Галина Артемьева

Кто косит травы по ночам

Моим дорогим любимым – мужу

Константину Лифшицу и детям – Оле,

Захару и Паше Артемьевым

Книга 1

Наедине с надеждой

Я зачитался. Я читал давно.

С тех пор, как дождь пошел хлестать в окно.

Весь с головою в чтение уйдя,

Не слышал я дождя.

Я вглядывался в строки, как в морщины

Задумчивости, и часы подряд

Стояло время или шло назад.

Как вдруг я вижу, краскою карминной

В них набрано: закат, закат, закат.

Как нитки ожерелья, строки рвутся,

И буквы катятся куда хотят.

Я знаю, солнце, покидая сад,

Должно еще раз было оглянуться[1]…

Попытка перемены мест слагаемых

Осень

– Это осень пахнет, что ли,

Городской бензинной грустью?..

День стоял такой пронзительно осенний, прощально-ясный, что поневоле возникали стихи.

Только осень может подарить такую нечаянную и светлую радость, если после череды сумрачных, серо-облачных дней выдается один – как величайшее благо – с сонным сиянием солнца на акварельно-голубом небесном своде. Морозный воздух пока не пронизывает, а дарит ощущение чистоты и бодрости.

В такие редкие дни нет места меланхолии.

В них, этих светлых днях осени, есть загадка, как в застывшей полуулыбке. Чем она обернется? К чему готовит? К смеху или слезам? К широкой улыбке или гримасе страдания?

Но думать ни о чем не хочется. Лишь подстраивать бы свое дыхание в такт вздохам легкого ветерка. Лишь поднимать бы лицо к высям небесным.

Самое вдохновляющее время года. Все-таки почему? Может быть, дали виднее, горизонты необозримее, предзимняя пустота и тишина жаждут наполнения? И этот запах упавших листьев… Он что-то новое сулит. Дорогу обещает. Долгую-долгую. Дольше жизни. И покой…

Плотские радости и глубокая медитация

Надя постояла немного во дворе, наблюдая за своей знакомой большущей вороной. Та внимательно следила за котом, самозабвенно пожирающим какой-то, очевидно, лакомый и для млекопитающих, и для пернатых кусок. Ворона держалась индифферентно, стояла к коту боком, мечтательно, эстетски глядя на ковер осенней листвы. Казалось, плотские радости кота были ей абсолютно неинтересны, может быть, даже чуть-чуть неприятны, как отвлекающие от сосредоточенной медитации. Иногда она бросала в его сторону быстрый укоризненно-возмущенный взгляд, явно вопрошающий:

– Кто там так мерзко чавкает и урчит, нарушая тишину этого неповторимого утра?

После чего мечтательница делала брезгливый мелкий шажок, как бы отшатываясь от непотребно ведущего себя хама.

Однако каждый такой шажок не удалял ее от всецело отдавшегося чревоугодию кота, а напротив, сокращал расстояние между ними.

Вот-вот должен был наступить кульминационный момент. Простофилю-кота становилось капельку жаль, но расчет мудрой птицы поражал своей точностью. Надины симпатии были на ее стороне. Нечего зевать, дуралей. Жизнь – борьба!

Вот еще крошечный неслышный шажок…

И вдруг…

Даже Надя вздрогнула, хотя была готова к развязке.

Р-р-раз – и черная пернатая бомба взрывается под носом кота. Два – крылатая победительница с болтающимся в клюве куском уже высоко-высоко, на верхушке огромного дерева. Три – испуганный ограбленный кот истошно посылает проклятия агрессорше.

– Обставили тебя, Вася?

– Мя-я-я-ав, – надрывно сокрушается домашнее животное.

– А не расслабляйся, – советует Надя. И возвращается к своим делам.

Попытка обретения сна

Пора ехать. На даче такого созерцания будет более чем достаточно. Она надышится осенним воздухом, тишиной, далями засыпающей земли.

Это сейчас важнее всего. Ей нужно снова стать собой: погрузиться в работу, обрести спокойную медлительность, способность размышлять, выстраивая внутри себя картины небывалой фантастически-прекрасной жизни, которая потом может возникнуть на полотне, станет явной многим. И даже если не получится полноценно поработать, даже если большую часть времени она проведет в хлопотах по дому, в одном она уверена: на даче она обретет покой и сон. Нигде ей так хорошо не спится, как в родном деревянном доме, помнящем каждое ее лето: с младенчества и до сих пор. Именно там понимает Надя силу и правоту привычной поговорки – «Дома и стены помогают». Да, подмосковные дачные стены помогали всегда. Помогут и сейчас.

Плохо ей стало спаться в городе. Пусть ерунда, наваждение, но из-за ерунды просыпаться еженощно и остаток ночи гнать и гнать от себя кучу роящихся пустых мыслей – удовольствие очень маленькое.

Дача с момента ее рождения была местом, где она тут же, немедленно приступала к главному младенческому делу – сну. И, став взрослой, на дачный воздух реагировала она с трогательным постоянством: спала ночами как убитая. Хоть хороводы вокруг води – ничто не разбудит.

Главное слово детства – «разлука». Отец и мать

Она сызмальства ненавидела три вещи: собираться в дорогу, прощаться, ждать. «Три» – магическое число. Вечно в сказках всего по три: три брата, три дороги, три головы у Змея-Горыныча. Так что, может, она специально разделила мучительную процедуру на три? А все это можно назвать одним словом – «разлука». Но составляющие ее именно таковы.

Надя, с младенчества оставленная отцом и матерью на попечение деда и бабушки, умело изображала счастливое детство, пряча невыносимую боль одиночества и оставленности глубоко внутри, так, чтобы никто не догадался о ее беде и слабости.

Родители развелись, когда ей не было и трех лет, и вместе она их не помнила, даже представить себе их супружеской парой не могла, такие они были разные. Потом они поженились на себе подобных: кропотливый спокойный отец – на своей коллеге, почти старой деве, некрасивой и старше себя, зато надежной, как гранитная скала, а мать обрела счастье с видным французским коммунистом, который несмотря на убеждения имел солидный капитал, огромную квартиру в Париже и даже самый настоящий замок с поместьем.

Девочку, конечно, время от времени брала к себе погостить то отцовская, то материнская семья, но добром это никогда не кончалось: противной, ревнивой и жадноватой жене отца она дерзила, разрушая устоявшийся порядок и покой их безвкусно обставленного и со злобностью несытого сторожевого пса охраняемого мачехой жилища. Мачеха яростно ревновала и ревности своей не скрывала, она ненавидела маленькую, но все-таки женщину за то, что та имела больший стаж знакомства с ее мужем и вследствие этого смела претендовать на нежные чувства с его стороны, которые таким образом отнимались у нее, законной супруги.

В конце концов отец, больше всего в жизни ценивший покой и размеренность, перестал приводить дочку в дом, предпочитая навещать ее у своих «стариков», как он всегда называл отца и мать. Здесь он становился веселым товарищем ее игр, здесь можно было затеять любую возню, устроить невообразимый беспорядок, от которого дед с бабушкой даже приходили в восторг – их дом оживал, как во времена детства их сына, когда к нему приходили друзья, заигрывавшиеся до самозабвения.

Однако за час до предполагаемого ухода отца она, как любой зверь перед землетрясением, начинала чувствовать тошнотворную тревогу, от которой болели внутренности, но больше всего – душа. Тогда она могла внезапно повернуться и уйти в свою комнату, чтобы не видеть прощальной суеты бабушки вокруг уходящего сына, всех любовно упакованных кулечков с лакомствами, которые она ему, как маленькому, совала, чтобы не чувствовать чужого запаха отцовского пальто, купленного т о й, чтобы не плакать, наконец, при прощании с тем, кто все равно не пожалеет и не поймет.

– Странное поведение, – бормотал озадаченный отец, не понимая, что тем самым дочь избавляла его, взрослого, от мук расставания. Бабушка согласно кивала в такт словам любимого сына, закатывая глаза, как бы безмолвно жалуясь на трудный Надин характер, доставшийся ей, уж конечно, не по их линии.

Только дед все понимал, только ему удавалось размягчить ком тоски то захватывающей историей из его далекого детства, то новой яркой книжкой, которая непонятно откуда всегда появлялась в нужный момент.

С матерью все было совершенно иначе. Ее Шарль – воплощение любезности и шарма – всячески приветствовал пребывание дочери жены в своем доме. Присутствие ребенка несколько упорядочивало слишком динамичную и, как сейчас бы сказали, тусовочную жизнь невероятно красивой молодой женщины, чье бурное жизнелюбие, сдерживаемое трагическими обстоятельствами ее прежней, советской, жизни, в Париже проявилось во всей мощи.

Надина мама была детдомовкой. Ее родители, как поначалу считалось, погибли почти в самом конце войны, когда ей едва исполнился годик. Только оказавшись во Франции, она рассказала мужу, что в детдом попала во вполне сознательном возрасте, в семь лет, после ареста отца и матери. Она прекрасно помнила все детали той бессонной ночи, когда видела папу и маму в последний раз. Помнила и не раз видела потом в сонных кошмарах, как толстомордая тетка – дворничиха, что ли? – повторяла во время обыска словно бы в пустоту: «Допрыгалась, допрыгалась», – и маленькая Аня была уверена, что это относится к ней и что родителей арестовали из-за того, что она, расчерчивая мелом на асфальте двора квадраты для игры в классики, так разъярила злобную бабу, что та из мести подстроила этот арест. Впрочем, кто там знает на самом деле, может, девочка была отчасти и права… Жизнями тогда играли мелкие бесы, все карты были крапленые.

В детдоме раздавленная горем Аня долго болела, в школу пошла позже других, так что окончила ее в восемнадцать лет и тут же, благодаря своей красоте и стати, вышла замуж за будущего Надиного папу, которому к тому времени исполнилось уже двадцать семь, и он даже успел защитить кандидатскую. Замужество для Надиной мамы явилось спасением, так как поступать в институт она не осмеливалась, опасаясь, как бы не обнаружились те самые факты ее биографии, что привели ее к сиротству, а работать без института – куда? – на завод? – в контору вонючую секретаршей?

Вынести спокойную, размеренную жизнь с мужем и его правильными родителями оказалось неимоверно трудно. Она задыхалась под гнетом своей роковой тайны и презирала всех, кому выпала более счастливая доля. Что такое любовь – откуда ей было знать, откуда помнить? Она знала только, что такое умение выжить, как пойти ва-банк – или все, или ничего, – как крутануться на вираже и остаться в живых, да еще и других обогнать в немыслимой гонке.

Надя родилась потому, что так получилось. А потом так получилось, что удобнее стало оставить ее на попечение тех, кто знал толк в любви, уюте семейной жизни, покое родного гнезда.

Дед и бабка были благодарны невестке за легкое согласие оставить у них Наденьку. Они в конце концов стали относиться к Анне как к такой не совсем удачной (в семье не без урода) полудочери, от которой можно ожидать чего угодно, но куда деваться – все ж родня. Деду даже импонировало, что невесткин муж, хоть из капстраны, что в общем-то было позором немалым, но ведь коммунист же, даже член своего ЦК. Приезжая в Москву, их «французы», естественно, останавливались в арбатской квартире. Дед пытался вести с Шарлем политические беседы, что удавалось с трудом, поскольку французский товарищ по-русски почти не знал, а Анна этот, как она выражалась, треп переводить отказывалась, хотя сама освоилась в чужом языке так, будто с молоком матери его впитала. Зато потом Надя, ежегодно проводя часть летних каникул на родине Робеспьера и Гавроша, научилась бегло говорить по-французски и переводила отчиму все, вплоть до прощальных слов деда: «Ну, передавайте привет трудящимся Франции».

Расставания с матерью, как ни странно, давались Наде значительно легче. Мама, хоть и жила в другом государстве, а не в двадцати минутах езды на метро, как отец, была гораздо доступнее: ей можно было при желании в любой момент позвонить домой и даже получить заряд бодрости, услышав полное энтузиазма и тепла приветствие Шарля. И все равно, когда мать собиралась в дорогу или собирала в путь ее, Надя ощущала тошноту и тоску. Ее терзал непонятный беспричинный страх. Вполне возможно, исконный русский страх перед бескрайней дорогой, для преодоления которой должно было собрать все силы, иначе не доедешь, погибнешь, затеряешься в пути.

Сборы

Всю жизнь Надю преследуют эти сборы, эти встречи-расставания. Ненавистные сопутствующие мелкие хлопоты: что взять, что не забыть, без чего не обойтись? Она же давно знает, как мало надо, в принципе, человеку: вода, хлеб, теплая одежда и прочная обувь в холод, кусок мыла, зубная щетка и расческа. Вполне можно прожить какое-то время. Теоретически. А на практике при сборах на дачу глубокой осенью возникает вопрос: где я там куплю фрукты? Надо взять. И сыра захочется. И печеньица. А вот еще шпротики, тушенка. И картошечка. И макароны. И гречка. Так одной только еды набирается две коробки. Это одному-то человеку на шесть – семь дней! К тому же еще свитер, пара ботинок, теплая куртка – без этого правда в ноябре не обойтись. Не говоря уж о ее рабочих принадлежностях, а также средствах гигиены и косметики.

Таким образом, целый день вчера ушел на упаковку вещей. Сначала трех своих мужичков собрала в Египет на неделю. Ух, как же они просили ее поехать вместе с ними! Но ей необходимо сейчас побыть одной.

Ей жизненно важно попасть сейчас туда, где всегда чувствовала себя защищенной. И не просто чувствовала, а действительно надежно защищена была от злой городской нечистой энергии в дорогой сердцу «обители дальней трудов», покоя и безопасности. Ни о чем другом она так не мечтала сейчас, как оказаться далеко от недоброжелательных глаз.

Странные события последнего времени настолько выбили ее из колеи спокойной повседневности, что она оказалась бы неважным членом компании, прибывшей в экзотическую страну развлечься, передохнуть от сгущающейся ноябрьской московской тьмы, погреться на солнышке, поплавать среди невиданных рыб Красного моря.

Правда, всем своим многочисленным знакомым и соратникам она сообщила, что улетает в Хургаду вместе с семьей. Ей нужно было, чтоб не звонили, не просились в гости, оставили на время в покое. В покое… Как его обрести, этот утраченный покой?..

Дорога

…Что ж, надо ехать.

Надя устроилась поудобнее, поправила зеркало. Холод в машине какой! Эх, не любила она ездить одна. Во сне ей часто виделось, как она лихо, на огромной скорости ведет машину, не тормозя на поворотах, врезаясь в покорно расступающееся перед ней пространство. Наяву же рисковать боялась – мешало воображение. Вдруг сейчас из той вон арки выскочит мальчишка на роликах. Или собака. Вдруг зазевается старичок на переходе… По городу она ездила излишне осторожно, перестраховываясь, раздражая мужа своей нерешительностью. Они, живущие вполне мирно, в машине преображались, злились друг на друга за непрошеные подсказки и советы. Вне своего индивидуального транспортного средства они с удивлением вспоминали вспышки язвительного гнева, охватывавшего время от времени каждого из них при автовождении. Что это такое в них вселялось, что делались они сами не свои? Ответственность за чужие жизни делала их злее? Или мешал оставаться самими собой страх? Страх– порождение слабости духа, он всегда мешает, превращая человека в игрушку обстоятельств и внешних причин.

…На заднем сиденье громоздились коробки с продуктами. В багажнике у них две новые покрышки на всякий случай и разные автомобильные причиндалы, так что свои пожитки приходилось ставить в салон.

– Так, – велела себе самой Надя. – Машина прогрелась, бензина полный бак, погода ясная, на дороге никого. Ну и в путь, в добрый час. Помчались.

Какая благодать – ехать рано утром выходного дня по Москве!

Включила приемник.

– В Москве восемь часов э-э-э пятнадцать минут, – противоестественно бодро отрапортовала ведущая, – с вами на волнах нашей радиостанции э-э-э Таня Еж, и терпеть вам меня осталось э-э-э пятнадцать минут. Потом меня сменит Леша, а я поеду наконец отдыхать от нашего с вами э-э-э общения, слушая по пути новый хит группы э-э-э «Блин да мед».

Название группы даже отвлекло от страха перед дорогой. Уж не ослышалась ли она? Что это за «Блин да мед»? Может, «Блендамед», как зубная паста? Или какая-нибудь фольклорно-националистическая шайка? Запоют что-то типа «Хлеб да соль вам, блин да мед, вражьим мордам – пулемет»…

Между тем ведущая, продолжая с наглой назойливостью экать через каждое слово, сообщила, что в Москве ясно и минус один, что пора бы быть снегу. А его все нет. Зато вот вместо снега в студии появился Леша, свалился, так сказать, э-э-э, как снег на голову.

– Э-э-э с добрым утром, – резво проблеял Леша, грузя эфир нотками высокомерного презрения к невидимой публике-дуре, внимающей его болтовне.

Однако это был почти собеседник. Ему можно было сказать:

– Подожди-ка, Леш, не отвлекай. Что там такое происходит? Что это они дорогу опять перегородили? Не знаешь? Вот и я не знаю. Ты мне зубы-то не заговаривай.

– Кстати, – откликнулся Леша по существу вопроса, – когда я мчался к вам, дорогие радиослушатели, по Садовому нашему родному кольцу, там произошло дорожно-транспортное происшествие под названием столкновение. Можно сказать, э-э-э на моих изумленных детских глазах. Как это водители умудрились столкнуться на практически пустой дороге, э-э-э остается загадкой.

– Похмельный синдром, – поставила на прощанье диагноз ведущая Таня развязно-лукавым голоском.

– …А тем оригиналам, которые собираются сейчас за город, советую хорошенько подумать и, я бы даже сказал, передумать: промокнете и замерзнете – назавтра синоптики обещают нам снег с дождем, – пророчествовал ясновидящий Леша, вновь обращаясь непосредственно к Наде.

– Ничего, – отвечала она, – ничего, печку растопим. Растоплю. А замерзну– вернусь. Давай лучше хит, Леша. Тот, что Таня обещала. Веселенький какой-нибудь идиотский хит. Сумасшедший.

Под стать тому безумию, что с ней происходит в последнее время.

Странности и жуткости

Мелкие пакости

Около двух месяцев назад начали с ней приключаться странные, жутковатые даже вещи. Если коротко сказать, Надю принялась преследовать чья-то ненависть.

Началось с малого, пустякового, чему и значения-то в ежедневной суете не придала: на протяжении нескольких дней кто-то звонил по телефону и молчал. Ну кто этого испугается? Обычная неисправность на линии, примитивный недозвон. Только слишком уж изматывающе регулярно раздавались эти звонки. Днем и ночью. Пока не стала очевидной их неслучайность.

Примерно через неделю прорезался мужской голос, после недолгого молчания произнесший злорадно и глухо:

– Ну-ну, подыши пока.

Молчание. Отбой.

А через пару дней женщина:

– Хоть бы ты подохла…

Зловещие слова заставили учащенно забиться сердце.

После этого звонить перестали, и все почти забылось. Почти, кроме злого пожелания смерти и собственного мгновенного ужаса.

Перед самым днем рождения принесли с почты огромную посылку.

– Там что-то просто невесомое. Бальное платье для Дюймовочки или газовый шарф, – сообщила почтальонша, знавшая Надю с самого детства.

– Это чей-то сюрприз мне на день рождения, – уверенно похвасталась Надя, подписывая квитанцию.

– Потом расскажешь, что за сюрприз.

Только кому можно было рассказать, что за подарок ей доставили. Вынув из коробки легкую скомканную упаковочную бумагу, на дне, на слое ваты Надя обнаружила тошнотворно-мутный, со следами бурой крови внутри пластиковый шприц с иглой.

Они с мужем долго рассматривали эту гадость, не только не притрагиваясь к «сюрпризу», но боясь даже вдохнуть воздух, застоявшийся в присланной емкости.

– Ну, что с этим делать, что ж это такое? – со слезами обращалась Надя к мужу, как будто тот мог ей ответить.

Тут уж вспомнились им предыдущие непонятные звонки и пожелания.

– Фамилия, имя, отчество, полный адрес. Нет, тут не ошибка. Кто-то тебя знает. Тут тебе какое-то сообщение. Иероглиф. Символ. Причем, заметь, – к дню рождения. Значит, знают и это, – рассуждал муж.

– В милицию надо отнести, – выдвинула беспомощное предложение Надя, прекрасно понимая, что говорит ерунду: про молчание в телефоне расскажешь замотанным реальными кошмарами милицейским дядькам, про те дурацкие слова «ну-ну, дыши», про «подохни»? А уж шприц на день рождения – конечно, объяснят, разыгрывает вас кто-то, шутит глупо, поищите среди знакомых шутника и разберитесь сами, по-доброму, так сказать.

Угрозы

И все-таки эти события, относящиеся к разряду мелких пакостей, забывались довольно легко, хотя Надя внимательно вглядывалась теперь в лица друзей и знакомых – ведь кого-то из них гложет ненависть или, если значительно смягчить выражение, сильное неприятие Надиной личности и, допустим, ее образа жизни.

Самое отвратительное состояло в том, что в результате применения старого доброго дедуктивного метода она вдруг прозрела, рассудив, что эти милые шутки могли исходить от кого угодно, кто кажется очень даже дружественно и тепло настроенным. Получи, мол, чтоб жизнь медом не казалась.

Ну и пусть. Все равно это был кто-то один. Большинство-то вокруг нормальных. Ну, пусть этот чокнутый порезвится, попугает своими детскими пугалками. Фиг с ним.

В следующий раз нежданная весточка пришла по электронной почте. Надя сначала и вовсе не хотела открывать это письмо, подумала спам. В адресе было одно только слово: «Тупик».

– Ты знаешь кого-нибудь по фамилии Тупик? – спросила она на всякий случай у мужа, произнося слово с ударением на первый слог.

Фамилия звучала безобидно, даже забавно. Персонаж из «Незнайки». Какой-то маленький, суетливый и недалекий Тупик хочет сообщить ей о… В графе «Тема послания» стояло «дальнейшие перспективы».

Надя, любопытствуя, кликнула, письмо открылось:

«Твое имя Надежда, но надеяться тебе абсолютно не на что. Всей своей жизнью, всем, что ты сделала, ты загнала себя в тупик, из которого выхода не будет, не жди.

Считай шаги, шагая по земле. Сколько их осталось. И с каждой цифрой вспоминай, вспоминай».

– Поэтично, – попытался пошутить Андрей, но Надя видела, что ему здорово не по себе.

В тот вечер оба они поняли, что кошмар в их жизни сам собой не рассосется. Прицепился к ним параноик, маньяк. Что-то не понравилось, зациклился и теперь не отлипнет, накручивает себя от раза к разу все больше и больше.

– Да-да, псих, чекалдыкнутый, и прилип не к нам, заметь, а ко мне, ни одной угрозы в адрес семьи, не дай бог. Все приятные неожиданности только мне – по телефону, на день рождения, сейчас. Эх, кабы знала я, кабы ведала, чем ему так досадила, так прощения бы попросила.

– А дай-ка я отвечу этому гаду. Напишу, чтоб выбрал другой объект для шуток, что за угрозы и ответить придется, – вскипел муж.

– Нет, не доставляй удовольствия, не надо. В конце концов ему самому надоест, когда увидит, что живем мы, как прежде, и плюем на всю эту чушь.

«Когда увидит». Ох, у нее тогда мурашки по спине побежали при мысли, что кто-то наблюдает за ней, подстерегает, улучает момент, чтоб нанести удар исподтишка.

Ни в коем случае нельзя было принимать всю эту гадость всерьез, забыть, переступить, не оглядываться.

Однако Надя стала замечать (или казалось ей теперь), что муж вглядывается в ее глаза чересчур пристально – дату смерти, что ли, там вычитывает, – что стал он чересчур бережен. А она сама, идя по улице, начала считать шаги. Просто так. Машинально.

Наконец произошло и нечто значительно более существенное. В ее квартиру проникли. Не таясь, средь бела дня. Демонстративно. Надя даже видела их лица. Материального ущерба не было нанесено никакого, и пальцем ее никто не тронул. Но этот эпизод нельзя вспоминать так, мельком. Она до сих пор прокручивает в голове каждую мельчайшую деталь того визита, того наваждения. Именно в этом ей хочется разобраться больше всего.

Самое гнусное, что, сколько ни думай, все равно непонятно, кто и за что изводит ее, кто и за что мстит. Может, надо построже спросить у своей памяти? Или это не месть, а зависть? Тогда надо определить, чему могут завидовать с такой силой и так неотвязно.

Зависть

Она бывает только черная

Зависть недаром считается одним из семи грехов смертных. Губительное чувство приводит человека в непролазные чащи и топи, заставляет гнаться за призраками чужого везения и имущественного процветания. Зависть подталкивает к убийству, поднимает целые народы на войны и революции, побуждает клеветать и оговаривать невинных. Сколько судеб и жизней изломано и искалечено завистью!

Старший сын первой человеческой пары, Адама и Евы, Каин вписан в историю рода людского как ярчайший пример завистника, сжираемого пагубным грехом настолько, что он пошел на братоубийство.

Каин был земледельцем, а Авель, младший брат его, пастырем овец. И вот однажды оба брата принесли жертву Богу. Жертву Авеля Бог принял, а жертву Каина – нет. В чем же виноват был младший брат перед старшим? Сделал ли он что-то злое, ужасное по отношению к брату? Нет. Конечно, нет.

Отчего же разгневался Каин? Почему исказилось лицо его? Почему решился он восстать на младшего брата и убить его? Он был ослеплен завистью настолько, что уже не искал правых и виноватых. Ярость, гнев, ненависть, жажда уничтожения овладели им.

Все эти страшные чувства – порождения зависти. Стало ли лучше убийце после совершения злодеяния? Ведь какая-то выгода должна была подразумеваться преступником? После убийства Авеля земля, на которой работал Каин и которая приняла в себя кровь невинной жертвы зависти, перестала давать плоды, лишилась своей силы. Каин превратился в изгнанника, а имя его навеки стало нарицательным. Так обозначают злобного завистника, способного на любое черное злодейство, чтобы насытить гложущее его чувство ненависти к ближнему.

И не стоит верить некогда популярной песне о том, что бывает зависть белая, которой не нужно бояться, потому что завидуешь чему-то прекрасному. Пустая демагогия. Зависть – это желание обладать чужим, что тебе не принадлежит и принадлежать не может. Зависть – тяжелая страсть, слепая, жгучая. Какая уж там белая, если белое брать за позитив!

Грехи наши тяжкие

Считается, что каждый народ обладает каким-то одним, особенно ярко выраженным грехом. У американцев это, безусловно, страсть к деньгам, сребролюбие.

Наш тяжкий грех – зависть. Говорят же: немец увидит что-то достойное удивления у соседа и бросит все силы на то, чтоб и себе завести такое же. «Я добьюсь, чтоб мне было так же хорошо, как соседу».

Наш человек, снедаемый завистью настолько, что созидательные силы оставляют его напрочь, постарается уничтожить объект зависти – будь то некая материальная ценность или сам сосед, неважно. «Пусть соседу будет еще хуже, чем мне». Уничтожение не требует таких усилий воли, ума и энергии, как созидание. А радости-то сколько потом! Плачет сосед, горюет или безутешная вдова захлебывается криками тоски, а ты теперь в роли сильного. И посочувствовать можешь, умное что-то подсказать: «Не надо было ему тогда то-то и то-то заводить! Вы ж видите – мы ничего, и нам – ничего». Кивает поверженный враг, соглашается, в друзья тебя приглашает. А на хрена тебе такой друг теперь, когда ты по всем статьям нынче выше, удачливее. С тобой-то такого ужаса не произошло!

Даже если у недоброжелателя кишка тонка предпринять решительные действия, зависть его небезопасна. Злые помыслы материализуются. Нам не дано знать, по каким дорожкам прикатится горе-горькое, но оно прикатится и развалится в доме по-хозяйски, вызванное кем-то, кто вблизи, кто примеряет на себя желанную чужую судьбу и выстраданное чужое везение.

Первые опыты

Завистник найдется у каждого. К мелкой, бытовой зависти Надя привыкла с детства. Это только в начальной школе трудно понять, как это тому, что живет в тебе болью и печалью, можно завидовать. Мама за тридевять земель, далекая, почти чужая – и: ого, Надька-то каждое лето – во Францию!

Для кого-то, возможно, «в первый раз в первый класс» – праздник, а у нее – слезное воспоминание, как ревела, обнаружив, что исчезли из портфельчика ее нарядные ручки, карандашики и даже сам пенал, который они с мамой так долго выбирали в «Монопри» и, конечно, купили самый красивый и удобный.

Пропажу она обнаружила еще в школе, но там плакать себе не позволила невероятным усилием воли: острое детское чутье одинокого ребенка подсказало ей, что кто-то из этой шумной и беззаботной малышовской толпы внимательно следит за ее реакцией, выбирая в жертвы своего произвола. Бабушка еще когда говорила: «Не плачь на людях, не доставляй никому удовольствия». Надо же – нужные слова, оказывается, вспоминаются в подходящий момент. Зато дома слез и соплей было предостаточно, после чего, во избежание подобных невзгод, девочка ходила в школу, как все.

Став чуть постарше, Надя столкнулась с еще одним удивительным законом природы: все наряды, купленные в Париже, производившие там буквально на всех, знакомых и незнакомых, самое благоприятное впечатление, московскими ее одноклассниками безоговорочно осуждались: «Ты что, в этом ходить будешь? Ну и ну!» Трудно пойти против общественного мнения, если ты к тому же не какая-нибудь там «отличница, комсомолка, спортсменка», а так себе, троечница с единственной пятеркой по французскому, да и то отвоеванной дедом, не выдержавшим, когда у внучки, свободно владеющей языком (из-за чего ее во французскую спецшколу и отдали), с первых же уроков пошли равнодушные троечки. Надя, приученная не выпендриваться, никак не могла, как ни старалась, исправить свое произношение на учительницыно, почему и стала считаться в глазах педагога труднообучаемой бездарью.

На новогодний школьный вечер в выпускном классе напялила Надя купленное в Париже колечко. Цена ему была сто франков, то есть что-то около семнадцати долларов. Явно не великосветская драгоценность, но смотрелось классно: грубый кус серебра, кажущийся необработанным, и в центре готическая буква «N» – начало ее имени. Лучшая подруга детства Наташка ахнула: «Дай померить!» Глаза ее загорелись так, что Надя безропотно сняла любимую побрякушку. Наталья торопливо сунула палец в металлическую окружность и сжала руку в кулак. «Дай поносить!» – это было второе и последнее предложение, сказанное подругой в этот вечер. Она упорхнула, даже не дождавшись Надиного согласия. Не столько жаль было кольца, кольцо можно было бы и подарить, знай она, что Наташка проникнется такой страстью к пустяковой штуковине, сколько сильно смущало ощущение ограбленности. Она тогда еще не умела отшивать алчных дев, которые не в силах сдержать хватательный рефлекс. Уж чего, казалось бы, проще – на требование: «Дай!» с улыбкой ответить: «Нет!» Пусть та расстраивается. Пусть у нее вечер будет безнадежно испорчен. Мешал страх прослыть жлобской жадиной. Кольцо так и не вернулось к своей законной владелице. Мало того – подруга перестала быть подругой. После зимних каникул Наташка села с другой девчонкой. Надя осталась одна. Она не решалась позвонить бывшей верной спутнице шаловливых школьных дней, чтоб та не подумала, что звонит из-за кольца. Решила ждать ее первого шага. Но так и не дождалась. В любом случае это был полезный опыт, без которого не обойтись, не понять про жизнь чего-то очень важного.

Мечты, планы, осуществления

Кем быть?

На вопрос, кем она хочет быть во взрослой жизни, Надя всегда честно отвечала: «Не знаю». Она не была «способной к языкам», как хвастались дед с бабушкой. Ну не будешь же называть талантливым человека, который в положенный природой срок заговорил на родном языке. Вот и французский был ее вторым родным. Во Франции мать говорила с ней только по-французски, русским Анна пользовалась лишь в Москве, среди чужих.

Самой себе Надя признавалась: нет у нее никакого призвания, дара, нет трудолюбия, нет сил настаивать на своем. Поэтому самое ее заветное желание состояло в том, чтобы ее оставили в покое, дали жить, как ей хочется, не нависали, не диктовали свою волю, не учили поминутно, куда шагнуть, на что взглянуть. Ей хотелось быть хозяйкой собственной большой семьи, никогда не покидать своих детей, жить с ними на вольном воздухе среди трав, деревьев и посаженных ею цветов.

Однако дед с бабушкой все выискивали, выискивали у нее таланты, чтобы дать правильное направление и не сбить ребенка с пути. В итоге определились все-таки «по языковой линии». В иняз она благополучно провалилась, получив двойку за диктант по русскому. Диктантец вкатили такой, что и самим гордым экзаменующим училкам он вряд ли был бы по силам, доведись им поменяться местами с любым дрожащим абитуриентом. Все это называлось «высокие требования». А на деле сводилось к тому, что все ошибки были бы исправлены этими же неподкупными мегерами, сообрази дед нанять одну из них в репетиторы.

В результате закончила Надежда вечерний пед, причем вполне успешно, без троек, не прилагая к этому особых усилий.

«С глазу на глаз»

С работой помог мамин Шарль, ставший на волнах российских перемен одним из учредителей знаменитого женского журнала, издаваемого ныне и на русском языке. Знанием французского в редакции никого было не удивить, все пришли не с улицы, за работу взялись рьяно. Надежде досталась рубрика «С глазу на глаз» – советы опытного психолога одиноким запутавшимся созданиям с пробемами, не разрешимыми в одиночку. Юридическое право называться психологом она, в общем-то, имела: пригодился-таки педагогический диплом. Правда, поначалу выступать с умными советами было странно и смешно, к тому же писать потоком принялись не сразу, так что первые номера журнала содержали старательно переведенную с приданием местного колорита исконную французскую рубрику. Вскоре же, начитавшись родных писем с дремучими ошибками и по-настоящему кошмарными сюжетами в них, она прониклась сочувствием и стала искренне соучаствовать в судьбах своих корреспондентов. Со временем рубрика ее стала чрезвычайно популярной. Теперь она называлась «Наедине с Надеждой». Так что пригодилось и ее оптимистическое многозначное имя.

Больше всего в своей работе она ценила возможность работать дома. Ей не надо было, как большинству подруг, проделывать ежедневный утомительный путь на работу – с работы, отсиживать положенный срок. Сама себе хозяйка. Почти то, о чем мечталось.

Андрей

С будущим мужем она познакомилась в родной редакции. Собственно, Шарль их познакомил, почти сосватал: представил ее Андрею как свою дочь, ну, тот и заговорил с ней на своем своеобразном английском. Думал, француженка, по-русски не понимает. Потом удивился, услышав родную речь. Пришлось объяснять, кто ей Шарль. Ну и слово за слово… Четырьмя годами старше, Андрей уже был сложившимся журналистом, поработал после журфака в казавшемся незыблемо надежном государственном издании, благодаря чему имел комнату в общаге и обещали даже квартиру со временем, но все кардинально поменялось в одночасье. Иностранный бабий журнал платил гораздо больше, чем ожидалось в дерзких мечтах, да и перспективы сулил более радужные.

Узнав о предстоящей свадьбе, Надины старики в целом одобрили грядущие перемены в ее личной жизни. Все было правильно: закончила институт, устроилась работать, вышла замуж. Им было чем гордиться: вырастили, выучили, пусть теперь живет-поживает да добра наживает. Бабушку немножко тревожило, что «мальчик не москвич», но дед решительно пресекал подобную болтовню.

Мать задала вопрос вполне в своем духе: «А зачем тебе это надо?» Фразочка типа: «Я его люблю» ничего ей не объясняла и не доказывала.

– Будь добра, растолкуй мне внятно, что тебе, лично тебе, даст это замужество? – четко формулировала она свои меркантильные вопросы вместо ожидаемых дочерью поздравлений.

– Мы будем вместе…

– На шее у деда с бабкой! Ну, твое приданое понятно. А он, как муж, чем ценен? Любите – живите вместе. Снимите напополам квартиру, посмотрите, сможете друг с другом всю оставшуюся жизнь?

– Но ты же за папу не на всю жизнь шла? Что же поженились?

– Ну, ты меня с собой не сравнивай. Я была изгоем. Я спасалась. К тому же, если говорить о практической стороне, твоему отцу все-таки было что дать.

– А мне ничего не надо! Ни от кого. Мне семью надо. Свою собственную! – Тогда Надя впервые вопила, общаясь с матерью, не боясь, что спугнет, что та не приедет, забудет ее насовсем.

С отцом к тому времени Надя не виделась несколько лет после их неожиданной отвратительной ссоры. Чтобы никому не было обидно, свадьбу вообще не устраивали. Расписались и полетели в свадебное путешествие все в ту же Францию. Именно в Париже Надя уверилась, что любит своего мужа (да-да, мужа, мамочка, а не зыбкого бойфренда, который сегодня есть, а завтра тю-тю). Она была не одна, ей было спокойно и весело, они легко сроднились.

Стоило ли обращать внимание на мелочи?

Разбалованная французскими приличиями мать брезгливо спрашивала тет-а-тет, не пора ли Андрею отучиться облизывать пальцы во время еды и не заглатывать пищу так торопливо, как будто это последний ужин в его жизни.

Или при случае рассказывались затертые анекдоты о советских дипломатах, вроде того, как один просит у другого носки посвежее, чтоб на важном приеме щегольнуть, а друг-дипломат радушно делится: «Да возьми, возьми, вон они, носки-то, под кроватью стоят!»

Или вдруг Надино внимание в общем разговоре обращалось на то, что Шарль меняет рубашки каждый день, а то и по два раза на дню, и это забота не только и не столько о собственной внешности, сколько о чувствах окружающих, не обязанных обонять запах нечистой одежды.

Некие инструкции полагалось выслушать и новоиспеченному супругу. «Научитесь быть веселым и приветливым с пожилыми дамами! – советовала мама. – Не рвитесь сразу высказывать почтение к их сединам, постарайтесь чем-то развлечь. Русские мужчины – страшные хамы. Умеют быть любезными только с теми, кто для них представляет сексуальный интерес. Между тем иметь в друзьях даму в возрасте не только полезно, но и приятно, многому можно научиться. Во Франции женщина с момента рождения до ухода в мир иной считается женщиной. С ней вы просто обязаны быть галантным, нежным, предупредительным. Делайте, делайте над собой усилия, смотрите по сторонам! И улыбайтесь почаще, оставьте это выражение мировой скорби на челе».

Все это были пустяки. Даже скучноватая и торопливая близость Надю, не имевшую особого положительного опыта в этих делах, не смущала. Главное – душой сродниться.

Затертое слово– «любовь». Все ее ждут, все к ней стремятся, а что искать – толком сами не знают. Отец ей как-то признался, что вот прожил жизнь, а так и не понял, было это с ним или нет. Но кому-то ведь дается. В награду или в наказание? И вообще, любой дар, с которым человек приходит в мир, – награда или тяжкий крест?

Как бы то ни было, теплое уютное чувство долгожданной цельности с сильным и добрым человеком вполне можно было назвать любовью.

Хотя никакого приданого у Андрея не было, о чем так беспокоилась прагматичная его теща, дал он семье выше всяких ожиданий. Талантливый, энергичный, он вскоре занял один из руководящих постов в их издательстве, деньги у них были, х о р о ш и е деньги, так что Надина зарплата составляла до смешного незначительную долю их бюджета.

После рождения их первого сына Надя поняла, что детское чутье ее не обманывало. Именно в собственной семье обрела она наконец счастье. Она совершенно переродилась, почти забыв о тягучем одиночестве своей юности.

Раскрытый дар

Новая жизнь раскрыла в ней настоящий ее дар: она стала писать картины, в которых отразились данные ей природой радость и теплота. Она сильно уставала от множества никчемных слов, посылаемых ей запутавшимися в липкой житейской паутине женщинами, а также от своих, скорее всего, бесполезных советов, тоже состоящих из профессионально нанизанных одно за другим слов, слов, слов. Молчаливая работа с красками помогала уйти от всего этого, полностью погружала в иную, ее собственную, реальность.

Дед сокрушался, что сразу не отдал Надю в художницы, хотя ведь что-то такое в ней видел: повел же ее, восьмилетнюю, в изостудию Дворца пионеров.

Руководитель кружка посадил очередное юное дарование рисовать вместе со всеми большую гипсовую руку. Рука выглядела нечеловечески совершенной. Надя долго разглядывала ее, сравнивая прекрасные длинные пальцы и ровные ногти образцовой руки со своими, корявыми, в заусенцах. Оказывается, одна рука, да что там рука, палец, ноготь могли поведать о величии или ничтожестве того, частью кого являлись. Пораженная этой мыслью, Надя принялась изучать каждую мельчайшую складочку гениальной руки, чтобы утвердиться в собственном открытии.

Так занятие и кончилось. Она успела впитать в себя дивный образ. На чистом листе бумаги не было ничего. Пока не было. Но запас терпения у взрослых слишком мал, а суд слишком скор.

– Не хочешь – не надо, чего только час просидела, – решил опозоренный дед, уводя внучку в реальный мир малозначительных лиц, пальцев, тел.

Рука, как потом оказалась, была слепком творения Микеланджело.

Значит, проклевывалось у нее художническое чутье. Но опять же: все к лучшему– не усох ли бы зачаток ее дарования под гнетом классических образцов?

Чудо родного дома

История арбатской квартиры

Вообще с течением жизни она стала понимать, что все действительно происходит во благо и именно тогда, когда это нужно, ни раньше, ни позже. Если что-то требует невероятных усилий, никак не дается, лучше отступиться, это не твое. Или пока не твое. Когда настанет время, получишь с легкостью. Будто чудо произойдет. Она сама была свидетелем настоящего чуда в их собственной квартире.

Они жили в тихом арбатском переулке, в доме, построенном в начале прошлого века. Надя иногда думала о настоящем его хозяине: создал человек для своей семьи такую красоту, все так гармонично, продуманно, по-старомосковски уютно, рядом с изумительно красивой церковью, золотые купола в окошки сияют, дворик дремотно-очаровательный, хоть и небольшой, а со своими тайнами вековых вязов, с махровой сиренью. Мечтал, наверное, владелец, что заживут счастливо его потомки в этом просторном трехэтажном особняке в пятнадцати минутах ходьбы до Кремля.

Не тут-то было. Произошел предрекаемый всеми, кому не лень, конец света, «кто был никем, стал всем», и в эпоху засорения душ и мозгов шлаками сатанинской гордыни все заполнила человеческая нечисть.

Превратилось прекрасное творение в заурядную московскую коммунальную трущобу.

На первом и втором этажах – по одной всего квартире, но сколько же народу в них прозябало! Да можно и сосчитать: внизу– шесть комнат, шесть семей, над ними – на одну меньше, в каждой, естественно, по семье. Только их, третий этаж, с небольшой натяжкой можно было назвать почти не коммунальным.

В начале войны в дом, где жила семья будущего Надиного деда – его отец, мать, жена с маленьким сыном, – попала бомба. К счастью, никто не пострадал, погибли только вещи. Потерявших кров людей расселили кого куда, им же случайно досталась эта жилплощадь. В ордере значилось, что местом их проживания будет теперь коммунальная квартира, в которой причитается им две комнаты. На деле же все обстояло совсем не так. Бывает, что равнодушие чиновников оборачивается на пользу одному из десятка тысяч скорбных просителей. Или тогда сыграла свою роль сумятица осени сорок первого года, немцы стояли у самой Москвы, шла эвакуация, надвигалась паника, ордер выписал случайный человек: скорее, скорее, чтобы отвязаться, успеть убежать со всеми.

Вернулся дед с фронта по новому адресу, увидел свои «две комнаты в коммуналке» и не поверил собственным глазам. Вот так хоромы! На самом деле семья его переехала в полноценную четырехкомнатную квартиру с огромной кухней, великолепной барской ванной. Хитрость состояла в том, что центральная комната жилым помещением не считалась, в ней не было окон, в нее выходили двери обитаемых комнат. И было этих дверей три, стало быть, и комнат – три. Тут не было никакой ошибки, просто в начале имущественного передела огромная тридцатишестиметровая комната с четырьмя окнами была самовольно разгорожена, а в бумагах домоуправления это отражения не получило. Да и к дому этому, надо сказать, не особенно приглядывались, все собирались сносить, как и близлежащую церковь. Война помешала.

Квартира казалась, да и была фактически абсолютно изолированной. По документам же кухня, туалет, ванная значились «местами коммунального пользования». На их этаже по другую сторону кухни тихо существовали две мумифицированные старушки, имевшие право наравне с ними пользоваться «удобствами». Однако они не только не покушались на кухонное и ванное пространство, но попросили наглухо заколотить дверь, ведущую в их часть квартиры.

Загадочные соседки

Все свое детство Надя завидовала детям из нижних квартир: в них можно было попасть и через парадный ход, и по черной лестнице. Черная лестница вела во дворик, их собственный домовый дворик, в который не было хода никому из окрестных домов; чтобы в него попасть, надо было иметь ключ от калитки. Парадный подъезд выходил на улицу. Через него шли в школу и по всяким другим городским делам.

Во дворе гуляли. Там было самое интересное. Одна только Надя из всех живущих в доме ребятишек не имела возможности попадать во дворик по черному ходу, а должна была выйти через парадный подъезд, обойти дом, отпереть калитку. А потом еще все время помнить про ключ, который терялся, стоило чуть увлечься игрой.

Надю всегда занимало, куда ведет эта таинственная, вечно запертая дверь в их кухне. Еще младенцем она без устали упорно толкала ее плечиком и попкой.

– Туда нельзя, там другие люди живут, – объясняла бабушка.

Загадочные маленькие старушки, пользовавшиеся только крутой лестницей черного хода, упорно стремились к независимости и сепаратности. Каждая из них занимала крошечную комнатушку. Наверное, в прежние времена одна из каморок, чуть большая, предназначалась прислуге. Как впоследствии выяснилось, там имелась даже раковина с горячей и холодной водой. Меньшая комнатенка явно служила некогда кладовкой, окно в ней отсутствовало. Кроме того, у старушек была собственная уборная, опять же, очевидно, прислугина. Этот унитаз, принадлежавший только им, был колоссальной привилегией, если вспомнить, что в нижней квартире был один туалет минимум на двадцать человек.

Чем питались, как готовили необщительные соседки, никто и ведать не ведал.

Справедливый дед неоднократно подходил к ним во дворе, предлагая пользоваться кухней и ванной, что полагалось им по закону.

– Благодарим вас, но это чужая территория, нам вполне комфортно у себя, – следовал решительный отказ.

Ни на какие контакты они не шли. Была у них своя лавочка во дворике, которую никто не занимал, да и некому было: дети постоянно двигались, проигрывая в выдуманных интригах ситуации будущей взрослой активной жизни; у мужчин имелся в другом конце садика основательный стол для игры в домино и сопутствующих радостей, матери семейств, еще слишком молодые и энергичные, чтобы на лавках рассиживаться, общались в основном стоя, выскочив на минуточку – детей домой позвать, белье сушиться вывесить.

Чувствовалось, что маленькая лавочка под огромным старым деревом была местом заповедным, предназначенным именно этим двум прожившим долгую жизнь женщинам. Дерево дружило с ними, заслоняло от солнца, от истошных детских визгов, отгораживало от остального мира.

Сколько Надя помнила, соседки всегда были прозрачными беловолосыми старушками. С годами не меняясь, они представлялись такой же незыблемой частью жизни, как двор или дом.

Надя, любившая иногда отделиться от сутолоки игры, подходила к дереву с другой, не видной старушкам стороны, садилась на большой, выступающий из земли теплый корень и, ни о чем не думая, дышала запахами живой, незаасфальтированной земли и древесной коры. Тогда слышны становились разговоры ее соседок, говоривших достаточно громко и усиленно внятно, чтобы лучше слышать друг друга.

Слушать их было не то чтобы неинтересно, но не очень понятно.

Они не обсуждали, как нормальные бабушки, что дают, в каком магазине и почем, не критиковали отсутствующих, не хвалились успехами внуков. Нет. Жили не как все и разговоры разговаривали – не разберешь про что. То вспоминали какие-то фантастические путешествия, как на уроке географии произнося заманчивые имена чужих городов, морей, пустынь. То играли в буриме: задавали друг другу рифмы и тут же сочиняли к ним стихи.

Впрочем, Надя вникать не стремилась, как не собиралась понимать, что означает птичий щебет или шум листьев на ветру.

Им прощалась демонстративная обособленность, к ним привыкли, как к части пейзажа, да и что с них было взять-то: одни и те же ботинки из года в год, одни и те же пальто, каракулевые шапочки с залысинами, у одной черная, у другой серая.

О пользе французского

И все же получилось так, что они начали поддерживать отношения и даже по-своему полюбили Надю и ее семейство.

Однажды Шарль, прилетевший в Москву по каким-то своим делам, свалился у них с жесточайшим гриппом. Он, несмотря на свою подтянуто-спортивную моложавость, болел, как все мужчины, тяжко. К счастью, это случалось настолько редко, что Надя увидела его больным впервые в жизни. Испугалась она ужасно и ухаживала за ним, по определению отчима, как настоящая сестра милосердия. Отогнать девочку от постели инфекционного больного так и не смогли, а она даже не заразилась – вот что значит энтузиазм любви.

Стояла весна. Для французов, наверное, поздняя, для нас – в самый раз, только-только стали в массовом порядке набухать почки. Конец апреля, благословенная пора.

Выболевший Шарль, сопровождаемый Надей, выполз в их дворик, на солнышко. Как ни странно, это вообще был его первый за все годы визитов в Москву выход на прилегающую к дому территорию. Прежде как-то не до того было.

Ступив за калитку, он сразу направился к заветной скамейке. Она была пуста, как и вообще весь дворик: жизнь здесь начиналась, как правило, в послеобеденное время. Усевшись, Шарль принялся распутывать обмотанный вокруг шеи заботливой дочерью (иначе он Надю не называл) шарф. Девочка, по-женски возмущаясь, не давала ему это сделать, повторяя любимую бабушкину фразу: «Давно болел? Давно болел, да? Осложнений хочешь?» Разговор, конечно же, велся по-французски.

– Но мне душно, доченька, – мягко оправдывался Шарль, не оставляя, впрочем, своих попыток выпутаться из колючего зимнего шарфа. – Ах, какая дивная весна, ты посмотри на эту зеленую дымку.

Надя отвлеклась, взглянула на дерево, тем временем шарф был снят.

– Вот хитрый какой, непослушный, – сетовал огорченный ребенок, как в игре в дочки-матери.

– Нет, я не хитрый, это и вправду очень красивое дерево, такое старое, сильное. Ты пробовала на него залезть? В моем детстве я устроил на подобном дереве, там, где разветвление, жилище и даже спал там. – Шарлю все-таки удалось увлечь ее новой темой.

– Ты счастливый. А я не могу это сделать. Это же было твое собственное дерево. А здесь ничье. То есть общее. Представь, я лягу там спать, усну и свалюсь на головы бабушкам, которые здесь обычно сидят. Ой, вон они как раз идут.

Приблизившиеся соседки выглядели совсем иначе, чем раньше. Как-то по-весеннему. Хотя одежда – та же, белые волосы – те же. Но они улыбались. Не друг дружке, а им, занявшим заветную лавочку, причем улыбались приветливо, явно готовые общаться.

– Добрый день! Как ваши дела? Простите, я занял ваше место? – произнес Шарль, будто заранее зная, что уж они-то, вечные бабушки из глухого московского дворика, ответят на его любезное приветствие парижским щебетанием.

Самое неожиданное, что именно так и оказалось.

– Добрый день! Действительно чудесный день, не правда ли? Сидите-сидите, места хватит всем.

Французская речь волшебным образом растопила лед в отношениях между соседями. Это совсем не значило, что раскрылась заветная дверь из кухни в их владения. Однако теперь соседки, выходя во двор, непременно интересовались у Нади по-французски, как чувствует себя Шарль, как идут ее дела.

Дед привозил им гостинцы с дачи: зелень, клубнику, малину, каждую осень щедро делился урожаем картошки и яблок. Принимая дары, соседки сетовали, что не могут сейчас ничем отплатить за такую любезность.

Повзрослев, Надя поняла, как глупа была ее зависть к тому, что соседки владели выходом на черную лестницу. Они ведь тоже отпирали калитку ключиком, чтобы выйти на улицу со двора. Другой возможности у них не было. Им ежедневно приходилось подниматься по слабоосвещенной крутой черной лестнице, подчас со своими маленькими покупками, никогда никого не прося о помощи. И большим достижением было, что от предложенной ею помощи не отказывались.

О себе они не рассказывали, да, надо сказать, расспрашивать их боялись, чтобы не спугнуть.

Завещание

Временами вырисовывались какие-то штрихи к портрету.

Дед как-то поинтересовался, как они получают пенсию: на почте или в сберкассе.

– В сберкассе? Никогда.

Дед возразил, что в сберкассе вроде бы удобнее: не все можно брать, что-то на счету останется, да и с квартплатой проще – оставишь распоряжение, вычитаться будет автоматически.

– Помилуйте, какое тут удобство? Это им отнять будет удобнее, – вырвалось у не сумевшей смолчать соседки.

До того как сгорят вклады у бережливой части населения Советского Союза, оставалось всего ничего, но привыкший к сонной стабильности дедуля счел подобный ответ злопыхательством, хотя потом не раз удивлялся их провидческой правоте.

Они приватизировали свои каморки, едва настала такая возможность. И сделали это не для себя, прекрасно понимая, что даже на их минимальные квадратные метры всегда найдется алчный охотник.

– Отойдем мы в мир иной, и заселят на вашу голову пролетариев, – сетовали дальновидные соседки.

Вот они и позаботились о том, чтобы этого не произошло.

Однажды они пригласили к себе Надежду, уже взрослую, замужнюю, мать семейства, и объявили свою волю: «Ты знаешь, что мы одиноки, наследников, кроме тебя, у нас нет. Вот завещание, по которому все перейдет тебе». На всякий случай показали даже, где лежат «похоронные» деньги.

– Не отказывайся и не смущайся, нам будет приятно, что после нас к нашим вещам будут прикасаться твои руки.

Умерли они тихо, одна за другой, прожив свои долгие жизни незаметно, но, как всегда казалось Наде, владея каким-то большим секретом.

В домоуправлении про завещание знали.

– Мы им говорили: да живите вы, не рыпайтесь с этой приватизацией, вам-то она на кой, соседям вашим и так все отойдет, кто сейчас на каморку без окна позарится. Нет, отвечают, это наше право, а кому позариться, всегда найдется.

Так Надиной семье стал принадлежать целый этаж в особняке, признанном даже памятником архитектуры.

Исторические пласты

Полгода Надя не заходила в принадлежащие ей теперь комнатушки. Не сразу открыли и заколоченную дверь, ведущую из кухни в таинственный коридорчик с вожделенным некогда черным ходом в конце.

Наконец дед решил делать ремонт на новой территории. Сам. Хотели пригласить профессиональных ремонтников, но он любил сам.

– Я ж не схалтурю, как эти. У меня-то и будет вам настоящий евроремонт.

Стал трудиться потихоньку. Начал с обоев в комнатушке с окном. Оказалось, что соседки были очень аккуратны, обои переклеивали регулярно. Вернее, даже не переклеивали, а наклеивали на старые, как это принято было раньше, когда сначала стены обклеивались газетами, потом на них лепились обои.

Теперь, отдирая обойные слои, можно было обнаружить в открывающихся газетных столбцах всю новейшую историю страны. Своеобразный такой архив, случайное послание потомкам.

Возникало вдруг бровастое лицо Брежнева с безликой сворой на заднем плане и монументально-трогательной подписью: «Генеральный секретарь». Или обнаруживался портрет человека в скафандре. Неужели Гагарин?

– Надя, иди! – постоянно отрывал ее от женских писем дед. Значит, опять дорвался до чего-то исторически значимого.

Правнуки тоже мчались со всех ног – изучать открывшийся культурный слой и слушать дедовы комментарии.

Дед завел специальную папку для хранения фрагментов газет.

– Хватит тебе дамские страдания комментировать. Напиши книгу, как жили две вечные старушки, а мимо них шла настоящая жизнь. Вот, возьми эти газеты, а их прошлое придумай. Получится книга про то, как все вокруг меняется, а они нет. Они одни и те же. А потом оказывается, что все вокруг них тоже – одно и то же. Смотри, как интересно, я и сам не ожидал! Назови как-нибудь позаковыристее. «Хроники мышиной норы», например. Или сама придумай, – побуждал он.

Надя задумалась. Что меняется, а что не меняется с течением времени? И что такое – меняться? Допустим, у соседок стремление не влиться в общий поток было явным, если не демонстративным. Можно ли отвергать время? Что это значит? Это сила или слабость? Ну, к примеру, они – особо сильные. Кстати, откуда у них эта сила?

Ничего-то она о них не знает. Только беглые легкомысленные фразочки их и объединяли. Почему они так расцветали при звуках чужой речи? Что с ними произошло, что сделало их существами без возраста? Не родились же они сразу старушками. Увидеть бы хоть одну фотографию, хоть что-то, что позволяло бы помечтать об истоках их жизней.

Ничего. Пустота. Они оставили после себя пустоту. Идеальный порядок.

А что касается перемен… Разве сама она поменялась внутренне? Разве забыты обиды маленькой девочки, разве не те же страхи мучают взрослую женщину, что сжимали когда-то душу ребенка? Разве поменялись ее представления о том, что такое хорошо и что такое плохо? А ведь это даже не из детства пришло. Откуда-то до детства. Из вечности, что ли?

О себе Надя помнила такие вещи, которые не должна была помнить и знать. Иногда в темноте, в предсонное время ее посещало состояние теснящей тревоги. Казалось, она скована сузившимся пространством настолько, что не может ни вздохнуть, ни пошевельнуться. Ей приходилось бороться с собой, чтобы сделать вдох, застонать.

Откуда это? Может быть, ей тесно становилось жить внутри матери, а сознание уже просыпалось и навсегда фиксировало ужас заточения? И вот это все осталось с ней и будет сидеть в ней до самого ее конца. Или даже дольше – передастся кому-нибудь из детей, как ей от кого-то передалось раннее ощущение себя.

Или вот: сменилась целая эпоха, все перевернулось, а что поменялось внутри людей? Ничто не меняется, с каким бы свистом ни проносилось время мимо наших ушей. Только страшно об этом задуматься, страшно себе признаться, и вот люди придумали перемены в одежде, антураже, чтоб замаскировать эту изначальную неизменность души, чтобы бездна казалась меленькой лужицей, которую в случае чего легко и засыпать песочком, цветами, камушками.

И все же хотелось что-нибудь нафантазировать о своих добрых соседках. Нашлось бы хоть какое-то письмецо, записочка, зацепка.

Дед, докопавшийся по ходу ремонта до самого первого газетного слоя, собрал и систематизировал все реликвии: «Когда-нибудь поймешь, какая это ценность!»

Тайна

Комнатка с окном уже стала светленькой Надиной мастерской для занятий любимым делом в отдалении от семейной суеты, когда дед принялся за помещение без окна – будущую их кладовку.

Из-за стремления сохранить исторические ценности дед работал медленнее и тщательнее, чем раньше. Надя, вполне обжившаяся в своем кабинете-мастерской, проводя там по рабочей необходимости или по душевной тяге к живописи большую часть суток, привыкла, что дед рядом. Ей нравилось, когда он читал, словно бы в пространство, но, разумеется, для нее что-то заинтересовавшее его в очередной раз из настенной информации. Это было время покоя: подросшие дети уходили в школу, бабушка готовила, а вечерами сидела у телевизора, смотря все подряд, даже рекламу, Андрей пропадал на работе. Получалось, что виделись они редко, но все равно были вместе, жили друг для друга, хоть и не говорили лишних слов о любви.

Копаясь в своих драгоценных газетно-обойных слоях, дед совершил-таки сенсационную находку: в стене маленькой глухой комнатенки имелась дверь. Сам вид этой двери привел терпеливого изыскателя в неописуемый восторг: «Я знал, что у них есть тайна, я знал». С нетерпением мальчишки, нашедшего подступы к кладу, он пытался открыть, взломать пространство. Ручка у двери, естественно, отсутствовала, иначе она не осталась бы незамеченной.

Дверь открылась легко, без скрипа, от первого толчка. Они почувствовали, что именно здесь жила душа их дома. Небольшое помещение за дверью заканчивалось лестницей с витыми чугунными перилами. По ней они поднялись на чердак, вдыхая запах жгучей тайны.

Удивительно было уже то, что «вековой» пыли в открывшемся им помещении не наблюдалось. Чердак, просторный, сухой, незахламленный, казался обжитым и уютным. По стенам стояли какие-то лари и сундуки, крепкий стол со стулом. На столе – открытая на середине толстая тетрадь. Рядом с ней – обычная шариковая ручка, прозрачная, с синим наконечником.

– Они здесь бывали. Регулярно, – сообразил дед. – Потому и обои клеили так часто. Откроют дверь, побудут там во время затеянного ремонта, когда можно и плинтусы отодрать, и пошуметь.

Правда, соседок все равно – с ремонтом или без – никогда слышно не было. Да к ним и не прислушивались. Тем более что все свои таинственные действия они могли совершать летом, когда их соседи перебирались на дачу.

Получалось так, что это все было оставлено ей, Наде. Вещи так долго хранили тайну своих хозяек, что страшно было к ним прикасаться, казалось, они должны разлететься от первого же прикосновения.

Неожиданно дед заговорил шепотом, как заговорщик из фильма эпохи начала звукового кино:

– Никому ни слова! Никому, слышишь! Ни мальчишкам, никому!

Последнее «никому» относилось, вероятно, к Андрею. Или к бабуле.

– Раз они тебе тайну завещали, пусть останется тайна. Кто знает, как что в жизни бывает!

Добрый дед! Верный друг! Так и остался мальчишкой. Докопался до клада, до настоящего приключения. Да ей и самой нравилось, что будет у нее свой секрет, который… она еще подумает, кому завещать.

Дед поспешно оборудовал заветную стену с дверью стеллажами, замаскировав вход на чердак раздвижными дверцами одежной секции. Теперь можно было потихоньку узнавать о долгой жизни, которая столько лет текла параллельно с ее собственной.

Поход на чердак был волшебным путешествием в зазеркалье: отодвинула зеркальную стенку шкафа-купе, протиснулась сквозь висящую одежду, толкнула дверь и исчезла, спряталась от всего, что сейчас, попав в то, что было…

На финишной прямой

Иришка

– Тири-рим-бом-бом, тири-рим-бом-бом, – заверещал мобильник.

К счастью, она уже выехала с трассы на бетонку, иначе ни в жизни бы на звонок не ответила: не могла одновременно вести машину и вести беседу.

– Але, Надежда, ты где, в самолете? – раздался бодренький лепет давней подруги Иришки.

– Угу, – невнятно промычала Надя, ненавидевшая врать, а тем более попадаться на собственной лжи.

– Ну, чего, ремни пристегнула? – продолжала интересоваться Иришка интригующим тоном.

– М-м-м…

– А что ж мобильник не отключила? – возрадовалась собеседница. – Да ладно, знаю ведь, что не полетела ты с ними.

– Кто тебе сказал? – К горлу подкатило раздражение, близкое к ненависти.

– Кто сказал, кто сказал… Да Коляша и сказал.

Коля – младший сын, простодушный человек.

У каждого человека, будь он хоть миллион раз родной-преродной, есть удивляющая близких непонятно откуда взявшаяся черта. У Коли это – удивительная бесхитростность. По опыту Надя знала, что детей следует отучать от лжи. Кто не врет в детстве? Ну, хотя бы не кривит душой, иной раз даже не совсем понимая, зачем это надо? В основе этого неосознанного избегания правды лежит, наверное, самый важный инстинкт, присущий всему живому, – самосохранения. И лисичка, и зайчик умеют запутывать собственные следы, чтобы выжить, не попасться охотнику. Коля же был начисто лишен способности соврать и утаить. Понимая, как трудно ему придется, и мать, и отец, и старший брат Алексей вели разъяснительную работу, уроки выживания, так сказать. Умом ребенок все понимал. Они устраивали поведенческие игры: создавали ситуации, в которых надо было умолчать или схитрить. В игре все получалось вполне даже ничего. В реальности – пока не очень.

Собрались они как-то в Вену. Для Андрея это была рутинная деловая поездка, но обнаружилась возможность отправиться всей семьей, пожить потом неделю в горах. Почему бы и нет, школьные каникулы как раз. Решено было ехать поездом, с комфортом. Взяли два купе первого класса, скидка предлагалась фантастическая. На вокзале наняли носильщика – вещей оказалась уйма. На подходах к поезду путь им преградил какой-то железнодорожный патруль: «Что везете? Тяжелые ли у вас сумки?» – «Легкие! – хором откликаются Надя и Андрей. – Только детское барахлишко, оно много места занимает, но ничего не весит». – «Да ерунда у них, легкотня!» – подтверждает носильщик, рассчитывающий на приличные чаевые. Патруль уже готов пропустить семейство к поезду, но слышится ясный упорный детский голосок: «Нет, не легкие, совсем не легкие, а очень-очень-очень тяжелые! Невозможно поднять!»

Патрульные мужики аж рты пораскрывали. «Молчи!» – сделала Надя страшные глаза сыну. «Ребенок – для него пачка сахара – тяжесть», – пояснил Андрей. В тот раз их пропустили. А могли бы заставить взвесить багаж, доплатить кругленькую сумму. «Вы б хоть втолковали пацану», – намекнул снисходительный проверяющий. Коля потом объяснил, что переживал именно за родителей: вдруг дядьки, раз сумки легкие, заставят папу и маму самих нести их до поезда?

Как предусмотреть эту детскую реакцию? Невозможно же предугадать каждый поворот событий, вспомнить о каждой возможной мелочи.

В нынешней ситуации с Египтом Надя предупредила всех, повторила несколько раз: никому ни слова, что остаюсь, запомните хорошенько. Но Коленьку винить нельзя. Иришка – особый случай. Открытая вроде бы такая, безвредная. Спрашивает «просто так». Глазки по-детски распахнет и интересуется: «Ну, как там мама с папой? Не ругаются?» Или: «Ну, что вам родители купили новенького? Ой, дорого, наверное?» И все в таком духе. Дети вежливо отвечают взрослой тетеньке. А та таким образом обеспечивает себя темами для болтовни с многочисленными приятельницами, как она называет потенциальных жертв своего дружеского внимания.

Владение информацией – ценнейшая вещь. Иришка со своей лисьей женской интуицией чует это с рождения. Любимая ее вкрадчивая фразочка: «Ой, помоги мне, без тебя – никак, а я тебе еще пригожусь» – не пустая болтовня. О дефолте августа 1998-го она знала за неделю и добросовестно предупредила всех своих полезных знакомых. Кто поверил, кто нет. В выигрыше остался тот, кто поверил.

Андрей, избегавший общения с Иришкой из страха перед ее наглой проницательностью, сказал как-то, что она из тех редких особ, что всегда вытаскивают выигрышный билет из пачки пустых. «Или крадет его у другого везунчика», – подумала тогда Надя.

Как бы то ни было, Иришка – своя. Подруга институтской юности. Пуд соли вместе сглодали, море слез вылили по несбывшимся любовям, советов друг другу надавали – на десять пособий для ищущих удачи женщин хватило бы. Ей – можно и сказать. А все равно противно, что выпытала у маленького, что не стесняется этого, что, прекрасно понимая Надино желание побыть одной, лезет сейчас с разговорами.

– Ты мне для того и звонишь, чтобы похвастаться, что знаешь? – Надина интонация выражала явное возмущение.

– Просто соскучилась. Обсудить кое-что хотелось. А что у тебя случилось? Ты прямо на взводе вся. Со своими не полетела. На дачу укатила одна. С Андрюшей проблемы? – добренько вещала не желающая ничего принимать на свой счет верная подружка Иришка.

– Ничего не случилось. Работать надо, в номер материал сдать должна. – Надя тут же устыдилась своего гневного порыва, хотя про себя добавила: «По поводу Андрюши не жди – не дождешься».

– Хочешь, подъеду, помогу?

Этого еще не хватало! Иришке на свежий воздух понадобилось. И теперь ведь может приехать без дополнительных церемоний: скучаю, мол, беспокоюсь о тебе.

– Нет, Ира, все, пока, я за рулем, потом поговорим.

Надя отключила телефон.

Любимое дедово детище и его наследники

В родном дачном поселке она не была с начала лета. С того момента, как увезли отсюда умершего внезапно деда. Дача тогда показалась проклятием: в августе прошлого года отсюда же забирали страдалицу-бабушку, так и не сумевшую прийти в себя после внезапной смерти единственного сына, Надиного отца. Уже тогда Надя стала побаиваться некогда так любимого ею места. Потеря деда на какое-то время начисто отвратила ее не только от посещений, даже от мыслей о даче, любимом дедовом детище, где почти все было сделано его руками, все напоминало о нем, теснило душу тоской безвозвратной, вечной потери.

«Там, конечно, все заросло, одичало», – думала она временами поздним летом и в начале осени. Думала без жалости, отстраненно. Как будто лопухи и крапива у колодца были виноваты в исчезновении того, кто отдал ей любовь и глубочайшую нежность. Только недавно возникло иное чувство: ради памяти деда надо, чтобы дача ожила, чтобы мальчишки возили сюда своих друзей, когда подрастут, чтобы слышны были голоса, ребячьи крики, музыка. Все это будет.

Сейчас она делала первый шаг, сейчас она будет осваиваться здесь как хозяйка.

Хотя полновластной хозяйкой она не могла себя чувствовать из-за Питика.

Сподобился отец со своей благоверной Натальей Михайловной на склоне лет обзавестись потомством. Наде было четырнадцать, когда появился на свет братик Петя, навсегда, как она считала, отнявший у нее любовь папы. И надо же: отцу был сорок один год, а мачехе аж сорок шесть, когда у них, до сей поры безнадежно бездетных, возник этот «плод старческой любви» – так сгоряча назвала Надя эту нечаянную радость своих родных. Обычно замкнутая, не показывающая своих чувств, тут она ревновала открыто и отчаянно, так, что гордая материнством, расползшаяся от поздней беременности Наталья Михайловна (Энэм, в Надином сокращении), собравшаяся было сблизиться с мужниными родными, тем более что Надя теперь могла не считаться ее конкуренткой, почти совсем перестала бывать в их арбатской квартире.

Предательница бабушка чуть ли не ежедневно моталась помогать престарелой родительнице ухаживать за новоявленным сокровищем. Делая это днем, когда Наденька была в школе, она надеялась, что внучка ни о чем не догадается и «волки будут сыты, и овцы целы». Это крылатое выражение она произносила столь часто и многозначительно, что у Нади как раз и не оставалось сомнений, откуда это она заявляется «ни жива ни мертва, валясь с ног от усталости», у кого это прорезались зубки и кто так замечательно чисто произносит: «Папа, дай». Интересно было бы только узнать, кто тут был «волки», а кто «овцы».

Распаляясь, копаясь в каждом невзначай брошенном слове, Надя в тот (и так достаточно противный) период ее жизни чувствовала себя брошенной, разлюбленной, никому не нужной.

Дед, конечно, вел себя достойнее, особенно Питиком не восторгался, но бывать там бывал, не скрывая и не смакуя подробности своих визитов.

Трагедия одиночества

Откуда им, надежно, основательно, безраздельно любящим полностью оставленную на их попечение внучку, было знать, какую трагедию одиночества и брошенности она переживает. Была бы она лет на пять помладше или на столько же старше – все прошло бы не так болезненно и остро.

А тут такое время. Раздражение само собой возникало. Слезы сами собой лились. Без причины. Просто так. Низ живота все время ныл. Тревога какая-то терзала. Легко теперь ставить диагноз: это все гормональное, пубертация, половое созревание, так сказать, признаки надвигающихся месячных, про которые, между прочим, бабушке стоило бы и рассказать заранее, предупредить, что ли. Только та этого, что называется, «не проходила»: опыт выращивания сына подобных бесед не требовал, а про то, как было у нее самой, забыла давно, наверное.

Мало ли что там подружки шепчутся: «А как у тебя, началось?» Это понятно – что-то такое должно быть, полустыдное, полустрашное. Именно это сделает тебя взрослой. Но как оно настанет, как заявит о себе? Надин «торжественный момент» ознаменовался чувством позора и брезгливости, поскольку не была она к нему подготовлена совершенно.

Все то, что казалось бабуле ерундовыми мелочами, било по Надиным нервам со страшной силой, каждый раз, как железом по стеклу, так, что скулы сводило.

Конечно, уставшая от внучкиного испортившегося характера, бабушка находила большую радость в общении с маленьким ласковым Питиком, с его невинными творожными какашками, беззубыми улыбками, агуканьем и первыми белокурыми локонами. И, разумеется, именно это спокойно пережить Надя и не смогла.

Общения с братом не было. Никакого. Никогда. Она вообще легко до поры до времени отказывалась от родственных связей. Об этом, сами того не ведая, позаботились дорогие родители, с такой легкостью оставившие ее, как какую-то ненужную вещицу.

Очевидно, дед решил, что для всех будет лучше не сталкивать их вместе. Когда она жила на даче, Питика не привозили. Он поселялся там, едва Надю увозили к матери. Так вроде бы было спокойнее, но ревность не притуплялась, вспыхивая с новой силой, если случалось ей увидеть на веранде забытую с прошлого лета Петину игрушку или раскаляканную детской рукой яркую книжицу.

А может, они бы и подружились, хватило бы только у взрослых терпения и деликатности по отношению к подросшей девочке, понимания ненасытности ее любви. Но вздыхать с видом невинной жертвы о тяжести характера Нади было, ясное дело, легче.

Ссора

Потом произошла болезненная и оскорбительная ссора с отцом.

Ей было что-то около девятнадцати, а Пете, стало быть, пять. Вернувшись домой со своих вечерних институтских занятий, усталая и до тошноты голодная, она застала дома нежданных гостей: отца, Энэм и Питика. От усталости она даже не заревновала и не взволновалась. Зато маленький глупый Питик, увидев незнакомку, замахнулся на нее зажатым в кулачке автомобильчиком и явственно произнес: «Я тебя убью!»

– Какой добрый мальчик, – тускло прокомментировала Надя, которой только хотелось есть и спать…

– Не в пример кое-кому, – тут же отреагировала, ни к кому не обращаясь, Энэм.

Отец был чуть-чуть навеселе. Он торжественно вынул коробочку с подарком к Надиному дню рождения – мужскими часами «Ракета». Наверняка Энэм выбирала. А отец восхищался добротой и вкусом своей жены. Надя вежливо поблагодарила. Пусть будет по-хорошему. Она уже подросла и не была так легковоспламеняема, как в четырнадцать лет.

И тут бабушке пришла в голову блестящая идея: а почему бы отцу и не повоспитывать свою дочь, не сказать ей свое веское мужское слово?

– Ты бы сказал ей, Толечка, чтобы приходила домой пораньше, я глаз не могу сомкнуть, когда ее нет. Заявляется каждый раз в двенадцать, ну разве можно такое!

Ничего себе! Во-первых, не в двенадцать, а в одиннадцать – маленькая разница, во-вторых, она же на вечернем учится, и это всем известно, кажется.

– Ты смотри, дочка, веди себя достойно, будешь шляться с кем попало, ни один порядочный человек на тебя не взглянет, – начал отец нести пошлую околесицу с противными интонациями подвыпившего демагога.

– Ты за меня не беспокойся, папочка, – нежно пролепетала, на манер девочки-малышки, Надя. – Кому надо – взглянут. Взглянул же ты на Наталью Михайловну.

Отец бы, конечно, даже не заметил намека, но мачеха взорвалась:

– Она же ведет себя как законченная шлюха, Анатолий! Неужели ты допустишь, чтобы с твоей женой так разговаривали!

Надя повернулась было, чтоб возразить, что говорила она с отцом и шлюхой никого не обзывала в отличие от некоторых, но ощутила вдруг сильный удар в затылок. Она хотела глянуть, откуда свалилась на ее голову эта тяжесть, и в этот момент отцовская рука со всего размаху врезалась ей в лицо. Тут же маленький Питик вмазал ей по коленке неслабой детской ручкой с зажатым в ней автомобильчиком.

Дальше в ушах ее зазвучал многоголосый речитатив, но, что самое удивительное, она прекрасно запомнила слова каждого из участников этого дикого представления:

– Я тебя убью, – посулил братик Питик.

– Надо научить эту шваль, как с отцом разговаривать, – побуждала добрая Питикина матерь.

– Дрянь, дрянь, дрянь, – упивался свободой бранного слова отец.

– Ой, да что ж это, да как это? – причитала бабушка.

– Немедленно прекратить! – отдавал распоряжение дед.

Впервые в жизни ударенная, да еще кем! – собственным отцом – оскорбленная донельзя, вырвалась Надя из этой сумасшедшей кутерьмы.

Покинуть театр военных действий ей удалось благодаря внезапно возникшему мстительному желанию немедленно стать той самой шлюхой, назло всем этим «добрым родственничкам». Пусть тогда попоют, когда узнают, что наделали.

Она мчалась со страшной скоростью по направлению к Калининскому проспекту, на котором, как ей думалось, возможность превратиться в законченную шлюху может осуществиться проще всего. И действительно: вот она, возможность – из ресторана «Валдай» вышли пьяненькие мужички и преградили дорогу бегущей Надежде, предлагая продолжить веселье вместе.

Желание опуститься на дно жизни исчезло в один миг.

Надя легко рассекла слабых от алкогольного веселья существ противоположного пола и, пробежав стометровку так, что на физре ее поставили бы на пьедестал почета, остановилась у телефона-автомата, из которого благополучно отзвонила Иришке, жившей на Кутузовском в респектабельном правительственном доме.

Дедушка ее был какой-то шишкой в руководстве РСФСР, но Ира старичков почти не помнила: мало кто из «особ приближенных» к привилегированным кормушкам проживал полагающийся им природой долгий век, слишком велико было нервное напряжение и страх в одночасье всего лишиться, люди «горели на работе» синим пламенем.

А Иркины папа с мамой тоже удалые молодцы, отличились: развелись после двадцати лет тихой совместной жизни. Хоп – и перечеркнули все красным карандашом: ошибка, мол, вышла, дальше ходу нет. Каждый родитель причем тут же создал новую семью. Начали с чистого листа, так сказать. Отец вступил в университетский кооператив. Был он профессором и метил в академики, так что это удалось ему легко.

Маму же забрал к себе новоиспеченный муж, давно, как оказалось, о ней мечтавший. Таким образом у Ирки образовалась серьезная жилплощадь – обзавидуешься. Правда, без родительской заботы и ласки. Зато с кучей страстных женихов, готовых бежать в загс по первому свистку. Никому Ириша не верила ни на ломаный грош. Поженятся, заселятся, выгонят из родного дома, а то еще и прикончат как-нибудь незаметно (яд, удушение подушкой, утопление в ванной – читали, голыми руками не возьмешь). Жила в одиночестве и ждала кого-то настоящего, бескорыстного.

У подруги были все условия, чтобы прекрасно выспаться, если бы Надежда только могла спать. Сон сморил под утро. Пробуждение принесло новый сюрприз: под глазами у жертвы конфликта «отцы и дети» ярко чернели огромные круги. Иришка советовала отлежаться, вызвать доктора, но Надя потащилась в институт. У входа караулили поникшие дед с бабушкой. Они пришли в ужас от внучкиного лица, обступили обмякшую Надю и увезли домой – лечить, успокаивать, согревать.

О происшедшем не заговаривали. Наталья Михайловна больше ни разу не переступила порог их дома.

Маме Надя рассказала все. По телефону, ревя от незабываемого унижения и бессильной ненависти к отвратительной уродке – отцовской жене.

– Да плюнь ты, не реви. Ну, стукнул тебя твой собственный отец пару раз. Свой родной человек. Нас в детдоме лупили знаешь как! И за волосы таскали. Я все боялась, что волосы вместе с кожей отдерут. А то еще в подвал загоняли, если злостно дисциплину нарушишь. Сидишь себе одна в кромешной темноте, о мести жестокой мечтаешь. Как вырастешь большой и сильной, придешь в этот сраный концлагерь с ведром дерьма – и на бошки поганые всем, от директора до няньки. Крысы ходили прямо по ногам. Я заставила себя их не бояться. Планами на собственное светлое будущее с ними делилась. Они слушали, сочувствовали. Глазами мерцали… Нормальные ребята– крысы эти… Куда лучше людей. А это все ерунда. Не стоит слез. Из принципа не стоит. Ищи во всем хорошее.

Ничего, злее будешь. В жизни небитому нельзя. И я думаю, Толик не тебя, а меня в этот момент представлял. Ему, наверное, давно хотелось мне врезать, вот он и дорвался. Ты теперь – вылитая я в молодости.

– Как же, ты! Все говорят, ты была писаная красавица.

– И была, и есть, и буду! А ты что про себя думаешь? Уродина болотная?

– Ну, уж не красавица, во всяком случае.

– А вот это как тебе будет угодно. Хочешь считаться красавицей – будь ею, хочешь мышкой серенькой – нет ничего проще. Все зависит от твоей собственной самооценки.

Мать была волшебницей. Все у нее получалось легко и разрешимо. За это, наверное, ее так любил Шарль. Она только чуть-чуть повспоминала, пощебетала, поболтала, увела от главной темы «обида на отца» к теме второстепенной, но более важной для не осознающей пока еще своей женской силы дочери. Она и не думала утешать, но утешила, размягчила острую боль обиды.

Жизнь пошла дальше, но отец не звонил ей. Она не звонила ему. Набрала его номер почти перед самым появлением на свет Алеши, первенца. Просто захотелось – и позвонила. Хорошо, он сам к телефону подошел. Обрадовался, приехал тут же.

– Ты прости меня, деточка, – начал прямо с порога. – Я тогда выпил. Бабушка до твоего прихода все пилила, пилила: поговори с дочерью, что ты за отец. Ну, вот и поговорил.

Раздел

К тому времени те ее проблемы быльем поросли. Дела давно минувших дней. Все и так было прощено и забыто.

Все – только не мачеха.

Папа умер внезапно. Острая сердечная недостаточность. Никто не был готов. Никто не думал о смерти. Дед все повторял: «С правнуками жизнь только начинается. Чувствую себя здоровее, чем в молодые годы. Только сейчас мы с организмом друг к другу приспособились». И вдруг смерть отнимает молодого и крепкого сына, которому едва за шестьдесят перевалило, ведущего размеренный здоровый образ жизни. Тут-то дед и повернулся лицом к дороге вечной, тут-то и стал потихонечку прощаться со всем земным.

Первым его шагом стало оформление завещания. Ему хотелось справедливо решить вопрос с дачей. И внучка, и внук имели на нее равные права в глазах любящего их старика. Однако он прекрасно понимал, какая пропасть лежит между ними: замкнутой, одинокой изначально девочкой и обласканным всеми (кроме старшей сестры) своевольным сорванцом.

Надо было поделить родное гнездо так, чтобы никто не поминал его с обидой. Участок поделился легко: дом стоял посередине. Земли каждому при разделе досталось по пятьдесят соток. Дед реконструировал дом. Получилось так, что весь он стоял на Надиной территории. Ей достался просторный, отлично благоустроенный первый этаж: двадцатиметровая терраса, кухня, три спальни, огромная общая комната, две маленькие душевые с унитазами – дед переоборудовал их из одной приличной по размерам ванной, настаивал, что на большую семью требуется больше «удобств». На второй этаж раньше поднимались по крутой неудобной лестнице, которую дед разобрал, вернее, почти разобрал, так, чтобы детям не удалось залезть, после того как трехлетний Алеша свалился, не одолев последнюю ступеньку, и сломал себе запястье. После этого второй этаж надолго стал табу. Там хранился всякий хлам, стройматериалы, но при желании благоустроить его можно было не хуже, чем нижний этаж. К тому же наверху имелись замечательные большие лоджии, предназначенные для сна в периоды июльских душных ночей.

Весь второй этаж доставался Питику. Последние недели своей жизни дед занимался строительством отдельного входа во владения внука. Успел поставить забор, позаботился об отдельном подъезде с другой стороны участка, оформил все документы по разделу и дарственные: хотел передать все при жизни. Оставалось построить новую лестницу на второй этаж с Петиной стороны. Он намеревался пристроить сени к глухой стене дома, возвести лестницу, прорубить дверь.

Надя так и не знала, закончил ли дед эти работы. В глубине души она считала, что вся эта возня с домом и свела деда в могилу, и не могла простить его смерти все тому же братику Питику. Ведь он обязан был отговорить старика от этой затеи, не нуждался парень в этом имуществе. Но разве он способен думать о ком-то, кроме себя! Надя, кстати, предлагала деду завещать все Пете, а они, мол, с Андреем купят себе сами участок земли и выстроят себе новый дом. Но дед обижался, замолкал, отворачивался, как маленький.

Питик же к тому времени благополучно пребывал в Германии. Он очень рано женился (в пику сильно достающей матери, на которую он, став подростком, частенько жаловался Наде, не подозревая о злорадстве, расцветавшем в этот момент в ее душе). Семейство его жены давно задумало эмиграцию. В назначенный срок уехали все и «примкнувший к ним» Питик. Наталья Михайловна выходила из себя, не зная, кого проклинать раньше: гадов-немцев, зачем-то отбирающих чужих сыновей, подманивая их сладким куском, или евреев, в чью семью попал Петенька по детскому неразумению, которые только и ждут, как бы отнять у кого самое лучшее, самое дорогое.

То, что именно в Германии московский лоботряс Петя (непонятно в кого пошедший, ведь и папа, и мама были трудягами до мозга костей) начал активно и успешно учиться, одинокую вдову не утешало. В последнее время она делала частые попытки сблизиться с Надей, звоня ей, жалуясь на оставленность и безысходность.

«Ну вот, теперь ты знаешь, что такое быть навсегда одной», – думала Надя во время этих никчемных разговоров.

Она-то в отличие от мачехи не забыла, какое слово та адресовала в ее адрес, спровоцировав ссору с отцом.

За два года европейской жизни Питик с женой лишь раз прилетали в Москву на неделю и дружно ужасались: «Ах, как мы могли здесь раньше жить! Ах, здесь такая помойка!»

Вероятно, Питик когда-то завидовал парижской Надиной маме, парижским каникулам сестры. И вот он тоже европеец. «Ах, уберите от меня подальше картину этих ужасных нравов».

По всему выходило, что русские дачные сезоны Питик с семьей явно не планировали. Во всяком случае, в ближайшем будущем.

Ладно, дед сделал, как считал нужным, правильным. Пусть будет так. Остается только привыкнуть к изменениям и к мысли о том, что теперь она за все отвечает, что придется вникать во всякие неведомые прежде мелочи.

Дел явно ждет ее немало. Ну и отлично.

«Вот моя деревня, вот мой дом родной…»

Безлюдье

Бетонка кончалась у соседнего участка. До собственных ворот надо было проехать по обычно хорошо утрамбованной глинистой дороге метров пятьдесят. Но сегодня Надя не решилась съехать с бетонки: дорогу за ней сильно развезло предыдущими дождями, забуксуешь – и подтолкнуть некому. А, ничего. Оставить машину вполне можно и вблизи соседей – кому она помешает в ноябре!

Она вытащила сумку с компьютером, рабочие материалы, одежду и кое-что случайное из еды, на первое время. Потом, отдохнув, освоившись, потихоньку перетащит все остальное. Навьючилась до предела. Сто шагов до своей калитки ковыляла целую вечность. Из-за прилипающей к ботинкам глины ноги разъезжались, сделались тяжеленными.

Замок отсырел и никак не поддавался ключу. Дед-то на зиму надевал на все замки полиэтиленовые мешочки, заматывал их. Надя раздражалась, считала это плюшкинством: ну, заржавеет замок, выбросим, купим новый, к чему эти уродливые пакеты. Сейчас вот поняла к чему. Сколько ни ковырялась ключом – результата никакого. Пальцы замерзли. Ключ сделался ржавовато-влажным после многократных попыток заставить замок выполнить свое важнейшее предназначение – открыться законному хозяину.

Ну, что? Через забор лезть? Не выйдет. Слишком высоко. Да с ее-то ловкостью. К тому же ноша непосильная. И назад как потом? Тоже через забор?

Место, к которому стремилась, чтобы обрести покой, родное, уютное и доброе, впервые показалось опасным, отторгающе холодным. Как же пустынно здесь, одиноко! Ни одной живой души вокруг. Голые деревья на безлюдных участках, домики в отдалении, словно погруженные в сон. Никого! Вот тебе и опыт самостоятельной жизни. Вот тебе и независимая бизнес-вумен. Замок даже отпереть не можешь. Ну, что делать? Назад ехать? Надо же, из-за такой ерунды ломаются ее планы, которые совсем недавно в мечтах выглядели так романтически-достойно и назывались «обдумать все наедине и поработать на лоне засыпающей природы».

Но оставаться одной в городской квартире после того раза? Нет уж! В таком случае бери себя в руки и справляйся с этой мелкой неприятностью.

И тут же победа здравого смысла принесла положительный результат: Надя вдруг обнаружила на тяжелой связке ключ, очень похожий на тот, которым двадцать минут безуспешно орудовала. С его помощью замок открылся мгновенно.

Вот так-то, дорогая моя. Хороша же ты, если даже в такой ерунде зависишь от посторонней помощи. Привыкла зависеть. И ничуть этим не тяготилась. Ну, что ж! Попробуй иначе.

Она подхватила все свои пожитки. Тяжелый холодный замок тоже решила отнести в дом: запираться тут не от кого, а ему, бедняге, не мешает подсохнуть. Уезжая, обязательно замотает его пластиковым мешком, как это делал дедушка.

Дорожка к дому совершенно заросла пожухлой теперь травой.

«Приду в себя и определю фронт работ на весенне-летний сезон, пусть мальчишки приобщаются», – бодренько планировала Надя, вдохновленная первой победой.

Домашние хлопоты

В доме было холодно и могильно-сыро. Значит, надо натаскать из сарая много-много дров, протопить обе печки, камин. Целый день поддерживать в них огонь. Тогда ночью станет тепло. И опять подумалось: «А я ведь никогда не растапливала печку сама. Дед, Андрей, мальчишки, бабушка запросто – только не я. Смотреть на огонь любила, часами вглядывалась в его блики. Все казалось так просто, чему тут было учиться». Но сейчас вспомнились эти постоянные байки про угарный газ, про то, что главное – не забыть открыть трубу. Так, что ли, ее открывают? И есть ли она у камина? И закрывать задвижку можно, только когда прогорит последний уголек, иначе угоришь, уснешь и не проснешься. Вот как! Оказывается, память прячет про запас даже слышанное краем уха и выдает в нужный момент. Очень мило с ее стороны.

Хорошо еще, что дров стараниями деда было заготовлено на несколько лет вперед. Теперь главное – по-быстрому из дома в сарай с двумя пустыми корзинами, из сарая в дом – с полными. Скоренько, четко, на автопилоте: туда-сюда, туда-сюда.

Через несколько пробежек показалось, что и печки топить вовсе необязательно – и так жарко. Но она продолжала носить и носить березовые полешки. Запасалась основательно, чтобы зажить, наконец, в пустом доме по-человечески, по-хозяйски.

Печки словно только и ждали внимания к себе: растопились с первой попытки, загудели. Она разожгла огонь и в камине.

Настало время передохнуть.

Ей казалось, что весь день прошел, а она только и успела, что натаскать дров и развести огонь. Однако часы показывали всего лишь двенадцать. Значит, многое еще можно успеть. Надо вытереть повсюду пыль, приготовить себе постель, включить отопительный котел, чтобы можно было принять душ, попить чайку и тогда уже – за работу.

Уборку начала с веранды и тут только заметила, что лестницу на второй этаж дед так и не успел ликвидировать, хотя перила уже были сняты. Она попробовала подняться на несколько ступенек. Лестница закачалась под ногами. Скорее всего, дед демонтировал сооружение настолько, что лишь внешне оно выглядело лестницей, но назначение свое выполнить уже не смогла бы. Ладно, остаток работы без труда выполнит Андрей, мальчишки помогут. Или оставить все так, как есть, ничего не менять? Укрепить, уставить горшками с растениями, будет на веранде такая высоченная цветочная гора. Точно! Зря только дедуля тратил свои последние силы на эту махину. Лестница отличалась невероятной высотой: потолки на первом этаже почти четыре метра, а построили ее без пролетов: снизу вверх по узким и очень высоким ступенькам приходилось не подниматься, а карабкаться. Из-за этого тогда маленький Алеша не удержался, скатился кубарем сверху. Сломанная рука была еще минимальной ценой такого падения, все могло бы кончиться гораздо хуже.

И все-таки было ужасно интересно, что теперь там, наверху. Дед затевал какую-то серьезную звукоизоляцию между первым и вторым этажами, чтобы «верхние» не мешали «нижним», хотел как-то по-иному разгородить комнаты.

Надо будет все же рискнуть, подняться по разъезжающимся ступенькам, заглянуть внутрь, если дверь – еще дверь, а не декорация.

Но эту попытку можно предпринять через пару дней, пока же следует успеть обжиться в собственном пространстве.

Она как раз собиралась заварить себе чайку, когда позвонил муж.

– У нас жарко. А у вас? – раздался веселый энергичный голос из дальних далей.

– А у нас тоже! – гордо прозвучало в ответ.

– Наша делегация интересуется: тебе одной не страшно?

– Не страшно и не скучно, потому что некогда.

– Ну, вот и молодец! Отдыхай от нас пока.

– Андрюш… Ты знаешь что? Ты позвони мне еще сегодня, а? Вечером.

– Когда стемнеет? Все ясно с тобой. Ладно, позвоню, заяц, не дрейфь! Как раз в тот час, когда из старых заветных щелей приготовятся выползать привидения, заверещит твой мобильник, и из него вылезу я, как грозный повелитель духов. Они испугаются и разбегутся.

– Ты только не надо так, – в душе зашевелился какой-то детский первобытный страшок. – Ну, зачем пугаешь? Я об этом как раз даже и не думала. Осень, скоро зима. Все съехали. Привидения вслед за хозяевами в город подались.

– Вот и умница. Правильно рассуждаешь.

Чаепитие

Уфф! Вот теперь можно и почаевничать.

Чаепитие – это ритуал особый, священный, можно сказать. Это обед разрешается наспех, это ужин рекомендуется «отдать врагу», но «чайку попить» – это понимать надо! Вековой уклад за этим стоит, и горе тому, кто посягнет!

Именно с чаепитием связаны у Нади некоторые заграничные потрясения.

В Лондоне, гостя у своей английской коллеги, Надя была поставлена в известность, что в пять у них будет чай. Знаменитый пятичасовой чай у настоящей родовитой англичанки, в доме с традициями, на стриженой лужайке под вековым дубом! Наконец-то! Сбылось! Теперь она узнает, как надо по-настоящему! И дома у себя так же организует, и станет им еще вкуснее чаи гонять, потому что изысканно все устроится.

Надя сидела на лужайке за мраморным столиком с витыми чугунными ножками и ждала, когда столик будет заставлен необыкновенными яствами, полагающимися к английским чаям.

Фантазия отказывалась ей помогать.

К счастью или к несчастью, но ожидание длилось недолго.

Фарфоровые легонькие чашечки с блюдечками, серебряные ложечки, даже чуть-чуть стертые от столетнего пользования, что придавало им особый шарм, чайник из того же сервиза, что и чашки, сахарница. Хозяйка аккуратно разлила чай, кивнула – начинай.

Ух ты! Ах ты! Все мы космонавты! А с чем чай-то? Неужели так вот прям и пить? Просто чай без ничего! Вот беда-то разбеда!

Нет, ну, конечно, чай душистый, золотистый (из пакетика, кстати, Надя углядела в чайнике два нитяных хвостика с бумажками), но разве ж это чай, когда без ничего?

Она, конечно, попила: глоточек – и беседа, вопрос – ответ про погоду летом и зимой в Лондоне и Москве. Но больше уж в пятичасовых чаях лондонских не участвовала.

В Италии все пьют кофе, а также минералку и соки. Чай там не в ходу. А Надя как-то, забывшись, попросила в гостях именно чаю. Хозяйка растерялась, засуетилась:

– Сейчас, сейчас!

Трудно представить, но в доме не было чайника! Кофейников сколько хочешь, кофемолок, кофеварок, чайника – ни одного.

Воду поставили греть в маленькой кастрюльке. Хозяйка всыпала в кипящую воду чудом нашедшийся на кухонной полке чай – и его варить!

Mamma mia! Святотатство какое!

Сваренный чай гордо слили в термостойкий стеклянный кувшин с красной крышкой и радушно предоставили Наде: пей не хочу. Пришлось, а куда деваться.

Настоящий чай по-русски – это вот что.

Это, во-первых, спросить у каждого из присутствующих, какой именно чай он будет. Просто черный? Черный с бергамотом, с мятой, с мелиссой? Зеленый? Белый? Травяной? С лимоном? Медом? Вареньем?

Каждому завариваешь в отдельном чайничке по изъявленному желанию. Накрываешь стол!

В Надиной семье хранится трофей из прошлого: книга для молодых хозяек незабвенной Елены Молоховец. Выходит дворянская барышня замуж и становится молодой хозяйкой. Все должна понимать, во всем разбираться, все уметь и всюду поспевать: сколько чего выделить прислуге для приготовления обеда, какие продукты требуются для пирогов, а какие – для котлет, чтоб кухарка не надурила молодую жену и не потребовала для щей на семью из двух человек пуд говядины.

Так вот, госпожа Молоховец рекомендует: если к вам внезапно нагрянули гости (вы их не ждали и не готовились специально) и у вас ничего нет для обеда или ужина – не горюйте!

В этом случае вполне пристойно предложить визитерам просто чаю. К чаю следует подать: икру, семгу, севрюгу, окорок, буженину, сыр. Несколько вазочек с вареньем, какое есть, само собой.

Гости не обидятся, поскольку прекрасно понимают, что явились неожиданно.

Вот он, чай русский!

Даже в самые лютые перестроечные моменты к чаю у них что-то было. Иначе – что ж это за жизнь, если и чайку не попить от души. И разве одна чашечка – это «попить чай» называется?

Чай нужно все время подливать. И закусывать. И опять подливать.

«Московский водохлеб» – так ее с детства называла бабуля. И скольких еще московских чаепитчиков так называли, любя, испокон веку?

На даче чаи готовятся особенные. Тут в стеклянных банках хранятся сушеные травки и фрукты, вишневый и смородиновый лист, ромашка, мята.

Надя кидает по щепотке всего в ополоснутый кипятком чайник, добавляет для бодрости любимого зеленого чайку, заливает кипящей водой.

Запах идет неописуемый!

Теперь – закусочки: колбаска, сырок (икру, извините, не захватила), малиновое варенье из необъятных бабушкиных запасов, пряники мятные, мармелад «лимонные дольки». Ну, вот, вроде можно и порадоваться, передохнуть, насладиться.

Жаль только, угостить некого.

«Дорогая редакция! Помогите!»

Настала пора приниматься за порядком надоевшую журнальную работу.

За свои трудовые годы она, благодаря своим читательницам, узнала столько жгучих женских тайн, столько печальных и неразрешимых коллизий, что казалось, если и есть в мире человек, у которого все идет по-нормальному, то это она сама.

Во всяком случае, до недавнего времени Надя так и думала и даже чуть-чуть завидовала тем, с кем происходит нечто «из ряда вон».

Хотя обычно происходило все чрезвычайное по элементарной глупости или идиотской неосторожности.

Или по отсутствию уважения к себе.

Или из-за дефицита любви и ласки.

В какое письмо ни глянь, все о том же.

«Дорогая редакция! Помогите! Вышла я замуж по любви. В доме все есть, что ни пожелаешь. Жить бы да жить, но муж бьет меня. Никогда невозможно угадать, как это начнется. Как гром среди ясного неба. Убежать невозможно – он сильнее, к тому же я слабею от страха. Просить о пощаде тоже нельзя, он только звереет от этого.

Когда я думаю, что вот, еще удар, и меня не станет, он падает на колени, молит простить, говорит о любви. Раньше я верила, что вот, это кончится и больше никогда не повторится. Прощала его. Любила. Сейчас любви нет.

Я желаю ему самого плохого, что только может быть. Мечтаю, чтоб он заболел неизлечимой болезнью и долго мучительно подыхал. Тогда бы настала моя очередь изводить его.

Мне некуда уйти. Я живу на его деньги, целиком зависима от него. Когда-нибудь я изловчусь и убью его. Но мне этого совсем не хочется. Мне хочется только, чтоб у меня было где жить и работа любая.

Куда мне деваться?»

Наде не терпится написать одно только слово: «Беги!!!!!!»

Беги от него, дорогая подруга. Никогда он не остановится, и нет на него суда, а на тебя найдется, если ты и вправду дойдешь до убийства.

В любой цивилизованной стране уже давно существуют приюты для жертв домашнего насилия. Кров и еда предоставляются бедным беглянкам бесплатно, им помогают подыскать работу, пристраивают детей в детские сады.

Мужа и близко не подпустят. И в случае развода платить он будет всерьез за свои мальчишеские шалости.

Мы еще недоцивилизовались. Нам еще расти и расти.

Умный предусмотрительный мужик у нас – он ведь как? Квартиру запишет на маму, дачу на папу, машину на тетю – хрен те, любимая женушка, достанется в случае чего. Так что терпи, пока я с тобой. А нет – и не надо, другую найдем, помоложе и покраше. А что с тобой будет – не мое это дело.

Надя обстоятельно объясняет права и перспективы, советует не терпеть и не надеяться, искать способы самостоятельного существования. Советует также для самообороны купить электрошокер и держать всегда при себе – поднимет любимый мужчина шаловливый свой кулачище, а ты ему в бок успокоительное – бззззззззз.

Пусть отдыхает.

Вряд ли редактор этот совет пропустит, но Надина совесть чиста: посоветовала от всей души.

Едем дальше: «Я обнаружила, что муж мне изменяет. Доказательства неоспоримые. Несколько раз он не приходил ночевать домой. Правда, звонил, предупреждал, что тяжелый больной поступил, не может отойти.

Он врач, весьма успешный. Я, конечно, верила и оставалась совершенно спокойной. В семейной жизни у нас полная идиллия: мы живем мирно, растим двоих детей, оба работаем, уважаем друг друга. У меня не было никаких оснований подозревать его в изменах, мне это даже в голову не приходило.

А тут после очередного «тяжелого больного» он приходит домой без портфеля. Портфель ему подарила я на наш юбилей: десятилетие совместной жизни. Очень красивый, дорогой, обращающий на себя внимание.

Я думала, он оставил портфель на работе, забыл от усталости. Не стала даже спрашивать. И он ни словом не обмолвился. На следующий день домой позвонили. Мужчина какой-то попросил мужа. Я ответила, что он на работе.

– А вы – жена? – спрашивает.

– Жена.

– Тогда и с вами можно вопрос решить. Я его позавчера на машине подвозил, он выпимши был и портфель свой забыл у меня. Могу вернуть.

– Вы уверены, что его подвозили? – спрашиваю. – Он вообще-то не пьет. И был в ту ночь на дежурстве в больнице, не мог он никуда ездить.

– Конечно, уверен, что его вез. Телефон-то ваш? И портфель коричневый кожаный его? На нем еще внутри фамилия, имя, отчество выгравированы.

Все совпадало, но как-то не верилось.

– Так что? Вернуть портфель или как?

– Верните, пожалуйста, – прошу.

– Только это не бесплатно будет, – предупреждает он.

– Ну, хорошо, сколько же вы хотите? – спрашиваю.

Я подумала, что вот выкуплю портфель, верну мужу и спрошу заодно, куда это он ездил от тяжелого больного, да еще «выпимши».

Но этот шоферюга назвал такую цену за возврат, что я просто диву далась – тысячу долларов!

Я ему сказала, что портфель сам стоил четыреста и это очень дорого.

– Почему же дорого? Ваш мужик хвастал, что за операцию десять тысяч баксов и выше берет. Или врал?

Я просто обалдела. С одной стороны, да – мой муж делает дорогостоящие операции, возвращает людям слух. С другой стороны – чтобы он, пьяный, хвалился какому-то шоферюге. Это совершенно на него непохоже.

– Знаете, – предлагаю, – позвоните лучше мужу. Раз вы нашли его портфель, там должны быть его визитки. Он пусть сам и разбирается. Я не могу лезть в его личную жизнь.

– Да, – говорит водитель, – визитки я и нашел, потому с вами сейчас разговариваю. Удивительная вы женщина, таких не встречал. Я вам глаза пытаюсь открыть, а вы о муже печетесь, все о нем с уважением. Тогда слушайте: я его от больницы и вез. Он сильно поддатый был, поэтому свою машину на стоянке оставил. Так сказал. А ехал он «под бочок к тепленькой бабенке». Его точные слова привожу. Я вообще пьяных не люблю. А этот ваш детьми хвастался, а к бабенке шляется. Хотите, я вас к той бабе отвезу, сами все узнаете? Он бумажник забыл, так я с ним до квартиры поднимался, она нам открывала, швабра бесстыжая.

Он мне выпалил адрес, код подъезда, этаж.

– Вот, – говорит, – бесплатно отдаю ценную информацию. Просто из сочувствия к хорошей женщине.

И я это все сразу запомнила, хотя была раньше уверена, что у меня память плохая на цифры и тому подобное.

Я опять повторила, чтоб звонил он мужу. Видимо, дозвонился, потому что вечером муж вернулся домой с портфелем.

Таким образом, все подтвердилось. И пьянство, и бабенка, и то, что ведет он двойную жизнь, и то, что тысячу долларов не пожалел, лишь бы все осталось шито-крыто.

Сейчас мне необходим совет совершенно постороннего человека, поскольку поделиться своей бедой с подругами не могу, им в любом случае не нужно знать об этом, а с мамой – не хочу, ей ни к чему лишние огорчения, пока я сама для себя все не решила.

Так вот мой вопрос: как вы советуете мне поступить? Поехать по адресу этой женщины, когда у мужа обнаружится очередной «тяжелый больной», или, поскольку в нашей семейной жизни все идет без изменений, оставить эту информацию без внимания и постараться жить дальше, как прежде?

Я думаю о детях, о семейной стабильности в первую очередь. Но и не хочу в один прекрасный момент оказаться перед фактом беременности этой «бабенки» и ухода к ней мужа, тогда как я вполне могу сейчас пресечь их отношения. Мужу есть что терять в случае разрыва с семьей».

Наде вполне понятно, что автор письма – женщина сильная и мудрая.

Ей просто надо было выговориться, тяжело держать в себе обломки воздушного замка – идеализированного представления о несокрушимости созданной семьи.

Она все решит сама. У нее достаточно ума и такта для этого.

Вот так и напишем: «Вам предстоит принять решение самой.

Есть мужчины, которые нуждаются в постоянном утверждении своих мужских качеств и возможностей.

Для таких – одной женщины мало. При этом им могут быть близки семейные ценности и семью они будут ставить на первое место в своей жизни.

Бывает и другое. И в жизни однолюбов случается роковая любовь, способная разрушить прежнюю семью.

Вам важно понять, о чем в вашем случае идет речь.

Мне кажется, что тут нет большой и светлой любви, раз человек говорит шоферу о «тепленькой бабенке» и едет к этой бабенке пьяным.

Возможно, для вашего мужа это способ разрядиться, расслабиться после тяжелой операции или другого подобного напряжения.

Пусть это далеко не лучший способ расслабления, но он таков, какой оказался. И это можно или принять, или отвергнуть – решать вам.

Что касается визита к этой даме, может быть, стоит как-нибудь незаметно взглянуть на нее. Тогда сердце вам подскажет, о серьезных ли отношениях идет речь или о пустяке.

Главное – взвешенный подход. Вы сейчас – в выигрышной позиции. Ваш муж не знает о том, что знаете вы. Вот и постройте игру так, чтобы оказаться победительницей, а не проигравшей».

Легко, конечно, советовать, а что бы ты сама сделала в подобном случае? С ума бы сошла, ясное дело.

Скандалище бы закатила с воплями и ревом на всю вселенную.

Из дома бы выгнала к чертовой матери. За вранье и двойную жизнь. За предательство. За подлость.

Тысячу баксов за портфель отдал, чтоб жена ни о чем не прознала! Вот скот! Это что ж получается – не верь никому, даже самой себе, если любимый человек может поступить так, как этот доктор?

Вообще-то Надя старалась не особенно проникаться чужими горестями, этот шквал просто невозможно пропускать сквозь себя, ни одна нервная система не выдержит. Но иной раз за живое все-таки задевало, и не слабо.

Так, вот что у нас тут еще, пожалуйста…

«Дорогая редакция! Я пишу в ваш журнал в первый раз в жизни. Но я его все время читаю, особенно интересно читать советы Надежды. Передайте ей, пожалуйста, мое письмо. Мне очень нужен ее совет.

Дорогая Надя! Только ты одна меня поймешь! Ты всем так правильно всегда советуешь. Мне четырнадцать лет.

Когда мне было двенадцать, мы жили летом на даче, и там я влюбилась в одного мальчика. Он очень красивый.

Ему было пятнадцать. Я сказала подруге, что очень его люблю.

Она сказала, что у меня нет никаких шансов на него.

Я ей сказала, что ну и пусть, я его все равно люблю больше всего на свете и всю жизнь буду любить.

Потом через несколько дней мы все играли в волейбол, и он после подошел и стал со мной разговаривать. Сказал, что я хорошо играю. Я ему сказала, что он тоже хорошо играет.

Потом он меня спросил, кого я люблю слушать. Я ему назвала свои любимые группы. Он сказал, что это все дрянь, что у меня плохой вкус. Но что меня стоит повоспитывать. В общем, мы долго с ним разговаривали о многих вещах. У меня сердце внутри дрожало.

Рядом шла моя подруга, но он на нее не смотрел. Он только сказал просто так: «Третий лишний». Она все поняла, что это на ее счет, и очень обиделась.

Потом она пришла ко мне и сказала, что он очень плохой человек и чтобы я с ним не дружила. Но я даже засмеялась. Как это я не буду с ним дружить, если я его люблю. Я для него на все готова. Она сказала, что это очень глупо, когда любишь, не зная кого. Я думала, что она это от зависти. Я б тоже завидовала, если б он с подругой начал, а не со мной.

Потом на следующий день мы с ним встретились. Маме я сказала, что пойду на волейбол.

Но мы с ним пошли на речку и там стали целоваться. У меня это было впервые в жизни, но он ни о чем не догадался, я очень старалась. Он говорил, что я классно целуюсь, что у меня большой опыт в этих делах, сразу чувствуется. И еще сказал, что я здесь самая классная.

Я ему сказала, что люблю его, а он меня любит? Он сказал, что ответит, только когда проверит мою любовь, а то женщинам верить нельзя, они всегда врут.

Я сказала, пусть проверяет. Он тогда велел мне раздеться. Я разделась совсем, он меня гладил. Я стеснялась быть голой, но делала вид, что я очень опытная и с этим у меня не проблема.

Но я должна была довольно рано идти домой, потому что у меня очень строгая мама. Она может даже побить за опоздание. Я ему сказала, что у меня мама строгая и надо домой, и он сказал, продолжим завтра.

Дорогая Надя! Ты, конечно, представляешь мое состояние. Я не спала всю ночь, думала только о нем. Думала, что если он потребует доказательств, то я прыгну с вышки. Она очень высокая, и мало кто осмеливается. Всю ночь себе представляла, как прыгаю, прыгаю, прыгаю.

Назавтра мы пошли вместе со всеми купаться, но потом убежали к нему, потому что у него родители днем уезжали в Москву на работу. И там у нас было все. Мне было больно, но я ради него вытерпела. Говорят, что если в первый раз, то должна быть кровь, но у меня никакой крови не было. Я была очень рада, потому что боялась, что, если будет кровь, он поймет, что никакая я не опытная и никому до него нужна не была.

Так мы стали каждый день встречаться».

Надя оторвалась от письма, чтобы в очередной раз подбросить поленьев в камин. Да и история-то стара, как мир. Можно перечислить несколько распространенных вариантов развития событий. Например, забеременела, маме сказать нельзя, строгая, что делать?

Хотя, стоп. У нее, пославшей это слезное письмище в редакцию, «это» было два года назад. Если что и возникло, то рассосалось. Ну, тогда расстались, потерялись, она до сих пор любит, что делать, не знает.

А мальчонка сволочной, похотливый. Получил живую игрушку и тешится вдоволь, поганец. Крутого изображает перед двенадцатилетней дурочкой.

Что же делать с ними? Неужели маленьким девчонкам надо, чтобы жизнь извозила во всей имеющейся грязи, чтоб обрести хоть какой-то опыт, чтоб хоть каплю понять?

И где у них всех отцы? Мать – строгая. Ладно. А где отец-то? Был бы больше времени с дочерью, разговаривал, дружил по-настоящему, интересовался каждой мелочью, и не тянулась бы девчонка в объятия «юного натуралиста».

Так, а у нас тут вот что. Еще один, не предусмотренный Надеждой вариант.

В качестве доказательства любви Ромео потребовал, чтобы девчонка удовлетворила всех его дачных приятелей у него на глазах. После своих жертвенных подвигов бедняга подцепила «гадость». К счастью, у той самой завистливой подруги отец был гинекологом. У него долго и тайно от родителей лечилась. Тем не менее ждала следующего дачного сезона, чтоб вновь доказывать свою любовь. А он не приехал: родители услали за границу учиться. Но этим вот летом приезжал и как-то так смотрел мимо. Не узнал? Или – неужели – забыл? А то – и разлюбить ведь мог!

Забыл или разлюбил? И можно ли кому-то после такого верить?

Всего Надиного жизненного опыта не хватило, чтобы ответить на эти душераздирающие вопросы. Главное, девица-красавица самой себе врет.

Письмо в журнал – это самой себе доказательство, что обманутая, хорошая, маленькая.

А – не обманутая. От письма такой похотью веет, что трудно поверить в версию обольщенной невинности и слепой доверчивости.

Это не вопрос в девичью рубрику. Это мемуары. И почему редактор пометила это письмо как очень важное, требующее обязательного ответа? Девочке требуется медицинская помощь, психиатр.

А она должна пустить в печать эту историю и всерьез отвечать на нимфоманский лепет. Ну и о’кей. Значит, дело не в ее ответе, а в тексте письма. Клубника садовая, высший сорт. Налетай, девчонки, кто еще не пробовал. Все можно, никто не заругает. Поймут и посочувствуют.

Надя принялась тюкать ответ жертве разврата. «Научись уважать себя… Не ты должна доказывать, пусть доказывают тебе… Все еще будет, все впереди…»

Вот ей тоже все сулили – все у тебя впереди, все впереди. А по сути– что впереди-то? И если впереди никакой маячок не мигает, то что позади?

Нет, стоп, что за гон пошел дурацкий… Она работает. У нее все хорошо. Дети любимые. Муж – друг лучший. Ну и нечего, нечего.

Работа шла. Хотелось расправиться с журнальной обязаловкой поскорее, чтобы заняться заветным: дневниками бывших ее соседок.

Вот только сейчас, через несколько лет после их ухода в мир иной, узнает Надя, что с ними было до того, как они превратились в вечных старушек.

Сумерки

Недолгий осенний день завершался. Брезжили зыбкие сумерки.

Надо бы из последних сил сходить забрать из машины оставшиеся продукты, но вместе со сгущающимся мраком подкралась к сердцу тревога и даже сожаление: не зря ли потащилась она одна в такое время в безлюдный дачный поселок?

Такого она еще никогда в своей жизни не испытывала: бояться чего-то непонятного там, где обычно всякие страхи и тревоги мгновенно отступали, стоило ступить за ворота и увидеть родные окошки.

Сейчас в голову полезли неясные страхи, предупреждающие телевизионные сюжеты. Время сейчас такое… Всякое происходит…

Нет, не пойдет она за своими коробками, перебьется тем, что есть в доме, а завтра с утра посмотрит – оставаться или драпануть назад, в город, если уж страх возьмет за горло.

Да и что город? Чем поможет город, как рассеет ее тревогу? Пусть там люди. Но от них-то она и мечтала уехать, скрыться, сбежать. После того что произошло именно в родном городе, да что там в городе – в родном доме, не очень-то хочется оставаться одной на своем этаже московской квартиры. Понять бы, что от нее хотят, кому и в чем она помешала.

Хоть бы те мужики, что заявились тогда в их дом, сказали ей лишь слово, ниточку бы путеводную дали, намек какой!

Черный ход

«Теть Надь, к вам дяденьки!»

Коммуналку у них на втором этаже расселил обладатель немалых средств: шесть квартир пришлось приобрести для прежних обитателей ради права владения будущими хоромами. Затеялся грандиозный ремонт.

Надя ждала, когда появится покупатель первого этажа. В этом случае их дом мог стать великолепным особняком на три семьи. Отремонтировали бы все вместе фасад, заказали бы кованые ворота, привратника наняли бы, как в добрые старые времена… Пока же внизу бурлила жизнь во всей ее первозданности: переругивались коммунальные соседки, затевали бесконечные игры ребятишки.

В тот день ранней осени Надя впервые наконец решилась заглянуть в чужую жизнь: заняться старинными дневниками, доставшимися ей в наследство как бесплатное и, скорее всего, никчемное приложение к ценному имуществу– комнатушкам.

Как дед ни настаивал, почему-то душа ее не лежала к этим тетрадкам, листочкам старушкиным. Не хотелось ей быть гробокопателем. Ушли– и нет их. «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай…»

Тем более – кто они ей? Надя понимала все доводы деда, что вот если ей оставили, значит, именно ее назначили хранительницей. Он сам потому и не вникал, что завещано было не ему, а ей.

Время шло, а у нее все не находилось минуты свободной. И только когда не стало деда, послушалась его. Каждый совет теперь вспоминался как наидражайшая ценность. Что-то он знал такое, до чего ей еще жить и жить.

Вот и выбрала она тогда самую первую по датам тетрадку и пошла во дворик на давно пустующую старушкину скамеечку. Именно там, она была уверена, полагалось начинать это чтение. Но солнышко осеннее разморило, листья любимого дерева поворачивались всеми своими ненаглядными жизнеутверждающими красками, дети неустанно гомонили по-птичьи – не разберешь о чем, а слушалось хорошо.

Покой так редко случается.

Она так и не раскрыла тогда ветхую сафьяновую тетрадку.

– Теть Надь! Теть Надь! Там дяденьки! Дяденьки к вам пошли! Теть Надь! Дяденьки с черного хода к вам!

Надя не сразу и поняла, что ребятишки кричат ей. Что-то очень важное, раз бросили свои игры. Какие дяденьки? Кто к ней может пойти с черного хода?

– Вы перепутали. Это они на второй этаж, где ремонт.

Надя была расслаблена и спокойна.

– Нет, они к вам! Мы у вас на площадке прятались. А они пришли. Прям к двери. Стали отпирать! Ключами! У них ключи! А мы за вами побежали! – Дети задыхались и выкрикивали наперебой нереальную ерунду.

Надя даже сразу не поняла, что это значит: отпирать ее собственную дверь.

– Ключами, – настаивали взахлеб коммунальные птахи. – Идите, теть Надь, посмотрите сами. Хотите, мы милицию позовем?

Надя, чувствуя себя очень глупо, как первого апреля, когда шутят слишком похоже на правду, но верить мешает некий дух абсурда, витающий в атмосфере, тем не менее поднялась со скамейки и нерешительно двинулась к черному ходу.

– Нет, ребят, вы наверняка со вторым этажом перепутали, – уверяла она сопровождающих ее рыцарей правопорядка.

Черный ход был открыт настежь. У порога – горка строительного мусора. Маленькая и нераздражающая. Работают теперь аккуратно.

Надя нехотя поднималась по узким крутым ступенькам предназначенной некогда для прислуги лестницы. Ее маленькие спутники не давали ей передумать, поторапливали, твердо уверенные в своей правоте.

На втором этаже дверь в квартиру была попросту снята с петель. Слышались голоса строителей. Надя даже секунду полюбовалась мраморными полами и белыми стенами прежней убогой трущобы. Но дети подталкивали ее выше, настойчиво и уверенно, как экскурсоводы направляют неразумных туристов. Они совсем не оставляли ей надежду на покой.

Ерундовина заключалась в том, что ключ от двери, ведущей с черного хода в их квартиру, был в их семействе один на всех. Второй, дедов, она не нашла, да и не искала особо. Ключи терялись – это вечное их семейное проклятие. Надо было заказать еще, но время, время… И потом все равно – железную надо ставить. Позвонить и вызвать мастеров. Минутное дело. Главное – не забыть. А она забывала. Так и так подъезд внизу будет запираться, когда кончится ремонт. Да и жалко было трогать старинную филенчатую дверь – «родную».

Зажимая единственный ключ в кулаке, поднималась Надя на свою высоту в полном недоумении.

Дверь оказалась распахнутой настежь!

Надя, как во сне, плохо понимая, что происходит, переступила порог и двинулась внутрь квартиры. Детишки остались на площадке, не решаясь, видно, входить без приглашения.

Она сделала всего несколько шагов, когда навстречу ей из глубины ее дома спокойно прошествовали двое мужчин.

«Итээровцы», – почему-то подумалось охваченной жутью Наде.

Они и вправду выглядели как инженерно-технические работники, ИТР, сотрудники заштатных никчемных научно-исследовательских институтов, плодившихся во множестве в былые времена. Очки в пластмассовой оправе, пиджачки, клетчатые рубашки. Им бы в руки гитары – и запоют дуэтом в лад: «Милая моя, солнышко лесное…»

Но лица у этих были как у решившихся на последнее. Они совсем не таились, шли уверенно.

Не убивать ее шли – это Надя понимала. Что-то демонстрировали ей. Ненависть, что ли, свою? Силу? Какая-то страсть в них была темная. Смотрели пристально прямо в глаза и шли мимо, словно они здесь по закону, а она – пришелица незваная.

Так они и миновали ее и затопали по ступенькам, а Надя стояла, как соляной столп.

Детки заглядывали к ней и кричали: «Как вы, теть Надь? Позвать ментов, теть Надь?»

И тогда она очнулась. И пошла в комнаты, смотреть, что там.

Везде, как всегда: домашний порядок-беспорядок родной. Но в общей комнате на журнальном столе бредовым натюрмортом красовались все ее документы и украшения. Ничего не взяли. Демонстрировали свое презрение. Приказывали: «Бойся!»

Милицию и тут подключать не имело смысла.

«Что пропало? – спросят. – Ничего? Пошутили, значит, с вами. У друзей поспрошайте, кто среди них такой шутник».

Они же в милиции работают по факту. А не по страху чьему-то или шутке глупой.

Меры предосторожности

Дверь, конечно, тут же заменили. Ключи принялись беречь. Провели сигнализацию. Благоразумный сосед со второго этажа установил камеры видеонаблюдения.

У Нади в душе все же теплилось предположение, что инженеры ошиблись и пугать должны были этажом ниже. Недаром, недаром же нижний растревожился и стал осторожничать. Надя так бы и успокоилась, если бы не предыдущие сигналы. Но что она кому сделала? Кому жить помешала? Кто о ней помнит все время с ненавистью?

Она тревожилась, что и Андрей задается теперь тем же вопросом, и перестает ей верить, и ищет, за какие грехи ее наказывают. Говорит себе: «Я, в сущности, совсем ее не знаю, надо бы присмотреться получше».

Родство рвалось – вот что было самое страшное.

Родство с мужем – вещь особенная. Оно не навсегда, как с детьми, а только когда существует полное взаимное доверие.

Однако, как Надя ни блуждала в закоулках собственной памяти, выудить из прошлого нечто, способное продуцировать такую негаснущую ненависть, она не смогла.

В дачной темноте ей стало не по себе. И с чего это она решила, что здесь ее ждет успокоение? Если страх угнездился, разве он исчезнет от перемены места пребывания?

«В Египте бы исчез», – тоскливо подумалось ей.

Ведь могла бы поехать с ними. Мальчишки так звали, уговаривали. А ей хотелось, чтобы Андрей поскучал, потосковал бы, отбросил обидные ей сомнения.

Она даже подскочила от верещания телефона. Муж, как и обещал, звонил с наступлением тьмы. Ласковый, надежный, обязательный, как всегда. Отчитался о первом дне у моря.

– Алешка обгорел. Кремом мазаться отказался. А кожа-то твоя, беленькая. И упрямство твое…

Вот оно, родство! И все-то она нафантазировала, насочиняла. Ведь все идет как надо. Проживет она здесь, сколько наметила, сделает все дела, с мыслями соберется. Нервы в порядок приведет.

– Эй, ты телефон зарядить не забудь! Подзаряжалку-то захватила?

– Батарейка полная. И все взяла. Проверила специально.

– Ну, тогда до утра? Спокойной ночи?

– Тогда до утра!

Страх пропал. Надя снова чувствовала себя вольно. Принялась стелить постель, устраиваться на ночь. Проверила, заперта ли дверь дома. А, кстати, где подзаряжалка? Рыться было лень, но, пощупав сумку, она ощутила там твердые рожки.

На месте. Эх, зря сразу замок на калитку не повесила. И отмахнулась от дурацкой мысли: кому надо – перепрыгнет. Или просто – энергично пнет, и все дела.

Кому все это надо?

Мачеха

Вроде на сегодня все дела переделала. Надо взяться за то, что все время откладывала, противно становилось даже планировать такое. Но никуда не денешься. Вот ты одна, в тишине, никто не отвлекает. Возьми-ка лист бумаги и выпиши все имена, которые могут так или иначе вызывать твое подозрение. Кто может держать обиду на тебя? Кого могла обидеть ты?

Надя уселась по-турецки на кровать, подоткнула себя перинкой, принялась записывать. Начинать надо с первых попавшихся имен, просто что в голову придет, потом рассортирует.

Итак, допустим, Энэм.

Допустим, обижена на нелюбимую падчерицу. Скучает тотально, хронически. Делать абсолютно нечего, живет одна, на пенсии.

Мужа нет, а сын далече. Сил высвободилось – уймища.

«Рок-н-ролл жив, а семья уже нет…» Придумывает занимательные способы изощренно поизводить просто от нечего делать.

Кстати, а как она живет на свою дохляцкую пенсию? Любимый сын Петька вряд ли матери помогает. Эгоиста вырастили общими усилиями.

Ничего они такого на очень черный день с отцом не нажили.

Квартира, машина. Квартира страшноватенькая, хрущевских времен трехкомнатная распашонка, сто лет без ремонта. Машина «Жигули». «Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать», как говорится.

Стало быть, живет на одну пенсию? Но это – полная нищета! Если еще учесть квартплату, то что на пропитание остается?

Что ж это она раньше о таком не задумалась, психолог великий! Человек бедствует! Нравится не нравится, а бедствует не чужой ей человек. И, конечно, мысль об Энэм как о зачинщице всех этих ужасов нелепа. Не такой она человек. Может ляпнуть обидную чушь, и это все. Не затейница она, не хитроумная выдумщица.

Звонит ей, все пытается как-то сблизиться. Прямодушная слишком для таких поганых дел. И цель?

Нет абсолютно никакой цели.

Питик

Смотрим дальше. Питик.

Допустим, по старой балбесовской памяти попросил кого-то из развеселых московских друзей побаловаться, попугать почти родную сестру.

Может, обиделся, что не ему первый этаж достался? Как Каин на Авеля? Почему бы и нет? Ну, не из-за этажа, а еще на что-то, чего она не знает? На высокомерие и холодность ее, к примеру. Мать ему, допустим, нажаловалась на Надино обидное невнимание? Пусть теперь побоится!..

…Бред какой-то! Петька веселый. Не мелочный. Опять же, схамить может по дурости своей молодой, но чтоб такое!

Да и у каких друзей терпения хватит так методично изводить? Они ж теперь все практичные. Задаром и не чихнут, если кому их чих понадобится. И потом – отношения отношениями, но Питик обожает Надиных мальчишек, племянников своих, а они – его. Резвятся они втроем так умилительно, что Надя забывает о необходимости ревновать к Петьке. Да и некого стало ревновать. Все ушли. А братик остался. И пора уже принять его в свое сердце как единственное существо, оставленное ей на память дорогими ушедшими. Может, они этого и ждут. Там, в своем далеке. На это и надеются.

Так что… оставить в покое надо Питика. А еще лучше – сделать так, чтобы он по-настоящему знал, что у него есть взрослая сестра. Теперь уже наконец взрослая.

И делить им друг с другом нечего, кроме общей любви к отцу.

Марьяна

Надя вписала в свой список несколько коллег по работе, просто потому, что всплыли в памяти их имена в связи с каким-то внутренним непокоем.

Марьяна Яструбинецкая, Максимилиан Вуайон, Мина Граф. С ними делить ей вообще было нечего. Но это ей так кажется. А вдруг – есть чего? Вдруг она обидела кого-то? Наверняка даже обидела. Кого справедливо, а кого и совсем зря.

Марьянка – своя в доску. С юмором. Подбирает для журнала всякие психологические тесты, типа «Действительно ли твой бойфренд влюблен в тебя?», «Готова ли ты выйти замуж?», «Способна ли ты на решительный поступок?», «Умеешь ли ты правильно тратить деньги?» и всякая такая ерундовина.

Пишет также целые классификационные исследования про мужчин и их пристрастия, очень забавные. Однажды выдала сводную таблицу мужских характеров в зависимости от того, какие галстуки они предпочитают.

Потом разразилась исследованием мужских типажей, выбирающих тот или иной вид отдыха. Ну и всякое такое.

Кое-что она, ясное дело, сдирает из зарубежной прессы. Ну хорошо, если это малознакомый источник и никто из читателей не наткнется, а если это свой же родной журнал, только выходящий на английском? Такой наглый плагиат должен ведь пресекаться? Или уж тогда надо гонорар платить зарубежному автору, а Марьяшке только за перевод отчислять. Вот! А Надя-то как раз и заметила полгода назад такую штукенцию и обратила на это всеобщее внимание.

Вскользь и со смехом.

И Марьяна тоже со смехом, весьма добродушным, поклялась, что больше не будет, а если и случится, то никто никогда не доберется до источника, ибо оригинал затаится в недрах Черной Африки или в укромных уголках Поднебесной. Вроде проехали тогда.

Потом еще был эпизод. Как-то раз от нечего делать во время отдыха на пляже Надя пошла по Марьяниным стопам и сочинила (сама, а не сдула откуда-нибудь) классификацию мужиков в зависимости от их пристрастия к различным зверям.

Произвела блицопрос: три своих мальчика и пять близлежащих чужих.

Коля, например, сказал, что кошек любит.

Значит, кошек любят мягкие, привязчивые, честные, бескомпромиссные и независимые мужчины и всякое такое.

Андрей признался в любви к верблюдам. Следовательно, верблюдов в Надиной классификации любили сильные, деловые, верные, надежные и целеустремленные семьянины.

Забавно было все это составлять. Принесла в редакцию, все поржали, сдали в номер, а Марьяна лишилась в тот раз своего законного места в журнале и, стало быть, гонорара.

Чем не повод для мести, между нами говоря?

Конкурентная борьба стара, как мир, почему бы и Марьяне не начать предпринимать некие попытки довести до депрессии бойкую свою соперницу?

Но все равно, как-то это не катит. Марьяна в редакции недавно, с Надей не сравнить. Надежда для нее – авторитет, старший товарищ. К тому же весь облик Марьянин свидетельствует о ее добродушии и простоте. Ляпнуть что-то не по делу– это она запросто. Кается потом прилюдно, интриг никаких не устраивает. Ну, не хочется и не можется верить в Марьяшины козни, и все тут.

Максимилиан

Далее по списку – Максимилиан Вуайон. Субтильный тридцатилетний мальчишечка Максим Вульфбург.

Манерный голосок, сережечка в ухе, ноготки отманикюренные. Псевдоним Вуайон – для вящей красоты. Дорогая обувь, иногда на босу ногу, очевидно, для пущей сексуальности: «Носочки сегодня забыл надеть, пальчики зябнут». И все это нараспев и в нос, по-французски.

«Ах, мсье, как это тонко!» – подкалывает его иной раз Надя, когда Максимилиан уж совсем расходится в своих немыслимо утонченных изысканиях.

Максимилиан любит моду, с детских лет увлечен. Сначала на куколок хорошенькие платьица шил, теперь себя и близких друзей обшивает.

Считается признанным авторитетом в мире отечественных кутюрье. Делает серьезный большой промоушен тем, кто подобрал ключики к его трепетному сердечку.

Не бесплатно, понятное дело. Такие вещи проплачиваются, и очень даже щедро. Последнее время Максик проталкивает одну крепкую девицу, раскручивает, так сказать, ее бренд. Муж этой мастерицы-искусницы – вездеход, всегда найдет, кому и сколько дать. Макс явно пообещал ему, что сделает молодого дизайнера номером один на страницах, вверенных в журнале ему, Вуайону.

К Восьмому марта делали в журнале фотосессию: все редакционные дамы и девицы выступили в роли моделей. Каждой полагалось черкнуть несколько слов о любимом своем отечественном кутюрье и продемонстрировать на себе одно из произведений расхваливаемого дизайнера. Надя, больше всего радовавшаяся вещам одной задорной и интересной модельерши, тут же выбрала ее пальто из тафты и даже написала, отчего и почему сделан ею этот выбор.

Все было готово к съемке, когда взбудораженный Вуайон отозвал Надю «на секундочку».

– Надюш, ты понимаешь, тут такое дело… Ну, чего тебе эта ненормальная сдалась? Она вообще неформат полный. Надень лучше вот эту шмоточку, а? Какая ты в ней будешь красивенькая, прелесть!

В принципе, Наде было все равно, если уж по большому счету рассуждать. Она даже скосила глаза на шмоточку, обещавшую сделать ее прелестной, но вдруг язык помимо ее воли вымолвил краткий вопрос:

– Сколько?

И Максюша не удивился! Кивнул по-деловому, вытащил телефонец из брючного кармашка и вступил в переговоры с тем самым мужем-вездеходом. Потом, видимо уступая требованию последнего, трубка была передана Наде.

– Триста! – раздался энергичный приказ.

– Да вы что, я вам вокзальная, что ли? – вступила в игру Надя.

Она стопроцентно про себя решила, что никакую бездарную штучку-дрючку демонстрировать не станет, а сфотографируется в выбранном изначально пальтишке. Торговалась же, во-первых, из девичьей вредности, а во-вторых, чтоб очаровашка Максик видел – хотела, но задешево не продаюсь.

– Четыреста, и только из уважения к вам. Советы ваши люблю читать, – уважительно смягчился «бронепоезд».

Надин саркастический смех был ему достойным ответом.

– Да я Вуену в месяц за все про все пятьсот плачу!

– Это ваши расклады.

– Так сколько тогда?

– Этот вопрос я задала и жду на него реальный ответ.

В цене они тогда так и не сошлись.

Вуайон мог, конечно, затаить зло.

Тем более, Надя ненароком узнала, что продается он задешево. Уже обидно. К тому же не поддалась она уговорам по-дружески пойти навстречу.

Впрочем, никакой тогда трагедии от Надиного отказа не произошло. Другие участники фотосессии вполне согласились продемонстрировать предложенные Максом вещицы, и в том выпуске присутствовали фотографии аж трех шедевров любимого Максикиного модельера.

Но у Максимилиана могла назреть обида еще и по другому поводу – собственного «негулянья под луной» на Неделях моды в Париже.

Он рвался туда и телом и душой, а посылали обычно Надежду. Ее вообще в Париж охотно отправляли – расходов меньше, на отель не тратиться – целесообразно. А Вуайону всегда страстно хотелось и по-прежнему хочется поехать, потому что он по-настоящему занимается модой, живет этим. А тут Надя со своими «парижскими связями».

Чем не предмет для злости?

Эту версию стоит пообдумывать.

Во всяком случае в следующий раз она от подобной поездки решительно откажется в пользу Максимилиана. Пусть все дурой считают. Но справедливость должна восторжествовать. Будем считать, что у нее проснулась совесть.

Может, и вправду проснулась?

Мина Граф

Рассмотрим еще кандидатуру – Мина Граф. Тоже псевдоним. Скрывается под ним активная девушка Елена Диденко. Симбиоз ума и силы, произросший в степях Украины и рвущий жилы ради карьеры в Москве.

Тяжелый случай, прямо-таки запущенный. Суется во все дыры, мелькает, где можно и нельзя, лишь бы примелькаться, стать «публичной персоной».

Сейчас ведь вполне пристойно называть себя «публичным лицом».

А в совсем-совсем недавнем прошлом считалось это символом продажности.

Публичная женщина – куда как страшное оскорбление.

Но – «время, вперед!». Публичная так публичная.

А поскольку публичная, не остановится ни перед чем.

Обмануть, подставить, подсидеть, дорогу перебежать – это Минина обычная практика. И – любой ценой на виду. Надя как-то прочла в Сети форум с мадемуазель Граф, и ее чуть не вырвало. Девица-красавица делала ставку на молодежную аудиторию и не стеснялась ничего, чтобы завладеть вниманием глупеньких тинейджеров.

– Что тебе хочется сейчас больше всего, Миночка? – спрашивает любопытствующая особа.

– Мужиков побольше! – режет правду-матку Мина.

– Ты – супер, – радуется форумчанка.

– А были ли в твоей жизни увлечения женщинами?

Этот вопрос тогда особенно волновал буйные подростковые тела из-за известного девичьего дуэта, старательно изображавшего огненную непреодолимую страсть друг к другу.

– А были! – отвечает Мина. – Были и будут. Для любви я открыта всегда. Мне как-то в компании спаривающихся хомячков показали, так я им завидовала, так завидовала! Они везде могут, а люди – не везде. Условности дурацкие мешают. Человек только тогда человеком станет, когда, как любой хомячок, любая морская свинка, сможет заниматься совокуплением везде, где захочет!

В общем, дерьмовый персонаж эта Мина Граф. Поэтому и обращает на себя внимание.

Чтоб отличаться от других, надо быть или сверхгением, или дерьмом вонючим.

Первое – если не дано, то неосуществимо, второе – запросто.

Идет человек по улице, ни на что не обращает внимания.

Вдруг – говном потянуло.

Остановился.

Принюхался – говном, не говном? Говном!

Откуда вдруг? Ах, вон откуда? Канализацию прорвало? Ой, батюшки, как воняет-то невыносимо! Что ж это делается!

Он об этой вони и на работе расскажет, и в семье поделится. И долго не забудет потом: на пересечении улиц Крутодрищенской и 25-го Октября хлестал дерзкий коричневый фонтан, вырвавшийся из столичных недр.

Гадость какая! Прям из головы не выходит! Фу-фу-фу!

Так и Мина! Скажет – как навоняет. И все помнят, у всех на виду эта завидующая публичным спариваниям хомячков отважная персона.

Пытается она свою политику и в журнале проводить.

То пишет, каким «парфюмом» надо обработаться, чтоб секс был позанятнее, то какие места нетрадиционные и антисанитарные для секса выбрать (подвал затопленный, кочегарку, трансформаторную будку), чтоб вышло настоящее приключение.

Надя не раз высказывалась в открытую, что она думает про всю эту дешевку. И не только Надя.

А Мина – девушка психованная, неуравновешенная. Она критику в свой адрес не принимает и не понимает. Будет помнить и мстить до последней капли вражеской крови. И словом, и делом постарается. Только хватит ли сил? На всю редакцию – вряд ли.

Ну, а может, она на нее, Надежду, как раз самую большую обиду и держит? Присмотреться к Мине надо как следует. Вполне может быть.

Наследник

Теперь вот еще вариант, как она раньше об этом не подумала!

А вдруг у старушек, оставивших ей ценнейшее наследство (эти две каморки в центре Москвы да еще с уборной, которую запросто можно переделать в комфортную душевую с туалетом, вполне потянут сейчас тысяч на сто баксов, если не больше), вдруг у них был наследник? Она же ничего о них не знает. Ну не может такого быть, чтоб у них никого на всем белом свете не было. Вообще никого.

Допустим, все-таки кто-то был. Может, они специально ей все завещали, чтоб этого законного наследника наказать. Ну, не оказывал им внимания при жизни, не навещал. А может, по-французски с акцентом говорил… Не угодил…

А он есть. Оскорблен до глубины души. Думает, завладела его законными метрами обманным путем, втерлась в доверие.

И вот он мстит ей сейчас.

Хотя дается ведь полгода на вступление в права наследства, и за эти полгода можно было вполне предъявить свои права на имущество, чтобы потом не нагнетать бесцельное и совершенно непонятное.

Все равно – запишем: «Наследник» – и поставим большой знак вопроса.

И постараемся в конце концов вчитаться в древние записки, вполне возможно, что в них и таится какое-то подобие разгадки.

А почему бы не Иришка?

Далее. Вспомнилась вдруг Иришка. Мотивы?

Зависть, например. Не замужем она до сих пор. Детей хочет.

Бойфренды случаются, замуж зовут. Но мешает ей взращенное с младых ногтей недоверие к бескорыстию претендентов.

Боится она, что не руку и сердце прекрасной дамы хотят получить женихи, а нечто гораздо более ценное с прагматической точки зрения.

Работа у нее надежная, квартира на Кутузовском. Полно всяких связей и знакомств. Постоянные поездки за рубеж.

В карьерном отношении она Надежду обскакала еще как. Но с любовью – облом за обломом.

Из недавнего прошлого, собственно, даже не прошлого, а практически настоящего: француз. На четыре года моложе, да это и не разница по нынешним временам. Милый обаяша. Полный шарман и амуртужур.

Познакомились, кстати, через Надю, на журнальной вечеринке. Привел кто-то из московских французов в качестве знакомого из Парижа.

Они с Иркой друг на друга клюнули с первого взгляда. Курлы-мурлы весь вечер. Потом повез ее к себе!

Вообще редчайший вариант: не к ней напросился, а к себе пригласил! Квартира, ясное дело, съемная, он же не навсегда в Москве прописался, а временно, по делам.

Но и съемные квартиры могут о многом поведать. Эта была – просто дворец! В высотке на Котельнической! Полы мраморные, сантехника – только что не золотая, чистота, свежесть, сияние, запахи благоухают, простыни хрустят и холодят разгоряченное тело, полотенца – бархат и шелк, шампуни в ванной самых известных фирм – по любым меркам сказка.

Дело совсем даже не в меркантильности. Просто Ирке надоело, что кавалеры вечно оценивали ее жилье, к ее достатку примеривались.

А этот везет к себе и щедро предоставляет пользоваться всем, что есть: мойся в ванне, шери, бери из холодильника все, что душа пожелает, и люби меня, вот такого, какой я есть, со всеми потрохами. Ирка растаяла, как последний пропащий айсберг в океане. Поплыла и забылась.

Неделю не вылезали из своей высотки. Телефоны поотключали, от работы как-то отмазалась, придумала уважительную причину, чего прежде вообще никогда не допускала.

Любовные романы отдыхают – вот чего у них было!

«Он коснулся ее плеча кончиками пальцев, и она затрепетала в изнеможении» – полная чушь по сравнению с тем, что испытала в ту неделю Ирина Вячеславовна.

Она только боялась, что кто-нибудь им помешает, посланник злого рока: домработница там или сантехник какой. Но никто не потревожил. Их навещала только «любовь, похожая на сон», с очень краткими перерывами на истомную дремоту.

Потом, через неделю, пришлось разлучиться. Вернее, какое– через неделю! Знакомство состоялось в пятничный вечер, а разлучились более чем через два уик-энда: в позднее утро понедельника.

То есть – девять с половиной дней непрерывного и неустанного общения. Ирка потеряла в весе пять килограммов, счастливица такая!

Влегкую лишилась лишних жиров, даже не заметила как. В тот самый понедельник они встретились с Надей в обеденное время.

Первые Иркины слова: «Наконец-то! Я умираю!» – даже не нуждались в дальнейшем контексте.

Из всего изложенного следовало, что годы поисков не пропали даром – «если долго мучиться, что-нибудь получится». И теперь наконец получилось не хилое «что-нибудь», а полновесная всесторонняя любовь, которой положено перетечь в стопудово надежное супружество. Заметано.

Решено и подписано.

В понедельник же вечером Иришка повезла своего суженого к себе. Опять всю ночь не дрыхли, а утром отлеплялись друг от друга со слезами. Прям с настоящими слезами, причем он первый начал!

Рабочее время воспринималось как проклятие, незаслуженная кара. Как они раньше друг без друга обходились, было совершенно необъяснимо.

Само собой, Ирка предложила замужество. Она не комплексовала: слишком многие домогались ее, чтоб стесняться предложить себя в качестве жены. Тем более она не бесприданница даже по французским меркам. Составит счастье любому супругу. И дети какие у них получатся – сказка!

Ирка уже отказалась предохраняться, потому что все для себя решила. А это – главное.

Что последовало за этим? Любимый заплакал в три ручья. Обнял ее, и они опять слились в неразрывном объятии. И опять слились. И опять.

А потом он сказал, что она – мечта всей его жизни. Что все это время он ни на секунду не позволил себе поверить, что все происходящее с ним – реальность.

– Я настоящая, – со скромной гордостью призналась Ирка и притащила любимому в кровать тарелку с бужениной и запотевший стакан грейпфрутового сока.

– Ты будешь моей женой? Это правда? Ты не шутишь?

– Правда! – с достоинством невесты кивала любимая.

– И тебя ничто-ничто не остановит?

– А что нас может остановить? – прильнула девушка к вожделенному телу.

Они опять закружились в вихре страсти, а потом, когда она уже засыпала и не интересовалась деталями их будущего, а просто ровно дышала в забытьи, жених с отчаянием признался, что он ее недостоин.

Во Франции он – безработный, а здесь – хаус-кипинг, домработница то есть у богатых русских. С перспективой подняться до воспитателя их ребенка, который пока еще слишком маленький, чтоб начать изучать французский. Хозяева его сейчас на отдыхе, но через неделю вернутся. Он будет очень занят. Но каждая свободная минутка станет принадлежать ей. Как и весь он, со всей своей безграничной любовью и верой в нее, ненаглядную Ирочку.

Сон рассыпался вдребезги. Любовь потускнела вмиг. Ничего себе! Дождалась! Хаускипинга – домработника с гувернантскими перспективами!

– Мьсе л’Абе, француз убогой, /Чтоб не измучилось дитя, /Учил его всему шутя, /Не докучал моралью строгой… – полез по мозгам незабвенный «Евгений Онегин».

Ее обдавало изнутри холодом. Чтобы забыться, она привычно прильнула к теплому трепещущему торсу «жениха». Объятие состоялось лютое, страдальческое – «на посошок».

Француз, конечно, был не настолько тонок, чтоб понять извилины и глубины решительного и сильного русского женского характера. Он воспринял вспышку страсти как принятие его таким, какой уж есть.

Ирка постановила для себя: встречи продолжать, просто не в силах была от человека оторваться, но вот замуж? Хотя уж замуж было и вполне невтерпеж, но такой мезальянс – вся Москва обсмеется, в приличные дома приглашать перестанут.

Само собой разумеется, за советом Иришка прискакала к Наде.

– Знаешь, я, как хирурги, – своих не режу, – попробовала отказаться Надежда от вынесения судьбоносного решения.

Но подруга настаивала, просто с ножом к горлу подступила: советуй, и все, как скажешь, так и сделаю.

– Тогда выходи за него – и точка, – велела Надя.

– Сама-то за Андрея вышла, а мне уборщика советуешь, – попрекнула Ирка.

– Если тебя это успокоит, я вышла за Андрея, когда он был простым, можно сказать, лимитчиком из глухой провинции. Зарабатывал ерунду. От его манер мама в ужас пришла. Секса такого волшебного, как у тебя с французом твоим, не было у нас и не будет, наверное. Семья у него – проще некуда, меня не привечают.

Ирка вытаращилась:

– А что ж ты тогда?..

– А то я тогда, что семью хотела создать, детей родить, плечо родное рядом чувствовать. И общественное положение добрачное моего будущего мужа мне не особо было важно. Я была уверена, что все у нас образуется, если будем вместе и станем поддерживать друг друга.

Надя и впрямь была уверена, что ничего трагического в Иркиной ситуации нет. Есть даже масса плюсов: пара красивая, гарантированное улучшение породы, возможность получения французского гражданства, наконец.

А Ирка почему-то обиделась. Посчитала, что Надя судит со своей колокольни. Высокомерно с ней общается и всякое такое прочее. Разревелась даже и неделю целую не звонила потом.

Вот и советуй ей! И что она такого плохого сказала, непонятно.

Но что если Ирку переклинило и теперь она так свою непруху в личной жизни на Наде срывает? Нет, это полнейшая мурня.

Конечно, всякое бывает, но как-то с образом Ирки не вяжется. Это же не некое абстрактное существо, а ее Иришка, и если уж ее подозревать, то в чем тогда смысл дружбы, в конце концов?

Давно забытое. Владик

Но раз уж взялась самую близкую подругу подозревать, надо и к себе отнестись построже, пообъективнее.

Может, эти злодейства из ее забытого прошлого растут?

Вот же встретился ей не так давно Владик и неоправданно настойчиво на их случайную встречу отреагировал. Не хочется вспоминать, а придется.

Познакомились они в метро, на выходе со станции «Парк культуры» к бассейну «Чайка».

Наде было восемнадцать. С инструкцией, запрещающей знакомство на улицах, она была полностью согласна и действовала подобающим образом: в ответ на все заигрывания незнакомцев была «как камень холодна».

Но в тот раз не устояла: что-то в молодом человеке было такое, что расстаться с ним просто не хватило сил. Он тоже шел в бассейн. Разница была в том, что Надя весь свой сеанс по-щенячьи култыхалась у бортика, а Владик совершал невероятные чемпионские заплывы, время от времени делая контрольный маршрут к месту Надиного пребывания. Он даже немножко поучил ее плавать стилем кроль: заставлял ложиться на его вытянутые руки для подстраховки и загребать, как положено правилами.

Его прикосновения были как ожоги, даже прохладная вода не остужала. Ему уже исполнилось двадцать четыре, он учился на юридическом и работал на стройке. Опять же – не москвич, везет ей на это. Разница в возрасте ее, конечно, смущала – целых шесть лет! Что он за это время повидал и испытал – даже представить страшно.

Они встречались каждый день (Надя – тайно от своих), тянуло их друг к другу неумолимо, но поцеловаться с ним Надя осмелилась только недели через три.

Они ехали из Загорска в поздней электричке, ее голова на его плече, и он наклонился и коснулся губами ее губ. Этот необыкновенный поцелуй Надя помнит и сейчас и не забудет, пока жива.

Они оба решили, что это любовь. Пообещали друг другу пожениться.

Наде спешить было некуда:

– Конечно, поженимся, но давай года через два, на третьем курсе хотя бы.

Владик настаивал, торопил.

Надя привела его домой, знакомиться с родными.

Встреча прошла в теплой дружественной атмосфере, но, выпроводив претендента, и бабушка и, главное, дед обрушились на только что ушедшего жениха с такой яростной критикой, которую она даже вообразить себе не могла.

– Проходимец, – заклеймил дед.

– Наглец, – постановила бабушка.

Да нет, не был он ни проходимцем, ни наглецом, просто держал себя слишком независимо, петушился по-мальчишески. Ну, что тут поделаешь? Надя полагалась на время, притерпятся дорогие ей люди и поймут, что все не так плохо.

Владик же почему-то стал невыносимо ревновать. Потерять ее боялся и придумывал варинты измен и разлук, такие абсурдные, что ничего, кроме смеха, они не вызывали. Он встречал ее рано утром неподалеку от дома, с черными кругами под глазами, со спекшимися губами:

– Я вчера ночью стоял под твоими окнами – у тебя в комнате был мужчина!!!

Что на этот полный бред полагалось возразить?

«Нет, я тебе отдана и буду век тебе верна»?

Надя легкомысленно смеялась – ее ничем не запятнанная совесть позволяла ей веселиться. Он подкарауливал ее у института, и если она случайно оказывалась на выходе с сокурсником, следовало трагическое представление в пяти действиях.

Однажды гардеробщица поведала Наде:

– Тут твой приходил, деньги мне совал, чтоб я за тобой следила и ему докладывала.

Люди тогда гордились неподкупностью, благодаря чему Надя оказалась в курсе.

Это расспрашивание было уж совсем возмутительно. А главное, чувствовалось, что в воздухе сильно пахло грозой и до кульминационного вопроса патологических ревнивцев – «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» – оставалось всего ничего.

Притяжение к нему не ослабевало, было таким же мощным, как и в день знакомства, но поселилась где-то на уровне солнечного сплетения нервная усмешка над дикостью происходящего с ней абсурда: и люблю, и верна, и невиноватая я, и никого другого нет даже в самых далеких помыслах, а должна ежедневно отчитываться, оправдываться, каяться, утешать.

В конце концов Надя принялась сбегать от него: он караулил у главного входа, она устремлялась к запасному, который, к сожалению, не всегда был открыт. Если сбежать удавалось, настроение поднималось, как после удачно сданного экзамена.

Потом, конечно, следовали разборки: «Ты не была в институте, а мне сказала, что будешь!»

А Надя говорила, что была, что это можно проверить, что они разминулись. В общем, все эти его неустанные нависания сильно смущали независимую Надину натуру. Замуж ей за него совсем не хотелось, она только подумывала, как бы деликатно расстаться, чтоб без боли и навсегда.

Между тем истерзанный подозрениями Владик стал настаивать на окончательной близости.

Теперь-то Надя понимает: хотел на практике проверить свои подозрения – был ли у нее кто-то до него или все-таки ей можно верить. И – удивительное дело – несмотря на решение расстаться, совершенно твердое и взвешенное, Надя тем не менее пошла на свою первую в жизни близость с мужчиной, которого в своем будущем не могла даже представить.

Он ей был не по душе, но по телу. Тело звало к нему.

Все произошло. И было это прекрасно, нежно, любовно. Он стоял перед ней на коленях и просил прощения за ревность. Обцеловывал всю, любовался, молился на нее. Восхитительное напряжение тех нескольких желанных часов взаимного притяжения Наде больше никогда и ни с кем не пришлось испытать.

Недели две он верил в ее порядочность и боготворил ее чистоту.

А потом началось прежнее, и даже еще хуже.

– Теперь ты можешь все! Что я, идиот, наделал! Как я теперь узнаю, когда ты врешь мне!

Даже то, что в интимные минуты Надя не сдерживала себя, была такой, как сотворила ее природа, ставилось ей в упрек:

– Откуда ты знаешь, что так надо? Откуда ты знаешь, как сделать мужчине приятно?

Все получалось само, но он отказывался верить ее словам.

Дальше терпеть не было никаких сил.

Надя объявила: «Все! Больше не могу!»

Это было все и насовсем – не шутка и не игра.

Он несколько дней не принимал всерьез услышанные слова, уверен был, что вылетели они просто так, сгоряча, гонялся за ней по всем знакомым адресам. Потом на пару дней наступило затишье.

Надя облегченно вздохнула: «Неужели понял? Неужели свобода?»

Если бы!

Передышка закончилась так. У дома Надю подкараулил лучший друг ее мучителя и, не сдерживая презрения и отвращения к ней, сунул ей в руку пухлый конверт:

– Это тебе. Последнее письмо Владика. А его больше нет. Ты убила.

Страшнее этого быть ничего не могло. Она не помнила, как вошла в дом, как читала слезное письмо: «Прощай! Нищему пожар не страшен…», как называла себя преступницей, гадиной, как кидала обидные слова в лицо деду:

– Вы! Вы довели! Вы не дали пожениться! Вы убили! Что мы вам сделали! Почему не оставили нас в покое? Никто меня не будет любить, как он любил!

Дед, ошарашенный происходящим, взял из рук бьющейся в слезах Нади письмо, внимательно прочитал и почему-то объявил:

– Да ничего с ним не случилось. Живой он, целехонький. Я ж сказал– проходимец. Разве мужчина такое сделает? Так девочку довести!

– Откуда ты знаешь? – крикнула Надя. – Самый умный, да?

– Да скоро сама увидишь, заявится. На твое горе приползет полюбоваться. К дому только пусть не подходит – убью. На этого гада сил хватит. Вот тогда и будешь письмецо прощальное перечитывать.

Дед оказался прав! Надя так и не поняла, как он догадался, что все это было дешевым спектаклем, очередной проверкой. Владик объявился у института через недолгое время, полупрозрачный и нежный, как осеннее дерево на ветру.

– Я хотел… Это было последнее, прощальное… Из петли вынули… – лепетал он, протягивая к ней зовущие руки.

Но эти игры были не по ней. Все кончилось. И даже Владик понял, что не осталось в его боевом арсенале средств, способных хоть что-то вернуть.

Тем не менее он периодически позванивал. Раз от разу все реже и реже. Потом, узнав, что Надя вышла замуж, заявил:

– А вот этого ты делать не должна была! Это ты зря. Ну, ничего, я вам помешаю, ты меня еще вспомнишь!

Это прозвучало совсем не страшно. Опять стало смешно, как в моменты его театральной ревности: «Да ладно тебе, уймись». И он унялся на много лет.

Случайно совсем встретились на Арбате.

– Ты не изменилась.

– Ты не изменился.

– Детки есть?

– Двое парней.

– А у меня дочка, Кристинка.

Взял за руку.

– Маникюр у тебя красивый.

И снова Надя ощутила ожог.

– Может, начнем сначала? По второму кругу? Лучше тебя все равно не встретил.

И на долю секунды мелькнуло: «Начнем!» Но только на миллионную долю секунды. Она качнула головой:

– Не говори ерунды, а? Давай, пока!

И его прощальные слова:

– Ты просто знай: я о тебе не забыл. В любой момент…

Она даже дослушивать не стала.

А теперь вот есть над чем подумать. А если? Если ему опять по мозгам ударило? Если это он месть такую ей изобрел? Вообще-то служебное положение обязывает его быть законопослушным гражданином: он старший следователь по особо важным делам. Ну и что? Нет среди них психопатов? Именно, что есть. И очень опасные.

Но почему бы ему не поизводить Андрея? Это по крайней мере разумнее было бы. Извести мужа, чтобы потом обладать женой. Не чувствуется во всем его почерка, если можно так сказать. Звонки с молчанием, мужики какие-то вторгаются, Интернет.

Нет, слишком тонко для него, хотя… Эту кандидатуру пока отвергать не будем.

Тут по волнам памяти подплыл еще один эпизодец из времени ее раннего материнства. Приятный и милый, тепло вспоминаемый. Но кому тепло, а кому и горячо. Это под каким углом посмотреть.

Надя № 2

Она вдруг очень зримо, как яркую киноновеллу, представила свое прошлое. Как по-охотничьи, не производя ни единого шороха, кралась к огромной раскидистой сосне, под которой находилась нарядная коляска.

В коляске обитало милейшее существо – ее одиннадцатимесячный сынуля Алеша, который слишком радовался жизни, чтоб легко и просто уснуть днем на свежем дачном воздухе и дать наконец отдохнуть от себя еще не приспособившейся ко всем радостям материнства Надежде.

Коляска стояла спокойно, не колыхалась, не раскачивалась. Это был явный шанс.

Сосна так благодатно, по-средиземноморски пахла хвоей, кузнечики так усердно и самозабвенно пилили в зеленой траве, что, казалось, за забором их подмосковного дачного участка солидно катает туда-сюда лазурные волны, простираясь до самого горизонта, Атлантический океан, а не суетливо шебуршится отощавшая от июльского зноя речушка Десна.

Впрочем, даже и океан не отвлек бы молодую мать от самого главного.

– Сейчас увижу, что спит, и рухну. Увижу, что спит, и рухну, – с нарастающей надеждой повторяла она про себя, глядя на убедительно неподвижную коляску.

Неподалеку уже ждали раскладушечка, накрытая синей льняной простыней, и увлекательный детективчик (может, хоть полчаса почитаю спокойно).

Леха был хорошим человеком. Не разочаровал. Лежал на спине, раскинув загорелые ручки и ножки. И, как порядочный, спал вовсю. Надя накрыла ручки-ножки сына марлечкой (от комаров) и быстро, на цыпочках поскакала к вожделенному месту отдыха.

Свершилось! Рухнула-таки! Но сон не шел, и читать расхотелось. Как всегда, когда получаешь что-то слишком долгожданное (деньги, славу, возможность отдохнуть наконец), полученное тут же перестает радовать и возникает стремление к новым рубежам, прямо как в сказке Пушкина о Золотой Рыбке.

Надя лежа принялась рассматривать себя и сокрушаться об ушедших красоте и молодости. Для более объективной оценки произошедших в ней печальных перемен следовало бы сходить в дом за зеркалом, но было слишком жарко, чтобы по своей воле рассекать этот знойный июльский воздух, а звать мужнину сестру Машку, ленивое шестнадцатилетнее создание, распростершееся в шезлонге на самом солнцепеке, она, естественно, боялась: днем Леха спал чутко.

Таким образом, рассмотреть хорошенько можно было только ноги. Эх, да что там рассматривать – жуть какая-то! Обкусанные комарами, расчесанные и, хоть и свои, родные, привычные, но как-то не к лучшему изменившиеся. Толстые, что ли, стали? В общем, не такие какие-то, как прежде.

Она посмотрела на высокий дачный балкон и представила, что разглядывает себя оттуда, сверху. В цветовом отношении – классно. Сначала – сочно-зеленая трава, на ней – ярко-синий прямоугольник простыни, на прямоугольнике она, Надежда, в солнечно-желтых трусах своего мужа и его же клетчатой рубашке, у которой она просто ножницами обрезала рукава, чтобы тело лучше дышало. Цвета-то все сочетались и радовали, но подраспустилась она здесь порядком. Даже волосами не занимается, перевязала наспех шнурком от Лешенькиной пинетки, и весь уход.

– Хороша я, хороша, да плохо одета, – по-частушечному пожаловалась самой себе Надя.

Она помнила себя – тонкую, напряженную, как затаившийся хищник, и не находила этих прежних, привычных черт – ни во внешнем облике, ни в собственной душе. Теперь всюду были мягкость и теплая бархатность. Все прежние, девичьи, вещи прекрасно на нее налезали, но они словно были с чужого плеча, не подходили к ее новому облику. И так жаль было прощаться с собой прежней, и неизвестно, чего еще можно ждать от себя новой. В сердце, как в подростковые четырнадцать, поселилась сосущая тревога: «Какая я? Что я могу? Полюбят меня такую? А вдруг? Вдруг – больше никто и никогда?»

Сквозь тяжкие свои раздумья услышала она невнятные звуки речи у далекой калитки.

«К соседям гости приехали, – позавидовала она. – Всегда у них люди, веселье. А мы тут одни. В ссылке. Как Пушкин в Михайловском».

Раньше, когда в школе рассказывали про ссылку Пушкина и надо было ему сочувствовать, Надя все никак не могла понять, в чем, собственно, состояло наказание любимого поэта. Ну, обиделся на тебя царь и, смотри ты, не повесил, не застрелил, не (даже!) в тюрьму посадил, а просто сказал: «Ну и Пушкин, ну и сукин сын, как написал-то, негодник, забористо! И это про меня, про самодержца! Да еще после того, как он столько лет в садах лицея, мной же для них, баловников, созданного, беззаботно процветал, читал охотно Апулея, а Цицерона не читал! Глаза б мои на него не глядели после этого!» Конечно, мера наказания дерзкого стихотворца ребенку конца двадцатого века, знакомому с жестокостями восточного тирана, пришедшего на смену русским царям, казалась забавной.

Теперь-то она поняла, как плохо человеку, когда его насильственно выдирают из привычной среды.

Между тем звуки речи за забором не умолкали, а становились все настойчивее, четче.

– Нюся, открой! – вдруг разобрала Надя.

Нюся – было детское ее имя, она сама себя так нарекла в младенчестве. Так ее по-прежнему дома звала бабушка. Андрей пользовался этим именем жены крайне редко – или в минуты особой нежности наедине, или когда перед другими эту нежность демонстрировал.

Надя рванулась к калитке, удивляясь столь раннему возвращению мужа.

– Ключи дачные в пиджаке в кабинете оставил, в машине только вспомнил, – виновато объяснил он, целуя Надину щеку. – Как ребенок? Не разбудил? Спит? И смотри, кого я тебе привез!

В калитку, вслед за Андреем, входил их свадебный свидетель, Андрюхин однокурсник, которого они не видели почти два года: жил он в Штатах, «делал аспирантуру», как говорили теперь на чужеземный манер.

– Ну, хай, так сказать, – обрадовалась Надя. Они обнялись.

– Какая ты стала… хорошая, – удивился Пашка.

– В смысле – толстая? – горько поинтересовалась Надя.

– В смысле – красивая, – с честной американской улыбкой уверил Пашка.

Они смотрели друг на друга, словно в первый раз. Увидели что-то, что прежде не замечали. Секундная пауза, никто ничего и не понял.

Пашка посторонился, пропуская еще одну гостью.

– Вот, познакомься, это твоя тезка, тоже Надя.

Потому-то, наверное, Андрей и кричал ей «Нюся», чтоб не было лишних совпадений.

Девушки протянули друг другу руки. Вновь прибывшая Надя сделала легкий книксен. Она была совершенно фантастическим созданием – что-то среднее между прекрасной космической пришелицей и совершенным биороботом: высокая, необыкновенно тонкая, с длинной шеей и маленькой гордой головкой. Держалась она удивительно прямо и шла по дорожке к дому, ступая по-балетному, носочками врозь.

– Надя – балерина. Заслуженная артистка уже, – хвастанул Паша.

На соседнем участке залаяла собака. Коляска под сосной закачалась, за ее бортом появилась улыбающаяся Лехина мордаха.

– Мама, ава ав! – четко доложил ребенок присутствующим.

– Надо же! Все говорит! Классный какой! – восхитился свидетель начала их супружеского счастья.

Надя с Андреем были тогда первыми из его друзей, у кого появился наследник. К этому тоже надо было как-то привыкнуть.

– Ну, все, поспал! – отчаянно огорчилась Надя, летя на огромной скорости к разбуженному сыну. Тот уже встал на четвереньки и пытался вылезти на свободу. Еле успела подхватить.

Алешка прильнул к матери всем тепленьким маленьким тельцем и сразу принялся ей что-то рассказывать, может, про свой сон.

– А мама папа татя ля-а! А бука бу-у-у! – сообщал он с совершенно мальчишескими интонациями, хитро зажмуривая глазки на солнышке.

За это время к компании присоединилась любопытствующая Машка. Она в то лето приехала погостить в семью брата из своей далекой провинции и жадно впитывала в себя все увиденное и услышанное.

– Какие на вас красивые шортики, – сказала Надя-балерина.

– Спасибо, – махнула рукой Надя, – ерунда, дачная спецодежда.

– Да это Андрюшкины трусы! – с неповторимо провинциальной интонацией разоблачила маленькую женскую тайну совершенно не умеющая вести себя Машка.

– А тебя кто-нибудь спрашивал? – принялся воспитывать Андрей, забирая сына из материнских объятий.

Надя отправилась на кухню – резать для гостей салат из дачной зелени. И вот когда она стояла и кромсала траву, думая, какие красивые бывают на свете девушки и до чего дошла она, напялив на себя мужнины обноски, в дверях появился Пашка.

– Там твои мужики мою даму развлекают, а я к тебе – помочь.

Надя повернулась к нему, сделала шаг навстречу…

Они стояли, обнявшись. Ей было слышно, как бьется его сердце. Ее собственное сердце колотилось изо всех сил. Это был совершенно ее человек. И поделать с этим нельзя было ничего. Даже не поцеловаться. Даже не сказать…

И в этот момент на кухню вошла та Надя.

– Мы просто давно не виделись, – хрипло объяснил Паша.

– Я это поняла, – сказала балерина красивым голосом и, грациозно развернувшись, вышла.

– Поздно, Дубровский, – вздохнула Надя.

Он наклонился к ней, быстро поцеловал и вышел.

Больше ничего никогда между ними не произошло.

Андрей в ту ночь был особенно нежен, а она особенно замкнута.

А потом все пошло, как шло раньше.

Паша женился на балерине. В свидетели их не позвали. На свадьбу – тоже. Якобы свадьбы никакой не было. С Андреем они поддерживали связь. Балерина танцевала. Пашка процветал в качестве олигарха – успел-таки в нужное время раскрутиться. Детей не было. Потом они развелись. По Пашкиной инициативе, как рассказал Андрей. Невозможно, мол, было выдержать ревность жены.

– Больше всего к тебе Пашку ревновала, – смеялся Андрюша, – сумасшедшая просто.

Еще бы! Конечно, просто сумасшедшая. А если эта «сумасшедшая» завелась по полной программе и решила устроить сопернице веселую жизнь?

А муж?

Вот сколько всего навспоминала!

Оказывается, если хорошенько напрячься, такое можно накопать, столько потенциальных мстителей выявить!

Главное, себе самой не врать.

И если вспоминать всех-превсех, то как насчет собственного мужа?

Ну, давай, думай, если уж на то пошло.

Возраст у него, что называется, переходный.

Рабочий день ненормированный.

В деньгах подотчетности жене нет, хотя, понятное дело, все семейные траты обсуждаются сообща, но если он захочет, запросто может себе позволить левые траты.

Ну и допустим на сотую долю процента, что он заскучал. Подумал, что так мало изведал в своей мужской жизни.

И, допустим, пустился приобретать опыт.

И какой-нибудь объект женского пола посчитал себя вполне достойным стать супругой № 2. Они, объекты эти, почему-то особенно законных жен начинают ненавидеть. Не мужика, который им голову морочит и решительных шагов предпринимать не собирается, а именно его ни в чем не повинную и ни о чем не подозревающую жену.

Бабушка Наде рассказывала, как во время войны, страдая, что нет долго писем от мужа, делилась она горем с подругами, а те ей по-доброму отвечали:

– Сама попользовалась, дай теперь другим!

Изгибы женской психологии.

Да и по роду деятельности Надя не раз сталкивалась с терзаниями любовниц, больше всего задетых тем, что вот-де она мучается в неописуемой тоске и неутоленной страсти к любимому, а жена живет себе и в ус не дует, все хорошее ей достается.

В таком состоянии женщина готова на любую подлость по отношению к той, кого она считает препятствием на своем праведном пути.

Позвонить жене и пригласить полюбоваться тайными свиданиями ее благоверного – это просто азы поведения разгневанной любовницы.

Более опытные становятся несказанно изобретательными, они и отворот-приворот используют, и уличают в неверности ту, с которой не в силах расстаться предмет страсти.

Много есть способов. Кто знает? Может, сейчас такая вот дамочка и ставит над Надей свой эксперимент?

Нет, это уж дебри непролазные. Это получается, что враг ее добился того, чего хотел.

Андрей сейчас с мальчишками. Не один отдыхать полетел, хотя вполне мог бы и один. Если начать своих подозревать, до такого можно докатиться…

И тут Надя поняла, почему все предложенные ею кандидатуры, кроме, пожалуй, гипотетического наследника плюс еще двух-трех весьма зыбких подозреваемых, не кажутся ей подходящими на роль ее мучителя.

Во всех действиях, направленных против нее, было что-то сумасшедшее, маньяческое. Упорное и бестолковое одновременно. Это ж надо время, желание, терпение, своего рода страсть, чтоб постепенно раскручивать события. Чтоб как китайская пытка, капля за каплей. Никто из знакомых не годился на роль маньяка. Хоть какие-то странности у человека с психическими отклонениями должны наблюдаться? Хоть когда-то какой-то срыв?

Этот список ничего не проявляет. Кто же за ней наблюдает все это время? Кто-то решает, когда наступит подходящий момент для следующего удара. Причем каждый удар ощутимее предыдущего. Как от всего этого скрыться?

Надя поежилась.

«Смерть придет, у нее будут твои глаза…» – вспомнился Бродский.

Какие глаза будут у ее смерти? Пустые?

Уменьшенные очками для близоруких? Возбужденно горящие в преддверии конца погони за ее жизнью?

Взгляд из темноты

Она почувствовала на себе чужой взгляд сквозь стекло и даже сил вскрикнуть не нашла в себе. Оцепенела.

В доме свет. Ее видно всю. А за окном – тьма смертная. И там кто-то несомненно есть. И смотрит. А окна – высоко. Фундамент высокий. По лестнице надо забираться, чтоб заглянуть. Или на козлы встать, что у сарая валяются.

В окно энергично застучали.

– Надь! Привет, Надь! Это я, Никита! Открой, что ли! – услышала она, не веря себе, знакомый с детства говор.

Господи! Просто Никита! Друг с младенчества! Почти родственник. Вот счастье-то!

Никита – сын боевого заслуженного генерала и официантки из офицерской столовой.

Увлекся генерал на старости лет. Прежнюю семью бросил, оформил новый брак, народился сынок. Дачу новую молодой своей семье обустроил. Огроменную домину на въезде в поселок. Пожил-пожил со своими новыми пару-тройку лет, а потом взял да и вернулся к первой жене.

– Не туда зарулил, – объяснял он Надиному деду, – бес в ребро старому козлу.

Официантка была несгибаема в своей первозданной простоте и меняться в соответствии со своим положением супруги большого начальника не хотела. Генерал, привыкший жить по-офицерски четко и аккуратно, стал брезговать ее молодой расхлябанностью и неопрятностью.

– Мальчишку за собой тянет. Лентяя растит, – жаловался старый грешник.

Никиту он не бросил, навещал часто.

Парень действительно вышел весь в мать: курносый, добродушный, ленивый. Даже выговор ее немосковский перенял. Ни к чему он особо не стремился. Ему было хорошо и так. Как и матери его. Плыли себе по течению, брали, что дают, и другим не мешали.

Москву Никита не любил. Жил в поселке постоянно. На заре индивидуально-трудовой деятельности выстроил у себя на участке сараюгу из серых, подобранных, где плохо лежали, досок, и вывесил над ней гордое название: «Шиномонтаж. Европейское качество».

Надя с Андреем все прикалывались над Никитой: почему, мол, европейское? Скучно ведь. И так все теперь европейское, куда ни глянь. Тоже – знак качества нашелся. А ты напиши: азиатское качество! Круто! Неизбито! Свежо! Всем будет интересно! Народ так и попрет.

Однако народ вполне пер и с этой вывеской.

У Никиты было дешевле, чем в автосервисе, в машинах он разбирался досконально, и за время дачного отдыха автовладельцы имели возможность подремонтировать свои тачки у надежного своего мастера.

К тому же Никита работал их поселковым сторожем. И службу сторожевую нес честно. Традиционные зимние вторжения в пустые дачи происходили у них крайне редко.

– Что, напугал? А я смотрю: свет у вас, дым из всех труб валит. Что за гости? Калитку не заперли.

– Ух, Никита! Так и инхваркт микарду получить можно в два счета. Как же ты до окна дотянулся?

– Дверь подергал – заперта. Нет, думаю, стучать не буду, сначала гляну, что и как. Лестницу подтащил от сарайки. Смотрю – ты. В себя ушла, задумалась. Не хотел пугать. Да и что пугаться? К нам не суются. Знают меня. А мне че-то у соседей ваших вчера свет мерещился. Подъехал– ничего. Забор цел. Показалось. А у тебя, уж понял, – не мерещится.

Попили чайку. Такого, какой полагается пить гостям, если случайно нагрянули, – с бутербродами на скорую руку, шоколадками-мармеладками.

Надя вспомнила, что в детстве они с Никитой обожали ванильные сухари с молоком.

Сначала сухарь размокал в чашке, становился как бисквитное пирожное. Главное – следить, чтоб не размяк совсем и не развалился, тогда осядет на дно, придется ложкой выгребать. Тоже вкусно, но неинтересно. Размокший, как положено, сухарь надо было смаковать, высасывать из него впитавшееся молоко и только потом съесть.

Никита и сейчас, как в детстве, ел обстоятельно, не спеша, солидно. Уважал еду. Так и хотелось подложить ему еще и еще, вкусного и разного. И любоваться процессом поглощения лакомств.

Поболтали о том о сем.

– Ты, если что, тут же звони, я за минуту у тебя. – Никита показал увесистый, под стать ему самому, мобильник.

Надя записала номер на отдельном листе бумаги и прикнопила к стене – отовсюду видно.

– Ну, давай, запирайся и не трусь. Минута – и я тут.

– Вот громадный вымахал, – восхищалась Надя, запирая за ним дверь.

Покой, за которым ехала она сюда, наконец-то угнездился в ее сердце. Хватит себя накручивать. Нечего бояться. Она не одна.

И все тут.

Дневник

Потушила везде свет, оставила лишь ночник. Улеглась в теплую уютную постель. Взялась за привезенный с собой старинный дневник старушки соседки, доставшийся ей в наследство. Открыла первую страницу.

Тоненькие остренькие буковки, каллиграфическое письмо.

«Сегодня родила корова Звездочка. Она очень страдала, и я беспокоилась за нее. У теленочка такая же белая меточка на лбу, как у Звездочки.

Она очень нежная мать, не сводит глаз с новорожденного. Как верно я решила, живя на лоне природы, окунуться в естественную жизнь.

Чтобы постичь человеческую натуру, надо приблизиться к животным. Я ухаживаю за Звездочкой, как простая крестьянка. Поначалу меня страшила собственная брезгливость, отвращение к неприятным запахам, но все это скоро прошло.

Сейчас я удивляюсь, как можно жить в деревне, не замечая дыхания природы и живых существ рядом. Единственно, что я вряд ли научусь делать, – доить корову. Это тяжкий труд, надо иметь очень сильные, приспособленные к этому руки.

Если бы в городе знали, каким трудом дается стакан молока! Хотя вряд ли что-то бы изменилось. Мне же пришлось выбирать – или игра на фортепьяно, или доение. Я все же выбрала фортепьяно: столько лет училась этому и так люблю музыку, что буду беречь свои пальчики именно для этого».

Далее несколько первых страничек были посвящены Звездочке и тому, как она вскармливает свое ненаглядное чадо.

Кроме того, дневник содержал подробнейшие заметки о состоянии погоды, прямо как Надина учительница учила делать на природоведении в начальной школе: «Облака кучевые, облачность переменная, барометр отмечает такое-то атмосферное давление, такую-то влажность; ветер юго-восточный».

Надя догадывалась о практическом, хозяйственном значении этих записей для владелицы имения начала ХХ века: погоду по дневнику можно сопоставить с прошлогодней, сделать выводы на будущее. Поведение Звездочки во время отела – это, помимо сентиментальной стороны, тоже фиксирование полезного опыта.

И очень даже мило.

Но на дневник эпохи не тянет.

Та-ак. Вот. Рецепт лимонного пирога. Подробный. Можно даже попробовать испечь.

Запись узора вязания: «Косичка вывязывается следующим образом: на фоне изнаночных вяжем 8 лицевых петель, провязываем так 10 рядов…»

Как быстро сшить удобный для работы по дому фартук: берутся два прямоугольника из достаточно плотной ткани, края обметываются или подшиваются. Куски ткани сшиваем, оставляя пройму для головы. В нужном месте пришиваем завязки. Можно также пришить два глубоких кармана любой формы… А вот и зарисовка фартучка. Славненький такой, даже рюшечки снизу можно приделать…

Надя ощутила, что погружается в объятия Морфея. Милый этот дневник заставлял прибегать именно к таким оборотам.

Добрый бог сна заставил закрыть тетрадку, сунуть ее под подушку, как залог навсегда уснувшего времени. Она не стала гасить ночник – он не мешает спать, не мешает…

Всю ночь шел дождь…

Утро. Дневники. Сашенька и Нелечка

Всю ночь шел дождь. Шел так, что слышны были его тяжелые шаги.

Вылезать из-под одеяла не хотелось: комната выстыла за ночь, и надо было снова протапливать дом и только потом умываться, завтракать, приниматься за работу. Хотя, если все привезенные ею из Москвы старушечьи архивы содержат практические заметки домохозяек, никакой запланированной работы не получится. По журнальной своей рубрике она подготовила все вчера. Рисовать в осенней серости что-то не тянет.

Ну, проведет здесь еще денек, повыуживает из памяти знакомых с признаками маньяческого поведения, испытает нервы на прочность – и домой. В конце концов можно еще к своим на несколько деньков махнуть.

Надя извлекла из-под подушки тетрадь – не посмотреть ли, какая погода стояла в этот же день сто лет назад? Ого! 8 градусов мороза! Снежный покров. Нет, не так надо смотреть, тринадцать дней полагается отнять, тогда ведь по старому стилю датировали.

«Всю ночь шел дождь».

Вот прямо этими самыми словами. И потом об угле и дровах. И какие продукты выдать кухарке, и порядок обеденных блюд.

Вдруг несколько листков будто по собственной воле перевернулись. На чистой страничке засияли особо тщательно и крупно выведенные строчки:

«Дарю тебе, милый друг Сашенька, эту тетрадь с записками о жизни в Раздольном для описания твоих собственных впечатлений о дальних странах. Разглядывая старые пометки, не забывай родные пенаты.

Расти, дорогое дитя, Отечеству на пользу, родителям на утешение. Благословляю тебя в дорогу. Предчувствую твой долгий и плодотворный жизненный путь, в самом начале которого ты сейчас находишься.

Не потеряй ни минуты.

Не ошибись в выборе дорог и друзей.

Любящая тебя тетя Лидия».

Следующая страничка источала совсем другую энергию. Начинались другие рассказы, другая жизнь запечатлевалась полудетским почерком новой хозяйки дневника – Сашеньки, Александры Александровны, Надиной соседки, которую она и представить не могла иначе, как неприступной и неизменной старушкой.

«Мы едем, едем, наконец-то! – казалось, откуда-то доносится звенящий безоблачным счастьем детский голосок. – Я увижу Альпы, Женевское озеро, Луганское озеро! Средиземное море!

Я так долго ждала этой радости. Не верю. И верю, конечно же, верю. Я глупая. Так сильно радоваться нельзя. Мисс Фармер мне все время делает замечания по поводу моей несдержанности. Но пусть я несдержанная. Я же доверяю эти чувства только дневнику. Это не напоказ. Только для себя. Так вот, мисс Фармер: Ур-р-ра! Ур-р-ра! Ур-р-ра! Мы все-таки едем!

Потом когда-нибудь я перечитаю свои впечатления и, возможно, сама над собою посмеюсь. Но, скорее всего, нет. Что смешного, если радуешься далекому путешествию?

Мы едем всей семьей, маленького братика тоже берем. Не знаю, что он поймет и запомнит в свои два годика. Тетя Лидочка все предлагала оставить его у себя, но мамочка даже слышать об этом не хотела. Хотя это лишние всем хлопоты.

За что я всю жизнь буду благодарна моему дорогому доброму папе, так это за то, что он взял с нами Нелечку, вернее, теперь Наденьку. Я так счастлива, что мои родители такие милосердные благородные люди. И Нелечку я люблю как сестру. Больше, чем сестру.

Я уже должна спать. Мисс Фармер уверена, что я сплю. Но я обязана описать историю Нелечки, чтобы мои дети и их дети помнили о хороших поступках своих предков.

Нелечка на год младше меня. Она была дочкой нашего дворника. Они жили, конечно, бедно, но достойно. Мне разрешали с ней играть, мы все время были вместе. У Нелечки три уже взрослых брата, пятнадцать, семнадцать и восемнадцать лет.

И вдруг ее мама умирает от родов. Вместе с младенцем. Это был такой ужас. Я случайно услышала, как мама говорит мисс Фармер об этом.

Она иногда забывает, что я говорю по-английски, и общается с мисс Фармер так, чтобы посторонние не поняли, слуги и тому подобное.

Вот она сказала. Я постаралась сделать отсутствующий вид. Но мое сердце кровью обливалось за Исая – отца Нелечки – и за всех них.

Потом Нелечка стала жить у нас. Она была такая тихенькая. Хотя она всех нас знала раньше, конечно же, ее никто не обижал, теперь она стала очень боязливой, все плакала. Еще бы! Такое горе. Просто невозможно пережить. Я бы ни за что не пережила. Я про себя знаю, что совершенно не могу переносить боль, ни физическую, ни душевную.

Нелечка уже четыре года с нами живет. Мы вместе занимаемся с мисс Фармер, с мадемуазель Дюри и со всеми русскими учителями. Она хорошо успевает. И вот когда решили ехать за границу на целый год, я сначала совсем не обрадовалась. Я боялась, что Нелечку не возьмут с нами. Но оказалось, что папа поговорил с ее отцом и предложил ему, что наша семья удочерит ее. Это большая честь, ведь наш род очень знатный, мы можем даже родниться с членами императорской фамилии. Однако Исай вполне был способен отказаться, все-таки это его дочь. К тому же ее тогда надо было крестить в православие и нарекать христианским именем. К счастью, он согласился. Он даже сказал, что Иса на их языке значит Иисус и что Иисус у магометан почитается как пророк. Странно, что его имя и фамилия в честь Христа. Исаев – значит Иисусов. А у православных нельзя давать младенцу имя Христа или Богородицы из глубочайшего почтения к ним.

Главное, он благословил свою дочь жить в нашей семье. Потом это долго оформляли. Нелечку крестили, и она теперь Наденька, только я никак не привыкну. Она теперь моя законная сестричка. Я – Александра Александровна, она – Надежда Александровна. И фамилия у нее наша. Вообще-то Нелечка счастливица. У нее теперь два отца и четыре брата, а у меня всего по одному: одна мама, один папа, один братик и одна сестричка Наденька. Многая всем им лета. Кажется, идет мисс Фармер.

Все. Я сплю!»

Деталь

Надя с сожалением оторвалась от чтения. Разбирать почерк прячущегося от гувернантки ребенка, пишущего наверняка впотьмах, было трудно. Надо сразу заносить все в компьютер, а потом уже прочитать все, что получится.

Тем более что пора все-таки встать и заняться собственным бытом.

И тут только она глянула по сторонам.

И почувствовала что-то не то. Что-то определенно выглядело не так, когда она ложилась спать. Какая-то невнятная деталь отсутствовала. Что-то незначительное. На стене, крепко прикнопленный яркой кнопкой, топорщился лист бумаги, на котором она самолично вчера вечером черным фломастером вывела телефон Никиты.

Но сейчас лист был абсолютно бел и чист. Пуст.

– Да быть такого не может! – возмутилась Надя. – Совсем я, что ли, с ума сошла? Ведь был номер! Или чернила во фломастере испаряющиеся? Никита смотрел, как я записывала, проверил, верно ли.

Хотя все может быть, всякие идиотства случаются.

Она однажды в самолете познакомилась с очень милой француженкой. Всю дорогу проболтали, как сто лет знакомые. Конечно, хотелось продолжить знакомство, обменялись координатами.

Сунули друг другу листки со всеми телефонами, адресами, потом помогали одна другой с багажом, тепло попрощались. Уже в такси Надя развернула бумажку с адресом новой подруги и увидела собственные данные. Дообменивались!

И все. Так друг для друга и пропали. И тут наверняка такая же дурь произошла. Аберрация. Тот листок она, вполне возможно, сунула Никите, а вывесила этот, пустой, уверенная, что на нем телефон.

Но она же видела собственными глазами!

Так всегда думаешь, когда кажется.

Жутко захотелось уехать. Не в Москву, не в Египет. К маме. Ни о чем не думать, не просчитывать. Надоело. Нет, что-то здесь не так. Мотать надо скачками от этого холода, дождя, безумия.

Она с опаской подошла к двери, предполагая увидеть развороченный замок. Дверь оставалась надежно запертой. И вообще все было в порядке, за исключением этой белой бумажки на стене.

Чудес на свете не бывает. Так отец любил повторять.

Всему всегда можно найти логическое объяснение.

В данном случае объяснение возможно только одно: писать-то она номер писала, это запечатлелось зрением, даже в памяти угнездились некоторые сочетания цифр.

Но к стене прикнопила чистый лист. И надо как-то собраться с чувствами, жить по-намеченному. А то всю жизнь за чужими спинами: мама-папа, деда-баба, муж. Должна же быть хоть какая-то самодостаточность, что-то надо самой решать, с чем-то самой справляться. А то так и жизнь пройдет, и останешься до старости девочкой-припевочкой.

Заняться собой

Уговорив себя, Надя растопила печь, вскипятила воду, залила кипятком пакетик овсянки с малиной быстрого приготовления, заварила себе душистого чайку со смородинным листом.

Готовить всерьез ничего не хотелось, хотя, как оказалось, притащила она на себе достаточное количество продуктов. На несколько дней может хватить, если неохота будет вылезать под дождь к машине. Тем более что голод не заявляет о себе, несмотря на свежий воздух.

Если б не дождь, она бы погуляла по поселку, посмотрела на дома – кто что перестроил, кто перекрасил. Сходила бы к Никите, это примерно полчаса прогулочным шагом. Но мокнуть нет никакого смысла.

Тогда так.

Сейчас она займется собой. Устроит себе спа – курортные процедуры для лица и тела из доступных средств.

Мама научила ее куче хитростей, связанных с поддержнием тонуса и красоты. Есть масса средств в десятки, а то и в сотни раз более дешевых, чем фирменные препараты, но не менее эффективных.

У мамы собралась целая коллекция полезных рецептов по уходу за собой.

Надя пока не научилась заниматься собой методично, день ото дня. То она предпринимала все меры, считающиеся необходимыми для сохранения здоровой и молодой кожи: маски, кремы, лосьоны, капсулы и ампулы с потрясающим эффектом сиюминутного омоложения, то забрасывала все напрочь– «мои кавалеры меня и так узнают».

Одно она знала точно: когда ухаживаешь за собой, чувствуешь себя несравненно лучше, более бодрой, подтянутой и свежей.

Главное – лень побороть.

Итак, что можно устроить сегодня?

Для лица – дрожжевую маску, потом можно помассировать щеки, подбородок и шею оливковым маслом, затем легкий пилинг и питательный крем.

Десять лет усталости сбрасываются гарантированно.

Надя развела дрожжи молоком, налепила кашицу на физиономию.

Вот бы сейчас ее преследователь нагрянул. Вполне мог бы дара речи лишиться с первого взгляда.

Пока маска застывала, Надя готовила смесь для пилинга. Она решила, что обработает и лицо, и тело: пилинг штука действенная – трешь себя специальным составом и отслаиваешь омертвевшие частички кожи, поры раскрываются, организм начинает интенсивно дышать.

Покупные составы для пилинга стоят довольно дорого. Но дело даже не в этом. Ты никогда не знаешь, что там понамешано. Ты целиком полагаешься на честное слово производителя и слепо веришь тому, что обозначают буковки на упаковке. Но наш век– время расцвета фальсификаторов. А собственная кожа – все-таки важная часть организма. Она, как и весь организм, дается нам один раз. И на всю оставшуюся жизнь. Кому ж о ней позаботиться? Не дядям же фальсификаторам.

Поэтому Надя предпочитала собственный простой рецепт: полпачки крупной соли (можно и мелкой, но крупная действует мощнее) разводится сливками или сметаной. Состав – проще не бывает. И натуральней – тоже. Раз, и готово! Можно натирать себя с головы до ног, не жалея сил.

В результате – бархатная кожа и ощущение сказочной легкости. Потом, когда как следует отдраишься, встаешь под душ – и наслаждение продолжается: вода, гель, жесткая рукавичка. И на закуску душистый питательный крем или лосьон для тела.

Забот и печалей как не бывало!

Пропажа

Правильное это было решение. Самый действенный способ поднять настроение – заняться собой. Мамин девиз: «Плохое расположение духа– беги в парикмахерскую и делай все возможное: массаж головы, укладку волос, маникюр, педикюр, визаж. По окончании о дурных мыслях и не вспомнишь». И это верно абсолютно, сколько раз подтверждено опытом!

Теперь, чувствуя себя обновленной и вдохновленной, она продолжит читать дневники, делая закладки на самых интересных, перспективных страницах. Если сложится действительно цельная яркая картина времени, поговорит с издателями, возьмется за серьезную подготовку. Раз уж оказалась в строгой изоляции по собственной воле, вполне имеет смысл заняться этим давно откладываемым делом. Никто не отвлечет, даже телек не включишь, если потянет поотлынивать.

И как раз, в дополнение ко всем пережитым косметическим радостям, позвонила египетская группа поддержки.

– Как ночь прошла?

– Дождь.

– А у нас жара.

– Никита вечером заходил.

– Вот молодец. У него, кстати, есть мобильник, он мне как-то звонил, номер оставлял.

– Да он и мне вчера дал его, а я потеряла.

– Ну, молодца. Так что, продиктовать?

– Да нет, я, если что, схожу к нему. Вообще-то тоска здесь. Вот в дневниках роюсь. Что-то наклевывается занятное.

И тут телефон пропищал, давая понять, что батарейка вот-вот сядет.

– Але! У меня батарейка садится. Ты мне вечером позвони. Попозже только, перед самым сном, ладно?

Надя принялась ощупывать сумку в том месте, где вчера явственно нащупывались рожки подзаряжалки. Вот поленилась перед сном вытащить, довела до последнего. Ничего не обнаруживалось. Но вчера вот тут прямо топорщилось. Вон даже на коже выпуклости остались. В общем, вчера много чего ей показалось.

Нету в сумке никакой подзаряжалки. Опять ей пришлось взять себя в руки. Объяснить самой себе, где эта проклятая штуковина может быть. В машине, конечно. А на улицу не хочется.

Значит, надо заняться намеченным делом, а через какое-то время пойти пошуровать в автомобиле. Может, и дождь угомонится. Может, она еще даже и прогуляется по поселку до дома Никиты, пообщается с нормальным человеком, выяснит, кстати, насчет листа с номером.

Другое время

Надя выключила телефон. А вдруг подзаряжалка не найдется? Там остается еще чуть-чуть энергии, ведь был только один писк из трех. Вечером, перед сном, даже если зарядить мобильник не удастся, она включит его, и на пару слов с Андреем сил хватит. Самое главное, спать ложиться спокойной.

Она села в низкое креслице у печки и принялась за дневник.

Совсем иначе тогда шло время.

Вот девочка, приехав в Берлин, подробно описывает вокзал, носильщика, дорогу к пансиону, где они должны остановиться, выгрузку багажа, обстановку в гостиной, свои ошибки в немецком.

И все это перед сном – детали, детали, детали.

На следующий день – зоопарк, правда, девочка пишет по-немецки– Zoo, и только в конце русское слово, от которого сейчас отвыкли– зоосад: «Зоосад – веселое место для людей, но не столь веселое для зверей».

Характер немцев: добрые, уютные, чувствительные. Совсем другая репутация у народа была. Впрочем, а как же Гейне с его «Германия. Зимняя сказка», где все грядущие ужасы вполне внятно обозначены? Большой немецкий поэт и маленькая русская девочка писали о разном.

Ей ли было видеть…

Дорога в Мюнхен. Красоты Баварии. Горы. Панорамные виды. Описание заката. Пурпурный, алый, розовый, лиловый, оранжевый, внезапность серо-седого и сразу черное. Смерть.

Это талантливое, мастерское описание занимает в дневнике несколько страниц.

Одно из ежедневно повторяющихся чудес света, подробно и тщательно задокументированное рукой одаренного мечтательного ребенка.

Столь же старательное и упоительно-долгое описание восхода. У нее, Нади, на подобные речевые экзерсисы целый день бы ушел. Но та девочка проживает свой полный событий день полностью и при этом находит время и много прекрасных слов, чтобы оставить жить поразивший ее восход солнца.

Это 1913 год.

Надя знает, что будет дальше.

Так сказать, в принципе. В общих исторических чертах.

Закаты-восходы останутся. Но близится конец света. Сумерки человечества. Ей по вполне понятной причине чем дальше, тем страшнее перелистывать странички.

Пусть подольше устои кажутся незыблемыми.

Пусть девочки работают над ошибками в немецком, чтобы, выучившись, принести пользу семье и Отечеству.

Умилительно-серьезные рассуждения о будущем: «Я рада, что путешествую именно сейчас, потому что потом хочу получить хорошее образование, выйти замуж и родить много детей. Я хочу, чтобы моим детям было со мной не только весело, но и интересно. Жаль только, что с математикой у меня наверняка ничего не наладится. От нее у меня болят уши, глаза и сердце».

Надя точно так же жаловалась на математику: «Я от нее делаюсь больная». Вот вечная детская мука.

А сейчас с легкостью помогает своим мальчикам решать задачи, от которых в их возрасте отступала в полном отчаянии. Интересно, что такое со временем накапливается, делая неразрешимое простым и понятным?

Невольно сравнивала она хозяйку дневника, девятилетнего ребенка, со своими детьми, старшими, чем эта девочка.

Или с той, на чье нимфоманское письмо в журнал пришлось отвечать вчера. Той – четырнадцать. Способы выражения мысли у современной девочки самые скудные: «Он сказал, я сказала, она сказала».

Реакции на ситуацию – на грани идиотизма.

При этом грамотой владеет, пишет без ошибок, запятые ставит, где положено.

Вполне возможно, считается хорошей ученицей.

Через четыре года сможет на законном основании выйти замуж и родить себе подобного.

Чему учить потомство будет?

Этот вопрос не стоит как таковой. Все средства массовой информации (и ее журнал-кормилец) пишут только о радостях секса, об оргазмах, об использовании мужчин во всех отношениях, словно мужчины не люди, а особая порода существ, только и годящихся для эксплуатации их женщинами, – они должны быть источниками телесных радостей, автоматами по изготовлению или добыванию денег, неважно, какими путями, – их проблема, и защитниками хрупкого женского мирка, который весь соткан из множества желаний и их удовлетворения. Низведение человеческих устремлений до уровня скотских.

Впрочем, каких же скотских? Скоты занимаются э т и м лишь в определенный период, не главное это в их существовании. Так – одна из функций организма, возводимая у человечества в доблесть.

Как этому противостоять? Как от этого укрыться?

Девочку из случайно найденного ими старинного дневника ничто не отвлекало от внутреннего роста – ни телевидение, ни радио, ни компьютер.

Ее, Надины, дети вряд ли способны к такому вдумчивому и детальному видению мира. У того ребенка совершенно иная степень зрелости. Человек взрослел сам в себе, его внимание не разбазаривалось на безумные фрагменты, навязываемые недобрым, алчным внешним миром, жаждущим поживиться любым клочком чужой души.

Она вновь обратилась к старенькой тетрадке. Вояж предпринят всерьез и надолго.

Швейцария, Северная Италия, снова Швейцария. Интересно было бы проехать по их маршруту, найти те отели, в Швейцарии наверняка все сохранилось, сравнить интерьеры, сделать фоторепортаж «Тогда и сейчас». Части из дневника перемежать с собственными впечатлениями. Или побудить вести путевые дневники собственных сыновей. Пусть поучатся.

Закончилась первая тетрадка.

Вечер второго дня

Незаметно пролетела светлая часть короткого ноябрьского дня. Дождь не утихал. Надя решила все-таки выйти из дома, размяться немного. Нужно отыскать в машине подзаряжалку, потом приготовить нормальный обед (или, скорее, ужин). Потом она еще подтопит печки, примет душ. Завтра с утра обязательно надо будет посмотреть, что там, на втором этаже.

Она надела высокие резиновые сапоги и плащ-палатку, накинула капюшон. Превратилась в человека без пола и возраста.

Ходячий стог.

Топ-топ-топ.

Плюх-плюх-плюх.

Чмяк-чмяк-чмяк.

Вокруг одна вода.

Открыла машину, забралась внутрь. Очутившись на привычном водительском месте, вдруг подумала: «А не газануть ли прямо сейчас в город? Вот так, ничего не собирая, не запирая, как есть сейчас, вставить ключ зажигания, ф-р-р-р-р – и поехали домой».

Увы! Разум, как всегда, обуздал ее порыв.

Подзаряжалки нигде не было. Неужели все-таки дома забыла?

А как же уверенность, что взяла, что проверила и перепроверила? Как-то все же раньше не жаловалась она на патологическую рассеянность и забывчивость такого рода, что вот, мнится, упаковала в багаж какую-то вещь, а вещи-то и нет. Тем не менее факт оставался фактом: необходимейшая деталь существования современного человека была самым глупым образом забыта в Москве.

Связь с внешним миром обрывалась.

Собственно, она сама рвалась остаться в одиночестве. Только мужа и мальчишек хотела слышать. И теперь самое главное в ее жизни становится временно недоступным.

Ладно, пару дней придется перетерпеть, а потом уж – все. Неделю она здесь не высидит, это точно. Испытала себя, и для первого раза достаточно.

Дом встречал светом и теплом. Второй день она здесь, и все уже обжито, уютно. Одиночество только тяготит, а вообще лучшего места не придумаешь, если захочешь душой согреться.

Надя принялась за хозяйственные дела, готовку, все время думая о дневнике, о прежнем укладе жизни, уничтоженном полностью, под корень. Счастливый Шарль, он может говорить: «Этими виноградниками наша семья владеет четыре века».

А у нас все так разгладили-разутюжили, что никаких представлений о времени дальше прадедов у большинства просто не имеется.

Чтение перед сном

Перед сном она вновь взялась за дневники.

Новая тетрадь, кожаная, с замочком и золотым обрезом, начиналась с драматического момента.

Отец Сашеньки принимает решение плыть морем из Франции в Англию, чтобы закупить там самое современное сельскохозяйственное оборудование для работы на своих российских угодьях. Он предполагает обучить крестьян пользоваться умными машинами, облегчить и интенсифицировать их труд, заставить их, по его выражению, иметь качественно иные притязания к жизни.

На семейном совете принимается решение: отец с матерью и младшим сыном Валерианом возвращаются по завершении лондонских дел на родину. Девочек оставляют учиться в великолепном девичьем пансионе, дающем фундаментальное образование. Учреждение с солидной репутацией.

Мать, выпускница Смольного, настояла. Она, бывшая институтка, критически относится к женским учебным заведениям России. «Институт у нас – тюрьма. За все годы не видели живой природы».

Одна из ее соучениц, уже выйдя замуж и приехав в имение мужа, при виде коровы упала в обморок. Идиотские «обожания» младшими старших учениц или педагогов – ах, ангел! ангел!

Тупая зубрежка. Иностранный язык – хорошо, если была предварительно отменно подготовлена, будут ставить высший балл. Если же нет – ничего от учителя не добьешься. Нет-нет! Девочки должны получить европейское образование – грядут иные времена.

А ведь начинается 1914 год!

Правда, до лета, а стало быть, до начала той роковой для России войны, еще далеко.

Наде очень и очень хочется, чтобы вся семья осталась в Англии.

Зачем разлучаться? Маленькие девочки, одни, в чужой стране. Зачем это? Но девочки не боятся. Они полны энтузиазма. С английским у них лучше, чем с немецким, который, впрочем, за время путешествия значительно обогатился. Кроме того, наладив дела в имении, глава семейства планирует надолго поселиться в приятной для себя стране. Мисс Фармер назначается управляющей – она должна приглядывать за домом, навещать девочек, встречать их во время каникул.

Несколько месяцев уходит на устройство дел. Дом ремонтируется и обставляется.

Девочки тем временем учатся в пансионе. В дневнике целые фрагменты пишутся по-английски, почерк из детского превращается в беглый, непринужденный, взрослый. Разбирать его становится все сложнее, тем более Надин английский гораздо скуднее, чем у хозяйки дневника.

Однако самое основное обозначается весьма четко: девочка обладает сильной волей. Она скучает по родителям и семейному укладу и объясняет самой себе, как с этим справиться – необходимо побороть зависимость. Ведь в любом случае она не жила бы всю оставшуюся жизнь с мамой и папой, значит, надо привыкать одной, воспитывать характер. Тогда родителям не будет передаваться ее тоска. Она должна готовиться стать опорой.

Свободное летнее время девочки проводят в Лондоне с мисс Фармер.

Вот-вот должен навестить их отец. А вдруг будет сюрприз? Вдруг они вместе приедут? Очень хочется увидеть маму, невыносимо.

Так подкатывается август 1914-го.

Война. Все планы рушатся. Им велено учиться и ждать. Папа приедет при первой возможности, но не сейчас.

1915-й, 1916-й…

Девочки все больше срастаются с окружающей средой. Дневник ведется только по-английски. В нем – подробности быта, портреты учителей, подруг, мечты, тревоги, ожидания. Ни слова по-русски на протяжении почти трех лет.

И вдруг – февраль 1917-го: «В России свергнуто самодержавие! Император отрекся от престола! Я не знаю, что теперь будет, хорошо ли это или плохо. Но государь – помазанник Божий! Имеет ли кто-то право идти против воли Бога?»

Написано по-русски, крупно, во весь тетрадный лист.

И дальше – только родной язык и русская судьба.

Девочки доучиваются до лета. Тревога за семью все больше овладевает ими. Они не в силах оставаться долее в неведении и одиночестве. Наконец принимается решение отправиться к своим.

Александре – четырнадцать. Она чувствует себя абсолютно самостоятельной и способной отправиться в далекое путешествие, чтобы быть вместе с семьей в трудные времена.

Мисс Фармер остается сторожить дом. Надежный лондонский банк оберегает весомый семейный вклад. Все это остается навсегда позади.

Они плывут в родной Санкт-Петербург, вернее, с 1914 года – Петроград (им трудно привыкнуть и не нравится переименование).

Корабль отходит из Абердина в Швецию, оттуда – на родину. Судно сопровождается двумя английскими миноносцами, так как возможны атаки немцев.

Девочки удивлены: как много русских плывет вместе с ними! Они и не подозревали, что в Англии такое их количество. Так называемые деловые люди – купцы, причем есть несколько довольно дикого вида. Закупали в Англии машины, как отец когда-то, собираются ворочать дела дома.

Но больше всего политических эмигрантов. Врагов прежнего строя. «Как много было врагов у царя!» – в недоумении восклицает девочка.

Они ей совсем не нравятся: важничают, заводят какие-то интриги. Один господин, чуть ли не назначенный в новое правительство, плывущий с женой и малолетним сыном, неприлично тискал (Александра случайно увидела на палубе) молодую вульгарную женщину – не даму, как подчеркивает она.

«Мне кажется, они прежде всего думают о своем благоустройстве, а не об интересах нашей страны. Я не могу им верить. Это временщики».

«Она права. Но кому до этого дело?» – думает Надя.

Ей страшно читать дальше. Она догадывается, что ждет эту семью.

Ничего хорошего – это точно.

Ехали бы уже в Лондон, растили бы своего Валериана. Редкое имя сейчас. А тогда, видно, часто называли.

Вот ее, Надин, неведомый другой дедушка, кстати, тоже был Валериан. Мама – Анна Валериановна, хотя никто ее по отчеству не зовет. Надя никогда даже фотографии его не видела. Знала, что был военным инженером, занимал какой-то важный пост, потом арестовали, расстреляли.

Боялась она расспрашивать мать, не хотела тревожить ее детские ужасы. Но надо узнать, надо! Какие они были, те ее корни? В кого-то из них наверняка пошли Надины сыновья.

Про Алешу мама как-то сказала: «Вылитый папа!» Надя даже обиделась: «Как же папа? У него ни капли от Андрея – вылитый я!»

И мама, словно очнувшись, удивилась: «При чем тут Андрей? Я своего папу имела в виду, дедушку твоего. У Алеши все от него, даже жесты самые мелкие, даже то, как голову наклоняет…»

И замолчала, закрылась. Жутью повеяло. Невозможно было о том разузнавать.

Совсем поздно Надя включила телефон. Вскоре раздался звонок, как и было договорено. Батарейка садилась. В запасе оставалось лишь несколько секунд.

– У меня все в порядке. Подзаряжалку забыла. Телефон сдыхает. Не волнуйтесь, – успела протараторить Надя.

– Нет, как это «забыла»? – послышался возмущенный голос Андрея.

И это было все.

Тут пришла ей в голову спасительная мысль: надо завтра сходить к Никите, какая бы погода ни была. Во-первых, Андрей точно будет ему звонить, раз уж ей не может дозвониться. Во-вторых, Никита – мастер на все руки, вдруг удастся зарядить телефон от его подзаряжалки? В-третьих, надо обязательно развеяться и пообщаться. В-четвертых, необходимо отвлечься от дневников, в которых предвиделись ей уже скорые будущие страдания.

Однако оторваться от чтения было невозможно. Последнее, что прочитала Надя перед сном, было воспроизведение спора возвращающегося политэмигранта и предпринимателя «из простых». Барышню спорящие всерьез не принимали, высказывались откровенно.

Политэмигрант заявил, что настал момент пинками разбудить эту свинскую дурищу Расею (так и сказал!), заставить ее любыми способами– разъяснениями, насилием, террором – идти в ногу со временем.

– Какие такие ноги у времени? – хохотал «деловой». – Смотрите, зубы об Россию обломаете!

– Скорее ей хребет переломим, – не унимался политический.

– Ой, гляди, наворочаете делов, а помирать придется, как ответ держать будете? Иль думаете смерть декретом каким отменить?

– Зачем же? Мы ее в сотрудники возьмем!

Нечаянная свидетельница этих дебатов заключает: «Я горячо молюсь о том, чтобы у них ничего из их планов не вышло. Я даже думаю, не лучше ли будет, если нас атакуют немцы и мы все погибнем вместе с этими, которые столько зла собираются сделать?»

– Пора спать! – приказала себе Надя, когда дневник выпал из ее рук. Она не стала его поднимать, повернулась к стене, укуталась одеялом. О, сон – блаженство!

Третий день

Смутное удивление утра

Она спала долго и сладко. Так крепко, как всегда спала на даче. Детским беспробудным сном.

Снилось ей, что стоит она у окна высокого-высокого дома на последнем этаже. Внизу до самого горизонта течет тяжелая медленная река, впадая затем в море. Воды ее, тусклые, свинцовые, вдруг вздымаются до самого неба, с гулом и воем катятся на дом, в котором – за стеклом – Надя.

«Сейчас конец», – думается ей. Она зовет мужа, детей, чтоб показать им опасность, чтоб быть вместе. Она совсем не боится, потому что ни на что не надеется. И вот они вместе чувствуют страшной силы удар. Стекла остаются целыми, но дом начинает ходить ходуном. Надя спокойно обдумывает, что лучше – попытаться покинуть дом, который вот-вот может обрушиться, или переждать, никуда не убегая.

На этом вопросе и проснулась.

Ого! Одиннадцатый час уже! И дождь перестал. И на небе голубые просветы. Вставать скорее – и за дела!

Она вскочила и смутно как-то удивилась.

Тетрадь, которую она выронила перед сном, лежала теперь на столе у окна. Как это могло получиться? Она точно не вставала ночью!

Она никогда не страдала лунатизмом, не производила во сне никаких безотчетных действий. Если ночью случалось пойти в туалет, прекрасно потом об этом помнила.

Что с ней происходит? Что творится с ней в последнее время?

Можно тысячи раз повторять заклинание про отсутствие на свете чудес, но не могла она ночью поднять с пола тетрадь и положить ее на стол.

Не делала она этого – и все тут.

Но какой-то трезвый голос внутри неприязненно утверждал: «Встала. Подняла с пола. Положила на стол. Легла. Уснула, как всегда здесь, – крепко. Свежий воздух».

И Надя покорилась. Может, из печки просачивается в комнату какой-нибудь там угарный газ, легкий какой-то галлюциноген, отшибающий память?

Может, она не вовремя трубу закрывает?

В Москве тоже вещи оказываются не там, где их ищешь, но не удивляешься же этому, думаешь, кто-то переложил, кто-то, не подумав, засунул. А тут – одна, вот и мерещится всякое.

Значит, так вчера зачиталась, что ночью, не просыпаясь, все-таки встала и проделала то, что приказало ей подсознание. И точка!

К Никите

Вскоре, по-быстрому умывшись и позавтракав, Надя вышла из дома, направляясь к Никите. Нежный, чудный, свежий день. Тишина. Дома пустые.

Странно. Раньше в некоторых домах их дачного поселка круглый год жили старики, не желавшие дышать городской гарью.

Что же сейчас так безжизненно вокруг? Или ей просто кажется? Кто-то все-таки есть, только ей не видно, в каком доме жизнь продолжается, а какой впал в зимнюю спячку.

Она, не стесняясь, запела в полный голос. Если есть кто, пусть выходит. Если никого – тем более что скромничать?

Быстро дотопала до Никитиного участка. Калитка была заперта.

Надя долго безуспешно звонила у ворот, кричала, звала Никиту.

Полная тишина. Главное, даже собачий лай не раздавался.

И тут она вспомнила! Ну как же можно было забыть! Ведь Никита предупредил ее, что именно в этот день уедет в город с ночевкой и пса с собой возьмет, прививку ему надо сделать. Нет, она действительно стала забывать все. Он же ей долго толковал про свои дела и объяснял, зачем именно ему нужно отъехать. А она, естественно, отключилась, когда о неинтересном для нее шла речь.

– Ну, ладно, зато прошлась, – утешила себя Надя.

Она достала из кармана куртки блокнот с ручкой, которые всегда брала с собой и сейчас, к счастью, не забыла, и накатала Никите записку про свою забывчивость, про незаряженный телефон, про свое намерение уехать завтра, но если до тех пор он вернется, пусть зайдет, он очень нужен ей.

Бросила записку в почтовый ящик. А вдруг он не заметит ее послание? Не заглянет внутрь? А она будет напрасно ждать и ничего не понимать.

Пришлось написать еще два послания. Первое гласило: «Никита! Обязательно зайди ко мне, ты мне очень нужен!!! Надя».

Этот крик души она прикрепила к гвоздю, торчавшему из штакетины непосредственно над замком. Второй блокнотный листочек объявлял: «Никита! Достань из почтового ящика мое письмо! Это очень важно! Надя».

Данную информацию она разместила над почтовым ящиком. Оставалось только надеяться на то, что записки не унесет ураганный ветер и не смоет тропический ливень – обычные дождь с ветром были им не страшны благодаря козырьку над воротами.

Возвращалась она молча. Медленно, размеренно шла мимо знакомых с детства домиков, которые почти не заметила, когда с такой скоростью и беспардонным пением неслась к Никитиному двору.

Сыта по горло

Сыта была одинокими раздумьями по горло. Ее пребывание на даче превращается в какое-то сплошное непрерывное нагнетание тревожности.

Все эти дикие несуразицы: белый лист на стене, пропажа подзаряжалки (ведь помнится, что брала), тетрадь эта сегодня на столе – это ведь все мнится от одиночества. Напрасно она загоняла проблему все глубже и глубже, вместо того чтобы кардинально ее решить.

Она ясно поняла, что следовало предпринять, уже после получения того гнусного «подарочка». Существует масса сыскных агентств. Надо было обратиться к профессионалам. Вполне вероятно, что и до вторжения дело бы не дошло тогда. Это первое.

И второе – надо завести собаку. Мальчишки давно умоляют. Ей просто не хотелось хлопот.

Пусть будет у них еще один член семьи и надежный защитник к тому же. Вот уж никто бы не сунулся! И сейчас, будь с ней собака, было бы у нее надежное чувство личной безопасности вместо этой внутренней дрожи и неуверенности. Так она и сделает, когда вернется. Ребята прилетят, а дома нежданная радость. Вот им будет счастье!

Домой захотелось нестерпимо. Она так и решила: «Завтра – домой!» Сегодня бегло просмотрит дневники, не вчитываясь, выделит основную сюжетную линию судьбы Александры Александровны. Таким образом, дачное ее уединение не будет считаться зряшным: она в результате надеется иметь цельное представление о содержании дневников. Правда, она уже и сейчас не сомневается, что записки ей попались ценнейшие, из тех, что называют «документами эпохи».

Вернувшись, она немедленно взялась исполнять намеченное.

Открытие

Основные этапы крушения семьи Сашеньки

Ей удалось сделать все, что было запланировано.

Она совершила невероятное открытие, от которого перехватывало дыхание. Ей, как никогда, был необходим сейчас любой собеседник: то невероятное, что она узнала, требовалось осмыслить вместе с кем-то.

Эх, телефон, телефон, как ты сейчас нужен! Хоть кому бы сейчас позвонила! Хоть Иришке болтливой.

Надю трясло. Она попыталась в блокноте выделить основные моменты дневниковых записей.

Прибытие в Петроград. Их дом реквизирован правительством. (Как – еще до октябрьского переворота реквизировали?) Оказывается, пользуясь режимом военного времени и потребностями новой власти, отнимать для государственных нужд роскошные особняки стали уже при Временном правительстве, сформированном после Февральской революции! В Надином представлении все зло шло от большевиков. А вот оно когда началось!

Все Сашенькино семейство в смятении. Наконец принимается решение отправиться всем вместе в Англию.

Родители определяются, заехать ли в московский дом, забрать оттуда ценное или бросить все до лучших времен.

Предполагают бросать все: семья слишком на виду, риск огромен и реален.

Они не успели. Всего одни последние сутки на родине оказались роковыми, смертельными.

Отец вышел из дома на полчаса, чтобы передать поручения своему помощнику. Они ждали, ждали и ждали. Сначала еще была надежда. Потом она исчезла. В их сердцах поселился леденящий ужас. Все понимали, что надо бежать. Но как бежать, не зная, что с папой? Как его искать? Кого просить о помощи? Никто не мог ничего предпринимать, все были словно скованы страшными предчувствиями.

Через два дня чудовищных страданий дворник соседнего дома сообщил, что у него во дворе найдено тело их отца.

Он был зверски убит.

Кем? Почему? При каких обстоятельствах? Эти мучительные вопросы останутся навсегда без ответа. Как навсегда останется боль утраты и непонимание: ради какого светлого будущего понадобилось лишать жизни крепкого, деятельного, образованного, энергичного русского человека?

Потрясенная горем, тяжело заболела мама.

Отъезд, все еще возможный в то время, пришлось отложить.

Старый татарин-дворник, отец Нелечки, помогал, чем мог. Он догадался принести детские Нелечкины документы и посоветовал: «Пишись прежней фамилией – сейчас очень опасно!»

Наконец они выбираются в Москву. Там, по их предположениям, меньше риска быть узнанными. Мать еле одолевает дорогу.

Принадлежащий семье арбатский домик (Александра пишет «домик», стало быть, питерский дом был грандиозным сооружением) – тот самый, в котором Надиной семье принадлежит теперь верхний этаж. Предназначался он Александре в приданое и пока пустовал, ждал своих хозяев.

Они, понимая, что и этот дом «реквизируют» при случае, собирают все самое ценное: картины вынимают из рам, сворачивают рулонами холсты. Мебель грудой сваливают в одной комнатке (чужим не должно достаться ничего).

Мать с маленьким Валерианом отправляют в имение к тете Лидии для поправки здоровья: в Москве становится совсем плохо с продовольствием.

Девочки предусмотрительно выбирают себе для жизни самые никчемные комнатки, одна из которых без окна, зато с выходом на чердак. Выход этот тщательно маскируется.

Итак, открытие номер один: всю свою жизнь Надя прожила бок о бок с настоящей владелицей их дома.

Мучительное воспоминание: как дед тогда по-хозяйски, но благородно приглашал их пользоваться кухней и ванной. Стыд и ужас. Но его они не презирали. Напротив, завещали все (в завещании хитро было оговорено, что не только комнатки, но и все содержимое их и то, что может обнаружиться позднее) его внучке Надежде.

Открытие номер два: все документы о собственности на петербургский, московский и лондонский дома, на многочисленные поместья не утрачены. Они в полной ценности и сохранности находятся в папке с тесемками, которую Надя вместе с дневниками притащила на дачу, думая, что там тоже какие-то записки на разрозненных листках.

И это еще не все. Старший сын Исая, Нелечкин брат, солдат, вернувшийся с войны, пробирается к ним из Питера зимой 1918-го с печальной вестью о смерти Нелечкиного отца.

Тот, умирая, велел сыну помочь Александре выправить новые документы: с ее настоящей фамилией жить смертельно опасно. Нелечкин брат предлагает простое: зарегистрировать брак. Будет у нее неприметная фамилия мужа. А он все равно мобилизован в Красную Армию. Жена красноармейца – это как охранная грамота для новой власти.

Другого пути нет.

Александра с благодарностью принимает предложенную ей помощь. Расписавшись, «молодожены» расстаются. Пятнадцатилетняя Александра, представительница виднейшей российской княжеской фамилии, становится Александрой Исаевой. При ней справка, удостоверяющая, что ее муж сражается за новую власть.

Тем временем их душат новые вести: скончалась мама, имение тети Лиды сожжено дотла.

Тетя погибла во время пожара.

Братика привез в Москву крестьянин на подводе: ищи своих, барчонок.

Мальчик ободранный и обобранный, одежда – лохмотья, ножки в тряпичных обмотках, завшивлен.

Однако крепкая порода сказывается и тут: мальчик очень сообразительный, волевой. Адрес московского дома он прекрасно помнил, но крестьянину на всякий случай не назвал, видел уже грабежи и уничтожение, не хотел подвергать своих опасности.

Сказал растерянно вознице:

– Высадите меня, дяденька, я тут поищу.

И побрел совсем не в ту сторону, где дом. И долго плутал, заметая следы. Только поздним вечером разрешил себе постучаться к сестрам.

Как самую важную ценность вытащил из лохмотьев своих завернутые в тряпицу мамочкины колечки и собственный документ. Тетя Лидочка – царствие ей Небесное – позаботилась. Видно, сердце ее любящее подсказало. Сразу, как они к ней приехали, добыла сестре и племяннику бумаги с девичьей фамилией их матери.

Таким образом, Валериан становится «из крестьян», а фамилия его – очень хорошо знакомая Наде фамилия!

Валериан

Она абсолютно уверена: мальчик Валериан – будущий отец ее мамы! Ведь новая фамилия Валериана– это девичья фамилия Надиной матери! Это и есть третье, самое важное открытие Надежды.

Ой-ой-ой! Знали ли соседки о том, что завещают все собственной внучатой племяннице?

Она вспомнила, как пристально смотрели они на Алешу, просто глаз с него не сводили. Александра Александровна объяснила Наде, что ее сын поразительно похож на их младшего брата, которого давно нет в живых.

– А мама моя вот так же, как вы сейчас, все удивляется, насколько же он похож на ее папу.

– Если правнук похож на прадеда – это закон природы, тут ничего удивительного и противоестественного нет, – заметила тогда соседка. – Сходство совершенно чужих людей между собой – вот загадка!

Мать мало рассказывала Наде о родителях. Надя, вечно погруженная в себя, не расспрашивала. Ей больше нравилось, когда с ней говорили о ней, о ее проблемах и жизненных перипетиях. Ничего вокруг не замечала.

«Как же, наверное, со мной трудно всем! Какая же я эгоистка в их глазах! Да при чем здесь «в их глазах»! Объективно – эгоистка. Только моя боль – боль. Только мои чувства – чувства», – раскаивалась Надя.

Кое-какие сведения о деде ей все-таки вспомнились. Мама говорила, что он был беспризорником во время Гражданской войны. Сам пристроился в детдом, закончил школу с отличием, военное училище, военную академию. Имел несколько орденов за Великую Отечественную войну. Был в Австрии, Венгрии, Чехии.

Анна сохранила детские воспоминания о жизни в прекрасном замке, полном картин и старинной мебели, куда разместили важного советского офицера, когда к нему приехала семья из Москвы. Вот, собственно, и все в общих чертах.

Она потом детально вчитается в дневники и выудит оттуда все о своих предках. Но сейчас, сейчас… В голове мелькает пугающая догадка: некто, знающий эту семейную тайну, охотится сейчас за ней.

Обладание документами, неоспоримыми, подлинными, устанавливающими право на огромное имущество в России и за ее пределами, – это дело нешуточное, миллионное.

Возможно, существует кто-то, кто, как и Надежда, имеет право на все это. Кто бы это мог быть? Детей у соседок не было, это точно.

А если это потомки ее, Сашенькиного, «мужа»?

Нет-нет, и этого быть не может. Вот же запись в дневнике: погиб он на Гражданской. Прислали извещение: геройски погиб. Александре как вдове героя Гражданской выделили какую-то грошовую пенсию. Звание вдовы героя ее и спасало. И главная их с Нелечкой стратегическая установка: выживает тот, кто умеет хорошо спрятаться.

Стоп-стоп. Надо продолжить эту мысль о том, что хотят завладеть этими имущественными документами, ради чего всеми способами изводят ее, Надежду. Нет, тут что-то не то.

В конце концов, если уж на то пошло, главная наследница – Надина мать. Кроме того, у Надежды есть муж, дети, самые близкие ее родственники, которым все равно все перейдет, даже если что-то случится с ней. Поэтому изводить именно ее ради наследства – напрасная трата сил.

Ключи от машины

За окном тьма. Который сейчас час, собственно?

Она зачиталась до сине-красных точек перед глазами. Не ела ничего с утра. Десять вечера!

Надо сейчас собраться, вот что!

Сложить все тетрадки и папки в рюкзак, убрать компьютер в сумку, продукты пусть остаются, она потом вернется с Андреем и наведет порядок.

А сейчас надо просто запереть дом, навесить замок на калитку и – в Москву. Она не любит вести машину в темноте – ничего. Главное – добраться до телефона. Позвонить маме, Андрею.

Надя собралась в считаные минуты. Осталось приготовить ключи от дома, замок и ключи от машины, чтоб не возиться с поисками в темноте.

И тут у нее защемило сердце так, что она вскрикнула от боли.

Ключей от машины не было нигде! Она не сумасшедшая. Она прекрасно помнила, как и что доставала из машины, как сидела за рулем, раздумывая, не рвануть ли домой прямо сейчас.

Потом она вышла, закрыла машину, включила сигнализацию дистанционно, с помощью ключа, машина пропищала, что, мол, все ok. Дома Надя положила ключи, чтобы не искать, на самое видное место – на стол у окна.

На нем утром лежала тетрадь, которой полагалось находиться на полу у ее кровати, а ключей уже не было! Точно! Это и было то самое «не то», которое встревожило ее. Как на двух картинках, проверяющих степень внимания, – «найдите десять отличий». Все вроде одинаковое, но детали разнятся.

Надо наконец трезво признаться себе: ключ не мог исчезнуть самостоятельно.

Номер Никиты она записала и повесила на стенку.

Подзаряжалка в ее сумке была.

Тетрадь сама на стол не взобралась.

И значит все это только одно: ночами, пока Надя крепко спала, сюда заходили, производя те самые тревожившие ее изменения.

И дело тут совсем не в имущественных старинных бумагах, иначе папку давно бы уже унесли и – ищи ветра в поле.

Ее хотят свести с ума, просто доконать по-черному.

Кто и за что – это сейчас даже не важно. Не важно!

Главное, что преследователи ее обязательно что-то запланировали и на следующую ночь! Она не может позвонить. Она не может уехать.

Вполне возможно, даже наверняка они следили за ней днем, когда она ходила к Никите. Вероятно, записку ее из почтового ящика Никиты выудили, так что знают, что уехать она собралась завтра. Пусть даже не на машине, дошла бы до электрички, уехала бы все равно.

Значит, если преследователи предполагали устроить главный ужас через несколько дней (а о н и явно знали о ее планах), то сейчас, этой ночью, ее ждет серьезное терзание.

Первое побуждение – убежать из дома, добраться до шоссе, проголосовать там, авось кто-то да и остановится – Надя отвергла. Кто знает, может быть, у двери уже поджидают? Она задыхалась от страха. Заныл, как перед экзаменом, живот.

Преимущество знания

– Так, – сказала она себе. – Сдаваться я не собираюсь. У меня теперь преимущество: они не знают, что я знаю. Они все еще уверены, что меня по-прежнему можно застать врасплох. Пусть пока так и думают.

Надя включила радио, сделала погромче звук. Принялась растапливать печку: пусть, как обычно, из трубы идет дымок. Расстелила постель на ночь, словно готовясь ко сну.

Они жили все это время поблизости. В одном из соседних домов. И она ни на что не обратила внимание. Вон Никита говорил, что чудилось ему, будто у соседей кто-то есть. Значит, не чудилось, а так и было.

Надя умылась, надела куртку, ботинки, сунула в карман бездействующий телефон, московские ключи, кусок хлеба и яблоко, вынесла в прихожую к двери рюкзак и сумку с компьютером. Выключила везде свет, оставив только ночничок, как обычно. Села на пол у лестницы, задумалась.

Что она может сделать?

Есть два варианта. Первый. Затаиться за дверью с кочергой. Ну и, когда дверь откроется… Того… Со всего размаху…

Мечтать не вредно, конечно, но вариант не проходит по ряду моментов.

А вдруг она кочергой со страху так двинет, что к ногам ее свалится готовый труп? Весь в крови, полголовы снесено. Размечталась!

Нет уж, убийцей она не станет ни при каких обстоятельствах, не дождутся они такого счастья.

К тому же вообще не факт, что она способна как следует фигакнуть кого-нибудь железякой по башке. Отнимут у нее ее оружие и ей же еще и врежут. Кроме того, не зря же у нее все время вертится в голове слово о н и. Что если их по меньшей мере двое? С двумя она не справится ни в коем случае.

Второй вариант тоже не безупречен. В нем много всяких «если». Но при этом, пожалуй, он единственно возможный.

Ей надо попробовать подняться на второй этаж по этой шаткой лесенке. Как же это она раньше поленилась посмотреть, что там наверху! Если дверь наверх заколочена, все равно, надо затаиться на маленькой площадочке второго этажа у лестницы. Просто лечь там плашмя, вдруг не заметят. А если начнут подниматься к ней, раскачать лестницу, рухнут в два счета.

А если у них пистолеты и они станут стрелять?

Ну, знаешь, всего не предусмотришь!

И мучители ее тоже всего предусмотреть не могут, так что надо решаться. Если же второй этаж открыт, она может запереться изнутри. Вдруг дед уже сделал другой выход для Питика? Вдруг она выскользнет незамеченной и потихонечку в темноте улизнет?

Пора было на что-то решаться. Собственно, не на «что-то», а на подъем по очень ненадежной лестнице да еще с рюкзаком и компьютером. Эти вещи она им не оставит просто так.

Надя знала: если мост или лестница ненадежны, бежать по ним полагается очень быстро, тогда остается реальный шанс уцелеть. Но усталость и апатия, навалившиеся вдруг, начисто лишили ее сил. Нет, компьютер она с собой не возьмет, это нереально. Надя тихонечко отодвинула его в глубь прихожей. Чем-то придется поступиться, ничего не поделаешь.

Надела рюкзак. Сколько уже времени прошло с тех пор, как она якобы «улеглась спать»? Ей казалось, что целая вечность.

«Ну же, решайся!» – побуждала она себя.

И тут снаружи послышались шаги. Все ближе, ближе.

Надя одним махом взлетела наверх. Лестница аж вся покосилась под ней. Нет, вниз по ней уже не спуститься, но не это важно сейчас.

Она повернула дверную ручку второго этажа, уверенная, что это будет просто чудо, если дверь не заперта.

Дверь легко и бесшумно открылась. В то самое время, как внизу отпирали входную дверь.

Пришелец

Шаги по лестнице

Она задвинула щеколду и затаилась. Ей было очень плохо слышно, что делается внизу. Во всяком случае друг с другом там не разговаривали, тихое какое-то шебуршание доносилось, и то потому только, что Надя знала про чужое присутствие. Дед сделал отличную звукоизоляцию. Значит, и она может слегка расслабиться, не бояться, что услышат ее дыхание. Она сняла рюкзак и легла на пол. Пахло свежими досками. Живой чистый запах. Он дарил надежду и расслабление.

«Пусть они там походят-походят и уйдут, – пожелала себе Надя. – Пусть они подумают, что я сплю, чего-нибудь еще украдут, местами поменяют и отвалят».

Она на всякий случай, когда стелила кровать, положила перину так, что, если не вглядываться, можно подумать – на кровати лежит человек, укутанный со всех сторон.

Эх, уснуть бы сейчас прямо так, на полу, устала она от всего, проваливается куда-то.

В этот момент внизу у лестницы раздался злой топот.

«Они догадались!» – ужаснулась Надя. Сна как не бывало. Сердце стучало так, что страшно было, что он и услышат. По лестнице шли!

Уверенно, нахально, медленно, бесстрашно. Совсем не так, как она взлетала. Надя считала шаги.

Может, открыть дверь и пинком столкнуть этих гадов вниз? Свалятся как миленькие! Нет, не может она на такое решиться. Не боец. Надо ждать, что будет. И будь что будет.

Неожиданно раздался жуткий треск, скрежет, звук грузного рухнувшего тела, хриплый вскрик. И тишина.

Лестница все-таки не выдержала.

Что там внизу теперь происходит?

Кто вы?

Она не сразу решилась открыть дверь и выглянуть. Да, теперь Надя точно отрезана от всего мира. Ей ни за что не спуститься вниз. Вместо лестницы – сплошные обломки. Стонет кто-то.

Голос, похоже, женский.

Ничего себе! Так это женщина!

Одна вроде бы. Ну, точно – маньячка. Что ей тут было надо, что она хотела?

– Кто вы? – крикнула Надя.

Никто ей не ответил. Только стоны доносились.

Надин страх полностью испарился.

Она почему-то понимала, что ее кошмар миновал. Хотелось, конечно, разобраться побыстрее со всем этим бредом. Но больше всего жаждала Надя помочь тому «монстру», что стонал под обломками лестницы.

Один раз в жизни ей приснилось, что она убила человека, непонятно даже, каким образом и за что.

Главное – это тотальный ужас, охвативший все ее существо, когда она поняла – во сне, – что стала убийцей. Не наказания, не суда она боялась – это вообще казалось ерундой, пустяком. Она все время спрашивала себя: как же теперь жить, как можно теперь после этого жить.

На нее словно взгромоздили неподъемный груз. Даже проснувшись, она долго не могла прийти в себя: совершенное ею во сне злодеяние, пережитое острее, чем реальное, давило своей неискупаемостью.

После этого она перестала смотреть детективы – они делали уютным и любопытным сам факт убийства, ведь преступление и становилось отправной точкой повествования.

Благодаря пережитому во сне она определилась, что ни при каких условиях не возьмет на себя роль палача. За правое ли дело, не за правое, ей было все равно – душегубство она отвергала целиком и полностью.

Справедливости ради надо сказать, что и роль жертвы ей совсем не улыбалась. Хотелось как-то прожить, не углубляясь в тему «преступление и наказание».

А тут теперь в ее доме такая штука – запросто может оказаться труп. Причем поди еще докажи, что ты не виновата. Не милиции и прокурору, а самой себе. Чем-то же она досадила кому-то, что вызвала к себе такую неутихающую ненависть.

«Помогите!»

– Помогите! – раздался вдруг снизу страдальческий призыв.

– Я не могу спуститься! – тут же откликнулась Надя. – Лестница рухнула. У телефона батарейка села. Тут наверху темень, сейчас попробую найти выключатель, может, хоть свет будет.

Она тараторила много и быстро. Ей казалось очень важным, чтобы внизу ее понимали и не чувствовали агрессии и злобы с ее стороны. Только желание помочь.

В ответ услышала она опять страдальческий стон.

Раздались писклявые звуки вальса Штрауса – внизу звонил мобильник незваной гостьи. Ах, каким бы он был спасением!

– Вы можете говорить? Отзовитесь, пожалуйста! – крикнула она, надеясь на чудо скорого избавления.

Телефончик голосисто исторгал из себя бессмертный мотив.

И больше ни звука. Даже стоны прекратились.

– Пожалуйста! Пожалуйста! У вас телефон звонит! Очнитесь! Мы сможем позвать на помощь! – верещала Надя изо всех сил.

Ничего не подействовало. Телефон замолчал.

Что там происходит? Что там с ней? Что за тишина такая могильная? Надю объял леденящий ужас. Неужели – все?

– Помогите!!! Помогите!!! – заорала она благим матом. Просто зашлась вся криком.

– Помогите! – откликнулся тихий голос снизу.

Жива! Жива! Это было самым главным сейчас. У нее, конечно, как минимум сотрясение мозга. А Надя читала (или это глюк?), но почему-то вспомнилось, что где-то было написано, что при сотрясении мозга пострадавшим нельзя спать. Так ли это, она уверена не была. Тем не менее уцепилась за мысль, как утопающий за соломинку.

– Вам нельзя спать! У вас наверняка сотрясение, слышите! И поэтому нельзя спать! Говорите со мной! Хоть что-нибудь говорите! Ответьте мне хоть звуком каким-нибудь!

– А-а-а-а-а-а! – донесся до Нади протяжный вздох.

– Молодец! – обрадовалась Надя. – Скажите, как вас зовут? Меня, например, Надя. А вас?

Она хитрила, хотела показать несчастной, что ни о чем не догадывается, ничем не обижена, никаких претензий не имеет и даже была бы счастлива познакомиться, если бы не трагическое недоразумение с лестницей.

– Как вас зовут? – повторяла и повторяла она свой вопрос.

– Не помню, – вдруг внятно ответили ей. – Я ничего не помню.

Да-да! У нее точно сотрясение! Это при сотрясениях происходит – пострадавший теряет память. Называется по-научному – амнезия. Иногда память возвращается быстро, иногда нет, все зависит от степени травмы. Но главное – она говорит, отвечает – это уже великолепно.

– У вас сотрясение мозга! – проорала Надя. – Вам сейчас нельзя засыпать. Не отключайтесь! Даже если ничего не помните, все равно говорите какие угодно слова.

– Больно! – тут же отозвался голос. Надя обрадовалась: «Есть контакт!»

– Где больно? Голова болит?

– Везде! Руки, ноги, тяжесть на мне!

– Вы упали! На вас сверху еще обломки лесницы свалились! Все будет в порядке, – успокаивала Надя.

– Помогите! – донеслась до нее тихая просьба. Голос по-нехорошему угасал.

– Я помогу!!! – взревела Надя. – Потерпите!!! Мне надо найти, как спуститься! Тут темно!

Внизу снова невнятно застонали. Надо что-то делать.

Надя на ощупь пошла вдоль стены, надеясь, что ей удастся включить свет.

Дотронулась до выключателя, щелкнула. Безрезультатно.

Все ясно. У нее же с Питиком отдельные счетчики. Чтобы было электричество у него на этаже, надо было сначала кнопочку нажать на распределительном щитке. И щиток этот наверняка внизу, у нового входа на второй этаж. О, если бы удалось найти дверь, ведущую вниз! И спуститься! Тогда бы никакое электричество ей наверху не понадобилось бы. Просто она оказалась бы внизу, прошла к своему крыльцу, взяла бы чужой мобильник, вызвала бы всех, кого только можно: и «скорую», и Иришку (пусть ловит такси и мчится немедленно), и милицию.

Хотя нет – милицию все равно не хочется, без нее как-нибудь управимся.

Дверь нашлась. И была она заперта. Надя подергала со всей силы, побилась об нее плечом (не представляла даже, в какую сторону она открывается). Все безрезультатно. Она вернулась на исходную позицию. Села на пол у выхода. Вот ловушка-то!

– Как вы? – крикнула вниз.

– О-ох!

– У меня не получилось включить свет! И спуститься не смогла, другая дверь заперта!

– О-ох!

– Тут очень высоко! Я не смогу спуститься без посторонней помощи!

– Больно!

– Послушайте! У вас есть телефон! Вдруг вы можете достать его и позвонить, чтоб нам помогли?!

– О-ох! Не-е-ет!

Надя подошла к балконной двери, вышла на лоджию. Сухо и холодно. Звезды морозно сияют, «светит месяц, светит ясный». Красиво, как на детской картинке про времена года.

Тишина такая, что слышно, как где-то далеко-далеко замычала корова. Это в деревне за леском. Ходу минут сорок, а чудится, что рядом.

Что если ей сейчас завопить изо всех сил, вдруг до кого-нибудь донесется? Кто-то же не спит сейчас, как она, смотрит на звезды, наслаждается отсутствием звуков, ночным покоем. Свет звезд позволил ей различить время на часах: три. Только три еще! До утра как минимум пять часов. И что даст утро? Ну, допустим, Никита вернется. Если найдет записку, придет. Возможно, и без записки придет, просто проведать. А если нет?

Ну, хорошо. Утром, при свете, она посмотрит, как можно выбраться отсюда из окна. Выпрыгнуть не получится – это точно. Дом очень высокий. Дед строил его после войны, насмотрелся на дома заграничные. У них в подвале запросто можно жилое помещение обустроить. Андрей все предлагал сделать бильярдный зал и барную стойку. Это, собственно, и не подвал, а полуподвал с небольшими окошками. Спуститься бы сверху – все устроим!

Первый этаж высоченный, потолки под четыре метра, все больше воздуха хотелось. В целом получается больше пяти метров высоты – не спрыгнешь. Скрутить из простынь веревку – и по ней? Очень-очень сомнительно. В школе за лазанье по канату у Нади была твердая безоговорочная двойка. И это еще в лучшие ее годы! При ее наилегчайшем детском весе! Она, конечно, попробует утром, если удастся найти простыни, что маловероятно. Все постельное белье в сундуке внизу. Ну, что? Покричать разве что? Вдруг все-таки не пуст поселок? И если услышат? Пусть даже сами побоятся подойти, так хоть позвонят куда.

– Ого-го-го!!! Люди!!! Сюда!!! На помощь!!! Помогите!!!

Где-то взлаяли собаки.

А вдруг?

– Помогите!!! Сюда!!! Сюда!!!

Она кричала сериями. Потом ждала, вслушивалась в собачий лай. Опять кричала и надеялась хоть на какой-то отклик. Отзывались только представители животного мира: уже даже не лаяли, а выли псы, прокукарекал петух, замычали коровы.

Люди вообще отвыкли чуять, что кому-то из их племени плохо. Да и племенем единым себя давно не ощущают.

Ничего не оставалось, как вернуться на исходную позицию и ждать утра.

Она жутко устала. Бессонные ночи не по ней. Она и в новогоднюю ночь еле-еле дотерпливает до двенадцати. Сейчас сна нет, но во всем теле невыносимая тяжесть. Голова гудит.

Внизу тишина.

Что она может еще сделать?

– Давайте петь! – крикнула она. – Я начну, а вы подпевайте. Главное, спать нам сейчас никак нельзя.

Купила мама Леше

Отличные галоши,

Галоши настоящие,

Красивые, блестящие…

– А-а-а-а, – подпевал без слов голос снизу. Жизнь продолжалась.

Она не фиксировала, сколько времени длился ее песенный марафон. Охрипла в конце концов, стараясь петь громко, не дать уснуть той переломанной бедняге.

В какой-то момент все-таки забылась. Сон сморил.

Проснулась от света. Во рту– вкус горя. Что с ней случилось?

И тут же вскочила. День начался, а она проспала! Что-то намеревалась она предпринять ночью… А, да! Спуститься по простыням, если найдутся простыни. Ноги просто не держали, как после долгого бега. Она непроизвольно отметила, до чего же уютно стало теперь наверху. Прошлась по комнатам. В спальне, на полке стенного шкафа, высилась аккуратная стопка новеньких простыней из «Икеи», еще с ярлыками. Как же дед все продумал, обо всем позаботился! Бедненький! Видел бы он, что тут с ней происходит… Хорошо, что не видит!

Достала три простынки, пошла с ними на лоджию. К чему тут привязать-то?

И вдруг увидела человеческую фигурку вдалеке. Кто-то быстрым шагом шел по дороге по направлению к дому.

– Сюда!!! Сюда!!! Помогите!!! – что было сил завопила Надя.

Фигурка задвигалась быстрее.

– Скорее!!! Сюда!!! На помощь!!!

Она была уверена, что главное – не переставать кричать, а то человек передумает и повернет в обратную сторону.

– Надька! Надька! – послышался знакомейший голос. – Да что тут у тебя такое?

Иришка бежала к ней во весь опор, махала над головой руками.

Неужели могла она когда-то раздражаться при мысли о своей дорогой, надежной, как скала, подруге? Сейчас Иришка была самая званая, самая долгожданная. Сейчас наконец кошмар развеется, все разъяснится.

Скорее! Скорее!

Спасение

Земля!

Какое счастье, что не нужно спускаться по простыням! Ириша подтащила к балкону лестницу, но та была слишком коротка. Пришлось ей, бедняге, тянуть от сарая тяжеленные козлы, громоздить лестницу на них. Ира все уговаривала не рисковать, вызвать пожарную машину, но Надя, ничего не объясняя, торопила. Сооружение для эвакуации было крайне ненадежным. Ира старательно придерживала основание лестницы, чтобы оно не соскользнуло с козел.

Ура! Земля!

– Что тут у тебя происходит? Андрей звонит вчера в двенадцать, я уже спать залегла: езжай к Наде, у нее что-то не так!

Я ему говорю: «Куда я поеду ночью? Электрички не ходят». Он тогда велит мчаться самой ранней утренней.

«Чего ты боишься?» – спрашиваю. А он мне: «Езжай», и все тут. – В голосе Иришки не было и оттенка прежнего ее ленивенького любопытства «на всякий случай».

– Я ничего не понимаю, – быстро заговорила Надя. – Сама ничего не понимаю. Но у меня в прихожей лежит непонятная женщина. Маньячка, наверное. Она каждую ночь ко мне ходила: ключи у нее были. Сперла подзаряжалку, вещи перекладывала. Изводила меня. Я вдруг догадалась, что кто-то бывает по ночам, забралась на второй этаж по лестнице полуразобранной, она за мной. И рухнула вниз… Я думала – их много. Потом слышу – женский голос. И ничего не могла сделать. Всю ночь орала, на помощь звала. С ней пыталась говорить. Она мне отвечала, но все про себя забыла, даже как ее зовут. Сотрясение. Все, наверное, переломала себе. Я ей пела, чтобы она не спала. Потом вырубилась. И что с ней сейчас – не представляю. Там было тихо. Я совсем уже не соображала, что мне делать теперь. Думала по простыням спускаться. На балконе стояла. И тут – ты.

– Ох! Неужели… Ну-ка, дай я на нее гляну. – Ира, будто озаренная внезапной догадкой, оттеснила Надю от входа и первая вошла в дом.

Надя и не пыталась препятствовать. Страшно ей было. Вдруг там – конец? И все ее усилия ни к чему? Очень долго пострадавшая пролежала без помощи.

– Ох! Так я и знала! – раздались Иришкины причитания. – Екатерина Илларионовна! Зачем же вы так-то? Что ж это творится на белом свете? С ума посходили!

– Кто это? Откуда вы знакомы? – завопила Надя, протискиваясь в прихожую.

Сюрпризы

Глаза женщины были открыты. Взгляд неподвижен. Но ресницы едва заметно подрагивали. Жива! И к тому же Иришкина знакомая! Сумасшедший дом отдыхает!

Ира возилась вокруг своей Екатерины Илларионовны. Проверяла, где чего у той не работает.

Надя заметила валяющуюся вблизи распростертого тела тряпичную торбу. Подняла. Заглянула внутрь. На дне звякнули ключики. Все правильно она догадалась: вот ключики от ее собственной машины, вот от дачи. А вот и подзаряжалка!

Ей бы надо ненавидеть эту бабу, планомерно доводившую ее до безумия, а ей было все равно.

Она подключила телефон. Подержала его в руках. Набрала номер Энэм.

– Надя? – радостно удивилась та.

– Как ваши дела, Наталья Михайловна?

– У меня все хорошо, Наденька. Ты как? Ты где сейчас?

– Я на даче. Я все хотела спросить у вас, вернее, попросить… Вы не обижайтесь… Я хочу предложить вам денег. Ну, на жизнь. Помочь.

– Да что ты, девочка! Мне хватает того, что Андрюша каждый месяц привозит. Мне больше ни к чему. Ты добрая девочка. Не понимала я тебя, и ты меня не понимала. Вот как одна осталась, все прояснилось. А – поздно. Ты – копия Анатолия, папы. Благородная. Добро делаешь – не хвастаешься. Андрюша тоже велит с тобой на эту тему не разговаривать, что, мол, замкнутая ты, потому и его просила деньги подвозить. Я и сама знаю, что замкнутая. Ах, если б что-то можно было бы вернуть, девочка! Как бы я тебя тогда приголубила…

Наталья Михайловна всплакнула.

Надя ошарашенно молчала.

Одни сюрпризы. Ночь страшных тайн и их разоблачений.

– Вы только не волнуйтесь, Наталья Михайловна, я скоро вернусь в город, встретимся, поговорим…

– Обязательно! Обязательно! Спасибо, что позвонила! А то я, знаешь, так себя корю, так себя корю. Пошла на исповедь, покаялась, про тебя рассказала. А батюшка мне и говорит: «Какие же мы, православные, бываем жестокие!» Он сказал «мы», а я понимаю, что обо мне это, обо мне. Столько про себя вспомнила – страшно стало. А ведь, главное, уверена была, что права, что все знаю и понимаю. Думала, ты злая, эгоистка. Про маленькую девочку так думала!.. А эта девочка мне потом руку помощи протянула…

В трубке снова раздались всхлипывания. Надю тоже пробрало, в глазах защипало.

– Не плачьте, а то я сейчас тоже плакать буду. Ведь все хорошо, да?

– Да-да… – хлюпала трубка. – Ой! Да что ж это я! Ты же с мобильного звонишь, а я твои денежки трачу!

– Не важно все это, я скоро перезвоню, и вы звоните, если заскучаете. Не грустите.

Ну и дела! Вот так Андрюшечка! Она ему все детские гадости про мачеху вывернула, а он – помогать! И ни словом никогда не обмолвился. Не хотел, чтоб она узнала, тайну хранил, а делал, что считал нужным. Почему же это он – такой хороший, а она, получается – злобная эгоистичная жадина, раз не посчитал нужным даже посоветоваться с собственной женой насчет собственной ее мачехи!

Но Надя прекрасно понимала, что муж поступил правильно. Он не разбирательств семейных хотел, а просто считал необходимым помогать родственнице-пенсионерке, какой бы тяжелый характер у той ни был. Что ж ей, из-за тяжелого своего характера – голодать теперь? Или милостыню выйти просить? Нравится, не нравится, а есть такой порядок: долг сильных перед старыми и малыми. Можешь помочь – помогай и не рассуждай. А стал бы он с Надей советоваться – тоже хорошего мало. Еще бы и поскандалили. «С чего это ей помогать?» – запросто ведь могла бы она так сказать. И пошла бы поехала: про одинокое детство, ревность мачехи и тому подобное, много раз перемолотое уже. А потом бы, ясное дело, «ушла в себя». Это у нее хорошо получается.

Как же со мной тяжело, ужаснулась Надя. Если даже близкий человек доброе и правильное дело таить от нее должен ради семейного мира и спокойствия. Как же это она ни разу за свою жизнь не глянула на себя со стороны? И почему считала себя незыблемо правой? И какие тайны есть от нее у Андрея еще?

Однако возможности надолго углубиться в раздумья судьба пока предоставить ей не могла. Отвела душу интересным разговором, и пора возвращаться в суровое настоящее.

Иришка, пыхтя, возилась около Екатерины Илларионовны. Она уже оттащила обломки лестницы в угол, накрыла пострадавшую двумя шерстяными одеялами.

Екатерина Илларионовна шепотом попросила попить. Похоже было, что память к ней вернулась. На Надю она не смотрела, специально не смотрела, отводила глаза, с Ирой же немножко общалась.

– Главное, по-моему, позвоночник цел, – объявила Иришка. – Нога, видишь, сломана, рука вот тоже, но голову поднимает, руку-ногу уцелевшие – тоже. Перелома основания черепа нет.

– Откуда ты это знаешь? – не уставала удивляться Надя.

– Так я ж, помнишь, в аварию попала, с сотрясением лежала в травматологии. Такого насмотрелась! У кого перелом основания, у тех такие черные круги вокруг глаз, как очки прямо. А у нас, глянь, личико чистенькое, никаких синяков! Все будет в порядке, вот увидите! Через два месяца бегать будем наперегонки!

Иришка что-то очень увлеклась добрыми прогнозами, словно забыла, что эта ее Илларионовна не по Надиному приглашению оказалась в ее доме.

Впрочем, что уж теперь…

Надя принесла бутылку минералки, передала Иришке, пусть поит свою.

– Я думаю, в «скорую» надо позвонить, пока они притащатся, не меньше двух часов пройдет.

– Не надо, – сказала Иришка. – Я уже мужу ее позвонила, он едет.

– Так ей же специальная машина нужна, с носилками, так не усадит.

– Не беспокойся, это уже его забота, все будет, как надо. Пусть спасибо скажет, что жива осталась. Доигрались вы, Катя, и не стыдно вам!

Надя пристально вглядывалась в лицо своей мучительницы.

Красивая! Без косметики, ночь в мучениях провела, а – красивая. Черты лица правильные, ясные, подбородок волевой, вокруг головы коса русая, почти и не растрепалась. XIX век прямо-таки. Барыня, мать семейства.

Чем же она, Надя, ей так досадила?

Чего она все лезла и лезла?

И – неужели – все те, московские кошмарики тоже она устраивала? Она, кому же еще! Надя ни капельки не сомневалась.

Полная уверенность пришла, когда за пострадавшей явился ее озабоченный супруг. В дорогом костюме, в великолепном пальто – «большой человек», сразу видно. И тем не менее это был он, один из двух очкастых «итээровцев», забравшихся тогда в ее квартиру!

Злость вспыхнула в ней при виде наглой его морды. Суетится, «скорую» за собой пригнал. Как будто так и надо! Приехала жена к подружке погостить, оступилась и – вот беда какая.

Нет уж! Так просто не сойдет, не получится!

– Явились? Замечательно! Теперь объясните, с какой целью вы вторгались в мой дом, что вам от меня нужно?

Супруг заблеял неожиданным бархатным тенорком:

– Простите! Это была роковая ошибка! Но Катенька… Я не мог отказать Катеньке…

– Что-то вы сейчас так робеете, а тогда у меня в квартире перли, как грозный морской эсминец!

Надя порылась в Екатерининой торбе, нашла там паспорт с пропиской:

– Это я оставляю себе! И уж будьте уверены, я тоже умею создавать проблемы!

– Я все возмещу! Я все постараюсь объяснить! Может быть, вы сумеете войти в положение, – умолял супруг.

– Прекрати немедленно! – послышался неожиданно крепкий голос ночной страдалицы. Очевидно, в присутствии мужа она, как моряк после кораблекрушения, почувствовала твердую почву под ногами и вернулась в свой обычный житейский образ волевой командирши. – Не смей унижаться перед ней!

Ого! Есть еще порох в пороховницах. И поверженный враг остается врагом. Мало ей, значит, ночного полета. Главное, надо было всю ночь не спать, переживать за эту шизу, чтоб теперь последовало доброе продолжение.

– Вот что, супружник! – рявкнула Надя совершенно не своим голосом. – Довели вы меня своими шутками до края! Теперь обещаю: при малейшем поползновении, при малейшем моем подозрении на то, что вы продолжаете создавать мне проблемы, спалю вам квартиру, слово даю!

Взгляд ее упал на носилки. Екатерина Илларионовна комфортно возлежала на них, взгляд ее был ясен и цепок.

– Живите, как хотите, вы нам не нужны! – веско молвила она непререкаемым тоном, но, не утерпев, сбилась с эпических нот и вякнула вдруг нараспев, по-бабьи: – А твой-то – изменяет тебе! Гуляет от тебя! Я все знаю. И адрес могу дать.

– Что вы чушь несете, – рассердилась Иришка. – Не верь ей, Наденька, врет она. Я точно знаю.

– Да что я, сама не вижу? Хочет хоть как-то нагадить напоследок, раз не получилось у нее, что задумала. – Надя изо всех сил старалась показать, что последние слова незваной гостьи не задели ее никоим образом.

Она повернулась и ушла в глубь дома, чтоб замолкла эта пустая базарная перекличка.

Наконец «гости» погрузились, уехали. Даже пусто стало. Одиноко.

Надо бы и им отчаливать. Но после такой ночи Надя была не в состоянии вести машину. Ей требовался отдых, покой, тот самый вожделенный покой, ради которого она и выбралась сюда.

– Ну, что? Останемся на пару деньков?

– С удовольствием, – откликнулась Иришка, которой не терпелось к тому же объяснить Надежде истоки всего произошедшего.

Истоки

Подруга подруги

С Екатериной Илларионовной познакомилась Иришка лет десять назад. Она как-то тарахтела Наде о новой знакомой, но та не проявила встречного интереса. Иришка даже обиделась, приняв Надино равнодушие к своим новым знакомым за высокомерие, свойственное замужним дамам по отношению к одиноким. И ладно. Как угодно. А жаль. Интересная личность, яркая!

Сначала они вместе отдыхали в Португалии. Очень подружились, чему не помешала значительная разница в возрасте. Муж Екатерины уже тогда занимал высокий пост, а сейчас стал – ого-го!

Но дома– хозяйка она. Беспрекословный диктатор. Все подчинено ей, все по ее воле. Муж уверен, что это правильно, что так и надо. Катюша никогда не ошибается. Ее советами он выбился на правильный путь. Дом у них! Сказать – полная чаша – ничего не сказать!

К тому же Катенька – страдалица, мученица.

Как поженились, мечтала она о ребеночке, они то есть вместе мечтали. И – три выкидыша! И – никакой надежды! Екатерина терпеливо прошла через все муки лечения. Перепробовали все и повсюду. Она очень целеустремленная. Не может отступить, если что задумала. Четыре года лечилась, наконец обнаружились у нее фиброматозные узлы: прощайся, значит, с мечтой, не выносить тебе ребеночка никогда. А она не сдалась! Нашла врача, буквально – ювелиршу. Та не стала удалять, как обычно делают в таких случаях, матку, а вылущила каждый узелок скрупулезно. Операция длилась несколько часов, после чего, говорили, хирург упала в обморок от напряжения.

Катя переждала положенный срок и забеременела.

Дюймовочка

Ребенок родился с помощью кесарева сечения. Малюсенький мальчик, два килограмма. Мальчик-Дюймовочка. Так она всем и хвалилась. После кесарева обычно молоко не приходит, но Катерина раздаивалась, сцеживалась, и молоко прибыло как миленькое.

Димочка-Дюймовочка к двум годкам стал крепышом-богатырем. Не только догнал своих сверстников по весу и росту, но и намного перегнал их. В два годика он прекрасно декламировал «Муху-Цокотуху» и прочую детскую классику. С трех лет у него уже были бонна-англичанка и студентка-пианистка, развивавшая его слух и чувство ритма. Мальчик имел все, что положено ребенку из приличной семьи.

Главное– родительскую любовь! Эта благодать изливалась на Димочкину голову в неограниченных количествах. Для мамы он по-прежнему был Дюймовочкой. И попробовала бы какая-нибудь крыса утащить у нее мальчика: мокрого места от нее не осталось бы!

Но каково мальчишке лет уже так девяти-десяти откликаться во дворе на ласковое курлыканье: «Дюймовочка! Домой пора, крошечка!» Ушки-то у товарищей по играм на макушке, как упустить такой прикол! Вот и стал во дворе и школе отличник Димочка «Дерьмовочкой». А это уже– часть судьбы. Не сотрешь, не выведешь.

Однако как-то он крепился. Добродушный парень уродился. К тому же маму очень-очень любил. С ранних лет знал, как тяжело ей достался, как она всю свою жизнь ему посвятила.

Мать и сын

Как раз в этот период Ира с ними и сдружилась.

Они ей очень понравились: и мать, и сын. Оба красивые, породистые.

Мальчик свободно по-английски говорит, в рецепции объясняется вместо матери. Ну, Иришка к ним и примкнула в компанию.

Коробило ее, конечно, когда на пляже звучало громогласное: «Дюймовочка! Далеко не заплывай, волны!» или «Дюймовочка! Иди под зонтик, обгоришь!»

И надо же: во всем остальном вполне адекватная женщина, умная, с юмором, тактичная.

А что касается сына – полный мрак. Неприличие и стыдоба. Попробовала было Ира спросить, не перерос ли Дима свое детское прозвище, так целую лекцию пришлось прослушать – от трагедий всех предыдущих беременностей Екатерины Илларионовны до бесспорного права матери любить свое дитя и всю себя отдавать сыну.

Красноречие было столь отточенным, упоение столь самозабвенным, что стало ясно: и матери, и сыну предстоит впереди немало болезненных уколов и ударов пережить, но третий в их отношениях – лишний.

Уяснив это, Ира приспособилась в дальнейшем не касаться болевой точки своей подруги. Благодаря Екатерине она попадала на самые престижнейшие мероприятия, да еще и в качестве очень важной персоны – VIP, знакомилась с нужными во всех отношениях людьми. Да и просто посидеть вместе чайку-кофейку попить было громадным удовольствием: столько нового и достоверного можно было узнать от осведомленной собеседницы.

Мальчик тем временем рос. Уже пушок над губой стал пробиваться и голосок по-петушиному срывался, а для матери он все так и оставался Дюймовочкой.

Нервы его больше не выдерживали ни материнской фамильярности, ни дворового прозвища. А Екатерина Илларионовна не хотела считаться с тем фактом, что характером ребенок пошел в нее, а не в отца.

Отцу, волевому, жесткому, резкому на работе, доставляло истинное наслаждение меняться дома до неузнаваемости и по-рабски заискивать перед женой, заслуживать ее похвалы и благосклонности.

Дима, разобравшись в себе, определился: ни перед кем, даже самым любимым, вилять по-собачьи хвостом он не будет, но и лишней боли причинять не станет.

После девятого класса он самовольно забрал документы из своей спецанглийской школы и поступил в лицей при университете, скрыв этот факт от родителей. Мотив его поступка был прост и ясен: если мать не будет знать, где он учится, то и не заявится среди учебного дня в класс с каким-нибудь забытым бутербродом, громогласно призывая:

– Дюймовочка! Выйди на минуточку!

Помимо этого, он надеялся освободиться от позорного прозвища, отравившего ему все детство и отрочество.

Почти месяц мать пребывала в неведении, чем-то была отвлечена в тот момент. Потом, конечно, поперлась в школу– куда ж без нее! – а там облом:

– Как за Димой, что вы, Екатерина Илларионовна, разве вы не в курсе, не может быть! Ведь Димочка документы свои забрал! В другую школу поступил!

Ну, они там от нее получили «в другую школу»!

Паслись за ее счет все девять лет, такие средства им отстегивались, а в нужный момент, как будто так и надо – «в другую школу»!

Дома она своим мужикам устроила реальный смерч, бурю в пустыне. «Пустыня» – это была ее выжженная сыновней неблагодарностью душа.

Дима продержался, новое место учебы не назвал.

Тогда мать его выследила. Жизнь заставит – всему научишься. Ухитрилась прокрасться за ним всю дорогу до лицея, на метро, с пересадками, в час пик. Первым делом – к завучу, отрекомендовалась. Выслушала похвалы сыну, успокоилась немножко, воспряла духом и – шасть в класс по старой привычке. Дима пулей выскочил к ней, не успела она даже рот раскрыть, позвать:

– Екатерина Илларионовна! Предупреждаю вас: если вы сейчас же не уйдете отсюда, я домой не вернусь, и найти вы меня не сможете!

Это он матери так: «Екатерина Илларионовна!» Ультиматум предъявил. И так смотрел на нее! Чужими глазами! Ледяными!

Она плакала всю дорогу домой. Главное, надо было как-то исхитриться и вернуть прежние отношения. Чтоб он любил и ласкался, как раньше: «Мусенька моя, мамусенька!» Чтоб был родненький роднулечка.

План созрел быстро: дома и стены помогают.

Дима вернулся домой вечером. Мать лежала на высоких подушках, слабая, безразличная ко всему. Ни слова упрека. Отец суетился возле жены. Подъехала бригада «Скорой помощи».

Дима ждал в своей комнате: к маме его не пустили. Он не видел, как отец отстегнул врачу и фельдшерице по пятьдесят баксов, не слышал, как мать объясняла, что от них требуется. Он получил лишь результат сделки. В комнату его вошла грузная докторша и бесцеремонно спросила:

– Как звать тебя?

– Дима.

– Ну вот что, Дима! Еще пару таких потрясений, и нету у тебя матери, ясно? Она у вас серьезно больна. Должны госпитализировать, отказалась. Потеряете в два счета. Эх, люди, люди! Кто мать тебе заменит?

Докторша честно отработала свое.

У Димы заныло сердце. Он рванулся к матери:

– Мамочка! Мамочка! Как ты? Прости!

Екатерина лежала, прижимала к себе вздрагивающего сына, многозначительно глядя на мужа: «Победа!»

И тот взглядом отвечал: «Кто бы сомневался!» На какое-то время равновесие было восстановлено.

Правда, в лицей она больше не ездила, не отваживалась. Боялась услышать тогдашние ледяные слова, увидеть отчужденное выражение самого дорогого ей лица. Воспиталась с первого раза.

Вместе, как прежде, Дима никуда ходить не соглашался. Раньше-то как бывало: на выставку– под ручку, в ложе театральной – вдвоем. Никто ей на всем белом свете был не нужен. В их общности была ее сила.

Екатерина Илларионовна принялась искать решение проблемы. Посоветовалась с дорогим психиатром: мальчик изменился, ушел в себя, не аутизм ли развивается? Врач выразил готовность немедленно положить Диму в клинику и проколоть курс замечательного нового препарата от депрессии, «совершенно без побочных эффектов, и привыкание незначительное». Ее не смутила неслыханная по наглости цена таблеток и возможность возникновения зависимости от малоизученного на практике лекарства.

Все-таки это был выход, но его мать оставила на потом, на тот случай, если другие способы не подействуют.

Она расспрашивала подруг, как это было у них с их подраставшими сыновьями. Все как одна жаловались, что был ужас, но как-то потом перетерпели, и все улеглось. Правда, пошло несколько по-другому, поотчужденней, но куда деваться – так растут мужики, должны же когда-то от мамы-папы оторваться, ничего не поделаешь.

Ну уж нет! Мириться с таким положением не в ее правилах.

Она стала вычитывать советы психологов в женских журналах.

Больше всего нравились ей советы Надежды.

Она выписывала некоторые ее фразы в специальную тетрадку и зачитывала семье во время совместных трапез. Вот, например: «Мать и дитя – единое целое, больно одному, больно и другому».

«К чувствам матери надо относиться с пониманием и уважением».

У нее набрался целый цитатник сентенций, которые Надя выжимала из себя совершенно автоматически, отвечая на жалобы девчонок-подростков о «приставаниях» матерей. Она-то сама не имела никакого опыта в отношениях с матерью. А ее собственные отношения с сыновьями были пока на стадии чистейшей и нежнейшей любви: мальчишки попросту не вошли еще в подобающий подростковый возраст. Поэтому она настроена была абсолютно идеально, все знала и понимала.

Екатерина Илларионовна стала регулярно посылать письма в рубрику «Наедине с Надеждой». Написаны они были умно, живо, практически всегда публиковались с обстоятельным Надиным комментарием. Каждый Надин ответ проливался целительным бальзамом на сердечные раны Екатерины. Надя буквально одаривала ее россыпями мудрости – от Пятой заповеди «Чти отца своего и мать свою…» до высказываний о собственных матерях сильных и успешных представителей современности, включая главное лицо государства Российского.

Естественно, делясь с приятельницами восхищением по поводу Надиной мудрости, Екатерина Илларионовна не обошла Иришку. Та, понятное дело, сообщила, что Надя – ее лучшая подруга: мир тесен! Теперь ни одной их встречи не обходилось без незримого присутствия Надежды. Кате было интересно знать все о своем кумире.

Тем временем с сыном происходило неладное. Например, однажды она почти совершенно случайно (и не думала больше выслеживать) встретила его у университета в обнимку с девчонкой. Он посещал там подготовительные курсы, учась в выпускном классе. Она же просто гуляла по аллеям своей юности, в то время как Димочка занимался неподалеку. Вспоминала невинные молодые годы. Они тогда и за ручку держаться стеснялись! А тут – тащится парочка, прилипли друг к другу. Девчонка – наглая пигалица, жучка дворовая. Мальчишка – ее сын Димочка.

Конечно, она не смогла удержаться! А кто бы смог?

Ну, что она такого сделала? Просто крикнула:

– Дима! Ты почему не на лекциях?

Не сдержалась. Хотя видела предупреждение в его глазах. Там будто красный сигнал зажегся – «Стоп».

Вот не удержалась. Но девку же ничем не обидела, даже не глянула на нее. Мог бы не заметить, промолчать. Но не промолчал:

– Екатерина Илларионовна! Ведь я же вас предупреждал!

Напрасно в этот день приезжала врачиха из «скорой», напрасно укоризненно лежала скорбная Катерина на шелковом своем постельном белье – мальчик ее не пришел домой ночью.

Что она пережила – никакому Шекспиру и не снилось. С двух часов ночи до утра простояла у подъезда. Мобильный у мальчика был отключен, ни один из друзей «ничего не знал».

Вернулся он на следующий день после занятий, как обычно. Они ничего друг другу не сказали. Все пошло по-прежнему, если не вдумываться и не вспоминать. А лицо девчонки очень уж вспоминалось: сявка безжалостная. Катя вновь принялась следить, другого выхода не было. Приобрела парик, чуждую ей по стилю одежду – сама себя не узнавала, если в витрине отражение видела, смешно становилось.

Нашла она ее адрес, имя-фамилию установила. Дальше – ерунда. Наняли с мужем парня смазливого, средств не пожалели. Задача: увлечь жучку, влюбить в себя. Ухаживать красиво, широко. И чтобы сын увидел. Чтоб понял, как это бывает. Какие они – девки современные, чтоб знал.

Получилось по высшему разряду! Попадание в десятку! Девчонка купилась, как миленькая. Губищи раскатала – принц на нее нашелся.

Димочка-мужичок пытался бороться за свое мужское достоинство. Попросил у отца денег (слово взял, что маме не скажет, глупышка такая), крупную сумму. Отец дал без звука: «Нам с мамой для тебя ничего никогда не жалко». Но тому-то, нанятому хахалю, отваливали куда больше. Дима рыпнулся ее в шикарные места приглашать, умный мальчик, в принципе, действовал правильно, желая сохранить свою ненаглядную. Только поздно было. Отшила его девица в очень грубой форме. Вот цена им – тварям продажным! Всех купить можно, вопрос только в цене.

Перед сном Екатерина прочитывала полные отчеты об охмурении жучки, вплоть до самых интимных подробностей. Потом муж уносил досье на работу, убирал в сейф. Она же светилась счастьем: весь день вспоминала детали, смеялась. Легкая стала, как птица. Все нипочем. Ничьи личные дела ее не интересуют – у нее самой дел по горло и собственная жизнь еще бьет ключом.

Как-то сама сунула сыну сотню зеленых: на, мол, сходи куда-нибудь с девочкой. Папе только не говори, а то меня заругает, что балую.

У него – слезы в глазах: «Не надо, мамочка. Там – все кончено. Ты – самая хорошая».

Вот то-то и оно-то!

Екатерина теперь понимала, что ничего нельзя пускать на самотек. Тотальный контроль – вот единственная разумная мера в наше опасное время. Разве во времена их юности были наркотики, СПИД, похищения людей, захват заложников? Надо приспосабливаться к новым реалиям. Выживет – сильнейший, правильно. И если Димочка пока еще слаб, не умудрен жизненным опытом, долг и право родителей – охранять и защищать, используя любые возможные средства.

Наняли за ним приглядывать хорошо зарекомендовавшего себя «ухажера».

Особых поводов для волнения не было.

Поступил в университет. Учился. Занятия не прогуливал. Курить не начал. С сокурсниками ровен, не сближается.

Записался на курсы автовождения.

Зачем? В смертники решил податься? (Смертниками Катерина называла московских водителей.) Получил права. И – вот те на! – приобрел иномарку!

Развалюху, конечно, смотреть страшно. Но – гордый! Ездит на занятия в собственном авто!

Как это пережить? Как смириться с мыслью, что смысл твоей жизни, твой ребенок, ежесекундно подвергается риску? Риск – быть уничтоженным в автокатастрофе, риск – попасть в тюрьму, сбив кого-то, риск – подсадить по доброте душевной убийц, наметивших завладеть твоей машиной. Она ежедневно смотрела криминальные хроники и знала, как это бывает. Милиционеры-оборотни, террористы, девицы легкого поведения, похотливые педерасты, ищущие, чем поживиться, наркоманы – все приблизились теперь вплотную к ее Димочке-Дюймовочке.

Она вела разъяснительную работу. При каждом удобном случае рассказывала эпизоды преступной жизни города.

К зиме тревога возросла нестерпимо: к грядущим ужасам прибавился еще и гололед и отсутствие зимних шин.

Дима упорно продолжал ездить на машине.

И опять она нашла, как избавиться от терзаний!

Вышла на нужных людей, объяснила ситуацию, умолила, чтобы машину угнали! Сама вынесла ночью ключи, пока ребенок спал, сама раненько утром за ними спустилась – машина была уже далеко-далеко. Расплатилась с угонщиками, с легким сердцем впорхнула в свой спящий дом.

Как же Димочка горевал! Милицию собирался вызывать, еле отговорили – бессмысленно, они же сами и угоняют. Потом заявятся, нас всех перережут.

Он поверил.

Мать какое-то время вздохнула спокойно: сводки по Димочке были самые безобидные. Они даже слетали вместе в Испанию на его каникулы. Все возвращалось к прежней спокойной бытности.

Она немножко отвлеклась, стала снова встречаться с подругами, делилась своим материнским опытом и мудростью. Иногда какая-нибудь нечуткая слушательница развязно спрашивала, как Екатерина Илларионовна представляет себе личную жизнь ее сына, ведь должен же он когда-то жениться и все такое прочее.

– Но не в девятнадцать же лет! Не в младенческом же возрасте! – яростно парировала Катя.

С теми, кто позволял себе задавать подобные вопросы, общение само собой прекращалось, зачем общаться с людьми, если они тебя не понимают?

Потом случилось непоправимое. Она даже представить себе не могла, откуда ждет ее сокрушительный удар.

Сын учился на третьем курсе. Работать устроился очень удачно. Конкурс прошел, его одного из сотни взяли. Это пусть. Это как раз хорошо: к окончанию института уже повышение произойдет, не как у некоторых лоботрясов, которые знать не будут, куда тыкнуться. Боялась она, конечно, что опять он машину купит. Не хотелось вновь горе его видеть.

И тут он приходит вечером домой, все, как обычно. Подает ей ее любимый журнал с Надиными психологическими советами. Екатерина Илларионовна с благодарностью принимает знак внимания сына, открывает страничку с дорогим ей портретом мягко улыбающейся Надежды и начинает читать, готовясь цитировать особо близкие ее сердцу пассажи. И видит – письмо ее собственного Димочки в редакцию!

Молодой человек жалуется, что живет уже несколько лет, ощущая незримое, но мощное давление со стороны матери. Она хочет прожить его жизнь за него, и он, не желая причинять ей боль и обиду, тем не менее не может позволить ей этого. Он описывает, как угнали у него машину, которая доставляла ему столько радости, а в глазах матери читалось торжество и счастье. Она даже скрыть это не пыталась. Он чувствует за собой постоянную слежку, он не хочет и не может привести в дом друга или подругу, опасаясь материнской бестактности. Ему очень понятны ее чувства, он очень к ней привязан, но не хочет больше оставаться под родительским кровом, он вырос, пришло его время.

Нормальны ли его чувства или он черствый бессердечный эгоист?

У Екатерины Илларионовны все в глазах поплыло, зарябило, когда она прочитала ответ Надежды. Вот уж от кого она не ожидала ножа в спину! Вот уж о чьем предательстве даже не помышляла!

Надежда безмятежно приняла сторону мальчишки! Конечно, молодой человек, сам себя обеспечивающий, должен жить отдельно от родителей. Должен, мол, сам прожить свою юность и молодость, научиться принимать решения и выпутываться из неприятностей. Иначе откуда же взять жизненный опыт? На Западе, мол, если парень в двадцать лет живет с родителями, значит, у него не все в порядке. Там якобы все удивляются такому раскладу. И нам пора привыкать к другому порядку. Родителям взрослых детей следует перестать воспринимать их как недвижимое имущество. Мать должна всегда помнить: ребенок – гость в ее доме. Рано или поздно он вылетит из гнезда, чтобы свить собственное. И готовить к этому надо не только его, но и самих себя, родителей. Надя долго и подробно рассуждала об абсурдных проявлениях материнской любви. Приводила примеры, как матери разбивают первые чувства своих дочерей и сыновей, как стараются во всем быть незаменимыми. Била, можно сказать, не в бровь, а в глаз.

За одним гнусным сюрпризом последовал просто форменный кошмар: Дима объявил, что снял квартиру, внес задаток, оформил контракт и завтра съезжает. Видеться они могут хоть каждый день, но жить будут порознь.

Памятное письмо

Личные обстоятельства

Надя прекрасно помнила это письмо. Лица мужского пола писали в их журнал крайне редко. Интересовались всякими глупостями, к примеру просили обозначить точное количество и местонахождение эрогенных зон у женщин или как сделать так, чтоб быть неотразимым в дамском обществе. К письмам мужчин относились с особым тщанием, даже самую пустую чушь не оставляли без внимания.

А тут такое умное письмо. Проблема сформулирована четко, детально. К тому же вопрос не локальный, а общечеловеческий. И очень под настроение Нади попало. Они незадолго до этого гостили всей семьей у Андрюшиной родни. Пришлось поехать, хотя активно не хотелось. Но отказывать чужим старикам в общении с их собственными внуками было бы нечестно. Она настроилась перетерпеть, перестрадать.

У себя дома главной была она, это само собой разумелось. Для Андрюшиных же родителей и сестер самой важной персоной был сын и брат. На Надю даже внимания особого не обращали. А когда обращали, то командовали: «Давай скорей ставь тарелки, давай хлеб режь, да потоньше, Андрюша не любит толстые ломти». Как будто она не знала, что Андрюша любит, а что нет. Муж ей объяснял, когда они оставались наедине, что соскучились родные, вот и вьются вокруг него, что в обычной жизни этого не было никогда, но Наде плохо в это верилось. Ей казалось, что безразличие к ней было демонстративным, подчеркивающим превосходство Андрея над женой. Они, наверное, хотели ей показать, как должна она ценить, что ее взял замуж такой замечательный, умный, деловой человек. Даже к мальчишкам не было такого внимания, как к нему. А мальчикам все талдычили: «Вот какой у вас папка! Гордиться надо таким папкой!»

Как-то на кухне попросила Надя мужа подать ей минералку из холодильника. Так целую лекцию пришлось выслушать: «Как это – Андрюша, дай? На кухне жена мужу подает. А он – деньги зарабатывает. Это если на работе «Андрюша, дай» да дома «Андрюша, дай», то ты тогда на что же?»

Такой вот «Курс молодого бойца». Дорвались до невестки. А они же далеко не молодожены, приспособились друг к другу отлично и не раздражаются по мелочам из-за того, кто за кем поухаживал в какой момент.

Еле-еле дотерпела до отъезда. Дома, разумеется, сорвалась:

– Почему твоя мать мне говорила так? Как она смела мне отвечать эдак?

Андрей сначала соглашался, даже прощения у нее попросил за своих, благодарил ее за терпение. Но это не помогало. Сильно она разбушевалась тогда. Ушла спать в свою каморку. Все ждала, что придет к ней, поуговаривает-поуговаривает и возвернет ее в родную спальню. Он не пришел. Задела она его, видно, за живое. Он же там, в отчем дому, душой отмяк, расслабился, а теперь за две недели родительской любви должен женские истерики выслушивать. Надя все поняла, испугалась, что перегнула палку. Помирились. Горько было на душе.

Письмо пришлось очень кстати. Уж она в нем воздала матерям, не уважающим своих сыновей, от всего сердца. Откуда что взялось. Хороший ответ получился. На летучке особо отметили.

Знала б она, что натворила!

Переклинило

Екатерину Илларионовну сжигал огонь изнутри. В ее голове не помещалось Надеждино вероломство. Это что ж получается, ей доверяли, ее мысли зачитывали, ее авторитет использовали для укрепления семейного очага, а в самом главном, в самом необходимом для матери вопросе Надежда повела себя как шваль. Как женщина легкого поведения.

Все свое негодование Екатерина изливала на Иришку. Та старательно сочувствовала, уж очень жалко было видеть, как женщина мучается. Екатерину переклинило конкретно, она даже переезд сына вроде как не заметила. Только о Надежде и говорила, что слишком много та на себя берет, что как бы самой не умыться бы горючими слезами. Видно, сама горя не знает. Спокойно слишком живет. Так хоть бы другим жить не мешала, в чужую бы жизнь не лезла. Чужих бы детей не совращала.

Именно тогда начались те непонятные звонки. И пошло-поехало. Иришка никаких Надиных координат не давала, да об этом вообще речь не заходила. Екатерина вроде даже как-то успокоилась, собралась. Как бы даже о сыне не так горячо тосковала. Только иногда на нее находило.

Начинался тематический бред. То про наркотики. Как героинщики собираются, как они это зелье себе готовят, ложки нержавеечные над огнем держат, потом в шприцы набирают. И все им мало, все больше и больше надо. И потом – передозировка. И все. И мать на могиле. Дитя ее отошло, отмучилось, а ей – мука вечная.

И так все расскажет, будто про себя. Во всех деталях мельчайших. Слушать – не оторвешься, но страх потом охватывает, что дрожь никак не унять.

То вдруг повествует размеренно, как человек умирает от СПИДа. Как со случайной женщиной сблизился, один раз всего не поостерегся, потом забыл и думать о ней. Потом занемог. Ангина за ангиной, болячка за болячкой.

Анализ крови показывает болезнь. Беспощадную болезнь, ибо помощи не будет никакой, ни от кого. Он хочет жить, у него планы, мечты. Лечится всей этой абсолютно не помогающей дорогостоящей чепухой.

Но силы гаснут, а болезни терзают. Язвы по всему телу. В тень превращается. Все друзья разбежались, никто не приходит. Впереди – ничто, пустота. Ребенка от него не будет. Все было напрасно. И только мать с ним, до последнего его часа. Все хочет ему жизнь продлить, хоть на день, хоть на час, хоть на секунду…

Каково это слушать? Кино никакого не надо документального, каждый нюанс прочувствован, прожит.

А потом опять ничего, оживится, блеск в глазах появится, вроде, думается, время – лучший лекарь, надо только немножечко эти загибы перетерпеть – и вернется прежняя благополучная и надежная Екатерина Илларионовна.

Иногда, бывало, она спрашивала Иришку о Наде. Ни о чем конкретном, просто: «Как живется-можется вашей замечательной подруге?» Тон был демонстративно ироничным. Ира обычно отделывалась общими фразами: «У нее все как прежде», «Все хорошо». Иногда отвечала, что давно не виделись, не знает. Как-то раз из вежливости, чтоб Катя не думала, что ее больше не принимают за друга, сообщила, что у Нади день рождения скоро, что она приглашена и потом все расскажет.

Тогда-то Екатерина и подсуетилась с памятным подарком. Недаром все к Ире лепилась с расспросами о том, как Надя выглядела, какое у той было настроение.

В последнее время общались они редко. Уж очень Ириша чувствовала себя опустошенной после «живых картинок», рисующих быт героинщиков, кокаинистов, элэсдэшников и прочих представителей жалкого племени человеческих отщепенцев, которых отвергли все, кроме матерей. У Иры после таких сеансов пропадали все жизненные ориентиры. Раньше она серьезно мечтала о ребенке, теперь, пожалуй, и не решилась бы родить, видя, как мается добрая и преданная мать. Да и ребенку не больно-то сладко приходится. Иногда Екатерина Илларионовна сама просилась в гости, чего в прежние времена вообще почти не случалось: она предпочитала принимать визитеров у себя.

Во время одного из своих визитов она и умыкнула хранящиеся у Иришки запасные Надины ключи от квартиры и дачи.

– Откуда же она узнала, что у тебя есть мои ключи?

– Да это давно еще, несколько лет назад, когда выяснилось, что мы подруги с тобой, она тоже у меня сидела, мы фотки студенческие разглядывали. А потом я, чтоб похвастаться, ящик стола выдвинула, где как раз альбомы лежат, и ключами твоими позвенела: вот как у нас все – полное доверие! Кто бы мог подумать! Ты уж прости меня! Главное, вспомнить бы вовремя правило: об отсутствующих не говорят! Это такой мне урок на всю жизнь…

– А сейчас про то, что я на даче, это ты специально для нее узнавала?

– Нет, тут все совсем не так получилось. Я позвонила тебе домой, поболтать хотела, обсудить кое-что было надо, а трубку Коля взял, говорит, мама не может подойти, занята. А мне, знаешь как бывает, позарез нужно было с кем-то хоть словом перемолвиться, иначе не знаю, что было бы. Коля твой такой хороший человек, спрашивает меня: «Как ваши дела, тетя Ира?» Мы с ним немножко поговорили про мои неважнецкие дела. Он и утешает:

«Не грустите, приезжайте к нам, мы будем очень рады». Я ему: «Да хоть сейчас!»

А он: «Сейчас не получится, мы с Лешей и папой улетать в Египет собираемся, вещи укладываем». – «А как же мама?» – говорю. Он так замялся, застеснялся: «Мама летит с нами… Как будто». – «А как будто и не летит?» – спрашиваю.

«Как будто на дачу едет!» – это он со мной так играть начал. Ну, я ж тебя знаю, ты у нас девушка непростая. Поняла, что хочешь ты инкогнито на даче побыть. Но ты мне так нужна была, ты не представляешь! Я на следующее утро тебе домой звоню – автоответчик. Набрала мобильный, а ты так зло со мной, как с врагом страшным. А я-то хотела тебе выплакаться! И вот после этого я пометалась-пометалась и позвонила Кате. Про свои беды ей рассказала, она мне умные вещи посоветовала, успокоила меня. Ну, я в конце разговора ей и брякнула:

– Вот, Екатерина Илларионовна, вы со мной так по-доброму, а Надя совсем зазналась, общается с высоты птичьего полета.

Все ей и выложила про Египет и дачу. Такие вот дела. Разве я могла такое представить! Хотя догадаться можно было, зная ее психическое состояние: сын взбунтовался, климакс в разгаре. Говорят, от этого со многими сплошные непонятки происходят. Обижаются на весь мир, виноватых ищут, жаждут наказать. А у нее тем более дом в соседнем с вами поселке, где Большого театра дачи. Ее мать – примадонна знаменитая была. Я у них один раз месяц тут гостила, это когда Димка еще маленький был, на следующий год после Португалии. Мы с ней ходили гулять, и я ваш дом показала: «Подруга лучшая здесь обитает». Имени твоего тогда не называла, да и ни о чем бы оно ей в то время не сказало. Но память у нее! Ум аналитический! Учуяла, значит, что это именно твоя дача, во как!

– Но я вот чего еще не понимаю. Ну, заявились они тогда к нам домой, чтоб напугать. У нас, мол, длинные руки, везде достанем. Кстати, напугали мастерски. Врагу не пожелаю. Здесь тоже она поработала на славу. Я уже почти уверена была, что у меня с головой что-то не то. Думала, может, болезнь Альцгеймера начинается. Только вот на второй этаж с какой целью она разбежалась?

– Да откуда ж мне знать? Или в раж вошла, когда тебя не обнаружила, или думала высказать тебе все, что накипело, разоблачить твои преступления, чтобы ты понимала, что именно совершила. И жила с грузом вины. А может, просто не сообразила, где ты есть, куда подевалась. Искать пошла. Потерпи – куда она теперь денется. Объяснит. Если сама знает ответ на этот вопрос.

Распутанный узелок

Вот и распутался узелок! Облегчения не было. Слишком много всего обрушилось на нее.

Вроде бы живешь по-тихому, зла никому не делаешь, мечтаешь только о покое и тихом семейном счастье, а потом оказывается, что лишаешь покоя других, неведомых тебе людей, не замечаешь, какую боль причиняешь близким людям, не помнишь о долге родства и дружбы. Просто даже не думаешь, что это к тебе имеет какое-то отношение. И откуда это в ней, Надежде, твердое прокурорское сознание собственной правоты и непогрешимости? Всю жизнь себя обделенной и несчастной считала, а горя не знала, нужды не знала, оберегали все, пылинки сдували.

Не за что ее любить! Кому она хоть что-то хорошее в жизни сотворила? Только к детям своим и была добра по-настоящему. Да и то, кто знает, как дойдет до дела, не превратится ли она в Екатерину Илларионовну, отстаивая свое право на любовь сыновей? На свекровь за несколько простецких слов взъелась, аж до сих пор внутри печет, а что с ней будет, если невестка не понравится? Что ж это за круговорот дерьма в природе бесконечный? Неужели иначе никак нельзя?

Стыд ее мучил такой, что даже слез не было для размягчения души.

– Ир, давай ты мне по-честному всегда будешь говорить, где и кого я обидела, если что узнаешь. Я не обижусь. Я просто многого еще не знаю, оказывается. И с тобой – я даже не подозревала, что тебе может быть плохо. Ты такая благополучная всегда, самодостаточная. Все тебе завидовали, все к тебе прислонялись. Ох, ну и свинья же я! Других людей осуждаю, как будто я им судья. А о себе – хоть бы раз задумалась!

– Да оставайся ты какая есть, чего уж. Жива-здорова, крыша не съехала после Катиных гостеваний, и радуйся. Разберемся потом по ходу пьесы, кто в чем перед кем виноват.

Иришка резонно принимала Надино покаяние как реакцию нервов на пережитое. Надо как следует наесться, выспаться, нагуляться поутру по сонному лесу, по шуршащим листьям. А то скоро снег выпадет, ни одного даже прошлогоднего листочка не увидишь. Утро вечера мудренее. Сон – благодать. Не всякому даруется.

Жизнь продолжается

– Ирка, представляешь, не смейся только! Я – княгиня! Или княжна! Стопроцентно кто-то из них. Мама моя – точно княгиня! Ой! Я же рюкзак на втором этаже у Питика забыла, там все. Прочтешь – поверишь!

Надя упоенно рассказывает подруге о своем открытии.

Они бредут вдоль медленной осенней речки, скучливо отражающей серебристо-стальные облака. Снег вот-вот пойдет. А кое-где все-таки бьется маленькая зеленая травка. Рябина краснеет-полыхает.

Кроткая земля. До слез кроткая. Все претерпевает. Не ропщет. Одно племя человеческое выводит другое под корень. Семя Каиново не перевелось. Сжирает его, ищет выхода ненасытная жажда мести невинным и ничего им не должным братьям. Немыслимые пространства заливаются кровью непонятно за что воюющих людей. И только безответная земля остается вечной. Она – тайна. Она – смысл.

– Вот я тебя сейчас тоже повеселю! Ты спала еще, я с Екатериной Илларионовной беседовала. Лежит загипсованная в клинике. Счастливая, просветленная. «Все, – говорит, – правильно я рассчитала» (рассчитала она, представляешь!). Радость у нее: Димочка примчался, вызвался ночами у нее дежурить. Спать будет в ее палате. Каждую ночь под маминым присмотром! Два месяца – как минимум. А там, глядишь, и вовсе одумается. Она мать, она верит.

Книга 2

Кто косит травы по ночам

Сначала непонятно, кто поползет, кто полетит,

И в небе необъятном висит огромный сталактит.

И чье-то теплое дыханье согреет тебя.

И пелена непонимания растает без следа.

И все забытые дети

Плачут всю жизнь над этим.

И все железные нити

Рвутся от капли этой.

От капли любви.

Павел Артемьев

Мальчики и девочка

По коням!

– Алеша, Коля, ну мы все готовы, залезайте уже, папа давно ждет!

– Ма-ам! А Тихона кто возьмет? Возьми ты, а? Он все время чихает и плюется. Нас и так в машине много!

– Тихон с вами! Ну, сколько можно ныть? Сами просили собаку? Просили! Вот он с вами и поедет. А мы с Таней. Я не могу отвлекаться, а к Тане он не привык.

– Ну хорошо, только пусть он с Колькой сзади сидит, а я с папой сяду. Он меня водить учит.

– Меня он тоже учит! И нечего командовать!

– Ладно, разбирайтесь сами, ну вас.

Надя отошла к своей машине, издали любуясь четырьмя мужиками: мужем Андреем, сыновьями Алешей и Колей и светло-бежевым лабрадором Тихоном, вполне взрослым двухгодовалым парнем.

Тихон зажил в семье вскоре после памятных событий на даче, когда отчаянная домохозяйка Екатерина Илларионовна устраивала Наде веселую жизнь на манер домашнего триллера. Мальчишек тогда ни о чем произошедшем с мамой на даче во время их путешествия по Египту не проинформировали, так что они уверены, что появлением в доме Тихона обязаны своему непрестанному нытью «купите собаку». А раз так – весь уход за выпрошенным сокровищем на них и вся ответственность за его воспитание – тоже.

Хотя учить Тишу оказалось легче легкого: свойства породы, заложенные в генах, проявлялись ярко и неуклонно. Вырос из него сильный беззлобный детина, способный и подурачиться со своими, и защитить самоотверженно. Мальчишки воспринимают его как брата. А если брат, то можно и пошпынять, и поныть, чтоб не лез, когда не просят, и стараться переложить часть забот о «младшеньком» на чужие плечи. Тем более у Алексея переходный возраст, и всю эту семейную жизнь видал он ясное дело где. А у Коли тоже период разочарований – старший брат отдаляется, рычит по пустякам, гонит от себя, а то и обзывается всякими пакостными словами, типа «тварь земная» или «пенек болотный». Вроде слова все приличные, не придерешься, а обидно до слез. Был брат и друг, а теперь не-пойми чего. Временами, правда, Алексей забывает, что он уже взрослый и плевать на все хотел с высоты полета Гагарина, и начинает быть нормальным и уютным, только Коле как-то страшно на это покупаться, и он старается держаться в рамках, не обольщаться временным снисхождением.

– Терпи, скоро сам таким будешь, – успокаивает отец.

– Я хамить не буду, даже если вырасту!

– Дай-то бог! Но если что – я тебе напомню.

– А что напоминать? У меня память отличная!

– У Лехи тоже была отличная до поры до времени.

Вот они погрузились, предварительно слегка подравшись у правой передней двери за право сидеть рядом с отцом. Тихон ни на что не претендовал, но радовался безмерно, вмешивался в потасовку, непонятно на чьей стороне.

Потом договорились полюбовно, что сначала на вожделенном месте воссядет Алеша, ибо ему обещано первому, но на полпути братья местами поменяются.

– Пока, мам!

– Пока, парни!

– Не отставай от нас!

– Ну, как получится, гнать не буду!

Молчание – знак согласия

Немножко кольнуло Надю то, что с Таней мальчишки не попрощались. Как будто нет ее.

Девочка сидит в машине, смотрит на них, они же и взглядом не одарят.

Тоже мне картина акварелью – князья и приживалка. Стыд просто. Надо будет подробно потолковать со своими юношами о правилах поведения с людьми. О том, что, даже если человек выглядит жалко и бледно, ты не имеешь права вести себя свысока, не замечать, пренебрегать. Ты не человека этим унижаешь, у него своя судьба, и она вознесет или уничтожит, когда ей виднее, но себя ты роняешь – это точно.

А почему роняешь? Как бы доходчивее объяснить? Может, сказать, что выглядишь при этом как козел недоделанный?

Нет, из уст матери будет как-то не то. Не внушит. Наверное, лучше поддеть с юмором. Про индюка рассказать, как он гордо шмонается среди подчиненного ему гарема, гузкой трясет, бородой размахивает, свысока таращится на все живое. Но, как и все, будет сварен в супе. Гм… Жестковато. Но ведь доведут – и придется сказать.

– Поехали, Танечка?

Девочка кивает. Молча, как обычно. За день, бывает, слова не услышишь от нее. Как ее расшевелить, разговорить – вот загадка. Ни шмотками из роскошных магазинов, ни мягкими игрушками, ни CD-плеером, то есть никакими вещными атрибутами, способными осчастливить любого десятилетнего ребенка, сделать это пока не удалось.

Она не злая, не дикая, это чувствуется. Но очень печальная, очень в себе, закрытая наглухо. И это жутко тяготит. Потому что страшно, когда ребенок тоскует. Хочется помочь, растормошить, растопить лед беды. Но когда видишь, что все старания равны нулю, почва уходит из-под ног, в себя перестаешь верить, а это уже один шаг до стресса.

Машина плавно трогается. Надя сосредоточенно смотрит, может ли она без помех влиться в поток уличного движения. Налево, направо. Порядок. Ей не до чужих глаз, провожающих ее «мерседесик», она к этим взглядам привыкла с тех пор, как появилась у нее эта симпатичная машинка. И она совсем не замечает, как девочка изо всех сил вжимается в сиденье, стараясь стать невидимой, недосягаемой.

– Все в порядке, Танечка?

Молчание. Что ж, молчание – знак согласия. И что бы было не в порядке?

Сыта, одета, обута, едет на свежий воздух, никто не обижает.

«Каникулы в семье»

«Каникулы в семье». Так это называется. Такую вот радость ей обеспечил на лето дорогой муж.

Ждешь этого лета, как манны небесной, чтоб хоть уроки ежедневно со своими лоботрясами не делать, чтоб расслабиться чуть-чуть вне их учебного процесса и наслаждаться длинными днями, соловьями и комарами, а тут возникают соображения высшего порядка.

– В стране слишком много сирот, – говорит тебе твой муж мягко, но укоризненно, как будто именно ты осиротила весь этот миллион маленьких граждан своей необъятной родины.

И после родного укоряющего взгляда ты уже не можешь не поддержать его начинание: да, мы можем, мы вполне можем взять на лето обездоленного ребенка. Брошенную девочку. Даже очень хорошо, что девочку, чтоб как-то уравновесить соотношение полов в семействе: вас много, а я одна. И потом – всего на лето, а воспоминаний у бедного ребенка останется на всю жизнь. Появятся навыки, необходимые для дальнейшей семейной жизни.

А то пишут, у них там, в детдомах, не учат детей ничему, и в мир они выходят неподготовленными. С искаженными представлениями о реальной действительности.

И, совсем уже смирившись и приняв, начинаешь даже мечтать, как ты эту скромную девочку забросаешь подарками и впечатлениями, как она будет довольна, как на тебя перекинется ее радость, как этим детским счастьем будешь сполна вознаграждена. Возможности у них есть помочь ребенку, и не одному. Но пока попробуем с одной-единственной этой девочкой. И не навсегда, а всего лишь на три месяца. А там видно будет.

Потом оказалось, что девочку Андрей вознамерился брать не в Москве и не вблизи Москвы. И девочка будет не первой попавшейся, выбранной методом тыка, а определенный ребенок из города в нескольких часах езды от столицы, откуда он сам был родом.

Там в детдоме директорствовала его старшая сестрица, довольно деспотичная баба, видеться с которой Надя не стремилась совсем. Вот она-то, как выяснилось, и навязала чуть ли не силком Андрею, а стало быть, и Наде эту самую Танечку. У ребенка-де особая жизненная ситуация, такие обстоятельства появления в детском учреждении странные, а в последнее время творится с ней необъяснимое, так что без помощи близких понимающих людей не обойтись.

Андрей, конечно, хорош. Мог бы сразу открытым текстом внятно все объяснить про ребенка. Она бы хоть готова была ко всему. А он раскололся уже задним числом, когда явился с ней в дом и Надя и без слов поняла, что достался ей на лето (на долгожданное вожделенное лето!) тот еще подарочек. Тут-то она и потребовала подробностей. И получила их сполна.

Но если б эти детали жизни неведомой дотоле Танечки хоть как-то помогли им понять, что с ней происходит!

Гостья ниоткуда

Подкидыш

Девочка появилась на родной Андреевой стороне ровно семь лет назад. Буквально ниоткуда. Спала на порожке детского садика. Пришли утром открывать – лежит ребенок. Спит мертвым сном. Хорошо, что лето, а то бы замерзла насмерть. А так видно, что просто спит. Но спит беспробудно.

Очень красивая упитанная девочка. Комары за ночь покусали, правда. Подстрижена коротко, практически наголо, но есть такая традиция летняя – стричь под корень во избежание паразитов, то есть вшей.

Одета справно, чисто, во всем новом. Видно, что новое, нестираное, первый раз надетое. Но какое-то все странное, случайное, что ли. Не подходит ничего одно к другому. Домашних ухоженных девочек так матери не одевают. Ненарядная какая-то девочка.

И еще странность – ботинки на ней были совершенно не ношеные, она в них явно ни шагу не сделала. Зашнурованы аккуратно, но подошвы без единого следа уличной грязи. И на два размера больше ее ножек. Все фабричные метки с обозначением, где и кем одежда сшита, срезаны. В кармане пальто – сложенный лист бумаги. На нем только и было: «Люди добрые! Помогите! Девочку зовут Таня. Родилась в п. Березово Тюменской области. Муж погиб. Я больная. Пусть вырастет хорошим человеком».

Вот такие бывают матери. Такая жизнь пошла интересная. Хорошо перестроились. Едем по встречной полосе и довольны: как люди зажили.

Все посуетились, поохали, поахали, милиция там, местная пресса и местное же телевидение. Послали запрос в это самое Березово. Девочку там, в Березове, знаменитом некогда месте ссылки, никто не признал, и никто в округе не слышал про семью с таким набором удачи, как описано в записке. Вернее, такое встречалось нередко, мужчины там – с раннего возраста бессмысленно пьющие, гибнущие так же бессмысленно, а то и пропадающие бесследно: тайга, реки глубокие, чего по пьяни не бывает; но матери, какие бы больные ни были, тянули свое ярмо безропотно и детей никуда, как правило, не сдавали, а тем более не подкидывали, пока сами не помирали или не спивались вконец от ужаса перед жизнью.

Девочку сначала подержали в детской больнице – так положено было. Она отоспалась, а пробудившись, стала проситься к маме. Сказала, что ей три годика. Врачи, кстати, так на вид и установили, что три года ей, плюс-минус месяц. Ну как ребенку объяснишь, что мама его бросила? И про папу, что погиб? Стали говорить, мол, потерпи, Танечка, мама скоро за тобой приедет. А она: «Я не Танечка!» Бывает у детей такая реакция. Негативизм такой от стресса. Из-за попадания в чужую, незнакомую среду. Не откликаются на свое имя и не вступают в контакт с чужими взрослыми. Особенности именно этого возрастного периода.

После положенного срока в больнице перевели Таню в детский дом, как раз в заботливые руки Андреевой сестры. Руки-то у нее и правда заботливые, это надо по справедливости сказать. Нос во все сует, до всего есть дело, ни одну мелочь не пропустит. На подчиненных орет благим матом, детей опекает, как наседка. Вот и задумалась Наталья над судьбой поступившей к ней Танечки. Было несколько вещей, которые никак не укладывались в ее голове.

Странности

Во-первых, она твердо не верила, что ребенка подкинула несчастная мать. Это же любому младенцу расскажи: мать нуждается, больная и все такое, а покупает ребенку все новое, причем все нескладное и неказистое, да еще зачем-то срезает метки. Потом – почему ботинки на два размера больше и еще летом, в жару? Почему не сандальки? И – массивный, сразу видно, что дорогой до жути, золотой крестик на плотненькой тяжеленькой цепочечке с очень непростым замочком – снять замучаешься, пока поймешь, что к чему. Может, поэтому он по первости и не пропал с детской шейки. А потом уж милиция все описала, так он на ребенке и остался, крестильный ее крест. И очень он не вязался с ситуацией: бедная-пребедная мамаша дошла до того, что ребенка подкидывает. Лучше бы уж сначала крестик этот продала невиданный. На год бы жизни хватило, если не больше. Самым же странным было, по мнению Натальи, прощальное письмо. И вовсе не из-за содержания его, довольно бессмысленного и, по ее убеждению, подлого. Оно было не написано от руки, а напечатано, как показалось ей вначале, типографским способом. Потом умные люди объяснили ей суть дела: письмо это написали на компьютере, а потом на принтере распечатали. Ну, нормально?

Бедная мамаша пишет на компьютере, да где ж это видано?

Версия Натальи была примерно такая: девочка из состоятельной семьи. Похитила ее, например, соперница матери. Из зависти, ревности, ненависти. Просто чтоб жизнь этим, у кого все есть, медом не казалась. А что? Она даже помнила давний случай из ее практики, когда ребенка своровала у ненавистной невестки свекровь! Считала, что молодая женщина недостойна ее замечательного сына. Завернула шестимесячного грудного младенца в одеяльце и отвезла в соседний городок. Пришла к храму. Положила на паперть сверток и смылась. Родители нашли ребенка только через полтора месяца. И то потому лишь, что несчастный отец что-то учуял обострившимся от горя чутьем, увидел странное что-то в поведении своей матери и припер ту к стенке.

У нас ведь органы своеобразно работают, а именно: плевать им на такие дела. А че? Трупешника нет, дела громкого не получится, мотаться куда-то, запрашивать что-то там неведомое – больно надо. Ну, подобрали, поместили в Дом малютки, и пусть себе растет-перемогается.

Но то дело давнее. А вот сейчас – ведь у всех сопляков в домах компьютеры имеются, в Интернете сидят, дурью маются. Так нет, чтоб создать базу: у кого, где и когда потерялся ребенок. Одну базу для всей страны. И чтоб каждый мог туда зайти и прочитать, кто кого ищет. И фотографию рассмотреть. Она в милиции заикнулась про компьютер, так ее на смех подняли: «Какой такой компьютер, ты посмотри на наши зарплаты!» Вот такой расклад.

И во всем Наталья сомневалась. И в ситуации этой, и даже в имени девочки, которое та не признает, хоть ты кол на голове у нее теши. Но переименовывать тоже страшно, да и права у нее на то нет – а вдруг все-таки Таня? Так и записали ребенка: Татьяна Садовая. Садовая – это потому, что у детсадика нашли, понятное дело. Отчество Наталья дала ей Андреевна, по имени любимого брата, на счастье. Андрейка у них всегда везучим был, вот пусть эту бедолагу хоть именем своим поддержит.

Пришлось привыкнуть

Какое-то время Наталья по мере возможности следила за телепередачами, в которых говорилось о пропажах детей, написала даже на Центральное телевидение, но через год оставила это дело за полной его бесперспективностью. Никакого отклика не было на ее ауканье по огромной стране, как в дремучем лесу. Заблудилась ее Танечка не на шутку. Наталья за ней приглядывала, брала на субботу-воскресенье домой, но все без толку. Ребенок ушел в себя. На имя Таня все же пришлось ей откликаться, привыкла и к фамилии. Ела просто ужасно. Каждый кусок впихивали. И то надо было быть осторожными: заставляешь ее поесть, а у ребенка открывается неукротимая рвота. Веселого мало. Истаяла вся. Из толстушки вытянулась в бледную тень. Первые полгода жизни ее в детдоме все приходили бездетные пары, привлеченные местной прессой, интересовались, любовались издали, мечтали удочерить. Но, во-первых, по закону полгода отводится на поиски родителей или других родственников, и в течение этого периода найденыши усыновлению не подлежат. Во-вторых, жила в душе директора детдома уверенность, что этого ребенка нельзя никому отдавать, что нечто кроется в этой детской судьбине небывалое. Как бы там ни было, но по истечении отведенного законом срока желающих взять девочку в семью не оказалось. Слишком сильно изменилась малышка: из кругленькой ясноглазой толстушки превратилась в бледную тощую сироту с потухшим взглядом. У некоторых возникала мысль о неизлечимой болезни или слабоумии.

Наталья все думала: сможет ли девочка учиться, если так тяжело даются ей контакты с людьми? Хорошо, что в начальных классах только одна учительница. С ней была договоренность: к ребенку индивидуальный подход, к доске не вызывать, спрашивать отдельно, всякие попытки травли со стороны одноклассников пресекать немедленно. Оказалось, что все эти предосторожности были ни к чему: девочка нормально училась, уроки отвечала без запинки. Читала лучше всех в классе, почерк выработался замечательный. Обнаружилась у нее редкая способность к рисованию: зоркий глаз и твердая рука. Вот попросишь ее: нарисуй Марью Николаевну, воспитательницу. Она одной линией по бумаге раз-раз, и вот вам вылитая Марь Николавна. И любую кошку, или птицу, или что хочешь нарисует с лету. Просто даже и не верится, что такое возможно. Хотела Наталья Танечку устроить в изостудию, но побоялась. До изостудии путь от детдома неближний, одну не отпустишь, как бы чего не случилось, а водить некому. Ладно, пусть подрастет, решила. А пока стала Таня главным детдомовским художником. Все газеты, стенды оформляет лучше любого взрослого.

Так потихоньку-полегоньку прошло семь лет. Ничего в Таниной жизни не менялось, никто ее не искал, она помаленечку таяла, хотя, может, просто в рост пошла, поэтому казалась уж особенно, до невозможности худенькой и слабой. Пару лет назад затеяла Наталья с помощью братика Андрея серьезную акцию под названием «Каникулы в семье». Бросили клич в центральных газетах, на телевидении – помогите, мол, обездоленным детям хоть на две недели в году понять, что такое семья и какие водятся в наших краях хорошие люди. Нормальные люди понемножку находились: кто жертвовал деньги на отправку целой группы детдомовцев в Крым, а то и в Турцию, кто брал одного-двух на дачу погостить, предоставив, естественно, все справки про себя, свое здоровье и материальное благосостояние. Таню директриса всегда брала к себе на целое лето, но толку не получалось из этого никакого: девочка молчала, ела плохо, просто ужасно, читала на балкончике или рисовала, вот и все ее были дела. И вот пришла в голову Наталье мысль, чтоб брат взял ребенка на все каникулы в свою семью. Семья у него была образцовая, доверить девочку она не боялась. Тем более невестка ее, Надежда, увлекалась живописью, малевала картины, не совсем, правда, понятные, но красочные. Глядишь, расшевелится Танечка, порадуется ее душенька.

Уже была достигнута договоренность с Андреем, собрана вся чудовищная по объему документация, до ее отлета в Москву оставалось каких-то две недели, когда произошел с Таней странный случай, убедивший Наталью, что злые силы не оставили в покое ее воспитанницу.

Зло совсем близко

Майским вечером, когда было вполне светло, солнечно и редкостно благодатно, Наталья надолго задержалась в своем кабинете, составляя очередные отчеты. Она распахнула окна, чтобы слышать птиц – в наших краях это такое счастье, когда солнце, тепло, весна, что любая гнусная писанина не в тягость при такой погоде.

Щебет птиц часто заглушался детскими воплями: на футбольном поле старшие парни азартно гоняли мяч, малышня их подбадривала. Особенно надрывались, если случался гол. В общем, нормальные звуки нормального детского учреждения.

Наталья с первых шагов своей педагогической деятельности усвоила одну истину: когда дети шумят – это хорошо.

Плохо, когда тишина. Это значит – что-то затевается непотребное, а то и свершается. Здоровый детский ор – показатель благополучия. Если, конечно, это не крики о помощи или рев от обиды и боли. Но эти все оттенки научаешься различать очень быстро, было бы желание.

Сейчас звуки доносились самые что ни на есть доброкачественные: птичьи писки и звуки ударов по мячу чередовались с детскими голосами.

И вдруг, во время относительной тишины раздался крик, совершенно неслыханный, ни на что не похожий. Может быть, так большие птицы кричат предсмертно? Или ребенок, если его мучают? И сразу пронзила мысль о Тане.

Где Таня? Что с ней? Крик донесся с противоположной от футбольного поля стороны, но услышан был всеми, все и неслись туда, откуда он прозвучал.

За трансформаторной будкой, к которой подходить строго-настрого запрещалось, лежала Танечка. Она была без сознания.

– Боюсь, падучая у нее началась, эпилепсия, – жалостливо зашептала Наталье их детдомовская фельдшерица, когда Таня была помещена в медпункт.

– Ага, эпилепсия, как же! Ты в уме или в сарафане! – загремела директриса. – Ты посмотри глазами своими, специалистка хренова, что у нее на шее!

На тонкой голубоватой шейке явственно проступали следы пальцев. И тоненькая полоска кровавая, словно цепочкой от крестика пытались ребенка придушить.

Таня пришла в себя и даже готова была отвечать на вопросы, чего обычно от нее добиться было невозможно.

– Кто-то схватил за цепочку и потащил. За будку быстро потащил…

– Ты узнала его? Ты видела?

– Нет, он со спины подкрался, очень тихо. Я на качелях сидела, читала. Качели скрипели, и я ничего не слышала.

Любимое ее местечко, маленькие качельки, обычно она там и сидит, когда гулять положено.

– Но хоть что-нибудь о нем запомнила?

– Очень сильный. Безжалостный. Не наш.

– Почему не наш?

– От него пахло по-другому.

– Как? Плохо пахло, воняло? Может, бомж проник на территорию?

– Нет, очень-очень приятно пахло. У нас так не пахнут.

– А когда ты закричала?

– Он рвал на мне цепочку, рвал. Я сначала ничего не могла. Все очень быстро. И я подумала, что все, конец. И закричала. И потом уж не помню.

Он мог ее задушить за то время, что они бежали. Это чудо, что она жива. Самое настоящее чудо.

Наталья поняла, что территорию детдома надо охранять всерьез, раз докатились до них такие дела.

И еще – она была уверена, просто на сто процентов уверена, что этот приятно пахнущий чужой пришел именно по Танину душу. Забрать у нее то последнее, что когда-то оставил, украв ее имя, детство, семью. Ее жалкую трепетную жизнь, очень тихую и несчастливую замкнутую жизнь. Выследить бы этого гада, но как?

В доблестной милиции опять протелепались безрезультатно. Она умоляла их привезти служебную собаку, та бы взяла след, раз уж девочка отметила необычный запах. Но собака у них была одна, и находилась она, как объяснили Наталье, на важном объекте – машину взорвали как раз в этот самый момент напротив мэрии. И это, понятное дело, было важнее жизни несчастной детдомовки. Осмотр места происшествия ничего не дал. Дело заводить не стали, кому нужен лишний висяк.

Наталья совершенно лишилась покоя. Она с ужасом понимала, что как ни охраняй, но цепью ребенка к себе не прикуешь, и если одна попытка не удалась злоумышленнику всего на чуть-чуть, то нет таких преград, которые он не преодолеет в следующий раз.

Это счастье, что Андрей заберет ребенка и три месяца дитя будет под защитой и присмотром. Три месяца – это срок! Она уж надумает, что и как предпринять за это время. А пока – отдышаться бы.

Таким вот подарком и прибыла девочка Таня в семью Надежды.

Чем больше, тем лучше

Последствия бредового ноября

С тех пор как Надежда пережила вторжение в свой дом, она не могла оставаться одна ночью – ни в городской квартире, ни на даче. Умом она понимала, что, по теории вероятности, не должно бы с ней случиться еще раз что-то подобное, и днем даже не вспоминала о своих страхах. Но чем ближе дело шло к ночи, тем сильней тревожилась ее душа. Так что, можно сказать, Екатерина Илларионовна все же добилась своего: лишила покоя своего неприятеля на долгое время, если не навсегда.

Те бредовые ноябрьские дни нет-нет, а всплывали в памяти, вызывая жуткие ощущения длящегося кошмара.

Конечно, определенные меры они предприняли, чтобы взбесившаяся в очередной раз Илларионовна тысячу раз подумала, прежде чем что-то такое же лихое предпринять.

Надежде пришлось поехать в больницу, где залечивала переломы ее преследовательница, и поговорить с ней в присутствии того самого сына Димочки, из-за которого весь сыр-бор и разгорелся. Дима был посвящен во все детали того, как опекала мать его здоровье, личную жизнь и все остальное.

Парня пришибли не столько действия матери – тут он был внутренне ко всему готов, сколько пособничество отца, которому он почему-то верил безгранично. Отец юлил, отмазывался от всего. Предложил крупную сумму для возмещения нанесенного супругой материального ущерба.

Надя хотела сначала плюнуть ему в морду и гордо отказаться: «Да подавись ты своими деньгами, обклей ими свой поганый термитный муравейник!», но Андрей решил иначе: деньги следует взять, причем потребовать гораздо больше, чем сулит неприятель, пусть напрягутся, пусть действительно запомнят, во сколько обходятся подобные игры.

А деньги для таких – самый весомый аргумент. Напуганный супружник поскрипел, но выплатил указанный «штраф». На том дело и кончилось, за исключением все еще открытой душевной раны, с которой Надя пока не совладала.

Именно поэтому жила она теперь по принципу: чем больше, тем лучше. То есть чем больше народу окажется под крышей дома твоего, тем безопасней кажется жилище. С братом Питиком, жившим постоянно в Германии, Надя договорилась, что будет в его отсутствие пользоваться принадлежащим ему вторым этажом, а он, в свою очередь, если захочет, сможет привозить кучу родных и друзей и размещать их на Надиной половине, когда ее семейство дачей не пользуется.

Лестницу, рухнувшую под тяжестью Екатерины Илларионовны, восстановили и усовершенствовали: ступеньки стали намного шире и безопасней. Таким образом, попасть на второй этаж можно было двумя способами – через отдельный вход по наружной лестнице или с противоположной стороны дома, с веранды первого этажа.

Гости этого лета

Этим летом на втором этаже уже жила Надина мачеха Наталья Михайловна, которую Андрей перевез еще в начале мая. Теперь второму этажу прибывало пополнение: детей решили было разместить именно там. Помешать Наталье Михайловне юные постояльцы, кажется, не могли: ее комната была первой от наружной лестницы, потом шла кухня, далее душевая с туалетом, общая комната с камином, из которой можно попасть в четыре небольшие спальни, а также, спустившись по лестнице, на веранду первого этажа. Так что каждому ребенку обеспечивалась частная жизнь, а при желании – общий совместный досуг в просторной гостиной.

На первом этаже уже несколько дней гостила Иришка со своим полуторагодовалым младенцем Георгием, в просторечии именуемым Жоржем, и няней неугомонного «ребенка любви».

Они занимали, естественно, две комнаты на отшибе. Оставалось еще вдоволь места для гостей, было бы желание: помимо захламленной Надиной мастерской, которая даже в расчет не принималась, и огромной кухни-столовой, соединяющейся с гостиной, оставались пустующими еще три спальни, одну из которых займут хозяева, а в остальные – милости просим. Кое-кто был приглашен и вроде даже собирался, но и сейчас компания подобралась хорошая, веселая, энергичная.

Главное, чтобы девочка хоть чуть-чуть расшевелилась, включилась бы в жизнь семьи, отвлеклась от печали. А то при взгляде на нее такая грусть поселялась в сердце, хоть плачь.

Надя выгружала из багажника теннисные ракетки, ракетки для бадминтона, баскетбольные мячи и прочую мелочь для занимательного и подвижного летнего досуга. Она по себе знала: движение – лучший способ изгнания стресса. Потому и набрала столько. Вдруг Таня заинтересуется чем-то? Может, бадминтон ей в новинку? Побегает по травке, повеселеет, аппетит появится. Можно еще в бассейн всяких надувных зверей накидать, плавание тоже очень хорошо для нервов. Интересно, умеет девочка плавать? Если нет, Андрей научит. Он мальчишек научил в два счета, у него спокойно все получается, без суеты.

Раздумья ее были прерваны румяным загорелым красавцем Жоржем, проснувшимся после дневного сна и примчавшимся с невероятной скоростью наперегонки с Тихоном в объятия своей крестной матери.

Да-да, Надежда стала крестной долгожданного Иркиного чада, выстраданного ею в боях за личное счастье.

«Уж климакс близится?..»

Ее, Иркино, бездонное романтическое чувство к роскошному французу, оказавшемуся домработником у богатых русских, получило вот такое продолжение.

Разочарованная признаниями жениха, страдающая, но отвергающая насмешки света, а посему и пылкого возлюбленного с его совсем не подходящей ей по рангу профессией, Ирина вдруг заподозрила неладное в своем организме. Некий сбой цикла, который она поначалу приписала шоку от неприятностей на любовном фронте. Женский организм – такая хрупкая штука, расстроилась, наревелась, и вот, пожалуйста, задержка. Вот до какой степени она в шоке! Она некоторое время отвергала контакты с любимым, какую бы настойчивость тот ни проявлял, какие бы слезные мессиджи не оставлял на ее автоответчиках. Ей надо было побыть в тоске, в одиночестве разобраться в своих растоптанных чувствах, продумать, нельзя ли как-то изменить род деятельности ее легкомысленного суженого-ряженого, чтоб перед людьми стыдно не было.

Судила она, рядила, прикидывала и так, и эдак. Ну, можно объявить его дизайнером. Дизайнер из Франции– круто! Но чем-то это надо подтвердить, каким-то портфолио с видами уже проделанной работы. Да и кумекает ли он в дизайне хоть самую малость?

У нас, конечно, схавают что угодно, еще и гордиться будут, какую бы фигню он им ни налепил. Но это лишь в том случае, если за ним будет волочиться невидимый шлейф невидимого «нового платья короля», который надо изловчиться скроить.

А вдруг он настолько раздолбай, что ему вообще ничего от жизни не нужно? Одно дело – постель, нега, романтика, брызги шампанского, ароматная ванна и шелковая крошечная ночнушка, другое дело – рутина быта. Будет валяться целыми днями, в видак таращиться и наблюдать, как она тянет семейный воз, словно кляча Достоевского. Потом она все же возвращалась к мысли о совместном будущем и выдумывала своему французу все новые подходящие проекты, не посвящая, правда, его в свои планы.

На работе стали замечать, что она осунулась, побледнела, стала взвиваться по пустякам. Переглядывались между собой понимающе: «Уж климакс близится, а Германа все нет!» И опять-таки были не правы. Потому что одним хмурым ноябрьским утром Ирку начало так выворачивать после продолжительного ночного сна, что она, бросив все дела, уверенная, что насмерть отравилась неизвестно чем, вызвала к себе «скорую помощь» из медицинского центра, в котором десять лет состояла на учете и платила за страховку огромные деньжищи за просто так – ничего с ней не случалось, и на здоровье жаловаться, тьфу-тьфу-тьфу, не приходилось.

«Скоропомощный» врач долго и нудно расспрашивал бледную и затравленную недугом Ирку, чем и где питалась она прошедшие сутки, пила ли сырую воду из-под крана и т. п. Но так получилось, что в предыдущий день она по горло была занята на работе, утром выпила просто чаю с сухарем, а вечером сварила спагетти, которые приправила оливковым маслом, посолила, поперчила и, за неимением ничего другого в холодильнике и на кухонных полках, слопала это самое холостяцкое блюдо. А потом опять же попила чай. Чем тут отравиться, интересно? Но вот отравилась же! Такая, доктор, у нас экология в Москве, что люди травятся сейчас просто воздухом. Особенно если расстроены и переживают душевный кризис.

– А задержка у нас какая? – ни с того ни с сего поинтересовался бездушный врач.

– При чем тут это? Откуда вы знаете? – возмутилась было больная.

– А очень даже при чем. И поедем-ка мы сейчас к гинекологу, посмотрим на УЗИ, кто это нас там так травит. Только предупреждаю: московский воздух тут не виноват.

На УЗИ проявился Георгий. Она сразу и бесповоротно поняла, что это Георгий, и немедленно купила икону, где Небесный Покровитель ее сына пронзает копьем какую-то змеевидную гадину. На свет придет новый русский мальчик. Маленький москвич, и святой у его родного города и у ее сына будет один.

У сына должен быть отец

Однако вместе с такой грандиозной нечаянной радостью выплыл и пакостный вопрос о печальном влюбленном. То есть о французском отце русского мальчика Георгия, неожиданно зажившего в Иркином животе. Сказать ему и тем самым связаться с ним (дело не в женитьбе) на веки вечные или послать на одиозные три буквы с концами, чтоб не лез в их с Георгием молодую семью никогда?

Вот тут Ире и потребовался Надькин совет. А та, занятая своими переживаниями, злобно что-то прошипела в трубку и просто внаглую отключилась потом. Лучшая подруга! Куда было деваться, кому поведать печаль? Вот и пришлось звонить рассудительной умнице Екатерине Илларионовне и раскрывать душу, не таясь. И та сказала ценную вещь:

– Профессия отца ребенка? Да пустяки это, Ирочка, бросьте. Если вы ему не скажете, вы совершите подлый поступок, потому что у сына должен быть отец, а у отца – сын. Мы ж не почкованием размножаемся. Двое участвуют. И женщина, в каком бы привилегированном положении ни была, должна не дерзать возлагать на себя роль Творца, а считаться с мужчиной, который ей дарит всего себя и не только: дарит ей святые чувства матери. Кроме того, скрыв от отца правду, вы совершаете грех, который падет на вас и на ваше же невинное дитя по прошествии времени. Ибо так устроена жизнь!

Вот какие вещи знала Екатерина Илларионовна!

Можно ли было ее ослушаться?

Ирка немедленно позвонила своему возлюбленному и сообщила о результатах УЗИ. Человек просто рыдал от счастья.

И в положенный срок появился на свет божий мальчик Георгий, или, на французский манер, Жорж. И все как-то утряслось. Отец Жоржа вовсе не был бездельником и раздолбаем, хоть в дизайнеры не стремился. А был он в прошлой парижской жизни фотографом, вернее, фотографическим подмастерьем у известного на весь мир мастера. Когда мастер увидел, что его подсобный персонал экспериментирует и имеет собственные идеи, он тут же отказался от дерзкого ученика. Молодой человек помыкался в одиночку, хотел открыть свою студию, но не хватало средств, а тут один старый лицейский приятель сделал доброе дело – порекомендовал его для работы в России, где сейчас можно заработать серьезные деньги. И потянуло юного героя в страшную чужую страну с неведомой силой. Ехал он, чтоб начать новую жизнь, накопить денег, оборудовать ателье, прославиться на ниве фотоискусства, а потом встретить небывалую любовь, потому что, по его представлениям, русские женщины умели любить, как никто в мире. И не беда, что получилось слегка наоборот – сначала невероятная русская женщина, а потом все остальное.

Жорж еще не успел родиться, а у его папочки уже прошла первая фотовыставка, имевшая приличный успех. Открыл свое вожделенное ателье, снимает для глянцевых журналов (тут Андрей слегка подсобил). Живут душа в душу, как голуби с птенцом. Но Ирка так и не дала согласие на регистрацию брака. Теперь у нее новый страх: а вдруг отношения у них когда-нибудь испортятся, возьмет тогда французский папаша своего сына Жоржа под мышку – и тютю. Насмотрелась она историй по телеку. Вон одной русской женщине во Франции не разрешают с родной дочерью видеться, не дают девочке по-русски разговаривать, крест православный срывают. Живет малышка в чужой семье, а у матери нет прав видеть собственную дочь! Нет уж! Проживем и так вместе, пока друг другу милы и нужны. Целее будем.

Жорж, а вслед за ним и Ирка пали в Надины объятия.

Закружилась нормальная дачная кутерьма: Андрей разжигал уголь в мангале для шашлыков, мальчишки стругали ему щепочки, няня Жоржа потащила младенца полдничать, Наталья Михайловна, по-видимому, проинструктированная Андреем, пыталась наладить дружеский контакт с абсолютно неконтактной Таней, Ирка тараторила новости – у нее всегда куча новостей наготове, Надя накрывала стол к ужину, успевая, как обычно, следить сразу за всеми, кто чем занят и не грозит ли это занятие жизни и здоровью окружающих.

Крик

Так и просуетились остаток дня, обустраиваясь на целое лето, расслабились за ужином, няня уложила Жоржа, Коля тоже вроде принялся клевать носом.

– А не пора ли и нам всем на боковую? – предложил Андрей.

– Ну, пап, рано еще, давайте что-нибудь порассказываем, – заканючил Алеша.

Они любили эти дачные вечера без телека, чтоб можно было слушать разговоры взрослых, иногда даже не особо предназначенные для детских ушей.

Бывало, что отец или мать рассказывали что-то из своего детства, из книг, когда-то прочитанных, а теперь никому и неизвестных, и это воспринималось как самая невиданная радость. Даже время, казалось, останавливалось, прислушиваясь к рассказам родителей.

Но сегодня был первый дачный вечер этого сезона, и все устали, и завтра тоже будет день. Вон Тихон уже завалился на веранде в полной прострации. Пришлось плестись к себе наверх, всем своим видом демонстрируя недовольство устройством мира.

– Танечка, тебе как, понравилась твоя комната? Может быть, ты хочешь на первый этаж, к нам поближе?

Девочка отрицательно качнула головой и направилась вслед за мальчишками.

– Ты, если что, зови меня, я в любой момент прибегу. Или ко мне беги. В любое время дня и ночи. Не стесняйся.

Никакой реакции. Идет себе и идет. Ну, да ладно. Слышала и слышала. Не глухая. Если что, позовет.

– Слушай, что это она такая, а? – обалдело спрашивает Иришка.

У нее опять ушки на макушке. Ничего себе ребеночка Андрюша Надьке подсуропил! За какие такие грехи?

Приходится вновь рассказывать всю историю. За столом их четверо: Надя с Андреем, Ира и Наталья Михайловна. Прослушав, вновь ознакомленные с ситуацией молчат недолго.

– О ней надо в «Жди меня» сообщить, – решительно изрекает Энэм (так всю жизнь называет Надя свою мачеху по первым буквам имени и отчества).

– Да-да, – подхватывает Ирка, – и немедленно, иначе они на каникулы уйдут, передача эта, до осени ничего не будет. Надо там по своим каналам подшустрить, чтоб пустили вне очереди информацию. А еще – поговорить бы с ней, порасспрашивать. Она наверняка многое про себя помнит. Я, например, себя трехлетнюю ой как помню. Целую кучу эпизодов могу нагнать, с именами, фамилиями и географическими названиями.

– Да, ты у нас уникум, – подтверждает Андрей, – но обрати внимание на конкретный случай: она молчит. Попробуй, разговори. Неделю в Москве с ней провели неразлучно: театры, зоопарк, Пушкинский музей, Третьяковка. Вот в Третьяковке произнесла несколько слов. А именно: «Меншиков в Березове». Картину издалека увидела и сказала. Громко так. Я даже вздрогнул. Не ожидал. Спрашиваю: «Знаешь эту картину?» – «Знаю», – кивает. «В школе проходили?» Отвечает: «Нет, не в школе, дома». И замолчала. А я что должен думать? И я замолчал. Может, она и вправду что-то о доме помнит? И молчит. У нее в личном деле записано, что предположительно родилась в этом самом Березове. Как-то она должна быть с ним связана, а?

– Надо, надо порасспрашивать. Раз она тем более уже пошла на какой-никакой контакт, – загорелась Ирка.

И тут раздался дикий, ни на что не похожий крик.

Привидения

Там тоже так делают

Надежда оцепенела.

Она видела, что Андрей рванулся наверх, за ним побежала Ира, даже Энэм припустилась на всех парах, она же не могла шагу ступить: казалось, что-то внутри оборвалось. Наверное, ступор длился доли секунды, но они растянулись невероятно. Незаметно для себя Надя очутилась вместе со всеми на втором этаже.

Картина, открывшаяся изумленным взорам зрителей, превзошла все ожидания. Дверь в Танину комнату была раскрыта настежь, у кровати девочки светился ночничок, а чуть поодаль, в ногах теснились два понурых привидения в черных накидках с фосфоресцирующими черепами там, где у людей положено быть головам. Но у этих привидений голов, похоже, отродясь не было, а если и были, то уж точно без мозгов.

Таня сидела на кровати, поджав под себя ноги, вцепившись синими пальцами в одеяло, как в единственное свое спасение.

– Ну, дебилы, кто из вас это затеял?! – голосом громовержца прорычал Андрей.

– Я! – раздался дуэт из сиплого баска и детского мальчишеского голосишки.

– Тань, сильно испугалась, да? – трясущимся голосом спросила Надя.

Ей показалось, что девочка слегка, еле заметно улыбнулась.

– Я читала, и вот… от неожиданности.

Ой! А ведь это первые ее слова за день! Так явно все подумали, быстро переглянувшись между собой.

– Прости их, дураков, а?

– Это ничего, там тоже так делают.

– В детдоме, да?

Девочка кивнула.

– Только костюмов таких нет. Просто в белых простынях прибегают, и все. Никто их не боится.

– А эти, видишь, не поленились из Москвы свои наряды притащить! – с горечью произнес Андрей.

– Мы только пошутить, – сказало младшее привидение.

– Мы же не знали, что она по-настоящему испугается, думали ради смеха, – подтвердило привидение повыше.

– Я ж вас предупреждал! Говорил с вами, как с людьми, а вы!

– Пап, прости нас! Мы больше никогда! – завыли привидения хором.

– Не у меня прощения просите! Кого мучить приходили, того и простить просите!

– Мы разве мучить? Мы же шутили! Тань, прости нас, Тань! Тань, а Тань, не обижайся!

Все ждали, что скажет Таня. Ведь может и промолчать, как обычно. А вдруг что-то скажет, раз уж начала?

И Таня ответила:

– Я и не думала обижаться! Только я не Таня!

Ну вот и приплыли!

А тут как раз и няня Жоржа подоспела:

– Выпей, Танечка, тепленького молочка с медом. Жоржик всегда после молочка так хорошо спит. – И протянула поллитровую «чашечку».

И Таня ее взяла и выпила. Или не Таня? Но главное – выпила. И сказала: «Спасибо!» и «Спокойной ночи!»

– Может, с нами вниз пойдешь? У нас там комната свободная рядом с нашей спальней. В обиду не дадим! – предложила Надя.

Девочка отрицательно покачала головой.

– Ну, в случае чего, у тебя тут два рыцаря, кого хочешь отпугнут.

День закончился и принес свои плоды.

Завтрак вразнобой

Завтракали все вразнобой, кто когда встанет. На то и лето, чтоб расслабиться. Надя встала рано: вдруг девочка проснется еще раньше (у них же там свой режим, будят, когда по распорядку положено, а не когда сам выспишься вдоволь) и почувствует себя неуютно в доме, где все еще спят. Но тревоги были напрасными: ребенок отсыпался на свежем воздухе.

Надя насыпала еду в миску Тихона, для себя залила кукурузные хлопья молоком, тут на кухню выкатился Жорж с няней, пространство ожило. Жорж пытался самостоятельно есть кашу, няня прихлебывала кофе, регулярно побуждая младенца не пачкать стол, а «аккуратненько в ротик и – ам».

– Чем девочку кормить, ума не приложу, – пожаловалась Надя, избегая после вчерашнего упоминать имя своей маленькой гостьи.

– А вы на этом не акцентируйте, – посоветовала опытная няня. – Не обращайте вообще внимания на то, как она ест.

– Я и пыталась, пока в Москве жили. Но ей не напомнишь, она вообще есть не станет, а так – хоть что-то да клюнет.

– А что клюет?

– Ну вот черешню ела, потом клубнику, пару ягод без уговоров взяла. Каши, картошку не ест, мюсли пробовала дать на завтрак – не притронулась. Вчера, правда, когда шашлыки Андрей делал, поела.

– Да-да, я обратила внимание, нормально ела девочка. Немного, конечно, но терпимо вполне. Она вкусненькое любит, я поняла. Вот, Жоржик, умница, ложечку в ротик. Вот так!

– Как разобраться, что для нее вкусненькое – вот в чем вопрос.

– А что для вас, то и для нее: черешня, клубника, шашлык – кто ж это не любит, кому не вкусно?

– Но я и каши люблю, и хлопья вот…

– Жоржик! Ну-ка – ам! Ам! Вот молодец! Ну, у девочки вся жизнь в один момент перевернулась, а новую она так и не приняла, надо осторожненько нащупать ее вкусы, да, Жоржик? Да, маленький? А мы все скушали! А мы гулять сейчас с Жоржиком пойдем!

Надя тоже пошла развлекаться: надо было немного прибраться в мастерской, ей хотелось сегодня «помалевать». Краем уха прислушивалась к шумам и голосам на кухне. Вот защебетала по мобильнику Иришка. Ясно, что с Патриком, своим ненаглядным спутником жизни общается. Сегодня должен подъехать, не виделись всего пару дней, а она трещит без умолку: новости, новости, новости о Наде, о мальчишках, о Тане, которая не Таня. Вот к ней Андрей присоединился, сейчас бутерброды начнет делать. Он известный бутербродник, любитель сырокопченой колбасы – в его детстве этого деликатеса не было, вот он сейчас и наслаждается изобилием.

Энергичный топот известил Надю о пробуждении сыновей. Заглянула на кухню, оказывается, спустились все верхние обитатели: и парни, и Таня, и Энэм, которая тут же запричитала над бутербродами, что это, мол, сухомятка, самое вредное из вредных.

– Зато вкусно! – заявил Алексей, чувствуя в этом вопросе поддержку отца.

– Жутко вкусно! – поддержал брата Коля. Они уже развалились на своих стульях, как янки-завоеватели, и жевали бутерброды без зазрения совести.

– Эй, а вы умылись, господа? – поинтересовалась Надя.

– Угум.

– Умывались, умывались, я слышала, – подтвердила Энэм.

Краем глаза Надя заметила, что девочка тоже взяла бутерброд. Главное, не спугнуть! Как там сказала умница няня? Не акцентировать внимание! И подсовывать вкусненькое. В Москве-то Надя заботилась о здоровом завтраке: творог, мюсли, яблоки. Андрей рано убегал, не до бутербродов ему было. А тут – лед тронулся! И раз уж пошло такое дело, Надя решила выбросить главный козырь. В ее семье уж точно главный:

– А кто икры хочет?

– Все хотят! – поддержал инициативу Андрей, тоже заметивший, что девочка впервые взяла что-то без уговоров.

– А какой? – запривередничали мальчишки. – Черной или красной?

– Каждому по два: один с такой, один с такой, идет?

– Идет!

Завтрак явно удался. Недельный Надин кошмар, что вверенный им ребенок зачахнет от голода, слегка рассеялся. Появилась надежда.

И, вытирая крошки со стола, впервые за утро решившись прямо взглянуть на девочку, Надя спросила:

– Тань, то есть прости… Ты вчера сказала, что ты не Таня. А как же тебя звать?

– Меня папа и мама звали Ляля. Я знаю, что такого полного имени не бывает. Думаю, что Оля. Но дома звали Ляля.

Все просто обалдели от легкости общения с человеком, который молчал днями и неделями.

– Хочешь, чтобы мы тебя называли Ляля?

– Да.

– А почему же ты там, в детдоме, не сказала, как тебя зовут?

– Я говорила, они не слушали. Бесполезно говорить, если не верят.

Другое имя, такой же запах

Значит, Ляля. Главное, не сбиваться. Ляля, Ляля. Тайна какая-то ее окружает, эту бедную сироту!

Надя в тайны еще как верила. После того как она же и обнаружила тайны собственной семьи, после того как все детство и юность провела под одной крышей с собственными бабушками, причем никто не догадывался о самом близком кровном родстве с двумя старушками-соседками, в том числе и они сами (судьба лихо играет с людьми), Надя знала: в жизни возможны такие сюжеты, которые в романе не пройдут – слишком надуманно, скажут читатели, пустая литературщина.

И кто точно сказал, что Таня… нет, Ляля! Ляля! – сирота? Почему надо верить этой записке, если имя девочки не то? Почему же ее тогда не ищут? И кто сказал, что не ищут? Ищут, да не там! Почему не ищут злодея, похитившего ее, почему не ищут того, кто совсем недавно напал? Потому что никому нет дела! Всем просто лень! У всех свои дела.

Надя решила, что будет постепенно расспрашивать Лялю о том, что та помнит. Вдруг и правда – помнит она что-то существенное, за что можно будет зацепиться в поисках.

– Хочешь порисовать, Ляля? Пойдем, покажу тебе свою мастерскую.

Надя усадила девочку за массивный стол, дала бумагу, карандаши – рисуй, что душе угодно. А сама принялась протирать книжные полки и книги, на которых скопилась пыль. На глаза ей попался ее детский альбом, в который она записывала интересные факты из книг. То, что очень сильно волновало воображение, не давало покоя. Аккуратным почерком, даже с какими-то рисунками и виньетками на полях, запечатлены были «загадки человечества» (так назывался весь альбом). Загадки эти удивительным образом совпадали с тем, о чем сейчас думала Надя.

«Вот вечером после ужина и порассказываю. Странно, что до сих пор с мальчишками про это не говорила. Истории захватывающие», – решила Надя.

Девочка сосредоточенно рисовала. Сосредоточенно и легко, как опытный и уверенный в себе мастер. Несколько листов с уже готовыми рисунками лежали в стороне.

– Можно посмотреть?

Художница кивнула.

Ух ты! Тихон бегущий. Язык набок, весь – движение. Вот Жорж пузатый, глазастый. Андрей. Немножко непохожий на того Андрея, каким видит его Надя. Старше он у девочки вышел. Правильно, для Нади муж – все еще парень молодой, каким она его впервые увидела, а для десятилетней девочки – взрослый дядька. Ну, мастерица! Талант!

– И что ж? Никто-никто тебя не учил?

Ляля отрицательно качает головой.

Да, пожалуй, ее и учить-то нечему, сама кого хочешь научит.

Извне доносились вопли резвящихся в бассейне сыновей.

– Ляля, – старательно произнесла Надя непривычное имя, – ты плавать умеешь?

Опять отрицательное покачивание головой.

– А хочешь, тебя дядя Андрей поучит? Он здорово учить умеет. Раз-раз – и поплывешь, а?

Девочка пожимает плечами.

– Ну, пойдем к бассейну, да? Я тебе купальник красивый купила. Да ты ведь помнишь, вместе выбирали.

Ребенок мнется, как бы не решаясь что-то сказать.

– Ты стесняешься? Хочешь, мальчишки уйдут?

– Нет, совсем нет. Тетя Надя, я хотела сказать… еще с самого начала… но мне было неудобно… Тот, кто душил меня, ну, тот… у него был точно такой же запах, как у дяди Андрея!

Одни загадки

Зацепка

Копец, как говорится, подкрался незаметно!

– Ты думала, что это Андрей на тебя напал? В смысле, дядя Андрей? Приехал специально и душил тебя?

– Нет, так я не думала. Но я думала, что если узнать, как называется одеколон, то это поможет.

– Туалетная вода. Да! А ведь правда! Это хоть какая-то зацепка!

Андрей уже много лет пользовался туалетной водой одной очень дорогостоящей марки. Запах ненавязчивый, но обращающий на себя внимание. Запах благополучного, ухоженного мужчины.

– А куревом от того не пахло? Алкоголем?

– Нет, именно такой запах, даже от рук пахло.

Интересное дело! У них появилась улика. Не очень, разумеется, надежная, но все же, все же…

– Ляля! Мы будем тебя искать! В смысле: ту тебя, которую увезли, понимаешь? Нам бы только хоть что-то знать, из какого ты города хотя бы.

– Я кое-что помню. Я нарисую, – предлагает девочка, – я нарисую, какие помню дома и…

В мастерскую влетел совершенно ополоумевший Тихон.

– Гав! – сказал он возбужденно и бодро отряхнулся. Брызги полетели во все стороны.

– Пойдем все-таки искупнемся, пока жара?

И прокупались они до вечера.

– Вот это да! Ну и режимчик у нас! Обед пропустили, валялись не жрамши, и не хочется! – подала голос Иришка, глянув на часы. – Шесть часов уже!

– А зачем есть, когда не хочется? – лениво пробасил Алексей совершенно взрослым голосом.

– А мне вообще-то уже хочется, – возразил отец сыну. – Давайте-ка все-таки воздвигнемся и пообедаем.

– Поужинаем, точнее, – подколола Ириша.

– Не важно, как это будет называться, но приглашаю всех дружненько накрывать на стол.

За обедом-ужином все делились впечатлениями прожитого дня: кто как нырял, как Жоржика из шланга поливали, а он вопил: «Исе», такой бесстрашный тип, все «еще» ему надо, все мало.

Андрей инструктировал слегка порозовевшую на солнышке Лялю:

– Главное, не бояться. Вода сама тебя держит. Это закон физики. Трус и в луже утонет, а смелому – море по колено. Научись лежать на воде. Лечь на спину, руки-ноги раскинуть и лежать. И вот, когда почувствуешь, что лежишь на поверхности воды…

– Ну все, поели, спасибо всем, кто готовил, – сказала Надя. – А теперь я буду рассказывать, пока на вас не напал сон.

– Какой сон, детское время, восемь только! – возмутился Алексей.

– Рассказывай, мам, давай, – загорелся Коля.

Железная Маска

– Я сегодня детские свои записи нашла. Вот оттуда вам и порассказываю. Про людей, которые остались загадками на века. Про четырех несчастных человек расскажу сегодня. Кто знает, не перебивайте. Кому неинтересно, не слушайте.

Так вот. С кого бы начать? Начну с Железной Маски. Это знаменитый узник Бастилии, который появился там в конце XVII века. Бастилия – мрачная тюрьма в Париже, она была потом разрушена повстанцами, и во Франции до сих пор отмечают День взятия Бастилии как национальный праздник. Но тогда, в тысяча шестьсот девяносто каком-то году, Бастилия гордо возвышалась, пугая своим видом окружающих. И пошли среди народа слухи, что живет там узник, который обязан все время носить железную маску, чтобы не быть никем узнанным…

– Да я про это читал у Дюма. «Десять лет спустя, или Виконт де Бражелон»! – воскликнул Алеша, который в отличие от младшего братца чтением увлекался.

– Ну вот и молодец. Но мы договорились не перебивать, кажется. На самом деле, как надежные свидетели указывают, маска узника была не железная, а из черного бархата. Все-таки полегче. Но легенды потом распространялись о маске железной. До того как попасть в Бастилию, несчастный заключенный почти двадцать лет провел в других тюрьмах. В Париж, в Бастилию, попал он в 1698 году, там и умер в 1703-м. Обычно умершего хоронят на третий день, а его похоронили практически сразу же. Наверное, опасались, что кто-то узнает его. Даже мертвого опасались. На церковном кладбище Сен-Поль его зарегистрировали под именем Маршиоли и возраст определили около сорока пяти лет.

Еще до смерти о нем ходили всякие предположения, строились всевозможные гипотезы, а уж после смерти возникли бессмертные легенды. Кто он и почему должен был скрывать свое лицо? Одна версия гласила, что под маской скрывали некоего весьма знатного англичанина; позже появилось мнение, что это был Луи де Бурбон, граф де Вермандуа, сын Людовика XIV и Луизы де Лавальер, который вполне мог бы претендовать на французский престол. Вскоре, однако, прошел слух, что Железной Маской был не сын, а старший брат Людовика XIV. Главным популяризатором этой не очень похожей на правду идеи был известный философ Вольтер, ему мы и обязаны тем, каким образом построил свой сюжет «10 лет спустя…» Дюма. Кстати, на английский язык роман этот переведен под названием «Человек в железной маске».

Мало того, в XIX веке по поводу личности Железной Маски пошла новая тема, что это-де был не кто иной, как Мольер, знаменитый драматург, помещенный в тюрьму иезуитами в отместку за комедию «Тартюф»!

– Комедия про пирожное? – наивно поинтересовался Коля.

– Нет, про человека по имени Тартюф, который изображает из себя такого безгрешного, бескорыстного, ну просто святого богомольца, а сам строит всякие козни ради собственной выгоды. Комедия, кстати, очень смешная, как будто сегодня написанная. Понятное дело, монахам-иезуитам она пришлась не по вкусу. Они очень оскорбились и разозлились, что их в таком свете выставили.

Кроме того, это мнение, ну, насчет Мольера, только предположение очередное. Красивая гипотеза. Красивая, в смысле увлекательная.

Но у этой истории все версии – одна заманчивее другой. Но только две из них выдержали испытание временем: об Эрколе Матиоли и Эусташе Доже.

Матиоли был министром двора Фердинанда Шарля, герцога Мантуанского, ему герцог доверил секретные переговоры по акту 1678 года, согласно которому обедневший герцог должен был передать Франции крепость Казале в обмен на 100 тысяч экю. Но как только договор был подписан, Матиоли аннулировал его эффект, передав эту тайну нескольким зарубежным дворам. В ярости, что его провели, Людовик XIV приказал похитить Матиоли и поместить его в тюрьму в Пинероло. Но есть исторические свидетельства, что Матиоли умер через пятнадцать лет после своего заточения в тюрьму, и произошло это не в Париже, а в месте под названием Иль Сент-Маргерит.

Остается Эусташ Доже. Сохранилась переписка министра Людовика XIV. Министра звали Лувуа. Лувуа этот самый указывает, что Доже был всего-навсего прислужником и был он арестован по неизвестной причине. В Пинероло этот Доже прислуживал другому узнику, а именно Николя Фуке.

Фуке был важной персоной – французским министром финансов в ранние годы царствования Людовика XIV, но потом его обвинили в каких-то махинациях, и карьера его закончилась в тюрьме Пинероло, где он и умер в 1680 году. После смерти Фуке его прислужника Доже держали в заключении вместе с другим слугой этого самого Фуке. Через год его перевели в другую тюрьму, потом еще в другую. Возможно, министр Лувуа, заклятый враг Фуке, опасался, как бы узники не разболтали секреты, которые Фуке мог им рассказать. Вероятно, этим и объясняется та абсолютная тайна, с которой Доже был осужден, и меры по сокрытию его лица.

– Да этот Людовик XIV просто монстрила какой-то! – поразилась Ирка. – Куда ни кинь, всюду его ручки загребущие чувствуются.

– А я все-таки думаю, что никакой он был не Доже или как его там, – рубанул Алеша. – Кто знал этого «Доже в гараже»? Чего ему было фейс прятать? Да взяли бы просто так и прибили. А то возили туда-сюда, из тюрьмы в тюрьму…

– Я тоже в детстве все время думала, что это кто-то очень узнаваемый для всех должен был быть. Что вот глянули – и поразились: о-о-о, кто тут в темнице сидит! – заметила Надя. – Скорее всего, по-моему, сын он был короля. Или брат. С очень явными фамильными чертами.

– А если все-таки Мольер? Я даже и не знал, что по поводу Мольера такая версия была! Ты представляешь – великий драматург и Железная Маска – одно лицо! – задумался Андрей. – А, кстати, этот Фуке – просто какой-то современный персонаж, тебе не кажется?

– Давно уже кажется. Вся история вертится вокруг да около одних и тех же тем: власть, могущество, несметные капиталы, стремление это заполучить и не менее сильное стремление этим не поделиться. Поэтому – ничего нового: и темы, и средства те же.

– А я вырасту и докажу, кто был Железная Маска, – заявил безапелляционно Коля.

– И как докажешь?

– Да очень просто: надо разрыть могилу этого Маршиоли, который умер тогда в Бастилии, взять кости, сделать генетическую экспертизу. Потом Людовику тоже сделать. И посмотреть – родственники они или нет.

– Ну, ход мыслей понятен, – кивнул Андрей, – при условии, что могила Маршиоли сохранилась. А нет – так тайна тайной и останется.

Граница на замке

Начало слегка смеркаться.

На участке автоматически включилось освещение. На кухне ровно мерцал экран, на четырех сегментах которого с помощью камер видеонаблюдения транслировались отдельные части дачной территории: ворота, площадка у гаража с припаркованными вокруг машинами, задняя калитка и обширная часть забора.

Всеми этими видеоатрибутами Андрей обзавелся после известных событий, поменяв обычный деревянный штакетный забор на чугунную, двухметровой высоты решетку, через которую хоть и просматривался их участок, но и из окон дома хорошо было видно, что происходит по ту сторону забора.

Взобраться и перемахнуть через новый забор было сложно: Андрей сам опробовал: руки соскальзывали с железных прутьев, ухватиться больше было не за что, так что он остался вполне доволен. И монитор видеонаблюдения душу грел вполне. Добавлял уюта.

Хотя, строго говоря, он имел бы стопроцентный смысл, если бы при нем круглосуточно находился кто-то вроде сторожа или телохранителя. Тогда – действительно: граница на замке. А так – почти баловство. Пока смотришь, хорошо, а спать пошли, кому тогда наблюдать? И Тихон, кстати, хоть и хороший защитник, но спит в доме и даже не учует, если кто надумает ворота ночью ломать, далековато они от дома. Тем не менее ощущать, что дом охраняется камерами, было приятно.

– Ну что, дальше рассказывать?

Загадки Российской империи. «Я не из Березова»

Пылкие голоса потребовали продолжения.

– Но с «Железной Маской» покончено. Сейчас про Россию будет. Сначала не загадка, а просто грустный факт, а потом загадка. Расскажу я вам про императора российского Ивана VI. Родился он в августе 1740-го в Санкт-Петербурге, а умер в июле 1764-го в Шлиссельбургской крепости. Он был император-инфант российский, то есть дитя-император. Матушку этого ребенка звали Анна Леопольдовна, и приходилась она императрице Анне Иоанновне племянницей. Отцом Ивана VI был принц Антон-Ульрих Брауншвейг-Беверн-Люнебургский.

Так вот, императрица, почувствовав приближение конца, 16 октября 1740 года называет имя наследника трона, и на следующий день двухмесячного младенца провозглашают императором. Но полноценно править страной дети такого возраста природой не приспособлены, поэтому при таких малютках царях (это не единичный случай в истории) обычно состоит регент, то есть правитель, в руках которого и сосредоточена вся полнота власти на тот период, пока ребенок не подрастет или не отправят его на тот свет алчные конкуренты правителя. В данном случае правителем стал фаворит императрицы Анны, герцог Курляндский Эрнст Иоганн Бирон, который, очевидно, изначально и затеял эту интригу с возведением на престол Ивана Антоновича, чтобы не упускать власть из своих алчных рук. Однако всего три недели спустя Бирон был свергнут вице-канцлером Андреем Остерманом и фельдмаршалом Буркхардом Кристофом, графом фон Мюнихским! Чего-то немцы между собой не поделили.

Император-инфант оставался номинальным правителем России, и на этот раз правительницей при нем была назначена его мать – Анна Леопольдовна.

Все это время в тени оставалась одна персона, по праву рождения имевшая все основания претендовать на трон. Это была Елизавета, родная дочь императора Петра Великого, а не какой-то там «сын племянницы»!

– А вот кто помнит, когда царствовал Петр Великий? – Надя любила сочетать приятное с полезным, ей хотелось, чтоб ее парни хоть как-то ориентировались в отечественной истории.

После смущенного молчания Ирка потребовала:

– Не томи, говори уж, у тебя там наверняка записано.

– Нет, постой-ка, точно помню, что умер он в 1725 году, – провозгласил Андрей. – А вот царствовать начал… Ну, допустим, в конце 1690-х годов, да?

– Ну, ты титан! – поразилась Надя. – Год смерти императора помнишь!

– Так Петра же Великого!

– Только царствовать он начал в 1682 году.

– Это сколько же он правил? – задумалась Энэм.

– 33 года! Надо же! Я почему-то думала, что он совсем недолго: боярам бороды обрил, Петербург приказал построить «назло надменному соседу», Полтавскую битву выиграл… – удивилась Ирка.

– А потом заболел да умер, – язвительно подхватил взрослеющий Алексей.

– Ма-ам, ну что вы с Петром! Не отвлекайся! – потребовал Коля.

– Хорошо. Итак, дочь Петра Великого – Елизавета Петровна 16 лет была не у дел. Смотрела она на все это безобразие с троном, на всю эту возню немцев-курляндцев вокруг престола российского и в итоге организовала группу оппозиции иностранной политике Анны Леопольдовны и ее немецких советчиков. Она добилась своего: 25 ноября 1741 года сбросила правительницу, правящую немецкую клику и императора-инфанта.

Кстати, вице-канцлера Андрея Остермана сослали в Березов, откуда ты родом, Лялечка.

Подумайте – какая судьба у несчастного младенца. Вот уж кто без вины виноват! Просто по факту рождения. Он-то сам ни на что не претендовал по малости своих лет. Ему и было всего ничего – год и три месяца, как он лишился свободы до конца своих дней. Последующие 20 лет своей жизни Иван оставался в одиночном заключении в различных тюрьмах. Никто, естественно, им не занимался, не образовывал. Его умственное развитие было замедленным, производил он впечатление очень жалкое. В конце концов его перевели в Шлиссельбургскую крепость. За эти двадцать лет много чего произошло, менялись императоры. В 1762 году к власти пришла Екатерина Великая, свергнувшая собственного мужа. По ряду причин не все считали ее законной престолонаследницей. Ей еще аукнется потом насильственный захват власти. Обернется узурпация власти Пугачевским бунтом, да и не только. Но тем не менее она стала править, и большинство успокоилось. Однако 2-й лейтенант Шлиссельбургского гарнизона Василий Яковлевич Мирович, сочувствующий Ивану VI, попытался освободить его, чтобы восстановить его во власти и лишить трона Екатерину Великую. Попытка эта не удалась, во время этого мероприятия Иван Антонович был убит своими тюремщиками. У них, кажется, были такие инструкции на его счет. Прожил он почти 24 года. Такая судьба.

– Целый большой роман об этом написан, – назидательно сказала Энэм, – «Мирович» называется. Не оторвешься.

– У нас дома есть? – спросил Коля.

– Есть, – подтвердила Надя.

– Пап, привези, а?

Андрей собирался назавтра в город и принимал от всех заказы на гостинцы.

– Я не из Березова, – раздался неожиданно ясный голос.

Всегда, когда в разговор вступала девочка, все остальные чувствовали легкий шок – привыкли к ее молчанию.

– Ты уверена? – спросил Андрей.

– Да.

– Почему?

– Я не знаю почему. Просто помню дома там, где я жила. Про Березов я читала. Там таких домов быть не может.

– И можешь их описать?

– Я нарисую. Хотите? Я завтра нарисую.

Как же им в голову не пришло – попросить нарисовать детские впечатления ее, такую зоркую художницу!

– Конечно, Лялечка, – сказала Надя. – Завтра, после того как Андрея проводим, сядем рисовать.

– А пусть сейчас нарисует! – потребовал любопытный Коля.

– Нет, сейчас я вам доскажу, раз уж начала.

Человек с косой

Какие-то несколько мгновений длилось молчание. Надя переводила дух, чтобы рассказывать дальше. Почему-то все одновременно глянули на монитор. Возможно, краем глаза заметили, что картинка на одном из четырех квадратов как бы пришла в движение: мимо ворот очень медленно шел человек в плаще с капюшоном и с косой через плечо. Плащ с капюшоном, скорее всего, плащ-палатка, имелся в поселке у многих: почти у всех деды были офицеры-отставники, которым во время службы выдавались такие удобные прорезиненные накидки. Но общее впечатление от фигуры с косой было зловещим: лица не видно, жаркий вечер, дождя нет, а он в капюшоне зачем-то. И коса. Кто ходит ночью косить? Да никто и не делает это вручную у них в округе – у всех газонокосилки.

– Вот чумовой! – воскликнула Иришка. Явно хотела обстановку разрядить.

– Пугать кого-то идет, вроде вас, дураков, – поддержала ее Надя, обращаясь к сыновьям.

«Все эти меры предосторожности – только лишний источник страха, – подумала она. – Вот раньше сидели бы себе на кухне, окна в сад, никого не видишь, дверь заперта, и ладно. А теперь: кто прошел, почему с косой? Чуть что – стремаешься. Можно подумать, кому надо, не залезет».

Самозванцы

– Так я продолжаю. Раз уж заговорили о Екатерине Великой, то вот вам еще одна история ее времени. О персонаже, который называется княжна Тараканова.

– Из Третьяковки, знаем, – кивнул Коля. – Ты как раз там и обещала, что расскажешь.

– Слушайте. Елизавета Алексеевна Тараканова, княжна. Называла себя также княгиней Владимирской. Были и еще имена: фройляйн Франк и мадам Тремуй. Точную дату ее рождения никто не знает, так же как и настоящего имени и происхождения.

Эта авантюристка притязала на русский трон, заявляя, что она дочь императрицы Елизаветы. Той самой, дочери Петра Великого. Елизавета багополучно процарствовала двадцать лет и была незамужней. Княжна Тараканова распространила версию, что она незаконнорожденная (раз не в браке) дочь Елизаветы и графа Алексея Разумовского. Представлялась, что родом из Санкт-Петербурга, но, по всей вероятности, русской она не была.

Итак, в начале 1770-х годов она появлялась в различных городах Западной Европы и привлекала внимание некоторых благородных кавалеров. Польские эмигранты, ненавидевшие Россию, убедили ее претендовать на русский трон. Вот она и принялась распускать слухи о том, что является дочерью Елизаветы. Но этого ей было мало, и для пущей верности она утверждала, что является также сестрой Емельяна Пугачева. Пугачев как раз в то время руководил крестьянским восстанием на юго-востоке России и, чтоб привлечь на свою сторону массы народные, выдавал себя за Петра III, низвергнутого с престола женой и убитого в 1762 году. А теперь вопрос на засыпку: как звали его жену?

– Ну, мам, ну Екатерина Великая, ясное дело, – отмахнулся Алеша.

– Видите, какие у нее появились неприятности! И народу неинтересно было разбираться, почему это Петр III (Пугачев) оказался неграмотным, как самый обычный смерд. Все дружно бросились в ноги чудом ожившему батюшке-царю и принялись отвоевывать ему царство. Очень кроваво отвоевывали. Таким образом, с востока Екатерине грозил «муж» – самозванец Емелька Пугачев, а на западе (поляки воспользовались моментом и опять хотели затеять смуту), так вот на западе объявилась эта княжна Тараканова.

Естественно, Екатерина Великая была обеспокоена. Она дала поручение своему верному фавориту Алексею Григорьевичу Орлову разыскать Тараканову и доставить ее в Россию. Надо сказать, что Тараканова отличалась большой осторожностью, окружена надежными людьми – ставка-то шла о владении пол-миром! Но и Орлов был не промах. Он нашел Тараканову в Ливорно. Познакомился, стал ухаживать. Она влюбилась. Он соблазнил ее, пообещал жениться, то есть венчаться по всем правилам. Для этого венчание должно было происходить на территории, относящейся к Российской империи, а именно на борту его корабля, который красовался в гавани. Она согласилась. Орлов доставил ее на корабль, где ее арестовали и доставили в Санкт-Петербург. Там она была заточена в Петропавловскую крепость, в которой умерла в 1775 году. Кстати, «брат» ее, Емельян Пугачев, в январе того же 1775 года был казнен в Москве.

– Ну и дура! И подлецы они все! – со слезой в голосе провозгласил Коля.

– А к власти без подлости не пробиться! – подтвердила Ира. – Я тебе и про сейчас сколько хочешь таких историй порассказываю – волосы дыбом встанут. Ты меня спроси! На ночь глядя только не хочется…

Бедный Каспар. Близкие тайны

– И последняя краткая история, а потом на боковую. Про одну знаменитую тайну XIX века. В мае 1828 года на улицах немецкого города Нюрнберга появился странного вида юноша.

Он выглядел дико, передвигался с трудом, речь его была бессвязна.

Его доставили властям.

При нем находилось письмо, будто бы написанное работником, следившим за мальчиком, начиная с октября 1812 года, когда тот был отдан ему с указанием, что ребенок должен быть обучен чтению, письму и христианской религии, но обязан содержаться в тесном заключении. К этому письму было приложено еще одно, в котором заявлялось, что оно написано матерью мальчика, с указанием имени – Каспар Хаузер, и даты рождения – 30 апреля 1812 года. Кроме того, указывалось, что отец его – простой кавалерийский офицер.

Поначалу мальчика признали неполноценным. Он не мог членораздельно выражаться, ходил с трудом. Ведь все шестнадцать лет своей жизни он лишен был человеческого общения и возможности свободно двигаться.

Потом его передали знаменитому профессору-воспитателю Георгу Даунеру, и произошло чудо: мальчик научился прекрасно писать, говорить, общаться с людьми. Появилось множество занимательных версий о его происхождении. Потому что, ясное дело, – кому нужно держать в одиночном заключении простого ребенка? Явно, тут тоже были замешаны интересы престолонаследия. Только вот о каком престоле могла идти речь? В самом начале думали, что он – наследный принц Баденский, впоследствии эту версию признали ложной.

Между тем молодой человек настолько усовершенствовался в каллиграфии, что его приняли на работу в Ансбахе. Он стал клерком в офисе президента апелляционного суда. А в декабре 1833 года на улице некий незнакомец нанес ему рану, от которой он и умер. Скорее всего, те, кто избавился от него двадцать один год назад, не ожидали, что из него получится полноценный человек после той жизни, которую они ему устроили. Поняв, что ошиблись, стали опасаться разоблачения. Но никто не знает, как было на самом деле…

Я вам все это рассказала, потому что в детстве это все меня жутко занимало, а сегодня я нашла этот альбомчик и вот решила. Закономерность какая страшная: богатство, власть, могущество порождают недоброе, наверное, все смертные грехи можно перечислить: зависть, обманы, подлоги, убийства…

В нашей семье тоже были тайны. Не менее печальные.

– Вот так и меня убьют, я знаю, – сказала вдруг Ляля.

Все вздрогнули.

– И даже не думай! Не смей так говорить! Разве можно! – загалдели все разом.

Девочка сидела бледная, будто и не было солнечного дня, бассейна, румянца.

Все хлопотали вокруг, чтоб отвлечь ее да и себя от жутких мыслей.

Никому и дела не было до монитора.

А стоило бы глянуть.

У самых ворот неподвижно стоял человек с косой.

Вспомни!

Гнилые семена

Утром пришлось рано вставать. С вечера Надя забыла составить список поручений для Андрея в городе. Поэтому пришлось наспех спросонья корябать на каком-то клочке бумаги. Вот он уехал, приедет только завтра. Работа. Невозможно мотаться каждый день туда-сюда по немыслимой жаре с безумными московскими пробками. Они тут без охраны не останутся: после обеда должен объявиться Иркин Патрик. Охрана не охрана, а посидят вечерком, в картишки поиграют, надо устроить какой-то перерывчик после вчерашнего.

Надя достала из холодильника два огромных среднеазиатских помидора, порезала крупными кусками, посолила. Ух, как вкусно запахло! И как хорошо, что все еще спят и можно побыть одной. Ей хотелось чуть-чуть покукситься. После известных событий с Екатериной Илларионовной, когда та, явно чтобы досадить как можно сильнее Наде, сказала, что у Андрея кто-то есть, эта отравная мысль временами сама собой возникала. Вот сейчас. Уехал с ночевкой.

И – делай, что хочешь. Квартира свободна, да мало ли еще возможностей. В принципе, мог бы и приехать к семье. Ночью бы. Дождался, когда пробки рассосутся, и в путь. Другие ездят.

«Да, но ты сама ему предложила заночевать в городе, – возразила себе другая, трезвомыслящая Надя, – что ж теперь провоцировать? Он даже отказывался. Во всяком случае, не рвался оставаться в одиночестве». – «А если это для отвода глаз?» – «Ну, для отвода. Только чего дергаться? Чему быть, того не миновать. Вон, письма в свою рубрику почитай. Одни измены, уходы, развалы семей. Успокойся хоть на время. Пока все хорошо». – «Вот именно, что пока». – «А что такое «всегда» – никто не знает».

Гадина эта Екатерина– первый сорт все-таки! Посеяла свои гнилые семена.

Надя, давшая уже тысячи советов на эту тему, успокаивала себя перечислением незрелых и зрелых человеческих потребностей, касающихся личных отношений. Эту тему она без устали внушала своим читательницам. Правда, формирование потребностей происходит в детстве, на примере родной семьи, если таковая имеется.

Но что поделаешь, если с семьями и достойными представлениями о собственном месте в обществе других людей теперь весьма туго.

К примеру, ей, Наде, по ее возрасту и положению, следовало было иметь потребности зрелые. Ее корреспондентки, как правило, обладали желаниями и мечтаниями пятилетних девочек, будь им даже по шестьдесят и больше.

Они, как сговорившись, считали, что их спутник жизни должен всегда находиться рядом, когда в нем нуждаются. А если не нуждаются – тут же покорно отходить в тень (на время, пока он не понадобится вновь).

Он должен стать таким, каким она хочет его видеть. А не такой – почему бы и не устроить скандал или разбор полетов с кучей претензий?

Он не имеет права хотеть то, что не хочет она. И дело тут совсем не в сексуальных желаниях, а в бытовых мелочах, которые должны были подчиняться женским прихотям, – и точка. Он просто обязан любить то же, что и она. Иначе – пусть убирается.

Мало того, спутник жизни такой мечтательницы должен знать, что ей хочется, без лишних слов. Если любит – должен знать, а как же иначе! Чувствовать должен, по воздуху улавливать и в клюве доставлять.

К тому же счастливому избраннику нельзя интересоваться вещами, отвлекающими внимание от интересов семьи – читай: ее, женских интересов. При этом свои интересы она иметь может без вопросов.

Кроме всего прочего, она уверена, что вправе на любую критику по отношению к тому, кто связал с ней свою жизнь. Можно смеяться над его ошибками, причудами, чувствами. А если он против – то зачем он вообще такой нужен?

Самодурки! Настоящие Салтычихи-крепостницы! Есть в женском характере такая особенность – стремление быть хозяйкой положения в семейных отношениях. И у многих «хранительниц очага» функция эта явно гипертрофирована.

Но что с ними происходит, когда партнер все же находит в себе силы самоопределиться? Тогда он получает пожизненное звание подлеца – и не меньше. И все в округе будут знать, что попался ей, бедолаге, в который уже раз, слабак и негодяй, недостойный звания мужчины.

Надя про себя перечисляет признаки зрелого характера.

Зрелый человек принимает других такими, какие есть, не требуя, чтобы они подлаживались под его прихоти.

Зрелый человек умеет доверять, и ему можно довериться. Он готов отвечать за свою судьбу и за судьбу другого.

Но самое главное, хоть и самое горькое, – зрелый человек понимает, что, как все на свете, отношения между людьми не вечны, они могут прерваться. Так или иначе – они прервутся. Увы! Есть разлучница пострашнее подруги, коллеги или незнакомой длинноногой юной девы. И она придет наверняка. Потому и надо ценить каждый день жизни с теми, кого любишь, а не взвинчивать себя подлой чепухой.

Помидоры, болтовня и дети индиго

После такой работы с собой можно смело приниматься за помидор, который уже невозможно как пахнет.

Вот на запах и сонная Ирка подтянулась.

– Ты чего так рано?

– Андрея провожала.

– А-а-а! – Иришка заразительно зевнула. – А мне не спится чего-то.

– Жарко? Холодно? Болит где?

– Нет, не то. Я тебе скажу: я вчера до жути испугалась. Ну, когда она сказала так страшно, что, мол, вот и ее убьют. Она ж ребенок! А такое говорит! И всерьез, как старушка какая. Безнадежная. Надо ее от этих мыслей отвлекать, а то у всех нас в итоге мания преследования начнется. Жуть просто! Слушай, а ты, правда, для чего вчера это все затеяла? Ну, про Железную Маску и этого бедолагу Каспара?

– Да я ради ребят. Чтоб они не только у компа или у телевизора. Чтоб они знали, как это здорово: сидеть семьей за столом, обсуждать что-то интересное. И потом, я все время думаю, что у девочки тоже такая тайна имеется. И очень хочется найти ее корни, что ли…

– «А я теряю корни и улетаю в небо…» – шепотом пропела Ирка.

– Нет, кто-то точно хотел от нее избавиться! И хочет до сих пор! Но если родители живы, почему ее за семь-то лет не нашли?

– Ты что, с луны свалилась? – Ирка аж поперхнулась любимой песней. – Люди т а к теряются! Да что говорить! А знаешь, чего мне кажется? Мне кажется, она – ребенок индиго! Ну, знаешь, сейчас такие дети появились, у них даже хромосомы другие, не такие, как у обычных людей. Но они не дауны какие-нибудь, а гении. Я тебе журнал дам. Там есть. А вдруг и Жоржик наш – индиго, а? Одни гении пойдут, вся жизнь перевернется. Они такие талантливые. Только в школе учатся плохо, не любят, вообще обычные предметы у них как-то не очень. Зато в чем-то одном…

– В школе не любят – это мы таких индиго знаем уже. Это я тебе сейчас десяток… Эй, не цапай с моей тарелки, я тебе сейчас помою!

– Нет, я тебе серьезно говорю. Она не простая. Рисует как! И говорит не как детдомовская. Голос такой… ясный. Нет, давай, вот она как встанет, пусть и нарисует, что помнит. А вдруг мы чего узнаем? Вдруг она из Москвы, например? Или из Питера?

– Сначала позавтракает, а потом и нарисует.

– Само собой позавтракает, если захочет.

А им самим уж точно – захотелось за приятной беседой.

Рисунки по памяти

Завтракать Ляля не стала. Выпила, правда, полчашки какао. И то – ура! Надя, зная ее повадки, сделала какао не на молоке, а на сливках, чтоб покалорийнее. Схитрила – и весьма успешно. Пару часов на таком напитке вполне протянуть можно. Потом порисует, покупается, в бадминтон поиграет – они с Натальей Михайловной очень мило приспособились играть в бадминтон: щадят друг дружку, миленько так у них воланчик перелетает: тюк – тюк, тюк – тюк. Потом: «Ой, прости, деточка!» И снова: тюк – тюк. И даже Лялин голосок временами слышится: «Ой, извините!» Умиротворяющий процесс. Глядишь, после всего этого и аппетит проявится.

Парни, напротив, в два счета умяли яичницу с колбасой, похвалили особо вкусное сегодня какао (еще бы!), потребовали добавки, заявили, что будут вовсю охранять Лялю от всех опасностей, и тут же рванулись к бассейну, даже не позвав с собой свою подопечную, рыцари несчастные. За ними отправились все остальные, за исключением Иры, Нади и Ляли.

Ляля, как и было задумано, принялась рисовать. Подруги пристроились в мастерской на старом диванчике – ждать. Конечно, Иришку переполняли всевозможные новости.

– Ты представь, что мне одна знакомая (ты ее не знаешь) сегодня ночью рассказала! Позвонила, чувствуется, вся трясется. Голос прерывается. Они сидели в кафе, причем в центре, на Пресне. Четыре нормальные, успешные такие девки. Ну, как мы с тобой. Встретились после работы: поесть, словом перемолвиться. Там открытая веранда, в этом кафе, вечером вроде попрохладнее. И вот уже расплачивались, а в это время стал к ним какой-то мужик клеиться. При том что им он даром не нужен. Очень навязывался, потом грубить стал. И, представляешь, ударил одну из них! Со всей силы! Она упала, они, девчонки, хотели ее поднять, и тут на них побежал огроменный, как Кинг-Конг, кавказец, со стулом чугунным. Одну так двинул стулом, что руку ей сломал. И всех их так или иначе покалечил, ногами пинал! Причем хорошенькое кафе: милицию не вызывают, сами унять его не пытаются. Он, видно, один из них, может, владельцев или знакомый владельцев был, у них там кавказская кухня. Потом знакомая моя, лежа на полу, милицию сама вызвала по мобильнику. Этот смылся. Но девчонки спросили бабу, что за его столиком сидела, тоже кавказскую, по-русски едва-едва кумекала: за что он, почему, что мы ему сделали? И баба эта знаешь что сказала? «За то, что вы русские! И не так себя вели с мужчиной!»

Представляешь, что творится? Как распоясались!

– И что милиция?

– Ну, угадай с трех раз, что милиция! «Сняли» побои – раз. Записали свидетельские показания – два. Сказали, что никого все равно не найдут, – три. Отправили в больницу, гипс накладывать – четыре. Вот и все меры. А найти-то – раз плюнуть. Он же явно к кафе отношение имеет.

– Сожгла бы я это заведение. С таким бы удовольствием сожгла! – взорвалась Надя.

– И я бы сожгла! И, конечно, это им не спустят. Своими силами придется разбираться. Но правосудие-то на что? Они же сами нас к первобытным отношениям толкают ленью своей, бездействием.

– Спускать нельзя. Эти только силу понимают. Примитивные отношения. Я не имею в виду приличных людей, ты ж понимаешь. И этих приличных, возможно, даже наверняка намного больше, чем уродов. Но по нескольким диким уродам судят обо всех. А они, уроды, об этом не беспокоятся.

Последнее Надя говорила явно ради ребенка, старательно рисующего поблизости. Ненависть не для детских ушей. Не готовы они для нее. Они и так позволили себе лишнего, забыли, что, как говорится, «у маленьких детей большие ушки». Правда, девочка была чрезвычайно поглощена своим делом и, похоже, не обращала внимания на их болтовню.

– А вот еще послушай…

– Только давай историю помягче. – Надя показала глазами в сторону рабочего стола.

– Вот, готово, посмотрите, – раздался в это время детский голосок, к которому они все никак не могли привыкнуть, слишком редко их баловала его обладательница.

Подруги приблизились к столу. Рисунков громоздилась целая кипа. Дорвалась девочка. Долго прятала в себе впечатления детства, а сейчас – одно за другим – отдала бумаге свои воспоминания.

Первый рисунок представлял собой портрет мужчины лет так примерно сорока или чуть больше. Абсолютно лысый, упитанный, но не разморделый, с крепкой шеей качка. С картинки смотрел на них человек с жестким взглядом и несколько неожиданной, доброй улыбкой. Лицо кого-то напоминало. Мучительно кого-то напоминало. Возможно, своей типичностью? Или именно индивидуальными чертами? Эх, напрячься надо, вспомнить, где его видели.

– Это папа, – гордо выговорила Ляля.

– Он лысый или брил голову? Это важно, – задумчиво спросила Ира, – потому что если лысый, хотя ты вряд ли помнишь, то он лысым и останется, пока жив. А если брил, то мог отрастить шевелюру. Волосы делают человека совсем неузнаваемым.

– Он брил. Я помню очень хорошо. Он, когда меня на шее носил, все говорил: «Держись за волосы», а у него голова такая колюченькая была. И щеки… Я когда целовала, щеки кололись, – голосок Ляли дрогнул.

– Может быть, тяжело тебе, не надо? – испугалась Надя.

Девочка отрицательно качнула головой.

– А какого цвета волосы у него были? Ну, когда чуть-чуть отрастут? По твоим впечатлениям? Темные? Светлые? Седые? – Ирка умела смотреть в корень.

– Светлые. И глаза светлые. Глаза я помню очень хорошо. Они особенные. Ни у кого таких не было. Если я баловалась, он только смотрел, и я успокаивалась. Но не боялась.

– А кого-нибудь в детстве боялась? – решительно принялась распутывать клубок Ира, и Надя, давно не видевшая подругу в деле, поняла, почему у той так замечательно идут дела. Еще бы, с такой-то хваткой!

Девочка явно сжалась внутренне, прежде чем ответить. Подумала, словно взвешивая про себя, стоит ли говорить. Потом с ощутимым усилием произнесла:

– Немножко. Я помню, что иногда боялась одного человека. Не то чтобы он меня не любил. Играл со мной, но исподтишка мог толкнуть. Пугал меня. Хотя я сама виновата – маленькая была, мешалась под ногами, может быть.

– Кто это был? Родственник или чужой? – насторожилась Ирка.

– Это был… ну, братик.

Это меняло дело. Братик действительно может двинуть со всей дури, если разойдется. Это и по своим деткам Надя прекрасно знала. Коле доставалось довольно сильно, если Алексей переставал отдавать себе отчет, что имеет дело с младшим, и силы не соизмерял.

– Старший братик? – с уверенностью спросила Надя.

– Да.

– Намного?

– Угу.

Это понятно. Ему, допустим, десять, а ей три. Она лезет, или родители заставляют погулять с ней, а у него совсем другие планы. Тут и пнет, и щипнет, и пригрозит. Правда, младшие братики-сестрички обычно получаются довольно нахальными, фиг их испугаешь тычками и пинками, еще сильней прилипнут… И чтоб они старшеньких боялись да еще помнили свой страх на протяжении стольких лет? Сомнительно как-то.

– А где его портрет? – протянула руку Ира к кипе листочков.

– Я его… не помню, – расстроенно проговорила девочка. – Все хочу вспомнить, а не могу. Помню только, что мне все время хотелось с ним поиграть, я искала его, надоедала. Это все.

– Маму помнишь?

– Мама вот.

Коротко стриженная, глазастенькая. Не красавица. Обычно девицы изображают своих мам принцессами. И локоны пририсуют, и воланчики, а то и корону со звездой, сверкающей во все стороны. Тут вырисовывалась вполне нормальная мама лет эдак от тридцати до сорока, не разберешь. Ничем особым не примечательная. Волосы такие темненькие. Одна только достопримечательность: крестик. В точности такой, как светился сейчас на Лялиной тонкой шейке.

– Ты крестик просто так нарисовала? Для красоты? – спросила Надя на всякий случай, понимая безусловно, что не просто так и не для красочного оформления появился на рисунке этот предмет.

– Нет-нет! У нас с мамой были одинаковые крестики. Я это очень хорошо знаю, помню.

– Уверена? – строго спросила Ира.

– Да! – последовал четкий ответ.

– Та-ак! Ну это, братцы, уже кое-что! Это очень кое-что! Тут можно уже и прессу подтянуть, хоть желтую, хоть разноцветную, лишь бы такую, чтоб все читали, – принялась кумекать Ирина, – посулить журналюгам «Загадку двух крестов», портреты родителей подсунуть. Схавают за милую душу. Есть такая газетка на примете…

– Газетки не проблема, – подтвердила Надя, – это мы мигом. Вот Андрей приедет, все ему покажем и зашлем как агента. Он эту инфу повсюду распространит.

Они еще не знали, какой сюрприз ожидает их буквально через мгновение.

– Ну, что у тебя остается? – Ирка аж подрагивала, как гончая, почуявшая след.

– Вот место, где я жила. Примерно так, то, что помню.

Девочка протянула сразу все листы, и вот тут-то подруги и ахнули. Еще бы! С первой картинки смотрел на них вальяжно раскинувшийся баснописец, известный всем русскоговорящим детям и взрослым как дедушка Крылов. На следующем рисунке возвышался бессмертный Слон с маленькой наглой Моськой. Потом обезьяна среди очков. Далее следовала не очень точная, но вполне узнаваемая зарисовка некоего небольшого водоема…

– Мама дорогая! Да это же Патрики! – в один голос воскликнули Надежда и Ирина.

– Ты с ней там была? – строго спросила Ира, отказываясь верить свершившемуся чуду. – Вы, может, возили ее туда, когда достопримечательности показывали на той неделе?

– Нет, – сказала девочка, не понимая, почему они так возбудились.

– Нет, – повторила за ней Надя. – Я и забыла про Патриаршие напрочь. Там и показывать нечего особенно. Ну, Крылов со зверями. Пруд. Скамейки заплеванные. А «Мастера и Маргариту» она еще не читала.

– Читала, – возразила Ляля.

– Хорошо, читала, но я про это не знала и о Патриках не думала вообще.

– А ты никакие фото раньше не видела? Ну, в какой-нибудь книжке про Москву?

– Нет, не видела. Я тут гуляла все время. Там еще горка была. Вот такая, – девочка вытащила рисунок из стопочки листков.

– Все ясно, – протянула Ирка, – дело принимает интересный оборот.

– Еще скажи: «Командовать парадом буду я!» – поддела ее Надя.

– Неважно, кто будет командовать парадом, но он состоится при любой погоде! – заверила дорогая подруга.

– Надо срочно ехать в Москву, на Патриаршие, с Лялей. Там она все узнает, может, даже свой дом найдет. Мы в подъезде тут же расклеим объявления с ее фотографией, телефоны свои оставим, – задергалась Надя.

– Нет, мать, стоп. Не суетись, во-первых. Как это мы с тобой поедем, когда Патрик вот-вот нагрянет? Ну, это же и Жоржику понятно, что узнает Ляля Патриаршие. Раз уж столько лет помнит. Ты из Москвы, оказывается! Вот это да! – обратилась Ирка восторженно к глядящей на них во все глаза девочке.

– Что же ты раньше никому ничего не нарисовала? Может, раньше и распуталось бы? – спросила Надя.

– Я рисовала, никто ничего не узнал. Смотрели, плечами пожимали. Я не говорила, что я там жила. Просто рисовала и показывала. Думала, кто-нибудь знает и скажет сам. Но – нет…

– Ясно. Я вот что сейчас сделаю. Эх, жаль Интернета нет! – впервые Надя пожалела об этом. Давно можно было провести, но она из-за мальчишек не хотела, чтобы хоть летом не превращались в зомби. – Я сейчас подъеду в интернет-кафе, это минут пятнадцать езды, не больше, перешлю Андрюше все эти картинки, пусть он тоже подумает, каким должен быть следующий шаг.

– И никаких объявлений по подъездам! Ни в коем случае! – предупредила Ира. – Что ты! Тут надо очень осторожно. И так на нее напали. Кто-то зашевелился. А мы своими объявлениями на такое подтолкнуть можем, что потом не расхлебаем. Специалиста бы найти мудрого. Кого-то мне ее папа сильно напоминает…

– И мне, вот ведь в чем дело, – шепнула Надя, набирая номер Андрея, чтобы вкратце поделиться впечатлениями.

Андрей тут же включился и внятно, хотя и очень тихо сказал:

– Позже перезвоню: совещание.

Он ради этого совещания и ехал, она совсем голову потеряла. Надо – Ирка совершенно права – успокоиться, не пороть горячку, расслабиться на какое-то время, потом членораздельно поведать обо всем мужу и сообща решить, что делать дальше.

Так, сейчас бассейн, бадминтон, релакс. Переварим новость. Как бы тут не сделать опасное телодвижение.

Им бы еще поспрашивать о деталях, ну, самую чуточку, глядишь – и раньше распутался бы клубочек.

Необходима осторожность

Версии

Патрику рассказали все, как есть. Он тоже считал, что осторожность необходима, но советовать не брался, отдавал себе отчет, что в этой стране все немного иначе устроено, чем у него на родине. Дома он бы в первую очередь рассчитывал на полицию, а потом уже на себя. А они наоборот. Может, так и надо? Кто знает. Чужой монастырь, и не надо устанавливать свои правила.

Совещались они конфиденциально, даже девочку отправили к парням, предупредив, чтобы не проговорилась, хотя об этом и говорить не стоило: не из болтливых была Ляля. Энэм отправилась вздремнуть после обеда, Жоржик с няней – тоже.

Ира предложила свои версии того, что случилось с ребенком семь лет назад. Патрик, наловчившийся уже говорить по-русски, понимал почти все. В трудных местах на помощь приходила Надя.

– Семь лет назад у нас время такое было – неспокойное. Хм. Сейчас тоже спокойным не назовешь. Я вот, например, боюсь его одного отпускать.

Сразу видно – иностранец. Морду набить могут в два счета. Ни за что. Ради кайфа. И даже в машине когда едет, всякое может случиться…

Ну, ладно, это я отвлеклась. По порядку: время было лихое. Отец ее – мужик бизнесовый, точно вам говорю. Уверена, вот-вот вспомню кто. Тогда многое прояснится. Его конкуренты могли чем-то шантажировать. Похитили ребенка, он, допустим, пошел на уступки, они – ну, не конченые звери попались – завезли ее, подкинули, чтоб на себя не наводить. И все. Тела нет – нет убийства. С конкурентом расправились. Концы в воду. Совесть чиста: все живы.

Есть второй вариант. Допустим, у отца была баба на стороне. Они же все держат бабу на стороне для полноты жизни. А то и не одну, если средства позволяют. И вот эта баба хочет тоже побыть законной женой. А мужик ни мычит ни телится. Ну, она завелась и решила его подтолкнуть на поступок. Похитила ребенка. А потом принялась проявлять себя как лучшая советчица и друг, ну, чтоб он во всем винил жену, что не углядела, и ориентировался теперь на нее как на более надежную подругу. Это, между прочим, часто бывает, что люди расходятся, если что у них с ребенком случается. Много таких случаев знаю.

– Прошу заметить, там еще сын есть, тогда и его надо было спереть для верности, – поддела Надя.

– Да помню я. У каждой версии есть изъян, это понятно. Недостатков не будет у той версии, которая окажется правдой. А пока – предположения. Вот еще одно: зависть. Слишком хорошо жили. Квартира на Патриках, все такое. Хотя, если по справедливости, там еще такие дремучие коммуналки громоздятся! Почему бы ей оттуда не быть? Нет-нет! Крестик у нее от той жизни остался – это ж сразу видно, какие деньги водились. Ну, и кто-то добрый решил унять жар сердца, чтоб не так тяжело жилось, глядя на чужое процветание. Пусть и богатые поплачут. Тем более тогда незадолго дефолт был, сколько поразорялось! А этот на плаву. Ну, и того… Решили опустить.

– Я думаю, Ляле снотворное сильное дали или вкололи. Нашли ее в чужом городе спящей на пороге, как собачку бездомную. И как бы она, если не снотворное, спокойно дала себя переодеть во все чужое? – добавила Надя.

– Это – да. И я так думаю. Но тут – технические детали. И дело не в них. Дело в том – кто. И если мы вдруг найдем родителей, если они живы после такого остались…

– Там все-таки братик еще был, смысл жизни не исчез совсем…

– Да, так вот: если они живы и вместе по-прежнему живут, надо очень аккуратно предупредить их, что кто-то за ними наблюдает, скорее всего, пасет и их, и старшего ребенка, и девочку, серьезно и решительно пасет, раз не побоялся на территории детдома на нее напасть, да еще и в светлое время суток.

Леность сердца

Разговор подействовал на подруг умиротворяюще. Ирка с Патриком отправились в свою комнату вздремнуть. Надя тоже прилегла у себя. Поспать очень хотелось, встала слишком рано. Но сон не шел. Она примеряла всю Лялину ситуацию на себя, как обычно бывает в таких случаях: всю глубину беды постигаешь, если прикинешь, а каково было бы тебе, если… Тут особого воображения и не требовалось. Надина мама прошла сквозь все тропы и чащи безысходного детского одиночества. Безысходного и безнадежного: у нее на глазах арестовали родителей, и прощались они с ней навсегда. Без лишних слов, глазами прощались. Бывают проклятые минуты, когда молча выскажешь такую страшную правду, которую язык и выговорить не повернется. Это и впечатывается на все отпущенное человеку земное время, а не миллиарды произнесенных или услышанных звуков. Но все же мамина ситуация не содержала загадки. Надя прекрасно помнила родителей, знала их имена. Кстати, потом не забыть бы спросить, вдруг Ляля помнит, как папу-маму звали? Вот кто, если жив после утраты ребенка, находится все эти годы в аду! Такое страшно даже на долю мгновения представить в отношении себя. Про Колю… Нет, что угодно, только не это! Жить и не знать, где твой ребенок, что с ним, какие муки претерпевает, корить себя во всем! Даже в том, что подарила ему жизнь, обернувшуюся невыносимым кошмаром! И это не неделю, не месяц, а семь лет! Сильно же их кто-то ненавидит! И скорее, скорее надо разобраться.

Надя, рассказывая давеча о загадочных «неопознанных» людях, забыла упомянуть, с чего начался ее детский интерес. С названия книги, которую читал тогда дед.

– Якоб Вассерман «Каспар Хаузер, или Леность сердца», – увидела она тогда на обложке. – Почему «леность сердца», деда? Это про болезнь?

– Можно и так сказать, – отвлекся от чтения дед, – всеобщая человеческая болезнь, когда все вроде сочувствуют, а делать ничего толком не делают. И человек погибает. И все опять соболезнуют, не думая, что надо было при его жизни не полениться сделать что-то, чтоб раскрыть его загадку.

Потом Надя прочла книгу и поняла, о чем говорил дед. Негодовала на то, что леность сердца парализует людей.

Сейчас, как никогда раньше, она понимала, что, кроме лени сердечной, есть еще и непреодолимые обстоятельства, которые разрешатся, только если будет угодно судьбе. Что-то должно совпасть или не совпасть в определенный момент, и только тогда…

Андрей позвонил, когда она слегка задремала. Выслушав краткий, но эмоциональный отчет о том, что им сегодня удалось узнать, попросил дождаться его приезда, не пороть горячку.

– Сейчас главное – не напортить. Сидите тихо, не рыпайтесь. Я завтра приеду, все разглядим, что она навспоминала. Поспрашиваю ее сам еще раз. Тут надо серьезного профессионала задействовать, а то как бы не усугубить…

– Мне ее отец кого-то жутко напоминает. Вертится в голове, но ничего на ум не идет. И Ирка то же самое говорит! Не может же нас глючить одновременно.

– Если Ирке напоминает, это уже серьезно. Ждите меня. Как только вырвусь, сразу к вам. И… осторожно, слышишь? Ребят никуда не отпускай. Вообще – посидите тихо на участке, ладно?

У Нади заныло в животе от этих слов.

– Эй! Я просто так сказал, – почувствовал ее тревогу Андрей. – Все хорошо. Я на всякий случай. Вас же там много.

– Да, нас много. До завтра, – бесцветно отозвалась Надя.

Мама

Через несколько дней их будет еще больше. Прилетит мама с Шарлем, отчимом. С тех пор как обнаружились в целости-сохранности документы, свидетельствующие об унаследованных ими несметных богатствах, у мамы появилось дело: она возвращала семье то, что по всем международным законам должно было принадлежать именно им, и никому другому. Дело двигалось со страшным скрипом, особенно что касалось части наследства в виде солидной недвижимости на территории России.

– Дикое племя! – негодовала мать. – И они еще рассуждают о правах, собственности, рынке! Во всех цивилизованных странах провели реституцию. В Чехии вернули законным владельцам или их наследникам все, что отняли во время социализма. Дома, земли, замки, поместья – все. Безоговорочно. А здесь – попробуй заикнись. Такая ненависть возникает, как в семнадцатом году, аж зубы, как волки, оскаливают.

Мне одна бабища в жилконторе, как это сейчас называется – ДЭЗ, что ли? – в лицо не постеснялась прошипеть: «Мало вас в революцию резали!» Тебе нравится? А я ей ответила: «Нет, это таких, как ты, негодяйка, мало резали. Пожестче в свое время с этими бесами – процветала бы Россия сейчас!»

В общем, матери удалось отвоевать то, что было некогда поместьем их семьи в Калужской области. Сейчас эта территория являла собой поля и луга. На месте огромного некогда барского дома громоздились неживописные загаженные руины.

– Ничего, отстроимся! Внукам пригодится, – уверяла мама.

Второе, пожалуй, самое серьезное завоевание – земля вокруг их московского дома и первый его этаж с еще нерасселенной громадной коммуналкой. Землю вернули не всю. Но – дело шло. Адвокаты трудились. Дела рассматривались. Были бы силы. Похоже, власти рассчитывали, что сил у предъявителей прав недостанет. Брали измором. Изводили. Но не на таковскую напали: мамин характер выковывался не в теплицах Франции, а в советских детдомах. Плюс гены.

– Чужой земли не нужно нам ни пяди, но и свою врагу не отдадим! – жестко заявляла шикарная французская дама чиновникам. Почему-то именно эти слова имели магическое действие. Все, как один, пугались, что именно их сочтет она тем самым врагом, которому ничего не отдадут ни под каким видом, и понемногу сдавали позиции.

Вот – только одну ночь побыть без Андрея. Потом еще мама с Шарлем. Надо бы еще кого-нибудь пригласить для компании. Ничего, перезимуем.

Что ему тут надо?

Вечером были карты. Вот интересная штука, карты эти. Так нервы щекочут, такие острые ощущения возникают даже при игре в обыкновенного «дурака». Зигмунд Фрейд считал, что азарт при игре в карты – поведенческий признак сексуально фригидных людей, замещающих игрой то, что им недостает в другой сфере. Что-то трудно в это верилось, глядя, как захвачена игрой ее темпераментная подруга, да и вся остальная компания. Никто не хотел и не умел проигрывать, хотя играли просто на интерес, а не на деньги, как настоящие мастера картежной игры.

Засиделись допоздна: каждый проигравший требовал реванша, и немедленно. Тихон возбужденно носился вокруг стола, чувствуя всеобщий энтузиазм. И вдруг, в самый разгар очередного тура, Коля, который должен был отбиваться, на секунду задумавшись, что ему лучше предпринять в сложившейся ситуации, откинулся на спинку стула, оторвал взгляд от карт и вдруг завопил:

– Смотрите, смотрите! Опять этот! Что вчера!

Монитор добросовестно демонстрировал, как мимо ворот медленно вышагивает человек в капюшоне с косой через плечо.

Все завороженно смотрели на эту абсурдную фигуру. Чем-то зловещим от нее веяло – это почувствовали даже самые отъявленные реалисты.

– Что, интересно, ему тут надо? Что он все ходит? – спросил возмущенный Коля.

– Кто это косит по ночам, интересно? – поддержала ребенка Энэм.

Надя набрала номер Никиты, в осенне-зимний период охранявшего обычно порядок в поселке и знавшего все тонкости сельских работ.

– Никит, привет, это Надя.

– Привет, Надюх, а я как раз завтра к вам собирался, посмотреть на твоих, как вымахали, – зазвучал добрый спокойный голос, вполне приведший Надю в чувство.

– Слушай, может, мы психи, но вот у всех такое странное чувство возникло…

Надя объяснила, что их тревожит, и Никита тоже удивился:

– В плащ-палатке, говоришь? По такой жарыни? С косой? У кого бы это он косил? Все меня просят, я на мотоблоке, раз-раз – и готово. Давай-ка я завтра вечерком подойду, засяду у вас, чаи погоняем, а если этот косец или, как его там, косарь снова мимо пойдет, я у него повыспрошу, кто такой и что ему тут надо. Ты посмотри сейчас, ушел или нет?

– Да он сразу же и ушел. Медленно так шел и ушел себе. Но вторую ночь подряд, понимаешь!

– А чего не понимать – пуганая ворона куста боится, – шутканул Никита, намекая на прошлые Надины дачные приключения.

– Ну пусть куста, – согласилась Надя, – только ты давай завтра приходи, не забудь. Андрей из города вернется, посидите.

– Ну, ладненько, не скучай. А если что – я на телефоне.

Игра еще некоторое время продолжилась, но накал поостыл. Все были увлечены загадкой странного человека, который зачем-то ходит косить по ночам.

– Вполне возможно, что это настоящее привидение! – решил Коля. – Их тоже иногда камеры фиксируют, помнишь, мы фильм такой смотрели, да, Леш? Если у некой субстанции огромный энергетический потенциал…

– То эта субстанция отправляется спать, чтоб сберечь свой потенциал и использовать его в мирных целях, – приказала Надя.

Лучше бы мимо их ворот ходило привидение. Хоть каждую-прекаждую ночь.

Ночные развлечения

Милые дети

Опять никак не получалось заснуть. Ворочалась с боку на бок, мысли сумбурные колошматились в голове, страхи обступали.

Она пробовала мечтать о чем-то очень хорошем, о самом-самом несбыточном, обычно это сразу умиротворяло.

Это была такая игра с самой собой: тебе сейчас не по себе, да? Ну, и ничего. Давай построим воздушный замок. Плевать, что воздушный, зато самый прекрасный замок на свете. Мы же не чтоб жить-поживать строим, а для сиюминутной радости и покоя. На этот небольшой с точки зрения вечности отрезочек времени…

Сейчас мечты почему-то не желали появляться. Им явно мешала непроходимая стена тревоги, окружившая Надю со всех сторон. С этим необходимо было совладать любой ценой.

Надя встала, пошлепала босиком на кухню. Сонный Тихон застучал хвостом по полу, давая понять, что все чует, а зажмурился и захрапел только для отвода вражеских глаз.

Монитор безразлично отражал неподвижный ночной покой. Очень захотелось пробраться на второй этаж к детям, заглянуть к каждому, подоткнуть одеяла, полюбоваться ими спящими. В Москве она каждую ночь заходит в их комнату, крестит, целует, слушает дорогое дыхание. А тут отъединились, забрались на верхотуру, лишний раз и не заглянешь. Вот убедится сейчас, что у них все в порядке, и можно наконец расслабиться.

Она совсем неслышно поднялась по лестнице, осторожненько взялась за дверную ручку, принялась медленно-медленно ее поворачивать, тихо-тихо приоткрывать дверь, чтоб не скрипнула, не испугала никого, не разбудила. Щель уже увеличилась настолько, что в нее можно было бесшумно проскользнуть бочком, и Надя сделала аккуратный шажок. В этот самый момент раздался ошеломляющий грохот, что-то опрокинулось сверху, окатило ее холодным потоком с ног до головы и вдобавок чем-то шмякнуло по макушке. Все эти комплексные эффекты привели к тому, что Надя осела, тихо сползла по стенке и внятно произнесла:

– Ой, мамочки!

Но никакие-такие мамочки на обескураженный зов не явились. Напротив – обнаружились как раз-таки детки, чьим ангельским сном она кралась любоваться минуту назад.

– Это ты, мам? – солидным выдержанным баском культурного человека, держащего всю ситуацию под контролем, спросил Алексей.

– Тебе плохо, мамулечка? – взволнованно пропищал младшенький – душа-человек Коленька.

– Что это было? – прошептала Надя, абсолютно не ориентируясь в происходящем.

– Ты о'кей, мамуленька? – настаивал Коля.

– Я тысячу раз просила обходиться без этих идиотских американизмов, без этих «упсов», «океев», «вау»!

– Мамочка о'кей, Коленька! – точно копируя интонации братика, подтвердил Алеша. – Ты, мам, прости нас, по-идиотски получилось.

– Но это работает! Это же работает, точно по расчету! – возбужденно запищал Коля.

– Так это вы мне устроили теплый прием в верхах? – наконец-то догадалась Надежда.

– Это мы не тебе. Мы решили, что если кто к нам полезет, ну, этот чебурах с косой, или кто еще, то мы сварганим такую штуку, что сразу сами проснемся, а он и шагу больше не сделает, ну вот как ты сейчас. Прости, мамочка, ладно?

– Неплохо, – похвалила Надя.

В ее ушибленной голове даже мелькнуло мимолетно воспоминание о гениальных детях индиго, получивших в процессе эволюционного скачка лишнюю хромосому. Или не лишнюю? Или не хромосому? На что-то, в общем, дети эти способны решительное и необычайное. Вот в два счета соорудили прибор, способный обезвредить супостата.

– А что это на меня вылилось?

– Просто вода! Чистая вода! – с готовностью успокоили сынульки.

– А по кумполу чем шарахнуло?

– Ведром! Пластиковым! Мы сначала хотели побольше взять, бачок эмалированный. Тогда б сильней стукнуло! И шумовой эффект…

– Спасибо, что на время испытаний прибора ограничились ведром. И «просто вода» – это тоже очень-очень гуманно.

Надя легко поднялась. Теперь, когда выяснилось, что ее только слегка и задело стандартное пластиковое ведро, изображать раненую было бы просто неприлично.

– Ну, спите! И помните – своих предупреждать надо. Иначе разразится гражданская война.

– Да мы внезапно… Случайно мысль в голову пришла… Думали, ты заснула… – провожали ее ангельские голоса.

Сну конец. Хворост

Очутившись в собственной спальне, Надя немедленно скинула с себя мокрую ночнушку, вытерлась досуха, натянула байковую пижаму и тут поняла, что конец. Сну ее пришел конец.

Она понуро потащилась на кухню. Если уж сон уничтожен на корню, надо чем-то заняться. Отвлечься. Вот, можно хворост к завтраку сделать.

Как она в детстве любила тоненькую английскую книжечку, в которой большое семейство пело, глотая слюнки: «Лимонад и хворост! Лимонад и хворост!»

Сейчас замесит тесто, все для него есть: яйца, мука, молоко, сахар, ложка коньяку, масло растительное, сахарная пудра. Наготовит огромное блюдо хвороста, и утром – немым укором…

Густое тесто месилось плохо, раскатывалось с трудом, и неутомимая кулинарка и чуткая мать в одном лице принялась тихонько плакать от нахлынувшего перечня горестных причин, внезапно оформившихся в усталом мозгу.

– Я так больше не могу, – вхлипывала она, обращаясь к благодарному слушателю Тихону, верно и внимательно глядящему на хозяйку. – Я на грани! Ничего себе летний отдых! Планировала же, что поедем все вместе куда-нибудь, где еще не были. Я здесь с ума сойду! Ни разу не выспалась по-человечески. Он же прекрасно знает, каково мне здесь одной! Знает, гад, и устраивает свои добрые делишки за мой счет. Он у нас добренький! На чужие плечи все взвалить – и можно быть добреньким. Тебя лишний раз в новостях покажут, интервью у тебя возьмут. А кто по-настоящему все это тянет?

Надя распаляла себя все больше и больше, с остервенением раскатывая плохо поддающееся тесто.

– И этот несчастный ребенок! Надо тысячу раз думать, прежде чем в такие игры с ней играть! Три месяца – и вали назад в свой занюханный детдом. Посмотрела, как люди живут, и хватит. И мы – тоже хороши! Расспрашиваем, лезем к ней. Надежду напрасную подаем. А если ничего у нас не выйдет? Это же запросто может быть, что мы потужимся-потужимся и так и не сообразим, кого это нам мужик напоминает, папа этот хренов! А она ждет, верит нам. И после всей этой трепотни ничего не будет, как приехала, так и уедет. А мы останемся со своими деточками свое добро стеречь! Тьфу! Он об этом не думает! Он, как подкаблучник, слушает свою сестричку-невеличку (тут Надя ухмыльнулась, вспомнив мощные Натальины габариты) и со мной не считается вообще. И никогда не считался.

Тесто, словно поняв, что шутить тут никто не намерен, раскатывалось на славу. Оставалось нарезать его тоненькими полосочками и завязывать эти отрезочки в узелки и бантики.

Эта самая приятная часть приготовления хвороста усилий никаких не требовала. Можно было уже спокойно присесть у стола. Тихон улегся у ее ног и в утешение лизнул ей пятку.

– Всех жалко, а всех не пережалеешь, – уже более спокойным тоном сообщила ему Надя. – И честнее бы было, уж раз взялись, удочерить ребенка и растить как свою, а не раскапывать мифических родителей. Нервы только ей трепать. Она уже такого натерпелась, что иной человек за всю жизнь не испытает. А мы при ней: «Лесинька, Колюнечка, Жоржик, ам-ням-ням!» А она одна-одинешенька перемогается, и ни от кого доброго слова…

Надя залилась слезами в три ручья, вспомнив страшные ощущения одиночества своего вполне, прямо скажем, счастливого детства.

Тихон поднялся, отряхнулся и встал ей на колени передними лапищами, заглядывая в глаза, словно раздумывая, какие меры придется принимать, но вдруг соскочил и направился к двери, виляя хвостом.

Надя глянула, куда это его понесло, и увидела нерешительно стоящую на пороге Лялю.

«Неужели она все слышала, – испугалась Надя, – этого еще не хватало, что ж это творится-то со мной такое!»

Планы и вещие сны

– Можно? – тихонько спросила Ляля.

– Конечно! Садись, – стараясь незаметно утереть слезы, велела Надя. – Ты что не спишь? Мешают они тебе? Лезут?

– Нет-нет, что вы! Совсем не лезут!

«Хорошо хоть, говорить стала, как нормальный ребенок», – подумалось Наде.

– Я долго читала, – продолжала девочка, – потом услышала… Ну, все это услышала…

– Не хило, да? Родную мать встретили с королевскими почестями! Скоро, чувствую, всерьез меня искалечат. Ненарочно, само собой. Так, в случайной детской игре. – Наде не хотелось распаляться, но ей казалось, что если она будет много говорить, то девочка, случайно услышавшая ее предыдущие монологи, лучше поймет, чем они были вызваны, и не примет ничего на свой счет.

– Вы не расстраивайтесь, – сказала Ляля, – мне с вами очень хорошо. Все вы очень хорошие. И не думайте о том, что надо будет меня возвращать в детдом и что мне будет потом плохо. Мне не плохо. Совсем немного, и я все сделаю сама. Сама себе все сделаю. Немножко еще дорасти осталось.

– Что ты себе сделаешь?

– Все! Всю свою жизнь устрою, как захочу.

– А как ты хочешь?

– Я подрасту, доучусь в школе, найду работу…

– Где? Там, где детдом?

– Нет, не думаю. Хотя… Там, где водятся деньги. Картины буду делать, портреты. Это дорого стоит. Я стану жить там, где смогу хорошо продавать свою работу.

– А учиться? Дальше, после школы, учиться?

– Не думаю. Посмотрим. Я уже много могу. Я на конкурсе победила. На детском, правда, но конкурс серьезный был, по всей стране. Зимой международный будет. Я точно буду участвовать. Уже заявку послали. Мне нужно жилье. Я хочу жить одна. Ни от кого не зависеть. Я давно знаю, что только на себя могу положиться, вы не думайте. И одной легче. Саму себя не предашь…

«Ну, это как сказать, – подумала Надя, – еще как предавали сами себя. Причем чем одареннее от рождения, тем подлее и предавали, пропивая, протрачивая, прожигая свой редкий дар».

– А кто, ты считаешь, тебя предал? – спросила она девочку, ничего особенного не вкладывая в свой вопрос.

– Вы правда хотите знать? Вы… не шутите? – Глаза ребенка расширились, будто загорелись изнутри. – Я вам скажу тогда: меня мои родители предали. Вот и все. Тут и думать нечего.

– Тебе кажется, что это они… устроили все тогда? – поразилась ответу Надя.

– Нет, что вы! Нет! Это не они. Но… Я потом вам скажу, ладно? Я попросить хотела вас. Поедем в храм, если можно?

Надя кивнула – конечно, можно.

– Я хочу купить другой крестик. Самый-самый дешевый. Оловянный, на веревочке. Как у всех там… наших. А этот тогда постараюсь снять. От него одни беды мне, я это чувствую. Я бы его сняла и отдала тому, кто за мной следит. Пусть бы он успокоился. И я успокоюсь.

– Следит? Ты чувствуешь? – Мурашки побежали по Надиной спине.

Девочка кивнула. Видно было, каких усилий стоит ей этот разговор.

– Ты, главное, не бойся, не тревожься. Крестик сменим, раз ты так считаешь. Андрей приедет, будем разбираться во всем. Тебя в обиду никому не дадим.

– Я все поняла, когда вы про этих несчастных людей рассказывали. Деньги несут зло. Много денег – всегда зло. Всегда кто-то страдает. У кого они есть, боятся потерять. У кого нет, завидуют.

– Но без них туго… Ты вот тоже мечтаешь жить там, где деньги.

– Да, конечно. Но мне на жилье. Мне жить иначе будет негде. Совсем без денег – беда. Только очень много – еще хуже. Страшно очень. И детям всегда плохо…

– Всегда?

Надя помнила свой недавний разговор с мамой. Та маниакально стремилась вернуть все, что было когда-то несправедливо отнято. Она горела страстью возмездия, и это понять было можно, хотя немного пугало. Но сама Надя была далеко не уверена, что все возвращенное добро так уж им необходимо. Оно потребует огромных усилий по его сохранению, поддержанию, приумножению. Недаром в богатых семьях детей рожают для того, чтоб отпрыски потом трудились на семейном поприще, то есть обслуживали накопленное предками. В какой-то момент накопления происходит страшная штука: деньги перестают служить человеку в той мере, в какой человек служит им. Человек делается их рабом, подчиняя собственную судьбу материальным ценностям. Много иметь – это тяжелый, часто неблагодарный удел. На запах денег слетаются отнюдь не райские птички. Богатый вынужден всегда быть настороже. Он не может верить друзьям, он не принимает в расчет чужую искренность, а если принимает, в большинстве случаев жестоко просчитывается.

– Детям всегда плохо, – повторила Ляля.

– А ты не хотела бы… – Наде немного страшно было произнести то, что собиралась, – ты не хотела бы остаться у нас? Насовсем. Как дочка.

Она так сказала совершенно спонтанно. Но чувство родства душ спонтанным не было.

Улыбка совершенно преобразила детское лицо.

– Я бы хотела. Только… купите мне, пожалуйста, крестик. Сначала крестик. И все изменится. Вот увидите.

И снова Надю зазнобило.

Хворост получился на славу. Вообще-то это самое непедагогичное, что может быть: пользоваться детским трудом, да еще глубокой ночью, когда ребенку положено спать. Но им было так уютно вместе. Ляля шумовкой вытаскивала из кипящего масла готовые хворостины, укладывала их на блюде, посыпала сахарной пудрой. Надя сгоряча замесила слишком много теста. Хотя хвороста много не бывает. Схрупают в мгновение ока. Но пока впечатление производилось внушительное, весь стол заставили блюдами, наполненными кулинарным шедевром.

В шесть утра тесто закончилось.

Уф-ф-ф!

А ведь пора и позавтракать!

– Позавтракаем, и на боковую! Как ты думаешь? – делилась планами Надя.

Она видела, что Ляле хочется хвороста, чувствовала это. Впервые за десять совместных дней она ощущала, что ребенок испытывает голод. Нормальный детский голод при виде вкусненького. Да это можно хоть каждый день! Да она еще столько рецептов знает! Ну, погоди, заяц Ляля! Мы еще тебя откормим до ослепительной красоты.

Хрум-хрум. Полблюда как не бывало. И молока попила. Полный порядок. Надя заварила себе чайку, расслабилась. Они понимающе улыбнулись друг другу. Вполне можно пойти вздремнуть.

И в этот самый миг покоя и счастья на кухню, как смерч, ворвалась взъерошенная Ирина, споткнулась о не успевшего отскочить Тихона и, даже не разобравшись, кто и что, крикнула:

– Танька Рахманова! Вот кто это! Рахманова! Она мне во сне приснилась. У Ляльки нарисована Танька. Фамилия – Рахманова. Во сне мужской голос сказал! Нормально, а?

В этом вся Ирка.

Ну кому еще во сне, как по заказу, объявляют ответ на не дающий покоя вопрос? Да еще мужским голосом? И как бы расценил все это Зигмунд Фрейд?

Что-то проясняется

Иркино озарение

– Всю ночь отношения выясняли, – пожаловалась Ирка, плюхнувшись на стул и пододвинув поближе блюдо с хворостом. При этом она еще нахально показала Наде на чайник с заваркой и чашку, мол, чаю давай.

«Вот так ночка! – подумалось Наде. – Похоже, никто не провел ее, эту странную ночь, мирно посапывая в подушку. Все так или иначе маялись и переживали».

– Как начал с вечера ныть, что надо везти ребенка во Францию, родителям показывать! Я ему говорю: тебе мало, что мы все его не Егором или Гришенькой зовем, а Жоржиком, как пуделя какого? Этого тебе мало? Растет ребенок, все у него есть, папа, мама, няня – кандидат педагогических наук. Что тебе надо? Вытащить нас туда, а потом ребенка у меня отнять? Он говорит: «Но не у всех отнимают! Столько русских у нас замужем, никто не жалуется». Ага, никто! Если бы! Ты сам по телевизору видел? Видел! Ну и все! Потерпи десять лет. Будет ребенку двенадцать, поедем. Тогда фиг ваши там отнимут. С двенадцати у ребенка положено спрашивать, с кем он хочет быть. А родители могут сюда прилететь. Летают же туристы, никто не жалуется. Я приглашение сделаю. Примем как царей. Что еще надо? Пусть у нас заселяются, в конце концов. Будут Жоржика языку предков учить. А он опять за свое. И ноет, и ноет: «Любишь, не любишь». Еле уснула. И спала-то всего ничего, а тут этот мужской голос. «Танька, – говорит, – Рахманова!» Представляешь? Торжественно так, как диктор. И я как-то сразу все поняла. Что сплю, и это все во сне, но что надо немедленно проснуться и скорей тебе сказать, а то усну надолго, и все пропадет начисто. Вот я и помчалась. А у вас тут пир!

Ирка набила полный рот и показала рукой, что испытывает райское блаженство.

– Надька! Удочери меня, что ли! У тебя так вкусно всегда. Как ни проснусь, из кухни такие ароматы! У Таньки-то этой, Рахмановой, которая с портрета, раньше другая фамилия была, я точно не помню, Ситникова, что ли? Что-то такое… Сичкина, Ситкина… Не важно! Она у нас декоратором работала, когда еще этой Сичкиной-Ситниковой была. Ну, помнишь, эпоха: быки эти в красных пиджаках (страшно вспомнить) квартиры себе покупали и затевали ремонты, требовали, чтоб сделали им «побогаче». Я тебе тогда еще столько рассказывала! Одни анекдоты с ними! Им предложишь что-нибудь, а они тревожно спрашивают: «А подороже нету?» Вот Татьяна им и делала «подороже». Она вообще-то до этого в школе детей учила черчению-рисованию. А потом не помню уж кто облагодетельствовал: к нам определилась.

– То есть получается, что если это Лялина мама, то имя Таня не случайно? В записке той было, что девочку зовут Таня. Это ведь специально написали? – проговорила быстро Надя.

– Что-то такое в этом есть, только пока не пойму что. Подожди, дай доскажу. И вот она однажды делала ремонт самому Рахманову, помнишь, был такой богатей, один из первых начавший что-то там на бирже, не помню что, но о нем тогда все газеты писали, в программе «Взгляд» выступал. Совершенно имя из головы вылетело, ты подумай! Таньку вспомнила, а этот, ведь у всех на слуху был, а никак…

– Антон, – сказала Надя тусклым голосом. От бессонной ночи все Иркины сведения завихрялись у нее в голове и тут же куда-то пропадали. Но нужное имя почему-то выскочило без напряжения.

– Антон, – повторила вслед за ней Ляля, словно пробуя слово на язык.

– Антон, точно! – подтвердила Ирка. – Молодцы! И вот слушайте, что дальше было. Она за него вышла замуж! За Антона! И стала Рахманова. Лучше, чем Сичкина, да? И после этого уволилась. Сказала, муж не велит работать. Годы те помнишь? Все хотели красивой жизни, чтоб сразу, много и навсегда. Всем хотелось наверстать. Вот такие вот картинки, девчата! Будете ценить тетю Иру, а?

Из приемной Надиной дочери Ирка вдруг возвела себя в ранг тети.

– А кто ж тебя не ценит? Но вот что мне непонятно. Мне вообще-то многое непонятно пока, потому что мы совершенно с Лялей ночь не спали, чтобы вас, ненасытных, завтраком накормить. Но непонятно мне пока одно, и я сейчас это спрошу у кое-кого…

Она подтянула к себе мобильник, нажала на кнопочку. На экранчике высветилось: Андрей-Наталья. Послышались гудки. Рановато, конечно, но очень хотелось спросить, просто не терпелось кое о чем повыведать у Андрюшиной сестрички, из-за которой она попала в эту карусель.

– Але! – откликнулся сонный хриплый голос.

– Наташа, доброе утро, это я. – Надя изо всех сил старалась звучать энергично.

– Надя! Что у вас случилось? – Голос мгновенно затрубил напористо и тревожно. От одних этих годами отработанных интонаций Наде немедленно захотелось построиться в линейку и отдать честь отрядному знамени.

– У нас случилось вот что: мы, похоже, сообразили, кто Лялины родители.

– Переименовали уже Таньку? В Лялю? По ее просьбе? – как о чем-то давно известном спросила Наталья.

– Да, но речь сейчас о другом. Мне просто интересно, как это за семь лет никто не удосужился с ней толково побеседовать, по-человечески поговорить! С такой умненькой девочкой! Давно бы нашли зацепку!

– А кто это сказал тебе, что не удосужились! Это почему ты так решила? Я Андрею все передала. Все фотографии ее с момента поступления к нам по сию пору. И видеозаписи.

– Какие видеозаписи?

– Копии. То, что телевидение наше тогда снимало. Они много наснимали, все разговоры психологов с ней, потом сюжет нарезали небольшой, минут на десять. А все пленки мне передали на хранение. Чтоб, когда вырастет, у нее память была. Неужели Андрюша забыл тебе показать? Замотался, видно, там с вами.

Вот-вот! Нашла, чем уколоть! Он «с нами» замотался. А мы тут сидим, в мух от скуки плюем, чтоб потише жужжали!

– Слышь, Надь! – по-свойски окликнула Наталья, как подмигнула. – Про Лялю-то она мне давно мозги морочила. Но я как рассудила: они, родители, могли ее дома Лялькой звать. Маленьких часто так называют, ага? Но полного-то имени такого нет! И вырастет – кто будет? Какое полное имя? Вот я и старалась внушить…

– Тут так получается, что, похоже, Татьяна – это имя ее матери.

– Точно знаешь? – цепко произнесла Наталья.

– Похоже, что так. Кажется, что не сегодня-завтра будем знать стопроцентно точно.

– Ну, гиганты! Давно надо было мне ее к вам… Ну, ничего. Ты записи-то погляди, какая она к нам попала. И Таньке покажи, а то я все ее нервы берегла, думала, пусть подрастет сначала. Ну, держи в курсе!

Архивные материалы

А ведь точно! Андрей же сказал еще в самом начале, что привез какие-то материалы про девочку. Предлагал даже вместе посмотреть. Грозился вроде на дачу это все прихватить. Надо поискать в спальне, там до сих пор пара-тройка сумок нераспакованных дожидается. И в спальне же можно глянуть, что там да как. Только в их личном пользовании и имелся маленький телек с видаком, чтоб иногда, если очень заскучаешь по цивилизации, устроить себе скромную радость.

И действительно, в небольшом портфельчике обнаружилась коробка с кассетой, папки картонные с тесемками, какие Надя последний раз видела в собственной юности. Надо же! Где-то они еще водятся, как ни в чем не бывало.

– Давайте, залезайте все на кровать! Сейчас, Ляль, про тебя смотреть будем. Внимание!

Надя быстренько прыгнула на упругий матрас. Устроилась поудобнее рядом с остальными. Все уставились на экран с мельтешащими черными точками.

Наконец из хаоса возникли осмысленные кадры.

Стол, рядом маленькие столики, полки с игрушками, ковер на полу, окошко с занавесочками. Типичное дошкольное детское учреждение.

Вот появилась крупная, комодообразная женщина в милицейской форме, белые волосы, шестимесячная завивка… Фактурная женщина. Типаж. Села за стол. Следом за ней привели ребенка, девочку.

Того, кто вел, не показывали. Все внимание на малышку. Она шла заплетающимися шажками: убогие ботинки были слишком велики, она все никак не могла подладиться под них, спотыкалась. Волосы подстрижены неровно. Глаза испуганные. Толстенькая, щекастенькая.

– Лялечка! Это ты, Лялечка! – шепнула Надя, обняв девочку, и почувствовала, что та прижимается к ней.

– Ты смотри, какая красотка, нет, ты только подумай! – воскликнула Ира. – Ела тогда небось по-человечески, не как сейчас!

– Подожди! Смотрим внимательно! – велела Надя.

Дальше пошли разговоры. Девочка сидела на низеньком стульчике, а женщина-милиционер, возвышаясь за своим столом, задавала ей вопросы добрым проникновенным голосом, явно стараясь для телевидения. Почти на все елейные фразы, произносимые с особо четкой артикуляцией, как для глухонемой или слабоумной, ребенок не отвечал вообще, только трогал пальчиками свою нелепо остриженную голову, будто удивляясь.

Каждый раз, когда вслед за вопросом следовало молчание, дама с погонами смотрела в камеру с выражением лица, на котором явно читалось: «Что и требовалось доказать!» или «Вот видите, каких детей подбрасывают, а мы разбирайся!»

Выражение же лица ребенка менялось от вопроса к вопросу. Сначала на нем можно было увидеть упрямое ожесточение: ясно становилось, что спрашивали ее обо всем этом тысячу раз и никакого результата не последовало. Но в какой-то момент упрямство сменилось отчаянием, и девочка вдруг, совсем не по теме заданного вопроса, произнесла:

– Ляля Таша ах маня.

И внимательно глянула на тетку. Будто ожидая что-то от нее. Как человек, уставший втолковывать, но предпринявший последнюю попытку.

– Вот и все, что можем добиться! Девочка повторяет именно это. По всей видимости, ее действительно зовут Таня, а Ляля – детское прозвище. Других версий на сегодняшний день у нас не имеется, – подытожила важная женщина.

Потом стали показывать отдельными планами, в чем ребенок одет, обут, задержались на крестике, само собой.

И тут Надю осенило:

– Девчонки! Она же им ясно толкует: «Ах маня!» Это значит «Рахманова»! Поняли, нет?

Вернулись назад. Еще и еще раз. Расслышали даже некие микроскопические призвуки. Ребенок произносил не просто «ах маня», но в конце слышалось некое затухающее «а» – «ах маня а». Что и составляло всю ее фамилию, за исключением всего двух звуков. Но поди догадайся, если понятия не имеешь, о чем идет речь. Весь акцент падал на «маню». Вполне можно было предположить, что она о какой-то Мане тоскует. То ли о сестричке, то ли о подружке, то ли о кукле.

– А что же тогда «Таша»? – задумалась Ирка.

– Таша – это имя! – убежденно сказала Надя.

– Может, все-таки Таня? – глянула Ира на девочку. – Бывает же, что дочек называют маминым именем.

– Нет, не Таня, – качнула головой Ляля.

– Таша, Таша, Таша… – забормотала Надя. – Может быть, Тася, Таисия? Или Тася – Анастасия? А если Даша? Ну-ка, давайте еще раз прокрутим…

На этот раз показалось, что вполне могла быть и Даша: девочка произносила слова на вдохе, скорее даже, на всхлипе, вполне возможно, первый звук имени оглушился.

– Так – Даша? Может такое быть, как тебе кажется? – спросила Ира девочку.

– Я не помню сейчас. Все это время помнила, что Ляля. Ляля – точно.

– Ничего, скоро узнаем наверняка. Всего ничего и осталось.

– Я помню, что специально говорила, как совсем маленькая, сюсюкала, шепелявила, притворялась. Мне хотелось, чтоб меня пожалели. Чтоб не так строго разговаривали. Я никогда не видела столько чужих сразу. Я долго потом притворялась, хотя внутри себя рассуждала как взрослая.

Надя пережила подобные состояния, знала, как это бывает, и потому верила каждому слову девочки. Усталость навалилась вдруг невероятная. Глаза начали слипаться, все поплыло.

– Ир! – прошептала она из последних сил. – Позвони Андрею, я засыпаю, позвони, расскажи ему все про фамилию. Пусть ищет Рахманова, пусть теперь он думает, как быть.

И провалилась в сон. Не слышала ни слова из того, что повествует Андрею Ириша, ни детского сонного сопения у себя под ухом – Лялю тоже сморило, – ни то, как Ирка, прошептав: «Спите? Ну, и я с вами», улеглась рядышком.

Наде вовсю снились сны, обрушившиеся на нее, как новогодний серпантин. Она плыла в их круговерти и, глядя по сторонам, отмечала фрагменты: ведро, откатившееся от нее, после того как его задача по обезвреживанию противника была решена, Тихон, поскуливающий в ответ на слезы хозяйки, брызги воды, Антон Рахманов – лысый энергичный парень, излучающий силу и благополучие, детский голосок, повторяющий: «Мне нужен новый крестик! Меня спасет новый крестик! Купите крестик!» С этими словами Надя и погрузилась в теплые недра беспамятства.

Ожидание

Муж вернулся

– Не будите, ни в коем случае не надо будить, пусть спят, – сказал кто-то тихим-тихим шепотом, и Надя открыла глаза.

Так всегда бывает: от грохота не просыпаешься, а тихие звуки заставляют немедленно и окончательно пробудиться. Это, наверное, атавизм – в каждом человеке глубоко запрятан древний инстинкт охотника и добычи одновременно. Тот, кто грохочет, – грохочет сам по себе, не по отношению к тебе; тот, кто крадется, производя еле уловимые звуки, заставляет настороженно прислушаться и быть начеку.

– Проснулась! – огорчился Андрей, глядя на нее с ласковой улыбкой.

Она протянула к нему руки. Он наклонился и поцеловал ее. Потом глазами показал на кровать. Ира и Ляля спали самозабвенно, прильнув друг к другу головами. Надя даже немножко заревновала: уж очень от души они сопели, уютно было с ними.

Однако вставать было просто необходимо. Уже очутившись за дверью спальни, она спросила:

– Который час?

– Три, – шепнул Андрей.

– Кто-нибудь что-нибудь ел?

– По-моему, все ели хворост и запивали, кто чем хочет.

– А ты?

– Я еще нет. Наталья Михайловна предложила вас разбудить. Я говорю – не надо, а ты все-таки открыла глаза…

Они еще разок поцеловались.

– Лежали спали – просто детский сад! – засмеялся Андрей.

– Всю ночь что-то происходило.

Надя принялась рассказывать события бесконечной прошлой ночи.

– Ну, как тебе версия? Что ты думаешь насчет Рахманова? Куда он вообще подевался? То мелькал всюду, а то – не слышно, не видно. Вроде ничем не проштрафился, иначе имя как раз моталось бы на слуху. А так – просто канул в небытие, и все. Мы долго голову ломали, кто бы это мог быть такой знакомый. Потом Ирке приснилось. Она тебе рассказала?

– Похвасталась уже, конечно. Вы молодцы еще те! Наталью взбудоражили. Она чуть ли не прилететь собралась.

– Ну, Андрюш! Ну, покой будет или нет?

– Да ты не пугайся, отговорил я ее. Разберемся и сами.

– Скорее рассказывай, что-нибудь узнал про Рахманова? – потребовала Надя.

– Да мне не надо было узнавать. Я все и так знал. Партнеры мы с ним. И если б вы не догадались сами, я бы сегодня его все равно по Лялиному рисунку признал.

– Видел уже?

– Видел. Очень похож, только настоящий Рахманов гораздо старше и солидней. Мрачный мужик. У него в самом конце девяностых беда приключилась: ребенка убили. Он запретил широко оповещать, уверенный, что конкуренты отомстили. Но я тебе, кстати, тогда говорил. Ты забыла – дело давнее. Ну и уехал за границу. Не мог здесь оставаться. И жена болеет все время. Там врачи. Сюда временами прилетает. Сейчас в курсе дел быть несложно. И на расстоянии вполне можно.

Да, скорее всего, так и произошло. Рассказал ей тогда Андрей про очередной ужас, который из-за своей повседневности (каждый день происходило такое, что раньше годами бы обсуждалось) тут же забылся Надей. Но получается, что ребенок, если этот ребенок – Ляля, вовсе и не был убит?

– Они точно нашли труп? И похоронили?

– Понимаешь, я деталями не интересовался. Неудобно это. У людей горе, я узнал от третьих лиц, подхожу и начинаю детали выспрашивать. Это не тема. Захотел бы поделиться, сам бы и рассказал. Но он не из тех, кто о личном распространяется. Увидишь – поймешь.

– Да, конечно-конечно. Но если тело не нашли, то наверняка, – да я, по-любому, уверена, даже если тело было, – произошла ошибка, все специально запутали. Потому что его ребенок – Ляля. Надо бы его вызвать. Только не говорить заранее. Просто под каким-то предлогом. И – показать Лялю. Как ты считаешь?

– Он все равно прилетает завтра. Еще полгода назад было запланировано. Контракт солидный намечается, без его подписи нельзя.

– Да ты что! Это же судьба! Как все сходится!

Она по собственному опыту знала: если судьба решила, все получится легко и просто. Соединится несоединимое. Произойдет невероятное.

– Но ты учти, – предупредил Андрей, – я все это дело обдумывал, и похоже, что действовал кто-то очень к ним близкий. Поэтому – никому. Полная тайна. Вплоть до их приезда. Я его и так думал на дачу пригласить, на шашлыки. Еще раньше это наметил. И сейчас предупреждать ни о ком и ни о чем не буду. Ни слова не скажу. Приедет – будем разбираться. Надо бы Иру проинструктировать.

– Обязательно! Да она никогда! Если о деле речь…

– Знаю-знаю, не волнуйся. Но дело уж очень серьезное. Даже маленькая деталь может навредить непоправимо.

На кухню заглянула Наталья Михайловна:

– Выспалась? – завистливо обратилась она к Наде.

– Ох, да, кажется. Всю ночь не спали. Вот хворост затеяли. После семи утра только сон одолел.

– И я не спала. Практически всю ночь глаз не сомкнула. Сначала задремала, Петю во сне увидела, будто он приехал сюда и в комнату ко мне входит. Я и вскочила ему навстречу. Смотрю – никого! Представляешь? Вот только что тут стоял, и – никого. Потом ночь и проплакала. Никак остановиться не могла. Слезы сами по себе, я сама по себе. Ведь что это такое? Я для него будто и не существую. Если я не позвоню, он сам не звонит. Я уже пробовала. Пару дней пробовала. Удерживалась. Не звонила. И ему – хоть бы что! Потом после перерыва звоню, так он даже не спросит, что случилось, может, я болела? Теперь вот волнуюсь: к чему этот сон? Открывает дверь – и заходит. Совершенно как наяву. Вроде здоровый, веселый. Но явился же во сне? Тревожно мне что-то за него.

– Сон – я знаю к чему. Вы по нему соскучились, очень хотите его увидеть. Вот к этому самому и сон. А он просто молодой еще и глупый, и обижаться на него нечего. Дойдет до него, – утешила Надя.

Братец ее единокровный – так вроде называется, когда отец один, а матери разные, – был тот еще эгоист. Но не разоблачать же свинское поведение сына в глазах его тоскующей матери. И, кроме того, до него со временем обязательно дойдет, это точно. Только как бы поздно не было.

– Не тоскуйте, позвоните ему, и все тут. А завтра в храм поедем, записочку подадите о здравии, помолитесь за него, совсем полегчает. Ляля все в храм просилась, – обратилась Надя к мужу, – хочет крестик оловянный купить, говорит, судьба ее переменится, если она от своего креста избавится. Я ей ночью пообещала, что сегодня поедем, а – видишь – проспали. Так что – завтра.

– И правильно! – подхватила Энэм. – Я бы своему ребенку в жизни бы такое на шейку не нацепила! Полкило золота! Камешки проблескивают – бриллианты небось! Это же просто бандитов провоцировать! Куда родители смотрят!

На последней фразе Энэм осеклась, поняв, что в запале произнесла несуразицу. Андрей, чуть помедлив, сказал:

– Крестик новый мы ей, разумеется, купим. Это не вопрос. Вопрос – имеем ли мы право менять ребенку кресты? Это ее вроде как опознавательный знак. Подождать бы немного.

Он многозначительно глянул на Надю. Она поняла. Надо подождать до приезда Рахманова. Потом все разрешится. Осталось совсем недолго.

Кто и зачем?

Вечером, как и обещал, зашел Никита. Вечер – это только так называлось. Девятый час, но еще вовсю светило солнце – райский подарок за тьму российских зим. Вся дачная публика резвилась на свежем воздухе. Надя, Андрей и Никита тихонько уединились на кухне.

– Давайте записи прокрутим, когда там у вас этот мужик с косой появляется. Вдруг узнаю я его, и дело с концом, – попросил гость.

При свете дня картинки, заставлявшие всех тревожиться ночью, выглядели не так зловеще. Однако ничего приятного не обнаружилось. Распознать фигуру в плаще с капюшоном было совершенно невозможно. Это раз. Во-вторых, выяснилось, что наблюдатели они ерундовые: этот ночной косарь, оказывается, регулярно проходил мимо ворот дважды – каждую ночь туда и обратно. С довольно солидным временным интервалом. Обратную дорогу он проделывал тогда, когда все покидали кухню. Утром никто не просматривал, что происходило за ночь. Раз все спокойно, зачем излишняя мнительность?

Конечно, оставалась вероятность, что совершенно посторонний мужик ходил к речке за перелеском косить траву, например для коровы. Но в их дачном поселке никто, кроме Никиты, живность не держал – это совершенно точно. Кроме того, кто это такой умный, что по ночам ходит косить? Рано поутру – это да. Коси, коса, пока роса. Но в темноте? Тоже – терминатор нашелся.

– Может, он просто зачем-то ходит от нас в деревню. На свидание, например. А коса – не чтоб косить, а как холодное оружие. Ну, мало ли кто пристанет? Вместо ножа, – размечталась Надя.

– Волки? Медведи? – спросил Никита.

– Люди! – едко возразила Надя.

– Да кто тут из наших-то пешком потащится в деревню? – усомнился Никита. – Сядут на машину и доедут, все ведь нормальные люди. Если только недомерок какой приключения себе придумывает. Это может быть. Мне только одно не понравилось, Андрюх: зачем он у ваших ворот несколько раз останавливался? Стоит, смотрит. Что высматривал?

– И мне не понравилось, – подтвердил Андрей. – Что делать будем? Могу попросить кое-кого, подъедут из города, разберутся.

– Да что мы – сами не разберемся, что ли? – обиделся Никита. – Зачем нам твоя группа захвата? На одного мужика и нас двоих хватит, а?

Андрей улыбнулся и утвердительно кивнул.

– Тогда так, – постановил Никита командным голосом, в котором почувствовались нотки отца-генерала. – Сегодня я у вас дотемна. Ничего не предпринимаем. Расслабляемся. Я тут с собой захватил, поговорим по-людски…

– У нас тоже есть, – вставил Андрей.

– Так. Смотрим телек. Если никто не пойдет сегодня, отбой. Вполне мог быть просто случайный псих. Даем ему шанс исправиться. Если пойдет, еще раз посмотрим на его поведение, сделаем выводы и в следующий раз устроим засаду. Настоящую. Заляжем заранее, полежим, подождем. Подойдет к воротам – завалим. Фактор внезапности. Чтоб косой махать не начал. Выясним личность – и бывай здоров, обходи места за километр. Таким вот макаром. Годидзе?

– А почему не сегодня? – жалобно спросила Надя.

– И сегодня бы можно, но поздно уже. Кстати, если он по вашу душу, то уже и затаился где неподалеку, наблюдение ведет, ждет, когда совсем стемнеет, чтоб снова в путь. Зачем же мы будем на его глазах засаду налаживать? Вот он посмеется над нами! И спугнем насовсем. Тут надо по-умному. По-мужски, – поддел Никита.

– Тогда завтра.

– И я бы завтра днем, Андрюх, по-тихому, аккуратно вдоль забора прошелся. Все обсмотри. Я ж вас знаю. Сидите себе у бассейна или на лужайке мячиком кидаетесь, а малина по всей ограде поразрослась, сколько лет не подрезали? Смородину запустили. Дело ваше, конечно, а у стариков твоих, Надь, лучшая смородина в поселке была. Ты б хоть не сама, так наняла бы кого, им же обидно, старикам твоим, – обстоятельно и справедливо укорял Никита, утешительно упоминая умерших деда и бабушку как присутствующих в Надиной жизни и наблюдающих за порядком на территории. – Ребята бы твои ели бы свое, а не купленное. Они там непонятно чем удобряют, сама знаешь. Огород надо наладить, хоть одну грядку. Зелень своя к столу. У вас вон Петькина мать без дела сидит-тоскует. Вы ее к грядке приставьте, она и повеселеет!

– Точно! – согласилась Надя. – Она даже порывалась, а мне казалось: зачем утруждать?

Получалось, что завтрашний день полон планов и знаменательных событий: с утра в храм, потом осмотр каждого метра забора, потом прилетит Рахманов, Андрею надо будет очень постараться сговориться с ним о визите на дачу в самое ближайшее время, а ночью – намеченная засада, будь она неладна.

Просто не отдых, а песня о тревожной молодости.

За победу!

Они пораньше спровадили всю гоп-компанию по постелям, строго-настрого наказав не маяться дурью, иначе от родителей пощады не будет. Взрослые, за исключением совершенно не выспавшейся Энэм, остались за столом – надо же и им когда-то расслабиться наконец.

– Ну что – за успех всего задуманного? – провозгласила Иришка.

– Давай, поехали!

Скоро всем стало весело и на все наплевать. Особенно на этого маньяка – мужика с косой. Надю прямо-таки разбирал смех, когда она о нем думала. Вот дебил! И прав Никита – наверняка какой-нибудь подросток со своими гормональными переживаниями. Нашел дедовскую накидку, щеголяет. Вроде ее собственных дурачков: в первый же вечер скелетами нарядились смеха ради. И этот изображает из себя символ смерти, косу зачем-то прихватил! И ведь не лень по жаре со всеми этими причиндалами таскаться!

Но они-то – тоже хороши, нечего сказать! Испугалися! Разбежалися! Жути понагнали сами на себя. И правда говорят: у страха глаза велики.

– Давайте – за победу! – придумала Ирка.

– За нашу победу, – голосом артиста Кадочникова из фильма «Подвиг разведчика» подхватила Надя.

Патрик, не очень еще хорошо понимающий по-русски, не мог сообразить, отчего это все так развеселились.

– А ты пей! – советовал ему Никита. – Пей – и все поймешь.

Сидели они хорошо. Замечательно сидели. Про ночного путника с нелепым орудием производства все позабыли совершенно. Он был – не повод! А повод – дружба, любовь, симпатия и хорошее настроение. Поэтому и собрались. Это понял наконец и Патрик, положивший голову на крепкое Иркино плечо и шепчущий ей время от времени нежные слова любви на своем родном французском. Надя с Андреем давно сидели в обнимку, как юные влюбленные.

И вдруг все изменилось.

– Вот, – сказал трезво Никита, – смотри-ка, идет, голубчик!

– Такую ночь испортил, гад, – возмутилась Надя.

– Что-то мне не кажется, что он просто так, – произнес задумчиво Никита, легонько постукивая тяжелым кулаком по столу. – В общем, действуем завтра по намеченному плану, Андрюх. Давай – за нас!

Они, конечно, «дали», и не раз. Но уж очень Надя была обижена на косаря за то, что лишил ее покоя. Эх, выйти бы сейчас, повязать его, и чтоб больше не шлялся тут. Зачем ждать до завтра, непонятно. Вечно эти мужские игры в героев, в засады. Так всю жизнь мальчишками и остаются. Дурят, как маленькие. Только повод дай.

Ночная вахта

Литургия

– Благослови, владыко!

– Благословено Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков.

Вот счастье – на литургию они успели. Как-то удачно все собрались, по-быстрому, без понуканий, без дерготни.

– О Свышнем мире и спасении душ наших Господу помолимся.

Надю, как всегда в храме, обволакивают умиление и покой. Она исподволь любуется своими птенцами. Какие хорошие лица делаются у них во время молитвы! Как они трогательно крестятся и кланяются! Она в детстве лишена была этого счастья, этой возможности припасть к Отцу Небесному в горе и радости. И сейчас счастлива за своих детей. Вот их Родина. Единственная их Родина. Здесь, в стенах храма. И ничего другого искать не надо. Главное – не разрывать связь времен. Запечатлеть в душе заветные слова:

– Хвали, душе моя, Господа. Восхвалю Господа в животе моем, пою Богу моему, дондеже есмь.

Не надейтеся на князи, на сыны человеческия, в них же несть спасения.

Изыдет дух его, и возвратится в землю свою: в той день погибнут все помышления его.

Блажен, ему же Бог Иаковль помощник его, упование его на Господа Бога своего.

Сотворшаго небо и землю, море и вся, яже в них.

Хранящаго истину в век, творящаго суд обидимым, дающаго пищу алчущим.

Господь решит окованныя, Господь умудряет слепцы.

Господь возводит низверженныя, Господь любит праведники.

Господь хранит пришельцы, сира и вдову приимет, и путь грешных погубит.

Воцарится Господь во век, Бог твой, Сионе, в род и род. И ныне и присно и во веки веков. Аминь[2].

Лялечка стоит поодаль в косыночке, вытянулась в струночку, бледненькая худенькая сиротка. Шепчет слова молитвы.

Нет, не случайно она к ним в семью попала: «Господь хранит пришельцы, сира и вдову приимет, и путь грешных погубит».

Все будет хорошо. Нельзя роптать и жаловаться. Этот ребенок столько терпел – ведь дал Господь силы выдержать и укрепиться. А когда настал час – привел. К ним и привел. Значит, от них и зависит все, что дальше произойдет в ее судьбе. И им даст силы все, что надо, перетерпеть и поступить по справедливости.

Вот и служба окончена. Ляля выбрала себе простенький крестик, веревочку к нему. С сияющим лицом попросила расстегнуть старую цепочку.

– Ляля! – очень тихо и очень серьезно сказал Андрей. – Ты можешь потерпеть до завтра? Только один день нужно подождать. Я тебя прошу: пусть сегодня все будет, как прежде. Это важно.

Девочка сжала губы, кивнула.

– Хорошо, до завтра. Но сегодня я надену этот крестик поверх платья, ладно? Это никому не помешает?

– Конечно, не помешает. И – чуть-чуть потерпи.

Они торопились назад. Предстояло осмотреть свои владения, хотя Наде не очень верилось в необходимость именно этого предприятия. Ну пусть, раз уж обещали следовать указаниям Никиты.

Находка Тихона

Ребят усадили обедать, а сами пошли вдоль нескончаемого забора, прихватив с собой Тихона. Легко сказать – пошли. Где – пошли, а где – и продираться пришлось сквозь колючую малину.

– Никита прав! Никита прав! – сосредоточенно повторял Андрей, отцепляя от себя колючие ветки. – Надо благоустраивать территорию немедленно!

– Даже если ничего не найдем, хоть в этом польза будет, что сообразили порядок навести, – поддакнула Надя.

Тихон убежал далеко вперед и оттуда загавкал. Лаял он не как обычно, а с каким-то рычанием внутри, будто сдерживал клокочущий гнев.

– Ты смотри, как он научился, просто служебно-розыскная собака у нас, – удивленно отметила Надежда, направляясь к оскалившемуся Тихону, – кого он там нашел, интересно?

Через минуту им стало действительно интересно. Так интересно, что дух захватило: Тихон обнаружил подкоп!

Их основательный забор был сооружен по всем правилам – уж делать, так делать на совесть: сначала вырыли ров, соорудили кирпичную кладку, чуть ли не на полметра вглубь. Она слегка возвышалась над уровнем земли. И уже потом, над кирпичами, вплотную укрепили чугунные решетки. Если бы решетки прилегали к земле, подкопаться бы ничего не стоило, за один вечерок можно было потихоньку осилить. Тут рыть пришлось глубоко. Лаз, по всей видимости, предназначался для взрослого человека крепкой комплекции. По ту сторону забора образовавшееся в результате землекопских работ углубление было небрежно забросано выкошеной вокруг крапивой – вот, видно, где коса пригодилась. По эту сторону лаз замечательно скрывался от посторонних взоров огромным смородиновым кустом.

– У него еще и лопата имеется! – присвистнул Андрей. – Та-ак! Ну, я и идиот! Камеры хорошо разместил! Здесь же самое укромное местечко. А я тогда ни о чем не думал, все от балды, на авось. Главное, решил, ворота. Просто, чтоб нам было видно, кто идет. А тут, смотри-ка – все просчитал наш загадочный гость. Сначала, видно, осмотрелся, рекогносцировку провел, потом копать принялся. Что он тут хочет, как думаешь?

– Это тот, кто в детдоме на Лялю напал. Он за ней приходил. Она же чувствует, что кому-то нужен ее крест. Недаром ведь все повторяла: «Купите новый, купите новый!» Это ребенок, который вообще ничего никогда не просит. Она мне прямо сказала, что чувствует за собой слежку.

– Все, сматываемся отсюда, – велел Андрей, – и чтоб ни одна душа не пронюхала! Звоню Никите, устраиваем засаду прямо здесь. Он – видишь – все фактически прорыл. Сегодня собрался в дом залезть, я уверен. Пошли, Тихон, молодец, парень.

«Что за Рахманов такой?»

Они, стараясь сохранять спокойствие, сели в беседке с видом отдыхающих на природе дачников. Андрей вальяжно раскинулся, изображая перед своими, если вдруг обратят на него внимание, полную расслабленность и беззаботность. Небрежно достал мобильник, нажал на кнопочку.

– Никита, это я, Андрей. Ты прав оказался – все, как ты говорил. Лаз. Там, где куст смородины самый большой, слева, в углу почти. Да. Да. Ты так и думал. Когда? Лады. Жду.

Надя вопросительно смотрела на мужа.

– Скоро подойдет, сказал. Засветло там заляжем. Он камуфляжку принесет. Будем ждать. Так что я бы вздремнул. Сначала съел бы чего-нибудь, потом вздремнул, – поправился он.

– Позвони Рахманову.

– Да! Позвонить Рахманову. Сейчас настроюсь. Это не так просто – с Рахмановым беседовать. Двадцать минут разговора, потом месяц у психотерапевта восстанавливаться.

Андрей глянул на часы:

– Так, должен уже приземлиться и до отеля доехать.

– У него, что? Своего жилья в Москве нет? Все продал? – Надя вспомнила про Лялину картинку с видами Патриарших.

– Все есть. Ничего не продал. Но останавливается всегда в отелях. Причем в разных. Никогда никто не знает в каком.

Он вышел из беседки, лег на траву и пару раз отжался.

«Что это за Рахманов такой?» – удивленно подумала Надя.

Она никогда не видела, чтобы муж таким образом на телефонный звонок настраивался. Уверенный в себе, вполне состоявшийся человек, умеющий рисковать и быть жестким, – и вдруг эти отжимы, вдохи-выдохи. Неужели этот Рахманов так заматерел и ожесточился за эти годы, что нормальные люди и приблизиться запросто не могут?

– Антон? – услышала Надя напряженный до неузнаваемости голос мужа. – Да, это я. Доехали? Разместились? Отлично! В понедельник? Как и планировалось. У меня на завтра встречное предложение. Как вы к шашлыкам относитесь? Если у нас на даче? Днем? Очень хорошо! Днем в воскресенье без пробок можно доехать. Из центра за двадцать минут. Я пришлю шофера с машиной. Сами доберетесь? Готовы записать? Диктую.

Андрей диктовал координаты дачи и показывал большой палец: все отлично, мол. Закончил разговор с совершенно обескураженным видом:

– Ты смотри, а! Сразу согласился! Даже вроде как обрадовался, если о нем так можно выразиться. И уговаривать не пришлось.

– Бог все видит! – сказала Надя, вспомнив свои мысли во время литургии.

Главное – ночь перетерпеть

Сегодня ночью многое решится. Главное – ночь перетерпеть. Потом станет легче. Надо на всякий случай Лялю защитить особо. Надя подумала-подумала и решила рискнуть.

– Парни, разговор есть. Очень серьезный, – позвала она сыновей. – Пойдемте-ка в сторонку и тихонько поговорим.

Те, чувствуя, что с ними не шутят, охотно побежали за матерью.

– Сегодня очень важная ночь, – заявила Надя. – От этой ночи судьба зависит…

– Лялькина? – догадался Алеша. Надя молча кивнула.

– Мужик с косой – он из-за нее приходил? – продолжал допытываться старший сын.

– Лучше не спрашивайте ничего сейчас, – попросила Надя. – Скоро сами все узнаете, если получится по-нашему.

– Это потому дядя Никита пришел? – шепотом спросил Коля.

– Да. Только это тайна. Никто не должен знать. И вам мне запретили говорить. Но я знаю – вы приличные люди, не предадите и по глупости не проболтаетесь.

Последнее относилось к простодушному Коле.

– Я никому… – начал он.

– Мам, не волнуйся, я прослежу, – солидно пообещал старший. – А что мы делать должны? Ты ведь хочешь, чтоб мы помогли сегодня, да?

– Я хочу подстраховаться. Чтоб с Лялей не случилось ничего непоправимого. Кто-то следил за ней. И, кажется, выследил. Поэтому надо быть начеку. Когда пойдете ночью спать, берите с собой Тихона. Ложитесь наверху в гостиной, перед Лялиной дверью. Мобильники захватите: мало ли что – чтоб могли в любой момент с нами связаться. Папе не звонить ни в коем случае! Все звонки – мне. И… Можете придумать что-нибудь на свой вкус. Вроде того, что со мной тогда сработало.

– Можно? – взвизгнул радостно Коля.

– Он опасный? Да, мам? – шепотом спросил Алеша.

– Мне кажется, да. Он чувствует, что остался последний шанс. Я так думаю. Поэтому Лялю мы должны хранить, как зеницу ока. И сегодня – чтоб дисциплина была железной. Иначе ничего не получится.

Надя верила в своих парней. Защита Ляле обеспечена. Тем более, боевые учения уже состоялись, она на себе испытала.

Захват

Никита и Андрей засветло переоделись в камуфляжку и, захватив с собой кое-что, необходимое для поимки злоумышленника, залегли у обнаруженного лаза. Действовать договорились так: Надя и все остальные сидят на кухне и следят за экраном. Как увидят фигуру с косой, сразу отзванивают Андрею. Тот заранее поставит свой сотовый на вибрацию, почувствует сигнал. Таким образом, они с Никитой будут готовы к захвату. А там – по ходу пьесы, всего не предусмотришь.

В положенное время дети благочинно отправились спать.

– Что значит – в храм сводили! – умилилась Энэм. – Такие деточки сегодня! Шелковые!

Вскоре и сама Наталья Михайловна отправилась в свою спальню. Жоржик давно спал сладким детским сном. Няня находилась при нем.

Можно было поделиться с Иркой дальнейшими планами.

Надя рассказала про найденный ими подкоп и про то, что Рахманов уже в Москве, а завтра прибудет к ним на шашлыки.

– Вот это – да! – прониклась Ирка. – Ну, у тебя, Надька, и фортуна! Ты приключения притягиваешь просто! Специальный магнит для притягивания интересных волнующих событий – вот ты кто! Ты представляешь: завтра приезжает Рахманов. С женой. Он с женой прилетел или один?

– Я даже не спросила! Совсем голову потеряла из-за всех событий, – сокрушилась Надя.

– Ну, ладно, дай помечтать. Приезжает Рахманов. Грустный-грустный, строгий такой. Танька, жена его, тоже грустная, несчастная до ужаса. Приезжают. Мы ведем их к мангалу…

– Нет, лучше в гостиную. Он важный гость. Ты бы слышала, как Андрей с ним сегодня по телефону беседовал! Я в ужас пришла.

– Ну, пусть в гостиную. Идут они в гостиную, на все им наплевать, ничего им не интересно. Но идут, раз уж привалили. Шашлыком пахнет. Они думают, ну, ладно, сейчас поедим и уедем. А тут – Лялька! Со своим крестом! А? Вот это будет немая сцена! Как они будут между собой разбираться?

– Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, – сказала Надя, – подожди, еще эту ночь как-то пережить надо. Я за Андрея с Никитой боюсь ужасно. Не надо было им самим лезть разбираться. А если у него оружие с собой? Если он наемный убийца? Ведь жалеть никого не станет! Они легкомысленные, вот что я тебе скажу. Им лишь бы в приключении поучаствовать. А чем все это кончится, кто его знает. Может, вызвать кого на подмогу? Пока не поздно?

– Ты что паникуешь? – возмутилась Ирка. – Сейчас уже все. Разработали план – надо следовать. И никаких паникерских настроений. Он один – их двое. На их стороне фактор внезапности. Мы поблизости и поможем. Так что сиди – не рыпайся. Ничего с твоим Андрюшей драгоценным не будет. Пережили Екатерину Илларионовну, переживем и мужика с косой.

Сразу после этих знаменательных слов зловещая фигура поплыла по голубому экрану. Надя принялась лихорадочно набирать номер Андрея.

Время остановилось и не двигалось целую вечность. Потом они уловили неясные звуки. Потом не своим голосом взахлеб залаял Тихон.

Двери в дом открылись. Топот по коридору, мужское сопение. Надя сидела, как завороженная, только внутри все мелко-мелко дрожало. Каждая жилочка.

– Вот он, красавец. Получайте подарочек! – послышался голос Никиты.

Они втроем ввалились на кухню: охотники со своей добычей. Три человека, облепленные свежей землей.

В уютном пространстве, наполненном домашними запахами печенья, молока, ягод, они смотрелись нелепо и дико. Все трое.

«Так просто не должно быть, чтобы люди охотились один на другого, чтоб убивали и ненавидели», – подумала Надя.

Ей не хотелось унижения этого человека.

Пусть объяснит, что ему было надо в их доме, и уходит с миром. Навсегда.

Она смотрела во все глаза на недавнее пугало – человека с косой. Нет, не подросток, не урод-маньяк. Красивый, ухоженный молодой человек, иначе не скажешь. Видно, что благополучный, устроенный. Такие вещи чувствуются сразу.

Надя подошла ближе, совсем близко. Да, ошибки быть не могло. Это он, кто душил тогда Лялю у детского дома. От него явственно пахло той самой туалетной водой, которой пользовался и ее муж.

Молодой человек озирался по сторонам, взглядом кого-то выискивая. На лице его застыло мучительно-удивленное выражение. Конечно: он все еще не свыкся с мыслью, что пойман и будет разоблачен. Он искал – понятно что: выход из положения. Думал, наверное, как лучше увильнуть.

Сверху послышались хаотические звуки. Что-то там блямкало, падало, звенело, лилось. Вопли, возгласы, хихиканье, топот – все одновременно.

– Дурдом на выезде! – определила Ирка ситуацию.

На пороге кухни объявились четыре сокровища: Тихон, Алеша, с трудом его удерживающий, Коля за руку с Лялей. Все мокрые и всклокоченные. На этот раз воды хватило на четверых. Очевидно, в ход пошло мощное оружие массового поражения – обещанный эмалированный бачок. Все, кроме Тихона, были еще вооружены дополнительно: Алексей держал в свободной руке молоток, Коля – какие-то кусачки, а Ляля – теннисную ракетку. Видимо, таким образом рыцари позаботились о даме в самый последний и решительный момент. Лица их выражали крайнюю степень героизма и отваги. Они явно намерены были идти до конца.

Молчание длилось всего ничего. Казалось, все просто привыкают к яркому свету, приглядываясь друг к другу.

И вдруг Ляля сказала тусклым голосом:

– Это он. Я его узнала.

– Кто он? Говори, Ляля, не бойся, – попросил Андрей.

– Братик, – ответила Ляля и заплакала.

Время, назад!

Страшно до жути

Теперь придется ненадолго отвлечься и перенестись во времени и пространстве в другой населенный пункт и фактически в другую эпоху.

Эх, с чего б начать… Можно с классики пионерских лагерных ночей:

В одном черном-черном городе

Была одна черная-черная улица.

На этой черной-черной улице

Стоял один черный-черный дом!

В этом черном-черном доме

Была черная-черная лестница.

На этой черной-черной лестнице

Была одна черная-черная дверь!

За этой черной-черной дверью

Была черная-черная комната.

В этой черной-черной комнате

Жил один черный-черный человек!

У этого черного-черного человека

Была черная-черная рука!

Каждой черной-черной ночью

Эта черная-черная рука

Уходила от черного-черного человека.

Черная-черная рука

Выходила из черной-черной комнаты.

Черная-черная рука

Спускалась по черной-черной лестнице.

Черная-черная рука

Выползала из черного-черного дома.

Черная-черная рука

Шла по черной-черной улице.

Черная-черная рука

Бродила по черному-черному городу.

Черная-черная рука

Делала черные-черные дела!!!

И вот ОНА ПРИШЛА К ТЕБЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е!!!!!!!!!

Страшно – аж жуть! И приятно, что сразу догадался: про плохое речь идет. Как только твой сосед по койке завоет про черный-черный город, тотчас знаешь: будет ужас. И сердце бьется в упоенье!

Как же это удобно, когда город, улица, дверь и все остальное – черные! Все ясно и понятно с первого звука. Но не всегда так бывает.

Другой город

Поэтому придется начать рассказ про другой город – разноцветный. Можно даже намекнуть, про какой, в стиле вышеозначенной «черной руки». Ну, гадайте с трех раз:

Один великий-великий царь

Велел построить

Один великий-великий город

На берегу

Одной великой-великой реки.

Назло одному

Надменному-надменному соседу!!!!!

Конечно, догадались! А как же! Это ведь про него:

Красуйся, град Петров!

И стой неколебимо,

Как Россия![3]

Красиво? Аж сердце дерет! Какой поэт! Как сказал, а? «Неколебимо, как Россия!» Сказал, как припечатал! Накликал мирным жителям ни за что ни про что! Это у поэтов настоящих так всегда – как скажет, все сбудется. А они говорят – не думают. Вот и получилось – пока Россия стояла неколебимо, град красовался вовсю. Процветали живопись, архитектура, литература, музыка, балет. Жизнь кипела. Богатство благоухало, нищета смердела. Но почему-то именно в этом городе и возникла навязчивая идея Россию поколебать. Колебали изо всех сил. Кто как мог старался. И расколебали. И заколебали страну вконец. А вместе с ней и город.

Ему вообще досталось по первое число. Практически весь двадцатый век мирные жители в нем гибли, как инкубаторские птицы в день запланированного забоя. Говорят, это так потому произошло, что над городом стояли «звезды смерти»[4]. Тоже со слов поэта. Другого уже. Но тоже красиво как!

Однако, кроме поэзии, существует наука. И некоторые ученые вывели формулу – о безвредном количестве смертей жителей определенного населенного пункта для, извините за выражение, души этого места. Если же количество смертей превышает установленную норму (тем более, если превышение идет не на единицы, а на миллионы), то с душой города творится нечто невероятное: то ли она, по их мнению, усыхает, то ли чернеет, то ли сатанеет, в общем, сплошная метафизика. И оставшимся в живых невинным обитателям приходится от всего этого лихо.

Конкретный пример. Как родиться, жить и выжить там, где тебя никто не ждет

Вот после этого вступления можно перейти к конкретным примерам.

Жила-поживала в этом самом городе девушка. Попала она в него после школы – учиться дальше. Все у нее получалось по плану. Вообще вся страна жила тогда плановым хозяйством. Объявлялись всякие пятилетки, которые надо было еще скорее выполнять. Кто как мог старался. У девушки выходило на славу. Попала в пединститут с первого раза. На худграф! Художественно-графический факультет! Преподавать она не собиралась. Еще чего! В худшем случае пошла бы книги оформлять, а вообще-то знала, что будет художницей, причем очень известной. Вплоть до помещения ее картин в Русский музей и Третьяковку. А почему бы, собственно, и нет, если все пути для нас открыты, все дороги нам видны.

Личная жизнь тоже наладилась стремительно. Пришла настоящая любовь. Даже с замужеством, кольцами и питерской пропиской. Правда, в коммуналке. Но, извините, не все же сразу. Вот они с мужем друг друга любили-любили, ходили по музеям и проспектам города, любовались Невой и Адмиралтейством, Ростральными колоннами и сфинксами на набережной, целовались-обнимались в своей законной десятиметровой комнатище, и результат проявился незамедлительно: образовался ребенок. Они оба сначала здорово испугались. Сериалов-то всяких мексикано-аргентинских тогда и в помине у нас не было. Никому и в голову не приходило, что вот появится ребенок, и все начнут прямо с ума сходить от счастья, отец будет заламывать руки и кричать: «Я никогда не отдам тебе моего любимого Хуана-Антонио!» Или тут же согласится жениться, как только узнает, что от него забеременела какая-нибудь Лорена или Эстелла. У нас с этим было как-то проще и спокойнее: не вовремя зародыш образовался – пожалуйте к врачу. Все будет сделано в лучшем виде – в подобающих антисанитарных условиях, с гарантией бесплодия на всю оставшуюся жизнь.

Все бы и ничего, но перспектива дальнейшего бесплодия некоторых смущала. Наученные любить светлое будущее, некоторые боялись появиться в нем неполноценными особями. И соглашались рожать в неустойчивом настоящем. Так вот и наша девушка вынуждена была несколько изменить свои планы и родить не после получения диплома, а до. И ничего. Даже академ не брала. Родила мальчика, сдала сессию. Все как надо. Все правильно, без отклонений. Зажили они теперь в комнатухе втроем, тоже вполне ничего. Была надежда даже расшириться, в смысле жилплощади: сосед-алкаш уже доходил до таких порогов белой горячки, после которых возврат к жизни часто весьма проблематичен. Три остальные комнатенции представлялись тоже, так сказать, перспективными: их занимали старушки вполне, казалось бы, несовместимого с жизнью возраста. Так что перспективы были ясны.

Ребенок рос и улыбался всем подряд. Ему нравилось на этом свете. Что бывает лучше, он не знал и вполне довольствовался тем, что имел.

Через несколько годков его младенческого существования задул над страной западный ветер. Все как проснулись от долгого сна: стали со страшной силой стыдиться своей жизни, своего прошлого и настоящего. Признали себя банкротами. С жадностью слушали рассказы тех, кто побывал там, откуда ветер дует. Проклинали все вокруг, включая самих себя. Образно выражаясь, вовсю раскачивали корабль, на котором плыли, вместо того чтоб без истерик выгребать на глубокую воду и плыть себе дальше по воле волн. Радовались кораблекрушению. Принялись растаскивать обломки и обустраиваться на них. Романтические настроения смыло набежавшей волной. Каждый стал сам за себя. Правду сказать, оно и раньше так было, только тогда люди отчего-то стеснялись так конкретно формулировать и выражались на эту же самую тему более расплывчато: «Один за всех, а все за одного».

Именно в этот интересный во всех отношениях период что-то стало твориться неладное с отцом ребенка. То он куда-то ночами пропадал. То, напротив, был на виду: в предельно загаженной комнате на диво живучего соседа-алкаша, с которым почему-то у него возникли и развились общие интересы. Маме мальчика сделалось очень страшно жить в связи с изменениями, произошедшими с некогда надежным спутником жизни. Когда он пропадал, ей виделись всякие страсти-мордасти: несчастные случаи, грабежи, избиения, сердечные припадки, внезапная потеря памяти, похищения, наконец. Она ночами мечтала и молилась, не зная кому, ибо была образованным и неверующим человеком, о том, чтобы с мужем ничего не случилось, чтоб он возвратился домой целым и невредимым. И молитвы доходили (неизвестно до кого): он всегда возвращался, бывало, без денег, без документов, даже, бывало, совсем раздетый, в одних носках, подумать только! Но возвращался к родному очагу. К самым, по его же словам, дорогим для него людям.

Когда же он заседал у соседа, страхи почему-то тоже не отступали: уж очень они – сосед с мужем – зверели. Грозились раздолбать всех и вся, расхерачить все сверху донизу, крест-накрест, по периметру, по окружности и в равных долях. Особенно доставалось правительству страны, депутатам, делегатам, членским билетам и мандатам. Но все вышеперечисленные, хоть и обложенные с ног до головы толстыми слоями народного признания и любви, пребывали в спасительном далеке. Поблизости же кочевряжились три старухи-скелетухи и никчемная баба с никчемным мальцом, которым, за неимением доступа к верхам, и доставалось в первую очередь по первое число от униженных и оскорбленных свинцовыми мерзостями жизни мужчин.

Сначала женщина-мать дала себе слово терпеть во что бы то ни стало. У мальчика же должен был быть отец. Все эти временные странности поведения вполне можно было объяснить объективными причинами: не всем удалось перестроиться по приказу свыше. Некоторые растерялись. Не сообразили, в какую сторону перестраиваться. И заметались, как Нева в своей постели беспокойной. Она уверена была, что должна терпеть и перетерпит, и получит заслуженное счастье на десерт. К этому времени некоторые мечты (художница-передвижница, Русский музей, Третьяковка, мировая слава) были приостановлены на неопределенный срок. Она устроилась работать по специальности, то есть учителем рисования. За ничтожнейшую зарплату. Но у этой работы были плюсы. Она могла брать с собой мальчика. На детский сад денег у нее категорически не было. Во время уроков ребенок тихо сидел на задней парте и рисовал вместе со всеми. Она его видела, и это давало ей силы жить: выдерживать бестолковый детский шум, бессмысленность своего предмета в том виде, как он преподносился программой, и многое другое, сопутствующее жизни учителя. Опять же, если перечислять плюсы – были длинные школьные каникулы летом, вполне приличный зимний передых и два греющих душу коротких – осенью и весной. Во время каникул можно было поехать в пионерлагерь вожатой на все готовое плюс какие-никакие, а деньги. Но деньги все больше мельчали, теряли свое первоначальное значение, это пугало больше всего.

Она была не просто задавлена бедностью, как некогда выразился один литературный персонаж, ее земляк, по воле знаменитого на весь мир автора. Она была этой бедностью скручена в бараний рог, прибита и утрамбована в городской заблеванный асфальт.

Чем они тогда жили? Что они ели? По утрам – овсянку или манку на воде. Овсянка почему-то в те добрые времена содержала в себе очень активных и вонючих жуков. Ее надо было сначала залить кипятком. Тогда жуки обжигались и тонули. Потом их трупы всплывали на поверхность. Их нужно было слить в раковину. Потом снова налить воды и варить кашу пару минут. Ничего получалось. Особенно когда был сахар. Днем ребенок питался в школе, пока школьные завтраки не отменили. На ужин картошка, хлеб. Кефир, молоко – если удавалось купить. Соль. Чай. Постное масло. Как-то жили. За комнату надо было платить. За проезд. Иногда требовалась одежда. Ребенок же рос, несмотря на действия партии и правительства и указания сверху. Не так страшно, что вверх тянулся: штаны и рубашки можно было еще долго надставлять чем придется. Катастрофа происходила с ногами: обувь ни удлинить, ни расширить еще ни одной матери, даже самой экономной и самозабвенной, не удавалось.

Что их спасло тогда? Хотите верьте, хотите нет – они выжили любовью друг к другу, чесслово! Просто возвращались домой по серому-серому городу, подходили к серой-серой Сенной площади, пробирались по своему серому-серому переулку по серой-серой грязи, видели свой серый-серый дом с бледно-желтыми проплешинами, поднимались по невыносимо воняющей кошачье-собачье-человеческими экскрементами лестнице, отпирали свою непонятно какого рожна запертую дверь и оказывались в отдельной от всего мира зоне – вне политики, гласности, демократии, тоталитаризма, интересов народа, памяти жертв и проклятий палачам. Они – мама и мальчик – рисовали друг другу сказки. Они заводили пластинки на старом проигрывателе и подпевали любимым певцам.

– Если бы тебя не было, и я не могла бы существовать, – напевала женщина слова песни Джо Дассена, обращаясь к семилетнему мальчику. Она не понимала по-французски, просто копировала звуки, но знала, что так можно петь только о любви, о той прекрасной, единственной, бесконечной, бездонной любви, подаренной ей материнством.

– Если бы тебя не было, и я не мог бы существовать! – присоединялся к женскому голосу детский мальчишеский голосок, объясняясь в любви к своей самой прекрасной, самой нежной, самой необходимой.

Песен они знали очень много. Для рисования достаточно было любого куска плоской поверхности и любого инструмента – от карандаша до попавшейся под руку вилки. Для любви не требовалось ничего материального вообще. Воздух, чтоб вдыхать, глаза, чтоб смотреть, губы, чтоб улыбаться и целовать, руки, чтоб обнимать и прижимать к себе.

Они красиво жили! Красивее всех на свете! События случались вокруг, часто неожиданно хорошие.

То насовсем пропал отец (он же– муж). Несколько ночей она волновалась. Позвонила в большое количество моргов. Съездила в немалое число близлежащих больниц. Сунулась было в милицию: над ней посмеялись и велели хорошенько подумать, к какой подруге мог уйти супруг и не сама ли она его выгнала во время семейной ссоры. Все попытки отвергнуть злые предположения оказались осмеянными. Ничего не оставалось, как постараться жить с тянущей тоской на сердце и настроиться мыслить позитивно про то, что взрослый человек должен отвечать за себя сам. За несколько месяцев одинокой жизни она привыкла к покою и чистоте комнаты, к безмятежному сну без напрасных ожиданий и тревог, к тому, что проблем с едой стало чуточку меньше, а сил прибавилось. Когда на пороге появился муж, она испытала не радость воссоединения семьи, а разочарование и напряжение: опять начнется! Но муж пришел не воссоединяться! Совсем наоборот: он просил развестись без помех и проволочек по обоюдному согласию. Он, оказывается, решил уйти в монастырь, чтобы заняться спасением души, запятнанной этим грешным миром вокруг до полной неузнаваемости и неотмываемости. Почти уже бывшая жена удивилась: она в минуту отчаяния как-то тоже подумала о монастыре как о юдоли покоя и чистоты, но одна очень богомольная знакомая лишила ее этой эфемерной надежды. Детных женщин в монастырь не брали! Они должны были сначала вырастить тех, кто у них народился, а потом – пожалуйста: поступай на небесную службу и отчищай свой невидимый, но беспокойный грешный внутренний мир.

Мужчинам в этом отношении лафа. Им почему-то было можно и так. И с оставленными чадами-домочадцами, с их соплями, горшками, тряпками и слезами, не дающими думать о главном.

Что ж! Она была не против. Им он помочь не мог. Пусть поможет себе хотя бы. И она успокоится за него.

Развелись они быстро. Простились без злобы и навсегда. Он как-то в спешке, что ли, забыл ей оставить адрес монастыря, где проведет остаток безмятежных дней. Она, по недомыслию, тоже забыла спросить о его грядущем местонахождении. Просто освободилась – и слава Богу за все.

Второе событие сначала показалось очень плохим. Хуже некуда. Перестали платить зарплату. И так еле жили, но как-то прокручивались, и поэтому, видно, указано было сверху еще сильнее испытать их на прочность. Как в доброй сказке про справедливого Дедушку Мороза: «Тепло ли тебе, девица?!» И попробуй скажи, что, мол, холодно, Старый Хрыч! Повысь, Урод, температуру до необходимой прожиточной нормы! Тут же отберет последнее, да еще и надругается над взлелеянными надеждами. И если б только сказки про это предупреждали! А то даже самый любимый писатель советовал никогда ничего не просить у сильных мира сего – типа, сами предложат и сами все дадут. Спят и видят все ваши страстотерпии и обязательно якобы сами предложат и сами все дадут. Может, он не власти земные, а силы небесные имел в виду? Что это как бы они сверху на все смотрят, а потом дадут? Дело темное! Очень хочется верить и надеяться, что кто-то – хоть кто-то! – что-то предложит и даст. Сам. Поэтому можно и потерпеть. Кротким – блаженство. На вопрос вышестоящего товарища Д. Мороза положено отвечать: «Тепло! Ой, как тепло! Спасибо, дорогой Д. Мороз, за заботу и внимание к нуждам подвластного вам населения!» Да и замерзнуть бы уже после этого к Богу в рай.

А ребенок тогда что же? Ему тоже замерзать насовсем? А он еще и не пожил вовсе! Не мял цветов багряных! Ничего не увидел, кроме того, что и недостойно детского глаза вовсе. С ним бы как-то помягче! Без надлежащих мер! Тем более, он еще вполне пригодится в армии подыхать. Там тоже свои Д. Морозы – будь здоров! Им только вякни. Но об этом – рано. До этого надо исхитриться его довыкормить, а то, не ровен час, дистрофиком еще признают и комиссия не даст выполнить священный долг гражданина перед родиной.

В общем, эта катастрофа с зарплатой заставила женщину задуматься не на шутку. Ребенку, свету ее жизни, исполнилось девять лет. Казалось бы, собственная жизнь прожита. Еще какой-то десяток годков, и можно ставить точку. Ей было уже двадцать девять! В некоторых странах, где человек не так оголтело «и жить торопится, и чувствовать спешит», этот возраст еще считается зеленой юностью. Еще можно мечтать и загадывать. И даже осуществлять свои мечты не спеша, ибо до возраста зрелости и расцвета, то есть лет до шестидесяти, вполне успеется. У нас местность особенная. Люди рождаются не по праву, а по случаю. Поэтому их и стараются урезать во всем. Чтоб им, самозванцам, жизнь медом не казалась. В тридцать лет положено считать себя старыми. А в шестьдесят иметь в заветном месте похоронные деньги и полотно на саван.

Женщина, осознав все это, испугалась нечеловечески. Как же мальчик без нее! И без ничего за душой! А тут еще и последнего лишили. В тот миг у нее и зароились мысли, одна другой полноцветнее.

Она поняла, что нужно искать мужика. Уже, понятное дело, не любовь на веки вечные, какая в молодости была и завяла, а отношения. С чувствами с его, мужика, стороны. Чтоб эти чувства подсказывали ему как-то поддержать ее, подсобить хоть в моральном, хоть в материальном плане. Замуж ей было совершенно не нужно. Им с сыном вполне хватало семейного уюта, любви и ласки. Вот только денег взять неоткуда.

Помимо мужиков спившихся, ушедших в монастырь и покинувших родные края в поисках лучшей экономической доли, завелись в стране лица мужского пола с деньгами. Они в то время обладали определенной спецификой, а именно: пытались наверстать упущенное за годы бесчеловечного режима. Побросав утративших товарный вид жен и детей-подростков, выдававших своим пубертатным видом возраст отцов, они пустились во все тяжкие. Поскольку, как давно известно, любви все возрасты покорны, в богатых мужиков влюблялись все подряд – от пятнадцати– до семидесятилетних. Ясное дело – ответная любовь доставалась активным и юным. На любимых богатым было ничего не жаль. Деньги и сопутствующие блага изливались на возлюбленных золотым дождем. Но привыкать к таким метеорологическим условиям не стоило: конкуренция процветала нешуточная. Зазевалась – нет ни золотых потоков, ни башлемета рядом. Увели. Такой вот круговорот фекалиев в природе.

Женщина не думала, что у нее есть какие-то шансы заполучить золотой дождь даже на самое короткое время, на одну ночь например. Она прекрасно отдавала себе отчет, как выглядит, что читается в ее взгляде, в какие предметы туалета она облачена. Поэтому ни на что подобное и не замахивалась. Тем не менее на ловца зверь бежит практически всегда. Появился у нее некий кооператор с Сенного рынка, торгующий кожаными куртками. Он ее давно заприметил, как позже признался. Она иногда покупала на рынке пучочек зелени: в суп картофельный покрошить для запаха весны. И всегда была с мальчиком. И обращалась к ребенку с такой лаской, что кооператору тоже захотелось этой ласки, и он как-то зазвал их к своей палатке, дал мальчонке жвачки, а женщине предложил померить изделия собственного производства. Она отнекивалась, объясняя отказ тем, что все равно покупать не на что, нечего и пробовать просто так. Но он вошел в раж, заставил ее напялить легкую светло-коричневую курточку, которая на худой до костлявости женщине приобрела невероятно шикарный чужеземный вид.

– Забирай! – крикнул ухарь-купец. – Дарю!

Поскольку ей никто еще ничего и никогда за время ее взрослой жизни не подарил, она просто испугалась, как плененный зверь. Скинула куртку, хотела убежать, уцепившись в ребенка, очень, кстати, довольного, что маме может достаться такая вещь. Но торговец, твердый в своих намерениях, удержал, уговорил. Приручил как-то. Они стали встречаться. Работу она на всякий случай не бросала, хоть денег не платили и не собирались в ближайшее время, но шел стаж. Завораживающее это слово «стаж» многим парализовало мозги, и они продолжали на свои последние гроши добираться до рабочих мест – дело совершенно немыслимое даже во времена рабовладения, будь оно неладно.

С сыном они были самыми близкими друзьями. Не скрывали друг от друга ничего. Она встречалась со своим кооператором вечерами. Ночами – никогда. Ребенка оставлять на ночь одного исключалось совершенно. Мужчина это понимал и уважал в ней. У него у самого были семья, дети. Он не хотел там рвать. Все устраивало и так. Мальчику она объяснила, что встречи ей нужны из-за денег, подарков и еды, которую, не скупясь, покупал им чужой муж и отец. Ребенок понял и одобрил. А на что бы они жили, интересно? Она не считала себя должной. Расплачивалась собой сполна и безоговорочно. По первому требованию. Она не испытывала никакого, даже мимолетного, желания, даже намека на него, но воспринимала это как производственный процесс. Как хорошо оплачиваемую работу, которая – спасибо, что подвернулась.

Скажи ей кто-нибудь, что судьба ее схожа с судьбой известной каждому школьнику Сони Мармеладовой, она бы оскорбилась всерьез. С Соней дело было когда? В девятнадцатом веке! Жизнь протекала совершенно другая. У Сони вообще никаких прав не было: только желтый билет проститутки. И пошла она на весь тот ужас, на панель, тьфу ты, слово-то какое мерзкое, потому что некуда больше было идти! Так и сам ее отец, Мармеладов, выразился. Знаете ли вы, мол, сударь, как это, когда некуда больше идти? Примерно вроде так спросил. И там действительно был полный бесперспективняк. В наше время можно по крайней мере в газету написать. К депутату на прием пойти. Ну, мало ли что? И что с того, что многим женщинам пришлось вот так… подрабатывать? Их выбор! Никто их на это, извините, не толкал. Им и грехи замаливать, если совесть проснется!

К счастью, про Соню и прочих героев романа с неуютным названием женщина не вспоминала никаким боком. Жила себе, отъедалась. Стала бояться даже, как бы не растолстеть. Вечерами они с сыном, как заведено, любовались друг другом, делились впечатлениями от жизни. Она теперь могла покупать ему одежду и конструктор «Лего», который далеко не у всех в его классе был. Так что сын очень поднялся в общественном мнении.

Перед сном мать приносила с кухни желтенький эмалированный тазик с тепленькой водичкой, капала туда немножко детского шампуня (и это стало водиться у них), мочила старое мягенькое полотенчико и обтирала худенькое ненаглядное тельце ребенка, его ручки, ножки, подмышечки, шейку, за ушками. Она не хотела, чтоб он мылся в общей загаженной ванне, ограждала его от этого – успеет еще хлебнуть. А пока она в силах, пусть в комнате стоит тазик, пусть ребенок ложится спать в чистую кроватку сам чистый, оттертый, свежий, душистый. Пусть видит добрые сны. Пусть просыпается с улыбкой. Пусть ждет от жизни праздника.

Она звала его «Нестеровский мальчик». Потому что светлым своим обликом походил на ребенка с их любимой картины Нестерова «Видение отрока Варфоломея», изображающей будущего хранителя и небесного заступника России святителя Сергия Радонежского. Мать смутно удивлялась несовпадению имен – на картине дитя назывался Варфоломеем, а почему-то в комментариях указывалось имя святого Сергия. Но это, в принципе, никакой роли не играло: художник чудом воспроизвел на полотне лицо ее сына. И ей не могло не казаться, что это сходство сулит счастье. И ради воплощения этого счастья она готова была на любую жертву.

Несколько месяцев передыха с кооператором закончились очень странно: он исчез с концами. Внезапно и навсегда. И палатки не осталось. И никакой надежды не было на дальнейшее продолжение. Нет-нет, он не от нее бежал и скрывался. Это вообще было исключено. Он-то как раз в последнее время уж очень опасно стал к ней привязываться. Чуть ли не совместное будущее планировал, намекал, что не может надолго разлучаться, и всякое такое. Тут вариантов было два. Первый – что убили за непокорность. Второй – что не убили, но очень доходчиво объяснили. К сожалению, она чувствовала, что вероятнее вариант номер один.

Немного средств к существованию у них еще оставалось. Она велела себе не падать духом. Вспоминала, что жизнь полосатая. Надеялась, что она ровно-полосая и черная полоса не будет намного шире узенькой светлой.

Благодаря надеждам, ей встретились еще несколько вполне добрых людей, которым и нужно-то было от нее всего ничего – минутная радость. За причинение удовольствия они готовы были дарить им с сыном возможность прожить еще сколько-то. Эти милые люди, конечно, о таком раскладе и не подозревали, а то б убежали со страху скачками как можно дальше. Они ж просто веселились, развлекались. Ну, там – «да здравствуют юные жены, любившие нас» и все такое. В любом случае – спасибо, что пригодилась. А иначе бы как?

Мальчик понимал, как сильна любовь его мамы к нему. Он сам любил ее всем сердцем, всем существом, «всеми фибрами души», как говорили когда-то. Он перед сном все мечтал вслух, рассказывая мамочке, как вот он вырастет, станет большой, будет у него много-много денег, вот тогда он купит ей все! Все-превсе! Вот только она скажет, и он тут же купит! Мама на это смеялась, радовалась ему и отказывалась: «А мне ничего-ничегошеньки и не нужно! Только одно – чтобы ты был здоров. И еще – счастлив. Это мне самый главный подарок от тебя!»

Конец счастья

Совет друга

Так незаметно, шаг за шагом подошли они к переломному моменту их спокойной и счастливой жизни.

Получилось так. Шли они себе по Невскому, ели мороженое и придумывали всякую всячину про встречных пешеходов.

Что кто-то – типа – инопланетянин, кто-то профессиональный вор, кто-то маньячка, кто-то вампир. И сейчас они притворяются, чтобы на них внимание не обращали, а заползут в свой бункер, и там…

Очень они веселились, просто ухохатывались. Мороженым несколько раз подавились. Стучали друг другу по спинам, чтоб прокашляться.

Довольные были, как лужи на весеннем солнце, сияли и искрились.

Естественно, кому-то понадобилось их счастье. На настоящую радость всегда клюют без раздумий. Остановилась машина, мужик молодой с вполне человеческим лицом (хотя дома в своем логове наверняка был вонючий хряк) спросил, как проехать – тут он задумался – ну, скажем, в Русский музей. А они сами как раз туда и шли! И ему об этом сказали. Это было уже в двух шагах от сокровищницы русской живописи. Но он все равно их подвез и поперся с ними в залы музея. Там и познакомились. Это знакомство и сыграло решающую роль в их дальнейшей судьбе.

Дело в том, что парень-мужик скоро вообще сваливал к другим берегам и потому смотрел на все почти уже со стороны и даже с ностальгической тоской. Он хотел впитать в себя как можно больше светлых впечатлений от своей незадачливой, но по-своему обаятельной матери-родины, не понимая, заметим мимоходом, как эти светлые прощальные моменты будут впоследствии аукаться мечтами о возвращении на вожделенной чужбине.

Но это его дело и его тема, речь не о нем.

Он просто подружился с женщиной и мальчиком. Беззаботно и напоследок. И они с ним подружились, потому что он был смешной, ровным счетом от них ничего не хотел, ничего не просил. Просто жаждал на время влиться в их веселый коллектив.

Однако через какой-то непродолжительный период их знакомства им пришлось обратиться к нему за небольшой мужской помощью.

Просто пару недель назад к ним в окно случайно влетел стеклянный предмет. Бутылка. Это совсем ничего не означало. Никакой это не был тайный намек страшной мафии или вызов страстного влюбленного. Просто ночью пьяные люди сильно перебрали и дрались у них под окнами сами по себе. А сил-то в руках не было! А хотелось сильно объяснить остальным, как они не правы, и наказать за то, что не уважают. Ну, и пошло в ход самое ценное, что у них было, – бутылки.

Пустые, пустые, не волнуйтесь.

Как уж они у них там летали, по какой траектории, этого никто не узнает. Только одна из этих совершенно опустошенных прозрачных красавиц превратилась не по своей воле в орудие зла и влетела в комнату мамы и мальчика на втором этаже. Причем сама не разбилась, хоть неси сдавай в приемный пункт стеклотары.

Окно же раздрызганилось напрочь. Они ужасно огорчились, хотя и не испугались: такое в их районе час от часу случалось. Неприятно было, что на этот раз досталось им. Пришлось завесить дыру в окне детским ватным одеялком, отслужившим свой добрый век. Комната стала выглядеть – нет слов описать! Вроде всего-навсего потрепанное одеялко на половине окна, а такой тоской и нищетой потянуло, что хоть топись. Вот – на заметку декораторам – какова роль маленькой незначительной детали в интерьере.

Они попытались перемогнуться своими силами, как привыкли на протяжении всей жизни. Забили окошко кусками по случаю подобранной фанерки. Поверх одеяла. Чтоб не дуло. Потому что сильно дуло. Стало не так ветрено, но визуально еще срамнее. Вот и пришлось попросить знакомого друга подсобить.

Он радостно вызвался помочь. Забежал в их обиталище, чтоб снять мерки для нового стекла.

И опупел!

Ну, никак он не ожидал, хоть и повидал в своем родном городе всякого, чтоб современные, цивилизованные, редкостно милые его сердцу люди жили в такой запредельной нищете. Это впечатление, конечно, сильно усугубилось одеялом и фанерками. Но даже со вставленным стеклом как-то… не катило.

Вот тогда он и велел ей менять ход жизни.

– Что ты здесь сидишь? Состаришься и сгниешь! – пообещал он.

Она поняла, что чему-чему, а этому обещанию верить можно. Решила, что послушается его во всем. Вот как он скажет, так и будет.

Он велел ей ехать в Москву. У него там близкий друг был хозяином строительной компании. С ее художественным дипломом стыд жить в такой комнате, с такой мебелью, в таком подъезде и так далее (читай ту самую страшилку).

Он позвонил другу и сказал, что пришлет ему известную питерскую художницу. Ей, художнице, понравилось-де в последнее время декорировать апартаменты. Получается – зашибись! Но надо сменить обстановку. По личным мотивам. И вот она едет в Москву, и надо предоставить ей в столице простор для деятельности, помочь с временным жильем и со всем остальным, что понадобится.

– Картины? Большую часть я с собой забираю, там нарасхват идут, – похвастался ее защитник, – а несколько привезет. Попрошу – и привезет. Но учти – она продавать не всем соглашается. Только в приличные руки. Нормальным частным коллекционерам.

Женщина с веселым ужасом слушала информацию о себе. Вот она, оказывается, кто – художница! Декоратор! А почему бы и нет? И очень даже просто!

Пришлось на скорую руку создать несколько полотен. За шкафом нашлись эскизы, наброски и еще кое-что достойное столичного внимания. Собрались моментально. Благодетель купил им билеты, сунул несколько зеленых купюр на самое первое время и помахал ручкой поезду.

Больше они его никогда не видели. Но помнили всегда.

Дела пошли

В Москве, как он и велел, они нахально сняли приличную квартиру из двух комнат, кухни и ванной. С мебелью, телефоном и телевизором. За целых триста долларов! Ей было жутко отдавать такие деньжищи, на которые они бы безбедно могли питаться не меньше трех месяцев. Но раз пообещала делать, как он наставлял, то пришлось и тут слепо подчиниться данному перед разлукой совету.

Привезла обещанные шедевры хозяину стройфирмы. Ему – ничего, понравилось. Попросил продать, как своему, со скидкой, для загородного дома своей семьи. Остальные пристроил по стенам конторы, чтоб заказчики видели, с кем будут иметь дело, и не сомневались.

Дела пошли! То есть– просто день и ночь! Работы было невпроворот. Только что хапнувшим огромные, по их тогдашним представлениям, кучи бабок нравилось, что с ними занимается настоящая художница, что она прислушивается именно к их мнению и тут же, с их слов, рисует на красивой плотной бумаге картины желаемых ими интерьеров. Это было до того круто! Сказал – и тут же воплощается в лучшем виде, и именно так, как роилось в мозгах! И потом, по ее картинке, в точности повторяя нарисованное, выстраивались квартиры их мечтаний и снов. Она следила за покупкой правильных материалов, за подбором цветовой гаммы и всеми мелкими, но очень важными нюансами.

И тут – о счастье! – маме и мальчику почти и не приходилось разлучаться. Только на время его школы. А так – они всюду по-прежнему были вместе. И спали в своей двухкомнатной красотище все равно вместе в одной комнате. Иначе было скучно друг без друга. Вместе ездили за стройматериалами. Вместе решали, что подойдет тому или другому широкомордому хозяину новой жизни. Тем, в принципе, всем хотелось поначалу самого примитивного: завитков, загогулин, позолоты, арок, подвесных потолков с лепниной, хрустальных люстр и кожано-бархатной мебели. Угодить было несложно. Но и тут существовали варианты: кому-то требовался полный дворец наподобие какой-нибудь с детства любимой станции метро, а у кого-то вкус был потоньше или средства пожиже. Так что приходилось варьировать. Дни проходили в творческих поисках. Вечера – в болтовне, смехе. Иной раз выбирались ближе к ночи в круглосуточный супермаркет поблизости и на валюту (подумать только– на валюту!) покупали чего хотели. То мягкую игрушку, то пудру, то невиданного размера палку одурительно пахнущей колбасы, то футболку с яркими буквами и знаками ребенку. Деньги прибавляли радости! И избавляли от страха перед будущим, которое во всех официальных органах уже перестали называть светлым, а напротив, в открытую грозились устроить всем темную.

Вот бы ей тогда работать бы себе и работать без страха и упрека. Так и дожила бы до нынешних дней вполне даже богатой теткой. Имя бы себе сделала – как пить дать! И с этим нынешним квартирным бумом вообще бы миллионы гребла. Только тогда все было покрыто мраком неизвестности, и поди разберись, что ждет за углом – золотые горы или окончательная нищета. Тем более пуганая ворона о своих страхах помнит хорошо и долго.

Новый заказчик

Проект

Долго ли, коротко ли, но шли они себе по жизни, временно довольные и успокоенные.

Как-то в один обычный рабочий день вызвал ее к себе хозяин конторы и с вытянутым от счастья и озабоченности лицом поведал, что у них появился новый заказчик. Такого еще не было. Это прорыв, в смысле качества клиентуры. Деньги – не просто большие, а суперсверхбольшие. Ему надо очень быстро, безупречно качественно и невероятно стильно отделать сразу целый этаж в доме на Патриарших. И поручается эта ответственнейшая миссия ей. От нее фактически и будет зависеть уровень дальнейшей клиентуры. Так что – не спать, не жрать, работу давать!

Этот проект ее очень занимал. Впервые она могла позволить себе вольное творчество, не стесняясь в затратах и не опираясь во вкусах на убранство Московского метрополитена. Они с ребенком, которому шел уже одиннадцатый год, целыми днями пропадали на объекте. Мальчик много и хорошо понимал уже в их общем деле и выдвигал небезынтересные идеи, к которым она не на шутку прислушивалась.

Им было невдомек, что богатый и влиятельный заказчик, часто наведывающийся проверить, как идут дела на его стройке, на самом деле приходил любоваться ими. Он еще с первого ознакомления обратил на них внимание и взял на заметку свой интерес к этим одушевленным предметам.

Рахманов

Рахманов (а это был, понятное дело, он) незадолго до этого пережил личную драму, подрубающую зачастую мужиков на корню.

Он был успешным всегда и во всем. Дается же от природы кому-то редкостное везение! Только с женщинами что-то такое не очень ладилось. Сначала на них совершенно не было времени. Потом как-то не мог сойтись характерами ни с кем. Мать настоятельно предостерегала от красивых. Она вообще много непреложных истин знала и втолковывала их сыну, который своей матери безусловно доверял. «Красивая жена– чужая жена!»– утверждала мама. Она еще и не такое знала. «Жениться всегда успеешь – дурацкое дело нехитрое». Тоже верно, да? Если не считать жену за человека и часть своей судьбы, то верно на все сто! Да и зачем они, жены, нужны вообще при живой матери? Да ну их совсем!

Таким образом, жениться на красивых он опасался, хотя и тянулся к красоте, как к чему-то заведомо порочному, раз уж родная мать не уставала внушать именно такое восприятие гармоничных и радующих глаз женских черт. Некрасивых, но добрых, честных и заботливых было далеко не пруд пруди, как оказалось при серьезном рассмотрении. Наконец одна кандидатура подобралась. Очень подходящая по всем статьям. Некрасивая – фантастически! Именно не урод, такой, чтоб все оборачивались и в затылках чесали: «Ну и ну! Где откопал такую цацу!» – а некрасивая серая полевая мышь. Маленькие глаза за очками. Неровный нос. Губы ниточкой. Плохие зубы. Сутулая. Ноги – даже не женские, а овечьи какие-то. В общем – экземпляр еще тот! Однако доверие внушила. Послушная, покорная, старательная. Без вот этих вот бабьих закидонов, капризов. Аккуратная. Чистоплотная. Вежливая. Вроде как даже бескорыстная. И – росточком вышла. Маленькая такая. Если в лицо не вглядываться, то вызывает трогательные чувства. Хочется защитить, угреть на коленях, как котеныша. Как-то даже он постепенно себе внушил, что с ней все в порядке и именно она годится в спутницы жизни очень занятого и очень известного человека. Мать посомневалась-посомневалась, но в конце концов одобрила – жениться было пора. Женившись, Рахманов даже возжелал свою жену. Он ей доверился, сроднился с ней. Чувствовал, что не зря про жен говорят, «вторая половина». Так он ее и воспринимал, как половину себя.

Спустя некоторое время жена пришла в себя от нежданно обрушившегося на нее выигрыша в лотерее судьбы. Она вплотную занялась собой. Несколько лет упрямо и неуклонно подгоняла свои внешние данные под признанные эталоны дамской прелести. Исправила зубы. Заменила нос. Увеличила глаза (намного). Губы накачала силиконом до размеров средней величины сосисок. (Было нечеловечески больно, но она выдержала.) Что-то такое подколдовала с грудью. Стилисты-советчики одели-обули краше любой голливудской звезды первой величины. В итоге получилась стандартная красавица. Ноги только оставалось слегка откорректировать да осанку подправить. Дело времени, и только.

«Лицом к лицу лица не увидать»! Вот точно абсолютно! Так и Рахманов – ну не замечал он драматических изменений во внешности своей жены, и все тут. Радовался ее хорошему настроению. Ни в чем не отказывал. Ласкал исправно. Мечтал о ребеночке.

Тут и случилась неожиданная вещь. Она от него ушла. Влюбилась в американца, в полное ничтожество, порывавшееся с ним, Рахмановым, партнерствовать, но отвергнутое им за профнепригодность и незнание местной специфики. По-быстрому собралась, съехала на заранее купленную квартиру (предусмотрела все за несколько лет супружества), предъявила иск о разводе и разделе имущества (о как!), кое-что (ерунду, понятно) отцапала и скоренько зарегистрировалась с американским гражданином. В те годы это было достижение весомое! На разводе в суде Рахманов с изумлением вгляделся в неузнаваемое лицо некогда надежно некрасивой мышки. Она стала вызывающей красоткой, опасной, манящей. Как он все это проглядел, идиот! Он понял, что был лишь ступенькой. Или взлетной полосой. Ей, некрасивой, хотелось того, чего не было в ее юности: взглядов мужчин, страсти, ухаживаний, восхищения. Ей нужно было самоутвердиться. Она ушла с первым встречным, потому что это приключение стало пропуском в новую жизнь.

В Америке у нее родился ребенок. Вот это и было самым страшным во всей истории. Рахманов считал сроки, и выходило, что ребенок родился от него. Она, теперь уже чужая жена, предала его жестоко. Он понимал, что спрашивать бесполезно, бессмысленно. Ясно, что она выбрала его, чтоб отомстить за все предыдущие личные неудачи. И с ребенком – это тоже месть. Месть очень глупой и очень злой женщины. Следовало забыть и перестать вспоминать, когда было у них последнее соитие, когда на горизонте появился американец и прочую с ума сводящую дребедень. Но ребенок! Его плоть и кровь! Его! Его! И – никогда не увидеть друг друга. Не узнать. Да за что же это такие муки? За что?!

Он погрузился в дела еще глубже, чем раньше. Купил недвижимость в родном городе, в нескольких мировых столицах. Дела шли. Время лечило. Лечили виражи судьбы – он встретил мать с сыном, когда твердо для себя решил, что не будет в его жизни ничего личного, ничего теплого и родного.

Что понравилось – мое

А тут – они. Зациклены сами на себе. Дышат любовью друг к другу. Красивые, похожие друг на дружку мать и сын. Работяги. Паренек шустрый. Худенький, а понадобилась маляру краска, так подхватился и потащил десятилитровое ведро мигом. Никто и не просил, а он бросился помочь. Правильный парнишка, человеком растет. И мать – трудяга, сразу видно. Вся в деле, к каждой встрече готова: чертежи, эскизы, отчеты. Работать с такой – мечта. Все идет как по маслу. И – захотелось к ним. Просто необоримо захотелось. Богатые особи устроены по-особому. Они потому и богатые, что считают позволительным и обязательным присваивать себе любыми способами то, что им понравилось.

Он приезжал на объект каждый день, а она измучилась смертельно. Ведь шеф сказал: от нее все зависит. Останется Рахманов доволен – порекомендует другим, таким же, как и он сам, всемогущим. Нет – и вся фирма запросто накроется медным тазом. Вот она и выкладывалась до последнего, изучала самые авангардные тенденции дизайна, выискивала новейшие каталоги, придумывала сама. Даже в кино они с сыном переглядывались, замечая изюминку интерьера.

Получилось сногсшибательно! Они обошли напоследок созданное их фантазией и трудами жилище и поразились: неужели это случилось в их жизни! Неужели это они, всего год с небольшим назад бывшие обычными питерскими нищими, придумали и воплотили в реальность всю эту красоту и гармонию? Они знали, что последний раз свободно разгуливают по знакомым до последней электрической розетки комнатам и коридорам. Еще раз вряд ли удастся переступить порог этого идеального обиталища.

Да и ладно. Еще создадут. Все впереди. Они обнялись на пороге.

– Умник ты мой! Помощник! Самый лучший человек на свете! – сказала мать.

– Мамочка моя! Мамулечка! – просиял сын.

Она отдала ключи от апартаментов хозяину своей конторы и отпросилась на несколько дней. Устала совершенно нечеловечески. Даже смеяться разучилась. В ушах звенело, перед глазами желто-красные круги вертелись. Хворь не хворь, а в себя надо было вернуться. Тяжело дается достойная жизнь! То ли дело жилось им, беззаботным птахам, в Питере. Она уже забыла свой душащий ужас перед завтрашним днем и мысли о погибели как о самой лучшей доле для себя. Вспоминалось только светлое: смех, музыка, кружение по комнате с хохочущим ребенком, белые ночи. И тянуло, тянуло назад.

Ничего. Отлежалась. Отошла. Приехала на работу. Как раз зарплату должны были давать, премию, может, выписали. Она даже помечтала, что купит сыну и себе на премиальные. Думала, если заказчик расщедрится, то они смогут махнуть на море. Ни она, ни ребенок никогда в жизни не видели море. Нет, конечно, Финский залив – это тоже море. Но настоящее – синее, южное, теплое – море оставалось пока только в их мечтах.

Заглянула к шефу, узнать, доволен ли Рахманов ремонтом, доволен ли начальник ею, каковы дальнейшие планы и перспективы. Начальник восседал торжественный, как алая кремовая роза на многоярусном бисквитном торте.

– Как там? Все в порядке, Анатолий Сергеевич?

– Лучше не бывает! Благодаря вам! – с особой почтительностью и на «вы», чего никогда еще не случалось, провозгласил он.

Она испугалась. Может, что-то стряслось на объекте? Может, вежливость – это особая, крайняя форма издевательства?

– Я все, каждую мелочь согласовывала с клиентом. Неожиданностей быть не должно и не может, – встала она в оборонительную позу. – У меня на каждый случай бумажка с его подписью.

– Неожиданностей быть не может, но они есть, – философски обронил шеф. – Вот, это – вам.

Он протянул ей несколько бумажек и кивнул на кресло у своего стола: садись, мол, читай. Она читала и все никак не могла взять в толк, о чем эти листочки извещают. И даже когда почти поняла, то понимать не хотела: это было как тогда, на рынке, с курткой, которую заставил ее примерить торговец. Ей захотелось кинуть эти листки и убежать домой, в свой переулок направо от Сенной, к своим бабкам-блокадницам, выручавшим их с сыном сахарком или парой картофелин, когда уж совсем заедала нужда.

В роковых бумагах-документах значилось, что три квартиры на Патриарших, объединенные в одну, декорируя которые она костьми легла, принадлежат теперь ей с сыном. Рахманов оформил дарственную честь по чести, с указанием всех их паспортных данных.

– С какой стати? – выкрикнула она начальнику, как будто тот подсунул ей нечто крайне непристойное. – Почему я должна иметь к этому какое-то отношение? Я его знать не знаю! Получил ремонт под ключ – живи! Что за издевательство такое? Не понравилось ему, что ли?

– Еще как понравилось! – медовым голосом успокоил начальник. – Новый подряд оформили: загородную виллу будем возводить. Ты, то есть вы будете. И еще одного, зама своего, прислал. Тому ремонт понадобился. Так что все довольны – более чем.

– А мне что делать? – спросила она безнадежно, понимая, что, как ни поступи, все равно окажешься в сетях: не примет подарок, запросто работы может лишиться за то, что рассердила великого и могучего Рахманова. Примет – попадет в плен к дарителю. Но остаться безработной из-за отлично выполненной работы – этот абсурд никак в голове не укладывася.

– Другие были бы счастливы. До потолка бы прыгали, – поведал начальник.

– Вот другим бы и дарил.

– Дареному коню в зубы не смотрят, – изрек ни в склад ни в лад шеф.

Ей даже смешно стало.

– При чем здесь это?

– При том, что подарили, взяла ключи и пошла жить на новую жилую площадь! – неожиданно гаркнул начальник. – И нечего тут ломаться. Тебе подарили целый объект. Вместо премии. Взяла и пошла! Я-то тут при чем! Насели со всех сторон, понимаешь!

Он действительно был ни при чем.

Татьяне пришлось взять документы, ключи и убраться восвояси.

Зато дома забил фонтан эмоций. Сын, как и предрекал начальник, прыгал до потолка. Мал еще был, ничего не боялся и не предвидел. Привык сказки перед сном слушать. Верил в исполнение желаний. Чудеса случаются! Ура!

Так он скакал, плясал и пел дикие песни, что развеселил ее. Тревожные предчувствия развеялись под напором его мощной веры в справедливость и правильность всего случившегося.

С Рахмановым она встретилась на новом объекте. Он был спокойным, отчужденным, требовательным, как обычно. На личное не намекал. О подарке не спрашивал.

– Спасибо, – пришлось ей самой начать. – Неловко мне принимать это от вас, но другого выхода нет: боюсь работы лишиться.

– Вот и хорошо. И вам спасибо, – кивнул Рахманов и больше к этой теме не возвращался.

Справедливости ради надо отметить, что для него сумма, выложенная за подаренное Татьяне жилье, была пустяковой. За три квартиры он заплатил в целом 150 тысяч зеленых, плюс ремонт около тридцатника. Заканчивался всего-то 1992 год! Цены смешили. Это в Нью-Йорке за пентхаус на Манхэттене пришлось раскошелиться на несколько десятков миллионов, а тут – капля в море. А этим двум – радость на всю оставшуюся жизнь. Себе он приглядел уже кое-что занимательное поблизости от них. Пусть будет, не пропадет. И работой милых людей обеспечит, и встречи продлятся. В остальном – там видно будет, не надо гнать волну.

Они переместились в новое пространство. Пространство ломает человека со страшной силой, только он не всегда это замечает. Живешь в отстойном окружении, хочешь не хочешь, борись не борись – превратишься сам в отстой, как миленький. И не таких ломали! И наоборот: попадаешь в шоколад – и пахнешь шоколадом за километр, даже если на какое-то время удаляешься от благоухающей коричневой массы. Впервые они поняли, что значит чувствовать себя людьми. Изнутри это чувствовать, а не представляться, как в дешевом любительском спектакле. И, хоть и спали по-прежнему в одной комнате, остальные помещения освоили живо и без долгих обдумываний. Вот мастерская для мамы. Вот кабинет для сына. Вот спортивный зал. Там гостиная, там столовая. Там, в стеклянном кубе со светящимися стенами, библиотека. На отшибе – гостевая на всякий случай. И еще кое-что по мелочи. Они же сами все продумывали, как для себя. Вот и наслаждались теперь плодами праведных своих трудов.

Как-то они подладились под богатую жизнь, угнездились в ней. И ничего страшного не произошло. Небо не разверзлось. Не покарало молниями за благоустроенный быт. И со стороны земных предстоящих тоже все шло без нервотрепки. Рахманов ничего не требовал, ни на что не намекал, хотя общались они часто, едва ли не каждый день. Помимо рабочих моментов обедали иногда втроем. Обсуждали совместные проекты. Принялись даже шутить, забыв, что чужой человек рядом и может превратно понять.

Само собой – он сделал ей предложение. Жалобно это все получилось, беспомощно и по-детски с его стороны. Она даже испугаться как следует не успела. Опять же – мальчик был рядом и явно обрадовался. Он скрытным никогда не был и, когда Рахманов, предварительно запутавшись рукой в собственном кармане, вытянул все же бархатную коробочку с кольцом и промямлил положеную просьбу, подпрыгнул на стуле и зааплодировал с криком: «Да! Да! Давай, мам, давай!» Маленький еще был. Ничего про жизнь не знал. Тем более про себя. И про маму. И про Рахманова, которого изо всех сил хотел звать отцом. Давно уже хотел.

Плата за будущее

Один

Вот желание и исполнилось. Только с отцовством Рахманова вышла незадача: не смогли найти отца настоящего. Затерялся с концами. А без его согласия – никак. Не оформят усыновление. На подкуп и подлог в таком серьезном вопросе идти было никак нельзя: себе бы оказалось дороже. Тут все понятно: вокруг только спят и видят, как бы Рахманов оступился. Не дождутся!

Жизнь мальчика коренным образом изменилась. Просто сломалась, чего уж там.

Начнем с основного: мама теперь спала с Рахмановым. (Как он про это не подумал, когда вопил: «Давай, мам!»)

Рахманов, желая заполучить их сказочный мир, вторгся и все разрушил. Разбил. И даже не понял этого. Доволен был и счастлив. И полагал, что все члены его обожаемой семьи тоже. Он обеспечил их всем! Жене не приходилось работать. Ей не о чем было беспокоиться вообще. Будущее сына он обеспечил сразу, чтоб она не волновалась и не задумывалась о плохом. Открыл на имя мальчика счет в западном банке. Если в казино не играть, на всю жизнь вполне может хватить. Что еще надо?

Ночное одиночество тяготило мальчика страшно.

Но это просто необходимо было принять.

Это плата за собственное безмятежное будущее. Днем они по-прежнему были с матерью. Тут ничего не изменилось, а если и изменилось, то только к лучшему.

Ужас начался, когда Рахманову с женой понадобилось летать по свету. Мальчика брать с собой супруги никак не могли: не было нотариально заверенного разрешения отца на вывоз несовершеннолетнего ребенка за пределы безгранично любящей его родины!

Ребенок, никогда раньше не разлучавшийся с матерью и привязанный к ней особо – это следовало учитывать, – оказался в полном одиночестве. Конечно, само собой, они наняли ему няньку. Самую настоящую противную занудную няньку, принявшуюся тупо лезть во все мелочи его быта, распорядка да просто в вещи, наконец.

Она заставляла его жрать сготовленную ею дрянь, потому что именно это полезно для здоровья.

Она копалась в его дневнике – а не ее собачье дело было лезть в чужой портфель.

Она нудила, что надо постричься, потому что при таких родителях неприлично иметь такую прическу. Не подзывала к телефону его друзей: «Позвоните позже, он еще математику не сделал».

У него и так начался возраст, когда всего ломило и распирало, раздражала любая мелочь, а тут эта дура неотвязная. На самом деле дура. Неотступно и настырно следящая за каждым его шагом.

Мать, в свою очередь, тосковала ужасно. Плакала в разлуке. Звонила из дальних стран, спрашивала о жизни, глотая слезы. Он сделался угрюмым и нервным. Он умолял оставлять его одного, раз уж она не может не улетать. Слезно просил избавить его от наглой и никчемной чужой женщины-соглядатая.

– Но я же вообще тогда с ума сойду! – отказывалась она.

А ведь знала, что он вполне может о себе позаботиться, купить, сготовить, прибраться. Раньше доверяла. А теперь раскисла, как тряпка. Половая тряпка.

Все равно он ее любил. Очень-очень. На всю жизнь.

Только те, кого любишь, и могут причинить такую невыносимую боль.

Рахманову же не простил ничего. Ни того, что влез в их счастливую жизнь, ни того, что стал хозяином их радости, ни того, что не думал о других. Только о себе и своем устройстве в материальном мире. И уверен был, что все можно купить.

Нет! За деньги можно все разрушить, растоптать. Любовь от денег вянет и засыпает, если не дохнет совсем.

Жизнь почти утратила краски. Раньше они с мамой работали вместе, мечтали. Теперь ни работы не было, ни мечтать было не о чем. Хотелось повидать дальние страны, но нужно было ждать до восемнадцати лет, пока иссякнет отцовство молящегося где-то за них папаши.

Рахманов уже нашел подходящее ему по рангу и способностям учебное заведение. Знаменитая академия дизайна в Лондоне. Поедет учиться сразу, как стукнет 18! В тот же самый день и час! Можно даже специально подгадать ради смеха. Отметить таким образом день его рождения. В воздухе. Там даже подарок от авиакомпании вручают, если в день рождения летишь. А в Лондоне уже своя квартира есть. Ни о чем беспокоиться не придется. Только учить английский и ждать.

Ничего другого не оставалось.

Беда

Но тут подкралась другая беда. Непоправимая.

Мать принялась ждать ребенка. Вот уж о чем он совершенно забыл! Вот что и представить не мог никоим образом! Он с младенчества уверен был, что они существуют друг для друга. Что никто никакого права не имеет вмешиваться в их обстоятельства. Что они – это четыре глаза, две головы, четыре руки, четыре ноги, но: одна душа! Так он ощущал.

Почему, по какому праву какой-то Рахманов посмел разодрать одну эту душу в клочки, чтоб себе урвать от бедного и слабого?

Мать ребенка не хотела. Она сама призналась сыну в этом. Она и будущему мужу сказала в самом начале еще, что детей больше не хочет и заводить другого ребенка ни под каким видом не собирается.

И тот согласился. Сказал: «Пусть будет, как ты хочешь. Поживем– увидим». А потом подловил. Несколько лет прожили, она расслабилась, размякла. Сыну вот-вот четырнадцать, отстраняется от нее, раздражается. Не то, что раньше. Одиночество нахлынуло, грусть. Здравствуй, грусть!

В этот период Рахманов как-то и подстроил с беременностью. Она всегда предохранялась. А тут что-то такое забылась, он ей голову вскружил очередными подарками, романтику устроил на яхте, музыку, вино. Хищно довел до постели. И после всего из рук не выпустил: «Спи!» Чтоб наверняка. Она его потом за это возненавидела! Ох, как возненавидела! Все привык по-своему. Мало, что сына отнял, смех у них украл, так еще и тут добился своего.

Но – покорилась. Привязалась к роскоши. Уже не вырваться было. Плакала у сына взрослеющего на плече: «Ненавижу! И ребенка этого – не хочу!»

Ребенок родился. Девочка. Красавица – не описать. Копия отца. Даже смешно и страшно смотреть, что так бывает: вот тут взрослый, вот тут младенец новорожденный. И – одно лицо. Природа шутит такие шутки, глаз не оторвать. Толстая деваха, здоровенная, круглощекая, большеглазая.

Татьяна как родила, взглянула и – полюбила. Мать! Куда денется! Полюбит еще как. И заворковали, заворковали родители над колыбелькой прелестной малютки. Засюсюкали до тошноты. Ах, какой подарок нам аист в клювике принес! Ды – нашу девулечку! Ды – нашу красотулечку!

И парня заставляли любоваться. Было бы на что смотреть!

Няня, правда, отвязалась. Ее к рахмановской дочери пристроили. Дошло-таки, что, когда человеку вот-вот пятнадцать исполнится, он вполне способен обходиться без нянь. Изредка, особенно при матери и ее муже, она подкатывалась с вопросами об уроках и питании, но он ее просто игнорировал. Молчал, глядя в уродливое лицо, глаз не отводил. Клуша смущалась. Переставала тарахтеть. Удалялась на территорию детской. Он же садился рисовать комиксы.

Ой, жаль, что именно все взрослые толпились возле не особо нуждавшейся в таком скоплении публики малютки. Им бы на эти комиксы поглядеть! Может, дошло бы хоть до кого-то.

Там присутствовали такие сюжеты: летит, например, аист. Над полями, над горами, над озерами-морями. У какого-то дома стоит парочка, воздев руки к небу– зовут птицу к себе. Аист все понимает.

В следующем эпизоде он уже на бреющем полете тащит в клюве кулек с орущим младенцем.

Парочка ликует.

Аист пикирует и сбрасывает им подарок, освобождается от балласта. Взмывает высоко-высоко.

Мужчина с женщиной пляшут вокруг младенческой люльки.

Наплясавшись, засыпают.

Ребенок тоже дрыхнет.

Луна смотрит в открытое окошко. Штора колышется.

Аист машет крыльями над другим населенным пунктом.

Видит: другая парочка плачет и разводит руками: где, мол, нам подарочек?

Аист приземляется в чистом поле и чешет крылом затылок. Оп-па! Вспомнил!

Летит на всех парах.

Заглядывает в окно тех, первых, счастливых еще совсем недавно.

Подкрадывается на длинных ногах-палках к запеленутому младенцу.

Подхватил! Шмырь – и в окно.

Подлетел, вручил тем, которые плакали. У них начинается праздник.

А те, лопухи, проснулись – где дитя?

Улетело!

Последний кадр: заплаканные, недоумевающие лица мужчины и женщины. Матери и Рахманова. Сходство стопроцентное.

Такие вот мимолетные зарисовки.

Они теперь жили не вместе, как когда-то, а рядом. Так чужие живут. Близко, бок о бок, но ни во что не вникая.

Рахманов как-то полез воспитывать, что парень помогать перестал, отстранился, не участвует в делах семьи.

– Чьей семьи? – спросил подросток. – Вашей? Вот вы и участвуйте.

Взрослый пробормотал сквозь зубы что-то типа «сколько волка ни корми…», но осекся, махнул рукой и отвалил.

Вырос

Да им и не до него было совсем. Мать теперь хохотала с другим ребенком, как с ним когда-то. У этого другого ребенка все было по праву рождения.

«Нестеровский мальчик» больше не умилял взоров.

Зато было найдено поразительное сходство девочки с одной из дочерей Меншикова на картине «Меншиков в Березове».

Вот ведь чудеса с этой женщиной! Все художники, как сговорившись, предчувствовали облики ее детей и отображали их в своих шедеврах. Навязчиво сравнивалось. Всем гостям показывали репродукцию, потом живого ребенка. «Вот это да!», «Ну надо же!»

Он все рисовал и рисовал свои комиксы. После них ненадолго легчало.

Как ему жилось? Тошно. Невыносимо. Просто чтоб потешить себя и отвлечь, придумывал он всевозможные спасительные варианты.

Дело близилось к восемнадцати. Он, ни с кем не делясь своими планами, купил у случайного лоха машину-тарантайку, называемую в народе «копейка». За сто баксов отоварился. По генеральной доверенности. Отдал мастерам, заменили все внутри на новое. А так – стоит себе и стоит в соседнем дворе неприметная тачка. Он ее обкатал. Права себе приобрел. За деньги все можно. Ездил в часы тоски по городам и весям, смотрел, как люди живут. Иногда на рынке в какой-нибудь зачуханной Калуге-Рязани покупал нелепый детский причиндал, мысленно примеряя его на рахмановского ребенка. Смеялся от этих мыслей. Один. Ему больше не с кем было радоваться.

В багажнике его «копейки» скопился постепенно полный набор всего необходимого на первое время для трех-пятилетней девочки. Он не знал, что с этим делать. Может, выставку когда устроить, во что предлагают одевать маленьких существ женского пола провинциальные промышленники? Может, вообще не пригодится это тряпье, и выкинет он его как-нибудь всем скопом на помойку.

Так он дотянул до Лондона. Не в самый свой день рождения полетел, но все же полетел, хоть и ждать этого чуда перестал. А тут произошло сразу несколько чудес. Чета Рахмановых полетела с ним!

И девчонку впервые в жизни оставили на попечение няньки. Она только что ветрянкой переболела, нельзя было везти. До этого девчонку всюду таскали с собой. Ей и трех еще не было, а она облетела уже весь мир неоднократно. Потому что родилась в правильном месте, в правильное время и – главное – от правильного человека. И все у нее должно катиться правильно, как по маслу.

Вот они летели в роскошном салоне Британской авиакомпании, и мать поскуливала, как она будет в Москве без сына, а он старался не слушать, не верить. Но девчонки рядом не было, и стало спокойно и надежно на душе, как в детстве. Мама брала за руку, гладила по плечу, как когда-то. Умилялась, что вырос, а для нее все такой же – маленький живет в ее сердце.

Сбывшаяся мечта

Лондон

Лондон его отвлек. Сбывшаяся мечта – это что-то особенное. Долго лелеется в душе, даже когда осуществится. Да и времени не было перебирать свои чувства, как молельные четки. Появились реальные проблемы, требовавшие скорейшего разрешения. Английский следовало активизировать в кратчайшие сроки, приспособиться к иному ритму жизни, к другой еде, завести знакомых.

Рахманов купил ему квартирку-студию в районе Холланд-парка. Не в их семейную квартиру заселил, а отдельное завел, видимо, чтоб под ногами у них не мешался. Однако в самостоятельном вольном проживании был свой шик: почти никто из его английских соучеников собственной квартиры в Лондоне не имел, а они коренные жители страны. Он, заморский принц, был явно в преимуществе. Знакомых завелось много и разных. Он же, в принципе, был жизнелюбом и весельчаком, с людьми сходился легко. Если забыть о болевой точке, о существовании одной персоны, можно было вполне наслаждаться жизнью. Он и забыл. Почти забыл. По матери тосковал очень. Иногда плакал ночами. Хотел домой, к ней. Потом заставлял себя жить дальше и находить поводы для веселья.

За полгода он один раз летал в Москву, но мать умоляла этого не делать: боялась армии, начинала вибрировать и рыдать.

Она вообще стала легкой на слезы, а раньше не ревела ни из-за чего.

Разбаловалась.

Пару раз семейство в полном составе навещало британскую столицу. Он должен был видеть девчонку, которой уже исполнилось три года.

Она кривлялась, липла, как жвачка к ботинкам, приставала. Что бы ни увидела – дай. Отцовские гены! «Блатик, на луцки!», «Блатик, покатай!», «Дай, блатик!» Он отпихивал ее и наподдавал, а она, переждав, все равно лезла и лезла.

Родители восхищались ее талантами, учили ее английскому и рисованию. Якобы получалось – зашибись. Сомнительно, правда. Ей бы сначала родной язык освоить. Но – тьфу, тьфу, тьфу, не моя болячка.

Суть женщины

И вдруг мать с Рахмановым объявились в Лондоне опять вдвоем, налегке, так сказать. Сделали остановку по пути в Нью-Йорк, где у главы семейки были важные дела. Девчонку решили не срывать с ее сногсшибательных занятий. Тем более на няню можно положиться во всем.

Он смотрел на них со стороны. Сроднились, срослись. Одно целое. Шутят понятно друг другу, заботятся, глазами обозначают одним им ведомое. И в этот момент, любуясь матерью и не прощая ее, он понял суть женщины, страшную, убийственную суть.

Для женщины все в мире – лишь средство! Средство обустроить себя!

Мужчина – средство!

Дети – средство!

Она на всем творит себе статус.

Ведь он и в детстве прекрасно понимал, почему к ней мужики разные клеились: из-за него, мальчоныша. Трогала картинка святой материнской любви их наивные мужские сердца.

Он еще тогда и подыгрывал по нужной теме. Ее статус был – слабая, беззащитная, одинокая порядочная женщина с очаровательным ребенком, которому она посвятила всю себя без остатка.

Красивый статус! Как орден «Мать-героиня». Дивиденды принес выше всех ожиданий.

Нынешний ее статус – прекрасная, вечно юная любящая жена сильного, надежного мужа. И поэтому прежние декорации, прежние средства можно пустить побоку. Полагается, конечно, прослезиться при встрече, прильнуть. Но каким надо быть дураком, чтоб всему этому верить! Ты – из другого статуса, дружок! Вот и живи в отведенной тебе ячейке.

Ему даже полегчало от осенившего его открытия. Он развеселился.

Рахмановы были счастливы. Сыну хорошо в Лондоне. Он расцвел, возмужал. Его благополучие стоит материнской тоски и слез, стоит!

Главное, все образовалось к лучшему.

Необъяснимое

Они весело и уютно провели пару дней вместе. Он проводил их в аэропорт Хитроу. Долго махал рукой, пока они не скрылись из глаз. Потом совершил необъяснимое: пошел в кассу и купил билет на ближайший рейс в Москву. Он это сделал! Но это действовал будто бы и не он, а кто-то вместо него.

Самолет в Нью-Йорк разруливал на взлетной полосе, готовясь взмыть в небо, а он в это время усаживался в салоне авиалайнера, собиравшегося лететь в Москву. Они еще и полпути не пролетят, а он окажется у родного дома на Патриарших.

Дальше – по ходу пьесы.

В любом случае завтра он обязан вернуться в город Лондон по месту постоянного проживания и обучения. Пьеса пошла как по маслу. Приземлился в Москве.

В числе первых прошел паспортный контроль. Багаж ждать не надо было, ибо прилетел налегке.

Осчастливленный таксист за сумму, вдвое превышающую запрашиваемую, лихо довез до Маяковки всего за полчаса (чудом не оказалось пробок).

Он нашел свою запыленную «копеечку» в целости и сохранности. Аккумулятор не сел – это было просто чудо.

Моросило. Он достал из багажника оставленную вместе с колымагой прежним хозяином плащ-накидку. Приготовил две необходимые вещицы и отправился к Малой Бронной.

Шел и прикидывал: в Москве нянька с девчонкой или на даче?

И вдруг вспомнил: они же, Рахмановы, именно говорили, что в Москве! Во-первых, им в городе спокойнее оставлять, если вдруг врач понадобится или еще чего, а во-вторых, учителя же, учебный процесс! Учителей с проживанием на даче (по типу гувернанток, как в старые добрые времена) они не подобрали пока. Достойных не нашли.

Оставалось только надеяться на удачу: все получится, если девчонка с няней гуляют. Только в этом случае. Это ничего, что моросит. Нянька упертая. Помешана на свежем воздухе. Два раза в день у нее ребенок должен гулять при любой погоде. Вот когда ее зацикленность может быть засчитана ей в большой плюс.

И действительно: гуляли. Одни-одинешеньки. Нянька сидела на скамейке, укрывшись прозрачной пленкой, и читала газету. Молодец просто! Девчонка колупалась на горке. Настырная! Вверх по ступенькам – быстро-быстро, потом вниз по мокрому железу – плюх-х-х! И опять вверх! И опять! Неутомимый двигатель!

Никого вокруг не было. Скоро город накроют сумерки. Тогда нянька может и домой засобираться. Надо было решаться. Чик– и готово. Как хирург на операции. Чем резче, тем лучше для больного.

Он спокойно подошел сзади. Женщина не успела оглянуться. Бз-з-здым – и осела, накренившись, как корабль на мели. Электрошокер– классная вещь! Лежит себе в кармане, каши не просит, а в нужный момент не подведет.

Для сестрички у него был продуман другой, более долгоиграющий инструмент. Подхватил на руки, быстро кольнул в попу, она и повисла на нем. Уснула. Обещали, что на десять часов здорового детского сна хватит. Он даже однажды для верности опробовал на себе. Девять часов в беспробудной отключке и еще час на прочухивание. Учитывая, что он взрослый и массой тела сильно отличается от нынешнего объекта. Так что – десять часов минимум.

Ему больше и не требовалось.

В машине он ее переодел во все новое. Потом зачем-то решил состричь волосы. Сложил их в пакет вместе со снятой, вызывающе красивой одежкой. Заботливо укрыл спящую на заднем сиденье малышку. Отныне ей предстояла другая жизнь, совсем другая. Правильная. И теперь он ее жалел и любил. Давно уже заготовленное письмо – в особо тяжкую минуту в голову пришло и про имя Таня, и про Березов – засунул ей в карман.

Вот – путеводная нить для людей с ожиревшими мозгами. Пусть ищут. Найдут – их счастье. Значит, правильно искали. Нет – пусть пеняют на себя. Он наводку дал. Дальше сами могут разобраться.

По пути он завернул на дачу. В леске у ворот охраняемой территории небрежно разбросал шмотки, не особо скрываясь и остерегаясь. Ведь если что – брат с сестрой приехал на дачу. Сестра спит в машине – да-да, вот такая у него машина! А брат по лесу гуляет – и только!

После этого погнал в давно присмотренный город.

Хороший город!

Ей понравится!

Город ее мечты!

Заживет там – по самое не могу. А Рахмановы пусть останутся у разбитого корыта. Нельзя, чтоб все всегда получалось и за это не следовало наказание.

Про крест он вспомнил только по пути в Лондон. Осенило, он аж застонал. Девчонка с матерью крестились недавно! Как это он забыл! Как недоглядел! Мать ведь хвасталась крестом собственного дизайна (тут что-то у нее перекос случился со вкусом, он даже не ожидал от нее такого купечества). Рассказывала о крестинах, фотки показывала. Что ж она сына-то покрестить не удосужилась? О его душе не позаботилась? Собственно, эти кресты и стали, по сути, последней каплей, превратившей его в похитителя сестры. И – надо же – самое главное забыл! А с другой стороны – тоже пусть! Еще одна им зацепка. Найдут – ничего не поделаешь, судьба. Нет – сами виноваты.

Кошмар

Только вошел в лондонскую квартиру, услышал звонок, бросился к телефону, чтобы успеть. Знал – они. Из Нью-Йорка.

Голос матери средней степени взволнованности. Что-то не могут дозвониться домой в Москву. Волнуются. Папа на переговорах, она на телефоне. Никто не подходит.

– Ты что, няньку не знаешь? Она же чокнутая, я тебе говорил. Наверняка гуляет.

– Хотела я ей мобильный телефон купить! Отложила до нашего возвращения. Вот – не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Были бы сейчас спокойны.

– Вот именно! – он подтвердил, а сердце вдруг зашлось тоской по ребенку. И по матери, которой предстоит это узнать. – Ну, держи в курсе, позвони, как что узнаешь.

– Спасибо, детка! Только ты и можешь успокоить! – всплакнула, как обычно в последнее время, мама.

Неведение– вот высший дар судьбы! И Рахмановым оставалось владеть этим бесценным даром еще несколько часов.

Потом начался ад. Мать звонила поминутно. Выла, как раненый зверь. Он такого никогда и не слышал. И представить себе не мог, что это она издает такие звуки. Ах, если б хоть что-то можно было изменить, вернуться на несколько дней назад!

Сначала, еще до вылета из Штатов, позвонили в московский офис, велели охранникам прибыть на квартиру и разобраться, почему молчит телефон. Запасной ключ в офисе имелся на всякий пожарный. Прибыли. В доме полнейший порядок. Полнейший!

На игровой площадке среди кучи нянек и детей искомых объектов не обнаружили. Остались ждать у квартиры.

С тем Рахмановы и вылетели в родные пенаты.

В Лондоне у них была пересадка и трехчасовое ожидание. Он подъехал в аэропорт. Они были на взводе. Ребенок, они уже чувствовали практически наверняка, исчез. Няньки не было по месту прописки. Соседи ничего не знали. У матери сделалось серое некрасивое лицо, Рахманов перестал выглядеть хозяином жизни. Жалко их стало. Но поделать ничего нельзя. Не мог же он сказать: «Да ладно, не волнуйтесь! Шютка! Вот где ваша девчонка – забирайте!» Нет, не мог. Пусть – сами. Смогут, смогут найти, если захотят. Этим себя и утешал, этим и прогонял от себя тоску, раскаяние, стыд, пока хватало сил.

В Москве пошли поиски. Няньку обнаружили через неделю в окраинной больнице. Совершенно случайно. Она была подобрана на улице, в сквере. Валялась у лавки. К ней долго не подходили, принимая за пьяную бомжиху, брезговали. Потом кто-то пригляделся повнимательней, догадался вызвать «скорую», которая увезла бесчувственное тело. Нянька ожила не сразу – сердце сильно подвело. Ожив, попросила позвонить Рахмановым. Ничего не понимала, что с ней, все напрочь забыла, думала известить о болезни и отпроситься до выздоровления. Если б не позвонила, вряд ли бы нашли, надо прямо сказать. Поскольку в больницах практически и не искали.

Пользы от нее не было никакой.

Они молили вспомнить хотя бы точную дату, день, когда это случилось. Нянька думала, старалась. Выдала наконец число. На два дня позже реального! Пропажу в милиции обозначили именно этим днем.

К тому времени девочка «Таня» уже двое суток обитала в провинциальной детской больнице в роли подкидыша.

Рахманов, переставший верить кому бы то ни было, приказал установить за нянькой слежку.

Ничего ровным счетом слежка эта не дала.

Потом нашли вещи у дачи. Как водится: пошли люди гулять с собакой, она остановилась, загавкала, они посмотрели-посмотрели на находки и на всякий случай вызвали милицию.

Следствие зашло в тупик. Вернее, дело шло к тому, что ребенка уже нет на белом свете.

Если это маньяк поработал, надо ждать еще несколько подобных случаев. Попытаться поймать. Глядишь, он расколется и сам покажет, где спрятал труп. Такое бывало. Но мог быть и не маньяк. Могли быть конкуренты. Месть. Желание уничтожить морально занимающего прочные позиции бизнесмена.

Рахманов склонялся ко второму варианту. Он был уверен, что ребенка уничтожили. Подозревал всех и вся. В результате склонился к одной кандидатуре и в кратчайшие сроки лишил невинного человека всего: и денег, и репутации, и перспектив. Хоть дочь было и не вернуть, но сдаваться он не собирался.

Он почему был уверен в трагическом исходе?

Из-за этой проклятой уродины, его первой жены. Он думал, что у него карма такая на личном фронте. Что, мол, ему дано заработать кучу деньжищ, но за это судьба лишит его потомства тем или иным способом. Он себя корил за то, что любимая вторая жена, которая (он прекрасно помнил) умоляла его не заводить детей, расплачивается нечеловеческими муками за черную метку, которую судьба поставила на его дороге. Жена страдала и съедала сама себя этим страданием. Она лежала целыми днями, не ела, ждала, ждала, ждала. Вскидывалась от телефонных звонков: вдруг нашли? Сама звонила сыну, говорила с ним часами. И этот несчастный парень должен был расплачиваться за его, Рахманова, грехи.

Несколько месяцев не жили.

Потом он велел поставить мраморную доску на том месте, где собака нашла вещички, с фотографией веселого цветущего ребенка и датами рождения и исчезновения. Жена сопротивлялась этому категорически. Но и он был непреклонен. Все! Забыть! Жить дальше! Никому не прощать! Но и не падать!

Семь лет!

Татьяна искала пути спасения сама. Психотерапевты ей достойными доверия не показались. В серьезных случаях от них помощи лучше не ждать. Она нашла ясновидящую. По отзывам, сбывалось все, что та пророчила. Татьяне хотелось только одного: узнать, сильно ли мучилась ее ненаглядная девочка. Оплакать и успокоиться, если сможет. Она собрала те страшные вещички и отправилась на прием к провидице.

Тетка была никакая абсолютно. Никаких свечей, заклинаний, черных глаз, бубнов и других спецэффектов.

Она как на Татьяну взглянула, так сразу обыденно ей и сказала, как проводница в плацкартном вагоне:

– Платить будем до или после? Лучше до, хорошую вещь тебе скажу, потом не расплатишься.

Татьяна заплатила. Тетка улыбнулась:

– Зря тоскуешь. Даже и в голову не бери. Жива она у тебя. Здорова. Никто не обижает. Жди семь лет! Раньше не найдешь. Семь лет жди, потом обнимешь и расцелуешь.

– А вещи? – спросила женщина. – Вещи ее не хотите посмотреть?

– А мне не надо, – отмахнулась вещунья. – Я все тебе и так сказала. Больше не скажу. Ничего больше не знаю.

– Вы точно уверены? – обнадежилась Татьяна.

– Все бы такие приходили, как ты, я бы дольше прожила, – посулила тетка. – Семь лет, запомни. И иди, иди себе. Только потом не забудь, как найдется, чаевые поднеси, я порадуюсь.

Эта встреча и дала силы жить. Татьяна поверила абсолютно. Иррационально, необъяснимо – пусть. Она поверила и успокоилась, насколько могла. Втолковывала мужу:

– Семь лет! Семь лет подождем! У нее все хорошо!

У мужа ходили желваки, он стискивал зубы и молчал.

Он вообще вошел в некий звериный облик, страшный стал. Может, лучше бы запил. А он не запил. Жил, как умел. Но в безумную эту чушь, эти «семь лет», не верил ни на грош. Нельзя! Нельзя надеяться на пшик! На слова гадины-бабки, наживающейся на чужой беде. С другой стороны, если бы не надежда, вряд ли бы жена принялась снова жить. И в этом был серьезный плюс от посещения шарлатанки. За семь лет боль утихнет, легче перенесет несбывшееся. А пока пусть хоть как-то перетерпит.

Они переехали к сыну. Так ей становилось легче – знать, что мальчик поблизости. Она очень тревожилась за него теперь. Боялась потерять. Настаивала на ежедневных встречах, как бы занят он ни был. Прихварывала. Лечилась. Годы шли. Надежда не рассеивалась, а напротив, росла с количеством лет.

Сын тоже тяжело переживал. Куда девался солнечный мальчик? Где их былая беспечная радость? Кто виноват в беде?

Он стал замкнутым и неразговорчивым, целиком ушел в работу, сделал большие успехи на выбранном поприще. Собрался открывать в Москве офис, несколько солидных клиентов, живущих между двумя столицами, уже обратились к нему с выгодными предложениями. Мать сопротивлялась:

– Туда не надо. Там – беда.

– Ну, жили же мы с тобой в Питере у Сенной? И живы были? – возражал сын. Пришлось покориться.

Мать все повторяла про семь лет. Маниакально, чуть ли не каждый день. Он тоже поверил, что через семь лет должно что-то произойти. И произошло!

Включил как-то телек, услышал новости из того самого города. О программе «Каникулы в семье». Детдом показали, спальни, столовую.

И вдруг – она! Сомнений не было никаких – она. Выросла. Худая жутко. Но – глаза! Рахмановские глаза. Взгляд – и правда – дочери Меншикова с картины. И крест этот невероятный на шее! Сохранился! Не слямзили!

Вот и не верь потом про семь лет!

Была бы мать дома, увидела бы стопроцентно! Но она напрочь отказывалась в Лондоне завести русское ТВ, хотя это сделать – раз плюнуть. Вот – зря отказывалась! Нашлась бы потеря.

Ему захотелось что-то сделать самому. Подать матери какую-то весточку, направление указать. Думал недолго. Решил так. Поедет в город, разыщет детдом. Посмотрит на сестру вблизи. Хорошо бы так устроилось, чтоб цепочку с нее удалось бы сдернуть. Тогда он продумает способ, как подбросить или послать эту цепочку по московскому адресу– Рахманов собирался летом в Москву по делам. Лучше бы послать из этого самого города, где детдом. И тогда все будет в их руках. Штемпель на посылке – это же прямая наводка. Прямее уже некуда. Останется только поехать и прошерстить детские учреждения города. Дело нескольких дней. Конечно, можно было просто послать письмо без подписи с указанием места пребывания девочки. Но он знал: Рахманов не поверит. Совершенно точно. Сочтет опять за издевательство конкурентов, пронюхавших про одиозные «семь лет». Вот если будет неспоримое доказательство – другое дело. С пустыми словами, анонимками – даже и затеваться нечего.

Он совершенно не собирался ее душить. Просто слишком понадеялся на фактор внезапности и на то, что цепочка снимется без труда. Не знал о замке с секретом. Думал, подкрадется к качелям, сдернет и убежит, ему секунд хватило бы. Но застежка не поддалась, и он потащил ее, легкую, оцепеневшую, в укрытие, за будку, сжал горло – случайно получилось, он не хотел причинить ей зло. Она закричала. Ничего не оставалось, как убежать. Счастье, что удалось.

Но желание подать знак и избавиться самому от семилетней муки преследовало его день ото дня сильнее. Из той самой телевизионной программы он запомнил фамилию человека, у которого проведет лето сестра. Знакомое лицо, известная фамилия. Нашел его в интернетовском поиске мгновенно, с фотографиями, рабочими координатами. Домашний адрес узнать не составило труда.

Подъехал туда и вновь удивился, какие судьба сплетает узоры: семейство сестриных благодетелей шумно загружалось в машины. Девочка уже сидела в «мерседесе» редкой для Москвы модели.

Он, не скрываясь, ехал за ними почти до самого их дома. Но наглеть окончательно не стал. Понял, когда затормозили у своего участка, что на этот раз информации довольно. Надо вернуться поздним вечером, ночью, все обдумав, детально осмотреть территорию, разобраться с собакой: дома ли держат ночами или выгоняют на улицу сторожить. Чего он хотел, он и сам не знал. Сначала была мысль вновь подкараулить, разрезать цепочку ножницами для металла и дальше по предыдущему плану. Потом оставил этот вариант. Нервы стали шалить, почувствовал, что не сможет снова повторить то, что не удалось однажды. Надумал написать ей письмо. Назвать ее имя, фамилию, адрес родителей. Хотел подкинуть именно ей, подобраться к открытой форточке, забросить и исчезнуть.

Он очень устал за эти годы. Так устал, что и не передать. Ему хотелось обычной молодой жизни, без тайн и мук окружавших его людей.

Он ошибся в расчетах. Он что-то не учел. Нельзя же столько лет одному.

И вот теперь все кончилось. Хуже не придумать, как кончилось. Для всех он зверь, которого надо запереть в клетку.

Ничего они не понимают и не поймут никогда.

Блаженны милостивые

– Ничего не понимаю! – вскричала Иришка. – Ляля, да подожди ты плакать, умоляю тебя!

Ляля глубоко вздохнула, сглотнула слезы. Видно было, что делает над собой усилие. Готовится говорить без слез и всхлипываний.

– Пожалуйста, – взмолилась наконец она, прижимая к груди свое нелепое орудие обороны – теннисную ракетку, – пожалуйста! Я очень вас всех прошу! Сделайте это, не отказывайте мне!

– Все сделаем, как ты скажешь! Не волнуйся! – пообещал Андрей.

– Можешь на нас положиться, – уверила Надя.

– Что делать-то надо? – спросил рвущийся к активным действиям Никита.

Понятное дело, решительно действовать хотелось всем. Заждались.

И, главное, действий сразу много-много в голову приходит.

Сначала – наподдавать от всей души. Тут бы все подключились, не говоря даже о законных героях вечера, Андрее и Никите. Патрик, как тоже мужчина, мог бы попинать. Мальчишки вон стоят вооруженные, готовые к делу. Женщины тоже должны бы хоть за волосы потаскать – почему бы и нет?

Потом можно было бы вызвать службу безопасности. У Андрея в офисе такая служба безопасности – пальчики оближешь. Достаточно только увидеть, всю оставшуюся жизнь (а останется на несколько лет меньше) сниться будут еженощно.

Потом – на закуску – разбудить Рахманова. Это уже гвоздь программы. Последний гвоздь! И пусть этот гвоздь решает сам, как поступить: сажать или прикончить на месте.

Но для начала – можно было бы учесть Лялины пожелания. Это было бы торжеством справедливости.

Все взгляды обратились на нее. «Все будет, как пожелаешь» – сулили полные ожидания глаза.

– Пожалуйста! Отпустите моего брата! Я очень вас прошу! – с дрожью в голосе обратилась ко всем девочка. – Вы обещали! – напомнила она, видя, что все пораженно молчат. – Отпустите! Я должна ему что-то сказать. Но он должен быть свободным сначала.

– Он убить тебя хотел, а ты! – укорил разочарованный Никита.

– Нет! – мотнул головой брат.

– Что «нет», когда подкоп на чужой участок сделал? Просто погулять собрался?

– Отпустите его! – повторила Ляля.

Недоумение охватило собравшихся благородных мстителей. Уж очень велико было желание отплатить за собственный страх и тревоги последних дней. К тому же – есть нечто у нас в крови, слабо поддающееся расшифровке, даже если провести подробный биохимический анализ этой красной магической текучей субстанции. Некая незабываемая информация распространяется по нашим венам.

Помните эту добрую мудрую фразу о том, как надо поступать с обидчиками? Всего два слова! Все их знают! Неужели не все? Нет, в это поверить невозможно! Все! И попробуйте не согласиться с этим! Вот они, заветные: «Дай сдачи!» Какая благоразумная мать не внушает эту достойную истину своему обиженному дитяти? Неужели есть такие? Ну, это, видно, какие-то блаженные или юродивые. Чему такие научат? Мы их даже слушать не будем, время терять!

– Пожалуйста! – взмолилась Ляля. – Вы же тоже ходите в храм! Пожалуйста! «Блаженны милостивии, яко тии помилованы будут».

Андрей молча развязал пленнику руки и знаком показал Никите, чтоб тот отошел.

– Я не собирался убивать! Я письмо хотел оставить! Вон, в сумке, достаньте сами! – быстро проговорил еще недавно наводивший ужас таинственный человек.

– Я хочу вам… тебе сказать, – выговорила Ляля, обращаясь к нему и только к нему, будто другие люди вокруг перестали существовать вовсе, – вернее, попросить: прости меня, пожалуйста! Я много помню. Я вела себя невыносимо. Тебе было тяжело из-за меня. Я все поняла давно уже. Про то, какая я была.

– Что ты! Нет! Я… Это я… Я очень виноват перед тобой! Но убивать… Я не собирался убивать. Ты так не думай никогда! – Брат хотел было протянуть к сестре руки, но сдержался. – Ты… Вот ты мне скажи – ты меня простить сможешь?

– А ты меня?

Они смотрели друг на друга во все глаза. Удивительным было некое неуловимое, но отчетливое сходство этих двух таких разных существ.

Вдруг девочка прыгнула к брату и обняла, как упала. Он прижал ее к себе.

– Мой! – сказала Ляля. – Ты самый-самый мой на всем белом свете!

– Ты подожди! Ты же не знаешь! – слегка отстранился от нее брат. – У тебя все есть: отец, мать. Ты возьми письмо, прочитай. Я хотел, чтоб ты знала. Они в Москве сейчас. Ты их увидишь.

– Они завтра приглашены к нам на шашлыки, – включился в разговор Андрей, – но пока ничего не знают.

– И пусть спокойно поспят перед такой встречей! – потребовала Ирка, любившая устраивать приятные неожиданности и наслаждаться эффектом.

– Вы сами все поняли? – поразился молодой человек.

– Да. Твоя сестра нам портреты родителей нарисовала. И я узнал твоего отца. Он мой партнер.

– Он не мой отец, только Дашин.

– Дашин? Так Лялька – Даша? Я же так и думала, помните, я говорила, что она может быть Даша! – воскликнула Надя гордо.

– А я первая вспомнила, как маму зовут! – похвасталась Ирка. – Танька… То есть – Татьяна Рахманова! Мы работали вместе. И я тебя, то есть вас, сейчас вспомнила. Вы с ней все время вместе ходили. И фамилия у вас с ней тогда была… Ситниковы… Сичкины.

– Сечины.

– Да! Точно! Уф-ф-ф! Замучилась вспоминать!

– Тогда мое письмо было ни к чему.

И правда – за исключением точной даты рождения Даши Рахмановой – вся информация о родителях девочки и их местонахождении была им известна.

Уж раз судьба решила положить конец чьим-то страданиям, она делает это наверняка.

Лялю было не узнать. Она будто сбросила с себя старую оболочку, как в сказке. Появился новый человек – деятельный, порывистый, ловкий.

– Сейчас надо, чтобы он уехал домой, – велела она. – Ты, пожалуйста, уезжай, ладно? И, пожалуйста, родителям нельзя говорить, что мы виделись, хорошо? Вы обещали сделать, как я прошу, договорились? Пусть никто ничего не узнает. Пусть всем станет легко. Пусть все, что было, – к лучшему. Я устала от плохих мыслей.

– Я тоже, – сказал брат. – Как же я от себя устал!

– Мне важно, чтоб все твердо пообещали сделать так, как я прошу! – попросила девочка. И все пообещали.

Дом постепенно угомонился. Ушел восвояси удивленный Никита. Уехал Лялин брат. Все улеглись. Тихон храпел, как старый дед. Мужчин сморила усталость. Надя села на крылечке.

Ночь была полна жизни: перемигивались и падали звезды, шумел лес, вспархивали птицы. Первая ночь без страха. Полная любви. Того самого неуловимого и самого драгоценного, ради чего все и свершается. Плохое и хорошее.

Примечания

1

Райнер Мария Рильке. За книгой. Перевод Бориса Пастернака.

2

Из Божественной литургии.

3

А.С. Пушкин. «Медный всадник».

4

А.А. Ахматова. «Реквием».

Content

Галина Артемьева
Кто косит травы по ночам

Книга 1 Наедине с надеждой

Попытка перемены мест слагаемых

Странности и жуткости

Зависть

Мечты, планы, осуществления

Чудо родного дома

На финишной прямой

«Вот моя деревня, вот мой дом родной…»

Черный ход

Кому все это надо?

Всю ночь шел дождь…

Третий день

Открытие

Пришелец

Спасение

Истоки

Памятное письмо

Жизнь продолжается

Книга 2 Кто косит травы по ночам

Мальчики и девочка

Гостья ниоткуда

Чем больше, тем лучше

Привидения

Одни загадки

Вспомни!

Необходима осторожность

Ночные развлечения

Что-то проясняется

Ожидание

Ночная вахта

Время, назад!

Конец счастья

Новый заказчик

Плата за будущее

Сбывшаяся мечта

Блаженны милостивые

Примечания