Ирина Глебова

Выстрел в мансарде

Следователь полицейского департамента и потомственный дворянин Викентий Петрусенко ни в чем не уступает всемирно знаменитым «литературным» сыщикам – Шерлоку Холмсу и Эркюлю Пуаро! Он молод, энергичен, образован. Разговаривает на древних языках, и ни одна тайна не останется тайной, если попадет к нему в дело. Он давно работал бы частным детективом, но служба государству – долг чести. Рискуя жизнью, сходясь с опасными преступниками и вступая с ними в психологический поединок, он никогда не забывает о своей семье – жене и троих детях. Викентий Петрусенко – новый герой увлекательной серии «Интересный детектив»! С ним вы узнаете много удивительного из мира криминалистики конца XIX – начала XX века и поймете, какой разносторонней и притягательной личностью мог быть полицейский сто с лишним лет тому назад!

1

Дмитрий Кандауров, молодой человек двадцати двух лет, шел через Театральную площадь, приподняв воротник форменной студенческой куртки и слегка поеживаясь. В шесть часов пополудни жара уже спала, но вечерняя прохлада еще не дохнула на разморенные улицы. И все же Дмитрия слегка знобило – сладковато-бредовое предощущение близкой болезни. «Все-таки перекупался!» – думал он, вспоминая городской пляж, где вчера он с товарищами практически весь день просидел в воде. Сейчас, в предгриппозном состоянии, Дмитрия раздражало многое из того, на что он обычно не обращал внимания. Например, объявления с кричащими восклицательными знаками, призывающие не болтать лишнего, поскольку враг все время начеку. Эти объявления еще полгода назад, в конце 15-го года, появились везде: в ресторациях, кофейнях, на улицах, в вагонах поездов... «Чушь какая! – морщился он. – Что за секреты здесь, у нас, важные для фронта!»

Впрочем, несмотря на здоровую долю скептицизма, он был патриотом. На фронт их, студентов-юристов, не брали, но став вольноопределяющимся, Дмитрий готов был отбыть на передовую по первому приказу. В нем так жива была еще память о первых днях начала войны. В те июльские дни все, буквально все, кого Дмитрий знал, были охвачены возбуждением. Странное это было чувство, в нем смешивались гнев на наглые требования Германии, патриотизм, восторг перед будущими победами, тревога и предощущение будущих потерь... Что-то великое, напоминавшее двенадцатый год, чувствовалось во всем, начиная с торжественного обещания императора Николая Александровича не заключать мира, пока хоть один вооруженный неприятель останется на русской земле.

Страна дружно откликнулась на эти слова царя. Призыв шел по всей России. Главное управление Генерального штаба, принимая во внимание напряженную обстановку, считало, что под ружье встанет около 80 процентов запасных. Явилось 95 процентов, а также много добровольцев. Нападение внешнего врага как бы разрядило напряженную внутреннюю обстановку. Мобилизация протекала блестяще, в обществе настроение было приподнятое, на грани эйфории. Все горели желанием заступиться за братскую Сербию. Вчерашние космополиты оказались вдруг ярыми националистами. Жаль только, что часто брал верх необузданный, безрассудочный шовинизм, истерическая ярость против всего «немецкого». Некоторые даже фамилию меняли, если она звучала слишком «по-немецки». Одновременно с этим по всей стране началась охота на «немецких шпионов» – зачастую травля ни в чем не повинных людей. С помощью услужливой печати, которой вдруг всюду стали мерещиться переодетые прусские ротмистры, серьезное и всенародное дело защиты Родины превращалось в уголовный роман. Дмитрий, будущий юрист, очень хорошо ощущал нелепость этой шпиономании. Потому, видимо, и не верил в то, что и вправду «противник всюду».

Недавно вместе с двоюродным братом Сашей Петрусенко Дмитрий побывал в военном лазарете. Дядя, немалый чин в полицейском департаменте, рассказал, что нынче в лазарете поправляется после ранения геройский парень, разведчик, их ровесник. И ребята навестили его, познакомились. Коля Кожевников оказался интереснейшим человеком, приветливым и простым. Дмитрий помнил, как перед войной одна американская газета учредила крупную премию тому, кто пешком обойдет весь свет, без копейки денег, зарабатывая лишь продажей фотографий. И что один сибиряк восемнадцати лет в это кругосветное путешествие отправился. Николай Кожевников был тем самым юношей. Он обошел полсвета, и август 14-го застал его в Австралии. Узнав о начале войны, парень прервал путешествие, решив ехать в Россию. Удалось найти русского консула, тот отправил его на пароходе в Японию, оттуда – в Россию. Из Сибири с одним из воинских эшелонов Николай попал на фронт – в Галицию, был зачислен в команду разведчиков. Проведя полтора года на передовых позициях, он заслужил два Святых Георгия и производство в офицерский чин. Пули обходили его, но однажды в разведке он все же был ранен...

Сегодня Дмитрий уже сам заскочил к Николаю, принес тому своего любимого Фенимора Купера. Коля прошлый раз попросил: «Дай почитать что-нибудь американское. Я после войны все равно доберусь в Америку!» Посидели немного, поболтали, словно знали друг друга с детства. Но потом Дмитрий почувствовал, что его знобит, и поспешил уйти, чтоб не заразить раненого. Теперь, поднимаясь по лестнице наверх, к себе, он думал: «Надо бы какого-нибудь лекарства проглотить, а то и впрямь разболеюсь».

Он снимал комнату в большом пятиэтажном доме Фраермана на центральной улице города – Сумской. С детства оставшись без родителей, он жил как родной в доме у дяди, воспитывался со своими двоюродными братом и сестрой. Но когда стал студентом, решил быть самостоятельным. Дядя не возражал, сам подыскал ему хорошую комнату недалеко от своего дома.

Комната в мансарде была по душе Дмитрию, а вскоре у него появилась и приятная соседка. Чуть поболее года назад вторую квартиру в мансарде сняла скромная девушка Евгения Радзилевская. Была она на год помоложе Дмитрия, мила, интеллигентна, говорила с небольшим акцентом. И когда он, поборов первоначальную робость, познакомился с ней, то узнал, что Женя наполовину полячка и что она бежала из Лодзи, где фронт был угрожающе близок и где она трагически лишилась родителей. Недолгое время девушка жила на пособие для беженцев, но почти сразу стала искать работу и вскоре устроилась в отдел статистики Южной железной дороги. Иногда вечерами она просто, по-соседски, приглашала его почаевничать. Дмитрий был рад этому и почти сразу понял, что у девушки хорошее образование. Он сам ей посоветовал поступить на Высшие женские курсы. «Я тоже об этом думала, – призналась Женя, – и уже готовлюсь».

Да, Дмитрий совсем было влюбился в свою соседку, но тут все быстро оборвалось. У Жени появился жених. Откуда он взялся – бог весть. Хотя Женечка однажды, словно оправдываясь, сказала ему, что Александр по делам своей службы часто бывает в их отделе. Конечно, Дмитрию этот тип не нравился. Был он лет на десять его старше, тоже вольноопределяющийся, однако носил форму и имел чин поручика, поскольку служил в военном таможенном ведомстве. Впрочем, поручик был хорош собой, тут Дмитрий отдавал ему должное: невысокий, но крепкий и гибкий, смуглый, с властным взглядом, белозубой улыбкой и мощным рукопожатием. С тоненькой, белокурой и голубоглазой Женей они смотрелись очень хорошо. Однако Дмитрий внутренне сжимался и испытывал неловкость от развязного тона «жениха», его бесцеремонных манер. В такие минуты он старался не смотреть на Женю: казалось, ей тоже не по себе.

Вечерние чаепития прекратились, однако взаимная симпатия и дружба между молодыми соседями осталась. Встречаясь, они надолго останавливались поболтать, иногда Дмитрий по утрам доводил Женю до работы и шел дальше в академию. Именно к нему первому прибежала девушка в слезах, когда случилось у них в отделе ужасное происшествие...

2

В тот самый момент, как только Дмитрий подумал об этом недавнем происшествии – бессмысленном и жестоком убийстве, – он и услышал громкий хлопок. Время военное, звук выстрела был знаком и вообще не казался диковинкой. Но здесь, в доме, в мансарде, где располагались только две квартиры – его и Женина... С колотящимся сердцем он проскочил последний пролет лестницы, с силой дернул двери квартиры своей соседки и еще раз, теперь уже уперев ногу о косяк... Сколько раз говорил он Жене, что у нее хлипкий замок и что дверь ее можно открыть без труда. А она отшучивалась: «С таким соседом мне ничего не страшно!» И вот теперь от второго рывка дверь распахнулась, и он увидел... Напротив, в дверях соседней комнаты, какой-то встрепанный, ошарашенный поручик – без кителя, с расстегнутым воротом рубахи. А посередине – Женя с пистолетом в руке. В комнате витает горьковатый дымок. Девушка оглядывается, смотрит прямо на него, ее губы что-то шепчут. Поручик бросается к ней, протянув руку, но она еще быстрее направляет ствол пистолета себе в грудь. Выстрел отбрасывает ее к стене, поручик отшатывается, а застывший на месте Дмитрий видит все так, словно время замедлило ход: Женя, запрокинув голову, подогнув ноги, падает, из разжавшихся пальцев выпадает и гулко ударяется о пол пистолет, а рядом, словно планируя, тоже опускается на пол белый газетный листок. Нелепая и посторонняя мысль первой приходит в голову: «Откуда газета? Она ее в руке держала?..» И лишь мгновением позже, словно очнувшись, Дмитрий бросается к девушке. Поручик, на миг его опередивший, стоит над ней на коленях, пытаясь как-то зажать рану.

– Скорее доктора! – кричит он молодому человеку.

– Да, да. – С жестокой тоской Дмитрий смотрит в стекленеющие глаза девушки, понимая, что она мертва. Не думая, что и зачем он делает, только лишь чтобы заглушить ужас, он наклоняется и поднимает газету.

Поручик делает к нему движение, словно хочет оттолкнуть. Да, верно, нужно бежать за врачом, а вдруг какое-то чудо может помочь... Но по лестнице уже гремят шаги – это спешат соседи с нижних этажей, встревоженные шумом и выстрелами...

Через полчаса карета «Скорой помощи» увезла мертвую девушку, а сурового вида сыскной следователь допрашивал двух молодых людей. Показания их дополняли друг друга, а в главном совпадали – Евгения стреляла сама в себя. Поручик рассказал, как пришел к невесте часов в пять вечера, зная, что она уже вернулась с работы. Он намеревался пригласить ее погулять, но, выпив чашку чаю, почувствовал, что веки тяжелеют. Накануне у него выдалось два утомительных дня, много работы и практически бессонная ночь. Вот он и попросил у девушки разрешения прилечь, отдохнуть в соседней комнате. Задремал и не сразу сообразил, когда услышал первый выстрел, в чем дело. Выбежал из спальни в залу... Женя стояла спиной к нему. Видимо, она уже раз выстрелила, но промахнулась то ли по неопытности, то ли от ужаса, и пуля ушла вбок. Обернувшись на шум, она закричала поручику: «Нет, не подходи, я так хочу!..» Пистолет плясал у нее в руке, и поручик, чтобы не спровоцировать непоправимое, стал что-то говорить, уговаривать. Но в это время затрещала дверь, на пороге появился Дмитрий... Что было дальше, видел уже и он.

Да, Дмитрий рассказал и о первом услышанном им выстреле, и о втором, роковом. В тот момент он, растерянный и расстроенный, и не думал, что им могут не поверить, а заподозрить, например, их двоих в сговоре и убийстве. Но невиновность Дмитрия засвидетельствовала пожилая супружеская пара Войтюковых, которая проживала этажом ниже. Вот что господин Войтюков поведал следователю:

– Мы с женой собирались на юбилей моего кузена. Коляска и сейчас еще стоит у входа. Полчаса тому мы вышли из квартиры, стали спускаться вниз. Господин Кандауров поднимался навстречу. Это вежливый и приятный юноша, мы, как всегда, раскланялись. Но не успели и двух шагов сделать, как раздался странный звук. Я не понял, что это, но оттого, что господин Кандауров быстро побежал наверх и стал сильно дергать дверь, мне стало тревожно. Супруга схватила меня за руку и вскричала: «Стреляют!» А когда вверху опять выстрелили и громко заговорили, я тоже поспешил туда, хотя жена и удерживала...

Пистолет, из которого застрелилась девушка, лежал на столе. Следователь взял его, проверил обойму без двух пуль, спросил:

– Откуда оружие?

И посмотрел на поручика. Тот удрученно кивнул:

– Да, моя вина. Китель и кобуру снял здесь, когда еще пили чай. Потом пошел отдохнуть и забыл, оставил на стуле. Да и кто бы мог предположить такое! – Он застонал и схватился за голову.

Следователь наконец прекратил вышагивать от стены к стене, сел на диван, пригласил:

– Присаживайтесь, господа.

Дмитрий опустился рядом с ним, поручик пристроился напротив на стуле. Раскрыв портсигар, следователь протянул его свидетелям, но они оба отказались. Тогда, закурив сам, он щелкнул крышечкой миниатюрной пепельницы, вправленной в портсигар, стряхнул туда пепел. Поплывшее над ним облачко дыма напомнило Дмитрию другое, пахнущее порохом, которое он увидел над Женей за миг до ее выстрела. Следователь откинулся на спинку дивана, раздумывая, потом кивнул Дмитрию:

– Я не сразу признал вас, господин Кандауров, вы ведь племянник Викентия Павловича Петрусенко?

– Да, господин Никонов. – Дмитрию было немного неловко. Он-то следователя узнал сразу: встречались и в кабинете дяди, и вообще в коридорах полицейской управы. Но сам напомнить об этом постеснялся, посчитал, что будет не к месту. А вот теперь оказался вроде бы в лучшем, более выгодном положении, чем поручик. Правда, и тому ничего не грозило: показания Дмитрия, то, что он видел своими глазами, снимали всякие подозрения. Следователь, тоном уже более мягким и раздумчивым, спросил:

– Как вы думаете, отчего она могла так поступить? Ведь молодая, красивая девушка. И личная жизнь вроде бы устраивалась.

Он искоса глянул на поручика. Тот, с силой сжав переплетенные пальцы, кивнул:

– Да, я замечал, что она последнее время очень угнетена. Стала нервной, пугливой. Но тут загадки не было: своими глазами увидеть убийство... Не каждый мужчина сможет такое выдержать, а она такая хрупкая, впечатлительная...

– О чем вы, что за убийство?

– Зинаида Калугина, – быстро сказал Дмитрий, – была ее подругой. Работали вместе, в одной комнате.

– Во-от как, – протянул следователь, кивая головой. – Это нашумевшее дело... Теперь припоминаю: Евгения Радзилевская проходила свидетелем.

– Это было ужасно! – воскликнул поручик. – Мерзавец убил Зину у Женечки на глазах. Она потеряла сознание. А потом я за ней несколько дней как за маленьким ребенком ходил – так она была слаба от потрясения. Но я не сомневался, что все забудется со временем, сгладится. Две недели прошло, казалось, она уже приходит в себя. И вот – что за несчастье?

– Да, кое-что проясняется. – Следователь встал. – Ну, что ж, господа, я думаю, дело это ясное, факт самоубийства налицо, но встретиться нам еще придется. А теперь надо уведомить родственников погибшей.

– У нее нет родственников, она беженка, семья погибла под Лодзью. Может, кто-то из дальних, но я их не знаю, – развел руками поручик.

– Коли так, похороним за счет городской управы.

– Нет!

– Что вы!

– Как можно!

Поручик и Дмитрий воскликнули одновременно и переглянулись. Потом поручик сказал:

– Мы собирались пожениться. Я все сделаю как надо.

Дмитрий с некоторой неловкостью добавил:

– Мы дружны были, и я, и другие соседи очень сочувственно к ней относились. Мы все поможем.

...Ночью Дмитрий не спал, его лихорадило. Нет, ту простудную хворь от всего пережитого словно огнем выжгло. Эта дрожь была иная. С тоской и обидой он думал о своем сопернике: «Жених, называется! Не мог спасти девушку! Видел, в каком она состоянии... Я бы ни на миг ее не оставил...»

Он понимал, что не прав, что поручик человек военный, у него служба, но все равно не мог быть к нему справедливым. Все время вспоминал, как увидел того перед Женей за миг до выстрела: встрепанного, сонного. И вновь со злостью упрекал: «Заснул, пистолет оставил! Тут уж заранее можно предугадать, что она сделает!»

И откуда взялся этот жених так внезапно? Он сам ведь нравился девушке, да, в этом Дмитрий не ошибался. И вдруг как с неба свалился бравый поручик. Правда, девушки мрут от восторга при виде военных, но Женя была не такая. Хотя... Однажды Дмитрий услышал о поручике, и услышал как раз от несчастной Зиночки Калугиной.

Женя и Зина познакомились на работе, очень быстро подружились, хотя и были совсем разными по характеру. Женя спокойна, сдержанна, застенчива, а черноглазая, по моде коротко стриженная Зиночка – насмешлива, бойка, громкоголоса. Она забегала к подруге в мансарду, и раза четыре Дмитрий чаевничал вечерами вместе с обеими девушками. Острая на язык, Зина подшучивала над Дмитрием, правда, не зло, кокетничала с ним, но тоже без всяких видов, по привычке. И довольно часто переводила разговоры на кавалеров. Вот тогда-то и услыхал Дмитрий от нее о красавце Александре, который: «Смотрите, Митя, уведет у вас Женечку!» Но если о Жене был разговор единожды, то о своих ухажерах Зиночка болтала постоянно. В том числе и о смешном увальне Усове, который так жутко сопит от страсти, когда глядит в ее сторону... Как она весело смеялась, представляя этого безнадежно влюбленного, и как страшно все окончилось!

Как страшно окончилось... В конце концов Дмитрий заснул, но, проснувшись среди ночи, почувствовал, что щеку холодит влажная подушка, и понял, что плакал во сне.

3

Первые подозрения пришли к нему через два дня, во время похорон. Могилу вырыли в глубине кладбища, у ограды, вся церемония проходила в скорбной печали. Гроб последние минуты стоял открытым у разверстой ямы, из которой тянуло сырым запахом земли. Попрощаться с Женей пришли ее сослуживцы и соседи.

Дмитрий стоял чуть сбоку, под тонким деревом рябины, смотрел на прозрачный профиль девушки, на скорбные лица людей. Поручик, суровый, в наглухо застегнутом мундире, с черной повязкой на рукаве, первым наклонился к гробу, прощаясь. Дмитрия передернуло. Движение офицера, его поза показались такими картинными, рассчитанными на зрителя, словно он играл роль в театре. И в этот момент Дмитрий вспомнил другую сцену.

Две недели назад, на этом же кладбище, ближе к входу, похоронили другую молодую девушку, тоже трагически погибшую. Хоть и немного, но он все же знал Зину Калугину, потому и пришел проводить ее. В тот раз на кладбище народу было гораздо больше – многие горожане, взбудораженные убийством, собрались здесь, кто из сочувствия к жертве, кто из любопытства. Родители, родственники, близкие друзья стояли вот так же, у могилы, у не закрытого еще гроба. Среди них были и Женя с Александром. Как и сейчас, так и тогда подошло время прощаться, раздались рыдания. Дмитрий, как и нынче, стоял в стороне, как и нынче, смотрел на Женю – живую тогда. Видел, как поручик наклонился, сказав ей что-то и сжав локоть. И как девушка рванулась от него в сторону, с перекошенным лицом, закушенными губами. Но он удержал ее, вновь что-то сказал. Она дышала глубоко, с дрожью, не отвечала ему, а через миг заплакала, зарыдала, и тогда он обнял ее за плечи, прижал к себе, стал гладить по голове... Дмитрий отвел взгляд.

Медленно подходя вслед за другими к гробу с Женей, молодой человек не спускал глаз с офицера. Тот уже стоял в стороне, склонив голову. И Дмитрий вдруг подумал: «А ведь Женя словно хотела что-то крикнуть, а он ей не дал». Тогда, на похоронах Зины, он не задумывался об увиденном, ее порыв показался естественным проявлением горя. Но сейчас, на других похоронах, уже самой Жени, виденное озарилось иным светом. Дмитрий вспомнил ее лицо: страх, смятение, омерзение – которое из этих чувств исказило тогда Женины черты или одновременно все? Но почему? Может, он ей о покойной что-то сказал нехорошее? Среди военных нынче много циников... И тут же Дмитрий представил другую картину: Женя с пистолетом в руке, а напротив нее, в проеме двери, поручик. Они стоят лицом друг к другу. И след первой пули там, в стене, совсем недалеко от двери...

Ужинал Дмитрий у дяди. Он был лихорадочно возбужден, невпопад отвечал брату и сестре. Людмила Илларионовна, жена дяди, ласково погладила его по голове: она знала, что несчастная девушка-самоубийца нравилась племяннику. И, уводя после ужина дочку, она еще раз наклонилась к Дмитрию и шепнула сочувственно: «Что поделаешь, Митенька, такая ее, видно, была судьба». Кузен Саша, гимназист-старшеклассник, поначалу обиделся на брата, но когда Дмитрий сказал, что останется у них ночевать, тут же все забыл и помчался перетаскивать походную раскладную кровать в Митину комнату. В те недавние времена, когда Дмитрий жил в доме Петрусенко, он был для Саши и любимым братом, и лучшим другом, и самым большим авторитетом. И хотя у каждого из них была здесь своя комната, Саша чуть ли ни каждый вечер выпрашивал у матери разрешения ночевать «у Митеньки». Они оба любили долгие беседы при включенном ночнике, пока не приходила тетя и не стучала легонько в дверь: «Мальчики, спать, спать...» Теперь Саша очень скучал без старшего брата, и каждый его приход становился для мальчика праздником. А уж если Митя и ночевать останется!..

Тем временем Дмитрий вслед за дядей перешел в кабинет. Викентий Павлович стал набивать табаком трубочку, Дмитрий же, не мешкая, приступил к расспросам. Как идет следствие, что установлено, какие выводы?

– Ничего такого, чего бы ты не знал, – дядя пожал плечами. – Самоубийство на почве нервного срыва и сильных личных переживаний... Какие у тебя сомнения? Ты же сам все видел.

– Видел, да, в себя стреляла. Но почему?

– Бог мой, Митя! Что ж тут непонятного? И года нет, как девушка потеряла родителей. И двух недель не прошло, как на ее глазах убили подругу. А время сейчас какое!.. Все рушится, привычная жизнь летит в тартарары! Никто не уверен в завтрашнем дне. Такая страшная волна накатывает – всех накроет...

Викентий Павлович наконец раскурил трубку и, прищурившись, словно всматриваясь в надвигающееся будущее, попыхивал ею. Плыл аромат прекрасного турецкого табака, и начальник губернского полицейского управления господин Петрусенко от души наслаждался этим вечерним уютом. Вот уже два года, как Викентий Павлович возглавлял губернский сыск. Прежний полицмейстер был уже стар, его с почестями проводили в отставку. А сорокаоднолетний следователь по особо опасным преступлениям Петрусенко получил новое назначение. Да, теперь ему почти не приходилось самому вести активный поиск, следствие – только в исключительных случаях. Но теперь он держал в руках нити многих дел, корректировал, подсказывал, направлял действия других следователей. Учил. Работы было очень много – время такое, как сказал он своему племяннику, – волна катит и вправду штормовая, девятибалльная.

– Да, мой милый, – сказал он грустно. – Сломалась девушка. Да разве она одна! Ох, знал бы ты, сколько нынче самоубийств среди молодежи! Как перед концом света. На моей памяти такого не бывало. Да вот, вчера же утром, в восемь часов городовой, проходя через университетский сад, увидел юношу и девушку. Она лежала на скамейке, он – рядом на земле. Отравились серной кислотой! Причем она была еще жива, но до больницы не дотянула, скончалась.

– Верно, дядя, верно. Но меня все мучает сомнение... Когда я дверь открыл... ну... тогда... она стояла лицом к нему, поручику. И пуля первая в стене, в той же стороне оказалась.

Петрусенко пожал плечами:

– По его версии, сначала она была к нему спиной, повернулась уже после неудачного выстрела в себя.

– Но ведь он может и лгать!

– Может, – согласился вдруг Викентий Павлович. – У нее, кстати, была причина стрелять в этого бравого поручика... Э-э, да ты побледнел, братец. Верно, я тебя обманул, когда сказал, что ничего для тебя неизвестного в следствии нет. Один штришок все же выискался.

– Не тяни, дядя! Что это?

– Да ничего особенного. Просто поручик Реутов имел любовницу. А каково такой девушке, как Радзилевская, узнать, что ее жених, который с ней скромен и нежен, имеет вульгарную плотскую связь... Вот тебе повод, и чтоб в него стрелять, и чтоб самой застрелиться. Как говорится, последняя капля. Est mobus in rebus. Всему есть мера...

– А она что, узнала об этом?

– Это нам неизвестно, можем лишь предполагать.

Дмитрий вскочил, пробежался по комнате.

– Любовница! Собираясь жениться на Женечке! Какой подлец! А может, он обманывал ее, вовсе не собирался жениться... Да, дядя, а кто же та женщина, откуда ты знаешь?

Из гостиной донесся бой часов. Викентий Павлович сосчитал удары.

– Поздно уже, Митенька, – сказал. – Пора идти отдыхать, Саша уж тебя заждался... А насчет того, откуда знаем, – так служба такая. Хотя дело и закрыто, поскольку чистое самоубийство и причин достаточно, все же кое-что мы подразузнали. У поручика любовница – медицинская сестра из военного лазарета. Галина Акимчук, приятная молодая женщина, хорошие отзывы о ней.

– Из лазарета? – Митя закусил губу, задумавшись. Дядя пытливо глянул на него и тут же отвел глаза, благодушно попыхивая трубкой.

– Да, того самого, где твой новый друг, славный разведчик Кожевников, долечивается. Кстати, как он там?

Дмитрий настороженно посмотрел на дядю. Догадался он, что ли, о мысли, промелькнувшей у Мити? Или сам подсказывает племяннику ход? С него станется... Но у Викентия Павловича был такой простодушный вид, и дымовые колечки так красиво улетали к потолку, что молодой человек сам одернул себя: глупости, ничего такого дядя в виду не имеет. Но ему самому уже не давала покоя пришедшая в голову идея.

4

Дмитрий прошел в ворота кованой ограды городской больницы, но подниматься в палату не стал. Раненые в пижамах курили на крыльце, сидели на скамейках, прогуливались в небольшом садике. Кожевников должен был быть где-то здесь, среди выздоравливающих. Дмитрий быстро нашел его – в веселой компании играющих в карты парней. Увидев приятеля, тот обрадовался, затушил папироску и поспешил навстречу.

Они ушли в сторону и сели прямо на траву под яблоней, спасаясь от солнца. Николай расстегнул куртку – мощную мускулистую грудь пересекал красный, едва затянувшийся шрам, вызвавший у Мити дрожь. Но сам Коля был счастлив: вчера ему сняли повязки и пообещали скоро выписать.

– На фронт, Митяй, на фронт поскорее хочу. Ребятам моим там сейчас тяжко приходится. Эх, газеты хоть не читай!

Он извлек из кармана пижамы сложенный и потертый листок «Губернских ведомостей».

– Смотри-ка, чего пишут... «Армия Брусилова перешла в наступление. Особая армия встретила на Ковельском направлении чрезвычайно упорное сопротивление немцев, успевших подвести подкрепление и массу артиллерии». А у немцев еще и аэропланы, летают эскадрильями по 20 и больше аппаратов. Время же взятия Ковеля упущено! «...Восьмая армия билась отлично у деревни Кошель...» Это же моя армия, Митя. Любимая Брусиловская! И мы за нашим генералом – хоть в пекло. Знаешь, какой это человек, Алексей Алексеич! Чисто Суворов! Отец солдату. Но и строг... Я ведь начинал с ребятами это дело – прорыв на Луцк, там, на Волыни, и ранили. А теперь они без меня под Кошелем девять тысяч пленных взяли да сорок шесть орудий!

Митя взял у него газету. Вчерашняя. Просмотрел и на секунду прикрыл глаза, увидев заметку: «Следствие об убийстве Калугиной продолжается. Покончила с собой одна из свидетельниц...» Протянул газету Николаю:

– Прочти.

– А-а, я читал. И раньше читал, как пьяный негодяй зарезал барышню... Да, тут в городе тоже дела невеселые.

– Я знал обеих девушек, – мрачно сказал Дмитрий. – Вторую, что с собой покончила, особенно хорошо. И видел, как это было. Я тебе сейчас расскажу, послушай внимательно. Тут есть неясности. А я – юрист, будущий, конечно, но все же... Хочу разобраться. Ты разведчик. Может, вместе сообразим, что к чему.

...Для себя Дмитрий связал безоговорочно две смерти – Зины Калугиной и Жени. Не так, как дядя: Женя в сильном потрясении от увиденного убивает себя! Нет, он считал, что тут все куда сложнее, но сказать об этом Викентию Павловичу постеснялся. Один сомнительный разговор и ссора между молодыми людьми – да опытный сыщик высмеял бы его. А вот Коле он расскажет о своих подозрениях и начнет с убийства Зины... Он достал принесенную с собой газету:

– Я прочту тебе заметку, хотя ты говоришь, что читал ее. Но все же так лучше. Вот две недели тому. – Митя сглотнул комок, начал медленно: – «Вчера в два часа дня в помещении отдела статистики Южной железной дороги конторщик Михаил Усов кухонным ножом нанес смертельную рану Зинаиде Калугиной. В этот день он пришел угрюмый, ушел на некоторое время, воротился выпивший. Как признался – пил водку. Вернувшись, вскоре направился к столу З.К., схватил ее за руку и вонзил нож в спину. Она упала замертво, а он еще несколько раз ударил по рукоятке торчащего из спины ножа. Сослуживцы его схватили, вызвали полицию... Калугина была веселая, очень красивая девушка, Усов – замкнутый, молчаливый, недалекий...»

От таких подробностей обыкновенного читателя в дрожь бросит. А Женя... Женя все это видела! Дмитрий вспомнил то вечернее чаепитие, когда Зиночка Калугина впервые упомянула о поручике. В тот вечер они засиделись допоздна, и Женя сама попросила проводить Зину – на улице уже стемнело. Ему приятно было идти с хорошенькой девушкой, они не торопились, и Зиночка по обыкновению говорила без умолку. Он пропустил тогда одну ее фразу мимо внимания, но в памяти она осталась, и сейчас – нет, не сейчас, чуть раньше – он ее вспомнил и теперь пересказал Николаю. А говорила Зина тогда вот что: «Ах, Митя, вам Женечка нравится, я же вижу! Ну признайтесь, влюбились?» Ответа она не ждала, весело смеялась: «Но не только вам, я вас уже предупредила. Вы такой милый, однако тот поручик невероятно обаятелен. У нас в отделе он уже всех очаровал. С первого же раза. Пришел по делу из военной таможни – и все! Бывают же такие приятные люди. Даже наш недоумок Усов, который на всех ворчит – кроме меня, конечно! – и тот прямо влюбился в него, ходит следом хвостиком. И поручик его привечает, такой у него характер доброжелательный!»

Митя тогда сказал ей с некоторой досадой: «Да вы сами-то в него уж не влюбились? Так расписываете...» Девушка лукаво заглянула ему в лицо: «А хоть и так? В него влюбиться немудрено. Да только он объект себе уже выбрал, предупреждаю еще раз...»

И еще вспомнил Дмитрий один момент, о котором умолчал, не стал говорить дяде. Побоялся, что тот посмеется над ним, скажет: «Ты, братец, за уши тащишь любую случайность к своим умозаключениям фантастическим...» Но Коле он решил рассказать все, даже вроде бы ерунду. Сам-то он все больше верил, что не случайностью то было... В день гибели Зины он видел убийцу Усова. Потом, сопоставив время, он понял, что видел его где-то за час до трагедии. И не одного. Впрочем, в тот день Митя даже и не знал, что высокий парень и есть тот самый Усов, о котором так смешливо рассказывала ему Зиночка. Когда после убийства его снимки появились в газетах, лишь тогда он это понял. А в тот день обратил внимание на неуклюжую фигуру лишь потому, что рядом с ним был стройный красавец Александр Реутов.

Однокурсник, с которым Дмитрий особенно дружил, получил письмо из дому. Старший брат его погиб на фронте, и мать умоляла младшего приехать поддержать ее в такой тяжкий час. Он уехал к ней в маленький уездный город Тульской губернии. В тот день Митя, проводив товарища на поезд, шел через вокзальную площадь нарочито медленно, поглядывая на массивное серое здание управления железной дороги. Он знал, что в это время у Жени, работающей там, обеденный перерыв, и надеялся: вдруг она выйдет навстречу. Случайно, конечно. Последнее время он только на такие случайные встречи и уповал. Право, ведь неудобно заходить в дом к девушке, у которой есть официальный жених. Ничего не оставалось, как надеяться на случай или вот так – этот случай планировать.

«А ведь она тоже рада нашим неожиданным встречам», – думал Дмитрий, проходя мимо управления и не отводя глаз от массивных резных дверей и высокого крыльца. Двери постоянно распахивались: входили и выходили люди, в основном барышни, реже мужчины. Жени не было. Нехотя он свернул в боковую улицу и вот тогда и увидал знакомую фигуру поручика и его высокого угрюмого спутника. Они шли по другой стороне улицы, параллельно Мите. Высокий размахивал руками, говорил что-то зло и обиженно и постоянно заглядывал в лицо Реутову, словно ждал ответа. Поручик же бросал короткие реплики, вызывая еще большую жестикуляцию у собеседника. Вот они перешли дорогу, и Дмитрий замедлил ход, чтоб его не заметили, – Реутов и его спутник прошли дальше и свернули в переулок. Когда Дмитрий чуть позже повернул туда же, то увидел, как они заходят в дверь с вывеской «Трактир»...

Кожевников, слушая товарища, лежал на траве, подложив под голову ладони. Но теперь сел, удивленно моргнув:

– Это что же выходит? Что в трактирах делают, мы-то знаем! Да и в газете написано: вернулся пьяный и прямо к девушке с ножом! Это сразу после того разговора. Так о чем же они гутарили? Интересное дело...

– И знаешь, Коля, мне кажется, Женя что-то об этом знала. На кладбище она хотела о чем-то крикнуть, вырывалась, да он ее крепко держал.

– Женя – это вторая девушка, да? – спросил Николай. – Ты к ней какое имел отношение? Расскажи...

Мысленно, заранее, этот рассказ Митя уже выстроил, потому и говорил четко, обращая внимание на любую подробность, вплоть до того, какое выражение на лицах было у поручика и девушки в роковой момент... Помолчали немного.

– Значит, так, – сказал Николай. – Два момента неясны. Ты говоришь, была газета?

– Да, Женя держала в руках газету и... выронила ее, падая.

– Но зачем ей газета? Не обмахивалась же она ею за минуту до выстрела!

– Ты понимаешь, – Митя заговорил взволнованно, – я ведь тоже об этом думал. Газету я унес с собой. Причем не специально! Так, машинально сунул в карман и забыл о ней. Только утром второго дня надевал тужурку и увидел. Просмотрел от первой до последней строчки, наизусть все вызубрил. И – ничего! Обычная газета, наши городские ведомости того же дня выпуска. Есть там какие-то царапины, вроде ногтем подчеркнуто. Я и так и эдак прикидывал – ну, никакого отношения ни к кому. Просто хроника разных происшествий по стране. Какой-то бродяга в другом городе, далеко отсюда... Нет, никакого отношения!

Но Кожевников недоверчиво помотал головой.

– Не горячись, Митяй, две головы лучше одной. Принеси мне завтра газетку, вместе посмотрим... Ну а второй неясный момент? Сам уже смекнул, какой?

– Смекнул. Пуля в стене рядом с поручиком.

Дмитрий помрачнел, а Николай, наоборот, весело присвистнул:

– Точно! Сдается мне, что все-таки она в него пальнула!

Митя совсем сник. Проговорил через силу, преодолевая смущение:

– Этому-то как раз есть объяснение. У поручика, оказывается, была любовница. Женя могла узнать об этом.

Николай многозначительно поцокал языком:

– Любовница... Интеллигентная барышня узнает о своем женихе такое... Да, это повод.

Но Дмитрий вдруг зло вскочил на ноги:

– Нет, я не верю, не могла она из-за этого!..

Коля поймал его за руку, снова притянул на траву:

– Напрасно, дружочек, не веришь. Любовь такая тяжкая бывает, сам не знаешь, что готов сделать, чтоб ее унять.

Митя, все еще не переборов своей внезапной злости, спросил иронически:

– Это что же, ты сам на себе испытал?

И испугался тому, как вдруг посуровел у Николая взгляд, вмиг затвердели губы.

– Нет, Митенька, не сам. А вот расскажу тебе... Только пойдем отсюда. Глянь, солнце как стало, тени совсем нет.

И впрямь, солнце нависало прямо над головой, палило, и даже кружевная тень от старой яблони не спасала.

– За корпусом есть славные навесы, – сказал Николай.

– Да там небось людей полно, – усомнился Митя.

– Наоборот, сейчас там пусто, смотри-ка. – И Кожевников показал на вереницы обитателей лазарета, потянувшихся ко входу. – Обед, – объяснил он.

– Так и тебе, верно, пора.

– Э-э нет, я лучше с тобой побуду. А потом повара накормят прямо на кухне, и даже еще лучше.

Митя поверил: он знал, что Николая здесь любят. Они пришли к длинным навесам-аллеям, увитым по бокам и сверху диким виноградом. Там стояли скамейки, было очень славно и в самом деле пусто. Только в другом конце аллеи женщина и девушка, разложив на лавке пакеты со снедью, кормили молоденького раненого бойца.

5

Ребята присели. Митя чувствовал, что Николаю трудно начать. Но вот тот выдохнул:

– Ну ладно. Значит, был у меня браток родной, старше на пять лет. Павлуша. Я пацан еще, а ему восемнадцать. Охотник наилучший в округе, на лыжах ходок – никто с ним не сравнится. На медведя разок пошел ради развлечения с одним ножом, и ничего – приволок шкуру. И сам собою-то хорош. Я вот на него вроде похож, да куда мне!

Митя усмехнулся: был Николай, по его мнению, красавец. Русая волнистая копна волос, синие глаза, ямочка на подбородке, улыбка – загляденье! А Кожевников продолжал:

– Девушка у него была – Настенька. Я тогда не шибко в девках разбирался, но казалось мне, что Павлуша мог бы и получше сыскать. Они встречались не тайно, но и не так напоказ, как другие, когда женихаются. Паша-то говорил: «Женюсь только на Насте!» Но тут была закавыка. Семьи наши не ладили меж собою.

– Ромео и Джульетта! – сорвалось у Дмитрия. Но Коля не обиделся.

– Во-во! – сказал он. – Я уже такое слыхал. Принес почитать бы, что ли...

– Принесу, – заверил Митя. – Рассказывай дальше.

У него уже появилось предчувствие, что история эта плохо кончится.

– У отца моего лесоповал, лесосплав, лесозавод, да и не один – все под ним. Когда-то давно он у соседа нашего забрал лесопилку. Тот вошел в долги, вот батя и купил ее почти задарма. С тех пор сосед на него в большой обиде. Хотя так и не ссорились на людях, но друг о друге доброго слова не говорили. Вот Настасья дочкой того соседа и была. А он заявил: «За Пашку Кожевникова дочь не выдам, хоть умри!» Он потом из долгов вылез, на ноги стал, хотя и победнее нас был куда! Но гордый. Как сказал, так и сделал, и той же осенью – мне четырнадцать было – выдал Настю замуж за одного там, из купцов. С того часу Паша наш стал прямо не жилец на белом свете. Все, что ни делает, – словно не понимает зачем. Молчит. Спросишь что – десять раз повторить надо, и все равно ответит невпопад. Пойдем белку бить или соболя, у него лыжня вихляет, как у пьяного. «Бей, – кричу, – Пашка, бей!» Он палит мимо, лишь бы я отстал. Вроде совсем ему неинтересно стало ничего делать. Мы с батей и маманею переживаем, понимаем, что с ним, но надеемся: время пройдет, успокоится, забудет, а там и полюбит кого, девчонки-то на него заглядываются. Да и Настя уже в положении, родит ребеночка, он на нее и совсем смотреть не станет...

– Не так вышло? – осторожно спросил Дмитрий, чтоб перебить тягостную паузу.

– Не так, Митя. Родила она летом. Мы все дома были, вечеряли, как сестренка моя Маруська, малявочка семилетняя, прибегает и весело так сообщает: «А Настька-то соседская сейчас мальчишку родила!» Паша наш с лица сошел, ложку положил, говорит: «Батя, пойду покурю». Пошел и повесился в сарае.

Коля вдруг всхлипнул, ткнулся в кулаки лбом. Дмитрий молчал, пока тот сам себя не переборол, не поднял голову, неловко улыбнулся:

– А я вот в Америку решил сбежать от любви.

– Это как же так? – Митя искренне удивился. – Ты же ведь за призом пошел?

– Да все к случаю пришлось, знаешь ли. Конечно, мир очень хотелось посмотреть. Но ведь и от Даренки подальше надо было уйти, а то ведь чувствовал, все больше меня к ней тянуть стало.

– Ну и что! Коля, вот ты чудак! Судьба твоего брата – редкость. У тебя могло бы все хорошо сложиться.

– Да ведь она, Дашутка, из того же рода, из Клыковых!

Парни надолго замолчали. Потом Николай расправил плечи и левым двинул легонько Митю.

– Нагнал я на тебя тоску, мало было своей. Но я вот что хотел сказать: от любви чего ни сделаешь.

– Нет, Коля, нет! Я не верю, что там была большая любовь!

– Значит, все же, думаешь, поручик ее убил? – посмотрел пытливо Кожевников. – Не своей рукой, конечно, а как бы подтолкнул? Да, кое-какие фактики на такой оборот намекают. Верно... Но ведь, друг Митяй, убить – тоже дело непростое. Да еще молодую женщину! Что же за негодяй должен быть этот поручик! Да и повод нужен.

– Ах, Коля! – Дмитрий горько улыбнулся. – Ты не искушенный в криминалистике человек. А то бы знал, какие подчас ничтожные поводы и мелочные интересы ставятся превыше человеческой жизни! Именно женской, и не одной.

– Так ты расскажи мне! – У Николая даже глаза загорелись. – Вас там в университетах учат, а мне, знаешь, это тоже очень интересно. Я ведь любопытный, страсть. Вот и в Америку... Не только, конечно, от любви спасался, а из любопытства тоже: что за страна, какие там люди?

Митя засмеялся:

– Это точнее будет! А то... «от любви убегал»!

– Так расскажешь? Что-нибудь из самых последних случаев?

– Есть одна история. В прошлом году ее раскрыли, хотя тянулась четыре года. Один мерзавец четырех женщин убил, да так необычно... – Митя помолчал интригующе. – Но это длинный рассказ. А как же твой обед?

– Говорю же тебе, голодным меня не оставят! Рассказывай.

– Ладно. События эти происходили в Англии, а расследовал их инспектор Скотленд-Ярда – это английский столичный департамент полиции. Имя инспектора Артур Фаулер Нил...

В один январский вечер 1915 года инспектор Артур Фаулер Нил просматривал сообщения, которые ежевечерне поступали из центрального диспетчерского пункта на полицейские посты Лондона. Среди сообщений попался листок с надписью: «Подозрительные случаи смерти. К вашему сведению». К нему было прикреплено несколько газетных вырезок. В одной, из популярного еженедельника, говорилось: «Коронером в Изленгтоне сегодня расследовались особенно печальные обстоятельства, приведшие к смерти тридцативосьмилетней Маргарет Элизабет Ллойд из Холоуэя. Ее супруг заявил, что они собирались поехать в Бат, но после прибытия в Лондон его жена пожаловалась на головную боль... Он повез ее к врачу. На следующий день она с утра чувствовала себя лучше. Муж отправился на прогулку. Он был уверен, что по возвращении застанет ее дома. Не обнаружив там никого, он осведомился у квартирной хозяйки, где его жена. Вдвоем они направились в ванную комнату, где было совершенно темно. Он зажег газовый свет и увидел свою жену, лежащую в ванне, на три четверти заполненной водой... Она не дышала... Доктор Бэйтиз, врач, лечивший умершую, пояснил, что смерть произошла от утопления. Женщина болела гриппом. Грипп и воздействие горячей ванны, вероятно, привели к обмороку...»

Заметка была опубликована недавно, адрес же умершей находился на участке Нила – Хайгейт, Бисмарк-роуд, 14... Была здесь и еще одна газетная вырезка, но более ранняя – годичной давности. Это был отчет о ходе коронерского расследования в Блэкпуле, на берегу Ирландского моря: «Внезапная смерть молодой женщины. После приступа захлебнулась в горячей воде миссис Смит из Портсмута... Она умерла внезапно в пансионате в Блэкпуле. Ее супруг... познакомился с ней три месяца назад и женился шесть недель назад. Оба прибыли в Блэкпул и сняли несколько комнат в доме по Риджентс-роуд, 16. Во время путешествия жена жаловалась на головную боль. Поскольку после приезда она чувствовала себя еще недостаточно хорошо, они обратились к врачу. В ночь с пятницы на субботу она принимала горячую ванну. Муж позвал ее, но не получил ответа. Он вошел в ванную комнату и нашел свою жену лежащей мертвой в воде. Доктор, лечивший миссис Смит, придерживается мнения, что горячая ванна вызвала сердечный приступ или обморок, и, находясь в беспомощном состоянии, миссис Смит захлебнулась».

К этим газетным вырезкам было приложено еще письмо из Блэкпула от некоего Джозефа Кросли, владельца пансиона – именно в нем 12 декабря 1913 года скончалась миссис Смит. Он случайно через год прочитал в еженедельнике заметку о судьбе Маргарет Элизабет Ллойд и рекомендовал полиции выяснить – нет ли связи между этими двумя смертями в ванной...

В этот момент Николай прервал рассказ возбужденным возгласом:

– Стой, Митя! Я уже догадался! Это один и тот же хмырь убивает своих жен. Но ты гляди, какой молодец хозяин пансиона! Как ты его назвал?

– Кросли.

– Да, он. Вот не обрати он внимания, что случаи похожие, небось и расследования не было бы!

– Ты прав, Коля, могло бы и не быть расследования, и преступник еще бы убил не одну женщину. Но погоди, я расскажу дальше. Ведь самое трудное не догадаться о преступлении, а изобличить преступника, доказать его вину.

...Сходство обеих смертей было и в самом деле настолько поразительным, что Нил решил сам убедиться, так ли это. Не мешкая, он направился на Бисмарк-роуд, 14. Квартирная хозяйка, миссис Блэтчер, провела его на верхний этаж, где находилась спальня. Ванная комната располагалась чуть ниже, между вторым и первым этажом. Ллойд снял у нее спальню с ванной и гостиную. Хозяйка еще тогда обратила внимание, что он мельком глянул на спальню и гостиную, но очень тщательно осматривал ванную. Казалось, остался доволен и только после этого заключил договор о найме. По ее словам, Ллойду было лет сорок-пятьдесят, худощавый, спортивный, среднего роста. Именно хозяйка рекомендовала ему обратиться к доктору Бэйтизу, когда в день вселения он пожаловался, что его жене плохо. Но на следующий день миссис Ллойд стало лучше, наверное, поэтому приблизительно в половине восьмого вечера она и решила принять ванну, которую, к слову сказать, хозяйка и приготовила. Потом, стряпая на кухне, хозяйка слышала плеск воды, а из гостиной доносились звуки фисгармонии. Миссис Блэтчер решила, что это мистер Ллойд играет, пока его жена купается. Потому она очень удивилась, когда чуть позже позвонили в дверь дома и, открыв, она увидела Ллойда. Он объяснил, что ходил покупать к ужину овощи, а ключ забыл взять. Мистер Ллойд заглянул в гостиную – жены там не было, тогда он поднялся по ступенькам в ванную и почти сразу позвал на помощь. Когда миссис Блэтчер вбежала, он пытался вытащить из ванны свою жену, а ей крикнул, чтобы она позвала доктора. Доктор Бэйтиз пришел быстро, но миссис Ллойд уже была мертва, она захлебнулась. После похорон мистер Ллойд уехал, а куда, этого хозяйка не знала.

Инспектор Нил самолично осмотрел ванную комнату. Железная ванна, в которой погибла женщина, была невелика: в нижней части 1 метр 25 сантиметров, в верхней – 1 метр 65 сантиметров. Трудно представить, что взрослый человек может здесь утонуть. Поговорил Нил и с доктором. Тот вспомнил, что когда Маргарет Элизабет Ллойд приходила к нему на прием, то сама больше молчала, о ее недомогании рассказывал муж. У нее, похоже, была легкая лихорадка, доктор назначил ей лекарства. А когда на следующий вечер его вызвали, он уже был бессилен помочь бедной женщине, она, несомненно, захлебнулась. На вопрос инспектора доктор ответил, что никаких следов насилия на теле погибшей не было. Скорее всего, ей стало плохо в горячей воде, а рядом никого не оказалось. Сердечный приступ, несчастный случай... Единственное, что доктора поразило: Ллойд раздраженно отказался надеть траур и выбрал самый дешевый гроб. А ведь накануне, когда приходил с женой на прием, казался таким нежным, заботливым и любящим мужем – ведь они только поженились...

Еще один факт насторожил инспектора. Оказывается, Ллойд первоначально хотел снять жилье в пансионе миссис Локкер, там же, недалеко, в Хайгейте. Так же, как и у миссис Блэтчер, внимательнее всего он осматривал ванную комнату. Но нашел, что сама ванна слишком мала. «Можно ли в ней не сидеть, а лежать?» – спросил он и попросил хозяйку попробовать лечь. Та возмутилась и выпроводила его из дома... Подозрения инспектора укрепились.

Нил приказал сотрудникам своего подразделения начать поиски Ллойда. Примерно через сутки поступили первые сообщения. Оказывается, 18 декабря, за три часа до смерти, Маргарет Элизабет Ллойд составила завещание в суде по наследственным делам. Единственным наследником она назначила своего супруга. После этого в сберегательной кассе местного почтового отделения супруги закрыли свой общий счет. А в начале января Ллойд обратился в адвокатскую контору, передав туда завещание своей умершей жены, чтобы вступить в права наследства. Но это еще не все: доктору Бэйтизу пришел запрос из страховой компании с просьбой дать заключение о смерти миссис Ллойд от несчастного случая. Дело в том, что за две недели до смерти она застраховала свою жизнь на 700 фунтов стерлингов, которые должны быть выплачены ее наследнику – конечно же, мужу... Инспектор посоветовал врачу не торопиться отсылать ответ в страховую компанию: он уже был уверен, что напал на след необычного преступления. И сразу же направил запрос в уголовную полицию Блэкпула.

Ответ не заставил себя ждать. События в Блэкпуле развивались точно так же, как и в Хайгейте... Мистер Джордж Джозеф Смит и его двадцатипятилетняя жена Эллис остановились в пансионе мистера Кросли, но сначала мистер Смит заходил в другой пансион, неподалеку, и, узнав, что там совсем нет ванной, отказался от этого места. И у Кросли он решил остановиться только после того, как остался доволен ванной. В тот же вечер Смит поинтересовался, нет ли поблизости врача – его жена с дороги страдает сильной головной болью. Доктор Биллинг не нашел у женщины ничего серьезного и прописал ей немного кофеина. На следующий день миссис Смит казалась здоровой, долго гуляла с мужем. На вечер она заказала ванну и ушла купаться часов в восемь. Хозяин был на кухне, когда через некоторое время заметил на потолке влажное пятно – ванная комната находилась прямо над кухней. И почти сразу зазвенел колокольчик у входной двери. Это, оказывается, звонил Смит – выходил, как он сказал, чтобы купить яиц к завтраку. Кросли показал ему пятно на потолке, и тот, озабоченный, побежал в ванную. И сразу же закричал: «Позовите врача, позовите доктора Биллинга!» Пока доктор не прибыл, Смит удерживал голову жены над водой, но она была уже мертва. Вместе с доктором они вынули ее из воды, уложили на пол. Никаких следов насилия Биллинг на теле не обнаружил, а приехавший вскоре коронер констатировал «остановку сердца в ванне» и то, что женщина утонула вследствие несчастного случая. Интересно, что так же, как Ллойд в Хайгейте, так и Смит в Блэкпуле проявил скупость у еще не остывшего тела жены: ссорился с Кросли по поводу платы за жилье...

Здесь Николай снова прервал рассказ:

– Тут же все ясно, Митя, чего думать-то! Конечно, это один и тот же человек! Убивает ради денег. Мы вот часто газетчиков ругаем – всюду они свой нос суют, раздувают из мухи слона! А вот здесь наоборот: не напиши в газетах об этих двух случаях, никто бы не заметил сходства... Постой-ка, а может, он и еще убивал, да только об этом в газетах не писали?

Дмитрий картинно привстал и торжественно пожал Кожевникову руку:

– Браво, разведка! После войны иди в сыскное управление работать! Точно так же рассуждал и инспектор Нил.

– Правда? – обрадовался Коля. – И что же, обнаружил другие случаи?

– Обнаружил. Но прежде покопался в истории знакомства и женитьбы Смитов. Там тоже за день до свадьбы невеста заключила договор страхования жизни на 500 фунтов стерлингов, а после свадьбы сразу, по настоянию мужа, потребовала у своего отца возвратить занятые когда-то 100 фунтов с процентами, даже угрожала отцу обратиться к адвокатам. За два дня до свадебного путешествия она составила завещание в пользу мужа. А через четыре дня уже лежала мертвой в ванне...

– Все точно, как и в первом случае. И ведь лишнего денька не ждал, сразу расправлялся! Ну а как же обнаружились другие случаи?

– К счастью, всего один еще случай. Он произошел в 1912 году и всплыл на поверхность, когда Ллойд-Смит уже был арестован.

– Значит, его быстро нашли?

– Ну, здесь тоже Нил постарался. Как ни очевидны сходства двух убийств, ему пришлось доказывать, что Ллойд и Смит одно лицо. В конце концов разрешение на задержание он получил.

...Нил попросил доктора Бэйтиза дать страховой компании справку о смерти миссис Ллойд от несчастного случая: он был уверен, что муж-убийца появится, как только узнает, что страховое общество готово с ним рассчитаться. Страховая контора была взята под наблюдение. 1 февраля 1915 года сам же Нил и арестовал Ллойда. Не составило труда быстро доказать, что он же – и Смит: его опознали Кросли и доктор Биллинг. Но вот доказать, что он убил обеих своих жен, – это оказалось труднее всего. Здесь пришлось обратиться за помощью к патологоанатомам.

– Это которые мертвых обследуют? – спросил Кожевников.

– Да, Коля. Нам, людям, далеким от медицины, трудно представить, насколько такая профессия может быть интересной и полезной. Ведь сколько открытий сделали именно судебные медики-анатомы. В этом случае исследование вел доктор Бернард Спилсбери. Криминалисты всего мира знают это имя. Еще в 1910 году он прославился, расследуя знаменитое дело Коры Криппен, убитой актрисы. Но это совсем другой рассказ...

Доктор Спилсбери эксгумировал тело Маргарет Элизабет Ллойд – нужно было выяснить, утонула ли женщина или ее утопили. Обычно жертва изо всех сил защищается, заставляет своих убийц очень постараться, чтобы сломить сопротивление. Потому на утопленных всегда остаются ссадины, царапины, ушибы... Останки миссис Ллойд доктор Спилсбери обследовал очень тщательно, но, к сожалению, безрезультатно – следов насильственных действий не было. Но, однако, не нашел он и признаков заболевания сердца. Яда тоже не было. Обследовал Спилсбери и останки Эллис Смит – с тем же результатом: следов насилия не было.

Как раз в то время, когда все газеты Лондона писали о двух убийствах в ванной, инспектору Нилу пришел рапорт от начальника полиции из Хэрн-Бэя. Тот рассказывал о смертном случае, происшедшем еще в июле 1912 года, – поразительно похожем на уже известные. Инспектор Нил сразу занялся этим делом. Опять поражало сходство обстоятельств: мужчина по имени Генри Уильямс снял небольшой дом на Хай-стрит, въехал туда со своей женой Бесси, месяца через полтора приобрел в магазине скобяных товаров ванну – в доме ванны не было. На следующий же день Уильямс появился вместе с женой на приеме у доктора Френча. Сказал, что жена страдает эпилептическими припадками. Правда, сама она жаловалась только на головную боль, и Френч прописал ей бром. 12 июля, ночью, Френч по вызову прибыл на Хай-стрит – Уильямс сказал, что у жены снова был припадок. Днем доктор снова заглянул к ним – Бесси Уильямс казалась бодрой и здоровой. Но рано утром 13 июля снова последовал срочный вызов. Однако на этот раз Бесси лежала в ванне на спине, голова – под водой, в руке зажат кусок мыла, ноги вытянуты и свешивались к нижнему краю ванны. Искусственное дыхание оказалось бесполезным, женщина была мертва. На теле никаких следов насилия доктор не обнаружил. Коронер констатировал смерть от несчастного случая в ванне вследствие эпилептического припадка... Недоставало одного – страхового договора. Но он был и не нужен: женщина, на которой женился Уильямс, и, скорее всего, он же Ллойд-Смит, имела собственное состояние в 2700 фунтов стерлингов. Правда, она не могла расходовать основной капитал, получала лишь проценты. Но в случае ее смерти капитал переходил к наследнику. Наследником жена назначила мужа. На следующий день, как только она это сделала, Уильямс купил в магазине ванну...

– Все ясно! – Николай даже хлопнул в ладоши. – Это было первое убийство, тут он еще не все до конца продумал. Может, даже не стал бы убивать, если бы мог прибрать денежки к рукам просто так. Но нет же – только после смерти.

– Да, – согласился Дмитрий. – Первый раз долго время тянул, дом без ванны снял, пришлось покупать. Впоследствии он уже все заранее просчитывал.

– Но как же все-таки он топил женщин? Ведь следов насилия не обнаружили?

– Этот самый вопрос постоянно занимал и доктора Спилсбери. Ведь свидетелей преступлений не было, а все материалы, собранные Нилом, говорили о вине лишь косвенно.

– Ты сказал: самое трудное доказать вину.

– Да. Если нет свидетелей, то хотя бы нужно найти ответ, как именно совершено преступление. Спилсбери собрал в помещении полиции, где служил Нил, все три ванны, где погибли жены Ллойда-Смита... То, что он же Уильямс, тоже было установлено – свидетели его опознали.

– И что же доктор делал с ваннами?

– Он постоянно носил при себе листок с записями размера тел и веса умерших женщин, вел записи, где анализировал самые разные ситуации. А решение нашел тогда, когда изучал все положения, которые могла принять в ванне Бесси Уильямс при эпилептическом припадке. Длина дна ванны чуть больше метра, а у Бесси рост 1 метр 70 сантиметров. В начале эпилептического припадка все тело судорожно вытягивается. Голова уйти под воду при этом никак не может. Потом начинаются бурные движения рук и ног, спина и ягодицы упираются в скошенный край ванны. С другой стороны край у ванны прямой, опять же невозможно уйти под воду. На третей стадии припадка эпилептик засыпает. Но ванна слишком мала, Бесси даже вытянуться в ней не могла... голова утонувшей была под водой, а ноги свешивались с края ванны. Как могло такое произойти? И в этот момент Спилсбери понял как! Словно увидел все своими глазами. Уильямс должен был подойти к ванне, взять жену за ноги. Мужу это сделать нетрудно, разыгрывая нежность или игривость. Приподняв ноги, он затем внезапно резко дергает тело жены на себя. Мгновенно плечи и голова жертвы соскальзывают под воду, вода заливает рот и нос, вызывая шок и потерю сознания.

– Знаешь, Митя, что я понял! Если бы не обнаружился этот третий, а по сути, первый случай, мог бы доктор и не догадаться, в чем дело.

– Это почему?

– Ведь потом убийца еще до прихода докторов, которых вызывал, поднимал голову женщины из воды, словно спасая ее. А значит, ноги опускались в воду, никто и не догадывался, что раньше они свисали. А первый раз он этого еще не учел, только потом сообразил, мерзавец!

– Нет, Коля, у тебя просто талант сыщика! – восхитился Дмитрий. – Тебе учиться этому делу нужно. Я вот до этого не додумался.

– Может, и буду учиться, дай только отвоевать... Но ты дальше рассказывай. Небось Спилсбери какие-то эксперименты проводил?

– Точно, был один эксперимент, очень рискованный. Он и Нил пригласили нескольких пловчих-ныряльщиц, по росту подобных жертвам. Пробовали самые разные ситуации насильственного погружения туловища и головы под воду. Каждый раз девушки отчаянно сопротивлялись, отбивались, хватались за ванну, за насильника.

– Это если хватать не за ноги?

– Да. Но вот Нил схватил одну пловчиху за ноги и внезапно дернул их на себя. Ее голова и плечи так быстро соскользнули под воду, что руки не успели ни за что уцепиться. И почти сразу она вообще перестала двигаться. Нил испугался, выхватил ее голову из воды! Представляешь, почти полчаса она была без сознания, еле-еле откачали.

– Вот так эксперимент!

– Да, но зато потом девушка рассказала, что помнит только одно: когда она скользнула под воду, вода в ту же секунду полилась через нос, и она потеряла сознание. У нее наступил шок. А ведь она ждала нападения и вообще отлично плавала. А жертвы убийцы были просто беззащитны.

– Что же с этим негодяем дальше было?

– Его судили как раз год назад. Здание суда чуть не разнесли сотни женщин. Ясное дело, приговорили к смертной казни через повешение. Вот тебе, дружок, и история. – Митя потянулся всем телом, разминаясь. Сорвал черную ягодку полудикого винограда, сунул в рот. – Смотри-ка, сладкий, хотя и вяжет.

– Отличная история! Для меня просто интересно, а для вас, будущих юристов, небось и поучительна.

– Верно, здесь много следственных находок.

– А что, – спросил Кожевников, – газеты о ней не писали? Там, на фронте, нам, конечно, не до газет, а все же – совсем не слыхал.

– Не было бы войны, об этом во всем мире раструбили бы. Но сейчас и правда не до того.

Кожевников, как истинный разведчик, никогда не упускал из виду основную тему разговора, как бы далеко ни приходилось уходить в сторону. Он первым вернулся к трагическому происшествию в мансарде:

– Так почему же, Митя, ты думаешь, что Женя не могла себя убить из-за любви?

– Не верю, и все! Сейчас вспоминаю и думаю: странные были у них отношения, странная «любовь»!

Дмитрий смутился своей горячности. Ведь он думал так лишь потому, что ему казалось: Женя к нему неравнодушна. А если нет, если он ошибался?..

– Не знаю, Коля, зачем мне это нужно и что может получиться, но хочу тебя попросить... Дело деликатное, если тебе не понравится, покажется пошлым, скажи прямо, я не обижусь. Может, я и впрямь дурак!

– Да что ты все вокруг ходишь, извиняешься! Говори прямо.

Дмитрий пожал плечами:

– Ладно. Есть тут у вас медицинская сестра, Галина Акимчук.

– А чего же, знаю. – Кожевников, как истинный сердцеед, многозначительно повел бровями. – Славная молодочка, веселая, ласковая... А что?

– Да вот она-то любовница поручика Реутова.

Николай, казалось, не удивился.

– Что же, – сказал, – разбирается офицер в женщинах.

– А не мог бы ты с ней... ну... подружиться. – Дмитрий заглянул ему в глаза и сразу отвел взгляд. – Разузнать о нем побольше, но чтоб она ни о чем не догадывалась.

– А что же ты думаешь о нем выведать?

– Сам не знаю. – Митя покачал головой. – Может, все это так, пшик! Ничего и нет. А может – вдруг какая-то зацепочка, фактик... Попробуешь?

– А почему бы и нет! – Николай рассмеялся, хлопнул товарища по спине. – Почему бы и нет, Митяй. Дело-то какое приятное! Да и нетрудное, я думаю.

6

Три дня Дмитрий в лазарете не показывался. Пойти туда, казалось, будет словно в упрек Николаю: что же ты, мол, медлишь. И вообще он испытывал чувство неловкости, даже стыда. Додумался же попросить друга о таком: начать ухаживать за женщиной ради получения сведений! Все эти дни, что бы он ни делал: ходил ли в академию на консультации, бывал ли на военном сборном пункте, читал ли книгу, – думал об одном. То ругал себя, то лихорадочно строил разные версии. Скорого результата от Николая он не ожидал, но чувствовал, что долго не выдержит. Впрочем, скоро ведь Коле возвращаться на фронт. Успеет ли?

На четвертый день шустрый пацаненок примчал ему записку от Кожевникова: «Дело сделано, приходи». Сомневающийся, удивленный и возбужденный Митя поспешил в лазарет.

Минувшую ночь Николай провел в тесной комнатке дежурной медсестры. Галя Акимчук давно выделяла синеглазого сибиряка из других своих подопечных. Доброжелательный, мужественный, а сколько мучений перенес при трех сложных операциях и веселой своей удали не потерял. Сколько раз она перевязывала его, зная, как ему больно, а он только шутил. Потому, наверное, с особой нежностью ее ладони касались Колиных шрамов, когда накладывала бинты. И этой ночью она гладила и целовала эти уже зажившие шрамы и думала печально, что этот мальчик, который лет на десять ее младше, через несколько дней уйдет на фронт и не вернется... Дай бог, чтоб не вернулся только к ней, но вернулся в жизнь, к тем, кто тоже его любит. А для себя она о большем и не мечтала. Вряд ли этим часам будет еще повторение, вряд ли их дороги когда-нибудь пересекутся.

А Коля Кожевников, оказывается, знал об Александре. Уже под утро он сказал ей вроде бы шутливо: «Пусть твой поручик больше тут не показывается!» Но она почувствовала в его тоне недосказанность, и на глаза навернулись слезы: он ее ревнует! «А он больше и не придет, – сказала она. – Я ни за что не соглашусь с ним видеться». И когда он спросил почему, Галя все ему рассказала. Как это страшно узнать, что могла стать причиной гибели человека – юной и чистой души, невесты. Ей-то он ничего не обещал, и она не в обиде. Но если бы знала, что он обручен, – ни за что б не стала встречаться. Думала – свободен. Вот и выходит все-таки, что обманывал Реутов двоих. Галина прочитала о происшествии в газете, там были названы фамилии. И теперь молодая женщина терзалась мыслями: а что, если невеста поручика узнала об их связи и не смогла пережить этого? Тогда она, Галина, виновата в смерти девушки!..

– Да где ж ее вина! – горячился Николай. – Что рядом с ней оказался негодяй? Так и та девушка – Женя – тоже обманулась. Видно, немудрено было.

– Немудрено, – согласился Митя. – Но что он сам, поручик, ей говорил, как все объяснял?

– А никак! Она его и не видала после трагедии. Близко не показывался. Причем подозреваю, что и не покажется. Не дурак ведь, понимает, что она уже обо всем знает.

Кожевников вздохнул глубоко, пошевелил, разминаясь, плечами, заулыбался смущенно:

– Я, Митя, может, еще вернусь сюда, коль жив останусь. За ней. Это ей только кажется, что она старше. А сама такая беззащитная, доверчивая. А уж как женщина – не знаю, бывает ли лучше.

Он вдруг замолчал, заметив, что товарищ не знает, куда деть глаза.

– Ну, болтун, ну, дурак! – Николай стукнул себя кулаком по лбу. – Митя, не думай, что я такой похабник! Это окопный треп въелся в привычку. Знаешь, там одни мужики, да смерть, да грязь кругом, вот и разговоры такие... вольные. Привык.

– Да ладно оправдываться! – Дмитрий был сердит на себя: покраснел, как барышня. – Я чувствую, ты что-то узнал о деле? Или нет?

– Есть один штришок, странный вроде бы. Я, конечно, наводил разговор на поручика. Галина все хотела забыть о нем, а я все спрашивал, ну, будто ревную. Она, слово за слово, много о нем рассказала, но все обычное. А вот одно... В общем, два раза она слышала, как он, по ночам, спящий, говорил по-немецки.

– На немецком языке? – поразился Дмитрий. Он ожидал что угодно, но только не это.

А Николай подхватил:

– Точно, на немецком. Ну ладно бы один разок – может, газет начитался или там книгу какую. А то через время, в другую ночь, – опять. И так – Галя говорит – шустро болтал, вскрикивал, вроде команды отдавал. Она не поняла ничего, языка не знает.

– Он-то может и знать, работает в таможне.

– Смотри... – Николай глядел пытливо и тревожно. – Чуется мне, есть тут над чем подумать.

– К чему бы это, к чему?! – Митя вдруг заволновался, дыхание стало прерывистым, в висках запульсировала кровь. Что-то, что-то он должен вспомнить! Все, вспомнил. – Знаю! – выдохнул он. – Смотри, Коля! – Он выхватил из кармана газету, лихорадочно развернул. – Ты просил прошлый раз, чтобы я принес газету, которая была в руке у Жени, хотел сам ее просмотреть. А теперь я знаю, что нужно там искать. Вот заметочка. Она отчеркнута, будто ногтем. Я и сам на нее обратил внимание, но никак ни с чем не мог связать. А теперь, кажется, связь есть!

Николай взглянул туда, куда Митя возбужденно тыкал пальцем:

– Дай-ка прочту.

– Ты вслух, вслух читай!

Кожевников согнул газету удобнее и в нижнем углу прочитал маленькую заметку:

– «В городе Саратове задержан за бродяжничество некто, назвавшийся колонистом Супрасельского общества Белостокского уезда Гродненской губернии Вильгельмом Мейстером. Приметы задержанного: около 19 лет, росту 2 аршина 2 1/2 вершка, волосы русые, усов и бороды нет, глаза голубые, нос прямой, лицо бледное, овальное, на левой голени глубокая язва, страдает туберкулезом легких и кости. Лицам, которым известно происхождение и звание задержанного, довести до сведения».

Еле дождавшись, когда Николай произнесет последнее слово, Митя выхватил у него газету.

– Видишь, этот задержанный немец! Не знаю еще, какая тут связь, но она есть! Я чувствую!

Николай снова заглянул в заметку, повторил:

– Вильгельм Мейстер. Да, бедный парень, совсем больной... А зацепочка есть, точно!

– Спасибо тебе, Коля! – Дмитрий заторопился. – Я пойду. Потом заскочу к тебе, расскажу... Вечером. Или завтра. Все, побежал!

И он в самом деле чуть ли не побежал к кованым воротам.

...Викентий Павлович был доволен. «Сработала армейская разведка!» – подумал он, вспоминая, как намекнул племяннику на товарища, лежащего в том же лазарете, где работала и Акимчук. Дмитрию же он сказал:

– Я получил ответ из Саратова: бродяга еще там. Телеграфировал в тамошнюю полицию, чтоб придержали его до твоего приезда. Может, и будет толк из твоего частного расследования. А за поручиком пока присмотрим.

В кабинете господина Петрусенко было прохладно: густой плющ, обвивая окно, не пропускал солнце.

– Спасибо, дядя. Я уверен, что толк будет.

– Давно не было такого жаркого лета в наших краях. – Викентий Павлович вытер платком шею и затылок, прищурился. – Знаешь, милый, дело это уже закрыто, но я документы попридержу. Покопайся, коль у тебя есть сомнения. Это вроде летних практических занятий тебе будет. Я и в Саратов сообщил, что приедет юрист-практикант.

Впрочем, Петрусенко уже не впервые давал племяннику возможность попрактиковаться в реальном криминальном расследовании. Три года назад Митя Кандауров, студент-первокурсник, был «внедрен» дядей в число служащих «Гранд-Отеля». В то лето там, в новой современной городской гостинице, происходили странные события – было совершено три преступления в одном месте и в один день. Викентий Павлович вел это расследование, ему нужно было установить связь между этими на первый взгляд разными происшествиями. Митя стал работать в «Гранд-Отеле» посыльным. И узнал одно из ключевых для разгадки обстоятельств: украденная драгоценность принадлежала первой жене убитого. Ниточка потянулась... Викентий Павлович считал, что племянник сработал хорошо. Пусть уж и теперь проведет расследование, попрактикуется. Тем более что на этот раз у парня есть и личная заинтересованность в разгадке смерти девушки...

7

Если часовой механизм отлажен руками отличных мастеров, он будет работать и тогда, когда пыль проникнет в корпус или ржавчина тронет колесики. Они хоть и туго, хоть и со скрипом, но будут крутиться. Часы могут начать спешить или отставать, но давняя надежная наладка еще долго не позволит остановиться сложной конструкции... Вот так в то жаркое лето работала и российская железная дорога. Война и потрясения внутренней жизни ломали расписание, обшарпанные вагоны шли переполненными, плохо убирались, во втором классе уже почти не подавали чаю. На забитых людьми станциях несчастные пассажиры ожидали опаздывающие поезда в надежде на свободные места. Но все же дорога работала, и почти на всех вокзалах колокольчик отбивал отправление, и в конце концов все уезжали туда, куда им было нужно.

Департамент полиции являлся той организацией, которая обладала реальной властью. Поэтому Дмитрий Кандауров ехал в далекий Саратов с удобствами и даже, по его мнению, с излишней роскошью. Впрочем, ему это нравилось. Маленькое купе в специальном вагоне было уютным и, что самое главное, принадлежало ему одному. Он много читал, а еще больше думал о предстоящей встрече. Строил самые разные предположения, представлял, как начнет разговор, додумывал, кем может оказаться его будущий собеседник, дофантазировался бог знает до чего, злился на себя и вновь брался за книгу.

Ехали долго. В Воронеже их состав на целые сутки загнали в тупик: на станции митинговали и буянили солдаты. День простояли и на большом железнодорожном узле Поворино – пропускали воинские эшелоны. По перрону ходили женщины с горячей вареной картошкой и кукурузой, помидорами, огурцами свежими и малосольными. Митя купил немного вишен, ничего другого не нужно было. При их вагоне имелся ресторанный зал, где кормили отлично.

Уже в первые полдня поездки немногие пассажиры пригляделись друг к другу и, собираясь на обед или ужин, раскланивались. Разговор, начинавшийся за одним столиком, подхватывался за другим и скоро становился общим. Это уже стало знамением времени: горячие, переходящие в спор разговоры о том, куда же катится страна, кто спасет ее, что делать и какой путь избрать – западный или национальный... Митя в этих дискуссиях не участвовал, торопился поскорее поесть и уйти к себе. В печенках у него сидела вся эта досужая болтовня. Ни одна студенческая вечеринка, ни одно собрание – будь оно даже на тему «Любите домашних животных», ни одна встреча с друзьями или родственниками не обходились нынче без словесной политической драчки. Поначалу он тоже с горячностью кидался в подобные споры, но постепенно разочаровался, понял, что ни толку, ни истины не выговорить. Болтуны стали раздражать его. «Дело надо делать!» – думал он.

Он не был ретроградом и ханжой, считал, что многое надо менять в государственном устройстве: слишком много бюрократии, чиновников, жадных до взяток, слишком несовершенная наша судебная система...Самого Мити многое не касалось, но он жил среди людей, был чуток, зорок, душевен. Но вот с чем он никак не мог согласиться, так это с расшатыванием основ, традиций и призывами к смене власти. Он был убежден, что без сильной и единой власти все рухнет. Монарх, имя и образ которого он берег в сердце, был не так крепок духом, как того требовала политическая обстановка. Так тем более надо поддержать его, укрепить трон, окружить умными и преданными людьми! И тогда вернется к державе слава и мощь. А то ведь что делается! Солдат за Отчизну стоять отказывается, с врагом братается... Когда было такое на Руси? Вон они, за окном, плоды сей гибельной идеи: застрявшие на станции эшелоны, злые митингующие солдаты...

Так постепенно Дмитрий подъезжал к Саратову. От близости большой реки становилось прохладнее, кружили чайки, уже ощущался будоражащий запах болота и рыбы. И вот наконец блеснула вода волжского изгиба с баржей, рыбацкими лодками и далеким пароходом...

Когда, прихрамывая, в комнату вошел изможденный парень, Дмитрий подумал: «Какие девятнадцать! Совсем юноша, лет шестнадцать». С жалостью и внезапной сердечной болью он смотрел на прозрачную кожу, обтянувшую скулы, тонкий, еще более заострившийся от худобы нос, отросшие густые волосы. Даже сейчас еще было видно, что он красив, этот невысокий юноша. Но вот арестант закашлялся, затряслись его узкие плечи, на запавших щеках проступили красные пятна, он поднял взгляд на Дмитрия, и тот сразу понял, что арестант совсем не так юн, как сначала показалось.

Еще по пути в тюремное отделение помощник пристава, провожавший Дмитрия, рассказал, что парня нашли на грузовом причале в пустом баркасе. Он, видно, заполз туда ночью, а утром не смог встать. Его задержали не столько за бродяжничество, сколько из жалости, определив в городскую благотворительную больницу. Но когда из Гродненской губернии пришел ответ, что Вильгельм Мейстер у них не числится, арестанта перевели в тюремный лечебный изолятор и подали в розыск. Помощник пристава жалостливо сказал, что оба доктора – и больничный и тюремный – сошлись на том, что парень не жилец, едва ли месяц протянет. Правда, его подлечили, он ожил, но, говорят, уже это не имеет значения.

– Вот так дела обстояли, когда пришел запрос от господина Петрусенко, – заключил помощник пристава. И добавил уважительно: – Да, помнят у нас Викентия Павловича. Легендарный человек!

Дмитрий знал, что дядя его, будучи еще следователем, а потом и следователем по важнейшим делам, бывал во многих городах, принимая участие в розысках. Одно из самых громких дел раскрыл именно в Саратове. Его спутник, не зная, что Дмитрию многое известно, вспоминал:

– Бывал господин Петрусенко у нас, давно, правда, я только первый год тогда служил, лет мне было столько, сколько вам сейчас... У нас в тот год несколько убийств зверских совершилось, люди, чуть стемнеет, выходить на улицы боялись. А негодяй казался неуловимым. Викентий Павлович приехал помочь вести расследование. И нашел убийцу – по следу от саней.

Дмитрий улыбнулся, покачал головой: слыхал, слыхал он об этом «санном следе». Вот и сейчас, когда он собирался уезжать в Саратов, Викентий Павлович тоже сказал:

– Жаль, не застанешь ты там уже ни полицмейстера Вахрушева – умер Устин Петрович, ни моего хорошего друга Кирилла Одинокова. Отличный сыщик и славный человек, смельчак. Что ж, его по праву перевели на повышение, в Санкт-Петербург... Петроград то бишь! – Викентий Павлович споткнулся на названии города, поморщился: – Это надо же, какая глупость – переименовать город! При чем тут германцы и город Святого Петра? Поразительное невежество! Петр Первый город-то назвал в честь святого Петра, так что, если уж хотели сделать по-русски, назвали бы «Святопетровск»...

Митя тут был не совсем согласен с дядей, но промолчал. А тот вернулся к рассказу о своем саратовском друге:

– Три года уже Кирилл Степанович служит в столице. Он давно об этом мечтал, прийти как бы на смену своему кумиру, знаменитому Путилину.

Митя, конечно, об Иване Дмитриевиче Путилине знал много. Сорок лет в Санкт-Петербургском управлении сыскной полиции отслужил этот талантливый русский сыщик. Начинал младшим помощником квартального надзирателя Толкучего рынка, а окончил начальником управления, тайным советником. Но не карьерой славен был, а блестящими делами: им было раскрыто множество хитроумных мошенничеств, подлогов, поджогов, загадочных убийств. У него были свои методы работы – переодевшись бродягой или мастеровым, он собирал информацию по постоялым дворам, притонам, трактирам, вслушивался в разговоры, заводил всякого рода знакомства. Умение преображаться много раз выручало его, много раз позволяло ухватить кончик нити запутанного преступления...

– Кирилл Степанович всегда восхищался Путилиным, – продолжал Петрусенко. – Теперь продолжает его дело. Поехал вместе с женой, дочкой и сыном. Жаль, Митя, не повидаешь ты их. Жена его, Ксения Аполлинарьевна, просто необыкновенная женщина. Я как раз был свидетелем их знакомства. Она в том деле, которое мы тогда с Кириллом вели, очень помогла нам. Так рисковала и в самом деле чуть не погибла.

– А он, наверное, спас ее?

– Я уловил в твоем вопросе иронию. – Викентий Павлович усмехнулся. – А ведь так и было! Впрочем, без лишней скромности скажу, что спас Ксению все-таки я. Кирилл чуть-чуть опаздывал... Разве я тебе не рассказывал?

– Да, но без подробностей.

...Все эти разговоры припомнились Дмитрию Кандаурову, когда помощник пристава с таким восхищением заговорил о его дяде, Викентии Павловиче Петрусенко. А тот продолжал:

– Вы небось недавно под его началом работаете?

И Дмитрий, не удержавшись, ответил:

– С детства. – И пояснил удивленному собеседнику: – Это мой дядя.

– Поздравляю, – искренне обрадовался помощник пристава. – Таким родичем гордиться не грех.

Они прошли по служебному коридору административного корпуса, и уже начальник тюрьмы провел Дмитрия через несколько решетчатых ворот в кабинет, где стояли стол, кресло, два стула и где окошко тоже было забрано решеткой. Сюда и привели больного бродягу.

– Заключенный, с вами будет говорить следователь господин Кандауров. Отвечайте на его вопросы, и вы облегчите свою участь, – сказал начальник и вышел, оставляя их вдвоем. Подавив приступ кашля, арестант взглянул на Дмитрия сухими светлыми глазами и проговорил:

– Какая мне разница – лучше, хуже... Все одно уже недолго. И кому это нужно, кто я есть?..

Голос его был тих и мягок, и этот легкий, однако заметный акцент... При первых же словах у Мити перехватило дыхание, закружилась голова. Ошибиться казалось невозможно, так знаком ему был этот голос, акцент, интонации! Идя сюда, он никак не мог решить, с чего начнет разговор. А сейчас лихорадочно развязал тесемки папки, схватил газету, протянул заключенному, ткнул в заметку:

– Прочтите здесь.

Тот равнодушно просмотрел:

– Вижу, обо мне. – И усмехнулся: – Все болезни перечислены.

– А вы посмотрите на название газеты!

Человек посмотрел, пожал плечами:

– Далековато отсюда.

– Вас ничто с тем городом не связывает? – торопил его Дмитрий.

– Нет, не бывал в тех краях.

– А я вот эту газету взял из рук мертвой девушки, которая покончила собой, застрелилась в том городе.

Дмитрий сделал небольшую паузу, увидел, как его собеседник удивленно вскинул голову, напрягся. И закончил, не спуская с арестанта глаз:

– Ее звали Евгения Радзилевская.

И услышал то, чего ожидал.

– Женни! – вскрикнул юноша. – Сестра!..

А потом глаза его закатились, и он упал без чувств. Испуганный Митя побежал к двери, зовя охрану.

Больной пришел в себя уже в изоляторе, на койке. Видя, что он задышал ровно и открыл глаза, Дмитрий наклонился к нему:

– Отдыхайте. Когда вам станет лучше, мы поговорим.

Но тот вдруг вцепился пальцами в его руки и возбужденно заговорил:

– Нет, не уходите! Мне лучше не будет, сейчас уже хорошо! Расскажите сначала вы мне, а потом я расскажу вам все-все, обещаю...

Несколько раз сильные приступы кашля терзали молодого арестанта, и тогда Дмитрий умолкал, пережидая. И вновь рассказывал, когда умоляющий взгляд больного обращался к нему.

– Лучше бы она убила того мерзавца! – сказал наконец арестант после долгой паузы.

– Она пыталась это сделать. Но вряд ли смогла бы, уж очень далеко след пули был от него.

– Верно. – Юноша изможденно вытянул руки поверх покрывала, волосы разметались по подушке, глаза лихорадочно блестели. – Убить человека нелегко. Она никогда бы этого не смогла. Убить себя для нее оказалось проще.

– Кто же тот человек? – осторожно спросил Дмитрий, наклоняясь к койке.

– Дитрих Лаберниц, – ответил его собеседник. – Но я обещал вам все по порядку рассказать. Может быть, поймете.

– Я слушаю вас, Вильгельм.

Митя произнес это мягко и положил ладонь на пальцы больного. Они были холодны, вялы, но слегка шевельнулись, словно в ответном пожатии.

– Вальтер, – поправил его с усмешкой юноша. – Меня зовут Вальтер Штоль. А сестру звали Женни Штоль...

8

Генрих Штоль с детьми жил на собственном хуторе в черте немецких колоний близ Аккермана. Благодатные эти бессарабские земли кормили людей многих наций, и немецкие ребятишки другого дома не знали. Хутор был богатый, однако, когда пришло время отдавать детей в гимназию, отец выстроил в городе особняк и переехал с семьей туда. Жены его давно уж не было в живых: она умерла от скоротечной чахотки. С ними жила тетя – сестра покойной матери. И она страдала той же болезнью. Но самое прискорбное, что и мальчику от матери достались по наследству слабые легкие. Отец надеялся, что с возрастом сын окрепнет, потому так долго и жили они на природе, на хуторе. И потом, когда Вальтер учился в городе, на все каникулы или праздники выезжал туда. И любил бывать в родной усадьбе больше, чем ездить лечиться на воды.

Генрих Штоль, человек образованный, предприимчивый и общительный, сумел наладить свое дело – торговлю хлебом – так, что вскоре стал одним из самых богатых людей Аккермана. В своем городском доме он устраивал званые вечера для знатных горожан, сам был интересным собеседником – отлично знал литературу, историю, рассуждал о политике. Его дети, Женни и Вальтер, неплохо говорили по-русски: на хуторе у них была русская няня. Однако за год до поступления в гимназии, уже живя в городе, они занимались с учителями. Хотя Женни была старше на два года, учиться они пошли одновременно. И очень скоро стали Женей и Валькой и привыкли к этим именам. Но все же мягкий немецкий акцент с годами так и не ушел из их речи. Никто, правда, не обращал на это внимания, пока не грянула война.

За месяц до этого отец уехал по делам далеко, за Уральские горы. И больше не вернулся. Случилось ли с ним что в пути, или начавшаяся война его, немца, даже в тылу втянула в свою круговерть – как знать! Дети не получили о том никакого известия. Сгинул. Они, впрочем, были уже взрослые. Отцовским делом никто заниматься их не учил, и богатство семьи на глазах растаяло. Только хутор продолжал кормить их понемногу. Они даже сумели на эти скудные средства устроить совсем расхворавшуюся тетю в небогатый санаторий.

Женя пошла работать на городской телеграф, Валик нечасто, но все же музицировал в местном кафетерии и садился к пианино во время сеансов в синематографе. Вот тогда-то и появился Дитрих Лаберниц.

За полгода до начала войны он работал у них на хуторе механиком. Шестнадцатилетний Валик тяжело пережил ту зиму, и врачи посоветовали на время оставить учебу, заняться здоровьем. В марте, как только стало теплеть, он уехал пожить на хутор. Молодой, энергичный, начитанный механик сразу стал для него авторитетом. Юноша ходил с ним на мельницу, ковырялся в разных сеялках-веялках. Дитрих был любознателен. Валик подробно рассказывал ему обо всех соседях, об округе и ближайших хуторах немецких колонистов. Много ходили, ездили в коляске на паре быстрых лошадей в недалекую деревню Бурназ, а там уже и море рядом.

Дитрих отлично плавал и вообще был он ладный, тренированный. И Валик не раз думал о сестре: вот бы ей познакомиться с Дитрихом! В такого немудрено влюбиться.

Женя и в самом деле приехала навестить его и пожила на хуторе три дня. На смуглых скулах Дитриха проступили темные пятна, когда они знакомились, и Валик с удивлением подумал: «Надо же, покраснел!» А сестра как раз осталась спокойной. Хотя, конечно, Дитрих ей понравился. Но она скоро уехала.

В те три месяца юноша и его новый друг много разговаривали. Вначале круг тем был широк, но, все больше привязываясь к Лаберницу, Валик и сам не заметил, как их разговоры свелись к одной теме. Германия – родина, немецкий дух, немецкая воинская доблесть, немецкие черты характера, утверждающие превосходство немцев над другими народами... Дитрих называл его только Вальтером, и вскоре юный Штоль тоже стал звать так себя даже мысленно, отказавшись от привычного Вальки. Он, в общем-то, всегда любил немецкую литературу, особенно Гёте, «Годы учения Вильгельма Мейстера» и «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Но новый друг открыл ему Ницше, нибелунгов, Зигфрида и Заратустру... Свобода духа, сильная личность, нация избранных – какие это были притягательные разговоры и будоражащие кровь идеи! Ты слаб телом, но сила твоего национального духа возобладает над всем и возвысит тебя! Как сладко было шестнадцатилетнему мальчику верить в это...

В конце мая Дитрих уехал, не сказав куда, а Вальтер вернулся в город с надеждой, что его прекрасный друг еще объявится – тот обещал.

И вот осенью, в теплый сентябрь 1915 года, он появился в Аккермане, нашел осиротевших молодых Штолей и не отказался от предложения Вальтера жить в их большом и пустом доме. Звали его уже по-другому – русским именем, и от Вальтера он не скрыл, что выполняет секретное задание германского военного командования. Сначала с долей сомнения, но через несколько дней, попав вновь под обаяние этого человека, уже восторженно, юноша стал ему помогать. Как и другие гимназисты, он ухаживал в городском госпитале за ранеными и заодно внимательно слушал их разговоры, иногда сам задавал незамысловатые вроде бы вопросы. Солдатики охотно отвечали любопытному пареньку. А тот дома аккуратно записывал все и отдавал заметки Дитриху. Раза три Лаберниц посылал его с записками в кафетерий в центре города. Один и тот же человек приходил, садился рядом, незаметно брал из-под салфетки записку, выпивал чашечку кофия и удалялся. Вальтер понимал, что эти поручения – так, мелочь по сравнению с тем, что делает сам Дитрих. Тот часто на несколько дней исчезал, а, появившись, потом днями не бывал дома. Но все же выпадали спокойные, почти семейные вечера, когда они втроем пили чай, разговаривали.

У Женни с Дитрихом отношения складывались непростые. Если для Вальтера слова старшего друга казались истиной во всем, то она возражала ему, тихим голосом говорила: «Но ведь это земля, где мы родились, а такое место всегда называется родиной...» Вальтер вскакивал, размахивая руками, говорил о зове крови, дискриминации, поминал пропавшего отца. Дитрих молчал, слегка улыбался. Девушка спокойно слушала, а потом говорила: «Лучше бы Валика не вмешивать в такие дела», чем вновь вызывала бурные восклицания брата и мягкие уверения Лаберница в том, что нет никакой опасности, что скоро все кончится, а истинный патриотизм будет вознагражден. Она пожимала плечами и уходила первой, провожаемая ласковым и грустным взглядом Дитриха. А однажды ночью Вальтер случайно увидел, как тот осторожно и бесшумно уходит от Жениной двери. Вышел ли он оттуда или просто подходил к комнате, юноша не понял, но сердце у него заныло. Хотя потом он и говорил себе: «Ну а даже если... Ведь я сам представлял их рядом, мечтал, чтоб сестра в него влюбилась. Значит, хорошо!» Но хорошо на душе почему-то не было.

В первых числах ноября Дитрих приказал Вальтеру поехать на хутор и вернуться в город на телеге, загрузив ее товаром, чтоб не было подозрений. Юноша привез перец, баклажаны, тыкву, подсолнечное масло и сыры со своей маслобойни и сыроварни. На привозе, не заказывая большой цены, очень быстро все продал. И погнал на пару с Дитрихом телегу обратно, нагруженную тяжелыми ящиками, прикрыв их просто пустыми мешками, благо никаких постов на здешних дорогах отродясь не было.

Таких ездок они сделали две. В ящиках было оружие и пироксилин. А брали их они рано утром из старой аккерманской крепости, которую, по легендам, строили еще древнегреческие колонисты города Тиры. Мальчишкой Валька лазил по подземным ходам, сходившимся где-то в крепости. Но далеко там уйти было невозможно: арочные ходы обвалились, были засыпаны кирпичом, мусором. И вот теперь из этих катакомб, из неизвестного Вальтеру отсека, они перегружали ящики на телегу. Когда же он, удивленный, спросил: «Как они здесь оказались?» – Дитрих промолчал. Но по пути на хутор рассказал Вальтеру, что скоро высадится на близком побережье десант и они готовятся его встретить.

– Вы понимаете, о чем я говорю, господин следователь? – спросил арестованный.

Да, Дмитрий хорошо помнил громкое прошлогоднее дело о высадке на Черном море, в Бессарабской губернии близ деревни Бурназ, немецко-турецкого десанта. В конце ноября в штормовую погоду к берегу тайно причалило судно. Несколько человек обезоружили пограничную стражу, вслед за ними подошло еще одно судно, и на берег высадился отряд из 25 человек. Узнали об этом не сразу – в Аккермане не работал телеграф...

А Вальтер вновь представил, почувствовал, как бьет в лицо, в грудь штормовой ветер с моря, ревут волны. Он отворачивается, чтобы сделать вдох, сжимает полы распахивающейся шинели. Сердце ноет, и он не может понять сам себя – тревога это или восторг, потому что на волнах уже качается маленькая фелука, ее несет к берегу, вот-вот разобьет. Но нет, несколько человек выпрыгивают в воду и выходят к нему и Дитриху. Сумерки еще совсем светлые, и они ждут темноты, чтобы повести этих пятерых к пограничному посту. Они идут бесшумной походкой янычаров...

Дня за три до этого у Дитриха был разговор с Женни. В день высадки десанта на городской телеграф нужно было провести своего человека. Телеграф, поскольку время шло военное, охранялся, но часовой был всего один и стоял у входа.

– Я познакомлю тебя с Эбергардом, впустишь его через черный ход, – говорил Лаберниц. – Он блокирует работу аппаратов. А там у вас еще несколько немецких женщин работают, они ему помогут.

Женни отказалась. И тогда, впервые жестко взяв ее за руку и не дав уйти, Дитрих не сказал, а приказал:

– Сделаешь! Иначе, получив сообщение, нас настигнут в первые же часы. И твой брат как один из главных организаторов заговора будет расстрелян там же, на месте – по военным законам. – И, отпустив руку и уже участливо помогая ей сесть на стул, добавил, успокаивая: – Часовой об этом так и не узнает, будет себе стоять у входа. А нам бы только на сутки задержать сообщение...

Девушка открыла черный ход, но вовнутрь вошел не один Эбергард, а четверо вооруженных мужчин. Часового убили, а у входа в его одежде встал один из своих. Погибли, пытаясь сопротивляться, еще двое – мастер и электрик. Женни эти сутки почти неподвижно просидела в углу у молчавшего аппарата. Она видела деловитую расторопность боевиков, перепуганные, а чуть позже – тревожные, а потом и утомленные лица телеграфистов. Видела, но не воспринимала ничего, омертвев. Лишь однажды заколотилось сердце: краем глаза уловила, как Эльза Лемке тихо вложила провод в гнездо и, прикусив губу, повернула тумблер. Но тот предательски щелкнул, и Эбергард, подскочив, оттолкнул женщину, грязно выругавшись. Эльза резко ответила ему по-немецки, и тот еще пуще взбеленился. «Мерзавка! – завизжал. – Так ты еще и немка?..» Женни вновь впала в оцепенение, замерев в своем углу. Ее никто не трогал.

Нет, не Вальтер поведал об этом Мите. Лишь через несколько месяцев, читая протоколы допросов мнимого поручика, он наткнулся на этот эпизод в пересказе Лаберница. Откровенничая, тот передал даже мысли девушки. Она рассказывала ему: когда Лиза Лемке чуть было не наладила связь, ей, Жене, так захотелось, чтоб сообщение было передано и все окончено. В тот момент своя судьба была ей безразлична – лишь бы скорее прекратился этот ужас...

Десант на хуторе Штолей задержался: перекусить, отдохнуть, вооружиться. Вальтер заранее предупредил работников, что на этот день ожидает гостей, наказал подготовить встречу. Еды и питья было вдоволь, но сами люди, завидев немцев и турок, испуганно разбежались. Няню Вальтер сам увел во флигелек, попытался успокоить: «Не бойся, здесь никого не тронут!» Но старушка плакала и приговаривала: «Валечка, детка, они нас всех зарежут! И ты пропадешь! Что же ты такое удумал...»

Об этом арестант не рассказывал молодому следователю. Кому нужно знать о причитаниях старой женщины и о том, что именно тогда, видя ее слезы, он впервые ощутил на горле петлю смертной тоски. Вальтер рассказал о другом: как ссорились Дитрих и командир отряда, выбирая путь к конечной цели. Им нужно было добраться к станции Лейпциг – крупному железнодорожному узлу и расположенному поблизости большому мосту. Мост взорвать, станцию и пути разрушить. Дитрих предлагал идти через русские деревни Базаровку, Балабановку, Новониколаевку, Макарьевку и другие. Этот путь был самым коротким. «Безоружные перепуганные крестьяне нам не страшны», – доказывал он. Но сухопарый офицер надменно обрывал его фразой: «Здесь за все отвечаю я!» – и диктовал свой маршрут – немецкие колонии Нейфельд, Софиенталь, Постель, Бенкендорф... «Больше времени, но крепче тыл», – сказал он, прекращая спор. Поначалу казалось, что он прав. В первых колониях десант встречали радостно, торопились помочь во всем. Но потом хозяина одного хутора со всей семьей пришлось запереть в сарае. А другой колонист встретил их у границы своего хозяйства с ружьем и сказал: «Проходите мимо...» Он был один против отряда, но сурово сжатые губы худого старика и пронзительные глаза заставили командира скомандовать: «В обход!» А ночью, после двух суток пути, Дитрих разбудил Вальтера. Они спали в одном из окраинных домов немецкого местечка Розенфельд. Перешагнув через двоих спящих, юноша вышел вслед за другом в соседнюю пустую комнату.

– Я ухожу, – прошептал ему Дитрих. – Советую тебе сделать то же прямо сейчас.

Вальтер, ничего не понимая, смотрел ошарашенно. И тот объяснил:

– Утром мы отсюда не уйдем, нас уже берут в кольцо.

Они оба непроизвольно глянули в окно. По небу быстро и низко бежали клочковатые тучи, скрывалась и вновь появлялась луна. Ветер взрывался порывами, но больше ничего тишину не нарушало. Дитрих шептал с ненавистью, и Вальтер понял, что он говорит о командире:

– Индюк! Такую операцию погубил! Но я пропадать не намерен. Один проскользну. – И вдруг быстро закончил: – Прощай, я тебя предупредил!

Бесшумно открыл окно, бесшумно перепрыгнул... А Вальтер до утра просидел в этой комнате на стуле и не мог ни на что решиться. С одной стороны, он верил Дитриху, но с другой... Вокруг все было спокойно, а у дома и по краям деревни стояли часовые...

Немцев и турок настигли через двое суток после высадки – Дмитрий вспомнил сообщение в прошлогодних газетах.

– Я все-таки сумел уйти, спастись, – рассказывал ему арестант, приподнявшись на кровати и опираясь спиной о подушку. – Наверное, благодаря тому, что был заранее предупрежден и не захвачен врасплох, как остальные. К себе на хутор или в город возвращаться побоялся, имя изменил. Назваться русским не рискнул – акцент выдает. Остался немцем, любимого героя взял имя...

Он улыбнулся мгновенной беспомощной улыбкой. Митя молчал, переживая услышанное. И, словно угадывая его мысли, больной спросил:

– Вы говорили, что были соседи с Женею? Она нравилась вам?

С таким волнением и просьбой смотрели на него глаза юноши, что у Дмитрия перехватило дыхание. Он кивнул. Взгляд его собеседника сразу успокоился, смягчился.

– Она была очень хорошей, – сказал он. – Это я погубил и себя, и ее. Единственный брат, единственный родной человек! На все была для меня готова. А тот, – он скрипнул зубами, – шантажировал ее, мною шантажировал. Знаете, я думаю, он тогда вернулся в Аккерман и виделся с Женей. Наверное, даже помог ей скрыться. Иначе как бы узнал и город, куда она уехала, и ее новое имя...

– А вы-то, – спросил Дмитрий, – почему сразу узнали сестру, как только я назвал?

– Радзилевская Ванда была лучшей подружкой сестры, одноклассницей. Женя у нее научилась говорить по-польски, слегка, конечно. Семнадцати лет Ванда утонула в Днестре, и больше таких близких друзей у Жени не было. Я как услышал эту фамилию, сразу понял – она! Женя ведь тоже, я уверен, сразу узнала меня, как только прочитала «Вильгельм Мейстер».

Митя подошел к распахнутому окну, глянул на тюремный двор, пыльный, с чахлыми деревьями. Стена, будка часового. Он оглянулся. Бледный юноша, почти мальчик, полулежал, прикрыв глаза. Да, то описание в газете было точным. Он представил, как наткнулась на него случайно девушка, узнала брата, ужаснулась, что-то поняла... Что?

– Что? – повторил он свой вопрос Вальтеру. Тот устало открыл глаза, вяло усмехнулся.

– Ясно, что. Дитрих, видимо, говорил ей, что знает, где я, скрывает меня, помогает. И этим держал ее около себя, заставляя какие-то сведения доставать. А тут вдруг она читает газету, узнает меня, понимает, что все – обман...

Вальтер замолк, приложив к губам платок. А Митя вновь увидел: Женя оглядывается, смотрит прямо на него, ее губы что-то шепчут. В одной руке у нее пистолет, в другой – белый газетный листок...

Пора было уходить. Стараясь говорить мягче, Дмитрий сказал арестанту:

– Мне придется сообщить в жандармское управление, что вы – Вальтер Штоль, объявленный в розыск по делу об аккерманском десанте. Но я буду просить о снисхождении к вам – вы серьезно больны.

Юноша молчал, и Дмитрий с внезапным раздражением добавил:

– Вы сами во всем виноваты!

Медленно Вальтер повернул к нему голову, глаза блеснули:

– Легко вам, русскому по рождению, живущему в России, быть русским патриотом!

9

Митя шел домой через Театральную площадь. Знакомый путь: уютный скверик, прохладная аллея... Да, стойкая прохлада сменила изнуряющую жару, и буквально за несколько дней люди забыли свои недавние мучения и жаловались на то, что слишком быстро кончается лето. И верно: листья на деревьях пожухли раньше времени, выгорели, уже шуршали под ногами, тополя и липы по-осеннему отливали золотом. Лето на исходе. Еще неделя, и начнутся занятия в академии. Соберутся ребята, да не все. Кто-то на фронте, а кто-то – есть и такие, – кто бросил учебу и в нынешних новомодных партиях по заграницам газеты выпускает, да митингует, да к бунту зовет людей... Какое время тревожное! Что-то будет...

Митя присел на лавочке в конце аллеи – там, где она выходила на шумную улицу. На другой стороне этой улицы – его дом, уже виден. Хорошо, что окна мансарды выходят во двор. Машины, конные экипажи, поток людей... Шум стихает только к ночи – ведь это главный проспект большого города. А у него в мансарде тихо. Он остался жить там же, хотя поначалу думал: «Ни за что!» А теперь иногда проходил мимо бывшей Жениной комнаты, даже не подумав о Жене. Впрочем, там уже жила молодая супружеская пара, не отягощенная, по-видимому, предрассудками...

Еще до возвращения Дмитрия из Саратова, после его спешного телеграфного сообщения, поручик Реутов был арестован. А когда сразу с вокзала Дмитрий пришел в полицейскую управу, Викентий Павлович с гордостью представил его разыскным офицерам:

– Ваш будущий коллега. Такого матерого зверя затравил – одного из асов немецкой разведки! Вот это дебют!

Потом, уже наедине, он и поругал племянника:

– Был у тебя, дружок, один крупный промах. Еще когда Калугину убили, и ты об этом узнал, требовалось сразу рассказать о том, что видел Усова и Реутова вместе за час до убийства. Ведь ты же криминалист, как можно о таком факте не подумать!

– Я, дядя, только после смерти Жени многое увидел словно в другом свете, да и просто вспомнил то, казалось, даже не замечал.

Но Петрусенко с ним не согласился:

– Ты сыскной работник! Пусть еще студент, но уже и специалист. Непростительно тебе не делать очевидных выводов. Если б сразу после убийства розыск узнал этот факт, Усова допросили бы, да и независимо от его ответов поручиком заинтересовались бы, стали бы проверять. И кто знает, может быть, твоя знакомая осталась бы жива. Periculum est in more. Промедление смерти подобно...

Заметив, как Митя побледнел, Викентий Павлович приобнял его за плечи:

– Впрочем, уповать на «если бы» – дело пустое. А вот заслуга твоя велика. Агент это опытнейший. Он, конечно, не Дитрих Лаберниц, но будем называть его так. Им теперь занимается жандармское управление – политические дела по их части.

– Матерый зверь, опытный агент... – Дмитрий недоверчиво покачал головой. – Почему же он тогда дал себя взять, не исчез сразу после смерти Жени?

– А вот тут опять же твоя заслуга! – Дядя засмеялся. – Невольная, правда. Когда ты ворвался к ним в комнату в самый роковой момент, ты, с одной стороны, его спугнул...

– Спугнул?

– Конечно! Девушка не смогла б его убить, это ясно. А вот он в любом случае ее живой не выпустил бы. Мы уже знаем, что она доставала ему сводки о движении воинских эшелонов, грузах, направлениях – очень ценные сведения, которые шли через статистическое бюро. Но, узнав о брате, о том, что обманута, она стала очень опасна для него. Похоже, если б ты не вломился к ним, он тогда бы и застрелил ее. Но и сам бы поторопился скрыться, возможно, навсегда. Но вот представь картину: на пороге появляешься ты, пистолет в руках у девушки, она, не выдержав напряжения, стреляет в себя – у тебя на глазах. Какой ты прекрасный свидетель! Да еще и родственник начальника полиции – уж об этом он-то знал. Вот это и успокоило мнимого поручика. Его никто не подозревает, наоборот, он у всех вызывает сочувствие. А терять такое прекрасное место, как таможенное ведомство, – обидно...

Прав, конечно, прав был дядя: крепко оказался Митя закручен в эту историю. Он спросил:

– Усова уже допрашивали по поводу нового факта?

Викентий Павлович усмехнулся:

– Когда? Твое телеграфное сообщение опередило тебя ненамного. Да я и не торопился. Думаю, сделаешь это сам. Имеешь право. Так как?..

Сидя на лавочке в сквере, Дмитрий вновь переживал события месячной давности. Мрачные корпуса психиатрической лечебницы – Сабуровой дачи – со следами недавно бушевавшего тут пожара почти не отличались от тюремных строений. Признанный медиками психически больным, Усов содержался здесь, «на Сабурке», как говорили горожане. Главный врач приставил Дмитрию двух дюжих санитаров, объяснив:

– Усов сейчас тихий, в депрессии. Но разговор ведь у вас пойдет непростой, он может возбудиться. Человек он сильный, а в таком состоянии силы удваиваются. Если что – ребята вам помогут.

Предосторожности, к счастью, оказались лишними. Усов был вял, апатичен и таким оставался до конца. Хотя на вопросы отвечал охотно, а потом просто сам стал рассказывать.

Зина Калугина ему очень нравилась. Митя и сам помнил, как Зиночка рассказывала: они сидели у Жени за столом, пили чай, смеялись... Юные, красивые девушки, живые... Да, простоватому и недалекому парню, который в отделе статистики сшивал бумаги, вел учет папкам с документами, разносил по отделам материалы, незлые шуточки и звонкий смех черноглазой девушки грели сердце. К нему все относились по-доброму. Зиночка, бывало, поддразнивала его, но он считал, что она имеет на то особое право. Все привыкли к его ворчливому добродушию, потому, наверное, никого не испугала резкая перемена в настроении и характере Усова. Да и разве допускают люди мысль о том, что обыденное и привычное может обернуться страшным.

Поручик Реутов, однажды появившись в отделе, сразу стал кумиром для Усова. Реутов тоже был к нему добр, разговаривал, расспрашивал, давал мелкие поручения. А заметив, что парень неравнодушен к Зиночке, одобрил и охотно разговаривал с ним о девушке.

Но за неделю до трагедии все переменилось... Дойдя до этого, Усов надолго замолчал, глаза стали мутными, тело обмякло. Дмитрию пришлось переспросить: «Что изменилось? Калугина? Поручик?» Да, поручик, хотя к Усову он стал будто еще внимательнее и душевнее. Называл Мишей и себя позволил звать Сашей. Заходил к Усову вечером домой и его к себе приглашал. А разговоры сводил все к одному: издевается над ним, простодушным парнем, Зиночка, смеется, высмеивает перед всеми в отделе... Сам не заметил Михаил, как каждое слово Калугиной стало выводить его из себя. Она, беспечная, не замечала, все так же подсмеивалась, шутила. А у него бешенством наливались глаза, пытался ответить, запинался, убегал из комнаты, а вслед звенел ее хохоточек...

В тот самый, последний день поручик забежал в отдел с утра, минут на десять, к своей невесте Радзилевской. В коридоре тихо сказал Усову: «Пообедаем вместе, буду ждать на углу». В середине дня, встретившись на улице, они спустились в подвал трактира, Реутов заказал графин водки, как делал постоянно всю последнюю неделю. Выпили, и Усов тут же, с закипающей злобой заговорил о Калугиной. Реутов сказал: «Видишь, она из тебя сделала шута для всех». Вот тогда-то он и крикнул: «Убью!» Поручик засмеялся и пропел насмешливо: «И в грудь себе вонзила шестнадцать столовых ножей...» Взял в руки лежащий на столе нож, провел пальцем по лезвию: «Острый!» Положил на место, под самую руку Усова, бросил: «Сейчас вернусь», и ушел к стойке. А он сунул этот нож в карман, налил из графина, выпил, налил еще...

Слушая Усова, Дмитрий словно увидел сценку, которую видеть не мог, но был уверен, что все происходило почти что так. Болтушка Зиночка, играя глазками и кокетливо поводя плечами, говорит: «Ах, Александр, что-то вы Женечке мало внимания уделяете! Иначе почему она после работы не бежит на свидание, а сидит допоздна над документами? Все что-то выискивает, пишет... Вы виноваты, не отпирайтесь!..»

Не эти слова, конечно, говорила Зина, но что-то очень похожее и где-то, видимо, за неделю до своей гибели. Говорила, что в голову взбредет, не задумываясь. А вот он испугался. И тут же вычислил, что нужно делать, и взялся за Усова... Да, невесело усмехнулся Дмитрий, думая не только об Усове, но и о Вальтере Штоле, психологию людей этот человек понимал отлично! А Женя – знала ли, догадывалась ли? Не о том ли рвалась крикнуть на Зининых похоронах?..

...Мимо скамейки, где сидел Митя, прошли двое солдат – уже немолодой и совсем юный. Он глянул на них и вспомнил о своем друге. Коля Кожевников написал ему письмо с фронта: «Стоим на реке Стоход, похоже, стали тут надолго. А ведь как шло наступление! Казалось – давай вперед без остановки! Нет, зарылись в окопы, ставка подкрепления не дает, оружия мало, с едой плохо. Солдаты злые, да и понятно – германец свеженький, одетый, накормленный напирает. А у нас только: «Солдатушки, поднатужтесь, за Отчизну!..» За Отчизну мы готовы, да с чем, как? Генерал наш Брусилов в верхах в немилости, а то разве такое допустил бы...» И еще написал: «Думаю, все же после войны вернуться в твой город. Можешь, конечно, смеяться надо мной, но эта женщина, Галя Акимчук, не могу ее забыть. Даст бог, жив останусь, приеду за ней».

Не знал Николай, что медсестру Акимчук допрашивали по делу Лаберница. Известие о том, что ее бывший любовник оказался немецким шпионом, так ее потрясло, что она через несколько дней покинула город – уехала с бригадой врачей и сестер в прифронтовую полосу работать в тифозных бараках. Жива ли она нынче – Митя не знал. Кто ведает, может, судьба ведет ее навстречу Николаю.

Пора было идти домой. Он вышел из сквера, перешел улицу и на повороте к своему дому на деревянном щите вновь увидел знакомое объявление, призывающее быть бдительными: враг не дремлет! Люди пригляделись и уже просто не замечали этот клочок бумаги. Дмитрий же каждый раз наталкивался на него взглядом и мрачнел. Легко быть скептиком. Легко быть идеалистом. А жизнь есть жизнь.

Content

Ирина Глебова
Выстрел в мансарде

1

2

3

4

5

6

7

8

9