жить без квартиры. И я вспомнил тебя. Ведь этот мужик, как и ты, о сыне моем, вспомнил.

Потом рабочие нефтепромысла удивили. Еще больше. Получил я квартиру, а они ее мне всю обставили. Сами мебель купили. В подарок на новоселье. А кто я им? Чужой. Совсем чужой.

Сын теперь уже в школу ходит. В седьмой класс. Изменился. Очень похож на жену. Глаза голубые. Не мои. В них мое утро. Пусть бы оно было чистым. Как хочется мне, чтоб в его глаза не заглядывала беда и ничто бы их не омрачало.

Ты знаешь, старики любят смотреть на девушек. Нет, дело тут не в грубом. В них они видят свою молодость, свое начало. Светлое и чистое. А парни любят смотреть на солнце. Как на свою мечту.

Каждый греется у очага воспоминаний прошлого или мечты. Мне не о чем мечтать особо, а вспоминать ни о чем не хочется. Моя девушка— моя жизнь, не успев расцвесть, замерзла в северных льдах, завязла в глубоких сугробах. И, не успев улыбнуться мне, состарилась без времени. Так и не порадовав меня своими руками. А может, не она виновата, не ее руки, а мои ослабли, и не удержали ее. В старых руках тепло и радость не держатся. В другом были крепки мои руки — погибель свою цепко удержали. И упустили жизнь. Потому, что не дорожил ею, подарком судьбы.

Ты был прав, не тому я радовался. Думал, что всю жизнь проживу молодым и без печалей. Ан, оглянулся, а рядом, не весна, зима лютая. Смеется в лицо. Всеми моими пороками оскалилась. Впереди — тьма могилы. Позади — оглянуться жутко. Одни ошибки. Как ножи. Их много. Их так много, что страшно сделать хоть один шаг назад, даже во сне.

Они того и гляди вонзятся в спину. И проколют насквозь не только тело, а и душу. Ох и трудно мне будет умирать. Ведь я за все свои ошибки, за все грехи свои сначала расплатиться должен. При жизни. Это вроде долги перед смертью отдать. Всех кредиторов ублажить. У всех испросить и вымолить прощенья. А долгов много. И кредиторы свирепы. Кто жив — не простит. А кого нет? У тех не вымолишь пощады. Собственной кровью за их боль и обиды плати. Сполна и с процентами. Да только ни сил, ни крови моей на всех уже не хватит. Видно, так и сдохну несостоятельным должником. А что есть состояние, Яровой? После суда я часто над этим задумывался.

Жизнь? Но я не могу считать ее таковым. Ведь состояние либо приумножают, либо проматывают, по собственному желанию, а я не жил, приговоры отбывал. Счастье? А что это такое? Неузнанное нельзя считать состоянием.

Сын? Но родив, я не воспитал его. А и теперь боюсь этим заниматься, чтобы не принести вреда вторжением в его жизнь. Он есть у меня, мой сын. Но я не имею права считать его своим счастьем.Я слишком запоздало осознал себя отцом его и принес ему немало горя. Он рос без меня. Зная, что я не умер, что не ращу его по своей глупости.

Пожалуй, мертвым легче осознавать свою невольную разлуку с детьми. А вот живому, мне, как быть? Ведь я не только себя запятнал. Я поставил клеймо и на сыне. Ведь его спросят когда-то обо мне. Возможно, дети его. Мои внуки. Что ответит он им? Положим, они поймут. А люди? Чужие? Все ли простят? Возможно, за мою жизнь еще и сыну не раз горько будет. Услышит насмешки, укоры. Меня не раз недобрым словом вспомнит. Помехой я ему буду. Не сможет, глянув людям в глаза, не стыдясь назвать мое имя. Позором покрыто оно. Его я ничем не смою.

Ты прав, живущему бездумно, наградой перед роковым часом бывает раскаяние. Но и оно не поможет, не исправит прожитое.

Вчера, когда я проходил по промыслу, вдруг в голосе качалки послышался мне предсмертный стон Скальпа. Мне стало жутко. Будто я вовсе не на работе, а снова в Ереване. В том доме.

Нет, мне не показалось. Я помню. Я хорошо помню все. Это его голос я услышал. И это моя совесть убивает меня. Моя, отогревающаяся среди людей, замороженная совесть. Она идет за мною по пятам и смеется вслед. Голосами Скальпа и Гиены, голосами всех, кого я обижал. Голосами живых и мертвых. Она издевается и не прощает. Она, не ты. Она преследует меня каждую секунду, в любой момент, выбирает самое неудачное время. И ловит, словно загоняет в ловушку. И тогда мне промысел кажется большой зоной, а качалки «кента- ми», живыми постоянными свидетелями непутевой жизни моей. От них не убежать. Они умеют стонать и говорить, плакать и хохотать вслед. Я бегу от них, они кричат вдогонку и приходят ко мне во сне. Они сживают со света, гонят от людей, от семьи, от самого себя.

Ты был прав. Правосудие— этап в нашей жизни. Его можно помнить, можно и забыть. Но самый страшный и жестокий суд— это суд памяти, суд разума. От него не уйти. Он пишет свой приговор. Лишает сна, покоя, отнимает радость и здоровье. Его приговор однозначен. И суровее всех судов он потому, что исполнение его длится до самой смерти. Никакие сроки наказания не сравнятся по суровости с этим приговором. И его мы сами себе выносим. Прости, но в этом письме моем не ищи меня прежнего. Не суд, не лишения заключения, не разлука с семьей сделали меня иным. Люди… Они. Они сделали то, что со мною происходит. И уже давно.

Я лишь призрак среди них, жалкое подобие того, кем мне надлежало быть в этой жизни. Я не могу поднять на них глаза потому, что не достоин. А они не пользуются этим и не хотят замечать моей никчемной жизни, и делятся со мною тем, на что я не имею прав. Но за что? Выходит, прежнее, надумано мною. И я ничего не извлек из жизни. Ведь всегда сильный смеялся над слабым, и не помогал ему подняться до себя. Уничтоженный не имел права на жизнь. А я убедился теперь в другом. А значит, ты снова прав. Мораль, не подтвержденная примером, не имеет права на существование. Как дерево, не имеющее корней. А потому сыпятся «малины». Ведь закон, противоречащий естеству, не воспринимается и породившие эти законы «малин» обречены на гибель.

Тебе это было понятно давно. А я только недавно осознал. Но ведь зашедшее солнце не дарит утро. За закатом наступает ночь, жизнь кончается. Ничто не вернуть. Жизнь не повторится. Мне не ждать утра. Я слишком поздно проснулся. И проспал свой рассвет.

Ко мне все чаще приезжает «неотложка». Врачи еще стараются помочь мне. Всеми силами. Но что они могут сделать. В гнилое дерево весна не дарит вешних соков. Вены пересохли. И устало сердце. Смерть, как сестра милосердия у изголовья усталой посиделкой нахмурилась. Прикорнула. А чего ждет? Чего она еще от меня хочет? Других испытаний? Но разве недостаточно я испытал? Разве мало выпало на голову мою? Забрала б сразу. Теперь ведь можно. Но она медлит. И сжимает сердце ледяными пальцами. Нет мочи дышать. Приступы стали продолжительнее и больнее. Это расплата. Горькая расплата за сладкие минуты. Когда она закончится, не знаю. Да и кто может сказать наверняка? Все мы не вечны. Вечна лишь жизнь. Покуда живет в людях доброе, она жива. А суть добра — в прощении.

Прости! Чтоб в голосах своих качалок стало меньше одним голосом упрека. Я сам себя упрекну. За все, всех и за себя…

Они молчат иногда, мои качалки. И смотрят на меня выжидательно, будто удивляясь, что я еще живой — в насмешку себе самому. И тогда… Вот в этой тишине я слышу твой голос. Отчетливо, как наяву. И ты снова жалеешь меня. Как тогда. А может мне кажется? Но если — нет, прости, Яровой, прости, как должника, без раздумий, и оглядок. Я понял все. Я проиграл. А жизнь — скупой кредитор. Я хочу уйти прощенным».

Прошло еще время. И вот Аркадий получил письмо от Владимира Журавлева. Его трудно было назвать письмом. Пухлая тетрадь была исписана от начала и до конца. Чувствовалось, что написано оно не за один день. Володька несколько раз садился за него. Писал. Потом отвлекался. И снова садился за письмо.

«Здравствуй, Аркадий. Получил я от тебя письмо Мухи. Прочел его. И долго, этого я не скрываю, раздумывал, что мне ему ответить. И стоит ли вообще отвечать ему.

Только пойми меня правильно, не из страха, не из боязни его приезда или мести раздумывал я. Нет. Дело совсем не в этом. Все проще. Ведь помощь мне его совсем не нужна. И предложение в отношении денег смешно и нелепо. В данной ситуации жизнь поменяла нас местами. Когда-то я мечтал откупиться от них за ошибку. Теперь они.

Только они воспользовались тогда моею слабостью. Болезнью моею. А я не хочу. Они хотели выиграть за счет меня. Но победа за счет слабого — позор. И в нашей игре, вернее в их, не стало победителей. Все проиграли. Мы в долгу. О какой плате может идти речь?

А главное, что и нуждайся я в деньгах, никогда не принял бы их от Мухи. Я предпочел бы смерть от своих рук, чем спасение из его…

Да и смешно все это. Ведь я теперь работаю в геологии. В топографическом отряде. Партия наша круглогодичная. И хотя вес считают, что Сахалин давно освоен и новых открытий никто не сделает, все же и на нашу долю остались удачи. И на счету нашего отряда есть теперь буровые вышки, эксплуатационные скважины, поселки нефтяников. Но они остались далеко за нашей спиной. Это позади. А впереди манящее, неизведанное; вечно зовущая тайга.

Порою по году не бываем в городах, месяцами людей не видим. Только мы — первые разведчики будущих городов. Нас в отряде двенадцать мужчин и тринадцатая девушка. Какой уже год вместе работаем. Привыкли друг к другу, как одна большая семья. С утра до ночи работаем. В любую погоду. Без выходных и праздников. Вся жизнь на ногах и на колесах. Работа нелегкая. Прокладываем в тайге профили. Дороги для поисковиков — взрывникам, сейсмикам, бурильщикам. Они за нами идут. С приборами, станками. А мы с топорами, пилой, с вешками и теодолитом.

Ты знаешь, что такое проложить дорогу в тайге? Конечно, нет. И представления не имеешь. А мы за день, когда по три, а когда и по шесть километров новых дорог прокладываем. Ты не ищи на карте. Они будут обозначены гораздо позже. Когда будут найдены нефть и газ. И на асфальтированных улицах, где недавно мы по шею в болотах пробирались, как памятники нашему труду станут дома. Новые. Целыми городами. И кто-то ненароком, на улице, вспомнит и наши имена. Ведь мы прошли эти дороги первыми. Кому-то надо решиться быть первым и принять на свои плечи всю тяжесть и прелесть новизны. И быть всю жизнь разведчиком, открывать людям новое, неузнанное доселе. И вести их за собой, держа в своей руке их руки.

Это здорово! Ведь первыми идут мужчины. Создают жизнь! Быть первым — это удел мужчин. А я среди них. И, кажется, не из последних.

Я хорошо зарабатываю. Гораздо больше, чем в совхозе, или в порту. Больше, чем если бы эти два заработка сложить вместе. И, между прочим, без приписок. Это исключено здесь. Ложь и геология — понятия несовместимые.

А насчет моего здоровья отвечу, что нынче я здоров. И чувствую себя гораздо лучше, чем до Колымы и Камчатки. Словно заново на свет родился. О приступах забыл. Их нет. Я совершенно здоров. И в этом мне помогли люди, с какими работаю уже много лет подряд. Да и сам за себя взялся. Выкинул из памяти прошлое. Долги, «кентов» и врачей. Ты б меня теперь не узнал. Я теперь пятьдесят восьмой размер одежды ношу. Так-то.

Ну, а если всерьез, то пойми меня правильно. Хоть и рекомендовал ты мне вернуться в совхоз, но я не мог. Я рад и благодарен в душе тем людям, но вернуться туда — это значило вернуться пусть не в прошлое, но в воспоминания. И не изменить судьбу к лучшему, не попытаться что-то наладить, начать, а усугубить свою болезнь, заплесневеть в рутине.

Я решил для себя иначе, хотя, не скрою, не очень веря в свои силы. Совхоз оставил для себя, как запасной вариант. И решил, в мои-то годы, наконец-то стать мужчиной.

И знаешь почему, я не хотел, чтоб меня жалели и смотрели как на старую бабу, выжившую из ума. Ведь тогда, в зале суда, все именно так думали обо мне, не как о человеке, как о скотине. С цепочкой на шее — вроде поводка.

Я захотел доказать обратное. Не им! Нет! Себе! Ведь иначе мне нельзя было бы жить! Ведь сегодня Клещ и Муха, а завтра кто мною захочет распоряжаться? Кто заставит писать «липу» и заменить в развилке белку? И я сказал сам себе — хватит!

Ты знаешь, мой выбор на геологии остановился не случайно. Я знал, что романтика годится лишь для песен. А все остальное решает труд. Мышцы и мозоли. Сноровка и терпение. Этого мнем тогда было не занимать. Не хватало лишь характера. Вот за ним я и по— шел в геологию. И не просчитался. Хотя нелегко и непросто мне здесь пришлось. Я не воспитывал его в себе. Я приобретал его заново. Я добывал его топором на пятидесятиградусном морозе и заставлял себя работать по десять, двенадцать часов, когда не выдерживали другие. Я удерживал себя на ногах, когда другие валились от усталости. Я работал по пояс в снегу. Я в лютую пургу выталкивал себя сам за шиворот на работу, когда другие не решались и нос из будки высунуть. И работал. Работал пока не сыпались искры из глаз. Я переупорствовал десятибалльный ветер. Но нет, не его, себя я переломал. Я работал под проливным дождем. С утра до ночи. С топором. Так, что он к рукам прикипал. Рубашка парила. Темнело в глазах. А я не уходил. Я работал. Один. Не потому, что хотел показаться лучше других! Нет! Они свое отдали жизни и работали по мере сил! Они уже имели свой характер. А я его ковал на наковальне совести. Ведь я столько лет задолжал людям! Об этом знал только я! Они догадывались и не останавливали. Они понимали.

Сколько раз я голодал вместе со всеми. Когда пурга с верхом заносила нашу будку и ни один вертолет не мог к нам пробраться, чтоб подкинуть продуктов. И вот тогда я брал лыжи и рюкзак. И шел. Шел по тридцать, по пятьдесят километров и больше, чтоб принести продукты в отряд.

Ты спросишь, зачем рисковал? Почему отпускали меня одного? Я так хотел, Аркадий. Они делили со мной продукты. Со мною — ничтожеством по сравнению с ними. И я должен был хоть в чем-то уметь быть им полезным.

Пойми я, что истратил весь запас своей прочности и стал ненужным, обузой людям, я ушел бы от них. Не стал мешать. Ты спросишь, куда бы я пошел? Не знаю. Но конечно под бок к своей погибели, к смерти своей. Это я сумел бы сделать добровольно, без принуждений. Только человек имеет право на отдых. Зверь имеет право на жизнь, пока он силен. Или на смерть, если выдохся. А я жил в стае. И мне хорошо известны ее законы. Я применял их к себе, покуда считал себя вне закона людей. Я не индивид. Я зверь. Но переламывающий самого себя. Я не хотел им быть! И приручал себя к людям. Сам! Добровольно! Целиком.

Я сам себя морил голодом. Сам себя выталкивал из сухого спального мешка, уступая его тому, чей спальник промок от дождя. И залезая в него, заставлял себя не дрожать. Я не лез к костру вперед других. Я грелся поодаль, душою радуясь, что греются другие, имеющие на это большие права.

Нет! Я не был пришибленным. Не унижался и не терял достоинства. Высшим достоинством и теперь считаю — выжить в любых обстоятельствах и условиях, но не за счет ближнего своего.

Случалось, и я не выдерживал. Простывал от холода. Но и болезнь переносил на ногах, сцепив зубы. И мое тело сводила судорога усталости и боли. Но я сам себе научился приказывать. И, поднимая себя за уши, заставлял идти и работать.

Так продолжалось годы. Нет, не суд, и не ты приговорили меня к такому, я сам отбывал поселение. Вначале считая это принуждением, а потом и спасением своим.

И меня грызли комары. Тучами налетали, как «кенты». Тоже до крови мордовали. А я не сетовал, хотя в их месиве, порою, дерево трудно было разглядеть.

А случалась и беда… Вернее — испытание. В берлогу я упал. В темноте. Не разглядел. С работы поздно возвращался. Хотел сократить путь. И угодил. Сломал ногу. До будки, где отряд — восемь километров. Ближе — никого. Кричи не кричи — никто не услышит. Лежу на дне берлоги, все губы в кровь искусал. Боль мозг парализовала. А потом до сознания дошло, ведь в любую минуту может хозяин берлоги нагрянуть. Медведь! И жутко стало. А тут еще прошлое свое вспомнил. Думаю, неужели стоило все перенести, чтоб так по-дурацки сдохнуть. Ощупал дно берлоги. Топор свой нашел. Взял его. Заставил себя встать. В глазах огонь вспыхивает. Зацепил топором корень дерева. Вылез. А дальше ни шагу не могу сделать. А в тайге уже ночь. Срубил я две ветки покрепче. Приложил к ноге, как шины, брючным ремнем связал. Легче стало. Потом — палку вместо костыля. И похромал. К утру в будку пришел. А там уже переполох. Меня хватились. Искали всю ночь. Никто не спал. И стыдно мне перед ними стало, что столько хлопот и неприятностей я им доставил. А они про все забыли. Никто не упрекал. Радовались, что живой я вернулся.

Ну, а ногу мне быстро вылечили. Зажило, как на собаке. Уже и забыть успел, как болело. Но знаешь, что мне помогло уйти от берлоги и добраться до будки? Ты только не смейся, Аркадий и поверь. Тебе я не вру. Просто представил я, что вот из-за деревьев выйдут кенты и скажут: «Что? Выслуживаешься? Грехи зализываешь? Сознательным заделался, падла? А ну! Живо! Либо сдохнешь, либо с нами!» Ведь весь в синяках и шишках пришел. Зато пришел. Сам. Не остался там. Мне все казалось, что слышал я голос Мухи за спиной: «Куда бежишь? От меня нигде не спрячешься?»

А я ушел. И не прячусь. Живу и работаю. А когда слышу новую песню о геологах, знаю, что и мне она посвящена. И обо мне сложена. Что в жизнь новых городов и я вдохнул крупицу жизни.

Не все ж бараки строить! Вот уже три города за моей спиной. Уже построены. И два поселка. А центральные их улицы были когда-то профилями. Их и я прокладывал.

Пусть не знают об этом люди. Пусть никому из них неизвестно мое имя, но я знаю, что прокладывая одну из дорог, я искупаю свою вину. Прежнюю. Прошлую. А нынешние мои дороги, отмеченные на геологических картах острова пунктиром, — мое сегодняшнее, истинное, осязаемое. Легла дорога — не зря мучился, построен город — не зря жил.

Мне смешно, что и теперь еще Муха измеряет свои прежние ошибки деньгами. Сможет ли он откупиться. Но индульгенции за грех оплачиваем мы перед совестью не деньгами. А жизнями. Выброшенными. Потраченными впустую. Что ему до моего прощения? Его сама судьба приговорила. И это фатально. От нее он не откупится никакими деньгами. Она не умеет прощать ошибок. И мстит за каждую. Нет, я не в обиде на него. Я благодарен судьбе за жестокий, но верный урок.

Ушел от прошлого — так не бери от него ничего. Уходи без оглядки и сожалений. Не бери от него на память талисман. И я решил забыть все. Мне ничего не нужно от моего прошлого. Я никого не виню. Лишь себя. И денег мне ничьих не надо. Сам могу одолжить. И случись встретить себе подобного— помог бы, как себе самому. Но для чистого, светлого. А не на злое.

Кстати, Аркадий, спасибо тебе за добро твое. За то, что разобрался правильно и не погубил меня. А еще… За деньги. Помнишь, ты вернул мне из найденных в телогрейке денег те, какие я честно заработал в местах заключения и в совхозе. Честно говоря, я не ожидал от тебя такого жеста. Ты и так для меня, как первая улыбка судьбы. Но те деньги, как ложка к обеду, помогли мне вернуться на Сахалин. Потом продержаться первое время, пока я нашел себе работу. Да и позже…

Ведь я теперь имею в Южно-Сахалинске квартиру. Благоустроенную. В хорошем районе. Обставил я ее по-человечески. А все потому, что не часто в ней бываю. На отдых приезжаю редко. Зато когда приезжаю, отдыхаю и телом, и душой.

Деньги — не ценность. Они, я знаю, многих сгубили из тех, с кем свела меня проясняя жизнь. Но слишком поздно мы познаем, что такое истинные ценности, когда жизнь на закате.

Прости, Аркадий, за мрачные ноты. Я не считаю, что моя жизнь ушла. Сказать так, или подумать, было бы кощунством. Жизнь идет. Ведь я нужен здесь. Нужен отряду, жизни. Еще много нужно успеть, наверстать упущенное, надо торопиться. А значит — о смерти думать нельзя.

Да и зачем? Ведь я теперь бригадир у топографов. Небольшой начальник. Но дело не в том. Если честно, люди меня уважают. Я тороплюсь жить. И все мы, двенадцать, — друзья. Вернее— братья. И сестра. Да, да. Именно так. Они — моя суть, моя обновленная совесть, мой разум. И все хорошее, что сделано мной, сделано с их помощью.

Они знают обо мне. Все. От начала до конца. Иначе нельзя было бы. Но зная, не упрекают и не напоминают. Они помогли мне родиться заново. Они незаметно стали необходимы мне. Как вода и воздух. Я дня не могу прожить без них. Они — моя родня. И я не понимаю, как можно бояться друзей. Это значит— бояться себя, бояться жизни, но тогда зачем жить? А я считал, что Муха — живучее. Он же. Ему не за что держаться. Принципы рухнули, исчез мираж. И он остался в жизни один. Один, как отшельник в пустыне. Он не нашел путь к людям. И не искал… Волки? Но он и им чужой. А начинать заново — не сможет. Да и опоздал. Хорошо, что меня миновала чаша сия.

Знаешь, у нас тут первое время были перебои с брезентовыми рукавицами, какие выдаются для работы. Так я сам отдавал свои людям. Нет! Не из рисовки! Я радовался, когда слезала кожа с моих ладоней! Старая кожа прошлого, запятнанная черными делами. Я готов был вылезти из старой шкуры своей, как из грехов прежних. Из своего прошлого. И появиться на свет обновленным. И не только в другой, новой оболочке, а и с очистившейся душой и совестью. Жаль, что их нельзя сорвать с отболевшими мозолями.

Я часто сравниваю людей с деревьями, ведь вся моя нынешняя работа связана с лесом. Мне кажется, когда прорастает дерево на свет, появляется новая жизнь человеческая. Они живут, ничего не зная друг о друге. Дерево и человек — появившиеся на свет в одночасье.

Они живут иногда, далеко друг от друга. А когда плачет ребенок, болит сердце и у его годка — дерева. И оно плачет. Ветки его и весной опущены печально. Смеется человек — дереву его и в пургу тепло. Случилась беда с человеком — заболел, болеет и дерево. Нет у него детей — не повезло в жизни, не везет в любви и дереву. Умер человек молодым, ведь такое случается, гибнет и дерево. Потому что оно всю жизнь жило судьбою человеческой. Неузнанной звездой его. Далеко ли, близко ли, оно отражало чью-то жизнь. Только пойми, где оно — дерево твоей судьбы? Оно тоже имеет сердце. И когда над головой человека беда сгустилась, льют дожди на голову дерева. В пору любви человеческой — влюбляется и дерево. И как человек умирает; одно сразу рухнет. А другое — болеет, гниет, к земле клонится. Долго, трудно умирает. Если человек злым родился, то и дерево растет, разбойным. Колючими ветками исхлещет всех. Ни друзей, ни приятелей за всю жизнь не заведет. А все от злости. Никому и себе не в радость. Может и неправ я. Не знаю. Только, кажется мне, сколько людей на свете, столько деревьев на земле.

Жаль, что ничего заранее в своей судьбе не может знать человек. Вот и я — где мое дерево? Сколько мне еще жить? Никому не известно. Столько я перенес в своем прошлом. И как больно было дереву моему. Да и теперь. Не всегда жизнь по голове гладит. Иной раз испытывает.

Как-то работал на профиле. И вдруг смотрю, сбоку от нас другой отряд топографов профиль бьет. Встретились на стыковке. Ну, разговорились, как полагается при встрече. Их тоже тринадцать. И в этом отряде — трое бывших зэков. Поселение отбывают в геологии. Замучился с ними отряд. Чифиристы все трое. А с таких какую работу спросишь?

Ну, подошел я к ним. Разговорился с одним. А мои ребята тем временем обедать стали. Пока обменялся я несколькими словами с собеседником, слышу шум в моей бригаде поднялся. Я туда. Собеседничек за мной.

Я подбегаю, гляжу, мои мужики двоих молотят. Да так, что гул на всю тайгу. Я разнял. Ну и спрашиваю, в чем же дело? Оказалось, что эти двое, покуда мои мужики делом занимались, весь чай — заварку сперли. Целый ящик. Ну, этого не жаль. Так мало им! Пиджаки «шмонать» стали. Искали деньги. Моих и взбесило. Неужели, мол, языка не имеют? Нужны деньги — спроси. А не шкодь, как паршивая кошка.

Ну, мозги им прочистили, а отряд, где они работали, велел им убираться от них. Со стыда перед нами. Не велели им, всем троим, даже близко к бригаде подходить. Что тут делать? Себя вспомнил. Уговорил своих и взял к себе эту тройку. Работать заставлял их до сотого пота. Гонял, как бы если передо мной мои лютые враги были. Не давал им опомниться. Что ни говори, тоже бывшие «законники». Раньше такие, как эти, надо мною немало поизголялись. А теперь мой черед настал. Целый год я с них не слезал. Работать заставлял так, что не до шкоды было. От чифира отучил. Бывало, кулаком вразумлял. Работу требовал строже, чем с любого из своих. Но не только требовал, сам рядом с ними работал. Бывало, кровь в висках гудит у меня, руки отказывают, а я работаю. И их подгоняю. А вечером, когда возвращаемся, я хоть и еле на ногах держусь, а вида не подаю. Ну и у них гордость есть. Как бывшие «законники», не хотели лицом в грязь ударить. Ну и тоже — петухами топают. А только ужинать сядут и ложки из рук летят. От усталости. Себя-то не обманешь. А к концу года я их так обломал, что они сами себя узнавать перестали. Людьми сделались. И какими! Всем на зависть.

А поначалу тоже… Останемся, бывало, на профиле вчетвером, они оглянутся, что рядом нет никого, ну и оскалят клыки. С кулаками на меня налетать пытались. А я битый. Ученый. Ну и, бывало, как отмахнусь, они потом дня три охают. Так пару раз. Потом охота пропала. Сбили кулаки. Теперь — шелковые.

Просили их у меня недавно в прежний отряд. Я сказал, пусть сами решают. Захотят — уйдут. А гнать— не буду. И они остались. Потом еще три года со мною работали. А дальше — один на взрывника выучился. У нас эта специальность дефицитная. Второй — на радиста. Третий — водителем на вездеходе работает. Сами так захотели. Специальности приобрели неплохие. Чтоб и на свободе, мол, не сидеть без дела.

Думал я, что как только закончится их срок поселения, уедут они от нас. Ведь все годы они только об этом и трубили. Да только никуда не делись. Вот уже год, как свободны, а все до одного здесь. Спросил я их как-то. Что ж не смотались? А они — знаешь, что ответили: «Деквалифицировались, как воры. Да и хватит. Надоело жить по- скотски. Да и зачем рисковать башкой и жизнью? От добра добра не ищут».

Вот теперь я убедился, что геология здорово людей, перековывает. Здесь сами условия заставляют измениться в лучшую сторону. Приучают к терпимости и к терпению. Любого хлюпика, задохлика— мужиком сделают, умеющим не только за себя, а и за других постоять. Здесь, в тайге, нет места подлецам. Их скоро раскусят. И если не люди, то сама тайга их выплюнет. Не пощадит и не пожалеет.

Кстати, Аркадий, а на что сетует Муха? Что жить ему осталось мало? Что рано стариком стал и не заметил, как это произошло? А не задумался — нужен ли кому и этот остаток его жизни? И заслужил ли он его? Что он хнычет? Несчастный нашелся! Пусть радуется, что хоть сдохнет на воле. И похоронен будет. Как нормальный человек. А не в зоне. И никто из окружающих не узнает о его прошлом. Сам-то он никому в нем не признается. Даже волку, которого растит. Знаю я его.

Домики он теперь строит деткам! Резные! А скольких в могилы вогнал. Тоже в «домики». Из двух метров. Ишь, какой он теперь сознательный. Да если мы с ним увидимся, я из него придурь быстро выгоню. Уж его я бы заставил работать — одного за тех троих. И не поглядел бы на возраст. Умел подличать, умей очиститься. И без фокусов. Без скидок. Ишь, овечка несчастная! Прохвост! Пристроился на теплом месте. Растит без труда себе подобных из волков. Пальцем не шевелит, не работает, да еще на жизнь жалуется. А чем она ему не угодила?

Ему бы, конечно, хотелось и теперь кем-нибудь помыкать. Чтоб голодом не волков, а такого, как я, морить? Да не выйдет! Я уже не прежний. А и он не тот. Жизнь порой меняет коней у всадников. И бывшие неудачники становятся любимцами фортуны. И наоборот. Вот и смешно мне представить мою встречу с Мухой, если бы она состоялась.

Теперь бы он меня не узнал. А узнал бы — иначе стал бы держаться со мной. Он признавал за людьми только силу. Так вот ее у меня теперь в избытке имеется. Одолжить могу. Уж я б ему… Хотя… Он уже действительно муха. И смешно воспринимать его сегодня всерьез.

И еще, Аркадий, знаешь, я уверен, что удайся им добиться моего самоубийства, Клещ и Муха на этом не остановились бы. А знаешь почему? Они не верили друг другу. Я это знаю. Они боялись один другого. И даже, если бы удалось им с моей помощью открутиться от Скальпа и Гиены, перед выходом на свободу либо Клещ из страха быть выданным убил бы Муху, либо наоборот.

И ни деньги, ни совместное пребывание в заключении, не помогли бы. Слишком глубокие корни пустили в их души подозрительность и страх. Страх перед собственной подлостью. Я не верю в их исправление. И имею на то все основания. Я слишком хорошо знаком с этой категорией людей, если их можно назвать людьми.

Они не столь умны, сколь изворотливы и предприимчивы. Их подлости нет границ. А потому над ними нужно ставить тех, кто знает все их повадки. И сумеет достойно держать их в руках.

Я переделал троих. И знаешь почему? Их — откажись от них бригада, вернули бы назад отбывать наказание. Возможно, под влияние таких, как Клещ и Муха. А я решил вырвать этих мужиков из рук беды, в каких сам побывал. И они на свободе! Они нормальные люди. И никогда уже больше не будут ничьими «кентами». Не замарают себя кличками. Каждого из них будут знать только по имени! Честному! Человеческому!

Ты знаешь, у меня до сих пор нет семьи. Не везет мне с этим окончательно. В совхозе, где я отбывал поселение, была лишь связь. С одной. Короткая. Она принесла только разочарование. Потом в Ногликах. То же. По болезни. Но тоже— несерьезно. И недолго. А здесь, в геологии — исключено.

Наша девушка моложе всех нас. Закон отряда не позволяет ей отдать кому-то предпочтение. А кроме нее в тайге мы с другими женщинами не встречаемся. Разве с рысями и медведицами! А в городе, когда возвращаемся на короткий отдых, не до баб. Едва в себя успеешь прийти и снова в тайгу. Вот и хожу в старых холостяках. Надо мною мужики мои иногда подтрунивают. Своих тещ мне в жены предлагают. Исходят из своей выгоды, паршивцы. Но я не обижаюсь. Что поделаешь? Это я упустил. Ну да ладно. Не велика беда. Важно, что сам себя в тайге заново приобрел. Будто душу, совесть свою выкупил.

В совхоз я письмо написал. Года четыре назад. Когда почувствовал, что не вернусь туда никогда. Незачем стало иметь запасной вариант. Поблагодарил их всех. Особо, Емельяныча. За сердечность, за чистую память. За беспокойство его. За все доброе, что он сделал для меня. Написал, что не приеду я к ним. Что в другом месте счастье свое нашел. И доволен жизнью. Поблагодарил их за все. Попросил не беспокоиться обо мне. Не вспоминать плохо, если и был я в чем-то виноват перед ними.

Получил ответ вскоре. От Ани Лавровой. Оказалось, что в Соболево тоже жизнь не стояла. Она шла своим чередом. Творя и доброе, и злое. Из прежних работников фермы, где я работал, не стало стари-ка- сторожа. Чудесного сказочника. Он подарил мне на несколько мгновений мое детство. Спасибо ему за это. Чистый, добрый был человек!

Не стало и его жены. Спокойной, работящей женщины. Всегда ровной, приветливой. Побольше бы таких, как она. Жаль, что вот такие не вечны.

Не стало и Емельяныча. Умер он, не дождавшись моего письма совсем немного. В тот день, когда я писал ему письмо, он умирал. Сдало сердце. Жаль этого человека. Жаль, что умер пожив немного. Такие очень нужны, даже необходимы. Жаль, что живя рядом, мы не ценим, а порою и вовсе не замечаем их. Спохватываемся слишком поздно, тогда, когда их уже нет. И остается лишь недоумение и досада на непрошенную смерть. Да горечь утраты. Но этим не вернешь. Обижая даже ненароком, мы забываем, что отнимаем у человека жизнь и медленно убиваем его, сами того не желая. А убив кого-то, потом и себя убиваем, поздними раскаяниями.

К моему удивлению умерла и Торшиха. Доярка была такая. Мой враг. Она утонула в реке. Провалилась под лед. Достать, вернее поймать, не успели. Говорят, что она камнем на дно пошла. Знать, грехи утащили. А их у нее хватало. Я-то ей простил. А другие — не знаю.

Остальные все живы, здоровы. Все девушки замуж вышли. Детей имеют. Иногда и меня вспоминают. Пишут, что вспоминают всегда по- доброму. Мне тоже плохого о них не помнится. Я желаю им счастья!

Хорошо, что в памяти моей они остались прежними. Молодыми, веселыми. Но я не жалею, что не вернулся к ним. Каждый ищет в жизни свой клад. И я нашел — свою судьбу, свое счастье. В тайге дремучей, непроходимой, на узких звериных тропах научился я многому. Научился выживать там, где не выдержали бы те, кто и за человека меня не считали.

Знаешь, Аркадий, однажды я возвращался с базы на профиль. Нес зарплату своим мужикам. Дело зимой было. Идти пришлось сорок километров. На лыжах. А тут, как назло, пурга поднялась. Да такая лютая. С ног сбивает. Половину пути я кое-как одолел. А потом чую — нет сил. Ноги от усталости подкашиваются. Сел я на пенек, дай, думаю, отдохну немного. Ну посидел. Руки и ноги обморозил. Лицо и вовсе не чувствую. А холод до костей пробрался. Не заметил как меня по плечи занесло. Только тепло вдруг стало. Спать захотелось. В ушах пурга песнями убаюкивает. Прикорнул. И вдруг прожгло сознание. Ведь я деньги везу. Не свои. А что если не найдут меня, замерзшего. Ведь люди целый месяц работали. Выходит — даром? Выходит, я их заработок украду. Умру вором!

И жутко мне стало. Открыл глаза и вижу, что я уже в сугроб превратился. Выбрался насилу. И, как хватил бегом от смерти своей позорной! Не только об отдыхе не вспомнил, дух ни разу не перевел. Бегом до самой будки домчался. Так-то вот. Хоть один раз мне мое прошлое выжить помогло. От смерти сбежать. Я так от своих врагов не убегал. Как в тот раз. Теперь самому смешно вспомнить. А тогда не до смеха было. Весь в снегу, в ледышках прискочил. Целый день потом меня оттирали, да чаем отпаивали. А я еще ночью все подскакивал. Боялся. Уж не приснилось ли мне? Действительно ли я в будке?

Ох и гнусное это дело, бояться своего прошлого, стыдиться его и вздрагивать при каждом напоминании. Не от кого-то, от себя самого. От своей совести.

Я на лыжах только здесь, в геологии научился ходить. И когда подсчитали время, за какое я прошел эти сорок километров, сказали, что я свободно сдал бы на первый разряд.

Хорошо, что они не знают, мои мужики, кто гнал меня, что заставило бежать, Я им не сознался. Ни к чему. Ведь более десяти лет вместе работаем. Они всегда понимали меня. В беде и в радости мы были вместе. Это меня и спасло.

Да, Аркадий, еще знай, что и тем троим я помогал не как бывшим преступникам, желая их исправить. Нет! Я помог слабым. Я помогал больным. Я помогал им, как самому себе. Я лечил их сурово. Но лишь теми средствами, какие были нужны только в этом случае. Да и не мог я остаться в стороне от их беды, когда-то пережитой мною.

Случись подобное, я снова бы постарался помочь. Всеми силами своими. Оттолкнуть слабого, пренебречь им, использовать его в своих целях, как поступали со мною — это хуже слабости. Этому нет определений, нет слов!

Прости, что так много пишу тебе. Но ты— как четырнадцатый в моей бригаде, и первый в списке памяти. Это тебе я обязан. Всем. Каждым днем своим, каждой радостью. Тайгою, какую ты мне подарил, людьми, какие мне дороги и понятны.

Но по сути — никто из нас не имеет права писать тебе. Мы были и не были для тебя. Мы должны уйти из твоей памяти, чтобы забыв о нас, ты мог спокойно продолжать свою работу.

Я знаю, в твоей жизни мы не первые. Но пусть мы будем последними. И ты сам будешь вспоминать нас, как черные миражи среди дня.

Такое со мною бывает. Вдруг в ясный день на поляне вижу лица. И лица… Всех «кентов». Они смотрят зло, следят за каждым шагом и мне кажется, что я под этими взглядами того и гляди попаду в ловушку. В ловушку прошлого, в ловушку памяти своей. Это особо часто было поначалу. И я не выжидал. Не сгибался при виде теней. Я кидался на них. И они убегали.

Только не подумай, что пишет тебе сумасшедший. Нет. Поверь, нелегко мне было заставить себя не бояться, и идти навстречу даже мнимой опасности. Но я заставил себя. Заставил, чтоб больше не оглядываться.

И не думай, Яровой, что в тайгу я ушел, чтоб скрыться от кентов. Нет, их я не боюсь. И если бы пришлось мне сдохнуть от их рук, в отместку за отказ от прошлого, я ушел бы из жизни, но другим… Не прежним.

Прости, Аркадий, что часто прерываю свое письмо. Ведь пишу его тебе ночами. После работы. Иногда очень хочется спать. И хотя много еще нужно рассказать тебе — руки не слушаются. И перо вместо букв выводит непонятные загогулины. Потом я беру себя за уши и пишу снова.

Знаешь, у нас в отряде топографов жизнь нелегкая. Но очень интересная. Вот вчера, например, смешное случилось. И не с кем-нибудь, а именно со мною. Я забыл тебе написать, ведь уже на первой же неделе моей работы в отряде, на меня кинулась рысь. Как парашютист с дерева спланировала. Прямо на шею. К счастью, я не один был. Сам бы растерялся. А мужики тут же сбили рысь. Убили ее.

А вот вчера стал я дерево рубить. Вверх не глянул. И вдруг смотрю, прямо передо мною рысенок выпал. Совсем еще маленький. Слепой и голый. Пищать и то не умеет. Совсем дите, хоть и звериное. Глянул я вверх, а там рысь из дупла на меня смотрит умоляюще. Как будто просит не трогать рысенка и не рубить дерево, не губить ее дом.

Оставил я рысенка ей. Он тайге нужен. И неважно, как я к рысям отношусь. Они — порождение природы, а в ней все предусмотрено. И жизнь, и рождение. А значит, не имею я права этим распоряжаться.

Противника тоже нужно выбирать достойного, равноценного себе, как и друга.

Я полюбил тайгу. Вместе с ее капризами. С ее радостью. Знаешь, она не всякого человека признает, не всякого примет в объятия свои. Иного и на десять шагов не впустит. Другого — всю жизнь испытывает, словно проверяет на выдержку. Третьего — всю жизнь как любимчика балует. У нее свой характер, свое отношение к происходящему, свой взгляд на людей, свой выбор. Доброго человека и она не обидит, злого сама накажет.

Я не знаю, к какой категории отнесла она меня. Но только долго проверяла. Словно тоже хотела убедиться в моей прочности. Но в нее без этого идти нельзя. Она не любит и не признает слабого.

Скажу тебе по совести, что здесь я многое оставил и многое приобрел. Не раз с обмороженных рук и ног кожа чулком слезала, не раз, промокнув до самой макушки, ночами напролет выстукивал зубами и не мог согреться. Не раз, изнемогая от жажды, пил болотистую воду из следа — оставленного медведем. Не раз блудил в тайге, в ночи. Но сердцем угадывал путь и снова выходил к людям. Выходил — чтоб жить заново.

Заново жить… А ведь ты знаешь, я уже семь раз заново на свет родился. Так считают все в моем отряде. И это без учета прошлого. Его они мне не ставят в зачет. Счет в жизни начат сначала.

Семь раз я мог погибнуть. Вернее, не мог, а должен был. Но я жив. И выживая — рождался вновь. Обо мне даже легенды теперь рассказывают. Не зная прежнего меня, придумали чистым и смелым, каким и надо быть в тайге. А я не чист и об этом знаешь ты. А смелость, когда терять в жизни уже нечего, недорого ценится. Они считают меня человечным. Но ведь проживший всю жизнь среди зверей, натерпевшийся их укусов, всегда понимает, лучше небитых, как болит синяк и почем в жизни горе.

Я пришел к ним в тайгу усталым и больным зверем. Зверем, дни которого были сочтены. А меня исцелили. Вернули жизнь.

У меня теперь есть друзья. И моя новая большая семья… Вернее, не новая, я в ней родился. Ведь у меня нет прошлого. Я все забыл. Прошлое было во сне. Как хорошо, что я проснулся. Среди друзей. С теплыми добрыми руками, с большим сердцем и пониманием. Я живу среди них. Вернее— я живу в них, а они — во мне. И ты — один из них, человек. Спасибо тебе и им за мое утро. Утро без рассвета.

Примечания

1

Жмур — покойник (жаргон).

2

Слова из воровского, блатного жаргона.

3

Эсперанто — созданный в 1887 г. варшавским врачом Заменгофом искусственный международный язык.

4

На шухере, на стреме, т. е. где-то на улице или за углом в готовности предупредить об опасности

5

Не выдам (жаргон).

6

В аэропорту г. Южно-Сахалинска — пограничный режим

7

Буддистский храм.

8

Т. е. в Южно- Сахалинске

9

Поселок на Сахалине

10

Все перечисленные — герои романа "Камчатка"

11

Об этом в романе «Камчатка»

12

Т. е. воровского жаргона.

13

Т. е. не убивали (жаргон).

14

В общую кассу (жаргон).

15

Вор «в законе» — т. е. представитель воровской элиты, «шестерка» — прислужник, мальчик на побегушках. Обычно — мелкие воришки.

16

Об этом — в романе «Камчатка».

17

Обвинительное заключение состоит из двух частей: в описательной части излагается сущность дела. В результативной — сведения о личности обвиняемого и квалификация его действий по статьям Уголовного Кодекса.

18

Извлечение трупа после захоронения.

19

По действовавшему в середине 50-х годов УК смертная казнь не применялась.

20

Один из героев романа "Камчатка".

21

Один из героев романа «Камчатка».

22

О нем — в романе «Камчатка».

23

Т. е. 25 лет лишения свободы. По УК, действовавшему до 1958 года.

Content

Нетесова Эльвира
Утро без рассвета. Сахалин

УРОЧИЩЕ СКАЛИСТОЕ

ПЛОТОГОНЫ

ПОРТОВАЯ ЕДИНИЦА

НЕУДАЧИ

ВСТРЕЧИ

АЛИБИ

ПОКУШЕНИЕ

И СНОВА АЛИБИ

ЭТО НЕ ВОЙДЕТ В ПРОТОКОЛ

ЛЕСНИКИ

ДЕНЬГИ ДЛЯ ОДЕССИТКИ

РЕВИЗИЯ ПО ДЕЛУ ОБ УБИЙСТВЕ

БОЛЕЗНЬ — ЕГО УБЕЖИЩЕ

КТО ТЫ, ГИЕНА?

ГИЕН НА САХАЛИНЕ НЕ ВОДИТСЯ.

СГОВОР

ХОРОШО ЛИ ЭТО, КОГДА ВСЕМ ХОРОШО?

МЕТОДОМ ИСКЛЮЧЕНИЯ

МАРШРУТЫ И ДАТЫ

УБИЙСТВО

ДОПРОС БЕЗ ПРИСТРАСТИЯ

ДОЛЖНОСТНОЕ ЖУЛЬНИЧЕСТВО

ВЕРСИЯ О ПОДЖОГЕ

ОТЛИЧИТЕЛЬНАЯ ПРИМЕТА — ПЬЕТ…

БЕНИК ЛЮБИТ ДЕТЕКТИВЫ

ЗАДЕРЖАНИЕ И ОБЫСК

ПОДСЛЕДСТВЕННЫЕ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОБВИНИТЕЛЬ

ЭПИЛОГ

Примечания