Сергей Самаров

Капитан Валар. Призовая охота

Пролог

Ментов было четверо. Они почти бежали в нашу сторону. Я сделал пять шагов навстречу. Первый шагнул ко мне, лихо, как заправский военный, козырнул и представился:

– Уполномоченный районного отдела полиции Дзагоев.

При этом он дышал таким тяжелым застарелым перегаром, изрядно сдобренным свежим «амбре», что у меня, человека пьющего крайне редко, по мозгам словно бы прошел электрический разряд. Неприятное, надо сказать, ощущение.

– Разрешите обратиться?

Полицейский офицер, оказывается, знал даже уставную форму обращения. Может быть, даже в армии служил. Не все же откупаются.

– Спецназ ГРУ, – в ответ представился я, не называя, однако, себя. – Какие проблемы?

Он доложил, что его группа за пределами поселка наткнулась на сравнительно крупный отряд боевиков. Почти час менты наблюдали за бандитами, пока не пришли к выводу, что пора что-то предпринимать конкретное. И они явились ко мне, только час назад прибывшему в поселок.

Доклад мента был интересен, но не совсем понятен. Мне, по крайней мере, он показался довольно странным. Бандиты в таком количестве в последнее время собирались редко, это я хорошо знал, потому что за все последние командировки на Северный Кавказ, что выпали на долю моей роты, самое большее, с чем приходилось сталкиваться, это банды в шесть-восемь человек. А тут почти два десятка... Я, конечно, был далек от мысли, что они собрались на свадьбу. Но другое предположение хоть и появилось, но не сразу. Не иначе бандиты намеревались организовать налет на какой-то более-менее серьезный объект. Может быть, даже демонстративно захватить близлежащее селение. Подобное уже случалось. Такие захваты, конечно, не удавались, но шума было много. Правда, это были, как правило, не настоящие бандиты-боевики. Профессионалов среди них – раз-два и обчелся. Остальные – просто молодые бездельники, кричавшие на каждом шагу, что на Кавказе работы нет, и потому они считают себя обиженными властями.

Болтовня это, и больше ничего. Кто хочет работу найти, тот находит. А эти жаждут много зарабатывать – причем чаще всего не своими руками, – раскатывать на дорогих машинах и чувствовать себя «хозяевами жизни». Политическая обстановка на Северном Кавказе их только подталкивает к этому. Чувствуют, что местные власти им потакают. А настоящие бандиты берут их под свое крылышко. По большому счету никакие это не заблудшие души, а точно такие же по сути и по духу бандиты, только не обладающие боевым опытом. Потом, когда мы им накостыляем, начинают стенать, что они обездолены. А кто сказал, что я должен устраивать их жизнь? Пусть строят ее сами, и желательно рядом с собственным родительским домом, а не рядом с домом моих родителей. Но в своей берлоге им наглеть не позволяют, и они лезут в срединную Россию.

Вот такую банду из двух десятков человек и встретили в лесу полицейские. Видимо, боевики только еще собирались на кого-то напасть и, может быть, ждали подкрепления. Но выступить могли в любую минуту и, естественно, пойти в любую сторону, потому что собирались на опушке леса неподалеку от перекрестка дорог. А поблизости, как назло, никого не оказалось, кроме моей группы из четырех человек. Еще шестеро должны были подойти на следующий день.

– Товарищ капитан, – старший из полицейских приступил к неизбежным, как ему казалось, уговорам. – Если их не остановить, они могут сейчас по долине двинуть. А там несколько сел совсем без прикрытия. По одному участковому есть, и все. Побоище начнется, грабеж...

Группа ментов – даже не омоновцы, зря только автоматы и бронежилеты носят. Но, несмотря на устойчивый групповой алкогольный пал, последствия действий боевиков они просчитывали правильно. Полезут бандиты в села, и тогда крови прольется – море...

Однако с моими силами уничтожить такую банду было более чем проблематично. Даже при том, что все мои бойцы, за исключением одного, были офицерами. Хотя наш прапорщик в бою пятерых солдат стоил, не меньше. В части же вообще беда. При нынешнем положении в армии, когда бойцов призывают всего на год, их обучить ничему не возможно. Просто времени не хватает, чтобы успеть сделать из них настоящих «профи». У меня больше половины роты состояло из молодых бойцов, не имевших опыта серьезных боев. Обложить и уничтожить небольшую банду они могли, но вести бой с превосходящим по численности противником и уничтожить его напрочь – это было для них за гранью возможного.

С трубки спутниковой связи я прямо при ментах набрал номер дежурного по штабу, которому десять минут назад докладывал о прибытии в поселок. В ответ услышал только каскад лошадиных усталых вздохов. Как довесок к этим вздохам я получил подтверждение, что перебросить подкрепление возможность есть, но на это уйдут сутки, не меньше. И хорошо было бы, если бы я сумел на сутки связать действия банды. На этом разговор завершился. На прощание дежурный опять тяжко вздохнул, так как ничем меня не обрадовал.

Сутки. Легко сказать... Чтобы продержаться такое время, нужно иметь соответствующий профиль местности, дающий возможность использовать естественные природные укрытия в качестве укреплений. Но мы были даже не в настоящих горах, а среди холмов, покрытых местами лесом, но большей частью травой. Причем травой высокой, под прикрытием которой легко подобраться к нам вплотную. Через лес подойти, понятно, еще легче, и соваться туда нам нельзя, поскольку противника видно не будет, а он может подойти предельно близко.

Однако хоть неделю ходи вокруг да около, а в бой вступать необходимо. У меня еще была надежда на ментов. Не может же быть в районе всего четыре человека, к тому же ограниченно боеспособных. У нас в стране, по статистике, соотношение такое же, как в предвоенной Европе, – на сто жителей приходится по менту, тогда как, скажем, в европейских странах в среднем по полицейскому – на четыреста человек.

– Вы себе в райотдел докладывали? Вам что сказали? Когда могут перебросить дополнительные силы?

– В райотделе сейчас только дежурный остался. С ним говорили. Думает, ближе к утру успеют... – виновато ответил мент. – Но близко никого из подготовленных сотрудников нет. ОМОН со всего района куда-то перебросили на операцию. А остальных вместе с бронетранспортером райотдела в соседний район отправили. Приказ был помочь провести там масштабную проверку паспортного режима. А дежурный наш что... Ничего дельного он посоветовать не смог, но хотя бы тревогу объявил. Предлагает завязать бой и сковать силы бандитов. Нам четверым предлагает. О вашем присутствии он еще не знает.

– И пусть не знает. Может, тогда поторопится, – согласился я и, зевнув, прикрыл рот ладонью. Этот зевок не был ковбойским жестом пренебрежения. Он получился непроизвольно, хотя, наверное, авторитетно. – Как у бандитов с вооружением? Что вы видели?

– Автоматы только... – неуверенно пожал плечами второй мент, погоны которого под бронежилетом видно не было. – С «подствольниками» и без. Что еще есть? Кажется, только автоматы... И ножи у многих...

– Ножи – это очень важно, – не мог я оставить без внимания такую наблюдательность.

– Я пулемет видел, – сказал третий. – Ручник... «Калаш»...

– Сколько пулеметов? – сдерживая вздох, спросил я.

Но разведчики из ментов, судя по всему, были еще те. Почти час наблюдали за бандитами, сосчитали количество, но не поинтересовались всерьез вооружением. Это ведь тоже суметь нужно! Не каждому, разумеется, дано...

– Я только один видел, – повторил третий. – И еще там какие-то ящики стоят. Есть большие, есть маленькие. Зеленые, армейские.

– Что в ящиках?

– Не могу знать.

Вздохи сдерживать я устал – и все же вздохнул. Посмотрел на четвертого. Тот молчал и только гордо посматривал по сторонам, уже готовый принять бой с бандитами даже без поддержки отряда спецназа ГРУ – нас то есть, – предчувствуя, должно быть, свою геройскую смерть. Видал я, между прочим, таких орлов. Толку от них мало. Они гибнут ни за что, только за принцип, тогда как задача им ставится совсем другая. Даже неопытное в военных делах полицейское начальство сформулировало – задержать бандитов на месте, дать им увязнуть. Но выполнять этот приказ придется, несомненно, моей группе...

* * *

Я позвал старшего лейтенанта Сережу Украинцева. Он встал перед ментами скалой, которую можно было, наверное, сдвинуть с места только танком. Впечатление на них он произвел внушительное. Коротко – не как менты мне – я объяснил ситуацию, одновременно давая тем урок исчерпывающего доклада. Не забыл высказаться и относительно ментовской способности к разведке.

Сережа выслушал и даже в лице не изменился, принимая ситуацию почти за штатную. Он вообще любые ситуации считает штатными и не теряет невозмутимости. Даже тогда, когда попал в госпиталь с четырьмя пулевыми и двумя рваными осколочными ранениями, удивляя видавших виды военных врачей тем, что и после таких ранений не вышел из боя. Его тогда, потерявшего много крови, вынесли на носилках. Я еще подумал, что его свалила последняя пуля. Оказывается, он упал не от нее. Они попали раньше. Причем две из них – в правое бедро, и каким-то образом умудрились не задеть бедренную артерию. Иначе Сережа не выжил бы. Еще одна пуля угодила в левое бедро, и тоже мимо артерии – прошла навылет. А последняя – в левое плечо. Сколько пуль в бронежилет ударило, и сосчитать не смогли, хотя солдаты пытались. Бронежилет после того боя пришлось выбросить.

– Когда выступаем? – прозвучал вопрос Украинцева.

– Немедленно, – сказал я торопливым, деловым тоном, сам уже полностью и безоговорочно решившись, потому что в голову пришла счастливая мысль, как следует вести себя, чтобы сковать действия банды и заставить ее воевать там, где будет выгодно нам. – Прикажи Бубновскому подготовиться. Ему необходимо будет поработать, показать, как говорится, пионерский салют. Пусть хоть весь свой запас берет. Если сразу истратим, может быть, дело будет. Если дела не будет, нам ничего уже не понадобится. Гони... Да, еще сходи в магазин. Вон там, за первым углом. Принеси молока. Мне просто необходимо снять отравление от перегара, которым дышат наши коллеги из МВД. Все...

Сам, присев, я развернул на колене карту, чтобы менты показали мне место сосредоточения бандитов. Хотя я и без того уже понял, где расположились боевики. Перекресток четырех дорог поблизости был только один, и я это знал, поскольку перед выходом внимательно изучил карту. Эта многолетняя привычка часто выручала меня в сложных ситуациях, когда надо срочно среагировать на ситуацию, а возможности заглянуть в карту не было. Вообще, карта места действия должна быть не на бумаге, а в голове офицера.

К сожалению, БМП сопровождения у нас в этот раз не было. Сообразуясь с существующим положением, военным машинам уже было разрешено ездить без сопровождения бронетехники – не то что несколько лет назад, когда в любом ущелье могла оказаться засада, а из любых кустов – прозвучать пулеметная очередь. В те времена я лично, возглавляя колонну, каждые подозрительные кусты приказывал предварительно прошивать пулеметной очередью из БТРа, а каждую опасную груду камней расстреливать из пушки. Сейчас бы пригодилась даже одна БМП с полным боекомплектом. Она могла бы выравнять численное неравенство сторон и за какие-то минуты решить исход боя. Но на войне сослагательное наклонение уважением не пользуется, и потому я на этой мысли сосредотачиваться не стал.

Ментовский офицер уловил мое недовольство определенными и неопределенными ароматами и, отворачивая лицо, опять посетовал, что имеющийся в райотделе бронетранспортер отправили на проверку паспортного режима.

– Ну хоть какую-то технику здесь добыть можно? – спросил я.

– Если только дедушку Гасана попросить? – по-русски предложил полицейский.

Второй мент что-то ответил ему на своем языке. Старший кивнул, и тот побежал в сторону поселка.

– Кто такой дедушка Гасан? – возник у меня естественный вопрос. – У него, что, во дворе стоит собственный танковый батальон?

– Местный житель. Герой Отечественной войны. Вся грудь в орденах. У него старый военный «Виллис», но на ходу, бегает еще... Если объяснить ситуацию, дедушка Гасан никогда не откажет. Он бандитов не боится, ненавидит их. Старый коммунист, той еще закалки, не нынешней. Нынешних он не признает. А машина хорошая...

– Без пулемета?

– И без крыши. Кабриолет, можно сказать.

– Любой велосипед – это по большому счету тоже кабриолет...

– А стекло вперед опускается, на капот ложится. Пулемет можно установить. Но главное – эта машина проедет везде. По нашим холмам для нее одна преграда – сплошной лес. А так – вездеход. Можно для разведки использовать.

* * *

Конечно, полотно дороги вполне могло служить прикрытием. Отстреливаться с верхней точки всегда лучше, чем с нижней. А дороги здесь всегда высокие, насыпные. Наверное, для того, чтобы взять хороший разгон при падении в пропасть. Но вокруг дороги, как я видел по топографической карте, теснились холмы, пропастей видно не было и некоторые высотки наверняка были выше, чем уровень дороги, иначе самой дороге извиваться между ними смысла не было. Некоторые из холмов находились достаточно близко не только от дороги, но и друг от друга, что создавало возможность вести одновременный плотный огонь. Значит, дорогу как защитный бастион следовало отмести сразу. И вообще на укрытие рассчитывать было сложно. На успех в открытом бою, лоб в лоб, – тем паче. Что же оставалось? Только хитрить. План боя я для себя уже определил и даже отдал распоряжение Сереже Украинцеву. Вернее, через него передал приказ старшему прапорщику Андрею Бубновскому, саперу нашей группы и вообще большому специалисту по изготовлению и установке взрывных устройств.

– В какую сторону, предположительно, двинут бандиты? – спросил я Дзагоева, как человека, лучше меня знающего местную обстановку.

«Полиционер» переглянулся со своими товарищами, и все дружно пожали плечами:

– В любую.

Откуда-то из поселка послышался звук двигателя колесного трактора, обычно называемого в народе «пукалкой». Звук явно перемещался в нашу сторону.

– Могу предположить, что они двинут туда, где могут получить максимальный эффект от своих действий. А где именно?

В ответ менты опять дружно пожали плечами.

– Эффект, как они понимают, должен быть политический, а не материальный, – попытался растолковать я. – В свою очередь, политический эффект сам собой повлечет материальные вливания из-за рубежа. Бандиты подставят дурную молодежь под пули, а сами заработают деньги. Обычная история. Где они могут получить максимальный политический эффект?

Менты, кажется, были способны реагировать на мои наводящие вопросы только пожатием плеч. Значит, придется самому выбирать направление, по которому следует направить бандитов. То есть вызвать огонь на себя и выманить их на открытое место. Но к этому тоже следует подготовиться.

Звук тракторного двигателя был уже совсем близко, и я предположил, что убежавший за «Виллисом» мент не сумел договориться с хозяином машины и по дороге где-то угнал трактор.

Подошел старший лейтенант Украинцев. Выглядел он, как всегда, невозмутимым.

– Ну что, командир, мы готовы познакомить бандитов со Смертью. – Он, похоже, уловил мою мысль о предстоящих действиях.

– Вы о чем? – спросил полицейский и вопросительно посмотрел на меня, словно ожидая объяснений.

– Смерть... Валар[1]... – повторил Украинцев.

Кажется, мент начал догадываться. Это стало понятно по его расширявшимся зрачкам. Сережа Украинцев изменение зрачков тоже заметил.

– Ну да, – подтвердил он. – Ты, брат, слышал про капитана спецназа ГРУ, которого ваши бандиты зовут Саня Смерть? Иногда называют Саня Валар... Так вот, под его командованием сегодня будешь воевать. Гордись...

Мент сначала испугался, потом, по мере осмысления, глаза его загорелись. Он воодушевился и поверил в то, что мы способны не просто связать действия бандитов, а победить. Другие менты тоже оживились.

– Надеюсь, никто из вас не надумает заработать на нашем командире? – усмехнулся старший лейтенант. – А то предупреждаю: я в сжатом кулаке из камней сок выжимаю. Если кому-то горло сожму, может потом некоторое время, грубо говоря, побаливать...

Разговор шел о том, что бандиты еще полгода назад пообещали выплатить вознаграждение в двадцать тысяч долларов тому, кто просто укажет им мое местонахождение, или сразу пятьдесят тысяч тому, кто сам принесет им мою голову. Именно потому я, представляясь кому-то из местных, обычно называю свою должность или звание и, если это необязательно, стараюсь не называть имени и фамилии. Не то чтобы опасаюсь, но предпочитаю не сгущать тучи над своей стриженой головой.

Но разговаривать на эту скользкую тему желания ни у кого не было. Если бы даже менты и подумали о хорошем заработке, они все равно не стали бы делиться своими соображениями. На впечатляющий кулак старшего лейтенанта они посмотрели с уважением...

* * *

Звук тракторного двигателя вырвался из крайней улицы, и мы увидели, что это вовсе не трактор, а натуральный «Виллис» со снятым брезентовым верхом и опущенным на капот стеклом. Видимо, выхлопная труба давно оторвалась, и потому звук был таким оглушающим. Облако пыли за машиной поднималось почти такое же, какое может поднять трактор, ибо ехал «Виллис», к моему удивлению, достаточно проворно. Можно сказать, не по годам. Впечатление складывалось такое, что машина старательно убегала от пыли. И направлялась к нам напрямую через какие-то рытвины и полузасыпанные канавы, подпрыгивая, как молодой игривый козел. Не зря, видимо, советскую модификацию этой машины, выпускавшуюся после войны по американской лицензии, так и называли «козлом».

– Спасайся, кто может... – при приближении «Виллиса» привычно невозмутимо предупредил старший лейтенант Украинцев. – У водилы в голове тормозов нет...

У самой машины тормоза все же, к счастью, оказались. Мент, который сидел за рулем, затормозил неподалеку от нас, облако пыли нагнало его, окутало от нижней части колес до ментовской макушки и выше, а потом накрыло и нас. Хорошо, что я успел полностью выпить молоко, иначе пришлось бы его выливать.

– Дедушка Гасан разрешил машину не беречь, если нужно. Он все равно ездить уже не может. По двору еле ходит, – доложил мент, выбираясь из своего пылевого облака и углубляясь в наше. – Можно пулемет устанавливать. И в разведку отправляться.

– Турели у нас нет, – возразил Украинцев. – И пулеметы только ручные. А их можно на «Виллис» и не устанавливать. А что касается разведки, я бы воздержался от участия в мероприятии такой техники. Это будет не разведка, а парад раритетов. Предпочел бы в разведку пешком сходить. Или бегом сбегать. Как, командир?

Я показал ему карту и ткнул пальцем в место дислокации банды.

– Понял. Гнать будем в нашу сторону?

– Мне лень переходить на другую, – теперь я зевнул уже демонстративно. – Пусть сюда идут. Мы навстречу выдвинемся.

– Где встанешь?

Я показал на карте.

Сережа бегом двинулся в сторону нашего еще не развернутого опорного пункта. Группа уже была готова к выступлению. Почти сразу Украинцев двинулся в сторону дороги, перебежал через высокую насыпь и пропал из виду, первоначально удаляясь не в ту сторону, куда следовало.

– Куда он? – не понял мент.

– Он знает куда и знает, с какой стороны зайти. Старший лейтенант – опытный разведчик. Машину пока на месте оставьте. Подумаем, как ее использовать. Саперные лопатки или даже настоящие лопаты у вас найдутся?

– Могу съездить. В поселке возьму, – предложил покрытый пылью мент-водила.

– Гони. Галопом... Остальные – за мной.

Я не стал возвращаться к группе, а сделал знак рукой. Командир взвода лейтенант Парамонов сразу уловил мое движение и двинулся в нашу сторону.

* * *

Вот уж чему я успел научить молодых солдат, так это общаться с малой саперной лопаткой. Она в спецназе исполняет две функции. Во-первых, это всем понятный шанцевый инструмент, необходимый солдату настолько же, насколько садовая лопата необходима огороднику. Во-вторых, это грозное оружие рукопашного боя, заменяющее и штык, и нож, и топор, и щит. Не зря создана целая система фехтования малой саперной лопаткой.

Я вывел группу на позицию, выбранную по карте. Среди всех ближайших холмов этот был, наверное, не самым высоким, но он прикрывал прямой путь к поселку и, как я убедился уже на самом холме, путь этот время от времени использовался, потому что через высотку вели две тропы, утоптанные овечьими копытами. И здесь, уже на месте, я дал группе конкретное задание.

– Ситуация сложная. Противник значительно превосходит нас численностью, и численность эта, как я подозреваю, увеличивается с каждым часом. Когда бандиты двинутся в нашу сторону, я не знаю. Допускаю, что они уже выдвигаются, хотя могут и не торопиться. От скорости, с которой вы выроете окопы, зависит ваша жизнь. Все! Это классика обороны. Покажите, что высший пилотаж вы освоили. Вперед! Вниз то бишь...

– Товарищ капитан, а если они сюда не пойдут? – спросил старший мент. – У них направлений – не сосчитать...

– Пойдут. Я позову, и пойдут.

– Как так? – не понял мент.

– Просто и обязательно. Им очень хочется получить баксы за мою голову. Они за «зеленью» полезут, даже если нас будет в два раза больше, чем сейчас. Я уже дважды так работал. Лезут. И другие так работали. Моим именем назывались и устраивали засаду. Даже если о засаде подозревают, все равно лезут. Жадность человеческая безгранична.

Оставив ментов дожидаться, когда «Виллис» привезет им лопаты, я пошел наблюдать за работой. Парамонов все делал правильно – даже дерн снимал аккуратно, чтобы уложить его на бруствер без просветов. Если бруствер не прикрыт дерном, его можно различить издалека. А так бруствер и торчащий из него ствол даже в бинокль не всегда определишь.

Я же добрался наконец до старшего прапорщика Бубновского. Его работа суеты и торопливости не терпит, и потому я сразу к нему не подходил, чтобы тот не думал, будто подгоняю. Он сам понимает, насколько нам дорого время, и потому не теряет его. Только вот с доставкой его груза к месту установки должны были возникнуть проблемы.

Место я Бубновскому указывать не собирался. Он сам видел линию обороны, которую мы заняли, и потому легко просчитывал направление главного удара. Обычно мины выставляются не только на основном направлении, но и прикрывают фланги. Но старший прапорщик опыт боевых действий имел основательный, и мины приготовил для каждого опасного участка. Единственный вопрос, который мне задал Андрей, относился к предполагаемой тактике бандитов.

– В лоб полезут?

– Не просто в лоб. Будем их на себя вызывать. На меня, то есть на мое имя. Думаю, они будут преследовать Украинцева. Для Сережи нужно будет коридор оставить, чтобы не нарвался сам. А у него за спиной коридор перекрыть. Это возможно?

– Никаких проблем. Я выставляю мины только с дистанционным управлением. Даже если он на нее наступит, мина не сработает.

– А если наедет?

– На том джипе?

– Это даже не джип, это еще «Виллис»[2]. Он на нем к бандитам и поедет. На такой грохот боевики сразу обратят внимание.

– Доедет?

– Главное, чтобы назад добрался. В случае чего может и добежать. Сережа хорошо бегает.

– Может, машину заминировать и специально оставить бандитам? Я старлею пульт дам, он в нужный момент и взорвет.

– Машина местному ветерану принадлежит. Он, правда, разрешил ее не жалеть, тем не менее старика жалко. Но я спрошу у ментов, они договаривались. В любом случае, хороший взрыв будет только в нашу пользу.

– Машина едет... – подсказал Бубновский.

Тракторный голос двигателя старенького автомобиля говорил, что мент-водила готовится как минимум к участию в «Гран-при Монако». Шум стремительно приближался.

– Что там за чудик за рулем? На первой скорости идет...

– Мент из местных. Ни скорости переключать не умеет, ни притормаживать. Думает, что тормоз у него только для полной остановки предназначен. За лопатами поехал. Парамонов, – позвал я лейтенанта, – пусть менты себе отдельные окопы копают. Хватит им на чужом умении выезжать. Захотят подсесть к нашим, не пускай. Присмотри за ними.

Я уже хотел повернуться в сторону машины, вот-вот готовой вылететь за пределы поселка, чтобы принести нам на головы новое облако пыли, когда краем глаза заметил движение среди высокой травы. Одного пристального взгляда было достаточно, чтобы определить – через траву, ростом превышающую человеческий рост, кто-то бежал в нашу сторону. Это оказался Украинцев.

– Значит, так. Из поселка, обходя нас, в сторону дислокации банды прошли три человека. Молодые парни, с автоматами. Это или разведка бандитов, или местная молодежь. Скорее второе. В любом случае, бандиты теперь знают, что мы здесь устраиваемся.

Я посмотрел на ментов. Машина уже подошла, лопаты нашлись. Лейтенант Парамонов показывал, где копать окопы, – как обычно натаскивал своих солдат. Пытался вдолбить и ту простую истину, что в бою в живых остается тот, кто не ленится к нему подготовиться. По крайней мере, менты сразу показали, что жить они хотят, и за работу взялись усердно. Надолго ли хватит их стремления жить, сказать было трудно. С непривычки мозоли на загребущих полицейских руках могли появиться уже через пятнадцать минут. А с мозолями им и жизнь покажется уже не такой распрекрасной, чтобы за нее бороться с каменистой землей. Я с такими случаями уже встречался...

* * *

Резонно было предположить, что бандиты предпочтут атаковать ночью, надеясь застать нас врасплох. Нам же ночной бой был невыгоден. В этой ситуации преимущество в численности стволов всегда сказывается сильнее, чем в дневном бою. Но мы постараемся выманить их раньше. Полдня у нас в запасе есть. Хотя пару часов из этого времени уйдет на подготовку укреплений. Будем готовиться...

Старший прапорщик Бубновский свое дело знал, и потому, прежде чем выставить мины «МОН-50»[3], прошел по предполагаемому ближнему маршруту движения банды, выбрав наилучшие участки. Подбираться бандиты будут, понятное дело, скрытно. Значит, пойдут не напрямую, через холмы, а между ними. В одном месте сам профиль местности просил установить с двух сторон по мине. Если бандиты не растянутся цепочкой, их можно будет двумя взрывами чуть ли не полностью уничтожить. Мина «МОН-50» имеет в своем арсенале около полутысячи шариков. Две мины, следовательно, разбросают тысячу осколков. На банду этого хватит с избытком. Третью и четвертую мины старший прапорщик выставил дальше, справедливо решив, что уцелевшие бандиты после попадания в зону массового поражения предпочтут отойти, чтобы уточнить свои потери и перегруппироваться. Тогда можно будет радиосигналом активировать и эти мины, чтобы они завершили дело. На случай, если бандиты решат атаковать с флангов, по две мины выставлялись по сторонам. Там они должны были встретить банду в лоб.

– Все готово, – хмуро доложил Бубновский.

Андрюша в последнее время всегда хмурился. Идиотские инициативы руководства о ликвидации института прапорщиков должны были коснуться и его. И кем он станет в будущем, старший прапорщик Бубновский, высококлассный специалист, не знал.

Хмурился и я, представляя себе гениальный кадровый ход инициатора этих нововведений и задумываясь о том, что она еще натворит, эта творческая новация. Хмурились при таких мыслях и другие офицеры...

Украинцев выглядел почти веселым, а это уже само по себе было не слишком радостным признаком. Так и оказалось.

– Могу тебя, командир, поздравить, – начал он. – Бандиты прибывают. Сколько еще подойдет, представить трудно. На вооружении автоматы, в основном с «подствольниками», семь ручных пулеметов и станковый автоматический гранатомет. Я долго его в бинокль рассматривал. Мне показалось, это «Балкан»[4]. Где добыли, не знаю. Могли ли захватить – не слышал. Но как они его с собой потащат, предположить не могу. Там же веса чуть не полста килограммов. Транспорта у них нет...

– Давай подарим им транспорт.

– У меня у самого такая мысль была. Андрюша справится? Чтобы в клочья...

– У «Балкана», кажется, гранаты безгильзового типа. Легче взорвутся.

– Это едва ли. Там такая же система, как в «подствольнике», – корпус гранаты является одновременно и гильзой. Но при хорошем заряде должно сдетонировать.

– Ты поедешь?

Украинцев сомнений не испытывал:

– Конечно...

Но и я тоже намеревался съездить, чтобы лично познакомиться с обстановкой. Одно дело – знать ее со слов, даже боевого зама, и другое – видеть лично. И это очень важно.

– Тогда пойдем готовиться. Еще что-то увидел?

– Снайпер у них есть. Не люблю снайперов.

* * *

Подготовка много времени не заняла. Старший прапорщик Бубновский быстро собрал из готовых элементов взрывное устройство с радиоуправляемым детонатором. Я написал крупными буквами записку бандитам. Текст был предельно простой:

«Я, капитан спецназа ГРУ Александр Викторович Смертин, которого вы называете «Саня Смерть», пришел к вам, здравствуйте! Можете считать меня своей Смертью, я разрешаю. И обещаю, что в живых вы можете остаться только в том случае, если сложите оружие и безоружными пойдете в нашу сторону сдаваться. На раздумье вам оставляю ровно сутки. Через сутки, если не согласитесь, вы будете уничтожены».

Если учесть, что бандиты знают, сколько нас, то отпущенное им на раздумье время я рассматривал как время, через которое можно было рассчитывать на подкрепление. Поэтому они двинутся вперед немедленно. За какие-нибудь несколько десятков тысяч долларов они готовы организовать большой шум. И, как им кажется, даже без больших усилий. Пойдут, обязательно пойдут. Не удержатся. Жадность не позволит это сделать. Они очень хотят... даже не заработать, а схватить то, что плохо лежит. На этом и попадутся. Они считают, что моя голова лежит плохо. А она не лежит, она на плечах держится достаточно крепко и иногда даже думать умеет.

Машину менты отдали нам с сожалением. Водила, как мне показалось, уже привык к ней и не собирался возвращать дедушке Гасану. Но его в последнюю поездку «Виллиса» я не взял – слишком плохо умел пользоваться тормозами.

Впрочем, Сережа Украинцев любому Шумахеру даст фору. На заднее сиденье – в тесноте, но не в обиде – сели я и старший прапорщик Бубновский. Поехали, громыхая двигателем, напрямую через холмы.

Перед последней высоткой мы вылезли и дальше двинулись бегом до самой вершины, где залегли с биноклем. Как раз успели. Бандитов было хорошо видно. Они устроились на опушке леса и на звук двигателя вышли к склону холма. «Виллис» до бандитского лагеря не доехал метров триста. Старший лейтенант Украинцев поднял над головой руку с белой тряпкой, вышел из машины, воткнул в землю свой шест, а на палку нацепил мое письмо. После этого вернулся в машину. «Виллис» лихо развернулся и тут же, на развороте, ткнулся носом в яму и заглох. Сергей несколько раз нажимал на стартер, пытаясь завести машину и выбраться задним ходом. Не получилось. А бандиты уже спускались с холма. Украинцев несколько раз обернулся. Когда дистанция составила сотню метров, он выпрыгнул из машины и побежал в сторону лагеря – но не через холм, на котором мы засели, а низиной, между двух холмов. Такая манера отступления бандитам понравилась. Они на ходу дали в воздух несколько очередей, но в беглеца не стреляли, пока не прочитали письмо. А когда прочитали, то открыли шквальный огонь. Но старший лейтенант уже пропал из поля видимости.

Стрельба, однако, прекратилась, когда подошел кто-то из командиров и взял письмо в руки. Прочитал, плюнул в листок, бросил на землю и растоптал. Главарей я знал по материалам розыска. И потому тщательно всматривался в окуляры бинокля. Однако разобрать лица и определить, кто у бандитов эмир, так и не сумел. Бинокль был слабоват.

Бандиты встали в круг. Я давно заметил, что у кавказских народов эта фигура пользуется большим уважением. Даже национальные танцы у них исполняются в кругу, и движение производится по кругу.

Разговор был коротким. Сначала боевики что-то кричали, махали руками, потом стали кричать громче и стрелять в воздух, выражая свой щенячий восторг. Они чувствовали себя сильными, когда сжимали в руках приклады. Балбесы. Не понимали, что автомат и общее количество бойцов – это далеко не самое главное в бою. Главное – умение. На их восторг я мог ответить только плевком на лысину эмиру. Далековато только, доплюнуть не смогу.

Машина стояла рядом, но о ней после прочтения письма все забыли. Вспомнили только, когда приняли общее решение и подошли поближе. Один из бандитов сел за руль, попытался выбраться из ямы, но не сумел. Тогда помогли другие. Вытолкали. Можно сказать, что на руках вынесли. Эмир сел справа.

– Может, его взорвать? – спросил Андрей.

– Не торопись, – удержал я старшего прапорщика. – Гранатомет «Балкан» для нас опаснее этого дурака в несколько раз. А что он дурак, я не сомневаюсь. С ним Смерть пообщалась, на встречу пригласила. И вот он спешит...

– Эмир сделал свой выбор, – недобро усмехнулся Бубновский. – Это его собственная вина.

– Коробку с гранатами тащат, – сказал я. – Внимание. Будет коробку ставить, взрывай...

Андрей Бубновский приготовил пульт и вслепую положил палец на кнопку, не отрывая глаз от бинокля. Ситуация приятная. Никто после этого не скажет, что я взорвал эмира и гранатомет, несмотря на свое предложение о сутках на раздумье. Неудачно коробку поставили, и все... С безгильзовыми гранатами обращаться следует аккуратно.

Взрыв грянул такой, что земля под нами и на соседнем холме вздрогнула. Гранаты все же сдетонировали. Я осмотрел в окуляры место взрыва с искренним удовлетворением.

– Возвращаемся, – дал я команду. – Похоже, мы уже человек пять-семь этим взрывом уложили. Сами виноваты. Разве можно стоять рядом с местом погрузки боезапаса?..

* * *

Теперь оставалось только ждать. Горячая кровь толкнет молодых парней к желанию немедленно отомстить. Значит, ждать недолго. Бегом, как мы, они не передвигаются. Но пешком идти тоже не очень далеко. В нашем распоряжении оставался час с небольшим. Я еще раз проверил, как выполнены все подготовительные работы. Хуже всех окопы оказались у ментов. Края пологие, глубина такая, что там только на коленях можно стоять, иначе пулю получишь. Но это их беда. Хотя от замечания я не удержался.

Дзагоев, чтобы скрыть смущение, сообщил мне, что снова звонил дежурному в свой райотдел. Тот пообещал: подкрепление прибудет раньше, может быть, к началу ночи успеет, и даже усиленное двумя минометами «Поднос»[5]. Правда, армейских минометчиков найти не удалось, и в качестве наводчиков будут тоже менты, которые когда-то в армии служили в артиллерии.

Мне ментовский подход понравился. В принципе, ничего страшного, наверное. Если у нас директор мебельного магазина стал министром обороны, то любой бывший артиллерист без проблем может сработать за минометчика. Против этого я и возражать не стал. Только проворчал:

– А вообще нужно ли нам подкрепление? Сдается мне, до его прибытия мы банду уничтожим. Впрочем, пусть прибывают. Кто-то все равно по ближним холмам разбежится. Пусть ловят. Это у вашего брата получается профессионально...

Теперь осталось ждать. И мы бандитов все-таки выманили, хотя ожидание затянулось, на мой взгляд, неприлично долго. Боевики появились, когда уже приближались сумерки. Они шли нестройной колонной, больше смахивающей на толпу. Старший прапорщик Бубновский, занявший позицию рядом со мной, недовольно проворчал:

– Могли бы и более широкой колонной двигаться. Слишком растянулись. Я две мины активирую, передовой отряд накрою. А больше половины, наверное, отойти сможет.

– Пусть отходят. Там ты из этой половины еще половину накроешь.

– Все равно, приятнее, когда сразу, одним ударом.

– Пулеметы к бою! – прозвучала моя команда.

Я специально не предупреждал, что стрелять следует после взрыва. Офицеры и так это знали. Только вот пулеметы бы им хорошие, со сменным стволом... А у «РПК»[6] ствол перегревается слишком быстро, в результате чего для плотного боя его трудно назвать идеальным оружием. Но «за отсутствием гербовой», как говорится...

Андрюша Бубновский ситуацию всегда чувствовал и тянул время, не торопясь нажать кнопку на своем пульте. Дал бандитам пройти дальше, чтобы взрывом разорвать банду на две части и подставить передовую под пулеметные и автоматные очереди.

Так все и произошло. Я только собрался дать команду «Пора!», как старший прапорщик сам себе сказал ее же:

– Пора!

И, поскольку я не возразил, он приподнял перед собой пульт, положил палец на кнопку, а сам стал всматриваться в склоны тех сопок, где установил мины. Хотел проконтролировать, как сработает взрывчатка. Бубновский хладнокровно наблюдал, как вздрогнула земля и ситуация непоправимо изменилась. Колонна остановилась и замерла в страхе, ошеломленно наблюдая, как два противоположных склона холмов, между которыми шла колонна боевиков, полыхнули красно-черным огнем, а потом и белым пламенем. Его давала алюминиевая пудра, и пламя это было длинным и стремительным. Облако огня, копоти и пыли не сразу позволило рассмотреть, насколько удачными были взрывы, но мне, как командиру, засматриваться долго не следовало.

– Огонь! – крикнул я во весь голос.

Раздался сухой треск рваных, сливающихся в один звук автоматных очередей. Казалось, что по наклоненной стиральной доске катают горох. Передовой отряд боевиков попал в сложное положение. Уцелев от взрыва, еще не решаясь бежать туда, где не осели дым и пламя, они больше никуда бежать не могли и, замерев, падали под кинжальным огнем. Опытных боевиков в передовом отряде, наверное, не было, потому что любой обстрелянный человек уже после взрыва просто упал бы на землю и лежал без движения. Это давало хотя бы иллюзию временного спасения.

Выставив свой автомат прикладом в землю, я вставил в ствол «подствольника» «гранату-лягушку»[7]. Навесной выстрел послал ее в место, где ни одного стоячего бандита уже не оказалось. Но мертвым от лишнего осколка боевик не станет, раненого осколок добьет, прекратив мучения, а того, кто залег и не шевелится, еще как заставит зашевелиться, если не убьет сразу. Однако вины своей я не чувствовал. Я предупреждал. И еще раз предупредил, хотя те, к кому мои слова относились, меня не слышали:

– Здравствуйте, я ваша Смерть!

Но нас, по крайней мере, обстрел гранатами обезопасил. Сразу после меня в ту же сторону скакнуло еще несколько «лягушек». С передовым отрядом, точно так же, как и со средней частью, было покончено. Разница была только в том, что передовой отряд, предположительно, был добит осколками гранат. А группе, попавшей в «объятия» минных осколков, еще предстояло получить от «лягушек» полную порцию металла.

Пыль уже осела, дым испарился, и было видно, как оставшиеся боевики торопливо отступают тем же путем, которым пришли. Я посмотрел на старшего прапорщика Бубновского. Он автоматом не пользовался, руку держал на пульте следующих мин, а глаз не отрывал от бинокля, выбирая момент, когда произвести очередной взрыв. Наша позиция позволяла бы послать с десяток «гранат-лягушек» вперед, но взрывы могли поднять много пыли и помешать Бубновскому. Я громко распорядился:

– «Подствольники» зарядить, ждать команды.

Наконец появилась возможность посмотреть на ментов. Они сидели в крайнем окопе и выглядели достаточно неуклюже. Окоп был мелковат, а долго стрелять, стоя вприсядку, сложно. Менты то и дело выпрямлялись и поднимались над бруствером почти грудными учебными мишенями. Хорошо еще, что боевики были объяты паникой и уже не думали о том, как им заработать баксы.

– Дзагоев! – крикнул я. – Посади своих людей. У бандитов снайпер есть.

Дзагоеву не потребовалось повторять. Упоминание о снайпере заставило всех четверых вжать голову в плечи и присесть. Им даже, как мне показалось, расхотелось стрелять.

– Пора, – снова сам себе дал команду старший прапорщик Бубновский и снова нажал на кнопку пульта управления.

Я едва успел перевести взгляд и увидел, что бегущих бандитов накрыло встречной сдвоенной волной взрыва. Пыль, гарь, яркое белое пламя, поражающие элементы мин – все это обрушилось на банду, ударив боевиков в лицо, и словно бы попыталось отшвырнуть назад, к нам поближе. Но такое впечатление длилось всего пару секунд, потому что после этого пыльно-дымовое облако окутало тропу и ничего уже не было видно.

Однако времени терять не стоило. Нам предстояло вести преследование, и потому требовалось обезопасить себя от шальной автоматной очереди.

– Гранатометы к бою!

Я послал свою «лягушку» вместе со всеми. И только одна граната, как я успел заметить, легла на склоны холмов. Остальные попали туда, куда и требовалось, подпрыгнули и засыпали поле минной ловушки стальными осколками.

Тем временем начали сгущаться сумерки – а в горных районах они наступают всегда стремительно. Следовало начать преследовать боевиков и добить банду. Я встал на бруствере в полный рост, готовый поднять за собой всю группу, но увидел, что из своего окопа выскочил и бежит ко мне, как нищий с протянутой рукой, Дзагоев. Именно его жест и задержал мою команду.

– Мне позвонили, – с нескольких шагов начал кричать мент. – Подмога уже прибыла. Они в поселке. Едут сюда. Я посоветовал развернуть минометы и стрелять по бегущим прямо с машин.

Я обернулся в сторону поселка и увидел, как четыре грузовых машины выехали из улицы как раз в том месте, где мы собирались устроить палаточный городок. Две из них были с брезентовым тентом, две – с открытым кузовом. И прямо с ходу доморощенные ментовские минометчики начали стрелять. Мина с первой машины, провыв над нами свою волчью песню, улетела куда-то на один из холмов, на склоне которого Андрюша Бубновский выставил мину. Мина со второй машины выла другим голосом. У каждого миномета, как и у волков, имеется свой «тембр голоса». Я смотрел не туда, куда попадет мина, а туда, откуда стреляли, удивляясь такой глупости – стрелять без остановки, когда машина подпрыгивает на выбоинах. Потом почувствовал удар по темени. И все... Белый свет потух...

Глава первая

Моя бы добрая воля, я бы всем на свете врачам глотку зубами перегрыз, честное слово. Особенно профессорам, которые считают себя очень умными и потому всех остальных, не профессоров, относят к профессионально не пригодным врачам. И еще присвоили себе право решать судьбу людей, их самих не особо спрашивая. Грубо говоря, больше всего на свете у меня чесались руки в отношении той парочки профессоров, с которыми я постоянно сталкивался уже на протяжении трех с половиной месяцев. И что им далось мое здоровье, что они там в моей голове находят такого, чего я сам не ощущаю? Вообще считаю, что врачам, которые сами болеют, верить нельзя категорически. А из этой парочки один так кашлял, что, я думаю, выкуривал не менее двух пачек сигарет в день и давно имел какую-нибудь хроническую легочную хворь. Сунули бы его ко мне в роту на недельку на исправление... Он после первого же дня забыл бы про то, что такое курение. Один приличный марш-бросок – и все, прощай сигареты. Проверено! А второй профессор медленно умирает от ожирения. Ему я бы тот же рецепт выписал, что и первому. Ноги в руки – и на марш-бросок... И молодые ведь еще, немногим старше меня.

Меня же врачебным мнением не прошибешь. Мне положено быть здоровым, и я таким буду. Даже такая тяжелая травма головы, что в прямом смысле этого слова свалилась на мою бедную голову, сломать меня неспособна. Когда я смотрел, как менты стреляют из грузовиков на ходу, мина, пролетев по какой-то замысловатой траектории, чиркнула меня стабилизатором по макушке, слегка проломив череп, и улетела дальше, под основание холма. Там только взорвалась. До этого основания холма было метров двадцать пять. Могло бы и осколками посечь, если бы стабилизатор меня не отключил. Удар был неожиданным, саму мину я, естественно, не видел и от удара сразу свалился. А Дзагоеву, который как раз ко мне в этот момент подбежал, осколком от мины перерезало горло. Его похоронили, а меня откачали уже в госпитале, куда доставили вертолетом. А потом загнали в московский госпиталь на растерзание профессорам. И терзают... И голову, и душу...

Я понимаю, что энцефалограмма им говорит больше, чем мне. На то они и врачи, на то и обучались, чтобы уметь читать эти непонятные кривые. Я вот карту местности умею прочитать, а они – энцефалограмму. Каждому свое. Они одного только не в состоянии понять. Что это мой мозг, и я, не читая кривые зубцы, нарисованные самописцами, ощущаю его лучше, чем они. А я ощущаю его здоровым. У меня уже и головные боли прошли, и чувствую я себя лучше двух профессоров, вместе взятых. Я за три с половиной секунды из этой парочки сделаю два беспомощных мешка, причем с завязанными глазами сделаю. Только несколькими ударами. И на инвалидность их отправлю.

Но пока в их власти отправить меня в этом направлении. Именно туда, на инвалидность. И коновалы очень стараются. Ну да, я, поскрипев мозгами, тоже начинаю понимать, что все врачи считают окружающих людей патологически больными, как менты всех считают преступниками и думают, что если человек «не мотал срок», то это только по их недоработке. Если на ментов внимание обращать, то «патронов» не хватит.

С врачами та же история. Остается только молча сопротивляться, поскольку власть не в моих руках. Даже над собственным жизненным путем. То есть, если эти два высоколобых профессора решат отправить меня на инвалидность, у меня не будет возможности продолжать заниматься тем, чем я привык и что единственно умею делать хорошо. Однако, пока они изучают мою голову разве что только без микроскопа, я уже сам начал приводить себя в нормальную физическую форму.

Из госпиталя меня выписали десять дней назад, но каждые три дня я обязан был появляться в неврологическом отделении и проходить очередное обследование. Короче говоря, все еще находиться у врачей «под колпаком». И наплевать им было на то, что я не москвич, что мне от маминого дома в подмосковной деревне до Москвы добираться полтора часа на электричке. Больному человеку такие нагрузки, понятно, не под силу. И уже то, что я появлялся, было подтверждением моего нормального состояния. И утренние часовые кроссы, и турник во дворе, и боксерский мешок рядом с турником, и тракторная покрышка, по которой я каждый день молотил кувалдой, отрабатывая силу удара, все это говорило о том, что я готов в любой момент «вступить в бой».

Электричка и метро меня сильно утомляли. Я не говорил своим профессорам о том, что чувствую себя в толпе незнакомых людей, да еще в ограниченном пространстве, дискомфортно. А то клаустрофобию припишут, или как там еще это называется, и в «психушку» положат. Но сам себя я постоянно ловил на том, что нервничаю, когда вокруг множество незнакомых людей, остро и по-разному пахнущих, прижимаются ко мне, толкают, отодвигают в сторону...

Не нравился мне общественный транспорт. И по этой причине в выходные дни, когда мне не было необходимости являться в госпиталь, сгонял домой к себе в военный городок и забрал свою машину, чтобы избежать поездок в электричках и всяких там автобусах-трамваях. Не подумал сразу, что толкотня в вагонах не намного хуже автомобильной толкотни на дорогах столицы, где «пробок» столько, что специалисты, которым положено с «пробками» бороться, уже и считать их перестали, махнув на ситуацию рукой. Мол, пусть автомобилисты сами разбираются и, если есть возможность не ездить на машине, не ездят. Впрочем, нервы у меня оказались все же крепкими, и в «пробках» на дорогах я не возмущался так сильно, как в автобусе и трамвае...

* * *

В тот день я впервые услышал, как два профессора и третий врач – не иначе, доцент, потому что из-за очков смотрел напряженно и старался выглядеть умнее, чем был, – обсуждая внутреннее содержание моей головы, ничуть не стесняясь, откровенно признали, что этого «товарища, так сказать, капитана», необходимо уже направлять на комиссию, потому что «органические изменения необратимы». То есть меня намеревались все же отправить на инвалидность и уже заочно решили лишить регалий капитана спецназа. И все только потому, что стабилизатор пролетающей мимо мины сделал в черепной коробке две глубокие борозды. Это заставило врачей заменить куски кости полосками из нержавеющей стали. Меня такое положение с черепной коробкой, признаюсь, не сильно пугало, потому что если «нержавейка» качественная – а мне сказали, что это высоколегированная сталь, – то ржаветь она не будет. А что касается инвалидности, то еще соседи по палате с видом знатоков уверяли меня, что она мне обеспечена.

Я не верил, потому что чувствовал себя почти здоровым и металлические полосы мне не мешали. При этом настраивался, что буду не просто здоровым, а полностью дееспособным. Полковник в отставке, что лежал в палате у окна, попытался объяснить мне, что «Фольксваген», выпущенный в Германии, напоминает ему спецназовца до ранения, а «Фольксваген», выпущенный в Калуге, – спецназовца после ранения. Из сказанного я сделал вывод, что полковник в отставке, как и я, имеет именно такую машину, выпущенную в Калуге, и очень ею недоволен, в отличие от меня, полностью удовлетворенного своим маленьким «Тигуаном». Но в свой адрес иносказание не принял. И я здоровел день ото дня, чему никто верить не хотел. Я здоровел – и, тем не менее, меня все же решили отправить на комиссию. Решение, впрочем, оказалось еще не окончательным и было отложено на несколько дней, после очередных обследований.

Не в самом лучшем настроении после встречи с высокими медицинскими светилами я обычным своим маршрутом поехал в деревню к маме. Как назло, пробок в этот день на дорогах было больше обычного. До конца света, как я понимал, оказалось еще далеко, но столичные пробки стремительно приближали всех нас к дорожному апокалипсису. И нервничал я больше обычного. Меня раздражало все. Особенно женщины на дорогах, потому что дважды мне приходилось уступать дорогу там, где я уступать ее был не должен. Оба раза за рулем то ли лихих, то ли наглых машин были женщины, не понимавшие, что такое «помеха справа». Потом какая-то девица долго тащилась через очередную пробку в соседнем со мной ряду и все пыталась как следует меня рассмотреть. Даже к рулю наклонялась несколько раз. Похоже, ей пришелся по душе мой камуфляж. Чтобы отвязаться, мне самому пришлось на нее посмотреть и скорчить такую страшную физиономию, что она ненароком газанула и чуть было не въехала в ползущую впереди машину.

А потом, уже на МКАДе, появились эти, на ярко-синем «Порше Панамере». Машина стоимостью восемь-девять миллионов себя не жалела и пыталась протиснуться между плотными рядами, постоянно сигналя, не жалея аккумулятор. Конечно, в какой-то момент я мог слегка сдвинуться вправо и опасно прижаться ближе к тяжелому самосвалу. Габариты своей машины я чувствовал хорошо и, наверное, сумел бы сохранить ее любимое тело от повреждений. Но водитель «Панамеры» вел себя слишком нагло. Настолько нагло, что уступать ему было – просто не уважать себя. И я спокойно продолжал ехать как ехал, не уступая дороги. Я в своем ряду и в своем праве. И мне было плевать на стоимость машины, которая торопилась. Но водителю и пассажирам этой машины было не наплевать на себя. Они себя очень уважали и требовали от других уважения к своим деньгам. Но при этом не понимали, с каким настроением может ехать человек, которого в расцвете лет и сил врачи собирались отправить против его воли на инвалидность. И настроение это не позволяло мне уступать. «Панамера» дважды пыталась протиснуться, едва не задевая мою машину, но я ехал строго прямо, не обращая внимания на непрекращающиеся сигналы. Потом дорога стала чуть свободнее, «Порше» обогнал меня и резко остановился впереди, перекрывая путь. То есть сделал то, на что я в глубине души надеялся. Былая реакция у меня после ранения никуда не пропала, и я успел остановиться. Не пропала и быстрота действий, а она мне была необходима, потому что из «Панамеры» выскочили четверо молодых кавказцев. Но пока они добрались до моей машины, я уже тоже выскочил из салона. Остановились и другие машины, образуя новую пробку.

– Ты что, оглох, не слышишь сигнала?! – заорал водитель, размахивая одновременно двумя руками так, что не поймешь, с какой руки он намеревается бить. Это неудобно, приходится напрягаться.

– Когда хочешь с кем-то поговорить, сначала поздоровайся, сынок, – посоветовал я спокойно. – А потом уже можешь суетиться...

– Вот и здоровайся сам, – посоветовал второй. – Начинай, глухой...

– Это я могу, – согласился я. – Здравствуйте, ребята. Меня зовут Смерть. Саня Смерть. Валар. Саня Валар. Не слышали?

Впечатление на них это не произвело, из чего я сделал вывод, что абреки давно уехали с Кавказа – в раннем, скорее всего, детстве, – но национальную свою наглость не потеряли. Двое двинулись в лоб; третий, зайдя сбоку, ни слова не сказав, сразу попытался меня ударить. Впрочем, сделал это достаточно неумело, хотя бил резко, но я легким скользящим шагом сдвинулся в сторону, заставив его «повалиться» после удара на капот моей машины. Почти не глядя, сделал отмашку – ребром ладони под основание черепа. И получилось у меня не менее резко, чем у парня. Первые две секунды он еще придерживался за капот руками, потом сполз под него.

– Вы не поняли? Я – ваша Смерть... – сказал я уже серьезно и глянул так, что двое стоящих передо мной сделали по шагу назад, а четвертый как был позади них, так там и остался, не двигаясь вперед.

Я еще контролировал ситуацию и свои нервы тоже.

– Забирайте своего друга и быстро мотайте отсюда. Я вас пока отпускаю, – попытался я разойтись миром.

Но парней это, видимо, не устраивало.

Водитель уже пришел в себя и так же неумело, как первый бил рукой, попытался заехать мне ногой в голову. Я вообще-то своих солдат всегда учу, что удар кулаком обычно бывает более резким и неожиданным, а защититься от удара ногой проще, чем от удара кулаком. Поэтому я никому не рекомендовал бить ногой выше пояса. Разве что коленом куда-нибудь в область печени. Этому удару я солдат даже обучал. Исключение составляли спортсмены тех видов спорта, которые основаны на ударах ногами. Эти, имея базовую подготовку, бить умели. Но у моих нынешних противников таких стойких навыков не было.

Бьющую ногу я пропустил над головой, успел заметить, что второй, попросивший меня поздороваться, лезет куда-то под мышку, где обычно носят пистолеты, и не стал сразу добивать первого, потерявшего равновесие. Коротким прыжком сократив дистанцию, я воспользовался тем, что правая рука у парня оказалась поднятой над печенью, и ударил под локоть коленом. Как обычно бывает при получении такого удара, парень не сразу среагировал. Печень – она тугодумка. Но уже через пару секунд парень завалился под свою машину. Четвертый сделал сначала только два быстрых шага назад, но тут же, едва я топнул ногой, развернулся и вприпрыжку побежал между теми машинами, которые объезжали нашу пробку. Рисковый человек!

Но я по натуре не спортивный болельщик и потому не стал интересоваться, какая из машин его задавит. Тем более что чувствовал движение за спиной. И обернулся вовремя. Водитель «Панамеры» уже вернул себе равновесие и примеривался, чтобы нанести новый удар ногой. Что ему такие глупые удары дались! Сам, наверное, небольшого ума и с весьма примитивной подготовкой... Я стоял правым плечом вперед и, хотя от природы не левша, разворачиваться в противоположную сторону не стал, как не стал давать возможность парню нанести удар. Выставил вперед правую руку, заставив противника поднять обе свои к голове в интуитивном защитном движении, а сам ударил левой между предплечий в середину груди, в межреберье.

Вообще-то это страшный удар. Можно и соединительные ткани в грудной клетке порвать, можно устроить человеку ушиб сердца, что тоже не слишком хорошо. Можно вообще убить, если сердце такого удара не выдержит. Несмотря на то что врачи прослушивают сердце с левой стороны груди, оно находится практически посредине и только слегка смещено в левую сторону. А врачебное прослушивание ни о чем не говорит. Доктор слышит только то, что отражает стетоскоп.

Мой удар оказался удачным. Водитель «Панамеры» сломался пополам и уткнулся носом в асфальт. Тем временем на ноги начал подниматься и тот, что начал драку. Чтобы он освободил мне дорогу, я аккуратным пинком по физиономии отправил его из согнутого положения в лежачее под «Панамерой».

Дорога была свободна. Я сел за руль, заметив, как какая-то молодая красотка снимает все происходящее на камеру своей трубки, и спокойно уехал. Нервы после «выброса пара» как-то сами собой успокоились, и я безропотно потерял всего лишь полчаса при выезде на шоссе Энтузиастов, а потом час в пробке на самом шоссе...

* * *

Компьютерные игры я не признаю принципиально, а компьютер использую только для того, чтобы «прогуляться» по разным сайтам – в первую очередь по новостным – и по армейским форумам. Иногда и сам что-то пишу, чтобы не потерять воинский дух и передать его частицу другим.

Компьютер моей мамы, учителя сельской школы, был довольно слабеньким, а линия связи – не широкополосная, поэтому, чтобы посмотреть только то, что я смотрел у себя дома, мне требовалось втрое больше времени. У нас в городке со связью все-таки получше, чем в подмосковной деревне. Тем более что провайдер у нас был свой, армейский. Иногда медлительность компьютера мамы меня раздражала, но в целом я скоро привык. На форумы теперь заходил редко, но новости смотрел всегда.

Интернет тоже, понятное дело, имеет своих хозяев, а хозяева имеют свои политические предпочтения, которые создают общий фон сайта. Тем не менее там можно узнать более подробную информацию и, что важно, более правдивую, чем в телевизионных новостях. Верить последним – это то же самое, что верить словам наших руководителей разных рангов. Многие из кожи вон лезут, чтобы доказать, как распрекрасно мы живем. Они-то живут совсем в другом измерении, а насчет нас вопрос еще долго, похоже, будет оставаться открытым...

В этот раз Интернет преподнес мне сюрприз, которого я не ждал. Я не искал специально такие сообщения. Но они оказались представлены в разных, но похожих вариантах сразу на нескольких новостных сайтах в разделе происшествий вместе с сообщением о разбившемся самолете, где было множество жертв. Вообще обо всех происшествиях на дорогах в новостных сайтах сообщается регулярно, а уж о тех, что происходят на территории Москвы, – обязательно. Кто-то не поленился и расписал мое столкновение с молодыми кавказцами. На сайтах даже присутствовали фотографии ярко-синего «Порше Панамеры», стоящего, перегораживая полторы полосы на МКАДе. Но не было, к счастью, ни моей фотографии, ни фотографии моей машины, ни номера. Однако один из чеченцев – а я только из новостей узнал, что это чеченцы, – умер в результате удара в грудь от разрыва сердечной аорты. Должно быть, несмотря на то что я бил не ударной рукой, а левой, все-таки не рассчитал силу. На мою машину, белый «Тигуан», был объявлен розыск, как и на человека, находившегося за ее рулем в момент происшествия.

Обычно в таких случаях, когда в деле замешаны или кавказцы, или машины с «мигалками» на крыше, в Интернете откуда-то выплывают и фотографии участников, и даже видеозаписи всего произошедшего. А я хорошо видел, как какая-то девица с горящим от возбуждения взглядом снимала меня камерой трубки. Но она свою запись не выставила и номер моей машины никак не «засветила». Впрочем, это совсем не говорило о том, что через час или даже завтра видеозапись не будет опубликована. Но пока ее не было, и это утешало.

Избиение чеченцев в сообщении преподносилось как действие, возможно, профессионального спортсмена или сотрудника военного ведомства, знакомого с восточными единоборствами. Причем сразу было высказано, что этот человек угрожал своим жертвам смертью. Должно быть, это оставшимися в живых чеченцами была озвучена моя попытка представиться. Они так и не поняли, о чем речь. И слава богу, что не поняли. Впрочем, если менты не обучены толком стрелять из миномета, это вовсе не говорит о том, что они не умеют искать. И вполне способны до меня добраться. Тем более что кто-то может сбросить в Интернет дополнительную информацию.

Приятного в моем положении было мало, хотя всерьез расстраиваться было, по сути дела, еще не от чего. Поразмыслив, я решил, что предпринимать ничего пока не следует, а лучше ограничиться только контролем сообщений на эту тему в новостных сайтах. Если на меня появятся новые данные, тогда уже необходимо будет что-то предпринимать. В частности, обеспечить себе какое-то алиби или придумать еще что-нибудь.

Я глянул на часы внизу монитора и хотел было уже встать, чтобы заварить свежий чай к приходу мамы, когда взгляд упал на значок электронной почты. Мне пришло письмо. Вообще-то сообщение могло прийти и маме, но я, зная ее электронный адрес, не знал пароля для открытия ее почтового ящика. А свой пароль я уже ввел несколько дней назад, когда проверял почту. Следовательно, открыть я мог только письмо, пришедшее мне.

Заглянув в почтовый ящик, я убедился, что почта действительно пришла на мой адрес, и стал открывать файл, но это оказалась настолько долгая процедура, что я, высказав про себя несколько не совсем добрых слов в адрес местного провайдера, успел заварить чайку. И даже после этого некоторое время пришлось подождать. Кто мог прислать такое объемное письмо, я не знал. Но посмотреть надо было срочно...

«Да, срочно», – понял я, когда файл открылся и оказался видеофайлом. Смотрел я его, не включая звука, потому что слышать мне ничего и не требовалось. Но смотрел с критическим любопытством. Это была хорошо выполненная видеозапись моей схватки на дороге. При этом можно было хорошо рассмотреть и меня самого, и номер моей машины. Это меня, признаться, не удивило, хотя внешне мне собственные действия не понравились. Раньше я действовал более быстро и резко. Значит, следует потренироваться.

И только после этого я начал соображать, что может значить для меня это сообщение. Сама съемка была, видимо, подготовлена заранее, иначе трудно было бы снять все так четко, без помех со стороны других машин и чтобы я этого не заметил. Снимали, похоже, издалека, но с применением объектива, обладающего мощным «зумом». Но главное было не в этом. Главное было в том, что кто-то меня поджидал. Из этого легко вытекал вывод – кто-то знал, что именно ему придется снимать. То есть молодые чеченцы на «Порше Панамере» были подставными, которым дали задание завязать со мной драку. Может быть, их наняли специально, чтобы меня избить. И они готовились к этому, не зная даже, на кого нарвались. И, естественно, не ожидали, что одного из них после такого столкновения придется хоронить, причем, в нарушение мусульманских традиций, не в день смерти, ибо в день смерти из судебно-медицинской экспертизы труп обычно не выдают. Но тот, кто нанимал чеченцев, сам прекрасно знал, что им уготовано. Иначе вся идея с видеосъемкой не имела бы ровно никакого смысла...

Вообще, как мне сразу показалось, кто-то выстроил мне ловушку, в которую я просто не мог не попасть. Это просчитать – как ухо почесать. Мой характер и мое боевое прошлое после ранения меня не покинули, и я остался все тем же капитаном Смертиным, командиром роты спецназа ГРУ, все тем же Саней Смерть, Саней Валар, каким и был, и всех встречных и поперечных старался в этом убедить. О ловушке говорил самый элементарный анализ полученной видеозаписи. Просмотрев ее трижды, я пришел к окончательному выводу: кто-то подготовил этот инцидент, а я попался, тупо и упрямо отправляясь к удаву в разинутую пасть. И сейчас сижу именно там, хотя еще не чувствую этого, и даже думаю, что могу в любой момент выскочить из ловушки и исчезнуть, куда мне вздумается. Нет, товарищ капитан! Влипли...

Подготовка такой акции могла быть проведена только с целью заснять результат, который в итоге и был заснят. То есть вся операция проводилась персонально против меня. Об этом же говорил тот факт, что видеозапись прислали на мою электронную почту, хотя в адресе не было никаких указаний на то, кому она принадлежит. Я, конечно, не могу дать гарантию, что этот адрес известен строго ограниченному количеству людей, тем не менее у меня на спине он не написан. Но всякий, кто когда-то работал в форумах, знает, что при регистрации электронный адрес указывается обязательно. Имея соответствующие навыки, добыть электронный адрес человека, более того, даже вскрыть пароль его почтового ящика не слишком сложно. И потому опираться только на точный адрес было рискованно. Но в совокупности со всем остальным это служило лишним подтверждением целенаправленной акции.

Внешне не просматривалось, кому понадобилось меня подставить. В такой ситуации в первую очередь ищут врагов, откровенных, скрытых и вероятных. С открытыми все понятно: в моем случае это как раз те, кто назначил кругленькую сумму за мою голову. Мне это льстило, но немножко мешало в быту. Приходилось соблюдать излишнюю осторожность во многих жизненных ситуациях. Даже жена, с которой я развелся три года назад, по моему настоянию сменила фамилию на девичью и поменяла фамилии сына и дочери. Жена по профессии – врач-патологоанатом, и потому моя фамилия ей и нравилась, и подходила на ментальном уровне. Но с ней пришлось расстаться и поменять паспорт.

Открытых врагов в случае с видеосъемкой следовало рассматривать в последнюю очередь. Им не было смысла так замысловато меня подставлять. Допустим, некто предложит выкупить пленку и в это время попытается меня захватить. Во-первых, такой захват опасен по той самой причине, по которой я получил свое прозвище. Во-вторых, зачем так усложнять и без того сложную жизнь? Нет. Здесь что-то другое.

Открытые враги действовали бы без романтики. Если я обнаружен, меня можно просто подстрелить. Никто, даже самый подготовленный специалист, не в состоянии защититься от «заказа». У человека нет глаз на затылке. А затылок почему-то не умеет рикошетом отбивать пулю – там кость слишком мягкая. Лоб, случается, создает рикошет, я встречался с такими случаями дважды. Правда, оба раза каменным оказывался не мой лоб. Пуля на излете, попадая под острым углом, при удаче действительно может срикошетить. Лобовая кость у человека самая крепкая. А затылок не срикошетит никогда. Кроме того, есть еще и снайперы. От пули снайпера вообще не существует иной защиты, кроме везучести. Но везучесть не бывает, как математическая константа, величиной постоянной.

Что еще возможно? Для чего мне прислали эту запись? Кто прислал? Это можно будет вычислить, догадавшись, для чего прислали. Отсюда нужно и плясать. Конечно, проще простого дождаться продолжения, и тогда узнать. Но к любой неожиданности следует быть основательно подготовленным. Хотя бы морально. Тогда ей легче будет противостоять – если, конечно, будет желание. Но, скорее всего, захочется, потому что за хорошие предложения, за которые держатся двумя руками, хватаются в открытую, без принуждения. А меня определенно желают к чему-то принудить, причем не найдя другого способа, кроме шантажа. Для этого неизвестные провели, надо сказать, весьма основательную организационную работу, связанную с созданием криминогенной ситуации, да плюс еще отсняли достаточно профессиональный видеосюжет. Если действительно работал профессионал, то мои дела обстоят не самым лучшим образом. Такие спецы умеют давить и привыкли доводить дело до конца. И кто же тогда?.. Частные структуры в выборе средств не брезгуют ничем. Впрочем, и государственные тоже хорошим воспитанием отличаются только на знаковых мероприятиях, когда им «светят» солидные выгоды. Значит...

* * *

Вернулась с работы мама. Я поспешил включить газовую плиту, еще раз подогреть чайник. Он уже успел остыть, пока я любовался на экране компьютера своими дорожными приключениями. Мама слегка задержалась, заглянув по дороге в магазин.

– Ты дома? – спросила она так, словно бы факт моего присутствия вызвал у нее удивление.

– А где мне следует быть? – не понял я.

– Мне почему-то казалось, что ты сегодня в Москве задержишься...

Голос у мамы всегда сдержанный и строгий. Профессиональная учительская манера говорить. И оттого я обычно чувствую себя перед ней школьником, хотя всячески стараюсь из подобного состояния выйти и к детству не возвращаться.

– Меня Москва всегда сильно утомляет, ты же знаешь. А, собственно, почему я должен был там сегодня задержаться? – не понял я, хотя легкое напряжение мамы почувствовал. Не напряжение тела, а внутреннее, нервное, прозвучавшее в голосе каким-то укором.

Мама слегка смутилась и сказала уже более тихим голосом:

– Мне просто казалось... Ты на днях с отцом Василием разговаривал. Я думала, вы договорились вместе поехать в Москву. Я с ним своих старшеклассников отпустила...

Я вспомнил разговор с местным приходским священником. Конкретно я не обещал ему, но сам внутренне согласился поехать в Москву для участия в акции. В столице в очередной раз намеревались провести гей-парад, и народ готовился провести встречный демарш. Обычно эти акции заканчиваются обменом ударами. Именно ради этого отец Василий собрал деревенскую молодежь. Ко мне он обратился как к специалисту по ударам. Еще утром я помнил, что надумал принять участие в народной акции, но потом, после всех медицинских и криминальных передряг, мысли ушли в другую сторону.

– Я не обещал, хотя и не отказывался. Но у меня, мама, сегодня очень тяжелый день. За своими заботами все постороннее из головы вылетело.

– У тебя что-то случилось? – она опять спрашивала не как мать, а как учительница.

И если раньше я хотел было рассказать ей о происшествии на дороге, то теперь передумал и только поделился тем, что меня собираются отправить на комиссию, а оттуда дорога одна – на инвалидность.

– Может, это и к лучшему? – сказала мама. – И мне спокойнее. А поехать с отцом Василием тебе все же стоило...

Я промолчал, понимая, что она права, и закрыл в компьютере все страницы, с которыми работал. Полученный видеосюжет я еще раньше сохранил в собственной папке, в которую мама никогда не заглядывала из принципа. Она у меня всегда была человеком строгих правил...

* * *

Пока мама занималась своими хозяйственными делами, я снова сел за компьютер, еще раз посмотрел видеозапись, пытаясь хотя бы приблизительно определить профессиональный уровень тех, кто ее делал. Два момента, которые я раньше упустил из виду, на сей раз заставили меня задуматься.

Когда мы смотрим кино или телевизионную программу, то практически никогда не задумываемся об операторской работе. А она довольно сложная и требует высокого профессионализма. Здесь, в моем случае, конечно, работали не киношные профессионалы, не соискатели каких-то премий. Тем не менее это была не любительская работа. Я сам пользовался камерой, доводилось снимать бытовые сюжеты и даже занятия с солдатами, чтобы потом показать им явные ошибки. Для большей наглядности тренировок. И мне всегда не хватало профессионализма для того, чтобы сделать запись такой, какой я хотел бы ее увидеть. То не с той стороны подойду, чтобы вести съемку, то не тот план возьму... Здесь же подобные ошибки отсутствовали. Более того, после записи был произведен монтаж. В какой-то из моментов я со своим противником вышел из зоны видимости оператора. И тут же показ продолжился с другой точки.

При первом просмотре, как в кино, не обращаешь на это внимания, потому что действие, по сути своей, не прерывалось и все было показано именно так, как происходило в действительности. Но переход с камеры на камеру произошел. Значит, снимали два оператора двумя камерами с разных точек. То есть из разных машин. А потом кто-то срочно и качественно смонтировал из двух пленок одну.

Я сразу понял, какая это должна быть мощная организация, чтобы обеспечить такую съемку и такой качественный монтаж. Ведь нужно иметь не только двух хороших и почти профессиональных операторов. Может быть, даже профессиональных – не мне, дилетанту, об этом судить. Но оценить вложенные средства я могу. Нужно было иметь в своем распоряжении еще и двух водителей, которые сумеют в сложной дорожной обстановке соблюсти дистанцию, когда одна машина чуть не «бодает» бампером идущую впереди, а вторая почти упирается ей в багажник. И не застрять в своем ряду, когда другой ряд движется, и не обогнать, когда приходит в движение твой ряд. А это, как понимает любой, кто передвигается на колесах по Москве, требует чрезвычайно высокого уровня водительского мастерства.

Я лично с водителем такого уровня встречался только один раз. Это был инструктор экстремального вождения в системе подготовки спецназа ГРУ. Я сам водитель неплохой, и даже, может быть, обращаюсь с автомобилем лучше большинства из тех, кто выезжает на дороги. И со многими дорожными ситуациями справлюсь. Все-таки курс экстремального вождения проходил трижды по разным направлениям подготовки. Но того уровня, что демонстрировал нам инструктор, я показать никогда не смогу. Нужно иметь особый талант и особые наработанные навыки. Наверное, два водителя, что везли операторов и преследовали мою машину, подобным талантом обладали. Они ехали так аккуратно и не вляпались ни в один дорожный скандал, что я не сумел их засечь, хотя и не стремился в нормальной, мирной городской обстановке контролировать дорогу позади багажника своей автомашины.

Но память военного разведчика обычно сама по себе регистрирует любое повторение, что происходит рядом с ним. Несколько раз попалась на глаза машина, и память это фиксирует. Мои преследователи, видимо, мне не попадались, из чего можно сделать вывод, что они знали, кого снимают, и потому держались предельно осторожно. Моя память их не «сфотографировала». Следовательно, я, зная свои способности, делаю справедливый вывод, что работали против меня профессионалы хорошего уровня и высокой степени подготовки. Едва ли в какой-то частной или криминальной структуре наберется большое количество спецов такого рода. Ну, если парочка в одной и той же структуре, не больше. Из них один – оператор, второй – водитель. В любом случае должен быть и кто-то третий, кто разрабатывал всю комбинацию и просчитывал варианты. Когда спецназ ГРУ готовит какую-то операцию, все расчеты возможных ситуаций ложатся на плечи офицеров оперативного отдела – изощренных, хитрых, изворотливых, битых-перебитых, знающих наперед, в какую переделку сотрудник может попасть. В моей истории расчеты тоже, как мне кажется, должны были быть весьма сложными, и одному человеку все подготовить и выработать тактику конкретных действий было практически невозможно.

Так что же получается, против меня работает некая мощная государственная структура, причем структура федерального уровня, а не какая-то мелкая местечковая?

Это, конечно, лестно. Но что этой структуре от меня нужно? Я задавал себе этот вопрос, понимая, что ответить на него не могу. А могу только предполагать, что случайно по долгу службы коснулся запретной темы, которая вызывает у кого-то очень влиятельного неподдельный интерес. И теперь меня попытаются прижать, чтобы я имел возможность стать мягким и покладистым, готовым оказать любую услугу... Впрочем, я и раньше бабулек в автобус и в трамвай подсаживал, и теперь этим не брезгую, хотя общественным транспортом пользуюсь редко. А если серьезно, то точно так же, как раньше, я понимаю, что есть такое понятие, как государственная тайна, и вынужден буду следовать распоряжениям лиц, эту тайну охраняющих. Единственное, как можно отреагировать на внимание к себе людей, которых об этом не просили, – только взрывом собственных эмоций. А мои эмоции взрываются вместе с кулаками, и это бывает опасным явлением...

* * *

Нервное напряжение хорошо сбрасывает интенсивная пробежка. Кстати, это не шутка, это многократно проверенный опытным путем психологический опыт. Пробежка же, кстати, неплохо помогает понять, контролирует ли кто-то мои передвижения, или этот контроль осуществляется только тогда, когда я оказываюсь в Москве. По крайней мере, во время пробежки, например, через лес спрятаться и осмотреться вокруг – дело в моей ситуации обязательное. Это на случай, если возникнет необходимость в какой-то момент постараться уйти так, чтобы никто без моего подробного объяснения не догадался, что я вообще ушел. И не понял, каким образом я это сделал, и в какую сторону – вправо, влево, вверх, вниз, прямо или назад, и с какими намерениями. Наша служба такая, что командование обычно доверяет нам работать, исходя из обстановки. И эта привычка проявляется не только во время конкретной операции, и вообще не только в службе.

Я переоделся в спортивный костюм и вышел из дома. Правда, не на деревенскую улицу, как обычно, а, пройдя через огород, перепрыгнул через прясло и побежал вдоль много лет уже не засеваемого поля до ближайшего березового колка. Почва под ногами была неровной; когда-то, много лет назад, ее перепахали, сделали борозды, но потом даже не боронили, и все поле так и осталось состоящим из высоких, заросших борозд. Но в поле я не углублялся, чтобы не покалечить себе ноги, предпочитая бежать вдоль огородов. Здесь время от времени траву скашивали, чтобы оградить от возможных лесных и полевых пожаров, и бежать мне ничто не мешало. Я, естественно, не прятался. Если кому-то хочется считать, что я решил прятаться, пусть так считает. Но тогда пусть и следит за мной. А тот, кто пойдет за мной по следу, вынужден будет мне показаться. Мне было бы любопытно посмотреть на такого человека.

Благополучно и в высоком темпе я добежал до березового колка. Я всегда бегаю в таком темпе, в отличие от старичков, которые убегают от инфаркта всего лишь трусцой. Видимо, инфаркта я пока абсолютно не боюсь, считают те, кто меня видит бегущим, раз я ношусь всегда с такой скоростью. Я, впрочем, за удивленными взглядами не слежу. Пусть смотрят, мне не жалко. Но я привык жить и действовать на скорости, и пусть тот, кто хочет как-то мне соответствовать, подстраивается сам. Может начать прямо с бега. Пусть посоревнуется со мной в том же темпе.

Углубившись в березовый колок, я побежал не по тропе, а напрямую через заросли зеленого молодняка, и в самом густом месте, даже не останавливаясь, чтобы присмотреться, нырнул в кусты и постарался раствориться в них. Вынырнул я совсем в другом месте, на опушке колка, и уже оттуда постарался рассмотреть и тропу – в обе стороны, сколько глаз хватало, – и поле, и деревенскую околицу, вдоль которой бежал. Ничего подозрительного я не увидел; никто не старался, задыхаясь, меня нагнать, и нигде не было видно машины, из которой кто-то настырный мог бы в бинокль любоваться моими спортивными достижениями. Похоже, что постоянной слежки за мной не было. Но это, видимо, следовало рассматривать как естественное состояние.

Каким меня видит в этот момент тот, кто мечтает, грубо говоря, «прижать меня к ногтю»? Наверняка слегка напуганным возможностью разоблачения, но в то же время сильно заинтригованным. Они знают, что делают. Как знаю и я, что если человека желают просто посадить, то материалы видеосъемки пересылают в первую очередь не ему самому, а в Следственный комитет.

Человеку вообще не следует знать, что его вот-вот могут схватить неизвестно откуда набежавшие менты и следаки. Тем более такому человеку, как офицер спецназа. Иначе менты его просто не найдут никогда. А без предупреждения есть хотя бы какая-то возможность спрятаться. В нашей стране, с ее всегдашним беспорядком и с полной неразберихой у ментов, затеряться легче простого. Только дураки бегут за границу, когда хотят замести следы. Там их быстро ловят. Сами менты или прокурорские работники, когда их собираются «повязать», остаются в России, потому что, как на самом деле здесь ищут людей, знают лучше других. Но если офицера спецназа не предупреждать, справиться с ним возможно, потому что ствол автомата всегда был достаточно убедительным аргументом в пользу того, кто этот ствол направляет. Хотя бывает и по-другому... Выходит, скажем, утром человек на крыльцо, потягивается и почесывается, а его самым беспардонным образом не пускают в дощатый туалет и тыкают в живот автоматным стволом. Потом цепляют на руки наручники и сажают в машину, не дав даже надеть штаны. В туалет, естественно, так и не пустят, за что выслушают массу упреков от задержанного офицера спецназа. А потом привезут его или в Следственный комитет, чтобы оформить документы для суда, или даже сразу в здание суда. Там офицер спецназа в туалет все же попросится. Один из ментов-охранников пожелает его сопроводить и выйдет из туалета уже вторым – или выползет, но без оружия.

Примерно так я видел картину своего задержания и последующего побега, если все это станет реальностью. Я лучше других знаю, что нет охраны, которая сможет меня удержать в заключении, и нет помещения, которое я не покину при сильном желании. Не придумали еще... Это, понятно, мрачный и самый крайний сценарий. Но в каждой шутке, как говорится, есть доля шутки. Когда меньше, когда больше. А в моей «юмореске» она плещет через край. Чтобы содержать под стражей такого человека, как я, нужно несколько других офицеров спецназа. Но держать бойцов ГРУ в качестве охраны – это слишком большая роскошь для нашего не самого богатого государства. У нас только отдельные личности очень богатые, а само государство – отнюдь. Оно и не может быть богатым, потому что слишком стремится подкармливать нуворишей и почти откровенно выставляет это напоказ.

* * *

Пробежку я все же растянул на привычный час. За это время основательно пропотел и, вернувшись, сразу заглянул в душ, который сам же и сделал из двухсотлитровой металлической бочки – вода в ней слегка подогревалась за день на солнце – и будки, обтянутой старой клеенкой. Полотенца у меня с собой не было, и в дом я вошел с мокрой головой. Мама сидела за компьютером.

– Тебе два письма пришло, – сообщила она. – Я сохранила в твою личную папку. Голову вытрешь, прочитай. Я работать закончила... Пойду кисточки искать. Где-то были кисточки для покраски... Помню, что были...

Я увидел в маминой суетливости некоторую неуверенность. Не так она себя обычно ведет. И говорит не так.

– Зачем тебе кисточки?

– У нас же ремонт в школе.

– В бане под лестницей на чердаке. Стоят в банке с водой. Металлическая банка из-под зеленого горошка.

– Ах, да, помню, сама же ставила, – сказала мама, но в баню не торопилась.

– Прочитала письмо? – спросил я, догадываясь о причине ее странного состояния.

– Я нечаянно щелкнула, оно открылось...

– И что? Что тебя смутило? Спрашивай.

– Там говорят о том, что в Москве убивают участников чеченской войны. Это тебе грозят или тебя предупреждают?

– Я еще не посмотрел письмо.

– Посмотри, – сказала мама. – Пойду, кисточки приготовлю. А то завтра забуду...

Глава вторая

Писем, как и предупредила мама, было два. Адрес отправителя оказался совершенно не знакомым и, скорее всего, «одноразовым», потому что представлял собой абракадабру. Честно говоря, письма с таким обратным адресом обычно приходят со спамом, и я удаляю их, не читая. Этим письмам повезло, что их приняла мама. Иначе бы мне никогда не узнать, что мне желали сообщить. А сообщить что-то хотели, но я так и не понял что, даже прочитав оба письма. Первое вообще было странным и представляло собой только четыре цифры – «8274». Что они могут значить, я не понимал, но на всякий случай сразу запомнил их. Второе письмо было даже не написано. В сообщении просто скопировали и вклеили текст из Интернета. Но его я тоже прочитал с интересом, хотя ничего удивительного для себя не узнал:

«В Москве продолжается отстрел ветеранов чеченских войн. Кто на этот раз?

В Москве на площади Трех вокзалов было совершено покушение на бойца отдельной дивизии оперативного назначения «Витязь», принимавшего участие в военных действиях в Чечне. Неизвестные, двигаясь на автомобиле, произвели по нему несколько выстрелов.

Прохожие, ставшие свидетелями расправы, не стали вызывать медиков, а сами доставили сотрудника «Витязя» в больницу. Ветеран военных действий в Чечне выжил, однако состояние его крайне тяжелое.

Следствие по этому делу пока что не говорит, связано ли покушение на сотрудника «Витязя» с его участием в боевых действиях в Чечне. В начале июня в Москве было совершено убийство экс-полковника Юрия Буданова, который также воевал в Чечне. После этого в СМИ появились слухи, что чеченские власти собирают досье на военных, участвовавших в боевых действиях на Северном Кавказе.

(По материалам сайта lenta.ru)»

Мама задала закономерный вопрос. Я был вынужден задать его сам себе, но ответа не находил. Что мне хотели сообщить этим материалом и с какой целью его прислали, я не мог понять. Я не был знаком с Будановым, которому, конечно, сочувствовал и во время судебной расправы над ним, и после, и, скорее всего, не встречался с тем бойцом «Витязя», что упоминался в материале. В противном случае – а я был знаком со многими из «Витязя» и других подразделений спецназа МВД, с которыми мы всегда тесно сотрудничали, – мне обязательно написали бы имя. Его отсутствие и упоминание о возможной мести со стороны бывших боевиков сразу наводили на определенные мысли о намеренном нагнетании обстановки.

Вообще-то пресса у нас любит выдавать желаемое за действительное. После убийства того же Юрия Буданова сам лично читал в Интернете журналистское, традиционно полуграмотное словоблудие. Как обычно, газетчики, услышав звон с колокольни, посчитали себя специалистами по литью колоколов. Узнали, что в полковника Буданова стреляли сдвоенными выстрелами, – и сразу объявили такую стрельбу методом КГБ и спецназа ГРУ.

Это, конечно, глупость. Метод старый и затертый. Обычно его называют «дабл тэп», или «флэш». Разрабатывался он практически одновременно и в американской полиции, и в полиции европейских стран, и стал применяться как противодействие пьяным или наркоманам, которые в силу своего физиологического состояния не сразу реагируют на боль от первого выстрела, поэтому первая пуля часто не обладает нужным останавливающим эффектом. Наиболее эффективным применением сдвоенного выстрела считается дистанция ближе семи метров, когда первый выстрел производится с контролем мушки, а второй следует за ним без прицеливания. При этом существенно повышается поражающая сила.

Правда, посылать вторую пулю без прицеливания стрелок может только после того, как основательно «набьет руку» в методике «дабл тэп». Новичкам лучше прицеливаться на оба выстрела. А с короткой дистанции допускается и стрельба из пистолета, повернутого боковой плоскостью параллельно земле. При выстреле ствол пороховыми газами «мотнет» не в сторону от цели, а только сместит по высоте вверх или вниз, в зависимости от того, из какого пистолета стреляют и в какую сторону выбрасываются гильзы. Но все это – совсем не методика КГБ, ФСБ или спецназа ГРУ, как утверждают журналисты. Это мировая практика стрельбы из пистолета. Она тем и отличается от спортивной, что преследует конкретные цели. Американцы зовут сдвоенный выстрел «Наттегз», что грубо можно перевести как «долбежка». Сдвоенный выстрел нужен для повышения останавливающего эффекта, то есть сбивания противника, когда после первого выстрела он только пошатнулся или когда противник, в которого стреляешь, представляет собой повышенную опасность для стрелка. И уж пусть журналисты поверят мне на слово, Буданов не был в момент убийства пьяным и не находился под воздействием наркотиков; следовательно, с этой стороны рассматривать применение методики сдвоенного выстрела нельзя.

А что касается опасности, которую мог представлять для специалиста из спецназа ГРУ или даже ФСБ бывший полковник Буданов, то здесь можно сказать только одно – журналисты путают собственный уровень боевой подготовки с уровнем боевой подготовки спецназовцев. Для работников «пера и топора» и малоопытных убийц экс-полковник, наверное, действительно представлял реальную опасность. Но бывший танкист не может конкурировать со спецназовцами. И потому все домыслы журналистов можно отнести или к желанию высосать из пальца очередную сенсацию, или к стремлению просто заработать, если кто-то заплатил за обнародование такой достаточно примитивной версии. У нас в стране, однако, слишком простенькие версии любят, и часто тиражируют до такой степени, что заставляют людей в них поверить. А если действительная версия будет отличаться от разрекламированной, то следствие обвинят в подтасовке фактов. Обвинять у нас тоже любят. Сначала создают то, что называется общественным мнением, а потом этим мнением крутят, как хотят, шельмуя несогласных...

* * *

Я почему-то ждал неких событий, может быть, даже ближайшей ночью, и поэтому установил некоторые средства предосторожности во дворе в самых темных местах. Средства простые, типа натянутой проволоки, которая заставит постороннего человека упасть физиономией в куст ежевики. «Ежевикой» она называется не случайно – и в самом деле ходит в близких родственниках у ежа и имеет вдвое больше колючек по сравнению с обычной ежевикой. Не думаю, что физиономия того, кто ткнется в нее в темноте, будет смотреться весело. Лицо в таких случаях выглядит так, как будто его исцарапали все окрестные кошки. Нечто подобное я поставил и в темной прихожей. Только здесь куста ежевики, к сожалению, не было, а была только вешалка, которая всегда могла с грохотом упасть, если ее неосторожно задеть.

Ночью я несколько раз просыпался и прислушивался. Нет, все было спокойно, но ожидание, что у дорожного эксцесса будет продолжение, не ушло, и поэтому я ждал. Однако ничего не произошло. Утром я встал раньше мамы и средства предосторожности снял. Ложиться досыпать я не стал и отправился на утреннюю пробежку. Когда вернулся, мама уже ушла в школу; на кухне стоял кувшин с молоком – соседка каждое утро приносила его для меня – и лежал большой запечатанный пакет на мое имя. Его, видимо, сворачивали, чтобы он поместился в почтовый ящик. Но штампа почтового отделения я не увидел. И вообще в деревне почту разносили после двенадцати; следовательно, пакет доставили с нарочным. И, вероятно, намеренно в мое отсутствие, чтобы я не мог спросить что-то у посыльного.

Я вскрыл пакет. Там лежало несколько старых газет, но газеты эти использовались явно только ради упаковки, а внутри оказалась пластиковая банковская карточка. У меня есть своя, на которую мне перечисляют жалованье. А зачем мне нужна была вторая, непонятно, тем более что карточка была выписана на совершенно незнакомого мне человека, и я даже не знал пин-кода.

«Пин-код»? Я вовремя вспомнил, что мне накануне прислали какие-то четыре цифры. Должно быть, это и есть пин-код. Ну, и что с того? Со мной, как я понял, расплачиваются. Что это за жест? Разве я что-то заслужил, кроме того, что мне причиталось? Или мне намерены выписать какой-то аванс? За какие, интересно, подвиги?

Ладно, с этим еще предстоит разбираться, а деньги с карточки тратить нельзя ни в коем случае, иначе сразу окажешься в чьих-то лапах, и сможешь выкрутиться или не сможешь – еще неизвестно. Люди, которые имеют деньги, как правило, умеют их считать и тратить. Кто не умеет, у того большие суммы надолго не задерживаются.

Ожидая еще каких-то вестей, я включил компьютер и, пока он загружался, выпил свою обычную утреннюю кружку молока. Оно было еще слегка теплым, с утренней дойки, и пахло так, как никогда не будет пахнуть молоко, продаваемое в магазине, даже умышленно ароматизированное запахами полевых трав. Человеку не дано стилизовать и воссоздать дары природы или дары бога. При самых больших достижениях науки все равно подделка будет хуже оригинала по той простой причине, что это подделка. Именно поэтому я предпочитаю покупать молоко не в магазине, а у тех редких жителей в деревне, кто еще держит корову.

Положив чужую банковскую пластиковую карточку в бумажник рядом со своей, я открыл электронную почту. Мне пришло два письма все с такими же труднозапоминающимися обратными адресами. Первое письмо подтвердило то, что я и предположил, – то есть что мне прислали пин-код для пластиковой карты. Но зачем мне чужая карта, никто объяснить не потрудился. Во втором письме содержался список офицеров, причем из разных ведомств. Некоторых из них я знал. Это были либо офицеры ФСБ, либо офицеры спецназа ГРУ, либо офицеры спецназа внутренних войск. Единственное, что всех их могло собрать в одном списке, – это причастность к событиям на Северном Кавказе. И не просто причастность. Все из этого списка там серьезно отличились. Это я смог понять, узнав всего лишь несколько знакомых фамилий.

Я, между прочим, из двадцати восьми офицеров в списке значился под двадцать вторым номером. Две фамилии были подчеркнуты, но ни та, ни другая мне ничего не говорили. Я этих людей не знал, хотя одна из фамилий отдаленно показалась знакомой. Но ни с какими обстоятельствами в памяти не связывалась. Может, просто когда-то мельком встречались... Тем не менее список, несомненно, представлял интерес, и я решил заняться именно им. Не для пополнения макулатуры же мне его прислали. Если прислали, значит, смысл в этом списке есть, и серьезный, поскольку и сам я не шутник.

В госпиталь мне предстояло ехать только на следующий день, и никто не мог заставить меня колоть дрова, когда мне хотелось посидеть за компьютером. И я засел...

* * *

Помнится, лет шесть назад, будучи тогда еще семейным, я вместе с женой ездил в Питер, где она готовилась защищать кандидатскую диссертацию. Ее научный руководитель, профессор-историк, все небрежно отмахивался и жаловался, что про Интернет больше говорят, чем с толком им пользуются. Он, как выяснилось по ходу встречи, потратил уйму времени, но никак не смог найти материалы по нужной ему рукописи, которая хранится в библиотеке Ватикана. Я, став случайным свидетелем монолога профессора, кое-что спросил, уточняя тему, сел за компьютер и уже через несколько минут предложил полюбоваться результатом. Библиотека Ватикана предоставила фотокопию рукописи на древнеармянском языке и переводы этой же рукописи на немецкий, английский и итальянский. Все для удобства пользователя. И нет никакой необходимости ехать в Ватикан, тем более что там, насколько я знаю, очень сложно получить пропуск в библиотеку.

С тех пор пользоваться поисковыми системами я не разучился, и при необходимости делал это регулярно. Вот и сейчас с помощью строки «поиска» я принялся собирать материалы на людей из списка. Не знаю почему, но начал не по порядку в списке, а с подчеркнутых фамилий. И обнаружил, что первый погиб в автомобильной катастрофе, когда его «Вольво» лоб в лоб столкнулся на ночной дороге с большегрузным автопоездом – при этом на встречную полосу выехал как раз грузовик, а водитель после аварии, очевидно, не сильно пострадав, сбежал в неизвестном направлении. На всякий случай я сохранил данные на водителя грузовика и поинтересовался вторым офицером, чья фамилия в списке была подчеркнута. И понял, что это, должно быть, тот самый человек из «Витязя», о котором шла речь в письме, полученном вчера вечером.

Поискав другие упоминания об этом офицере, я наткнулся на повторение информации в присланном мне сообщении. То есть письмо мне никто не писал, просто скопировал информацию с сайта и переслал мне. Но там фамилия не упоминалась – видимо, была выброшена по каким-то причинам при редактуре. Но не была выброшена фамилия Юрия Буданова, хотя в моем списке он отсутствовал. Я стал смотреть дальше, загоняя данные в строку «поиска». И дважды наткнулся на попытки покушения на офицеров. Больше пока ничего найти не сумел. Даже на себя нашел немного, и все старое...

* * *

На языке разведки это называется «негласно вести» или «скрытно разрабатывать»... Именно так меня «вели», «подводили» к какой-то теме, а я даже предположить не мог, кто этим занимается. Если бы этим занималось ГРУ, там не стали бы разводить такие церемонии. Я – их сотрудник, следовательно, обязан выполнять приказы командования, и мне бы просто приказали сделать что-то, что я вынужден был бы сделать, даже если это мне совсем не с руки. Здесь совсем другое. Здесь не приказывают, а вертят мной, как кукловоды, дергают за ниточки, но сами не показываются. Сначала организовали заваруху на дороге, чтобы обеспечить мою лояльность и сговорчивость. Именно так я понимаю цель этого происшествия. Меня открыто не шантажируют, но дают понять, что имеют такую возможность, и потому словно бы предупреждают, что они тоже не хотят обострения отношений, но чтобы и я не был склонен к резким движениям.

С этим все ясно. Не ясно с другим. Мне прислали список. И что я должен думать? Как защитить этих людей или как убить их? Или при необходимости попробуют убить меня? Впрочем, исходя из того, что я сам состою в списке, резоннее будет считать, что этих людей мне предстоит защищать. Но, как я догадываюсь, если этих людей кто-то намеревается уничтожить, а это, как говорят СМИ, чеченские силовые структуры, то действовать они будут совсем не правовыми методами. Следовательно, и защищать их я должен буду точно такими же приемами, выходящими за грань закона.

Тихая война? И мне предлагается стать в этой войне одной из воюющих сторон? Поскольку и я в числе тех, кого будут уничтожать, я бы не отказался от такой работы, тем более что мое официальное командование не стремится защитить капитана Смертина от разного рода профессоров-коновалов и готово смириться с моей пенсией.

Что же, военный пенсионер, инвалид – прикрытие великолепное. Наверное, люди, которые пытаются меня вести, в курсе всех событий моей жизни. По крайней мере, последних. Но имею ли я право вот так вот ввязываться в какую-то авантюру, не поставив в известность свое командование? Вообще-то я уверен, что наш командир бригады и даже наш начальник штаба, хотя он человек осторожный, и уж тем более наш комбат – все поддержат мое решение, если я отважусь выступить в новой роли. Но при этом сам я должен осознавать, что из кадрового офицера спецназа военной разведки превращаюсь в обыкновенного киллера. Ну, может быть, не совсем обыкновенного, а высокопрофессионального, тем не менее все же убийцу. И даже в наемного, о чем меня неназойливо предупредили предоставлением пластиковой банковской карты. Обошлись без торговли, уверенные, что у меня нет выхода... Но выход бывает практически всегда. Только стоит как следует пошевелить мозговыми извилинами. Пластины из высоколегированной стали в моем черепе, думается, не настолько тяжелые, чтобы мешать мне думать. Тем не менее я еще не решил, стоит ли мне отказываться и искать выход из ситуации. Мешало принять окончательное решение то, что в списке присутствовала моя фамилия. А список этот, как мне предполагалось, был списком лиц, по какой-то причине приговоренных мстительными исламистами к смерти.

Конечно, перед самим собой можно быть откровенным. Мы привыкли называть исламистами тех, кто где-то там воюет, может быть, в Йемене против своего президента, может быть, в Афганистане против натовской коалиции, может быть, в лесах и горах Северного Кавказа. Но чаще всего – тех, кто откровенно и резко выступает за свои убеждения. Однако нам, офицерам спецназа, часто бывающим на Северном Кавказе в боевых командировках, хорошо известно, что есть и другие исламисты, которых так не называют, которые прячутся за своими должностями. Причем это весьма высокопоставленные, занимающие прочные позиции в своих регионах люди. Они просто заключили союз с некоторыми власть имущими: вы открыто не трогаете нас, мы открыто не воюем с вами. Вы делаете свое дело, мы делаем свое дело.

А в действительности война продолжается, только уже на ином уровне. И я, хорошо зная обстановку на Северном Кавказе, вполне могу предположить, что этот список, что мне прислали, составлен где-нибудь в недрах МВД одной из кавказских республик и является реальным перечнем людей, которым грозит опасность. Причем я поверил в правдоподобность этого списка еще до того, как его увидел в собственном компьютере, ибо слишком хорошо знал об истинном отношении к нашему брату со стороны кое-кого из местных руководителей.

Итак, я могу предположить, что список реален, а Буданова к нему пристегнули журналисты. С бывшим полковником-танкистом расправились, конечно же, мстительные родичи, поскольку он не представлял для бандитов и вообще для исламистов такой серьезной опасности, какую представляют многие офицеры спецназа вместе со своими подразделениями. Это мне повезло – у меня есть такой подчиненный, как Сережа Украинцев, который может полностью заменить меня в роте и она при этом не потеряет своей боеспособности. В других подразделениях часто бывает хуже. Там все держится порой на личности одного. Именно поэтому список состоит почти исключительно из одних командиров подразделений. Хотя можно предположить, что и у других, как у меня, есть хорошая поддержка в лице замов, только эта поддержка пока еще себя проявить не успела. Но вот старший лейтенант Украинцев, насколько мне известно, пока я отлеживался в госпитале, уже отличился и провел два успешных рейда по горам, за что его представили к награде. Это мне комбат рассказал, когда звонил в последний раз. Сам Украинцев не хвастался. Он, когда выходит на связь, спрашивает только о моем здоровье...

* * *

Но как же мои невидимые противники сумели собрать на меня сведения, а я сам ничего заметить не смог? Не мальчик, только что призванный на срочную службу в военную разведку, что-то заметить все равно должен был. Впрочем, симптомы все же проявлялись. Однажды вечером я руками и коленями «стучал» по боксерскому мешку, подвешенному к балке за сараем, и заметил слабый отблеск, пробежавший по стене в течение доли секунды. Это было похоже на вспышку от фотоаппарата. Я посмотрел за огород. Поблизости никого не было. Возможно, кто-то кого-то фотографировал в небольшом лесочке в стороне, и отблеск вспышки добрался до нашего сарая. Возможно, даже меня фотографировали с мощным телеобъективом. Но тогда у меня не было причины фиксировать эту деталь. Я оставил эпизод без внимания, и, скорее всего, поступил неосторожно. Следовало бы, возможно, не подав вида, уйти во двор, оттуда скрытно сделать круг через соседний заброшенный двор и проверить, откуда взялся фотограф и что он снимает. Если меня, резонным было бы спросить, кто послал его, – еще до того, как я разобью камеру о его голову...

Тот момент я, к счастью для фотографа, прозевал. Но это был единичный эпизод, который мало что мог дать тем, кто составлял на меня досье. Фотография человека, со зверской жестокостью избивающего боксерский мешок, ровным счетом ничего не говорила тому, кто на эту фотографию смотрел впервые, и даже не сообщала анкетные данные фотогероя, не говоря уже об электронном адресе. Значит, данные на меня собирали тщательно и методично. Но извне, как я полагаю, сделать это практически сложно, если возможно вообще. Вероятнее всего, в деле замешан кто-то из офицеров спецназа ГРУ или офицеров диверсионного управления ГРУ, к которому спецназ и относится. Возможно даже, это кто-то из офицеров нашей бригады, нашего батальона; хотя, чтобы добыть данные достаточно полные, необходимо иметь широкий доступ к закрытым источникам, то есть входить в командный состав бригады. И необязательно дело тут связано с предательством. Все вообще может выглядеть иначе, если дело обстоит именно так, как я предполагаю, если список составлен там, где я предполагаю, а людей из списка будут поочередно убивать. В том числе и меня.

Официально противостоять этому со стороны неких сил сложно. Ибо в данном случае будут задеты интересы властных структур на Северном Кавказе. Эта кавказская власть постоянно переходит черту приличий и уже давно нарывается хотя бы на кулак. Даже за границей эту власть в субъектах Федерации откровенно считают бандитской и мафиозной. А здесь, в центре, ее поддерживают, потому что это создает видимость благополучной ситуации на Северном Кавказе. Хотя бы в определенных республиках. Наводить порядок в стране высшая государственная власть не стремится, да и по большому счету не может. Нет ни сил, ни политической воли. Поучились хотя бы у того же полковника Квачкова, которого не сумели посадить за выдуманное покушение на одного из олигархов, – так теперь ищут, что бы ему еще припаять. А ведь, когда развалился Советский Союз, Квачков командовал бригадой спецназа ГРУ в Чирчике. И ситуация тогда складывалась так, что Таджикистан был готов перейти под власть афганских талибов. Никто не знал, что следует делать. Ввязываться в войну ни у кого не было ни сил, ни желания. Полковник Квачков потребовал себе карт-бланш. Он даже не докладывал, что будет делать. Но возможность ему дали, потому что другой не было. Командир бригады разделил всю свою крупную по численности часть на тройки и разослал их по разным концам Таджикистана. Через две-три недели в республике стало спокойно. Куда-то исчезли люди, которые якобы пользовались авторитетом и готовы были увести Таджикистан на соединение с Афганистаном, где живет много таджиков. Страна осталась самостоятельной и независимой. О талибах там даже говорить перестали.

На мой простой капитанский взгляд, Квачкову следует предоставить самые широкие полномочия, дать ему для начала под командование бригаду и не требовать ответа за свои действия. Просто попросить навести на Северном Кавказе порядок. Он наведет. Настоящий. Без террористов и обнаглевших от воровства правителей, которые сами порой поддерживают террористов...

Я углубился в мечты о счастливом будущем – что поделать, каждый честный гражданин желает своей стране хороших руководителей. Пока же нормальных людей до власти старательно не допускают. И создают в стране ситуацию, когда кавказский криминалитет, официально называющийся властью субъектов Российской Федерации, может позволить себе преследовать силовиков, которые ту же власть обязаны защищать. Ситуация более чем странная. Но шума, как убежден не только я один, никто поднимать не будет, если уничтожат пару или тройку десятков лучших представителей силовых структур. И тем, кого уничтожают, и тем, кто с ними стоит рядом, останется только самим себя защищать. Убивать их – нас то есть – собираются, естественно, криминальными методами. А им можно противопоставить точно такие же неправовые действия. Причем действуя на опережение.

И получится странная картина. С одной стороны, действовать будут, несомненно, силовые структуры отдельных кавказских республик, хотя конкретные исполнители предпочтут работать в «автономке». В ответных действиях предполагается то же самое. Я понимаю, почему кто-то, кто занимается всем этим, выбрал меня. Меня очень легко отправить сейчас на инвалидность – и, похоже, отправят, как я думаю, по просьбе кого-то из организаторов всей этой широкомасштабной акции. Что, собственно, значило бы, что у системы есть сильные рычаги влияния. Отсюда и подробная информация обо мне. Отсюда, как я предполагаю, даже подробные характеристики командования о моей персоне. Все неофициальные шаги сделаны, общепринятые официальные процедуры тоже, вплоть до допусков, которые являются, возможно, и устными, но копируют допуски рабочие.

И что мне остается? Только ждать, когда кто-то пожелает выйти со мной на прямую связь. Тогда наступит ясность и все встанет на свои места. Предположительно, до того, как со мной встретится некто, мне зададут несколько вопросов по электронной почте или телефонным звонком. Это окажется интересным вариантом. Если я получу адрес для обратного послания, значит, система, в которую меня вовлекают, имеет прикрытие в сетевом пространстве. Если разговор будет вестись по «мобильнику», это подтвердит, что в Сети провал, там работа идет без прикрытия, а вот телефоны прикрываются спутником, который осуществляет контроль прослушивания. Второй вариант серьезнее, как я понимаю. Но лучше было бы иметь в запасе и тот, и другой.

Размышляя так, я внезапно поймал себя на мысли, что внутренне уже согласен на новое место службы. Что согласен к действию, к обоюдоострым поступкам, при которых я буду иметь преимущество перед большинством противников. Я готов вызвать огонь на себя, чтобы найти тех, кто ищет меня. Я уже даже начал строить планы, просчитывая, что при своих возможностях смогу сделать и как. Место службы сменится, но вид деятельности останется прежним, разве что станет более опасным и непредсказуемым. Но я и к этому готов...

* * *

– Александр Викторович?

– Я слушаю вас.

– Вы догадываетесь, кто вам звонит?

– Я предпочитаю не догадываться. Я предполагаю...

– Можете называть меня «товарищ генерал», – сказал собеседник сухо, стараясь пресечь мое желание отвечать резко и слегка рублеными фразами, которые не дают никакой расшифровки сказанному.

– Я готов вас выслушать, товарищ генерал, – все же лаконично и несколько самоуверенно продолжил я.

– Рад, что вы сумели все просчитать и, надеюсь, правильно понять существующее положение вещей. Уже то, что вы готовы к разговору, говорит о вашем профессионализме. Вы меня радуете. У вас машина после вчерашнего на ходу?

– Так точно, товарищ генерал.

– Садитесь за руль, выезжайте из деревни до перекрестка, там поворачивайте налево, в сторону, противоположную движению в Москву. Восемь с половиной километров после перекрестка. Рядом с березовым молодняком. Я буду там. Жду вас.

Я встал, готовый бегом бежать к машине, но вовремя вспомнил, что мама зарабатывает мало и следует выключить компьютер и настольную лампу, которую я всегда держу включенной над клавиатурой. Электричество стоит по нынешним временам столько, что сельской учительнице – даже если учесть, что часть затрат покрывает государство, – платить за него нелегко. А я уже не знал, смогу ли опять оплатить эти расходы, как в прошлом месяце. Я вступал на новый путь. На опасный путь. И трудно было предположить, что меня ждет впереди.

Сделав шаг по направлению к двери, я вовремя остановился, вернулся за пистолетом, чуть подумав, взял бинокль, потом нашел в тумбочке топографическую карту местности, внимательно глянул на нее и присел, чтобы подумать более основательно.

Вообще-то я готов был поехать, но одна фраза меня сильно затормозила. «У вас машина после вчерашнего на ходу?» Что, товарищ генерал, вы пленку не смотрели, которую мне прислали? Вы не видели, что я в аварию не попал и уехал на своей машине? А задумавшись над этой фразой, я стал внимательно вспоминать весь разговор и пришел к выводу, что генерал, который со мной разговаривал, вообще-то имеет кавказский акцент. Но он человек грамотный и умеет так построить фразу, что акцента почти не замечалось. Так, какие-то особенности голоса, специфическая интонация, и не больше. Или больше?..

Я взял свою трубку, сначала посмотрел и запомнил номер «генерала», потом в «записной книжке» самой трубки нашел нужный мне номер старого товарища и позвонил в управление космической разведки ГРУ.

– Слушаю.

– Василий Лукич? – спросил я, хотя голос узнал.

– Да. Кто это?

Мы с этим майором четыре месяца назад работали в Кабардино-Балкарии, испытывали оборудование Василия Лукича. Хороший мужик, но, на мой взгляд, слишком умный, чтобы служить в спецназе. А я уже привык всех людей оценивать по способности служить в наших частях. Вообще-то для большинства этот критерий оценки подходит. Только вот сами они требованиям спецназа соответствуют, к сожалению, слишком редко. И уж совсем нечасто по поводу, по которому не подходит Василий Лукич.

– Капитан Смертин. Помнишь такого?

– Александр Викторович! Рад тебя слышать, – голос говорил, что он в самом деле рад; интонации подделывать трудно, да и нет причин у майора лукавить. – Ты, случаем, не на Хорошевке?[8]

– К сожалению... Я у мамы в деревне. Под Москвой. Из госпиталя выписали. Сейчас через день бегаю по врачам. Не знаю, что дальше будет. Все грозят «ударить по голове» инвалидностью. Но я привык, что мне со всех сторон грозят. Ты слышал, что за мою голову на Кавказе кучу баксов предлагают?

– Слышал. Голову бережешь?

– Берегу. Вот мне сейчас позвонили, назначили свидание. Какой-то, как он разрешил себя называть, «товарищ генерал». От дома мамы с десяток километров. Можно номер «прозвонить»?

– Понял. Здесь эти проблемы решить сложнее, чем на Кавказе, но я сделаю. Говори номер.

Я продиктовал. Василий Лукич повторил.

– Позвоню тебе через пару минут. Трубку можешь из руки не выпускать. Я быстро...

Вот так, с трубкой в руке, я вышел за ворота и сел в машину, чтобы не терять времени. На переднее сиденье рядом с собой положил бинокль. Пистолет, как привык, держал в поясной кобуре за спиной. Там он менее заметен, чем в подмышечной, которая всегда стягивает ремнями плечо. Да и выхватывать его с пояса удобнее. В этом случае стрельбу можно начинать уже с момента подъема ствола в боевое положение. Патрон я в патронник уже дослал. Остается только опустить предохранитель, и можно один за другим посылать в цель все семнадцать патронов, полный боекомплект пистолета Ярыгина. При желании начать можно со сдвоенных выстрелов. Я умею это делать не хуже американских полицейских.

Но обычно я пистолет с собой не ношу. Табельное оружие оказалось со мной только потому, что в госпиталь меня отправили прямо с поля боя. Сначала на Ставрополье, потом в Москву. И не забыли передать пистолет из госпиталя в госпиталь. Он хранился в сейфе, кажется, у сестры-хозяйки. На руки мне его выдали при выписке. Так я умудрился не сдать пистолет к себе в роту. И никто не напомнил мне об этом, когда я ездил в военный городок за машиной.

Правда, я тогда умышленно не пожелал зайти ни в роту, ни в штаб батальона, чтобы избежать расспросов. Мне не хотелось говорить с сослуживцами о возможной инвалидности, и поэтому я предпочел приехать тихо, забрать машину и так же тихо уехать. Правда, пришлось потом ответить на несколько телефонных звонков и объяснить причину своего поведения. Мое состояние поняли и пожелали «победить» врачей. Про пистолет не вспомнили ни комбат, ни начальник штаба батальона. Я тоже не торопился расстаться с оружием, хотя всюду его с собой не таскал. Но оборудовал в мамином доме тайничок, где и оставлял пистолет, отправляясь в тот же госпиталь. Впрочем, не только один штатный. Покажите мне того офицера спецназа, который сдает все трофейное оружие! Я лично такого в своей практике не встречал. Не сдаю и я. Так что имею в запасе дешевый пистолет-пулемет «мини-узи» и вполне приличный пистолет «беретта-92» с возможностью вести автоматический огонь. Есть и глушитель для «беретты». Он, правда, самодельный, излишне объемный и тяжеловатый, но изготовитель не пожалел вольфрамовой стружки, и звук он убирает лучше фирменных глушителей[9].

Правда, это оружие я тоже оставлял в тайнике. И хорошо, что оставлял. В том же случае с чеченцами на дороге... Один из них пытался, видимо, достать пистолет из подмышечной кобуры. Если бы он успел, а я был бы при оружии, я бы выстрелил первым. А так, не имея оружия, я полагался только на свое умение вести рукопашный бой, и этого хватило. Вообще без оружия организм мобилизуется в большей степени, чем с оружием.

Но в этот раз мне, возможно, пистолет мог понадобиться. Иногда у меня появлялось ощущение опасности. И я знал, что это точно говорит об опасности реальной. Своим ощущениям я верил, они меня еще не подводили. Опасность я чувствовал и сейчас...

* * *

Василий Лукич позвонил раньше, чем я завел двигатель.

– Александр Викторович, слушай меня внимательно. Это служебный номер МВД, регион Северного Кавказа. Точнее я ничего сказать не могу. Нет у меня таких данных. Есть только общая информация по регистрации служебных трубок по федеральным округам, без точной привязки к абоненту. Если попросить компьютерщиков, они точно могут найти абонента, но сам я с такой просьбой обратиться к ним не могу – полномочий не имею. Тебе проще выходить на своего командира бригады, а через него – на начальника управления. Он вправе попросить компьютерщиков поработать на тебя. В настоящее время трубка находится в Москве в жилом доме рядом со станцией метро «Юго-Западная». От тебя, как я понимаю, достаточно далеко. На встречу, скорее всего, отправили несколько стволов. Будь осторожен. Номер я продолжаю контролировать.

– Спасибо, Василий Лукич. Ты меня просто обрадовал. Будет время свободное, позвони, встретимся. Есть что обсудить.

– У меня дежурство на сутки. Завтра утром освобожусь – и сутки отдыхаю. До обеда отосплюсь, потом буду свободен.

– Я, как решу все свои дела в госпитале, сразу тебе позвоню. До встречи!

– До встречи!

Этому меня еще родной отец учил: друзья часто могут помочь больше, чем официальная власть. И потому друзей следует уважать, всегда выручать, чтобы они платили взаимностью, и ни при каких обстоятельствах не предавать, чтобы не предали тебя самого. Отца, как мы с мамой узнали позже, предали. Он работал в агентурном управлении ГРУ и не вернулся из очередной заграничной командировки во времена массового предательства страной своих агентов в начале перестройки. Насколько нам с мамой известно, отец находится сейчас в одной из тюрем Великобритании и через четыре года должен выйти на свободу. Мы его ждем.

Сообщение Василия Лукича заставило меня задуматься. Пока я не намеревался официально обращаться за помощью к командованию. Но в данном случае такое обращение было бы естественным, и, кроме того, я предполагал, что система, что пожелала «взять меня в оборот», поторопится и выйдет на меня как можно быстрее, чтобы я смог просчитать все варианты и не допустить самодеятельности.

В самой системе, как я понимал, есть утечка информации. Меня там готовили для сотрудничества и там же сдавали тем, кто желал меня уничтожить и попутно заработать. Но, вероятно, самой системе данные на меня предоставляли из ГРУ. Из бригады или из управления, не столь важно, потому что Василий Лукич порекомендовал мне выйти на управление через бригаду. Следовательно, мне предстояло пройти по инстанции, и хотелось надеяться, что это выведет меня на след и приведет в действие нужные мне силы.

Я набрал номер начальника штаба батальона, от которого когда-то и получил данные о награде за мою голову, обрисовал ему ситуацию, не вдаваясь в подробности, которые начальнику штаба знать не следовало. Но объяснил, что еду сейчас на встречу, на которую меня пригласили менты какой-то из северокавказских республик. Ситуация опасная, и я хотел бы провести небольшой контроль, но для этого мне следует иметь разрешение со стороны начальника управления.

– Знаешь, Саня, я как-то к нему не вхож, – сказал начальник штаба. – Могу попросить командира бригады, он позвонит. Сейчас схожу и перезвоню тебе. Вообще, у нас ходят слухи, что пошла охота на лучших офицеров спецназа, и в охоте принимают участие не только бандиты, но и менты. Твой случай может служить подтверждением. Сам справишься? Или, может, после госпиталя тебе лучше воздержаться от встречи?

– Справлюсь, товарищ подполковник, – заверил я категорично.

– Жди звонка.

Ждать без движения было неинтересно, и поэтому я, прикинув дальнейшие действия противника, сходил в дом и сменил штатный пистолет на «беретту» с глушителем. Для нее у меня была припасена отдельная кобура, в которой массивный самопальный глушитель ни за что не цеплялся и не застревал. Кое-кто носит подобные конструкции за поясным ремнем, но в этом случае достать его можно только двумя руками, а обстановка порой может не позволить воспользоваться оружием именно таким образом. И потому пришлось потрудиться, приобрести навыки то ли скорняка, то ли сапожника и переделать штатную кобуру от пистолета-пулемета «ОЦ-22» для «беретты» с глушителем. Эта кобура была бедренная, с широким основанием, необходимым для пистолета-пулемета. Я сделал подмышечную, которая снизу жестко крепилась к поясному ремню, а сверху просто имела широкую петлю, надеваемую на плечо. Штатная кобура от «ОЦ-22» имела не клапан для удержания, а специальный замок, который открывался, когда оружие вдавливаешь вниз. Я сохранил этот замок, приспособив крепления для «беретты», и пистолет в кобуре совсем не болтался, хотя сама она была излишне массивна и слегка мешала при активном передвижении. К ней просто следовало привыкнуть. Я уже был с этой кобурой в нескольких командировках, и потому привык. Замок и направление движения оружия при вдавливании я изменил на угол в сорок пять градусов, и потому хвататься за рукоятку было сподручно. Оружие извлекалось даже быстрее, чем в стандартной кобуре, где клапан требовалось отстегивать.

Подумав и повертев в руках пистолет-пулемет «мини-узи», я оставил его в тайнике. Толку от этого оружия мало. Скорострельность излишне высокая, кучности стрельбы никакой, останавливающая сила пули минимальная. Игрушка для подростков, делающих вид, что разбираются в оружии. Я вообще эту штуку взял себе, чтобы она не досталась солдатам. Боец рано или поздно возвращается домой, и плохо, если с оружием – где и при каких обстоятельствах оно может выплыть, еще неизвестно. А сдавать с трофеями было уже поздно – могли возникнуть вопросы. И потому я оставил «мини-узи» у себя. Может быть, сгодится, когда придется распугивать ворон, если уж он не предназначен для серьезного дела ...

* * *

Мои потенциальные противники ждали звонка, и ждать им пришлось достаточно долго. Думаю, люди в засаде – если таковая была – начали нервничать. Так и оказалось. Мне снова позвонили – тот самый «товарищ генерал».

– Александр Викторович, вы колесо прокололи?

– Так точно, товарищ генерал. У меня на колесах болты-секретки, никак ключ не могу найти, чтобы отвинтить. Сейчас сделаю... Вот, товарищ генерал, нашел. Сейчас сниму, «докатку» поставлю и приеду. Извините уж... Только от дома отъехал, на арматуру напоролся. Резину теперь на выброс. Извините...

– Поторопитесь, Александр Викторович. У меня время лимитировано.

– Конечно-конечно, товарищ генерал. Я быстро.

И почти сразу, не успел я еще положить трубку на водительское сиденье, раздался второй звонок. Я ждал, что позвонит начальник штаба батальона, но этот номер мне был не знаком. Теплилась надежда, что система все же добралась до меня.

– Капитан Смертин. Слушаю.

– Здравствуй, Александр Викторович. Мы с тобой лично, кажется, не встречались. Потому представлюсь: полковник Мочилов.

Видимо, дело вышло на такой серьезный уровень, что простому капитану уже звонит сам руководитель спецназа ГРУ. Мне это, конечно, показалось лестным, но нос выше крыши машины задирать я не стал.

– Простите, товарищ полковник, человек, который со мной связывался во второй уже раз только что перед вашим звонком, назвался генералом...

Я прозрачно намекнул на то, что сам я ни номер трубки, ни голос полковника Мочилова не знаю, как не знаю и его внешности. И потому этот вопрос нужно было как-то утрясти. Другой начальник на это мог сильно обидеться, но Юрий Петрович ситуацию понял, прозрачный намек принял за естественное желание заглянуть в удостоверение личности и спокойно со мной согласился. Даже сразу нашел варианты, которые вполне меня удовлетворяли:

– Понял, Александр Викторович. Согласен с тобой. Моя трубка, кстати, стоит на контроле прослушивания, поэтому можем говорить свободно. Ко мне некоторое время назад пришел Василий Лукич, твой старый приятель; сообщил, что ты по старой дружбе сделал ему запрос, а он оставил номер на «прослушке». По этому номеру звонили дважды, и из переговоров стало ясно, что тебя ждет засада. Потом позвонил твой командир бригады, – начальник управления назвал фамилию и имя-отчество нашего полковника, – попросил, если можно, послушать твой телефонный звонок. Меня уже и просить не нужно было – передо мной твое личное дело в раскрытом виде лежало. Не электронная, а бумажная версия. Если ты еще сомневаешься в моей личности, я могу зачитать характеристику, которую тебе дали в школе перед поступлением в военное училище. Ты ее читал когда-то, но едва ли она осталась в памяти. Напомнить?

– Не надо, товарищ полковник. У меня сомнений нет. Какие будут приказания?

Полковник Мочилов только фыркнул носом, как кошка.

– Какие могут быть приказания! В худшем случае сохранять осторожность и не ходить на встречу. Все зависит от того, как ты себя чувствуешь после госпиталя. Но до меня доходили кое-какие слухи, что тобой интересуется определенная неформальная организация. По их данным, ты, несмотря на ранение и частичное протезирование черепа, в великолепной боевой форме. Вчера на МКАДе ты, кажется, это доказал, хотя немножко перестарался.

Начальник управления был в курсе даже этого. И против привлечения меня в другую, как он сказал, неформальную организацию, откровенно не возражает. Должно быть, понимает необходимость ее деятельности.

– В худшем случае, товарищ полковник, понятно. А в лучшем?

– В лучшем, если чувствуешь в себе силы и если есть такая возможность... Формулировку знаешь. Это стандарт: найти и уничтожить... Много их там быть не может, от силы три-четыре человека. Тебя они не особо боятся – считают, что ты после госпиталя не восстановился. Вчера на дороге, по данным милиции, полученным от свидетелей, тебя пытались зацепить чеченцы. Эти данные получили люди, с которыми ты сегодня имеешь возможность встретиться. Подожди... Десять секунд...

Я подождал. Десять секунд в моей ситуации решить ничего не могли. Полковник разговаривал с кем-то чуть дольше. Потом сказал довольно:

– Ну, вот... Человек, который тебе представился генералом, на самом деле только подполковник внутренней службы. Если будешь с ним общаться еще раз, можешь его так и назвать. Даже лучше будет, если назовешь, чтобы начал суетиться. Он уже под плотным присмотром и не выберется. А на дороге тебя ждут четыре капитана на внедорожнике «Порше Кайенн». Тебе везет на «Порше»... Но виноваты в этом чечены. Их любимая марка. Одного капитана из четверых должны ссадить на дороге чуть раньше, перед ближайшим лесочком. Он будет блокировать твой отход, если на свидании что-то сорвется. Трое сидят в машине, сгорают от нетерпения. Что будешь делать?

– Работать, товарищ полковник.

– Хорошо, – буднично одобрил начальник управления, словно отправлял меня попить кофе в компании ментов и обсудить совместные действия на ближайшее десятилетие. – Вернешься, доложи...

Глава третья

А вообще мне нравится лексикон, обычно принятый в спецназе ГРУ. Все без эмоций и без высокой патетики. Работать – это самое емкое понятие и одновременно самая объективная оценка сложности задачи. В любом другом роде войск для нейтрализации четверых готовых к убийству ментовских капитанов послали бы не меньше десятка спецназовцев. Может быть, даже больше. И давали бы серьезные указания, составляли бы подробнейшие, до секунды выверенные планы. У нас все проще. Я сказал, что намерен работать. Не стал уточнять, что действовать придется в одиночку против четверых, – начальник управления это и сам понимал. И принял соотношение сил как нормальное. Говорят, полковник Мочилов сам был когда-то боевым спецназовцем, а однажды даже использовал пассажирский самолет для тарана вместо танка. Не знаю, сколько правды в этой легенде. Но легенды просто так не складывают. И потому такой начальник понимает возможности своих офицеров.

Конечно, в основном все операции, проводимые спецназом ГРУ, проходят детальную проработку в оперативном отделе бригады или даже в оперативном отделе управления. В моем же случае действовало правило, когда работать следовало, что называется, «от ситуации». Не зная положения вещей, никто не мог мне подсказать, как и что лучше сделать. Решение в данном случае принимать только мне.

Изначально я думал поехать так, как и предполагал вначале, – по дороге, как меня приглашали. Сначала намеревался встретиться с тем капитаном, что оставлен на случай моего бегства. Но я ему убежать не позволил бы. Я слишком хорошо стреляю, да и бегаю неплохо, чтобы упустить противника, который способен поднять тревогу. Однако в последний момент я передумал. Карта давала мне наглядную картину местности, да и сам я еще помнил кое-что с того времени, когда мальчишкой-старшеклассником исследовал ближайшие луга. Мы тогда переехали жить из города в деревню, но я, парень не сильно урбанизированный, к деревенской жизни приспособился быстро. Со сверстниками сошелся легко, принеся им то, чего в деревне до моего приезда практически не было, – занятия спортом. Основой всего спорта, по моим понятиям, был именно бег. И я, собрав друзей, обежал все окрестные поля и леса. Это быстро стало модой, а мода, как известно, не терпит ограничений. Мы себя не ограничивали. Сейчас, задумываясь о тех днях, я ставлю себе в заслугу хотя бы то, что многие сверстники по моему примеру начали бегать и навсегда бросили курить. И до сих пор не курят, хотя большинство, в связи с повсеместным раздраем в российской деревне, разъехалось, и всех даже опросить трудно.

Но местность в пределах ближайших десяти-двадцати километров мне помнилась хорошо. Да и карта кое-что подсказывала. И я, сразу определив, где меня должны дожидаться три оставшихся капитана, выбрал путь, желая подойти к ним с другой стороны. Правда, там нет подъезда. Старая заброшенная дорога вела только до разваленной фермы, и дорога сохранилась лишь потому, что дома в деревне иногда ремонтируют, иногда что-то пристраивают, и стройматериалы берут, естественно, на развалинах фермы. Не будь этих стройматериалов, и дорога бы эта давно заросла. Тем не менее до фермы я добрался на машине и оставил свой «Фольксваген Тигуан» под прикрытием даже внешне шатких недоломанных стен. Здесь по прямой линии до места, где, предположительно, меня ждали, было не больше двух с половиной километров. Я даже сигнализацию в машине не включил, чтобы этот звук не добрался по траве до трех капитанов, поджидавших меня. Они-то считали, что встретят жертву, а я, как обычно, считал, что они смерть свою искали. То есть столкнутся не просто с Саней Валар, а неизбежно найдут именно собственную смерть.

* * *

Конечно, мои солдаты оценили то, как я научил их копать окопы. Я видел, какие недовольные были у них лица каждый раз, когда на учебных занятиях приходилось перелопачивать горы земли... Но в последнем бою мои нудные уроки получили наглядную оценку. Однако в том же самом бою мои солдаты не успели продемонстрировать еще одно качество, которое я в них особо старательно культивировал. В решающий момент они должны были сделать незаметный рывок, но задержались буквально на несколько секунд. Это чуть было не стоило всем нам жизни. Уж на что я, казалось бы, старательно тренируюсь в скрытном передвижении, в течение многих лет занимаюсь вместе с солдатами, солдаты меняются, а я тренируюсь уже с новыми, – а все равно недоволен собой. Но быть недовольным собой лучше, чем оставлять довольным противника. Значит, я допустил оплошность. Если он никакого беспокойства не проявляет, значит, я могу быть удовлетворен – я ни для кого не обнаружил себя, я остался незамеченным. А это для спецназовца, выполняющего боевую работу, жизни подобно. Если же он заметил тебя в самый неподходящий момент – все, имеешь шансы отправиться к праотцам.

Прежде чем двинуться напрямую через бугристое, никогда на моей памяти не обрабатывающееся поле и перелески, я забрался на верхнюю точку пошатывающейся кирпичной стены. Это было рисковое занятие, но я заранее просчитал вариант, при котором стена не выдержит и рассыплется. Я готов был в любую секунду спрыгнуть в одну из двух сторон, что показались мне наиболее подходящими для приземления. Но опасность представлял не момент приземления – прыжок, несмотря на высоту в четыре метра, я сумел бы сделать не хуже, чем в относительно спокойной обстановке полосы препятствий. А те самые кирпичи, что могли упасть мне на металлизированную и высоколегированную голову, не посыпались: стена, к счастью, выдержала.

Я поднял к глазам бинокль и сумел увидеть крышу белого «Порше Кайенн», стоящего прямо на сельской дороге среди высокой травы, поднимающейся выше капота довольно внушительной машины. В ней сидели два человека в цивильной одежде – один на водительском месте, второй на заднем сиденье. Передняя пассажирская дверца была распахнута, словно приглашала того, кто появится, присесть-отдохнуть. Третьего мента я нашел не сразу, но все же не позволил ему надолго потеряться. Он стоял в пяти метрах в стороне за кустами. Это на случай, что я вот-вот появлюсь, чтобы иметь возможность зайти ко мне сзади и подстраховать тех двоих. Ой, не люблю, когда ко мне сзади подкрадываются... Я в этом случае сам начинаю испытывать точно такое же желание. Значит, решено – к этому третьему я изначально и подберусь.

Спустившись до половины стены, я спрыгнул на камни, чтобы не оставлять следов. Потом двинулся сразу в поле, но убедился, что земля вокруг камней сырая и следы все же остаются. А я следов оставлять не люблю – это уже профессиональное. Значит, придется возвращаться позже и что-то придумывать. Но это после того, как дело будет завершено. Пока же я, будучи еще далеко, уже сосредоточился на скрытном передвижении, чтобы войти в ритм и потом не допустить ни звука – ни при перебежках от куста к кусту, ни при переползании от одного островка травы до другого, когда окажусь близко от противника.

Дистанция – два с половиной километра. Для пешего хода нормального человека – полчаса до места. У офицеров спецназа свои нормативы. И потому, сделав несколько перебежек по самым низким местам и пригибая голову там, где трава была недостаточно высокой, я старательно обходил открытое пространство и выбирал маршрут так, чтобы меня по прямой от машины не отделяли никакие кусты или лесочки. Однако чаще я выбирал места, чтобы между нами была преграда, лишающая обе стороны возможности заметить друг друга. Но я-то знал, куда мне смотреть, и в любой момент мог взять в сторону, чтобы увидеть то, что мне хотелось. Противнику я такого удовольствия не доставил. И уже через десять минут перебежал дорогу буквально в двадцати метрах позади «Кайенна». Там был поворот, но я миновал его, чтобы посмотреть на машину. Среагировать на мое передвижение, даже если кто-то в этот момент смотрел в зеркало заднего вида, было невозможно. Можно было только уловить движение. Но и ветки деревьев на ветру тоже неспокойны. И высокая трава колыхалась.

Здесь все было спокойно. Единственное неудобство заключалось в трубке «мобильника». Звонок я, разумеется, давно уже переключил на «виброрежим», и теперь трубка со скрипом подрагивала в кармане, приглашая меня ответить Но так близко от машины я говорить не рискнул, да и сам отвлекаться не пожелал, так что звонки проигнорировал. Я предполагал, что полковник Мочилов, зная, куда я пошел, звонить не станет. Наш начальник штаба батальона, через командира бригады передав меня начальнику управления, уже, наверное, умыл руки и звонить мне был не должен. Так полагается в спецназе ГРУ: если задание контролируется высшими органами, другие должностные лица, пусть и входящие в непосредственное руководство, в дело вмешиваться не могут и даже вопросы задавать не вправе. Василий Лукич знает, что во время работы звонок может помешать.

Выходило, что «товарищ генерал», носящий звание подполковника внутренней службы, снова начал нервничать после одного или нескольких звонков с места, где меня ждут. Но теперь, после моего молчания, должен сообразить, что я еду к месту встречи. Видимо, лжегенерал это и сделал, потому что я, уже находясь рядом с «Порше», услышал, как у одного из капитанов заголосила яркой восточной мелодией трубка. Разговаривали на своем языке, который я одинаково мог принять и за вайнахский, и за средневековый татаро-монгольский. Но кое-что полезное я для себя из этого диалога все же извлек. Тот, что разговаривал, убрал трубку и крикнул несколько фраз, не выходя из машины. Ему отозвались метров с пяти, из кустов, подтвердив мне, что я иду в верном направлении. Капитаны разговаривали между собой, а где-то рядом, как будто передразнивая их, каркали две вороны. Хорошо еще, что не надо мной каркали. Но вороны – это вообще-то не сороки. Вот если сорока привяжется, будет трещать над головой, пока ее не пристрелишь. Выдает вместе с потрохами. Вороны же не такие навязчивые. Они даже понимают, когда их шуганешь, в отличие от многих людей. В отличие от тех же четырех капитанов милиции... Только вчера я на МКАДе перепугал четверых молодых парней, теперь им на смену пожаловали четыре капитана. Ну, да это их беда. Смерть идет навстречу всем, кто ее ищет. Даже если это не старуха с косой, а просто Саня Смерть, капитан спецназа ГРУ...

* * *

Я дождался, когда разговор человека в машине и человека в кустах закончится. Я вообще-то от природы человек вежливый, и мама меня так воспитывала, чтобы я никогда не был хамом. Поэтому чужой разговор прерывать посчитал невежливым. Они поговорили и стали прислушиваться. Где-то в стороне слышался двигатель машины; мне показалось, что это шумит грузовик. Капитаны затихли.

Ехать в эту сторону грузовик не должен был. Здесь дорога никуда не ведет. Раньше вела в колхозную бригаду, но дома были полностью уничтожены во время лесного пожара, и жителей переселили на центральную усадьбу. Ментовские капитаны этого, возможно, и не знали. Но я не мешал им прислушиваться к грузовику, хотя шел он, скорее всего, по соседней параллельной дороге к лесной делянке, где пилят березы на дрова. Грузовиком, кстати, расколотые на две части колоды из леса и вывозят.

Я буквально скользил по траве, ставя ногу аккуратно и без звука. Мне, конечно, хотелось поговорить с этим капитаном, что желал подойти ко мне сзади, и объяснить ему, что мужчины, особенно когда имеют такой численный перевес, с другими мужчинами стараются встречаться лицом к лицу. Это я – один против четверых. Мне можно не только со спины, мне даже из-под земли можно появляться, и это будет нормально. По крайней мере, честно.

А потом последовал мой удар, нанесенный ближайшему из капитанов основанием ладони под затылок. Такой удар приводит к сложному и часто многооскольчатому перелому основания черепа, тяжелейшему сотрясению мозга и потере мозговой жидкости. При этом гарантирована последующая прогрессирующая умственная отсталость. Тяжелые последствия. Валар... Зря, что ли, я пожаловал сюда!

Но тело ментовского капитана, когда я поймал его после удара, чтобы не портил зелень и не ломал своей тушей кусты, ничем не выдавало, какие органические изменения произошли в его голове. Тело я опустил на землю. Что-то говорить ему было бесполезно. Он если будет что-то в состоянии понимать, то произойдет это не скоро. И говорить тоже будет не скоро, если вообще будет. Да и говорить с этим капитаном мне было, честно скажу, неинтересно. Я надеялся, что двое его коллег – люди более высокого интеллекта и смогут сказать хоть что-то. И я спокойно двинулся в сторону дороги, где меня так долго ждала шикарная машина.

Я вообще-то к хорошим автомобилям всегда отношусь трепетно. А уж к таким, какие позволить себе купить не смогу никогда, потому что не получаю таких сумм, – тем более. Я увидел «Порше Кайенн» в просвете между ветками молодого березняка, и – вот же мальчишество! – мне ужасно захотелось на этой машине хотя бы прокатиться. А в таких простых желаниях я привык себе не отказывать. Тем более считал, что люди, сидящие в машине, заставили меня потрудиться и еще заставят. Следовательно, я имею полное законное право требовать компенсацию. К деньгам я равнодушен, так пусть хоть таким образом расплатятся. Пусть дадут мне проехаться на машине.

Ничуть не сомневаясь в правомочности таких своих требований, я направился прямо к ним. И вышел как раз напротив капота. Похоже было, что эти ментовские капитаны меня не узнали. Во-первых, я появился пешком, тогда как капитан Смертин должен был приехать на «Тигуане». Во-вторых, заявился совсем не с той стороны, откуда меня ждали. Кроме того, мой камуфлированный костюм был больше похож на робу рабочего человека – не имел ни погон, ни нарукавной эмблемы, местами был испачкан краской и кирпичной пылью. Краска – маме по хозяйству помогал, пыль – сегодня на кирпичную стену забирался. Но вид боевым и опасным не казался.

– Привет, мужики, – сказал я, подходя со стороны распахнутой передней пассажирской двери. Для меня распахивали, я и подошел, чтобы не обмануть ожидания. – Машина классная! Ни разу на такой не ездил.

– Машина классная. И ни разу не поедешь... – хмуро заметил капитан на заднем сиденье.

– Что, зажались? – спросил я просто. – Дай прокатиться. Просто попробовать, как бегает.

– Ну, привет... – брезгливо сморщился водитель. – Ты откуда такой простой чудик вылез?

– Да здешний я, из деревни.

– Ну, так и гуляй в свою деревню. Не мешай нам, мужик. Тебя как зовут-то? – У водителя словно бы мелькнуло какое-то подозрение.

– Можете называть меня Саней Валаром. Или просто Саней Смертью. Вашей смертью...

Они слишком поздно схватились за оружие. Я успел сделать два выстрела, потому что руку уже держал на пистолетной рукоятке и вдавил замок в кобуру – следовательно, сам пистолет уже освободил. Стрелял я оба раза без промаха. Только первому пуля попала в грудь, второму размозжила голову и забрызгала всю машину сзади кровью – и багажник, и стекло, и подголовники.

Но на заднее сиденье я садиться не хотел. Выбросил с переднего водителя, у которого голова оказалась удивительно крепкой, и пуля, пробив лоб, застряла где-то внутри. Проверять его состояние я не стал. Взял только трубку из его кармана, чтобы не пользоваться своей. Но потом передумал, стер тряпкой с дверцы «Порше» отпечатки пальцев и забросил трубку подальше в кусты. Кому-нибудь сгодится, если случайно найдут. В этих местах местные пацаны грибы собирают, могут наткнуться.

Я устроился за рулем, но пришлось выбраться и найти в кармане убитого ключи от машины. Вставить ключ, однако, было некуда. Слева от руля, как всегда в «Порше», вместо гнезда для ключа зажигания красовалась большая кнопка. О существовании этой системы я знал только теоретически, но сразу сообразил, что ключ можно держать в кармане, а зажигание включать и выключать только кнопкой. Что я и сделал. И поехал. Машина взяла с места резво, словно желала сразу выпрыгнуть на наших буераках за сотню километров в час. Пришлось притормозить. Тем более что из кустов к дороге вышел последний из четырех капитанов, ничего пока не подозревавший. Ему и подозревать сложно. Окна в машине сильно тонированы, и он не мог увидеть, что происходит внутри и кто там сидит. Я просто подъехал, остановился, раскрыл дверцу и сказал традиционное:

– Здравствуй, я твоя Смерть...

Капитан шарахнулся за машину, пытаясь на ходу вытащить пистолет. Это была его ошибка. Я знал, что он туда шарахнется. Мог бы и не успеть выстрелить, если бы он не лез за пистолетом и был бы быстрее. Но попытка достать пистолет обернулась для него пулей в шею. Уже по тому, как склонилась вбок голова, я понял, что перебил шейный позвонок. У «беретты» пуля тяжелая.

Больше мне разговаривать было не с кем и представляться некому. Я разогнался на «Порше», не жалея подвеску чужой машины, но она вела себя идеально – бортовой компьютер подстраивал ее под неровную дорогу и особой тряски не чувствовалось. У меня появилась мысль о том, чтобы сбросить машину куда-нибудь с обрыва в реку. Не хотелось, чтобы какие-то грабители ездили на таких машинах. А купить ее на честные деньги сложно, особенно менту на капитанскую зарплату. Но сам «Порше» стало жалко. Машины я люблю, признаюсь честно, больше, чем некоторых людей... И я просто вернулся назад, к месту, где шикарное авто стояло изначально и откуда мне было ближе добраться до своей машины. Осталось малое – подчистить отпечатки пальцев и проверить первого капитана. Он, конечно, даже если и жив, ничего не видел и ничего не помнил. Но на душе было как-то неспокойно, когда без помощи оставался человек. Пусть и зовут меня Саней Смертью, но я не слишком кровожаден.

Капитан оказался живым. Дышал, но был без сознания...

* * *

Назад я шел, все так же прикрываясь каждым кустом – теперь уже от всяких случайных свидетелей. Не хотелось, чтобы меня здесь видели и связывали это с убийством четверых капитанов милиции с Северного Кавказа. Пусть один и жив пока, тем не менее мне могут инкриминировать попытку убийства. А связать мою личность с произошедшим вполне можно, если кому-то очень захочется это сделать. И, чтобы создать себе хотя бы слабенькое алиби, я загрузил в багажник своей машины несколько больших кусков стены. Когда кто-то что-то строит, такие куски разбивают на щебень и делают бетон. Мама давно просила меня сменить просевший столбик под верандой. Вот я, выходит, и надумал заняться хозяйственными делами. Съездил, привез эти камни. Если кто и видел меня здесь, то причина оказаться неподалеку от места четверного убийства у меня была. Хотя два с половиной километра тоже трудно рассматривать как короткую дистанцию. Тем не менее я хотя бы таким образом слегка себя обезопасил. И только после этого, сев в машину, позвонил по номеру, оставшемуся в памяти моей трубки.

– Товарищ генерал...

– Да-да, Александр Викторович. Вы где?

– Домой еду...

– Откуда едете?

– С места свидания, где я вас, к сожалению, не нашел. Стоит там «Порше Кайенн». На заднем сиденье труп. Рядом с машиной тоже один труп, чуть подальше еще один – в кустах. Хотя тот, может быть, и живой... При мне, по крайней мере, был жив. Если кто-то к нему поторопится, может, еще и спасет. И по дороге, когда ехал, еще один труп видел... Похоже, Смерть в тех местах порезвилась, товарищ подполковник. Смерть, если резвиться начнет, никому не поздоровится...

Я назвал его подполковником словно бы нечаянно, но собеседник мой сразу издал какой-то нечленораздельный звук и прекратил разговор.

Я положил свою трубку на переднее сиденье, справедливо ожидая еще одного звонка и предполагая, что начальник управления ГРУ полковник Мочилов, которому я пусть и обещал позвонить сам, сделает упреждающий звонок. Мочилову наверняка принесут распечатку моего разговора с подполковником внутренней службы. Тогда мне и говорить много не придется. И я стал неторопливо выезжать по скверной дороге к деревне. Руль на ней приходилось крутить не переставая, чтобы не разбить подвеску. Мне не хотелось, чтобы полковник позвонил до того, как я доберусь до лучшей дороги. Но добраться я так и не успел. На развилке дорог телефон дал о себе знать. Я поднес трубку к уху, даже не посмотрев на определитель.

– Капитан Смертин. Слушаю...

– Здравствуй, Александр Викторович. Я – генерал Лукьянов Николай Владимирович. Я настоящий генерал, а не подполковник внутренней службы, с которым ты только что говорил. Ты, Саня Смерть, все правильно сделал. Я тебя поздравляю. Можешь позвонить своему начальнику управления. Он скажет тебе, что со мной можно иметь дело. А потом перезвони мне и, если это не доставит лишних хлопот, пригласи меня в гости. Хочу с тобой поговорить. Я располагаюсь неподалеку от тебя. За час доберусь. Так что, пригласишь?

– Я позвоню полковнику Мочилову, – ответил я сдержанно, ничего пока не пообещав...

Звонок начальнику был, естественно, простой формальностью. Сработала привычка с уважением относиться к своим командирам, о которых знаешь только хорошее или просто не знаешь ничего плохого. Тем более что Юрий Петрович просил доложить, когда все закончится. Еще до этого звонка, до подтверждения со стороны начальника, я понимал, что скоро позвоню, как он того и просил, генералу Лукьянову. По всему выходило, что он пытается заполучить меня в свою команду и работать предстоит конкретно под него. И еще я догадался, что Мочилов в курсе стараний Лукьянова и не возражает против них. Наверное, внутренне не возражал и я. Скажу без ложной скромности, мало кто способен к такой работе лучше меня. Потому что у меня от природы сильно развит инстинкт самосохранения. Это на генетическом уровне. Защищая кого-то, я защищал и себя. Даже те самые четыре капитана и один подполковник внутренней службы, не окажись я втянутым во всю эту историю, могли бы потихонечку до меня добраться, как добрался кто-то до бывшего полковника Буданова. И хотя я вовсе не бывший офицер танковых войск, а капитан спецназа ГРУ, следовательно, человек в несколько раз более опасный, меня тоже могли уничтожить выстрелом в затылок и я не успел бы среагировать. Просто был бы не готов к сопротивлению. А сейчас я и сам во всеоружии, и других способен прикрыть – тех, кто оказался в такой же ситуации, как я.

– Я уже в курсе происшедшего, Александр Викторович, – сразу сказал в ответ на мое приветствие полковник Мочилов. – Можешь не докладывать. С генералом Лукьяновым я только недавно пообщался. Думаю, ему можно доверять. Хотя он сам из спецназа внутренних войск, но служил когда-то и в десантуре, и вообще боевую подготовку имеет отменную. Я рекомендую тебе договориться с ним. Это одинаково выгодно всем, кто имеет касательство к событиям на Северном Кавказе. Список, как я понимаю, тебе переслали. Так вот, в нем есть представители разных силовых структур, в том числе и наши офицеры. Если создавать большую систему, она не останется незаметной. А несколько человек вполне могут стать сильной оперативной группой. Один или два исполнителя и несколько человек обеспечения. При этом прикрытие будет осуществляться опять же с разных сторон. Оно не ограничится только страховкой, как ты понимаешь. Еще и по этой причине тебя отправляют на инвалидность. Но в заработной плате ты только выиграешь, так Лукьянов обещал. Встречайся с ним. Если будут вопросы ко мне, звони, не стесняйся...

Беседа с начальником управления вылилась в его монолог. Мне осталось только сказать несколько слов о своем согласии. После этого, уже поставив машину у ворот двора мамы, я нашел в перечне звонков номер генерала Лукьянова и нажал кнопку вызова.

– Пообщались с Юрием Петровичем? – спросил генерал так, словно мы минуту назад с ним расстались.

– Так точно, товарищ генерал.

– И что, надумали пригласить меня в гости?

– Вы сумеете меня найти?

– Вне всякого сомнения. Я и теперь вижу вас на мониторе своего ноутбука. Причем в режиме реального времени. Вижу, что вы распахиваете ворота, а теперь открываете багажник машины. Надеюсь, там не те капитаны?

– Капитан здесь один – я, товарищ генерал. А выгружать буду камни, за которыми ездил на старую ферму. Под верандой нужно новые столбики залить. Камни в бетон привез, на забутовку. В деревенских условиях приходится обходиться подручными средствами.

– Так вы сейчас за этими камнями ездили?

– Так точно, товарищ генерал.

– По дороге вам белый «Порше Кайенн» не встречался?

– У нас народ небогатый, таких машин не держит. Моя-то – не самая дорогая машина – королевской каретой смотрится. Здесь больше к «уазикам» и тракторам привыкли. Может, кто-то моего «Тигуана» увидел и по малограмотности за «Кайенн» принял? Нет?

– Ой, не знаю... Ну, так я примерно через час подъеду. Ждите. Темно-серый внедорожник «Тойота Хайлендер».

– Жду, товарищ генерал...

* * *

Разбирать и рассматривать стоящие за печкой разнокалиберные чугунки – вид посуды для приготовления пищи в русской печи – никто, естественно, не будет. Но если, скажем, устроят серьезный обыск и с металлоискателем осмотрят дом, то чугунки наверняка вытащат, увидев, что стоят они на полках, а полки держатся на металлических уголках, заложенных между кирпичей печки. Глиняная обмазка вся потрескалась, кирпичи вообще выглядят так, словно печку можно разобрать руками, безо всякого инструмента. Пусть попробует, кто желает обломать себе пальцы. Из всей печи вынимается только один кирпич, как раз между двух металлических уголков. Там, за кирпичом, – тайник-ниша, куда легко убирается оружие. При желании туда даже можно поместить еще кое-что, если размеры не слишком велики.

Главное в том, что если «прозванивать» печку с металлоискателем, то он будет звенеть беспрестанно. Это потому, что при строительстве печи металлические уголки используются практически везде, особенно при устройстве дымохода. Точно так же в печи будет звенеть оружие. И потому за общим фоном на оружие внимания никто не обратит. С другой стороны, кто подумает, что тайник для оружия будут устраивать в печке? Патроны-то могут и взорваться! И мало кто поймет, что печку в доме топят только зимой, а готовят на газовой плите. Но до зимы я намеревался оружие из дома мамы забрать. Она все эти штучки не любит и применять их, разумеется, не умеет. Впрочем, гарантии я дать не могу. Папа, наверное, оружие в доме держал; может быть, и маму учил стрелять. Я вот свою бывшую жену учил...

Спрятав «беретту» вместе с глушителем в тайник, я вышел во двор и кувалдой стал разбивать те самые куски стены, что привез с развалин фермы. И уже почти закончил свою пыльную работу, когда около калитки остановился Толик Сазонов, местный участковый. Я его знаю с детства, хотя он на пару лет младше. Сейчас Толик ходит в старших лейтенантах, но недавно говорил, что скоро догонит меня по звездочкам, потому что капитанское звание ему уже точно обещали. Наверное, догонит, потому что мне майорская звездочка пока не светит в связи с предстоящей медицинской комиссией. Впрочем, перед выходом на инвалидность могут и майора «бросить», чтобы пенсия была побольше. Но за себя, впрочем, я просить не умею. Если только командование догадается. Правда, должность у меня только капитанская, перевести на штабную должность, как обещали, не успели. А сейчас, пока я числюсь в команде выздоравливающих, трогать меня не имеют права. Получается замкнутый круг. Впрочем, пенсионерам тоже иногда звездочки дают. Но Сазонов имеет все шансы меня догнать и обогнать.

Участковый заходил ко мне, когда я только выписался из госпиталя, – поговорить о жизни, об армии, о ситуации на Северном Кавказе, куда он собирался через несколько месяцев в командировку. Однако, как я догадался, ни сегодня, ни завтра он туда не уезжал и пожаловал ко мне не по этому поводу. Я вообще-то предполагал, что он появится, хотя и думал, что не один, а с компанией районных следаков. И потому поторопился убрать оружие в тайник. Успел вовремя, как стало понятно после разговора с участковым.

– Саша, у тебя оружие есть?

– Конечно.

– При себе?

– Ну, во дворе я его с собой не ношу.

– Пистолет?

– Пистолет.

– Наградной?

– Нет. Не удостоился пока. Штатный. Если на пенсию отправят, может быть, наградной дадут. Но я наградные не люблю; у нас же они, сам знаешь, какие...

– Какие? Обыкновенные. «Макаровы».

– Это, наверное, у вас. У нас «ПСМ»[10] дают. Не пистолет, а «пукалка».

– А у тебя «макаров» или «стечкин»?

– «Макаров» – вчерашний день. У нас уже несколько лет как его с вооружения сняли. «Стечкина» тоже сняли, хотя это был хороший пистолет.

– А что у вас сейчас?

– «Грач»[11]. Не встречался с таким?

– Слышал только.

– Показать?

– Если не трудно.

Мне не трудно. Я отложил в сторону кувалду, сходил в дом и вернулся с кобурой в руках. Пистолет штатный, кобура нештатная, наполовину открытая и с нестандартно расположенным кармашком для запасной обоймы. Кармашек с торца расположен, чтобы не утолщать и без того большой объем оружия.

– Осторожно, заряжен, – предупредил я, передавая пистолет старшему лейтенанту. – Но в патроннике патрона нет.

Толик достаточно ловко, ни секунды не сомневаясь, нажал на кнопочную защелку магазина, расположенную под спусковой скобой, и поймал вывалившийся магазин. Глянул, убедившись, что магазин полный.

– Девять миллиметров?

– Девять на девятнадцать парабеллум, – дал я характеристику патрону.

– Как у «беретты», – испытующе глянул на меня старлей.

Я легко выдержал паузу. Не через такие испытания проходил.

– У «девяносто второй» и у «девяносто шестой», – подтвердил, не моргнув.

– А что лучше, «Грач» или «беретта»? – Вопрос вроде бы исключительно профессиональный, но с подтекстом, и многое может прояснить.

– У меня была «беретта» трофейная. Ничего машинка. Чуть подлиннее «Грача», а так – похожи по характеристикам.

– А куда дел? Трофейную...

– А куда трофейное оружие уходит? Не знаешь? У нас с этим строго. Во время операции захватишь, пару дней еще поиграть можешь, потом все описывается и сдается местным ментам для уничтожения. А они после составления и подписания акта об уничтожении номера сбивают и снова бандитам продают. У нас таким вот образом снайперская винтовка трижды в руки одного стрелка попадала. После третьего раза ее уже ментам отдавать не стали. Просто раскурочили сами – и механизм, и прицел – и выбросили. Менты нашли, долго ругались. Снайперские винтовки там на вес золота ценятся. Законного заработка их лишили...

– А как там вообще взаимоотношения с местными ментами? – Сазонов вернул мне пистолет с кобурой.

– Лучше их не видеть ни до, ни во время операции. Могут и сдать, и даже пулю в спину послать. Слышал, наверное, такие истории? О них много говорили. А после операции можно и пообщаться, хотя тем для общения у нас мало.

– У нас тут неприятность сегодня произошла, – глядя в сторону, сказал старлей. – Неподалеку от вашей деревни убили трех ментов из Чечни. А одного покалечили. Ни самих, ни их машину не ограбили. Причина убийства непонятна. Нет очевидного мотива. Ты, Александр, сегодня куда ездил?

Он положил руку на капот машины, словно пытаясь рукой ощутить, насколько прогрелся двигатель моей машины.

– На развалины фермы. Камушков вот привез... – И я, положив пистолет с кобурой на переднее сиденье машины, снова взялся за кувалду.

– Ничего подозрительного не видел?

– И не слышал. Я подозрительные вещи обычно выделяю сразу. Привычка. А что этим ментам около нашей деревни нужно было?

– Трудно сказать. Они долго стояли. Там грузовик неподалеку проезжал, видели их машину. Как будто бы дожидались кого-то. Тебя на свидание никто не приглашал?

– Это я приглашал, – сказал я. – Вон, уже гости ко мне едут...

Темно-серая «Тойота Хайлендер» остановилась напротив моих ворот. Генерал Лукьянов вышел в полевой форме, в «краповом» берете. И хотя его погоны издали видны не были, все же генеральские лампасы, пусть и не традиционно красные, как на повседневной или на парадной форме, а, как и положено на полевой, зеленые, сразу показали старшему лейтенанту милиции, что перед ним генерал МВД. Участковый вытянулся по стойке «смирно». Он, наверное, никогда в жизни генералов не видел и потому почувствовал себя неуютно.

– Здравствуй, Александр Викторович, – сказал Лукьянов, протягивая мне руку, потом так же за руку поздоровался и с Сазоновым. – Ты, старлей, ко мне?

– Никак нет, товарищ генерал, я к товарищу капитану забежал. У нас тут ЧП неподалеку произошло. Интересуюсь, не видел ли кто чего. Извините, я дальше побежал...

– Дуй, – коротко сказал, как распорядился, генерал.

* * *

Николай Владимирович Лукьянов показался мне очень умным человеком, совсем не похожим на классического генерала МВД, какими они мне представлялись после эпизодических встреч. Впрочем, с высшими офицерами МВД я чаи гонял не часто. И не многие из них носят «краповые» береты. Я знаю, как сложно получить этот берет, являющийся не просто элементом формы спецназа МВД, но и символом высокого профессионализма, доблести и мужества. Мне неоднократно приходилось принимать участие вместе с командами «краповых» в совместных операциях на Северном Кавказе, и могу сказать, что по уровню своей подготовки они во многом соответствуют спецназу ГРУ. На пятки еще не наступают, но тем не менее стоят многого. Я дважды участвовал в международных антитеррористических учениях: один раз с французами, второй – с американцами и украинцами. Ну, у украинцев школа наша, и о них можно говорить только отдельно. А американский и французский спецназы не идут ни в какое сравнение со спецназом ГРУ или внутренних войск и даже со спецназом ВДВ. Вооружением и оснащением и американцы, и французы нас превосходят. А вот подготовкой, умением, самоотдачей – даже сравнивать нельзя. В простом марш-броске на пятьдесят километров мы сначала вынуждены были остановиться на отдых по просьбе французской стороны, из-за чего выбились из графика, а потом и вовсе бросили французов и продолжали учения без них.

Но там мы были условными союзниками. На вторых учениях мы были условными противниками американцев и украинцев. И сумели большими силами замаскироваться так, что американцы прошли буквально по нашим спинам и нас не заметили. Американский сержант курил и топтался у меня на плече, а я терпел и ждал, когда он устанет смотреть по сторонам и найдет направление, в котором ему следует двигаться. Украинский спецназ мы намеренно оставили в стороне, потому что с теми подобные шутки не прошли бы. Они знают наши методы маскировки и сами умеют их применять. Украинский армейский спецназ по уровню подготовки, пожалуй, тянет на равноценную роль с нашими «краповыми».

Генерала в «краповом» берете я встретил во второй раз в жизни. Говорят, есть такие, хотя судьба как-то не сводила меня с ними. Мне довелось познакомиться с таким типусом только однажды, и он так задыхался от быстрого передвижения от штаба до наблюдательного пункта, что можно было догадаться, как он получил этот берет. Лукьянов же производил хорошее впечатление, выглядел спортивно и при общей сухости тела был довольно крепким физически человеком с цепкими пальцами, что чувствовалось уже при первом рукопожатии. Думается, что этот генерал свой берет заработал честно.

Разговаривать с ним было легко, потому что Лукьянов отличался конкретностью и, как я сразу понял, не любил замысловатых блужданий вокруг да около темы. Сразу выяснилось, что я правильно просчитал ситуацию и верно понял роль, которую мне собирались предложить. Пока прокол произошел только там, на самом верху, где был задействован чеченский полковник из аппарата республиканского управления МВД. Выяснилось это только после моего звонка подполковнику внутренней службы, которого вдруг объяла паника, и он сразу бросился звонить своему осведомителю.

– Что с подполковником? – сразу спросил я. – Он лично не желает с Саней Смертью встретиться? Изначально, при первом звонке, он именно такое намерение и декларировал. И с моей стороны не будет нескромностью ему об этом напомнить.

– Насколько я понимаю ситуацию, этому подполковнику никогда не быть генералом. Впрочем, и полковником уже не быть. Он завалил простейшую, как кому-то казалось, операцию, причем уже вторую. В первой человека расстреляли на Комсомольской площади из проезжавшей машины, но убить не сумели. Однако в тот раз сами обошлись без потерь. А в этот только один подполковник в живых и остался.

– Еще один из капитанов, – напомнил я. – Смерть сломала ему основание черепа, но он попытался выжить. Кажется, получилось.

– Безуспешно. Еще жив, но врач говорит, что в сознание прийти не сможет. Предполагают, что его ударили под затылок торцом бревна.

Я посмотрел на свою раскрытую ладонь, которая на торец бревна совсем не походила, но ничего не сказал.

– Основанием ладони? – спросил генерал.

– Так точно, – ответил я. – Чтобы пальцы себе не повредить. Обычная история. Резкость удара хорошая, а кости слабые, чтобы выдержать сам удар. Ломаются часто. У меня на руках ни одного пальца нет, чтобы без перелома.

– Вчера на дороге тоже? Основанием ладони?

– И вчера тоже. Говорю же, слишком часто я себе руки травмирую при ударах простым кулаком. Жалко. Может, на что-нибудь путное сгодятся...

– Жалко, – согласился Николай Владимирович. – А с тем подполковником все без нас завершат. Секретная операция полностью провалена. Этого ему не простят. Я думаю, он до дома не доедет. Билет взял, сегодня вечером на поезд садится. Упадет с поезда, или в окно на ходу выскочит, или еще что-нибудь подобное случится... Самолетом лететь – мог бы из самолета на высоте выйти... Это в их службе частое явление. И он уже чувствует себя приговоренным.

– Сдался бы московским ментам. Чистосердечное признание...

– Ничего не даст. Скажут, что-то «крутит» этот подполковник. Или с головой у него не в порядке, или какую-то гадость против начальства задумал. И сразу найдется несколько случаев его обращений к психиатру. Все будет задокументировано и вклеено в медицинскую карту в данные за прошлый год. А потом он сам в камере повесится. Сам, потому что камера будет одиночная. А кто там к нему войдет, это уже дело второстепенное. Этот вариант тоже давно апробирован: для соблюдения приличий специально одиночную камеру в СИЗО[12] выделят.

– Ну и пусть, – милостиво разрешил я. – Мне же работы меньше. Только я так полагаю, что без работы все равно не останусь. Так?

– Правильно мыслишь. При этом, перефразируя мудрость Корана, скажу: если они не идут к тебе, то ты сам должен к ним прийти.

– Каким образом?

– Мы тебе в этом поможем.

– Извините, товарищ генерал, «мы» звучит слишком многообещающе. Раз уж пошла совместная деятельность, я хотел бы знать, кто такие «мы», которые мне помогают. Для меня это вопрос весьма важный. Я понимаю, что не на каждый вопрос можно ответить прямо. Тем не менее, если можно...

Глава четвертая

Поскольку ситуация была совсем не уставной и беседовал я не со своим командиром, более того, поскольку генерал представлял не вооруженные силы, а совсем другое ведомство, я чувствовал себя гораздо более раскованным, чем, например, в штабе своего батальона при получении задания. Мог спрашивать и уточнять, почти торговаться, и при этом ощущал свою значимость. Не скажу, что для меня последнее является исключительным условием. Я от природы человек скромный; тем не менее, понимая, что заменить меня практически некем, своего я добивался.

Генерал ответил без дипломатических фигур, хотя и без конкретики:

– Наша организация создавалась – и, более того, все еще создается – второпях, потому что времени на раскачку нет. И, как следствие, мы даже названия официального не имеем, следовательно, не имеем и юридической регистрации, которая, несомненно, в дальнейшем состоится. Пока мы называем это – а возможно, и официально будем называться – «Комитет взаимопомощи участников локальных военных конфликтов». Может быть, вместо «Комитета», как кое-кто настаивает, будет «Общество», это не важно. Кто туда входит, я тебе тоже не скажу. Но люди это серьезные, имеющие достаточное влияние, чтобы оказывать ветеранам спецподразделений эффективную негласную помощь практически в государственном масштабе. Вплоть до того, чтобы использовать космические войска и прочие структуры, к которым даже основные силовые ведомства без особого распоряжения доступа не имеют. При этом нельзя забывать, что работа, хотя и под прикрытием мощных сил, предстоит все-таки автономная. Прикрытие будет осуществляться только в рамках организационных мероприятий, но в персональных действиях ты остаешься в полной «автономке».

– Не испугаете, товарищ генерал. Это специфика моей службы. Спецназ ГРУ так часто работает, – кивнул я, не выражая ни восторга, ни сомнения.

В принципе, что мне было возражать, если для меня вопрос был давно осмыслен и решен. И никакой «рисовки» перед генералом не было. Мои действия будут не только частью моей прежней службы, даже если меня отправят на инвалидность, – они будут также еще и действиями обыкновенной самозащиты, что для меня тоже немаловажно. А еще и просто защиты. Защиты тех самых «участников локальных военных конфликтов». Профессия такая – защищать. Если о высоком говорить – защищать Родину; если приземленно – защищать себя и свой дом; а в целом – защищать и себя, и своего соседа, и просто идущего по улице незнакомца или незнакомку. А я – профессионал. Быть защитником для меня – естественное состояние.

Кроме того, говоря серьезно, я способен к выполнению такой работы и без помощи сверху, хотя она значительно все упрощает. Я просто готов отстаивать свою жизнь и свое право на уничтожение врагов, которым не нравится, когда я и мне подобные выполняем приказы, и выполняем их хорошо, качественно.

Генерал кивнул, и грубоватое его лицо, по внешним данным достойное того, чтобы его вырубили в камне в качестве образца мужественности и силы, изобразило короткую улыбку.

– Я знал, что ты согласишься. И твой командир бригады также сказал, и полковник Мочилов тоже. Они за тебя отвечают и не сомневаются в твоем согласии. Хотя приказать тебе ни тот, ни другой права не имеют. Тем более послать тебя на такое дело...

Последняя фраза прозвучала почти угрожающе. Настолько серьезно прозвучала, что не могла не вызвать встречный вопрос, который генерал и хотел, похоже, услышать. Разговор, как я понял, шел не о прошедшем, а о будущем, потому что угрожать тем, с кем уже поквитались, смысла нет никакого.

– Какое дело? – спросил я то, что должен был спросить.

– Мы начали вводить тебя в операцию еще до того, как ты дал согласие. Извини уж, но мы работали в ситуации жесточайшего цейтнота. Эта банда ментов готовила акции, а мы не имели на них выхода. На того же подполковника внутренней службы получили его только после того, как он тебе позвонил. Твой «мобильник», разумеется, прослушивался.

– А если бы я поехал на встречу, не подготовившись? – спросил я. – У меня ведь изначально были такие мысли. И тогда бы...

– Тогда тебя не звали бы Саня Смерть, – ушел от прямого ответа Лукьянов с помощью сомнительного комплимента. Хотя я почувствовал в его словах то, что сказано не было, а только подразумевалось: «Тогда бы мы нашли другого, который прежде думает, а потом идет». – Но нас еще и ваш начальник управления предупредил, что ты вывернешься. Он в тебя полностью верит. Говорит, что таких офицеров в нынешнем спецназе можно по пальцам пересчитать. Раньше все такими были, а сейчас уже уровень не тот. Мочилов говорит, что уже после афганской войны спецназ ГРУ стал гораздо менее профессиональным[13]. Когда вас очень сильно «разбавили»... Но это уход от темы. Вернемся к своим, как говорится, «баранам»...

От темы я отошел не сразу, хотя настоящим интересовался больше, чем прошлым, и просто заметил:

– Начальник управления меня ни разу в жизни не видел.

– Ему это и не нужно. Ему достаточно знать мнение твоих непосредственных начальников, чтобы составить собственное мнение. Ну и, конечно, он читал рапорты о проведенных тобой операциях. Если даже мне дали с ними ознакомиться, то ему-то, думаю, тем более. Именно эти рапорты составили наше совокупное мнение о твоей кандидатуре и даже утвердили ее единогласно.

– Итак, вы начали вводить меня в операцию без моего согласия...

– Это была, повторю, вынужденная мера. Мы знали, что у нас откуда-то идет утечка информации. На подозрении были три человека, и мы одновременно запустили в разработку всех трех, в том числе и тебя. Каждый вариант был известен только одному из подозреваемых. Сработал твой вариант. Менты с Кавказа вышли на тебя. Таким образом, мы определили источник утечки информации, как говорится, методом исключения. Менты решили уничтожить именно тебя – значит, из списка подозреваемых твое имя можно было вычеркнуть.

Но больше без твоего согласия мы ничего предпринимать не стали. Именно поэтому я и приехал к тебе, капитан. И рад, что ты готов к сотрудничеству, хотя развитие ситуации не обещает тебе ничего хорошего. Однако оно даст нам возможность определить еще несколько членов той самой банды с ментовскими погонами. Хотя они уже называются полицейскими... Нам следует торопиться, потому что сегодня ночью в Москву прибывает известный на Кавказе киллер по кличке Трубочист. Это слишком вежливое прозвище. Чаще его зовут Ассенизатором, что, в принципе, одно и то же... Ты не слышал про такого?

Я поморщился.

– И даже запаха пока не ощущал. От него так сильно пахнет? Откуда такая кличка?

– Парень насмотрелся американских боевиков и решил стать киллером. Причем не простым. Он убивает только в туалете. Соглашусь, странная манера и даже, возможно, психическое отклонение. Но его профессия уже является патологией. Готовность запросто лишить человека жизни со временем становится своего рода потребностью, а точнее – маниакальной зависимостью. По нашим данным, сейчас Ассенизатор прочно сотрудничает сразу с несколькими силовыми структурами республик Северного Кавказа. И выполняет заказы многих облаченных властью лиц. Его ценят, поскольку он нигде не успел засветиться и никаких данных на него, кроме клички и традиционной манеры убийства, нет.

– В данном случае... – Я интонацией попросил продолжения.

– В данном случае он получил по электронной почте тот же список, который получил ты. Мы считаем, что это его рабочее задание.

– Но почему он должен выйти на меня? Он может выйти на любого, кто есть в списке.

– Согласен, – кивнул генерал Лукьянов. – Может. Но именно для этого мы хотим тебя крупно «подставить». Нужно только твое согласие.

– Происшествие на МКАДе? – сразу понял я.

– Да.

Я слегка поморщился и высказал свои претензии, которые считал достаточно существенными и способными помешать исполнению замысла генерала.

– В вашей съемке есть определенные эпизоды, которые исключают необходимый для данной ситуации вариант случайности. Во-первых, съемку вели профессиональные операторы, что сразу заметно. Нигде не дрогнула рука, кадр ни разу не сполз в сторону. Любители так не снимают. Но даже любители будут стараться снять так, чтобы было видно лицо. А в вашей съемке моего лица рассмотреть невозможно – даже при том высоком уровне кадров, которые мы видим. Несовпадение, которое не может быть случайным.

Во-вторых, даже я, непрофессионал в этом деле, сумел заметить монтаж, когда менялись камеры. Опытный человек поймет, что это организованная съемка, и сразу задастся вопросом – а для чего, собственно, ее вели? И заподозрит ловушку. Потому что специально организовать съемку непросто, а профессиональную, в которой все можно разобрать, сложно вдвойне.

Лукьянов думал недолго и хмуро согласился:

– Этого мы не продумали. Я согласен. Здесь есть определенный прокол. Но другого варианта у нас нет. Мы его не подготовили.

– Есть... – сказал я, включая генеральский компьютер. – Есть запасной вариант.

Пока компьютер загружался, я потрудился объяснить генералу суть своей мысли.

– Еще там, на дороге, я заметил, как какая-то молодая особа снимает происходящее на трубку сотового телефона. Была даже мысль отобрать у нее гаджет, но это показалось мне более криминальным делом, чем драка с чеченцами. Я ведь тогда еще не знал, что один из них умер...

– Мы ее не знаем, – сказал генерал.

– Ваши операторы засняли ее саму и ее машину тоже. Ярко-голубой «Пежо 308». Она ехала позади меня, потом уступила дорогу этим, на «Панамере», когда они сильно сигналили, а потом, когда я вынужден был остановиться, она чуть в меня не въехала. Я даже заметил, что пары сантиметров не хватило, чтобы «поцеловаться» бамперами...

Генерал слегка сосредоточился.

– Да, я помню, там мелькала какая-то женщина. Такая из себя... Джинсовая... Лохматая... Но в макияже...Волосы во все стороны торчали...

– Да, джинсовая. Только не лохматая. Это у нее такая прическа, что делает ее похожей на психопатку. Я точно не помню, но, кажется, номер ее машины тоже видно. Вот если ее запись выставить....

Компьютер загрузился, и мы с Лукьяновым внимательно отсмотрели запись. Я ловил свои ошибки во время схватки, отметив пару просчетов. Не особо серьезных, но неточность в движениях иногда может дорого обойтись... Генерала схватка, кажется, не интересовала. Он ждал появления женщины, ведущей съемку. Та появилась со спины, но была вполне узнаваема по характерной прическе, в чем я не ошибся. Мелькнула и ее машина, и даже номер. Правда, он показался только на мгновение, но делать «стоп-кадр» не пришлось – и я, и Николай Владимирович успели прочитать и запомнить его.

– У нее, кажется, iPhone? – спросил Лукьянов.

– Нет. Тоже смартфон с сенсорным экраном, но их сейчас много.

Генерал вытащил свою трубку, по памяти набрал номер и подробно разъяснил, что необходимо сделать.

– Через полчаса найдут, – пообещал он. – Если только не по доверенности водит; тогда может получиться задержка. Но обычно по доверенности ездят мужчины. Женщины, как правило, любят, чтобы машины были оформлены на них, даже если это машина мужа. Для них это почему-то психологически важно. Наверное, так они чувствуют себя увереннее.

Мне оставалось только радоваться, что журналистка обходится со мной так мягко. Вначале я предполагал, что запись делалась для того, чтобы меня шантажировать. А я этого, честно говоря, не люблю. Шантаж – это занятие для чрезвычайно нечистоплотных людей. В действительности дело оказалось гораздо более тонким и сложным...

* * *

– Продолжим, – сказал Лукьянов.

– Продолжим, товарищ генерал, – согласился я. – Чем мне грозит опубликование видеозаписи в Интернете? Давайте подумаем...

– Что тут думать... Арестом, – буднично сказал Лукьянов то, о чем я только подумал. – Вернее, сначала просто задержанием, как подозреваемого, а потом, через три дня, после решения суда, – и арестом.

– Я в юридической терминологии не силен, тем не менее мне это не слишком нравится.

– Я тебя понимаю, – милостиво согласился генерал. – Мне бы тоже не слишком понравилось. Но у нас уже есть адвокат, который работает с видеозаписью. Правда, он пока изучал только наш материал. Но точно так же поработает и с новым.

– А что хорошего можно из этой видеозаписи вытащить? – усмехнулся я. – Она может быть только подтверждением моей вины. Виноват – получи. Это по-христиански. Но, пусть я человек не очень верующий, вернее, не воцерковленный, тем не менее я согласен отвечать за свою вину только в вечной жизни, а не перед нашим совсем не вечным «дышлом», именуемым законом. Я думаю, здесь вы со мной согласитесь.

Генерал Лукьянов спокойно улыбнулся:

– Ты же сам сказал, что определил монтаж. У нас есть опытный профессиональный монтажник, и он сделает из бесспорной записи спорную. Да уже сделал. Изначально с тобой будет работать назначенный от государства адвокат, и он не найдет, что возразить суду против ареста. Потом делом займется уже наш адвокат, и по полочкам разберет смонтированную запись, на которой и номер рассмотреть будет невозможно, и твоего лица разобрать. Вернее, номер будет просматриваться спорно. Первоначально эксперты дадут твой номер, потом другие эксперты оспорят картинку и докажут, что это только предполагаемый вариант. Главное, что окажется невозможным рассмотреть номер региона. Значит, нельзя уже будет с уверенностью утверждать, что это была твоя машина. А потом адвокат предоставит факт, подтвержденный двумя профессорами, что во время инцидента ты находился в госпитале на медицинском осмотре. И даже дата энцефалограммы с указанием времени проведения будет отражена в оригинале. Тебе ничего не предъявишь. Надеюсь, и со свидетелями мы сможем договориться, чтобы тебя не опознали. Это может сделать только тот чеченец, что убежал от драки.

– Ежик – птица гордая, не полетит, пока пинка не получит, – заметил я.

– Он, кстати, летать не умеет, хотя себя, наверное, орлом считает... Бегать, впрочем, умел. Однако все равно далеко не убежал. Через три ряда его сбило машиной. Там ряд более-менее свободный был, машины рванули – а он как раз туда выскочил. Сейчас в больнице с тяжелым сотрясением мозга и тремя переломами. И его показания в результате этого сотрясения можно будет оспорить. И вообще, когда человек убегает в панике, на его память полагаться сложно. У наших юристов нет сомнений, что тебя отпустят. На всякий случай у нас припасены рычаги давления на суд. Собрали компромат, достаточный для увольнения и судебного преследования. Следовательно, те сделают, что попросим.

– Тогда зачем меня арестовывать?

Мне упорно не нравилась мысль о тюремных нарах. Дважды уже доводилось попадать под следствие после особенно серьезных операций, когда в боях против нас участвовало так называемое «мирное население», которое мирным даже конченый дурак не назовет. Оба раза оказалось, что в следователях ходят не только дураки и продажный люд, но встречаются и те, кто может разобраться с ситуацией. Причем во второй раз следователь был сам из кавказцев, что вызывало особые опасения. Но он-то как раз и оказался более вдумчивым и лучше других понимающим ситуацию. Оба раза дело прекращали за отсутствием состава преступления.

– Необходимо тебя арестовать, чтобы выйти на предполагаемых членов кавказской ментовской и околоментовской, так сказать, банды мстителей. Заметь, что я умышленно не говорю о национальности, потому что банда эта состоит из представителей нескольких республик; и то, что ты столкнулся на МКАДе с чеченцами, не говорит ни о чем. Более того, эти «чехи» к своей республике отношения имеют мало. Их родители еще до начала военных действий на Кавказе осели в Москве и просто делали деньги. А сынки теперь наглеют с присущей им национальной гордостью за свои корни. Так вот, чтобы выйти на предполагаемых членов банды, нам необходимо, чтобы они вышли на тебя. Ты в данном случае будешь ловушкой. Интернет, естественно, опубликует данные на предполагаемого «дорожного убийцу» бедных чеченских мальчиков. Мало ли кто может это сделать. И не узнаешь такого подлеца... Зато станет известно, где тебя искать. А дальше мы уже будем действовать совместно. Наша задача – отслеживать личности участников и линии связи. Мы будем тебя прикрывать, а ты по возможности – работать в своей обычной манере. Она нас больше устраивает, чем судебное разбирательство, потому что разборки Фемиды, как обычно, закончатся ничем. Если вообще дело дойдет до суда, потому что оно может заглохнуть на следственном уровне. Эти парни тоже умеют обеспечивать себе и друг другу неоспоримое алиби.

Разговор прервался телефонным звонком. Генерал вытащил свою трубку, посмотрел на определитель.

– Слушаю тебя, Магомед. Так. Молодец. И она тоже молодец. Мало тебе досталось... Следовало знать, где родиться! Ага. Ладно. Мы сейчас сами приедем. Скажи ей, что эту запись у нее желает попросить тот человек, которого она снимала. Он сам к ней приедет. Говори адрес. Понял. Знаю это здание. Какой офис? Понял. Жди нас там. Если задержимся, попроси женщину подождать. Объясни, что очень сложная ситуация.

Николай Владимирович довольно усмехнулся, убрал трубку и посмотрел на меня.

– Капитан Магомед Магомедов звонил. Я его послал ту женщину искать. Он настырный и исполнительный. Нашел даже на службе. Толковый у нас капитан. И девка боевая... Знает, что на МКАДе произошло, соглашается с тем, что снимала. Но отдать запись отказывается. Магомеда встретила агрессивно. Он по национальности дагестанец, а она резко настроена против всех кавказцев. Говорит, рада, что того хама на дороге убили. Если бы она их не пропустила, они на нее напали бы. А так в кои-то веки нарвались на настоящего мужчину. Они не привыкли с такими общаться, потому и наглеют. Остальные никто, просто москвичи, а этот иногородний был, как она по номеру поняла. В провинции, говорит, еще остались настоящие люди. Утверждает, что никоим образом не будет помогать найти убийцу. Магомедов, как ни старался, убедить ее не сумел. Придется тебе самому с ней поговорить. Поехали, пока рабочий день не кончился. Сейчас можно быстро проехать. Больших пробок пока еще нет.

Я встал, готовый отправиться в дорогу. Переодеться в чистую одежду – это недолго. Генерал вышел, чтобы дождаться меня в машине. Решили, что поедем на его «Хайлендере». Этот внедорожник неопытный глаз часто путает с «Ленд Крузером», а его на дорогах обычно предпочитают пропускать. Хотя с девяностых годов уже прошло много времени, «Ленд Крузер» все еще воспринимается, как и «Гранд Чероки», бандитской машиной...

Офис, в который мы приехали, находился совсем недалеко от МКАДа, на шоссе Энтузиастов, и поэтому мы проехали прямо, оставив над собой беспрерывно гудящую кольцевую дорогу. Но прямота передвижения не сделала наш путь более коротким. Даже в относительно удобное для езды время дорога безнадежно стояла. Тем не менее мы передвигались вполне удачно для столицы и приехали вовремя. Генерал Лукьянов, я не мог это не признать, недурно водил машину и пользовался любой возможностью ускорить движение. Даже дважды переезжал через высокий бордюр, подминая под колеса газонную траву, и обгонял другие машины беззастенчивым образом. Имидж тяжелого внедорожника и манера езды заставляли тушеваться других не слишком скромных водителей. Нам уступали дорогу, как другие день назад уступали тем самым чеченцам на МКАДе. И разница была только в том, что Лукьянов не сигналил по-сумасшедшему и не кричал ни на кого из водителей из окна. Он просто ехал так, как мог ехать, чтобы успеть до конца рабочего дня и застать женщину на рабочем месте.

При входе в офисное здание нас никто не задержал. Мы поднялись в лифте на седьмой этаж. В коридоре нам навстречу шагнул человек в гражданской одежде. Но я сразу понял, что это и есть капитан Магомед Магомедов, потому что он и в цивильном вел себя так, словно в любую секунду готов был «козырнуть». Магомедов показал на дверь:

– Она ждет. Меня в коридор выставила, чтобы работать не мешал.

И раскрыл дверь без стука. Первым вошел генерал, я следом за ним.

Молодая женщина со странной прической сразу меня узнала и улыбнулась сухим недобрым лицом. И даже встала из-за стола. Генеральский мундир Николая Владимировича на нее впечатления не произвел.

– У вас все в порядке? Без неприятностей пока?.. – Она посмотрела на капитана Магомедова, считая, что тот представляет для меня опасность.

– Спасибо, у меня все в порядке, – улыбнулся я в ответ. – Только необходимо срочно решить один вопрос оперативного характера.

Женщина поняла все без объяснений и сразу достала из сумочки трубку.

– Сколько времени вам понадобится? – спросила она по-деловому.

Внешность журналистки была такой же деловой, как и ее слова. Приятно иметь деловые отношения с такими особами – не нужно что-то долго и нудно объяснять.

– Если можно, перебросьте через свой компьютер сюда, – капитан Магомедов протянул женщине флешку. Она кивнула, села за компьютер и за минуту выполнила операцию.

– Еще просьба, – сказал я. – Если у вас нет особых причин для сохранения записи – а их, насколько я понимаю, быть не должно, ибо мы не знакомы, – выбросьте ее, пожалуйста, из своей трубки. Поймите правильно, это вопрос моей личной безопасности.

Женщина пожала плечами:

– Если вопрос безопасности, ради бога. Могу даже из домашнего компьютера выбросить. Я туда уже перебросила. У меня муж восточными единоборствами интересуется, смотрел. Говорит, что вы профессионал. Вы – профессионал?

– Я кадровый офицер спецназа, – сказал я скромно, не называя ведомства, к которому мой спецназ относится. Но женщина и не переспрашивала.

– Я буду вам благодарен, если вы удалите запись и с домашнего компьютера.

– Я сделаю, – пообещала она, протягивая флешку – не Магомедову, а мне...

* * *

Дальше Лукьянов повез меня совсем недалеко. Не домой, как я рассчитывал, а в какой-то частный медицинский центр, расположенный буквально в паре кварталов от офиса, только что нами оставленного. При входе охранник заставил нас нацепить на ноги одноразовые бахилы, чего, насколько я помню, никогда не делают в государственных медицинских поликлиниках. Если и делают, то исключительно в дорогих, не предназначенных для простого народа. Бахилы, правда, ногам не мешали, и ходить в них можно было свободно.

Медицинский центр занимал два этажа. Мы сразу поднялись на второй и прошли в торец коридора, перегороженного металлической дверью с кодовым замком. Код набирал сам генерал, сам открыл дверь и прошел первым. За дверью нас встретил дежурный офицер в «краповом», как и генерал, берете. Лукьянов жестом остановил уставной доклад и сразу прошел в кабинет. Кабинетов было всего четыре, если не считать таковым отгороженный стойкой закуток дежурного. Как я понял без объяснений, это было некое временное полуконспиративное помещение того самого «Комитета взаимопомощи участников локальных военных конфликтов». То, что Комитет не выставлял на фасаде здания вывеску с собственным наименованием, было естественным и понятным. Видимо, жалко было и медицинский центр, и недешевое медицинское оборудование, которое могло пострадать в результате взрыва помещения. А взорвать его могли, поскольку противник уже знал о существовании такого негласного органа самозащиты. Да и людей, живущих в доме, тоже было жалко. Когда взрывают нижние этажи, верхние иногда тоже страдают.

У генерала, как я понял, даже отдельного кабинета здесь не было, потому что в кабинете стояло шесть письменных столов, за один из которых, явно как за свой, Лукьянов и уселся.

– Давай флешку, – потребовал он от меня.

Я передал флешку. Капитан Магомедов сел за другой стол – тоже, наверное, за собственный, потому что сразу стал просматривать звонки на определителе номера городского телефона. После этого он подошел, встав за спиной генерала. Я встал по другую сторону от Лукьянова, чтобы иметь возможность посмотреть на мониторе компьютера результат съемки.

Здесь, конечно, она была совсем не та, что в присланном мне видеосюжете. Ни о каком профессионализме даже заговаривать не стоило. И рука оператора подрагивала, и сама камера в какой-то момент не успевала за действием; в какой-то другой, напротив, перемещалась, обгоняя действие и выпуская из поля зрения участников, часто срезались головы. Но выигрыш был в естественности и ненарочитой случайности съемки. Меня интересовали два вопроса – насколько я узнаваем на этой съемке и насколько различим номер моей машины. И выяснилось, что номер дважды попал в объектив, и во второй раз читался хорошо. Что касается моей особы, то лицезреть себя, любимого, анфас я сумел только в самый последний момент: когда все закончилось, я увидел женщину с трубкой, посмотрел на нее, но к ней не пошел, а сел в машину, чтобы уехать. Во всех остальных эпизодах я стоял к камере спиной или вполоборота, и доказать, что это был я, имея такое достаточно скверное качество съемки, было невозможно.

– Подчистить проще простого, – сказал генерал Лукьянов. – Магомед, отвези спецам. Пусть сделают эту запись по тем же принципам, что и для первой. Лицо убрать, номер сделать неразборчивым. Я пока доставлю Саню Смерть до дома. Ему до задержания нужно со своим строительством разобраться. Думаю, пары дней хватит.

– Мне и одного дня хватит, товарищ генерал, – сказал я. – Завтра все закончу.

– Тебе-то хватит, а вот ментам, чтобы тебя найти, не хватит точно. Они у нас не такие расторопные, как их кавказские коллеги. Но мы их все равно поторопим. По крайней мере, видеозапись в Интернет выставим прямо сегодня. И пусть ищут. Оригинал записи они, естественно, не получат, потому что выставлено все будет неизвестным пользователем с неизвестного адреса. Попробуй-ка, найди среди миллионов анонимщиков того, кто обладает оригиналом...

* * *

Генерал высадил меня около ворот. В дом решил не заходить – мы все уже предварительно обговорили. Попрощались, довольные друг другом. На всякий случай генерал выделил мне еще одну трубку для связи. Она была так же, как и моя собственная, на контроле прослушивания со спутника; но главное, что «симка» была оформлена на совершенно постороннее лицо, не имевшее никакого отношения к спецслужбам, и номер был вне подозрений. Звонить по этой трубке следовало только с особыми сообщениями, а потом, когда меня арестуют, трубка должна была остаться у мамы, чтобы Лукьянов имел возможность при необходимости с ней общаться.

Когда мы приехали, мамы дома еще не было. Летом она часто задерживалась на работе, чтобы подготовиться к новому учебному году. В российских школах еще с советских времен повелось так, что ремонтом занимались не строительные организации, а учителя вместе с учениками. В сельской же школе тем более большая часть всех работ приходилась на педагогический коллектив. А домашний ремонт пришлось продолжить мне.

Я переоделся в рабочую одежду и без помех разбил наконец-то привезенные куски стены на мелкие камни, способные заменить щебень при изготовлении бетона. В отличие от традиционного способа, в здешних местах существовал свой: в приготовленную яму сначала засыпался песок, создающий эластичную подушку, потом расколотый камень, битый кирпич и другой подручный материал. Все это заливалось жидким раствором, заполнявшим неизбежные пустоты между камнями. Так получался бетонный столбик. И только поверху он выкладывался кирпичом, на который уже потом ставились балки.

Начинать замешивать раствор на ночь глядя мне не захотелось. Это можно было сделать и завтра, поскольку генерал обещал мне свободное время на следующий день и даже на два. Единственное, что мне мешало работать, – это поездка в госпиталь для предоставления возможности двум профессорам в очередной раз продемонстрировать свои познания человеческого организма. А прошедший день и без того выдался напряженным. Конечно, он не может сравниться с каждым днем, проведенным там, на Северном Кавказе, но в том-то и беда, что в боевой обстановке чувствуешь себя в ритме, из которого даже после возвращения домой выходишь не сразу. Здесь же находишься в расслабленном состоянии.

Едва я вышел из душа, как увидел у калитки старшего лейтенанта Сазонова, разговаривавшего с местным священником отцом Василием. Последний помахал мне рукой. Он был человеком еще молодым, очень энергичным и пользовался уважением в деревне и в соседнем селе, где и располагался его недавно восстановленный храм. Я остановился, не заходя в дом. Отец Василий прошел мимо, к себе, а Толик Сазонов снова завернул в наш двор. Он выглядел озабоченным и слегка растерянным.

– Ты куда-то уезжал? – спросил меня старший лейтенант. – Я заходил к тебе.

– Да, с генералом по делам ездили.

– А что за генерал? Откуда он? Видел, не ваш, не армейский...

– Спецназ внутренних войск, – сказал я обтекаемо, потому что сам толком не знал, где генерал Лукьянов служит официально. – Возглавляет Комитет взаимопомощи участников локальных военных конфликтов.

– Есть такая структура? – спросил участковый.

– Есть. Только что создана, – решительно соврал я.

– А тебя что с ним связывает, если не секрет?

– Связывает участие в локальных конфликтах, – объяснил я коротко и конкретно. – Устроит такая формулировка?

– Это-то понятно... – Формулировка Толика, видимо, не устраивала. – Тебе какая-то помощь нужна?

– Помощь всем нужна, если придется резко менять свой образ жизни.

– А что тебе нужно менять?

Я посмотрел на него с легкой усмешкой. Вероятно, она у меня получилась достаточно горькая.

– Все менять. Ты знаешь, что я сейчас официально нахожусь на излечении в госпитале?

– Я думал, в отпуске...

– В госпитале. Часть черепа сняли, заменили металлическими пластинами. Тяжело, говорят, в бою такую голову носить будет. И потому – на инвалидность. А мне не хочется. Я еще в себе силы иногда чувствую. Состояние, требующее адаптации. Вот мне и предлагают помощь – и материальную, и психологическую. Вторую, понятно, в большей степени. С первой у нас всегда больше обещаний, чем реальных выплат...

Я врал беззастенчиво, но делал это достаточно убедительно, с непременным ворчанием и недовольством, чтобы старший лейтенант поверил. Он, похоже, на сей раз воспринял мои жалобы как должное.

– А какую группу инвалидности обещают?

– Они пока ничего не обещают. Сидят два профессора, бумаги листают, охают и ахают, вслух о комиссии размышляют. Не думаю, что больше третьей дадут. Руки и ноги целы, а голова у нас – дело второстепенное.

– Так что тебе сейчас с головой-то делать?

– А что мне с ней делать? – не понял я.

– Беречь надо?

– А здоровому беречь необходимости не было? – спросил я невинно.

– Ну, пока здоров, об этом не думаешь.

– Всегда, извини уж, старался думать. И сейчас стараюсь. А ты что как загнанная лошадь? – перевел я разговор на другую тему, справедливо надеясь вытащить у участкового какие-то сведения о расправе над ментами с Северного Кавказа.

– Дел сразу навалилось... Всегда все спокойно было, а тут – сразу куча. Ментов перебили, а тут еще...

– Что еще?

– Вчера в Москве пытались гей-парад провести. Наши поехали против них выступать. Отец Василий поехал, парни молодые. «Голубых» побили, многих задержали. И с той, и с другой стороны. Отца Василия задержали и двоих наших парней.

– Батюшка тоже бил?

– Нет, его задержали как одного из выступавших против гей-парада. А парни, говорят, кулаками поработали.

– Я тоже собирался поехать, да в госпитале задержался, – признался я, этим легким откровением отводя подозрения от участия в другом происшествии. – Тоже задержали бы. Я бы в переулке не отсиживался – благо есть куда пинать...

– Они же больные... – слабо возразил старший лейтенант.

– А ты представь, чтобы выходили на парад больные раком и звали других тоже раком переболеть. Это нормально? Больных лечить надо, а не пропагандировать их болезнь.

– Во всей Европе это считается нормальным, – участковый явно говорил с чужого голоса, интонацией показывая свою неуверенность.

– А мне плевать на Европу. Там всегда одни «гнилушки» жили. Почему мы тоже загнивать должны? А мы не хотим. У нас народ другой. И не будем на Европу равняться. Татарское иго триста лет длилось. А потом Петр учредил европейское иго – и до сих пор избавиться не можем. А что у тебя с теми?.. Которых тут перебили? Поймали кого?

Я спрашивал намеренно наивно, понимая ситуацию не хуже мента, но делал вид, что ничего в ситуации не соображаю.

– Похоже, накроются мои капитанские погоны, – вздохнул Сазонов. – Там полный «висяк». Даже версии у следствия нет. Никаких мотивов. Предполагают только, что была какая-то разборка между группами. Может, одни кавказцы с другими кавказцами что-то не поделили. Патроны, кстати, у пистолета, из которого стреляли, – как у твоего «Грача».

– Что, экспертизу проводили? – выдал я новый наивный вопрос.

– Пули на экспертизу отправят из морга. Гильзы подобрали на месте убийства. Гильзы «девять на девятнадцать».

– Такие у многих пистолетов.

– У каких? – проявил свою боевую несостоятельность мент.

– У «беретты-92» и «беретты-96», у разных «Глоков» и еще у целой кучи.

– У «стечкина» тоже?

– Нет. Там «девять на восемнадцать», – снова я проявил свое знание оружия.

– А то тут один из следователей предположение выдвигал... Говорил, что Кадыров своим самым верным сподвижникам дарит «стечкины» с позолоченным корпусом.

– Слышал я такое. Даже не про позолоченный корпус, а про золотой. Но по мне лучше простой вороненый. И лучше металлический, чем пластмассовый, как у «Глока».

– А чем пластмассовый хуже? – Теперь уже мент проявил настоящую ментовскую наивность.

Я ответил кратко и емко, со знанием дела:

– Пистолет легкий, а патрон сильный. Ствол после выстрела швыряет в сторону. Ко второму выстрелу приходится готовиться заново. В бою это неудобно. Кроме того, в бою «стечкин» можно использовать вместо дубины. Дашь по голове, мало никому не покажется. А «Глоком» бить – все равно что мух отгонять...

Толик вздохнул:

– Убивают друг друга, а я виноват, что на моем участке... Ну, ладно, поехали наши в Москве «голубых» гонять. Это на мне не сильно бы сказалось. Не по деревне с кольями гоняли. Наше начальство на это смотрит почти как ты с отцом Василием. А массовое убийство на моем участке – все, прощай повышение в звании! Если бы еще по горячим следам поймать кого-то... А так – все!

– А ты-то тут при чем? – сделал я вид, что не понимаю. – Следственный комитет пусть занимается. Для участкового слишком серьезный случай. Это тебе не пару галош украли...

– Все равно в одну кучу свалят, – вздохнул старший лейтенант и двинулся к калитке, в которую входила мама – его, кстати, бывшая учительница и, кажется, даже классный руководитель.

Поздоровавшись, они разошлись без расспросов. Вопрос в маминых глазах относился ко мне. Но я ничего говорить не стал, а просто прошел в дом. Мама двинулась следом за мной.

* * *

– Ты с отцом Василием не виделся? – спросила она.

– Издали. Поприветствовали друг друга. А ты виделась?

– Только что разговаривала.

– Знаешь уже, что произошло?

– Знаю. Неприятности. Думаю, если бы ты там был, все обошлось бы.

Она мне словно претензию высказывала, что я не принял участия в драке.

– Если бы я там был, все было бы гораздо хуже. Сдерживать я никого не стал бы, а в остальном...

– Что в остальном?

– Меня, мама, не учили драться.

– Не поняла...

– Меня учили убивать. И последствия могли бы быть более тяжелыми. В том числе и для ментов, которые батюшку и твоих мальчишек задерживали. Я не стал бы смотреть, как их в машину сажают...

Она, кажется, поняла и оценила. И от этого почувствовала себя не совсем уютно, постаравшись сразу перевести разговор на другую тему.

– И еще батюшка сказал, что рядом с деревней перебили каких-то полицейских с Кавказа.

Мама, как учительница, всегда старалась говорить правильно и терпеть не могла таких общеупотребимых сейчас выражений, как «менты». Когда я произнес это слово, она даже поморщилась.

– Да, Сазонов даже мой пистолет посмотрел. Проверил наличие патронов. Ментов расстреляли из пистолета такого же калибра.

– Тебя, надеюсь, он не подозревает?

– У него работа такая – всех подозревать. Для любого мента все люди – это только преступники, настоящие или потенциальные. Иначе они людей рассматривать не могут. Они даже на жертв преступлений так смотрят.

– Это ты перебарщиваешь. Толик всегда был хорошим мальчишкой.

– Он уже давно не мальчишка, а профессиональный мент, который расстраивается, что из-за этого четверного убийства, если не поймают убийцу или убийц, ему не дадут уже обещанного звания капитана. И потому готов обвинить любого. А я не перебарщиваю, я перестраховываюсь, потому что у меня и без вашего участкового своих проблем хватает.

Мама почувствовала мой тон.

– Что-то случилось?

– Случится вот-вот...

– Что?

– Ты сильно не расстраивайся, но завтра или послезавтра меня могут арестовать. Но это на несколько дней. Надолго мы не расстанемся.

– За что?

– За другое убийство. По подозрению...

Мама молча ждала продолжения и подробностей.

– На МКАДе перебили несколько молодых наглых чеченцев...

– Я считаю это нормальным, – сказала мама. – Слышала по радио про эту историю. Молодые наглецы получили достойный отпор, и все. Если бы их раньше так останавливали, у нас преступность была бы намного ниже. Ты какое отношение имеешь к этому делу?

– Это был я. Но моя вина недоказуема в принципе. Однако наши спецслужбы проводят сейчас операцию, и меня, грубо говоря, «подставят», чтобы выманить из норы настоящих убийц с Кавказа, профессиональных. Которые расправляются с офицерами спецназа.

– Зачем?

– Так надо, мама. Ты не переживай. Через несколько дней я выйду. Сегодня в Интернете будет выставлен материал с видеозаписью происшествия. Меня найдут и задержат, потом, видимо, арестуют. А потом отпустят за недоказанностью вины. Я не могу вводить тебя в подробный план операции. Ты, главное, не расстраивайся.

– Хорошо, – мама приняла сообщение удивительно спокойно. – Я ко всему готова. Ты только скажи мне, там, на МКАДе, был в действительности ты?

– Я...

Уже вечером я включил Интернет и на новостном сайте, где раньше видел сообщение о происшествии, увидел выставленную видеозапись происшествия. Ее я просмотрел четыре раза, пытаясь заметить следы видеомонтажа, но мой уровень профессионального киношника сильно, видимо, отличался от желаемого, и что-то определить я не сумел при всем желании. А в остальном работа только радовала. Я ни разу не посмотрел в камеру. Тот момент, где я поворачивался к оператору лицом, был в конце оригинальной записи, и его вырезали без всякого сожаления и без ущерба для основной цели. Будь я обычным тщеславным актером, я бы расстроился. Но на актерские лавры я никогда не претендовал, дешевого тщеславия чурался и потому воспринял скрытый монтаж как должное. Еще мое внимание привлек номер моего «Тигуана». Его рассмотреть было возможно, но вот номер региона – нет. Было ясно только одно – номер региона состоит из двух цифр. Следовательно, круг поиска сузился. Имея номер без региона и марку машины, менты вскоре выйдут на меня. После этого отыскать меня в деревне будет делом техники. В том же госпитале знают мой адрес.

Оставалось ждать, когда менты и следаки приготовят наручники, чтобы защелкнуть их на моих запястьях. Честно скажу, запястья у меня крепкие, и наручники их всегда сильно стягивают. Поэтому я никогда не рвусь подставлять руки. Но тот характерный щелчок, с которым срабатывает замок на наручниках, я хорошо помню по предыдущим случаям, и потому любопытства он у меня не вызывает. Радости тоже. Но я привык мириться с неизбежностью.

Мама стояла за моей спиной и заглядывала через плечо в монитор.

– Разве ты совершил в этом случае какое-то преступление? – спросила она с легким удивлением. Женщине не дано понять, что такое статьи Уголовного кодекса. Это не понимают обычно даже женщины, носящие прокурорские погоны.

– Тот, что выскочил из-за руля, умер от удара в грудь, – сказал я.

– Но ты даже не стрелял, – возразила она.

– У меня и пистолета с собой не было. Он в твоем старом сундуке лежал. Это, конечно, шутка... Я же люблю шутить.

– А если бы на твоем месте кто-то оказался другой? Даже какая-нибудь женщина, которая не может за себя постоять?

– Женщине пришлось бы плохо. Эти парни совсем не джентльмены.

– По моему женскому пониманию, тебе за это происшествие следует медаль дать, – высказала мама свое веское мнение.

– Я согласен. Как человек военный, я медали уважаю, если они заслужены. Но ты не переживай. Только несколько дней, и все. Адвокаты уже подготовили кучу оправдательных аргументов.

– Смешно оправдываться за то, что большинство соотечественников воспринимает как геройство. В такие, видимо, мы времена живем, когда все с ног на голову перевернуто. Но, что бы ни произошло, будь уверен, я полностью на твоей стороне. И не только я. Мы будем за тебя молиться.

– Спасибо. Мне было важно это услышать, – сказал я так же серьезно, как и мама.

* * *

Генерал Лукьянов позвонил поздно, когда мама уже легла спать. Николай Владимирович, видимо, постоянно жил в состоянии повышенной боевой опасности, как у меня бывает во время командировок на Северный Кавказ, и потому привык не считаться со временем – ни со своим, ни с чужим. Он хотел поговорить с моей мамой, но будить ее я не собирался, и Лукьянову пришлось обойтись беседой со мной и обещанием, что я оставлю вторую трубку, полученную от генерала, в пределах доступности для звонка в любое время.

Он сообщил мне то, что я уже знал – то есть, что видеосюжет выставлен в Интернете, – и высказался по поводу откликов пользователей, которые поголовно одобряют мое поведение и даже приветствуют. Не знал я другого. Утром, согласно планам генерала Лукьянова, будет выставлено предположение некоего неизвестного посетителя сайта, который, кажется, знает, кто это сделал. Он выскажет обо мне несколько нелестных слов с тем, чтобы его предательство выглядело местью мне за какие-то невыясненные отношения. Или же, наоборот, выясненные, но результат явно пришелся ему не по душе. Короче говоря, он меня сдаст. А мы потом не без любопытства посмотрим, что скажут пользователи при дальнейшем обсуждении темы.

На этом мы с генералом и распрощались. Встречаться лично пока не планировали, считая, что сможем проговорить детали дальнейших действий и последующего сотрудничества после моего выхода из СИЗО. Но сам момент освобождения мы успели просчитать в мелочах. Я сам в подобной ситуации, окажись на месте оперов и следаков, что охотятся за моей головой, момента упустить не пожелал бы. Следствие наверняка основным, если не единственным, мотивом рассматривало месть со стороны родственников тех, кто был убит мной на Северном Кавказе. Эта версия просто сама просилась в головы следователей. А о том, что существует какой-то список людей, или о том, чтобы ликвидировать откровенную террористическую угрозу в каком-то из российских городов, и речи не возникало. Не возникло в первую очередь потому, что список этот составлен не бандитами и террористами, а теми, кто должен, по идее, с ними бороться. Дело в том, что большинство современных борцов с преступностью на Северном Кавказе сами вышли из бандитов, потерпев поражение в противостоянии с российскими силовиками. И теперь мстят именно за это. Пытаются, по крайней мере, мстить. Кроме того, в рядах бандитов до сих пор находятся их друзья и родственники. А клановость и родственные связи на Кавказе ценятся выше присяги.

Все это стало возможным после подмены естественного жесткого и безжалостного подавления терроризма и бандитизма либеральными методами. Начали жестко, по-государственному. Так бы и продолжать, но в силу ряда причин мы имеем сейчас то, что имеем. И это принуждает нас, представителей силовых структур, принимать свои меры. И действовать так же негласно, как действуют наши противники. А мы готовы так действовать, и мы умеем так действовать, и мы будем так действовать...

* * *

Утром мама смотрела на меня напряженно. Я показал ей предназначенную для связи с генералом Лукьяновым трубку и положил ее на полку в кухонный шкаф. Если меня будут задерживать, обыск гарантирован. Мамину трубку взять не должны. Это вообще не мой дом, а ее. Отдавать ей трубку с собой в школу тоже пока было нельзя, потому что генерал мог позвонить и мне. Но я, честно говоря, не завтра готовился к аресту. Генерал обещал мне еще день, а он лучше меня знал, как разворачиваются события в ментовке.

По моим расчетам тоже получалось, что раньше ночи следаки ничего не успеют. Им нужно собрать группу захвата и отправить ее к нам в гарнизонный городок. Это семь часов на автомобиле, поскольку поездом они могут выехать только в ночь, а вертолет группе захвата ради меня никто не выделит. Семь часов вместе с затягивающимся выездом из города, а быстрым он не бывает. Потом неминуемая задержка на месте. На территорию бригады группу захвата никто, разумеется, не пустит. Бригада спецназа ГРУ вовсе не стройбат, и следаки должны это понимать. К нам даже группу захвата ФСБ не пустят без особого приказа с Хорошевки. Пока будут разбираться, что нужно чужакам, кого они разыскивают и по какому поводу, тоже время пройдет. А без этого им никакой информации никто не даст. Потом Москву запросят. Если там разрешат сразу, тогда информацию дадут. Пока группа вернется, пока свяжутся с госпиталем – будет уже глубокая ночь. А в госпитале что-то узнать обо мне получится только в рабочее время. По крайней мере, адрес мамы и мой номер телефона можно взять только у лечащего врача. Опять же в рабочее время, если только, случаем, он не дежурит в отделении. Но, я думаю, генерал Лукьянов должен этот вариант предусмотреть и позаботиться, чтобы его не только на дежурстве, но и дома не оказалось. На рыбалку, предположим, уехал. Значит, все благополучно откладывается до завтра.

Мама ушла, на всякий случай попрощавшись со мной. У меня был еще час до поездки в госпиталь, и я включил компьютер. Но обещанного сообщения о том, какой я нехороший человек, на сайте еще не было. Никто почему-то не стремился «сдать» меня как можно быстрее. Но это к лучшему. Вернусь из госпиталя – успею доделать столбик под полом веранды.

С этими намерениями я переоделся в форму; на всякий случай, чтобы не оставлять его дома, взял с собой пистолет в кобуре и вышел во двор. Но, когда я открывал ворота, чтобы выгнать машину, к дому подъехала другая машина, не ментовская. Но из нее вышел Толик Сазонов и два не знакомых мне человека. Один в штатском, второй в прокурорском мундире или в мундире Следственного комитета – я не вижу разницы даже по знакам различия в петлицах. Толик поздоровался со мной слегка смущенно и представил мне незнакомцев. Человек в штатском оказался дознавателем райотдела полиции капитаном Лактионовым, а человек в синем мундире и с майорскими погонами – следователем Следственного комитета Московской области Лакренцом.

– У меня в роте служил пару лет назад прапорщик Лакренец, – сказал я. – Не имеете родственников в спецназе ГРУ?

– Может быть, – вальяжно и лениво ответил майор. – Хотя не исключено, что и однофамилец.

– Товарищи поговорить с тобой хотят, – сообщил участковый.

– Пораньше приехать не могли? – проворчал я. – Мне в госпиталь нужно. Через день туда наведываться обязательно должен. Иначе меня на больничную койку полностью упекут. А у меня дома дел полно, – кивнул я на недоделанный столбик под углом веранды. Пока столбик был разобран, сама веранда стояла на обыкновенном автомобильном домкрате. Правда, его пришлось позаимствовать у соседа, имеющего грузовик, – домкрат от моего «Тигуана» выдержать веранду едва ли смог бы.

– Время выбираем не мы, время выбирает нас. Такая у нас профессия, – патетически сказал мент в гражданском. – Но долго мы вас не задержим. Ваш участковый вчера, – последовал кивок в сторону старшего лейтенанта, – даже протокол не составил. Придется составлять.

– По какому поводу протокол? – поинтересовался я с невинностью цыпленка. – Я что-то нарушил? Вроде бы к хулиганству склонности не имею...

– Протокол допроса. Вы же в курсе, что рядом с вашей деревней произошло.

– В курсе, – сказал я мрачно, даже недовольно, но это было намеренно. – Колхоз давно благополучно накрылся, все, что могли, растащили, что не смогли, еще растаскивают. Поля сорняками заросли и сажать на них никто ничего не собирается. Вы об этом, я полагаю?

– Об этом в следующий раз, – улыбнулся, как пригрозил, майор Лакренец.

– Здесь писать будете или в дом пройдем?

– Здесь оводы надоедают, лучше в дом.

Оводы, в самом деле, надоедали. Я недавно даже собирался перестрелять их, но потом понял, что патронов у меня не хватит. Это, понятно, шутка...

Чтобы показать, что тороплюсь, я несколько раз бросал взгляд на часы. И садиться не стал, предпочитая разговаривать стоя, хотя все три моих визитера расселись с удобствами. Вопросы, которые мне задавали, мало чем отличались от вопросов старшего лейтенанта Сазонова. Разница была только в том, что и вопросы, и ответы протоколировались. И опять интересовались пистолетом. Проверили количество патронов, заглянули в ствол в передней части, понюхали, словно это оружие со склада, никогда не знавшее пороховых газов. Но пистолет я чистил недавно, и потому следов пороха и запаха гари ощутить никто, естественно, не мог.

– Оружие придется изъять, – решил майор Лакренец.

Я молча забрал пистолет из его рук и засунул себе в кобуру. Мои действия выглядели вполне обоснованными и двойного толкования не допускали.

– Не волнуйтесь. Мы составим протокол изъятия, опечатаем в целлофановом пакете, и никто к вашему пистолету не прикоснется, кроме экспертов, – попытался смягчить мою решимость капитан Лактионов.

– А с какой стати вы намерены изъять у меня оружие? Что я пистолет не отдам, можете не сомневаться. А вопрос задаю из простого любопытства. С какой стати? И что за экспертиза? Я, что, подозреваемый?

– Как это не отдадите? – не понял майор. – Мы заберем и составим протокол об изъятии. Все по закону.

– Попробуйте. Но я откровенно не рекомендую предпринимать такую попытку.

– А если мы предпримем? – Лакренец хотел проявить характер, хотя характера не хватало. Он умел, наверное, проявлять его там, где это было не сложно. А сейчас растерялся и потому задавал глупые вопросы.

– Если предпримете, грех будет на вашей совести.

– Какой грех? – не понял Лактионов, вставая и отодвигая от края стола протокол, словно был готов к физическому противостоянию. Но я уже по его позе понял, что он к такому противостоянию не готов и готов никогда не будет, потому что вовремя не научили, а сейчас учиться уже поздно. Для обучения ему нужно килограммов десять веса сбросить, а это менту, видимо, трудно.

– Грешно заставлять почти инвалида, официально все еще находящегося на излечении в госпитале, таскать ваши дряблые телеса до вашей же машины. А мне придется это сделать, поскольку я не могу оставить таких ненадежных людей в доме мамы.

– Почему же ненадежных? – не понял Лактионов.

– А покажите мне такого умственно отсталого человека, который ментам поверит.

– Саня, мы по закону действуем, – попытался вмешаться участковый.

– По закону вы должны иметь причины для изъятия оружия у военнослужащего. У вас таких причин нет. Если я вам отдам оружие, то пойду под военный суд.

– Если не отдадите, пойдете под уголовный суд, – сказал Лакренец.

– Да и бог с ним, – сказал я со смешком. – У ГРУ имеются хорошие адвокаты. Вас же за самоуправство с работы выгонят. Надавят на ваше начальство и выгонят. И на всех вас еще и компромат предоставят, чтобы вы в органах больше никогда не работали. ГРУ имеет возможность добывать компромат – и добудет. При таком раскладе мне ваш суд не страшен. Я еще раз повторяю, у вас нет обоснованных причин для изъятия оружия.

– Рядом было совершено убийство. Применен пистолет, сходный с вашим по боевым параметрам, – очень умно объяснил Лакренец. – Мы обязаны проверить ваш «ствол» на причастность к преступлению. Это наша обязанность; кроме того, данная мера предусмотрена утвержденным планом разыскных мероприятий.

– Для экспертизы стоит попросить меня выстрелить в стену сарая, выковырять пулю и отправить на идентификацию, – сказал я. – Во всех других случаях вы «качаете» права там, где «качать» их закон вам не позволяет. Вы привыкли работать за счет наглости и незнания населением законов. Со мной это не пролезет, заявляю категорично.

– Саня, мы действуем по закону, – повторил участковый.

Честно говоря, законы я не знал. Но они, мне показалось, знают их еще хуже меня. И потому я продолжил напирать:

– Все ваши действия напоминают утверждения экологов о том, что в неурожае бананов в Норвегии виноваты владельцы автомобилей.

– Я позвоню своему начальству, – сказал Лакренец после долгих тяжких раздумий, сообразив наконец-то, что силой и угрозами со мной не справиться, и вытащил трубку.

– Хоть своему министру. Меня даже мой министр не сможет заставить сдать оружие, когда я этого не хочу.

Капитан набрал номер и начал было что-то объяснять в трубку. Его, видимо, прервали, и потом капитан только слушал.

– Понял, Вадим Вадимыч, понял. Хорошо. Я понял...

Он убрал трубку и сказал скорее не мне, а следователю:

– Из Москвы прислали копию акта экспертизы. «Ствол» известен своими похождениями на Северном Кавказе. Предположительно, это пистолет «беретта». Принадлежит кому-то из известных бандитов, только нет точных данных, кому именно. «Наследил» в нескольких убийствах в трех республиках региона. Теперь вот и у нас...

Они ошиблись в одном. «Ствол» принадлежалбандиту, а я этому бандиту подготовленную к взрыву гранату в рот засунул и оставил его со связанными руками и ногами в лесу. Сколько пасть выдержит, столько он и должен был держать гранату. Но хватило его ненадолго. Взрыв последовал, едва мы отошли на полста метров. Пистолет я забрал заранее. Но рассказывать это ментам было вовсе не обязательно. Как не обязательно было уточнять, что я лично уже брал этого бандита в плен, но его выпустили; потом его брали в плен спецназовцы внутренних войск – и снова он оказался на свободе. Когда парень снова попал ко мне в руки, я не пожелал оставлять за собой право на следующий его захват. Он был родом из племени курайшитов[14] и был уверен, что его везде и всегда освободят. Не найдется мусульманина, который поднимет на него руку. Но я христианин. Мне даже говорили, что награда за мою голову обещана именно из-за расправы над этим бандитом. Что ж, я не возражал и с другими ублюдками поступал так же, кем бы они ни были.

– Вопрос исчерпан? – спросил я.

Лактионов вздохнул так, что со стороны этот вздох можно было принять за стон. А по мне – пусть стонет. Пусть все они хором стонут, я буду настаивать на своем.

– Вполне, – согласился Лактионов. – «Беретту» от «Грача» даже я отличу.

Скорее всего, он врал, зарабатывая дешевый авторитет, но выяснять это я не стал.

– Еще вопросы ко мне есть?

– Нет. У нас все.

– Тогда попрошу... Я опаздываю. В следующий раз, если понадоблюсь, выписывайте повестку. Мне недолго заехать в райотдел или в областной следственный комитет...

* * *

Беседа с профессорами в этот раз прошла достаточно быстро, и мне официально сообщили, что через десять дней я должен буду предстать пред светлые очи комиссии, которая и решит, что со мной делать. Что я мог возразить на это? Не бить же, в самом деле, этих профессоров в доказательство своего здоровья. Они все равно мне не поверят, даже после физического воздействия. Я предполагал прибыть на комиссию вовремя, потому что рассчитывал: к этому моменту меня уже и арестуют, и освободят.

– Видел сегодня в Интернете любопытные кадры, – сказал на прощание тот из профессоров, который постоянно задыхался. – Очень внешне похожий на вас человек. На дороге с чеченцами дрался. На МКАДе, кажется... Я бы подумал, что это вы, если бы не знал, что в это время вам снимали энцефалограмму. А там еще какой-то недоумок нашелся; говорит, что узнал вас. Как только вас не костерит... Есть за что?

– Костерить есть за что любого человека, – ответил я неопределенно. – Нужно конкретно рассматривать каждый эпизод обвинений, чтобы сказать, справедливо это или нет. Я, к сожалению, всего этого не видел, и потому ничего не могу сказать конкретного.

Я уже собрался выйти, когда поступило предложение:

– Можете с моего компьютера посмотреть.

Профессор показал на свой ноутбук, раскрытый на соседнем столе. Экран был темным, но мигающие лампочки на передней панели говорили о том, что компьютер находится в спящем режиме и готов к работе. Может быть, на нем открыт тот самый сайт с видеозаписью.

– Спасибо. Я найду, где посмотреть, – вежливо отказался я и откланялся.

Уж очень меня утомляет вся атмосфера медицинских учреждений. Любых, начиная от зубной поликлиники до реанимационной палаты в отделении экстренной хирургии. Там – именно атмосфера, а не что-то другое. Она действует удручающе. А я всегда стараюсь избегать мест, которые меня раздражают. Кроме того, хотя я человек выдержанный и от природы сдержанный, мне не хотелось, чтобы кто-то наблюдал за моими эмоциями Я не обезьяна в зоопарке и не эстрадная звезда. Я вообще человек непубличный, поскольку к этому меня обязывает моя военная профессия.

Я знал неподалеку интернет-кафе, в которое заглядывал, когда еще не перегнал машину из военного городка. Поехал туда заранее, но пришлось сделать большой круг, чтобы развернуться и переехать на другую сторону улицы. А потом потерял много времени, когда искал место, где поставить машину. Парковать своего «Тигуана» так, как москвичи, я не приспособлен, потому что нарушаю порядок только при оперативной необходимости. А в обычной обстановке предпочитаю не оставлять машину на тротуаре или на остановке общественного транспорта. В итоге место нашлось только за квартал. Но пешком ходить я тоже иногда умею, и расстояние меня не смутило.

Вообще-то кафе называлось «Интернет-кофейней»; правда, вместо кофе там предлагали пиво. Поскольку пиво я не пью принципиально, считая этот напиток не достойным мужчины, мне пришлось обойтись вообще без спиртного. Да и портить себе вкус, когда ты за рулем, не хотелось. Это элементарная дисциплина, а я человек военный и к дисциплине имею склонность.

Мне выделили компьютер, я открыл сайт и сразу нашел то, что искал...

Узнал меня якобы бывший мой солдат, который обвинил меня и в чрезмерной, «зверской» служебной жестокости, и в черствости, и вообще нарисовал «черного бездушного человека», которого я в описании не узнал, даже лучше других зная и оценивая все отрицательные стороны своего характера. Тем не менее такое обвинение вполне может «прокатить». Я в службе человек, в самом деле, не плюшево-мягкий, и солдаты обычно терпеть меня не могут в первые два-три месяца службы, когда я пытаюсь сделать из них спецназовцев. Чуть позже, когда они начинают понимать, что я стремлюсь из них вылепить, они уже относятся ко мне с пониманием и уважением, сами входят в форму и начинают понимать службу. А после первого же боя, когда вдруг осознают, что без моей жесткости во время подготовки к этому самому бою уже стали бы трупами, начинают уважать и, может быть, даже любить. Некоторые даже с «гражданки» пишут мне благодарственные письма, высказывают свое искреннее «спасибо» за уроки, которые очень даже годятся и в современной гражданской жизни. В тех же письмах они признают, как относились ко мне вначале. Я по возможности отвечаю. Но истинную причину тех сообщений, которые опубликованы в Интернете, они, разумеется, не знают. Бандиты в ментовской форме, которые за мной охотятся, наверняка не поймут, не зная меня, что мои солдаты уже через полгода службы готовы им головы поотрывать за меня голыми руками. И представить себе не смогут, что мой бывший солдат способен такое написать. А с теми, кто под моим началом не служил, кого я в бой не водил, это, грубо говоря, «прокатит».

Правда, были у меня и солдаты, с которыми пришлось расстаться. Они просто физически и морально не были готовы к службе в спецназе ГРУ. После долгих мучений мы отправляли их в какую-нибудь более мирную часть. Таких с удовольствием принимали в спецназе ВДВ, и там они становились образцовыми солдатами, чуть ли не лучшими. После тех нагрузок, что давал своим солдатам капитан Смертин, то бишь я, любые другие кажутся детскими играми.

Теперь мне предстояло готовиться к ожидаемому аресту.

Судя по тому, что материал был выставлен еще утром – видимо, сразу после того, как я дома пытался найти этот текст, – до ментов он уже дошел. Должен был, вернее всего, дойти. Несколько часов непременно должно уйти на осмысление информации, поиск данных о бригаде и о капитане Смертине. Просто так подобные данные никто ментам не даст. Значит, требуется оформление официального запроса через прокуратуру или через суд – не знаю уж точно, как оформляются подобные дела. Ментам предстояло работать в постоянном цейтноте. Будь я человеком, желающим, грубо говоря, взять «ноги в руки» и убраться подальше, я бы это совершил. Но мне надо было сделать еще один шаг, который мы заранее обговорили с генералом Лукьяновым. И потому я отправился домой, чтобы там засесть за компьютер.

Ехал я в хорошем настроении, и внимания не обращал на ситуации, отдаленно напоминающие происшествие на МКАДе. Не только там всегда полно желающих тебя обогнать, невзирая даже на то, что ты едешь с предельной для города скоростью. Меня обгоняли, мне настойчиво сигналили, требуя уступить дорогу, и даже внаглую «подрезали» на обгоне. Но я не реагировал, как накануне. Я был спокоен, доволен тем, что все идет по плану, и не собирался хоть в чем-то его нарушать. В том же настроении я добрался до дома, не встретив ни участкового Сазонова, ни его наглых коллег. Но даже если эта встреча произошла бы, она все равно не испортила мне настроения...

* * *

Дома я сначала сел за компьютер и написал, как обещал генералу Лукьянову, ответ на обвинения в свой адрес. Я, правда, никак не откликнулся на события на МКАДе, словно признавал, что на кадрах запечатлен именно я, но не говорил об этом. Просто выступил против обвинений в собственный адрес со стороны якобы бывшего солдата спецназа ГРУ. Согласился только с тем, что методы обучения у нас предельно жесткие, и именно поэтому ни одно подразделение спецназа в мире не может близко встать рядом со спецназом ГРУ. А без этой жесткости невозможно подготовить полноценного бойца. И я открыто призвал обвинителя назвать себя, чтобы я знал, кто этот аноним, и попытался вспомнить такого. Мои слова можно было одновременно принять и за попытку себя реабилитировать, и за угрозу анониму, меня «узнавшему». Естественно, на такое обращение здравомыслящий человек ответить Сане Смерть не сможет. И отсутствие ответа не вызовет вопросов.

Отправив свой ответ и получив сообщение, что текст будет выставлен для прочтения только после одобрения модератором сайта, я не стал дожидаться, когда он появится, а выключил компьютер и занялся вчерашним делом, то есть продолжил ремонт в доме. И так увлекся физическим трудом, что про все свои ожидания забыл – и вспомнил только тогда, когда где-то в доме подала «голос» трубка, оставленная для связи с генералом Лукьяновым. Зуммер тянулся долго, и я успел взять трубку.

– Здравствуй, Александр Викторович, – сказал Лукьянов.

– Здравия желаю, товарищ генерал.

– Прочитал твой ответ обличителю. Все нормально. Кстати, менты шевелятся. Не слишком быстро, но все же... Группа захвата уже выехала в военный городок на двух «Газелях». Около часа назад. До вечера должна успеть добраться до места.

– Это сколько ж человек они в свою банду набрали? Не много ли на меня одного? – усмехнулся я. – И вообще, они, что, считают, что я не один на МКАДе был? Две машины бойцов – обычно такие силы посылаются против целой банды.

– У тебя репутация слишком серьезная, чтобы они не боялись. Целое совещание провели, вырабатывая план задержания. Думают, что ты на месте, у себя в роте. Я командира бригады через вашего начальника уже предупредил, чтобы затягивали ответ до последней возможности. Придется ментам пережить несколько неприятных мгновений. Так полковник Мочилов пообещал. Ваши тоже что-то им готовят, чтобы припугнуть...

– Это у нас умеют делать. Мало никому не покажется.

– Мы следим за всеми передвижениями группы захвата. Я буду сообщать тебе, где они и чем заняты. В госпитале появятся не раньше полуночи. Значит, к тебе только завтра, и не с самого утра. Будь готов.

– Я, товарищ генерал, как юный пионер, всегда готов.

– Чем сейчас занимаешься?

– Домашним ремонтом.

– Успеешь закончить?

– Уже заканчиваю. Завтра с утра останется только кусок рубероида на столбик положить и домкрат опустить. Потом обшивку понизу восстановить. Всей работы на полчаса от силы. Уложусь, я думаю. Встану пораньше.

– Хорошо. Если будет что сообщить, я позвоню; если не позвоню – значит, особых новостей нет... Хотя о перемещениях группы захвата в любом случае проинформирую. Или я, или Магомед, если меня на месте не будет.

С утра я с чистым сердцем продолжил работу, чтобы успеть закончить ее до того, как меня «повяжут». Приближение скорой развязки вызвало настоящее строительное вдохновение. Я не только столбик под верандой сделал, а даже успел обстрогать доски на обшивку нижней части взамен старых, которые понизу, в местах соприкосновения с землей, успели основательно прогнить. А потом зажег паяльную лампу, чтобы припаять к нижней части полоски рубероида. Так я работал до прихода мамы. Она в этот раз не задержалась и шла домой, видимо, слишком быстро для себя и для своего возраста, потому что слегка запыхалась.

– Все в порядке? Не приезжали? – спросила мама.

– Думаю, завтра часов около десяти утра. Группа захвата в военный городок уже выехала. Они рассчитывают, что я там. Семь часов как минимум на дорогу. Там несколько часов. Семь часов обратно. В госпитале никого не застанут. Информацию обо мне смогут получить только утром. Полтора часа им должно хватить, чтобы добраться сюда. Хотя, если без «мигалок» поедут, то уйдет два с половиной...

– Мне говорили, утром кто-то к тебе приезжал.

– Это местные. Моим пистолетом интересуются. Калибр тот же. Правда, потом выяснилось, что тот пистолет хорошо известен. Экспертизу сделали быстро. «Ствол» с Кавказа. Похоже на внутренние разборки соотечественников.

Мама вздохнула с откровенным облегчением...

* * *

Вечером, когда уже начало темнеть, к нам «на огонек» заглянул отец Василий. В дом проходить не стал. Мама встретила его во дворе, и священник попросил меня вызвать. Я как раз сидел за компьютером недалеко от открытого окна, разговор слышал и сам вышел.

– Здравствуйте, Александр, – отец Василий протянул мне руку.

Ладонь у него крепкая, мужская. Зря, что ли, плотничать любит, как мама говорила. Такой рукой и топор, и пилу удобно держать.

– Вечер добрый. Проходите в дом, батюшка, – пригласил я.

– Я на секунду зашел. Предупредить.

Отец Василий был хмур и, кажется, не расположен даже угоститься чаем.

– Предупреждайте, – разрешил я.

– Ко мне тут прихожанка приходила. Бабушка Поля, вы знаете ее, наверное.

– Знаю.

– Вот. Она из магазина выходила. К ней из машины вышел какой-то кавказец. Про вас расспрашивал. Бабушка Поля – женщина мудрая, что случилось и что вообще вокруг происходит, хорошо понимает. Сказала, что вы вообще-то в госпитале лежите. Только изредка сюда приезжаете. В машине, как она видела, еще трое сидели. Все кавказцы. Они спросили, на какой вы машине ездите. Она ничего не сказала. Ответила только, что в машинах не понимает, да и не смотрела, за рулем вас ни разу не видела и только разговоры слышала, что вы приезжаете.

– Понятно. Спасибо, батюшка.

– Если какие-то проблемы будут, мы тут всей деревней помочь можем, – предложил священник. – Мы все уже от этих кавказцев устали. И решимости у людей хватит.

– Спасибо. Я привык справляться своими силами. И вообще в такие дела посторонним лучше не вмешиваться. Но все равно, спасибо большое, – и я пожал ему руку.

Отец Василий ушел, переговорив еще вполголоса с мамой, но я к их разговору не прислушивался. Как человек со специфической боевой подготовкой, я не очень волновался из-за того, что меня разыскивают какие-то кавказцы. Четверо уже нашли. Хотелось надеяться, что и следующие четверо, если рискнут что-то затеять, отправятся догонять первых. Но, как человек военный, я все же позвонил генералу Лукьянову и доложил о ситуации.

– Так быстро появились? – удивился генерал. – Впрочем, они знали, где ты, – иначе не появились бы первые четверо. Эти, думаю, идут по следам первых. Кстати, ты не забыл того «товарища генерала», который только подполковник внутренней службы?

– Я его ни разу не видел, только голос слышал.

– Больше не услышишь. Он был слишком торопливым и на ходу вышел из поезда. Очень неудачно. Опознать бы не сумели, если бы при нем документов не было.

– Хотелось бы добрым словом помянуть, но язык при этом судорогой сводит. Получается что-то типа «туда ему и дорога». Железная...

– Я примерно то же самое сказал, – признался генерал. – А относительно кавказцев – просьба: будь осторожнее. Находишься в районе боевых действий.

– Понял, товарищ генерал. Я справлюсь.

– К сожалению, выставить кого-то тебе в поддержку не могу. Я затребовал группу, но она еще не прибыла. Срок ставил ориентировочно к моменту твоего выхода из СИЗО. Раньше времени мне группу и разместить негде.

– Я могу ночь сам подежурить. Просьба, когда меня «повяжут», маму подстраховать. Это будет возможно?

– Это не только возможно, а обязательно. Там у тебя соседский дом заброшен, кажется?

– Есть такое дело.

– Там страховку и выставим. Не переживай. Маму успокой.

– Она у меня человек закаленный. Еще отцом.

– Да, я знаю его историю... Ко мне пришли. До связи.

* * *

Утром, пока мама занималась кухонными заботами, я, завершив свои строительные дела, решил наведаться в соседний дом на разведку. И не через улицу, где буду всеми замечен, потому что в деревне всегда все видят, а через наполовину упавший забор, просто отодвинув в сторону целое его звено. Трава была высокая и колючая, цеплялась за брюки, но, к моему удивлению, по ту сторону забора через траву была проложена тропа. Кто-то несколько раз подходил к маминому участку и даже залегал в траве. Причем работал грубо и непрофессионально. Я даже своих солдат давно научил этому простому принципу: прошел через траву – расправь ее за своей спиной, чтобы не образовалось тропы. И никогда дважды не ходи одним маршрутом.

Того, кто здесь прогулялся, явно не обучали методам маскировки. Осталось выяснить, кто протоптал тропку, потому что деревенские тоже народ и любопытный, и разный. И, как мне говорили, есть в деревне два парня, которые только и высматривают, у кого что плохо лежит. Каждый уже по мелочи отправлялся ненадолго «в места не столь отдаленные»; тем не менее, привычек не поменял и даже гордился своим стремлением прихватить что-то чужое. Мама, правда, пользовалась среди своих бывших учеников уважением, но не бывает таких учителей, которых все ученики ценят одинаково, как не бывает хорошего командира, которого любят все солдаты. Учитель, как и командир, должен уметь проявлять строгость. А это нравится далеко не всем. И потому категорично утверждать, что кто-то подбирался к нашему двору, чтобы понаблюдать за мной, было сложно. И вообще наведаться могли до того, как я перебрался к маме из госпиталя.

Если времени прошло много, то каких-то ясных следов, скорее всего, было уже не найти. Тем не менее я попытался. И убедился, что не зря, потому что последний дождь – даже не просто дождь, а настоящий ливень с грозой – был всего четыре дня назад. Мама еще радовалась, что не нужно поливать огород. Но я увидел отчетливый отпечаток каблука. Если бы каблук появился здесь до ливня, отпечаток был бы смытым, неясным. Небольшого дождя хватит, чтобы сделать края следа неровными, а уж о ливне и говорить не стоит. Но этот отпечаток заинтересовал меня не только временем, когда он мог быть оставлен. Кроме времени, есть еще и форма, и примерная возможность определить обувь, в которой ходил человек. Те четверо ментовских капитанов с Кавказа были одеты в привычную грязно-серо-голубую камуфлированную форму. А «камуфляжка» сама собой предполагает, что на ногах будут берцы того или иного пошива. Что я на ментах и видел. Здесь же явственно просматривался каблук более мирной гражданской обуви, скорее всего, мужских туфель большого размера – след не был рифленым. Это, впрочем, только давало информацию, но не позволяло делать какие-то выводы. А мне нужны были именно выводы, но для них как раз и требовалось накопить информацию.

Заброшенный двор вокруг старого полуразрушенного дома основательно зарос травой, как и бывший огород, и потому тропа просматривалась здесь достаточно явственно. И вела она не куда-то в сторону улицы, а к дому. В какой-то момент мелькнула мысль, что я напрасно оставил пистолет. Если кто-то вел за мной слежку, он может продолжать ее вести. Днем, когда двор просматривается с улицы, человек может сидеть под полупроваленной крышей, под прикрытием наполовину сгнивших стен. Если этот человек вышел на охоту за мной, он знает, с кем имеет дело, и обязательно будет вооружен. И вообще нормальный человек не пожелает остаться невооруженным против любого не известного ему противника, если имеет возможность приобрести ствол или хотя бы другое оружие. Не имея же такой возможности, только сумасшедший может искать ко мне пути.

Я был уже неподалеку от соседского заброшенного дома, со стороны глухой стены, не имеющей окон, и потому видеть меня из дома были не должны. Слышать не должны были тем более. Даже в доме мамы, когда я подходил к ней со стороны спины и что-то говорил, она часто вздрагивала, потому что не слышала моего приближения. Быть неслышным я умел, и в этом своем умении не сомневался. Поэтому так же скрытно я вернулся к себе, взял пистолет и вышел снова. Мама сидела за компьютером и даже не видела, что я заходил. У ее компьютера «кулер» сильно шумит. Надо будет сегодня же, до завтрашнего задержания, успеть почистить его от пыли...

Соблюдая режим осторожности, я прошел той же дорогой, привычной уже тропинкой приблизился к дому и, приложив ухо к стене, прислушался. Изнутри не доносилось ни звука. Впрочем, услышать музыку или топот кавказского танца я и не ожидал. Кроме того, деревянные дома тем и отличаются от городских бетонных коробок, что дерево, в отличие от бетона, является хорошим звукоизолятором. Даже старое, основательно прогнившее.

Под стеной дома оказался гравий, насыпанный, видимо, уже давно, еще когда в доме кто-то постоянно жил. Сейчас гравий порос травой, тем не менее имел довольно скрипучий характер и мог легко выдать идущего. И потому я соблюдал осторожность при каждом медленном шаге. Тем не менее гравий издавал хрустящие, довольно явственные звуки, и я предпочел вернуться на покрытую той же травой землю, чтобы обойти дом с другой стороны. Но, пятясь, задел каблуком одну из двух ржавых консервных банок, кем-то брошенных в траву. В результате металлический звук, пусть и не сильный, заставил меня замереть и прислушаться. В ответ, однако, никакой реакции не прозвучало. Но «не прозвучало» – вовсе не значило, что ее не было. Это я помнил хорошо, потому не расслаблялся и продолжил передвигаться дальше с большей осторожностью.

За углом дома, в другой стене, уже было два окна. Правда, все без стекол и, более того, без рам, которые кому-то, видимо, понадобились. Оба, как я предполагал, находились в одной комнате. Почти прижимаясь к стене спиной, я медленно и аккуратно сдвинулся до первого окна и заглянул только краешком глаза в ту часть комнаты, которая была доступна мне для просмотра. Угол оказался слишком острым, и мне был виден только кусок стены рядом со вторым окном, да часть печки, заменяющей стену между комнатой и кухней. Ничего страшного увидеть не удалось. Но тут нос уловил едва ощутимый запах. Меня, человека, никогда в жизни не курившего, запах табака всегда раздражал. Откуда-то пахло, несомненно, куревом, здесь я ошибиться не мог. Я несколько раз там, на Северном Кавказе, поводя носом, определял, что рядом кто-то прятался. Это был курящий человек. Его запах всегда можно определить в течение пары часов после того, как он зажег сигарету. А место, где он курил, если это закрытое помещение, можно определить и через шесть часов.

Здесь был курящий человек, или же кто-то недавно курил в доме! Это уже сомнений не вызывало. И поэтому я проверил, как у меня пристегнут клапан на кобуре. Рука легко нашла рукоятку. Патрон в патронник дослан, снимать оружие с предохранителя я давно научился от момента, когда вытаскиваю пистолет из кобуры, и до прицеливания.

Я сдвигался по миллиметрам правым плечом вперед, задевая лопатками за стену и словно бы придерживаясь за нее. Ну, не по миллиметру, а по несколько миллиметров, конечно, и очень медленно расширял поле обзора. Но в сумрачном помещении было спокойно, однако по мере приближения к оконному проему запах курящего человека усиливался. Он, конечно, сейчас не курил, но бросил сигарету, видимо, совсем недавно, потому что запах был достаточно явственным.

И я понял...

Человек находился от меня на дистанции меньше полуметра. Он стоял по другую сторону стены, у окна, скорее всего, с оружием в руках, и готов был напасть, как только я или сунусь в окно, или пройду мимо. Из того, что человек подготовился к встрече, я сделал вывод, что он опытный боец. Не каждый услышит такой звук, как звяканье двух консервных банок в траве за стеной, и уж тем более далеко не каждый сможет просчитать мое дальнейшее поведение. Этот просчитал, понял, куда я двинусь, чтобы гравий не хрустел под ногами, и именно с этой стороны встречал меня, готовый к нападению.

Будь у меня граната, можно было бы просто бросить ее в оконный проем, дождаться взрыва, а потом смело заскакивать в комнату. Это стандартный ход, для выполнения которого не хватало малого – самой гранаты. А как мне следовало поступить, чтобы не подставиться под выстрел? Я попытался сообразить. И выбрал только один вариант, не самый верный. Он был бы верным, если бы я хоть раз видел своего противника и знал его рост – тогда можно было бы точно рассчитать направление удара. Но я не знал, и стоило положиться на удачу, а потом действовать, что называется, по обстоятельствам.

Приблизившись к оконному проему вплотную, я прикинул, что пол в доме должен быть примерно на уровне моего колена; от этого я и считал, предполагая, что рост противника такой же, как мой, и ориентировался на него. Пусть человек будет выше. Удар я должен нанести сильный и резкий. Даже если он придется в горло или грудь, удар все равно будет чувствительным и на какие-то секунды лишит противника ориентации. Я должен буду этими секундами воспользоваться. А быстро стрелять навскидку я тоже умею. И при этом стараюсь стрелять точно. У меня это даже получается. Значит, стоит рискнуть.

Удар я наносил левой, поскольку стоял вперед правым плечом, да и пистолет у меня был под правой рукой, следовательно, ее было лучше не занимать. Бил я с разворота, со всей возможной резкостью, вкладывая в кулак все семьдесят восемь килограммов веса собственного тела. Трудно, конечно, было наносить удар, ориентируясь только на запах недавно покурившего человека. Но другого способа атаки я не нашел.

Я ошибся в своих расчетах. Или пол в доме был выше, или человек оказался ростом меньше. Кулак ударил во что-то твердое, не хрустнувшее, как хрустит челюсть. По инерции после удара я переместился в сторону, одновременно вскидывая пистолет и опуская предохранитель, и успел увидеть замедленную картину. Мой кулак пришелся противнику прямо в лоб. И он, не ожидавший такого подарка из-за стены, не думая даже, что обнаружен, рухнул на спину, раскинув руки. И уже по тому, как он падал, я понял, что стрелять необязательно. Нокаут был стопроцентным.

Я запрыгнул в оконный проем, пинком отбросил упавший пистолет противника и только после этого в полумраке рассмотрел лежащего. Это был крепкий, широкоплечий и, видимо, физически очень сильный человек, о чем говорили его мощные руки. Лицо выдавало кавказца, как я и ожидал. Он даже после нокаута мог бы попробовать сопротивляться, и потому я, не мешкая, вытащил из его брюк ремень, перевернул мужчину, петлю ремня надел на шею, а другим концом скрутил ему за спиной руки. Ремня не хватало по длине; я быстро сориентировался, сорвал со стены остатки старой электропроводки и использовал провод в качестве дополнительного материала, чтобы спеленать противника. Точно так же поступил и с ногами. Как раз когда я заканчивал стреноживать ноги, кавказец пришел в себя, пошевелился, потом дернулся, не понимая, что мешает ему двигаться и почему его не слушаются ни ноги, ни руки. Потом вообще нервно задергался, извиваясь червяком и пытаясь разорвать путы, но спеленал я его крепко и на совесть. С большим усилием противник перевернулся на спину и только после этого открыл удивленные глаза.

– Ты... – сказал он хрипло, узнавая меня.

– Здравствуйте, я ваша Смерть, – ответил я вежливо и на «вы». Я вообще человек вежливый. Меня мама с детства так воспитывала. С незнакомыми людьми предпочитаю на «вы» разговаривать. А если они со мной так же разговаривать не желают, то этот момент общения я оставляю полностью на их совести. Их, наверное, мама плохо учила.

– Смерть... – повторил он с испуганным недоумением. – Валар...

Кажется, он даже не понял, что с ним произошло. Кулак прилетел быстро и, как ему, должно быть, показалось, из ниоткуда. Но у меня не было времени на объяснения. Я вытащил свою трубку – та, что дал генерал, осталась дома – и набрал номер Лукьянова. Называть его генералом при пришедшем в сознание противнике я не стал. Мало ли что. Тот ответил быстро.

– Слушаю тебя, Александр Викторович.

– Николай Владимирович, я тут соседний дом решил обследовать. Пустующий... А там какой-то тип с пистолетом на меня напал. Вот он тут лежит передо мной. Связанный. Что с ним делать? Может, добить, чтобы не возиться? – Я специально давил на психику своему пленнику, чтобы он был более сговорчивым, когда ему начнут задавать серьезные вопросы. – Мне не долго. Хотя лучше будет, если вы его заберете и потом куда-нибудь сбросите тело...

– Понял. Высылаю машину, – коротко сказал Лукьянов. – Сейчас дороги загружены. Учти, добираться машина будет долго.

– Я подожду...

Глава пятая

Машина ехала непростительно долго. Я успел обыскать пленника, рассмотреть его документы, потом сбегать домой, чтобы предупредить маму, и сильно удивил ее своим сообщением. На пленника она пожелала посмотреть. Я разрешил, попросив заодно, чтобы она принесла мне в соседский дом, где я устроился на полставки «вертухаем», большой бокал чая покрепче. Сам же успел поменять пистолет пленника на «беретту» из своего тайника, предварительно стерев с пистолета собственные старые отпечатки пальцев. Новые оставить не побоялся – если уж я подобрал пистолет, то не мог держать его в воздухе силой мысли, не прикасаясь. Это естественно. Новый пистолет тоже был с глушителем, только не «самопальным», а фабричным. И вообще, по моему скромному мнению, чешская «Чезетта-85» ничем не уступает прославленной «беретте», даже использует те же самые патроны.

А машины все не было, и я уже начал было подумывать, что она проколола одновременно все четыре колеса на наших сельских дорогах.

До прихода мамы я вытащил из «беретты» обойму, сбросил патрон из патронника и «дал подержать» оружие пленнику. Он не видел, что я делаю с его руками за его спиной, пытался сопротивляться, демонстрируя стальную хватку пальцев, но у меня пальцы тоже были сильными, и я заставил его сжать рукоятку. Пленник, однако, оказался упрямым. Сжав пистолет в руке, он уже никак не хотел его выпускать. И мне в дополнение к удару по лбу пришлось дать ему легкую затрещину по затылку подвернувшимся под руку кирпичом. Дело было сделано, и на «беретте» появились свежие отпечатки пальцев. Что мне и требовалось.

Когда пришла мама, пленник отчего-то вдруг застеснялся, сначала отвернул лицо, потом вообще рывком перевалился на бок, чтобы мама не видела его лица. А посмотреть было на что. Хотя узнать его – если даже она его когда-то и видела – мама едва ли смогла бы. Кулак у меня все же не самый легкий. Угодил он в лоб чуть выше бровей. Сразу следов удара заметно не было, но уже через полчаса на лбу возникла тяжелая, синяя, как баклажан, шишка. Она быстро начала сползать вниз, на брови и переносицу. Тем не менее желание мужчины отвернуться не могло не вызвать моего любопытства.

– Ты его когда-нибудь видела? – спросил я маму.

Она пожала плечами. Войдя со света в полумрак, рассмотреть лица она не успела, а потом пленник отвернулся. Мне пришлось обойти его и не очень вежливо перевернуть ногой на спину. Наклоняться не хотелось. Синяк начал наплывать на глаза, создавая естественную маскировку. Однако, несмотря на этот «камуфляж», мама его узнала.

– Он позавчера к нам в школу приходил. Хотел устроиться на работу учителем физкультуры. Документы до сих пор у директора лежат. Там диплом, заявление, ксерокопия паспорта, а трудовой книжки не было. Обещал, что на днях ему пришлют, тогда и принесет. У нас учителя физкультуры нет. А этот не просто учитель, он какой-то там чемпион по борьбе, что ли.

– Был чемпионом, – сказал я. – Сейчас майор милиции из Махачкалы. Учителем физкультуры он, естественно, устраиваться не собирался. Это он так оправдывал свое пребывание здесь. И трудовую книжку ему никто присылать, я думаю, не намеревался. Он еще со службы не уволен, а просто находится в отпуске. И решил в отпуске «калымом» заняться. Пятьдесят тысяч баксов заработать, отрезав мне голову... Ладно, мама, разберемся и с чемпионом. Мне почему-то моя голова больше нравится, когда она на плечах сидит. Надеюсь, что и тебе тоже.

С улицы послышался звук двигателя автомобиля. Я выглянул в дверь. Рядом с покосившимися воротами остановился микроавтобус «Мерседес Спринтер». Отъехала вбок дверь салона, оттуда выскочили три человека в «краповых» беретах и в полной боевой экипировке, с автоматами, и стремительно ворвались в калитку. Со мной даже не поздоровались, не представились. Только резко спросили:

– Где?

Я показал кивком головы. Один из «краповых» остался снаружи, осматриваясь и поводя стволом автомата из стороны в сторону, двое вошли внутрь. Провода с ног пленника сразу сняли, чтобы не нести на руках, руки развязывать не стали и, подняв и поставив на ноги, бесцеремонно потащили к машине. Все это было сделано молча и достаточно грубо. Мама, не привычная к таким картинам, смотрела на действия «краповых» с удивлением.

– Пистолет его заберите, – сказал я в спину уходящим. – Нужно его на экспертизу отправить. Пусть попробуют ствол идентифицировать. Здесь вчера четверых ментов расстреляли – кажется, из «беретты». Дознаватель из райотдела так сказал.

Я ловко «перевел стрелки» в нужном мне направлении.

За пистолетом зашел тот, что изначально оставался снаружи. Он принял «беретту» вместе с навинченным глушителем. В качестве довеска я протянул и документы пленника. На этом мы с «краповыми», не сказавшими ни слова, если не считать изначального краткого вопроса, расстались. Приятно, признаюсь, работать с глухонемыми, ничего им объяснять не нужно...

* * *

В какой-то мере обезопасив себя, я все же не успокоился и, пока не стемнело, сходил в сарай и вытащил небольшую бухту проржавевшей колючей проволоки. Ее я в несколько рядов протянул через высокую траву около дома в местах, где можно было пройти к окнам. Двери так «застраховать» было невозможно, потому что с этой стороны двор был чист от травы. Но я все же бросил в паре метров от калитки моток оставшейся «колючки», а саму калитку на расстоянии десятка сантиметров от земли «перекрыл» обыкновенной проволокой, протянув ее от столба до столба. Если кто-то пожелает зайти в темноте, то обязательно споткнется. Человек с боевым опытом обязан решить, что он зацепился за «растяжку» и вот-вот последует взрыв гранаты. В этом случае спасение состоит только в том, чтобы прыгнуть в сторону и залечь. Забор и столбы калитки такой возможности не дадут, и скакнуть можно будет только вперед, то есть на остатки «колючки», а это мало кому понравится.

К сожалению, мама моя не признавала консервы, и потому в доме не оказалось пустых консервных банок. Иначе я и сигнализацию бы соорудил по периметру дома. Смонтированная из консервных банок, она хорошо известна еще со времен Первой мировой войны и зарекомендовала себя надежным средством защиты.

В итоге я обезопасил себя со стороны четырех ментовских капитанов, одного ментовского майора, местных ментов и следственных органов Московской области, ловко «переведя стрелки» на майора из Махачкалы. Однако оставались еще люди, что приезжали в деревню на машине и интересовались моей личностью у бабушки Поли. Но они пока еще на подходе и плотно на мой след, к своему счастью, не вышли. А мне осталось дождаться завтрашнего дня, чтобы на какое-то время «спрятаться» за надежными стенами камеры в следственном изоляторе. После этого можно уже будет подумать, что предпринять.

С этими мыслями я отправился спать, но не в дом, а в сарай на старый сеновал, который давно уже не помнил, что такое сено. Корову мы с мамой не держали даже тогда, когда я был школьником. Когда приехали в эту деревню, маме, как учительнице, выделили этот дом; предлагали даже средства на покупку коровы, но она не захотела ее брать, потому что человеком была не деревенским и общаться с домашним скотом не умела. К тому же содержание коровы всегда связано с появлением телят, которых потом в деревнях режут на мясо. Мама считала, что не сможет никогда есть мясо животного, которое она ласкала и кормила. В этом была своя жизненная правда. Один подполковник из нашей бригады вышел на пенсию, поселился в деревне и завел себе поросенка, чтобы зарезать его, когда тот вырастет в качественного носителя сала и мяса. Через три года к нему приехали друзья. Поросенок вырос в громадного борова, а подполковник так и не сумел его зарезать, считая верным другом и компаньоном. И резать не собирался.

Сеновал у нас, таким образом, был лишен сена, но я бросил на жесткие доски старое ватное одеяло и благополучно улегся. Сон на свежем воздухе, говорят, бывает более крепким, чем даже гипнотический. Тем не менее я спал привычно чутко и несколько раз просыпался от пришедших со стороны звуков. Но короткая летняя ночь прошла спокойно, никто за моей головой не пришел, и к тому времени, когда поднялась мама, я уже успел убрать и колючую проволоку перед калиткой, и проволоку у самой калитки, чтобы она не споткнулась.

С мамой я попрощался.

– Меня сегодня уже, наверное, не застанешь. – Я наклонил голову, и она поцеловала меня, как в детстве, в макушку.

– С богом. Мы с отцом Василием будем за тебя молиться. Я и на службе молебен закажу; значит, и другие за тебя помолятся. Это сильная защита, ты не сомневайся.

– Я не сомневаюсь, мама. Ты себя береги. Генерал обещал тебя подстраховать. Думаю, он выставит таких же парней в «краповых» беретах где-нибудь поблизости. Может быть, в том же соседнем доме. И сам тебе позвонит.

Только мама ушла, как в самом деле позвонил генерал Лукьянов. Только не ей, а мне.

– Ну что, Александр Викторович, есть что тебе сообщить. Готов выслушать?

– Готов, товарищ генерал.

– Во-первых, группа захвата, можно сказать, не покидает своих машин, сейчас готовится выехать в госпиталь, надеясь застать там тебя. У меня информация, можно сказать, из первых рук. Парней даже не отпустили с дежурства, хотя они уже сутки на ногах. Злы на тебя, ожидай, что задерживать будут жестко.

– Я терпеть умею. Только хорошо бы их предупредить, что у меня в голову вставлены металлические пластины. А то переломают, чего доброго, пальцы, и опять я виноват буду.

– Об этом им уже сообщили в госпитале. Надеюсь, обойдется без рукоприкладства. Ты им нужен живой и способный дать показания. Будь готов.

– Я и к рукоприкладству готов. Пусть попробуют справиться. Обижать себя я тоже не позволю, пусть здесь и не МКАД.

– Это как получится. Второе. Твой вчерашний пленник... Мы его хорошенько допросили с применением спецсредств. Показания дал. Майор милиции. Случайно я сумел посмотреть документы на людей из известного тебе списка. Там было указано, где тебя можно найти. А личность ты известная. Что касается майора, то, похоже, он решил, как ты правильно понял, заработать, и тем самым решить навалившиеся на него финансовые проблемы. Заработать в его понимании можно только таким образом – по-кавказски, что называется. И без всяких там помощников. Самостоятельно. Пожелал привезти бандитам твою голову и получить в обмен кучу долларов. В себе был уверен, что с делом справится. Мастер спорта международного класса по вольной борьбе. Сильный парень. Но голова оказалась слабой, твой удар не выдержала. Как у тебя рука после этого удара? Я сам однажды о чужой лоб сломал три пальца в суставах...

– У меня все благополучно обошлось. Кулак держал полностью сжатым. У меня кости вообще крепкие. Не ломаются, когда ломаются у других. Природа такая.

– И слава богу. Пленника мы передали в областной Следственный комитет. Вместе с нашим протоколом допроса. У них такой же эффективный допрос может не получиться, потому что они не имеют права применять психотропные средства. Подожди, Саня... – Генерал, видимо, ладонью прикрыл трубку и издалека донесся его с кем-то разговор. Слов разобрать было невозможно. Через несколько секунд Лукьянов сообщил: – Мне только что доложили: группа захвата получила твой адрес. Выехали срочно. Часа через два могут быть у тебя.

– Скорее через два с половиной. Но пусть поторопятся. Я жду...

– Сотри все входящие и исходящие звонки на трубке.

– Я это делаю сразу после каждого разговора.

– Добро. Дальше работаешь в автономке, пока мы не подключим своих адвокатов. Могу только пожелать тебе держаться молодцом.

– Я постараюсь, товарищ генерал.

– До встречи. Уже не до связи, а до встречи...

Я посмотрел на часы. Время в запасе было, и я решил побыстрее закончить начатый ремонт. Опустил домкрат, и балка плотно встала на столбик. После этого «обшил» досками нижнюю часть веранды, чтобы закрыть пространство под полом. Все это много времени не заняло. И время даже осталось, чтобы сходить в магазин и купить маме оливковое масло. Вернувшись, я включил чайник и стал ждать...

* * *

Наверное, верхом на лошади можно было бы уже несколько раз добраться до Москвы и вернуться обратно – столько времени группа захвата потратила на путь только от госпиталя до дома мамы. Я устал ждать и на часы смотреть устал. Ждать да догонять – известное дело... Особенно если ждать приходится собственного ареста, что вообще-то само по себе несколько странно и непривычно для моей деятельной натуры и специфики профессии.

Наконец они добрались. Осторожно продвигаясь по дороге, остановились, навели справки у какой-то старушки и двинулись дальше. Скорость прибавили только на последних двадцати метрах от дома – наверное, для того, чтобы иметь возможность лихо тормознуть и поднять облако пыли, из которого бойцам группы захвата очень удобно выпрыгивать. Они и выпрыгнули. Я насчитал десять бойцов в бронежилетах и кевларовых касках, экипированных средствами связи, с автоматами, в масках «ночь». Меня такое десантирование сильно впечатлило. Одним автоматом и парой гранат можно было бы всех их положить прямо там, на дороге, рядом с машинами, и даже не обязательно для этого нужно было копать во дворе окоп в полный профиль. Но я не имел ни автомата, ни гранат. И вообще был почти счастлив тем, что они наконец-то добрались до меня, злостного дорожного хулигана и убийцы. Поэтому, с трудом сдерживая так и прущую из моего нутра улыбку, я двинулся навстречу автоматчикам и без разговоров позволил им окружить себя плотным строем. И даже сумел изобразить на лице недоумение их поведением.

– Что за хамство, мужики? – спросил я громко. – Стучать надо, прежде чем во двор входите.

Мне никто не ответил, но из первой «Газели» с переднего пассажирского сиденья вышел человек в гражданской одежде, но с бронежилетом скрытного ношения под сорочкой, что создавало впечатление отчетливой пузатости. Шел он строго по прямой линии, наклонив вперед голову, словно желал меня забодать. Бойцы расступились.

– Капитан Смертин Александр Викторович? – спросил человек в гражданском.

– Капитан Смертин, – сказал я тоном, каким признают свою неоспоримую вину под водопадом доказательств, от которых при всем желании не отвертишься.

– Старший следователь по особо важным делам следственного отдела Следственного комитета Российской Федерации полковник Воронец, – красиво, по полной форме представился он, откровенно при этом собой любуясь. – Вы задержаны по обвинению в убийстве.

– Спасибо, что не в воровстве, – сказал я вежливо. – А убивать врагов – это моя профессия. И едва ли меня можно в этом обвинить. Мы куда-то едем или суд будет прямо здесь?

– Мы едем. Оружие у вас есть?

– Обязательно.

– Сдайте.

Я протянул руку за спину, и тут же все автоматы поднялись на уровень моей груди. А я представил, как я сейчас просто упаду на землю, и они, среагировав и начав стрелять, буквально за секунду уничтожат друг друга. И мы останемся с полковником Воронцом друг против друга. Интересно, изменится после этого торжественный тон старшего следователя?

Но экспериментировать я не стал. Это было бы нарушением логики дела, в которое я ввязался, хотя стало бы для группы захвата хорошим уроком. Никто их по-настоящему не учил. Поручили бы мне их тренировку, и каждый за месяц потерял бы четверть собственного веса. Но зато они стали бы пригодными к миссии, которую выполняют.

Улыбаясь своим мыслям, я осторожно вытащил пистолет из кобуры, перехватил его за ствол и подал старшему следователю Воронцу, который чувствовал себя победителем всех на свете видов спецназа. Еще бы не чувствовать, в таком-то бронежилете... Вряд ли он представлял, что пуля моего «Грача» прошьет его на раз. Подобный бронежилет может защитить от шальной пули, уже потерявшей силу, или от оружия с мощностью выстрела до трехсот джоулей – скажем, от заряда из травматического пистолета. Но ребра в этом случае все равно будут переломаны. Хотя мне до этого дела нет, и пусть старший следователь чувствует себя в безопасности – ему так психологически комфортнее.

Воронец вытащил откуда-то из-за спины – видимо, из специального чехла – наручники. Обычно на спине их носят менты. Я так и думал, что кто-то из группы захвата сейчас начнет меня «окольцовывать». Но Воронец предпочел действовать самостоятельно. Однако это его беда.

– Руки... – потребовал он от меня.

Я без сомнения подставил кисти и предельно напряг запястья. Наручники с трудом, но все же защелкнулись. Их, кажется, производят исключительно для дистрофиков. Я расслабил мышцы, и запястья стали чувствовать себя свободнее. Хотя приятного наручники доставляли мало. Предвидя это, я заранее спрятал в рукав куртки канцелярскую скрепку, которой открою замок любых наручников за пять секунд. Если, конечно, будет необходимость. Еще несколько скрепок прицепил в разных местах. Одну найдут, другие останутся.

– В машину, – грозно потребовал Воронец и повернулся ко мне спиной.

– Мне дозволено будет взять с собой хотя бы туалетные принадлежности? – спросил я у его спины. Полковник повернулся.

– Где?

– Дома рядом с умывальником пакет лежит. И полотенце рядом висит.

Воронец кивнул бойцу группы захвата. Тот быстро сбегал, принес пакет и повесил на ствол автомата полотенце, в некоторых местах еще влажное.

– Это мамино полотенце. Мое – рядом...

– Обойдешься этим, – распорядился старший следователь и пошел к машине.

Я спокойно двинулся за ним мимо отца Василия, который с двумя старушками и двумя молодыми парнями стоял за забором и молча наблюдал за происходящим. Должно быть, нервничал и волновался за меня и маму, с которой по-хорошему сдружился.

– Мы за вас, Александр Викторович, молиться будем, – пообещал священник.

Старший следователь глянул на иерея в упор, но ничего не сказал. Только понаблюдал, как отец Василий перекрестил меня, благословляя. Наручники не помешали мне сложить ладони чашей, как положено держать их при благословении.

Подошли к «Газели». Воронец сел, естественно, на переднее пассажирское сиденье. Мне открыли боковую дверцу и зачем-то пригнули голову. Насмотрелись американских фильмов. Там полиция так сажает в машины преступников из опасения, что те себе голову о машину разобьют. У меня такого желания не возникало. Но голову я наклонил и сел на то сиденье, к которому меня подтолкнули.

Однако сразу поехать не получилось, потому что из второй машины вышел человек, обвешанный тремя фотоаппаратами, зашел за калитку и стал снимать в разных ракурсах мою машину. Особенно тщательно сфотографировал номер. Я-то знал, для чего это делается, но старшему следователю предпочел не говорить. Пусть себе голову поломает.

Воронец и так нервничал. Даже потянулся и нажал на кнопку звукового сигнала, поторапливая фотографа. Зачем нужна была вторая машина – бог весть. Можно было ограничиться и одной. Но Воронец предпочел ехать на двух. В них, понятно, помещалось больше бойцов...

Водители на «Газелях» были аховые, и так берегли свои подопечные транспортные средства, что ехали через деревню ползком.

– Чему улыбаешься, капитан? – спросил меня обернувшийся старший следователь.

– Мечтаю, – сказал я просто.

– То, что ты мечтательный, это хорошо. И о чем размечтался?

– Думаю, что буду с деньгами делать.

– С какими деньгами?

– Которые я у вас отсужу. Когда меня выпустят, я, конечно, подам в суд и потребую компенсации морального вреда. Меня перед всей деревней повели в наручниках, как преступника. За это вам придется заплатить.

Воронец хохотнул:

– Тебя, капитан, выпустят не скоро. Думаю, лет восемь-десять тебе обеспечено. Но ты еще и другое учти. Это я просто по сочувствию предупреждаю... Ты убил молодого чеченца, у которого родители – очень влиятельные люди. А тюрьмы, «зоны» и следственные изоляторы у нас переполнены кавказцами. Они там имеют такую же власть, как и «хозяин»[15]. Тебе там трудно придется...

– Спасибо за предупреждение. Я это учту. Только сначала придется доказать, что это я убил. Я смотрел в Интернете ту запись и читал ваши глупые обвинения. Попробуйте доказать, что это я.

– Ты учитывай, капитан, ты учитывай...

– Я учитываю. И говорю, что у меня тем более есть основания добиться своего оправдания. И потребовать компенсацию морального ущерба.

– Значит, у меня есть основания не допустить твоего оправдания, – серьезно и с некоторым раздражением сказал старший следователь. – Иначе меня премии лишат. А для меня и моей жены, ты это учти, премия гораздо важнее твоей свободы.

Я отвернулся и стал смотреть мимо высовывающегося из маски «ночь» чьего-то носа. Вдоль дороги мирно плыли успокаивающие душу пейзажи. Мне особо и успокаиваться не нужно было, тем не менее я с удовлетворением продолжал смотреть на эти знакомые с детства поля и перелески...

Для допроса меня доставили в СИЗО, где есть специальное помещение. Кто-то когда-то мудро решил, что проще следаку приехать в СИЗО, чем возить к нему задержанного или арестованного. Сермяжная правда в этом была, потому что такой, например, заключенный, как я, может убежать при переезде. Сама процедура первоначального допроса была недолгой. Вел допрос вовсе не старший следователь Воронец, а какой-то капитан-дознаватель. Сам же Воронец просто сидел в кабинете, оседлав верхом стул и сложив руки на спинке. Смотрел он при этом умными, как у собаки, глазами и слушал, не вмешиваясь в предварительный допрос.

Не считая стандартных анкетных данных, которые я не скрывал и которые дознаватель внес в «шапку» протокола, весь разговор сводился к одному – к драке на дороге, которую я, естественно, видел в Интернете. Здесь даже отпираться было бесполезно, поскольку я уже ответил на том же сайте какому-то бывшему моему солдату, не пожелавшему себя назвать. И, думаю, что никого не удивил своим утверждением, что это был не я. На естественный вопрос, где я находился в это время, у меня был только один ответ, согласованный с генералом Лукьяновым – на часы не смотрел, могу только предположить, что в это же время ехал по МКАДу в сторону дома мамы. То есть я признавал, что должен был находиться где-то неподалеку. Вернее, предполагал, что должен был находиться неподалеку, но категорично утверждать этого не мог. Ну, не всегда же человек за временем следит. Если торопится куда-то к определенному моменту, он, конечно, может отчитаться по минутам, с этим я соглашусь. А если не торопится, если едет в свое удовольствие, занятый собственными мыслями, то и на часы смотреть, как я полагаю, ему вовсе не обязательно. И нет в Уголовном кодексе статьи, по которой наказывают людей, не следящих за временем. Это естественное состояние любого человека, в том числе и офицера спецназа ГРУ. То есть я отметал претензии, высказанные капитаном-дознавателем относительно того, что офицер спецназа ГРУ должен и обязан знать время точно. Не обязан я, если у меня нет для этого необходимости.

Камера мобильного телефона не зафиксировала момент, когда «Порше Панамера» остановилась перед моей машиной, и было неясно, имело ли место хоть какое-то столкновение транспортных средств. Но на фотографиях, приехавших вместе с нами из деревни, я отчетливо рассмотрел в мониторе ноутбука дознавателя царапины на своем переднем бампере. Объяснить их происхождение я не мог. Сам я точно знал, что ни в кого и никогда на этой машине не въезжал, хотя не отношусь к автомашине как к драгоценности, считая ее только рабочим инструментом, пусть и любимым. Тем более не въезжал я в эту красавицу «Панамеру». Но царапины на бампере увидел и я. Единственное, на что можно было погрешить, – когда я ехал по забытой дороге к разрушенной ферме, пришлось придавить бампером несколько выросших прямо на дороге кустов и мелких деревьев. Царапины могли оставить они. Бампер «Тигуана» сделан из пластика, внешне достаточно жесткого, в действительности же достаточно податливого к царапинам.

После этого мне показали фотографию задней дверцы той самой «Панамеры», сделанную прямо на дороге, где и произошло столкновение с молодыми чеченцами. При увеличении изображения там тоже были видны царапины. Но я сразу определил, что расположены они на добрый десяток сантиметров ниже бампера моего «Тигуана». Впрочем, это козырь, который лучше было до поры до времени припрятать в рукаве. А то, чего доброго, меня еще вздумают отпустить. Хотя едва ли, поскольку подозреваемых в убийстве редко отпускают даже под большой залог. А меня подозревали именно в убийстве. И когда под конец допроса спросили, признаю ли я себя виновным в гибели молодого чеченца, я ответил просто:

– Я в Чечне воевал...

– В убийстве на МКАДе ты участвовал, в той самой драке, которую ты с любопытством, как я полагаю, смотрел в Интернете, – капитан-дознаватель был ехидным, как неудовлетворенная женщина.

Я засмеялся:

– Давайте не будем валять дурака. Мы все люди умные и опытные. Если сможете, докажите, что это был я. Не сможете – заплатите мне компенсацию за моральный ущерб. Я предупреждал, что так этого дела не оставлю.

– Докажем, – полковник Воронец встал. – Не сомневайся, капитан. И умение драться не поможет тебе отвертеться от приговора.

– Я не так дерусь. Я дерусь лучше на класс. Я убил бы их всех, и без сомнения. Без жалости убил бы, просто автоматически. Вы знаете, как меня на Северном Кавказе бандиты зовут?

– Как?

Я вообще-то человек скромный и к хвастовству не склонный. Но перед следаками можно и дурака повалять. Им совершенно ни к чему иметь обо мне правильное мнение.

– Саня Валар. В переводе это значит – Саня Смерть. Они за мою голову пятьдесят тысяч баксов назначили. А вы хотите их заработка лишить.

– Это тоже в протокол записывать? – поинтересовался капитан у полковника.

– Конечно. Это характеристика капитана Смертина, данная им самим. А такая характеристика всегда важна...

* * *

Пришли два конвоира, плечистые мальчики с перекачанными руками и животами. Таких – бей, не промахнешься. А если промахнешься ты, не промахнутся они, потому что один будет тебя держать, а второй бить. Но до этого дело пока не дошло. Меня обыскали и нашли одну из шести припасенных скрепок. Спросили, зачем она мне нужна. Я только плечами пожал.

– Наверное, хотел какие-то документы скрепить. Под руку другая попалась, той и воспользовался. Привычка есть – скрепки про запас иметь. Это страшное оружие?

Относительно оружия конвоиры ничего не сказали, но скрепку не вернули.

На мое удивление, у меня не отобрали поясной ремень, хотя я уже приготовился снять его. И это мне, признаюсь, не понравилось. Даже мы в спецназе ГРУ, отнюдь не знающие все тонкости задержания, закрывая куда-то пленника, обязательно забираем у него поясной ремень и шнурки, чтобы не допустить самоубийства. Шнурков у меня не было, поскольку увезли меня из дома в коротких резиновых сапогах, и, обчистив содержимое карманов, больше забирать ничего не стали.

– Будь готов, капитан, завтра в девять ноль-ноль – на допрос, – сказал полковник Воронец. – Я сам буду допрашивать. Тебя в одиночную камеру прописали. Подумать тебе никто не помешает. Хорошо подумай. И постарайся завтра меня не нервировать, как нервировал сегодня. В девять ноль-ноль...

Конвоиры при этих словах отчего-то переглянулись. Я так понял, что в девять ноль-ноль доставлять меня на допрос будут они же. Парни уже приняли слова полковника за приказ. Мы вышли за дверь кабинета. Коридор был полутемным, без окон, на электроэнергии в СИЗО, похоже, тщательно экономили.

– Идем, что ли? – Один из конвоиров словно бы совещался с другим.

Второй вздохнул.

– Идем...

Из административного крыла мы перешли в другое, где располагался собственно СИЗО. Дорогу до камеры я запоминал автоматически – сработала привычка военного разведчика «фотографировать» любое передвижение. Мне даже не надо было напрягаться, чтобы что-то специально откладывать в голове. Конвоиры вели меня в наручниках по гулким металлическим лестницам. Так мы поднялись на третий этаж, где я был достаточно грубо поставлен лицом к стене, а точнее, меня просто воткнули в стену лбом на короткое мгновение, пока открывали дверь. Она распахнулась, с меня сняли наручники.

– Сюда. Быстро...

Я сделал шаг в сторону, и сразу последовал толчок в спину. Дверь за спиной закрылась, в замке с железным скрипом повернулся ключ.

И я понял, что влип в нехорошую историю...

* * *

Я не мог ошибиться – полковник Воронец громко сказал, что меня поместят в одиночную камеру. И переглядывание конвоиров стало понятным. Это была камера на четверых, и три места уже были заняты. На нижней «шконке» рядом друг с другом сидели два кавказца; третий, весь из себя «расписной», килограммов на сто пятьдесят весом, причем шестьдесят процентов этого веса принадлежало животу, сидел напротив один, с удобством развалив свое расплывшееся тело. Обсуждая ситуацию, мы с генералом Лукьяновым, к сожалению, не предусмотрели такого варианта, что убрать меня постараются прямо здесь, в камере СИЗО. К этому, похоже, все и шло. Именно поэтому у меня не забрали брючный ремень – чтобы было на чем повесить.

Значит, работа в «автономке» уже началась.

– Где мое место? – спросил я скромно, заранее предвидя ответ.

«Катить» на меня, как я догадался, будут сразу, чтобы проверить готовность к сопротивлению. Хотя что ее проверять? Они и так должны понимать, что я не буду агнцем для заклания.

– В «параше»... – категорично сказал «расписной» именно то, что я ожидал услышать.

Началось. «Наезжают»...

– Спасибо, но я там не помещусь.

Я оглянулся на стоящую в углу парашу, поморщился, посмотрел на необжитую пока верхнюю «шконку», и не наклоняясь, чтобы не подставить себя под неожиданный удар, снял сапоги и легко запрыгнул на свободное место, используя сами шконки как гимнастические параллельные брусья. При этом старался не буравить взглядом своих сокамерников. Нежелание смотреть в глаза уже, как правило, показывает, что человек стушевался. Пусть думают так. Пусть будут в себе уверены.

Я поправил под головой подушку и закрыл глаза, лежа на спине. Я хорошо знал, что в этом положении я никогда не смогу уснуть. Для меня это поза бодрствования, а сплю я обычно или на боку, или лицом вниз, положив руки под голову. В камере я их даже не поднял. Вообще-то поднятые руки – это готовность нанести удар. Но если они не подняты, то легче провести защиту. Мне не хотелось начинать первым, чтобы избежать новых обвинений, и поэтому я предпочел держать руки в защитном положении.

Кавказцы тем временем разговаривали между собой, словно меня здесь и не было. К сожалению, я так и не удосужился выучить хоть какой-то из языков народов Кавказа, да и смысла в этом не было, потому что народов там много, и языков тоже много. Выучишь один, а он может и не пригодиться. Все же выучить невозможно, для этого пришлось бы службу бросать. И потому я не мог разобрать ни слова из их гортанной речи и предположить не мог, что они обсуждают. Но слово «валар» прозвучало несколько раз, и потому я имел полное право предположить, что обсуждается вопрос о том, как меня будут убивать. Чтобы не затягивать ожидание и самому от него не «перегореть», не устать, я решил сделать маленькую провокацию и стал потихоньку посапывать. Не храпеть, потому что бандиты могут знать, что в спецназе не держат храпящих, – но тихо, едва слышно сопеть, как сопит сладко спящий человек.

Разговор внизу прекратился на какой-то фразе, оставшейся для меня непонятной. Некоторое время длилось молчание, словно меня боялись разбудить. Потом едва слышно прозвучала команда. Отдал ее «расписной» толстяк, который был, видимо, здесь авторитетом. Заскрипела нижняя «шконка». Кто-то встал, а может быть, и двое поднялись сразу. Я мысленно приготовился, прогнал все их движения перед своим внутренним взором, подготовил тело к действию и резко открыл глаза.

Против меня стоял, глядя с решительной и радостной злобой, один из более молодых заключенных, обладатель носа, который выглядывает из-за угла на три метра раньше хозяина. В поднятой и слегка дрожащей от нетерпения руке была зажата опасная бритва. Страшное оружие, но с существенным недостатком – этой бритвой можно наносить только режущие удары. Впрочем, и эти удары могут быть смертельными. Носатый собирался, видимо, перерезать мне глотку. Однако мой готовый к схватке организм среагировал сразу – и сразу правильно, не тратя драгоценные секунды на оценку положения и выбор средств самозащиты. Резким напряжением мышц я совершил толчок лопатками и пятками. Кто ни разу не видел, как это делается, тот может не поверить, что от такого толчка человек в состоянии взлететь сантиметров на тридцать над поверхностью. Хорошо, что «шконка» была не пружинная. Вместо пружин, из которых легко сделать оружие, здесь использовались простые доски, на которые и укладывали жесткий матрац. От такой поверхности отталкиваться было несложно. Я подлетел и развернулся в воздухе, одновременно нанося удар коленом в область виска. Рука с бритвой не успела опуститься. Парень рухнул между «шконками».

В такой ситуации ни в коем случае нельзя было терять инициативу. Два других противника еще только соображали, что им предпринять, и неловко поднимались, подставляясь под удар. Их план нарушился, а запасного они не имели, и потому слегка растерялись. Воспользоваться этим было просто необходимо. Затылок «расписного» неуклюже подставлялся под мой локоть. Сделать круговое движение для набора скорости и мощи удара недолго. И локоть опустился точно на темечко, возвращая толстяка в полулежачее положение, в котором он меня здесь, в камере, и принял. Разница была только в том, что раньше он полулежал на «шконке», а теперь – на полу.

После удара локтем тело мое осталось в развернутом состоянии. Я только слегка повернул голову, чтобы видеть третьего, и бил, по сути дела, возвращая тело в нормальное положение из разворота, то есть добавляя к удару дополнительно массу тела. Противник упал, споткнувшись о «расписного». Но последний уже оправился от полученного удовольствия, умудрился ухватить оброненную подельником бритву и встал с ней на четвереньки, намереваясь выпрямиться. Моя задача была ясной – не позволить ему это сделать.

Хорошо, что камера такая высокая. Я смог не только встать на верхней «шконке» в полный рост, но и достаточно высоко подпрыгнуть, добавляя к наносимому удару ускорение свободного падения. А оно, как известно, усиливается с величиной расстояния. Я подпрыгнул, опускаясь ногами вниз между двумя рядами «шконок» на спину «расписному», подогнул при подпрыгивании ноги и «выстрелил» только одной ногой, нанеся удар пяткой точно в позвоночник между лопатками. В этом случае удар принимает не только позвоночник, но и сердце, и солнечное сплетение, и легкие. Все удары в верхнюю часть позвоночника распределяются по многим органам.

– Здравствуйте, я ваша Смерть! – все же сказал я, хотя и без того было ясно, что шансов уцелеть у кавказцев мало.

«Расписной» удара не выдержал. Я понял это по хрусту, вылетевшему из-под моей пятки. Ожиревший организм постоянно перегружал кости и суставы, и они уже основательно износились. Даже при поверхностном взгляде, когда я встал на обе ноги рядом с «расписным», было заметно, что, по крайней мере, два позвонка провалились слишком глубоко, чтобы с такой травмой можно было жить... Я не обманул их, когда представлялся. А хруст означал, что произошел не только перелом позвоночника, но и, скорее всего, разрыв тела спинного мозга. Можно было только выразить соболезнование тем, кто будет нести в гробу его нелегкое тело.

Все эти мысли пронеслись в голове за долю секунды. Именно пронеслись, не задерживаясь ни на секунду, потому что за спиной у меня находился тот, кто получил удар перед «расписным» и не «отключился», как я видел. Следовало ожидать атаки со спины, а это всегда бывает неприятно, если противник хоть что-то смыслит в самообороне. И я для страховки и осмысления ситуации не глядя нанес прямой удар ногой за спину, с отклонением корпуса вперед. Каратисты зовут этот удар обратным мае-гери, но я вообще сам каратистской терминологией никогда не интересовался, и солдатам не рекомендовал изучать отдельные удары, потому что все они, на мой взгляд, должны наноситься только исходя из ситуации. В данном случае я ситуацию не видел, и попытался компенсировать временную потерю контроля. Оказалось, что это было излишне. Последний противник не собирался драться один на один – это было для него слишком опасно – и начал обеими руками колотить в дверь:

– Спасите! Убивают!

Поскольку он попал сюда, то наверняка сам кого-то или убивал, или грабил. Теперь ситуация повернулась для него в обратную сторону. Но я жалеть его не собирался. До парня было три с половиной шага. Мне хватило разбега для высокого прыжка, чтобы опять же ударить коленом в позвоночник. В этом прыжке я мог бы достать и до затылка, но необходимости не видел. Да и удар в позвоночник часто имеет более серьезные последствия, чем обычное сотрясение мозга. Что и произошло. Парень согнулся пополам, но в обратную сторону. Здесь тоже можно было смело гарантировать перелом позвоночника. Если и останется каким-то чудом в живых, то свои недолгие оставшиеся дни проведет в лежачем положении. Но думать ему следовало раньше.

Я резко обернулся, не слыша, но чувствуя за спиной какое-то изменение ситуации. При первом беглом взгляде мне показалось, что вроде бы ничего не изменилось. «Расписной» или уже простился с этим светом, или намеревался сделать это, находясь в глубокой коме. Первый, что лез на меня с бритвой, получив удар коленом в висок, а потом, при падении навзничь, кажется, еще и ударился затылком об острый угол «шконки», в себя еще не пришел. Его неимоверных размеров нос отчего-то кровоточил, хотя по нему я не бил. Наверное, давление у парня неважное. Но он был жив, как показывало дыхание. И ладно, пусть живет и знает, что вырвался из лап Смерти. Пусть хвастается этим. Я не всегда бываю кровожадным.

Бритва...

Бритвы не было на месте, хотя я хорошо видел, как «расписной» ее уронил. Впрочем, она тут же нашлась – зажата между пальцами и ладонью носатого. Значит, он в сознании, значит, он ждет момента, чтобы после первой неудачной попытки все-таки добраться до моего горла и с опозданием сделать то, что не сумел сделать сразу. Стимул у него был весомым. Теперь делить на троих пятьдесят тысяч баксов за отрезанную голову не было необходимости.

Я вздохнул и, пользуясь тем, что нахожусь в двух с лишним метрах от вооруженного бандита, к тому же лежащего, привалившись спиной к стенке между «шконками», рискнул и наклонился, чтобы надеть сапоги. Я подставлялся, готовый встретить атаку. Но носатый бандит атаковать не собирался. Он намеревался ждать момента, когда я совсем расслаблюсь, и сам предложу ему свое горло для незамысловатой хирургической операции. Значит, еще и трус ко всему прочему. Но это его проблемы. Я же свои проблемы решаю сам. Обулся и дал пинка под основание его великолепного носа. Я знаю, какая боль возникает от такого удара. Бандит взвыл и попытался двумя руками прикрыть лицо, но в руке у него была зажата бритва, и он сразу располосовал себе лицо сверху донизу. И хорошо, что сделал это сам.

Я намеревался было нанести второй удар, теперь пяткой в лоб, чтобы отключить его, но тут заскрипел замок в двери, она торопливо распахнулась и вошли два давешних охранника.

– Кого опять убивают? – лениво спросил первый, широко позевывая пастью с гнилыми зубами. Вообще-то такую пасть лучше держать закрытой даже в СИЗО. А то появляется желание закрыть ее кулаком. Но я сдержался. Я умею себя вовремя останавливать.

Второй, видимо, уже понял, что произошло совсем не то, что должно произойти, и молча смотрел на меня.

– Вон с тем носатым осторожнее, – сказал я. – У него бритва в руках.

– А его-то кто располосовал, если бритва у него? – поинтересовался второй охранник.

– Сам себя и располосовал. Я эту бритву в руки не брал. Можете отпечатки проверить. Смотрите, чтобы он вас не располосовал.

Я соблюдал вежливость и разговаривал строго на «вы».

– Похоже, мы «попали»... – чуть не плача сказал первый, что совсем не вязалось с его манерой обращения со мной. Забирая бритву у носатого и рассматривая рану на его лице, он убедился, что она была глубокой, до кости.

Двум другим помощь, кажется, уже не требовалась.

– Что, теперь и заплатить некому, и со службы погонят? – спросил я.

Глава шестая

Когда все закончилось и я остался в камере один, меня перевели в другую. Логики я не понял, но она, логика, всегда кончается там, где пытаются заработать «вертухаи». А когда это у них срывается, они приходят в недоумение. Хотя голову полностью тоже не теряют и о своей безопасности думают.

Так, уже в новой камере, рассчитанной на двоих, но не занятой соседом, перед тем как закрыть дверь, «вертухай» с гнилой пастью предупредил меня:

– Тебе, капитан, нужно обвинение в двойном убийстве?

– Оставьте его себе.

– Тогда забудь, что там произошло, и помни, что тебя сразу в эту камеру доставили. Завтра на допросе не заикнись. Иначе одиночка для тебя кончится и попадешь в общую камеру, где сидят одни «чурки». Против тридцати рыл ты уже ничего сделать не сможешь. С бритвой или без бритвы. А они уже просили, чтобы тебя в общую камеру поместили. Уловил, капитан?

– Уловил. А как за трупы отчитываться будете?

– Это не твое дело. Мало ли что «чурки» друг с другом не поделили... Ты свое помни: ты в камере спал. А в девять ноль-ноль тебе на допрос. Проснись и умыться не забудь. Умывальник у тебя персональный, и параша тоже. Соблюдай гигиену.

– Вы тоже, – прозрачно намекнул я на то, что зубы чистить все же иногда полезно.

– Ты о чем?

– Не забывайте, что я из камеры не выходил...

Это, в общем-то, было в моих интересах, и возражать против такого проявления глобального гуманизма я не мог. Оказывается, гуманисты даже в СИЗО работают. Скоро здесь, наверное, возьмут в штат и правозащитников. Конечно, как я понимаю, все правозащитники будут защищать только кавказцев. Так уж у нас повелось и такие установки идут сверху. Но мы сами из себя левозащитников сделаем. Левозащитник – это, как я понимаю, не тот, который налево ходит, а тот, кто левой стороной груди, сердцем то есть, ситуацию ощущает... С этими мыслями я уснул, сразу успокоившись после недавнего происшествия в первой камере, где я, оказывается, и не был. Опасения, что я не услышу, как кто-то ко мне входит, у меня не возникло. Замок был слишком «музыкальным», смазкой для него в СИЗО, как я думаю, пользоваться не научились. Можно было спать спокойно...

* * *

Проснулся я, естественно, задолго до назначенного часа, успел умыться и посидеть в раздумье, слушая, как шумят где-то заключенные, как звякают ключи в загребущих лапах «вертухаев», как грохают по металлическому настилу башмаки, лишенные шнурков. Где-то, кажется, повели заключенных на прогулку. Именно так я понял ситуацию со множественным одновременным совмещением голосов. Потом голоса стали более возбужденными, кто-то что-то даже выкрикивал. И уже отчетливо стали различимы гортанные голоса и нерусская речь. Я понял, что заключенным стало известно, что в какой-то камере произошла резня. Никто в природе не знает, как работает «тюремное радио», но оно всегда работает быстро и четко, и вести по местам заключения распространяются очень быстро. Скорее всего, сами «вертухаи» их и разносят. Но я принципиально не хотел вникать в эти тонкости, потому что никоим образом не намеревался посвятить свою жизнь разглядыванию «неба в клеткочку». Примета нехорошая. А я, как всякий человек, часто встречавшийся со смертью, более того, как человек, который встречается с ней чаще других благодаря своей фамилии, в приметы верю.

Мне прогулку не обещали. Я где-то слышал, что на прогулки начинают выводить только после того, как в судебном порядке оформят арест. Но точно я этого не знал. Однако никто мне про прогулку словом не обмолвился, значит, выпускать меня за пределы камеры намеревались только для проведения допроса. И я пока развлекался прослушиванием всего того, что творилось за увесистой дверью моей камеры. Как ни странно, создавалось впечатление, что я нахожусь не в Москве, а где-то в СИЗО одной из кавказских республик. Слишком уж часто слышалась непонятная мне речь. И впечатление складывалось такое, что «вертухаи» здесь отъявленные полиглоты и знают, кроме родной речи, «фени» и естественных для них матюков, все языки народов бывшего СССР.

Утренняя кормежка приехала на скрипящей тележке. Не успев еще оголодать после домашней еды я, как человек, в пище неприхотливый, мог бы от этой баланды и отказаться, но я не стал. Баланду под присмотром конвоира выдавали не кавказцы, а таджики. Они вообще по природе своей любят пристраиваться поварами, это еще по армии известно. Пристроились и здесь. От кавказцев, опасаясь подвоха, я бы, может, баланду и не принял. Но едва я успел справиться с тарелкой то ли каши, то ли супа, как дверной замок подал голос. За мной пришли. Судя по всему, пора было на допрос...

* * *

– Что там у вас сегодня ночью произошло? – спросил полковник Воронец.

– У меня? – Я был искренне удивлен. – У меня ничего не произошло. А что у меня должно было произойти?

– Не у тебя, а на вашем этаже. Что, шума не слышал?

– Сквозь сон голоса какие-то доносились... – вяло заметил я. – Но я устал и спал крепко. Кстати, мне сегодня нужно бы в госпиталь на осмотр съездить. Меня, что, сегодня еще не отпустят? Если отпустят, то лучше с утра.

Воронец долго смотрел на меня своим тяжелым придавливающим и сильно возмущенным взглядом. Потом вздохнул с вселенским сожалением и сказал:

– Значит, плохо ты в одиночке думал. Не решил еще содействовать следствию? Срок в два раза себе сократил бы...

В ответ я вздохнул не менее впечатляюще:

– Извините, товарищ полковник, я не совсем понимаю необходимость брать на себя лишнюю ношу. Если я надеюсь быть оправданным, то с какой стати мне идти на содействие следствию? Я и так содействую: помогаю вам осознать собственную большую ошибку. Тщетность ваших честных усилий очевидна – никаких доказательств у вас нет, и быть не может, потому что меня там не было. Это мое категоричное заявление. И лучше было бы отпустить меня, скажем, под подписку о невыезде. В госпитале меня примут и место выделят. И Москву я не покину.

– Так все говорят, когда просят отпустить их «по подписке». А сами сразу же куда-нибудь на Запад – и объявляй их потом в международный розыск...

– Мне на Западе делать нечего. Просто не смогу. Там кругом дерьмом пахнет. А мне другие запахи по душе. К тому же я прекрасно понимаю, что в России с ее обычным беспорядком спрятаться гораздо легче. Но я и в России прятаться не собираюсь. Если бы я чувствовал за собой вину, то просто не дал бы себя задержать. Это было несложно сделать. Но я вины своей не чувствую и не признаю, и знаю, что у вас нет доказательств против меня.

– Насчет доказательств ты сильно поторопился. Экспертиза видеозаписи показала номер твоей машины. Эксперты у нас сильные и работают оперативно. За пару часов выдали результат. А это уже серьезная улика, которую ни один суд не сможет проигнорировать. Может быть, кто-то ездит на твоем «Тигуане» по доверенности? Кто? Скажи. Будем искать. Для тебя это возможность снять вину с себя.

– Я, конечно, в отличие от вас, товарищ полковник, мало знаком с технологией судебно-медицинской экспертизы. Но сталкиваться с ней тоже приходилось. Нормальная экспертиза не делается за пару часов. Такая экспертиза у меня лично не вызывает доверия. За это время невозможно разложить изображение по пикселям. Они, я думаю, все делали только визуально и предположительно. И я имею право потребовать независимой экспертизы, – опять вздохнул я. – Никто на моей машине не ездит, только я один. И доверенность я никому не выписывал. Провалов в памяти у меня нет, несмотря на тяжелое ранение в голову, в результате чего меня намереваются отправить на инвалидность. И...

Не дав мне договорить, Воронец нажал на кнопку звонка, вызывая конвоиров. Парочка моих «персональных» вертухаев тут же вошла, если не сказать, ворвалась в кабинет. Позы у того и другого были такие, будто они прямо сейчас готовы меня скрутить и избить. Но до этого дело еще не дошло. Пока не дошло...

– Передайте, чтобы готовили машину. В суд поедем, оформлять арест. Минут, наверное, через тридцать. Будьте готовы.

Быстро же Воронец собрался!

«Вертухаи» вышли.

– Товарищ полковник, а вы, случаем, в Интернет не заглядывали вчера вечером или сегодня утром? – спросил я откровенно примирительным голосом, словно приглашал его на добросердечную беседу. Старший следователь посмотрел на меня внимательно, потом снял очки, словно они мешали ему говорить.

– Заглядывал. Кто-то болтливый попался, сообщил о твоем задержании. А вообще народ тебя сильно поддерживает. Кажется, националисты даже какую-то акцию хотят провести. Ты не из их числа?

– Если вы какую-то организацию имеете в виду, я не из их числа. А о проведении акции говорили еще до моего задержания. Только на националисты, а автомобилисты. Простые, рядовые, которым беспредел на дорогах и вне дорог надоел. Если человек желает жить спокойно и требует, чтобы власть за налоги, которые дерет с человека, обеспечила ему нормальную жизнь без пришлых ухарей, вы его сразу в националисты записываете. Я много деревень знаю, где разные люди живут. И русские, и кавказцы, и татары, и цыгане... И даже знаю деревню, где обосновался негр, который женился на русской девке и уже ведро детей наклепал. И везде, где пришлые свои порядки не устанавливают, – спокойно и хорошо. Никому они не мешают. А когда начинают мешать, это вызывает естественный протест. Не националистический, а человеческий, бытовой даже. Вот такой же протест имел место и на МКАДе. Судя по кадрам видеозаписи, там была самозащита. Кстати, я езжу с оружием, и мог бы его применить, защищаясь против четверых. Тем более что официально я нахожусь на излечении в госпитале. Больной то есть человек. Еще одно доказательство в мою пользу. А в целом я не вижу в том эксцессе ничего криминального.

– Эксцесс и был бы классифицирован как бытовая драка, то есть простое хулиганство, если бы не убийство. Есть труп – есть убийство. Если бы ты сознался, мы постарались бы даже не инкриминировать тебе превышение мер самообороны. Несчастный случай, и все. Ты подумай...

– Товарищ полковник... – протянул я с укором. – Я бы подумал, если бы там действительно был я. Но при настоящем положении вещей мне даже рассуждать не о чем. Я не хочу брать на себя даже минимальный груз чьей-то вины. Здесь я буду категоричен. И имею к тому, скажу честно, веские причины. Объяснить?

– Объясни.

– Меня намереваются отправить на инвалидность по ранению. До сих пор я еще нахожусь на службе и остаюсь у командования на хорошем счету. В случае судимости, пусть даже с минимальным сроком, пусть даже с условным, меня вынуждены будут уволить из армии. На инвалидность это, естественно, не повлияет. Инвалид, как я понимаю, перед законом несет точно такую же ответственность, как и полностью здоровый капитан спецназа ГРУ. Но вот пенсия будет ниже раза в три, если не больше. Сейчас я могу надеяться на «боевые» доплаты. В случае увольнения меня из армии до того, как я официально пройду комиссию в госпитале, я буду лишен и «боевых» выплат, и многих льгот участника боевых действий, и вообще окажусь чуть ли не бомжем, потому что сейчас занимаю служебную квартиру в двухквартирном доме в военном городке, и собственной жилплощади не имею. Как участник боевых действий и военный инвалид, я могу рассчитывать на получение жилплощади. Как уголовник – буду лишен всех заслуженных прав. Как вы считаете, должен я поддаться на ваши уговоры и взять на себя чужую вину, чтобы облегчить жизнь следствию? Но что тогда будет с моей дальнейшей жизнью? Понимаете мои мотивы?

– Мотивы весомые, – не мог не согласиться старший следователь. – Но они не могут служить оправданием и доказательством твоей, капитан, невиновности. Это не контраргумент против обвинения. К сожалению, на видеозаписи ты везде стоишь спиной к камере. И именно поэтому я так долго с тобой разговариваю. Повернись ты хоть на секунду вполоборота, и все разговоры прекратились бы. Тем не менее у меня нет сомнений, что это именно ты. Когда тебя задерживали – не знаю, заметил ты или нет, – но я внимательно рассматривал тебя издали. Узнать пытался. Со спины, сбоку... И узнал. Движения твои...

– Это не доказательство.

– В отдельных случаях закон разрешает выносить суду решения по совокупности косвенных доказательств. Боюсь, что в данной ситуации нам придется именно так и составлять обвинительное заключение. Хотя это дополнительная морока. Но я понял твои аргументы и, к сожалению, должен согласиться, что у тебя есть причина до последнего цепляться за возможность оправдаться. И больше уговаривать не буду.

Дверь после короткого стука открылась. Вошел человек в штатском.

– Все готово.

– Веди, – распорядился Воронец.

Далеко меня, впрочем, не увели. Конвоиров за дверью не было и на меня даже наручники не надели. Просто повели по коридору. Человек в штатском поддерживал под локоть с одной стороны, полковник Воронец – с другой. Свернули в кабинет через три двери. Я сразу определил, для чего предназначено большое окно в стене, закрытое зеркальной пленкой. С той стороны меня видеть могли, а я их отсюда – нет. В кабинете уже стояли пять человек примерно одного со мной роста, но все они были чернявые, а я светло-русый. Похожи мы были мало. Но они стояли в шеренге, в середину которой поставили и меня. Что такое опознание, я понимал хорошо. Как понимал и то, что людей для опознания следует выбирать хотя бы слегка похожих на подозреваемого, иначе оно превращается в подтасовку фактов. Но, кроме меня, такое положение вещей никого не заботило. Через пару минут у Воронца зазвонил «мобильник». Он вытащил трубку, приложил к уху и сказал:

– Протокол мне срочно подготовь. Пойдем, Смертин...

На сей раз он один повел меня по коридору. Я бы сказал, что он рисковый человек, но мне почему-то показалось, что это провокация, потому что я успел заметить при выходе из двери кабинета, как с одной и с другой стороны коридора шарахнулись в сторону лестницы «вертухаи». Воронцу очень хотелось, чтобы я ударил его, а потом попытался бежать. Значит, он не слишком уверен в своих доказательствах. И я повел себя спокойно, прошел за старшим следователем в кабинет, где мы с Воронцом беседовали до этого.

– Тебя опознал тот из пострадавших, который убежал от драки.

– Он бежал, не оглядываясь. Камера, если помните, захватила момент его бегства. Бегать не умеет, но старался. Страх добавлял сил.

– Да, парнишка в штаны наложил, – согласился Воронец. – Бежал, не глядя по сторонам, потому и попал под машину. Его на опознание на носилках принесли. Но он видел тебя до того, как начал убегать. И однозначно опознал.

– Он опознал человека с откровенно славянской внешностью среди других людей, на славян мало похожих. Разве что на южных славян... Вот и все. Кстати, адвоката мне дадут?

– Адвокат ждет в суде. Он ознакомится с материалами на ходу.

– Я смогу потом нанять себе хорошего адвоката?

– Хоть целый эскадрон, если денег хватит.

В дверь постучали так же коротко, как в первый раз, и вошел тот же человек в гражданском. Молча положил на стол перед старшим следователем, как я догадался, протокол моего опознания, подписанный свидетелями, которых я не видел, и теми, кто стоял рядом со мной. Воронец кивнул, отпуская человека в штатском. Тот сразу вышел.

– Я тебя больше не уговариваю, но это серьезная улика, и она произведет впечатление на суд. Опознание всегда считается серьезным фактором, хотя и тоже косвенным.

– Любой адвокат докажет очевидную подтасовку фактов. Это не улика, а так... И суд присяжных не посчитает это уликой.

– Ты хочешь просить, чтобы тебя судили присяжные?

– Я имею на это право? Если, конечно, дело до суда дойдет. Я вообще-то считаю, что обвинение развалится по всем пунктам.

– Конечно, ты можешь попросить судить тебя и судом присяжных... – согласился старший следователь по особо важным делам.

– Тогда буду просить. Во всех судах, связанных с национальным вопросом, присяжные, как правило, становятся на сторону обвиняемого. Если, конечно, нет категоричных доказательств. А у вас, товарищ полковник, их нет. Я рекомендую вам не портить себе репутацию и отпустить меня сразу. Так будет легче и вам, и мне.

Я высказал предложение, надеясь, что полковник ему не последует. Иначе он может сорвать мне всю операцию. И, судя по его ухмылке, мои надежды имели под собой основания. Отпускать меня – значит обрывать единственную нить, закрывать единственное направление следствия.

В дверь опять постучали.

– Войдите, – сердито крикнул старший следователь.

За порог одновременно шагнули «вертухаи», чуть не толкая друг друга. Отчего-то запыхались. Тяжелые ребята, на третий этаж им подняться трудно. Да еще, наверное, торопились.

– Машина внизу. Товарищ полковник, у нас смена кончилась. Мы и так на развод не пошли. Внизу новые конвоиры. Позвать их сюда?

– Ведите задержанного в машину и можете быть свободны.

* * *

Только вплотную столкнувшись с оформлением ареста, я понял, сколько стоит беспристрастность суда. Назначенному адвокату дали полчаса, чтобы ознакомиться с материалами моего «дела», и ни минуты на то, чтобы переговорить со мной. С материалами дела, к моему удивлению, он ознакомился уже через пять минут и заявил, что готов к заседанию. Судья, нервная, задерганная женщина, тоже меня удивила. Она задала только один вопрос, да и тот не мне, а старшему следователю Воронцу:

– Он свою вину признал?

– Нет, ваша честь, – доложил полковник. – Утверждает, что это был не он.

Судья брезгливо вытянула увесистую нижнюю губу, но на меня даже не посмотрела. И быстро подписала все бумаги, подтверждающие мой переход в новое социальное качество – из задержанного меня «переаттестовали» в арестованного. Адвокат ничего возразить по этому поводу не пожелал и даже для приличия не выдвинул требования отпустить меня под залог. Впрочем, денег для этого у меня все равно не было, а если бы и были, платить бы я не стал. Такой вопрос в любом случае не может решаться с наскока. Судья пару дней подумает, потом несколько дней будет советоваться то ли с самим собой, то ли со своим руководством и следователем, и только потом примет неизвестно какое решение, скорее всего, не в мою пользу. А я надеялся, что через пару дней стараниями команды генерала Лукьянова уже буду на свободе и приступлю к дальнейшим действиям с естественным и обычным своим представлением: «Здравствуйте, я ваша Смерть!..»

Но до этого еще следовало дожить.

Новые конвоиры внешне мало чем отличались от первых. Разве что смотрели на меня более равнодушно, потому что не имели изначальной материальной заинтересованности в «добывании» моей головы. Или их еще не успели купить, или еще не пытались.

В автозаке меня, как и полагается, посадили в клетку. Один из конвоиров сел в кабину, второй устроился рядом со мной, но по другую сторону решетки. Машина тронулась в обратном направлении. Я спросил «вертухая», голосом показывая свое равнодушие:

– Не слышно, что там ночью произошло? Порезали кого-то, говорят?

«Вертухай» оказался разговорчивым. Говорил лениво и вдумчиво, рассуждая.

– Чурки между собой что-то не поделили. Парень молодой, молодец, двоих грохнул. Он даг, они чичеры. Соперничают. Они на него с бритвой, он их голыми руками... Но его самого на «зоне» тоже придавят. «Законников» трогать нельзя. Он «законнику» позвоночник искорежил. И второму тоже... Позвоночник... Каратист какой-то. Только на зоне никакое карате не поможет. Там из-за угла табуреткой по голове дадут, и все. Сначала «опустят» хором, потом повесят и скажут, что сам повесился. Обычное дело. Хотя, как сказать... На зонах дагов много. Могут и поддержать его. Даги с чичерами всегда соперничают.

Такая интерпретация событий меня устраивала. Только я одного не понял, как же ночным «вертухаям» удалось уговорить носатого все взять на себя? Хотя это, в принципе, представить несложно. Они же готовили убийство капитана спецназа ГРУ. Во-первых, попытка убийства – это тоже дело подсудное. Во-вторых, признавшись в попытке убийства, пришлось бы и «вертухаев» сдать. А это грозило возможностью прожить только до их следующей смены. В-третьих, признание того, что один капитан спецназа, не имеющий при себе не только оружия, но и средств защиты, уложил их всех троих – двоих в могилу, одного на больничную койку на всю оставшуюся жизнь, – сильно уязвляло гордость горца. Носатому – если он еще остался носатым – гораздо проще признать, что он победил двоих, пусть даже «вора в законе», чем то, что был избит вместе с двумя кавказцами одним капитаном спецназа ГРУ. Это свойство менталитета всех жителей гор.

Вопрос, скорее всего, разрешился, и в этой ситуации неприятностей со стороны закона мне ждать не стоило. С другой стороны, у юристов генерала Лукьянова уже, наверное, готов полный пакет документов, с помощью которого меня вытащат из СИЗО. Остается только ждать, проводя время в беседах со старшим следователем по особо важным делам Воронцом. Он вовсе не такой неприятный человек, как мне показалось изначально. С ним можно говорить...

Однако Воронец мои надежды оправдать не спешил. Если в суд он ехал позади автозака на той самой «Газели», на которой приезжал в деревню, то в СИЗО «Газель» уже не поехала. Я, конечно, не сильно расстроился из-за того, что у полковника, скорее всего, в производстве не только одно мое дело. Именно так обычно и бывает, и ему предстоит сегодня заниматься еще и другими вопросами, каждый из которых для кого-то конкретно не менее важен, чем мой вопрос для меня. И пусть занимается. Мне спешить пока некуда. До комиссии в госпитале время еще осталось.

Меня отвели в мою одиночную камеру. Насколько я знал, таких в СИЗО было всего несколько штук. Даже достаточно известных арестованных держали как минимум на пару с кем-то другим. Того же полковника Квачкова, когда обвиняли его в попытке покушения на Чубайса, поместили к отставному олигарху Ходорковскому. За что меня так «уважили», я не знал, но одиночную камеру, как более безопасную, обещал мне еще генерал Лукьянов. Видимо, у Николая Владимировича были рычаги давления на следствие, и он сумел настоять на своем. Конечно, давление начальства – дело обычное, но начальство, как известно, давит на начальство, а рядовые исполнители делают все по-своему. И потому меня изначально впихнули в камеру к трем кавказцам. На смерть отправили. Думаю, готовы были отвечать за свои действия. Хотя какой здесь мог быть ответ... Выгонят со службы, и всё. От умышленной «подставы» они всегда могут отбрехаться. Замок, предположим, в одиночной камере оказался сломанным. Поэтому временно сунули в другую. Хотели перевести в «одиночку», как только замок отремонтируют. Это самое простое. Но такого варианта вполне могло хватить, чтобы отвести обвинения в злом умысле и перевести его в разряд служебной халатности. Это только лишь увольнение. А если за «подставу» хорошо заплатят, то служба уже и не нужна будет. С деньгами в руках можно развернуться...

Но теперь все уже зависело не от меня, а от расторопности парней из команды генерала Лукьянова. А еще больше – от находчивости и активности тех, кто вышел на охоту за моей головой. Как только они себя обнаружат – вернее, как только начнут действовать открыто, сразу, – включится в работу команда Лукьянова, и мне придется распроститься с гостеприимством Воронца, как ни жалко расстраивать такого хорошего человека. По большому счету санкционировать мой арест с существующими доказательствами было сложно. Если бы судья не была такой примитивной, если бы она хоть чуть-чуть умела думать и имела бы мало-мальски самостоятельное мнение, она этой санкции не дала бы. И вообще найти умного и самостоятельного судью в наше нелегкое время слишком сложно. На ответственных – и не очень – местах сидят чиновники, считающие, что главные в этой жизни – они, а остальные существуют для того, чтобы их обеспечивать. И судьи в Москве – практически не судьи, а такие же чиновники, выполняющие указания сверху. Редко появляется кто-то, кто в состоянии принять собственное решение. Но таковое часто чревато последствиями для принявшего его. Чиновники же последствий не любят. Они любят комфорт. Слово, мерзкое даже по звучанию – как, на мой вкус, и само понятие. Если человек живет ради собственного удобства, положиться на него нельзя ни при каких обстоятельствах. Это уже многократно проверено опытом. Конечно, кто-то скажет, что спецназу комфорт и не нужен, спецназ приспособлен к другому – и пусть себе ползает на брюхе по грязи и снегу. Дело, однако, не в спецназе, а в принципе. Привыкнув к комфорту, человек с большим трудом с ним расстается и слишком много усилий предпринимает, чтобы все осталось по-прежнему. А это не есть хорошо – как для самого человека, так и для тех, кто имеет с ним дело...

Так, сидя в своей одиночной камере, я философствовал – и даже начал понимать, почему люди, «отмотавшие» достаточно большой срок, так любят нравоучения. Я сам многократно с такими встречался – и только теперь понял их. Они на зоне чаще всего предоставлены сами себе и, даже находясь в отрядном бараке, все равно остаются не менее одинокими, чем я здесь, в камере. И размышляют в этом одиночестве, и упиваются собственными проповедями. Потом эта привычка сказывается всю жизнь...

* * *

«Вертухаи» пришли перед обедом, когда на этаже уже слышалось повизгивание колес тележки, на которой развозили тюремную баланду. Правда, от меня эти повизгивания были еще далековато. Ко мне визитеры опять пожаловали вдвоем, но наручники приготовил только второй.

– К следователю. Пошли! – грубо скомандовал первый, шагая через порог и брезгливо отворачивая нос от параши, отчего складывалось впечатление, будто у него повреждена шея.

– А обед? – спросил я.

– Ничего с тобой, капитан, не сделается без обеда, как и с обедом без тебя. Кто-нибудь съест с голодухи. Или завтра тебе его же и привезут. И вообще, не переживай по пустякам.

Второй, краснощекий и кругломордый, оказался кошмарно веселым парнем и был готов захохотать, когда надевал на меня наручники. После этого погладил себя по животу. Он откармливал свое тело явно не тюремной баландой...

Беседа со старшим следователем по особо важным делам Воронцом обещала хоть какое-то развлечение, и потому я даже возражать не стал, и не стал возмущаться, когда меня подтолкнули к двери. В коридоре меня опять поставили лицом к стене, закрыли камеру, и только после этого, как куклу, развернули в сторону прохода. И опять подтолкнули. «Вечным двигателем», считающим, что я без него ноги переставлять не могу, опять оказался второй «вертухай». Первый лишь поигрывал ключами, словно намеревался дать мне связкой по затылку. Я на всякий случай смотрел за его тенью. Лампочек, пусть и тусклых, было много, и сами они одна за другой создавали «вертухаю» несколько теней. Таким образом, я, не оборачиваясь, имел возможность следить за его движениями. Но все обошлось. Мы благополучно дошли до перехода в административный коридор, а там и до кабинета. Он оказался пуст. Все пространство рядом с окном, забранным изнутри и снаружи мелкой сеткой-рабицей поверх стекла, занимали стол, стул по одну его сторону и привинченный к полу стул по другую сторону. Пристрастие к сетке-рабице, да еще в деревянной раме, может охрану когда-нибудь подвести. Я сам знаю офицера из нашей бригады, который помешан на тренировке пальцев и постоянно демонстрирует их силу, узлом завязывая гвоздь-«двухсотку». Одно время и я увлекся такими тренировками, и пальцы себе развил; на сетку-рабицу, правда, пока не покушался, хотя, вполне возможно, что сумел бы с ней тоже справиться. Но пока это в мои планы не входило. Я просто сел на привинченный к полу стул и стал дожидаться Воронца. «Вертухаи» вышли, но от двери, как я понял, не отошли, иначе закрыли бы ее на замок.

Ждать пришлось долго. За время ожидания я вполне успел бы пообедать. Я даже допустил, что конвоиры проявили собственную инициативу, вытащив меня из камеры раньше времени, а сам следователь как раз и ждал, когда закончится обед. Я боролся с желанием испытать свои пальцы на сетке-рабице, и пока мне это удавалось.

Наконец из коридора донеслись шаги нескольких человек. Они остановились напротив двери в кабинет, где я мучился от скуки. Послышались отдельные реплики. Я сразу выделил голос Воронца и голоса моих конвоиров. Те, что пришли со старшим следователем, молчали. А, судя по шагам, пришло двое. По мою, полагаю, душу. Не новые ли обвинения мне желают предъявить? Может быть, Воронец отыскал кого-то из свидетелей происшествия на дороге? Может быть, еще кто-то снимал? Тогда мне, возможно, и пригодится умение вырывать сетку-рабицу. Впрочем, относительно умения я явно погорячился. Если не пробовал, значит, говорить так права не имею.

Если нет новой видеозаписи, на свидетелей Воронец полагаться не может. И я буду только рад, если опознание будет проводиться так же, как в первый раз. Похож внешне – это не доказательство. Волосы примерно одного цвета, причем русые, – это тоже не доказательство. На опознании все остальные были на меня не похожи, и естественно, что убежавший от драки молодой чеченец указал на меня. Одинаковый рост тоже ничего не дает. И у меня будет возможность опротестовать такое опознание. В суде, во время получения санкции на арест, я возражений не высказал, поскольку меня никто и не спрашивал. И адвокат попался дурак дураком. Когда будет хороший адвокат, тогда я и выскажусь.

Дверь открылась. Я поднялся с места, привычный к тому, чтобы вставать, когда в комнату входит старший по званию. Первым вошел старший следователь по особо важным делам Воронец, за ним – капитан Магомедов, с которым я мельком познакомился у генерала Лукьянова; за Магомедовым появилось новое действующее лицо, и я уже по его хитрой самодовольной физиономии определил, что это и есть адвокат, о котором я только что думал. Легок на помине...

– Заждался, капитан? – спросил Воронец, усаживаясь за стол против меня.

Тут же дверь, едва успев закрыться, распахнулась, и тот «вертухай», которого я признал весельчаком, занес два стула. Видимо, для Магомедова и для адвоката.

– Мне что в камере ждать, что здесь, разницы мало, – кисло ответил я, никак не показывая, что знаком с капитаном Магомедовым.

– Я приказал привести тебя сразу после обеда, – объяснил старший следователь.

– А меня мои лучшие друзья привели за несколько минут до обеда, – посмотрел я на «вертухая», расставлявшего стулья у стены.

Тот в ответ стрельнул в меня радостным взглядом – обрадовался, что теперь есть за что приложиться к физиономии арестованного кулаком. Он еще не понимал, чему радуется...

– Так ты даже не пообедал?

– Ничего страшного. Мне обещали этот самый обед завтра доставить.

Я снова посмотрел на «вертухая». Он веселился все сильнее. Дурак. Я даже с наручниками на руках их обоих так отделаю, что ни того, ни другого жены не признают.

– Думаю, им придется самим твой обед съесть, поскольку у нас появились новые данные, которые, кажется, снимают с тебя вину.

Очередной взгляд на «вертухая» показал, что улыбаться он перестал, а во взгляде даже мелькнула растерянность. Огорчился мужик, что его намерениям не дано осуществиться. Да ладно, может не переживать. Не я, так другой добрый человек найдется. Такая физиономия от рождения до смерти мечтает о встрече с увесистым кирпичом.

– Оцените, товарищ полковник, мое поведение, – сказал я лениво. – Оно косвенно тоже служит доказательством моей невиновности. Я ведь даже не спрашиваю, какие данные появились. Понимаете, почему?

– Почему?

– Потому что я ждал появления таких данных. В моем понимании справедливости, они должны были прийти со стороны, даже без моего активного участия. Что-то должно было открыться в ходе следствия, что поставит все на свои места. Возможно, настоящий преступник найдется, возможно, еще что-то... Но я был уверен, и потому не сильно волновался.

– Ладно. Это все разговоры. А пока... Вот, познакомься. Капитан Магомедов представляет откуда-то появившийся «Комитет взаимопомощи участников локальных военных конфликтов». Я про такой комитет не слышал, но запросил данные из «Госреестра»; оказывается, он только-только зарегистрирован. И ты, наверное, первый их клиент.

– Первый, – с мрачной от природы улыбкой согласился Магомедов. – Надеюсь, что не последний...

– Я очень счастлив, – согласился я. – Тем более что в госпиталь сегодня я уже опоздал.

– Кстати, Комитет предоставил тебе своего адвоката. Тебе придется с ним плотно поработать, поскольку ты все равно остаешься главным подозреваемым. Твой адвокат начал свою деятельность с исследования твоих передвижений в день совершения преступления. И оказалось, что в момент убийства ты был еще в госпитале, что подтверждают данные с ленты энцефалограммы. Аппарат регистрирует время автоматически. В госпитале подтвердили, что время было проставлено аппаратом. Таким образом, у тебя, капитан, появилось почти стопроцентное алиби. Лишь я один в это алиби не верю, потому что все вы в ГРУ слишком умные, чтобы просто так подставиться. Но, думаю, мои аргументы не сумеют убедить судью. Сейчас едем в суд. Я сам выступаю с ходатайством заменить тебе арест на подписку о невыезде. Он распространяется также на Московскую область, поскольку ты в настоящее время проживаешь в деревне и не имеешь своей жилплощади в столице. Тебя такое положение вещей устроит?

– Отчасти, – согласился я. – Устроит на первое время. Относительно компенсации за моральный вред я поговорю с адвокатом. Что он посоветует...

Я сделал легкий поклон в сторону адвоката, с которым еще и познакомиться не успел.

Старший следователь по особо важным делам, кажется, за эти слова готов был меня расстрелять. И расстрелял бы, будь мы наедине. Капитан Магомедов с адвокатом ему сильно мешали. Воронец сам сказал, что, если все получится так, как я считаю, его премии лишат. А он, похоже, из тех людей, кто за три рубля змею укусит...

* * *

Дело осталось за малым, после этого должна была начаться серьезная подготовка к моему освобождению. К сожалению, Воронец не оставлял меня наедине с капитаном Магомедовым, и мы не имели возможности обговорить варианты. Но Магомедов вел себя спокойно, и потому я тоже не суетился.

В суд поехали уже без наручников и без «вертухаев», которых полковник Воронец «сгонял» в камеру, чтобы принесли пакет с моими туалетными принадлежностями, и отпустил. По Москве «Газель» передвигалась еще хуже, чем по деревне, хотя на асфальте водитель мог бы чувствовать себя увереннее и смело рассчитывать, что машина не развалится от тряски. Тем не менее мы все же сумели доехать до того же здания суда, которое посещали утром. Уже в вестибюле нам навстречу попался адвокат, который присутствовал на утреннем заседании. Чувствуя свою значимость, он спросил, заранее надеясь на отрицательный ответ:

– Вы ко мне? Я, к сожалению, уезжаю по делам. Надо было позвонить...

Воронец что-то ответил ему на ходу и двинулся мимо. Я наградил его многозначительной улыбкой и так же равнодушно прошел мимо. На нашего адвоката местный защитник посмотрел с легким удивлением – видимо, узнал, – но тот коллегу не заметил.

Мы сразу двинулись в другой кабинет. На сей раз судьей был мужчина, который обвел всех внимательными глазами, но непонятно было, слышит он, что ему говорят, или нет, потому что на участников заседания он старался почему-то не смотреть. Но вопрос разрешился быстро. Сначала высказал свою позицию старший следователь по особо важным делам, потом несколько фраз сказал адвокат, и судья подписал постановление. Мы вышли из кабинета, в коридоре полковник Воронец дал мне подписать уже заполненный бланк подписки о невыезде и вернул документы, отобранные при задержании.

– Свободен, капитан, – сказал он, как благословил на марш-бросок до дома в деревне.

Я, впрочем, бежать не торопился. Сначала проверил документы, потом только сказал:

– Еще один важный момент. Принципиальный. Я вынужден попросить вас, товарищ полковник, вернуть мне боевое оружие, за которое я несу персональную ответственность.

– Ах, да... – Воронец стукнул себя с досадой по лбу и поморщился.

– Будем возвращаться, – сказал капитан Магомедов. – Только лучше будет, если на нашей машине.

Я эту машину уже заметил. Микроавтобус «Фольксваген Калифорния» стоял рядом с воротами СИЗО, а потом оказался рядом с нами возле здания суда.

– Почему не на «Газели»?

– У нас водитель опытнее. Быстрее доедем, – пообещал капитан.

– Быстрее можно и совсем не доехать, – проворчал полковник. – Ладно, поехали...

* * *

С возвращением оружия задержки не произошло. Мне вручили опечатанный целлофановый пакет. Я проверил и пистолет, и запасную обойму, не забыл произвести частичный разбор оружия, чтобы иметь возможность заглянуть в ствол – не стреляли ли из него, хотя после стрельбы пистолет могли почистить и внешний осмотр ничего не дал бы. Только после этой процедуры расписался в получении.

– Зачем тебе, капитан, пистолет, если ты и без пистолета – сама Смерть... – ухмыльнулся следователь. – Кстати, будь готов: тебя могут вызвать к другому следователю по поводу драки со смертельным исходом в камере СИЗО. Как тебя угораздило туда попасть?

– А как вас, товарищ полковник, угораздило меня туда послать? – парировал я.

– Я тебя туда не посылал. Меня предупредили, что за твою голову чурки обещают пятьдесят тысяч баксов. Потому я распорядился поместить тебя в одиночку. У нас нет общих камер, где бы чурки бал не правили.

– Значит, «вертухаи» так вас слушаются, – сказал я.

– Говорят, в «одиночке» замок был неисправен. Слесаря они не вызывали, сами исправляли. Только почему-то смазать после сборки забыли... Но там у тебя даже превышение мер самозащиты не просматривается. Можешь не волноваться. – Воронец только на прощание дал понять, что он не злой человек.

– А как все выплыло на свет? – поинтересовался я.

– Одного ты оставил. Его в другой камере прижали, он и раскололся. Дальше – больше. «Вертухаи» решили, что ты их сдал. Их от службы отстранили до окончания разбирательства. Теперь, думаю, отстранят полностью, вплоть до увольнения. Их тоже опасайся. Это не лучшие люди из тех, кто носит погоны.

– Я так думаю, товарищ полковник, они, если меня на улице увидят, на другую сторону перейдут. Или в обратную сторону побегут. Я догонять не буду.

– Не отягощай... – на прощание посоветовал старший следователь и пожал мне руку.

Мы вышли из здания втроем. Машина нас дожидалась.

– Что там, в камере, произошло? – спросил капитан Магомедов.

Я объяснил. Адвокат тоже внимательно слушал.

– Воронец прав, – выдал он комментарий. – У заключенных была бритва, а у вас ничего не было. Дрались голыми руками и ногами. Никакого превышения мер самозащиты. Давайте, кстати, познакомимся. Меня зовут Максим Андреевич. Фамилия моя Карпов.

Я пожал ему руку, не представляясь, поскольку он, скорее всего, знал мои анкетные данные. А я где-то слышал про него. Кажется, был какой-то судебный процесс, где предъявлялись обвинения бойцам спецназа ГРУ, и он, защищая их, процесс выиграл...

Глава седьмая

За рулем «Фольксвагена» сидел старший лейтенант «краповых», берет которого лежал рядом с сиденьем. Человеком он оказался, похоже, опытным, и на половине дороги к медицинскому центру, где нас дожидался генерал Лукьянов, сообщил:

– Уже третий поворот за нами следует черная «Ниссан Тиана». Может, раньше прилипла, но держалась вдалеке. За рулем кавказец. Рядом с ним – тоже. Пассажиров мне не видно, но сзади кто-то сидит.

– Когда от здания суда отъезжали, уже на выезде стояла какая-то «Тиана». За рулем был кавказец, – сказал я.

– Повертись по улицам, – предложил Магомедов, сидевший рядом с водителем.

Машина легко перестроилась, благо не слишком напряженное движение позволяло это сделать, и свернула вправо. «Ниссан» повторил наш маневр, хотя держался не вплотную, а через две машины. На небольшой боковой улице преследователи, кажется, уже и маскироваться перестали.

Магомедов, чему-то улыбаясь, достал пистолет, передернул затвор, досылая патрон в патронник. Я повторил его действия.

– Похоже, новые охотники за моей головой, – предположил я. – Максим Андреевич, если начнут стрелять, ложитесь на пол.

А сам придвинулся ближе к окну и открыл сдвижную форточку, чтобы не портить пулей стекло. Конечно, в критической ситуации что через стекло стрелять, что без стекла – все равно, и мое движение было скорее интуитивным, чем продуманным. Я просто хотел посмотреть на эту машину поближе, больше увидеть, а кроме того, показать преследователям, что я здесь, спровоцировать нападение, чтобы ствол ненароком не направили на того же адвоката или на капитана Магомедова. И дело здесь было не в благородстве, хотя мне не хотелось, чтобы из-за меня пострадал кто-то другой. Дело было только в том, что я мог отвечать за себя, за свое умение вести боевые действия, за умение стрелять точно и сразу на поражение. Умения остальных я просто не знал.

– Добавь «газку», – потребовал Магомедов.

– Наоборот, сбрось скорость, – поправил я, принимая на себя командование. – Пусть обгоняют. Если будут стрелять, уж пусть лучше здесь, чем на главной улице. Здесь посторонних меньше и некому лезть под шальную пулю. Оружие к бою!

Водитель послушался меня, а не Магомедова. В первую очередь это касалось оружия. Откуда-то из-под сиденья появился на свет и лег на колени водителя пистолет-пулемет «ПП-2000», из которого с одной руки было стрелять не менее удобно, чем с двух. Потом «Фольксваген» стал тормозить. Остановка спровоцирует противника – если это противник – на действия, а уж ответить на них мы не постесняемся.

– Прижимайся к бордюру, – предложил я. – Останавливайся, останавливайся, вот так...

Все произошло так, как я ожидал. «Ниссан» повел себя слишком неуверенно для просто проезжающего попутно автомобиля, и тоже заметно сбросил скорость. Однако я заметил, что с правой стороны седана опускаются стекла в дверцах. Сомнения отпали. Нас будут атаковать. И понимание этого вопроса как-то само собой вернуло голове ясность мысли и хладнокровие, которые нередко куда-то теряются в ожидании нападения. Но стоит ему начаться, как все возвращается на круги своя. Привычная боевая обстановка. Кто кого опередит, тот и выйдет победителем.

– Внимание. Будут стрелять. Максим, на пол!

Хорошо, что адвокат понимал дисциплину. Правда, он не лег на пол, а только присел, спрятавшись за сиденьями.

Мне, чтобы выстрелить на опережение, достаточно было поднять ствол пистолета только на пару сантиметров, а кисть руки на десять – доля секунды между мыслью и конечным действием. Необходимости тщательно прицеливаться, когда цель настолько близко, не было. При этом стрелять сверху вниз всегда удобнее, чем снизу вверх – помогает более широкий обзор. Микроавтобус в этом смысле был выигрышным вариантом. Дело оставалось за малым – правильно использовать этот вариант.

«Фольксваген» остановился, хотя двигатель оставался включенным и рычаг коробки переключения передач, как я заметил, стоял на первой скорости. Наш водитель оказался опытным, ему не пришлось ничего подсказывать. «Тиана» медленно пошла на обгон. И уже по тому, что при обгоне не был включен обязательный для любого маневра сигнал поворота, говорило о том, что в «Ниссане» сейчас довольно сильно волнуются. Я ждал и наблюдал, не слишком прячась и надеясь на тонировку. Уже было видно, как к открытым окнам «Тианы» поднимаются два автоматных ствола. В такой ситуации, при последующем ее разборе нельзя будет судить о том, кто начал стрелять первым, потому что бок мне прикрывала не броня боевой машины пехоты или бронетранспортера, а только легкая обшивка микроавтобуса. В целом защиты от сильной автоматной пули не было никакой. Стоило надеяться только на инерцию, которая заставляет людей стрелять в ту цель, которую они видят. Когда стреляют по машине, обычно метят не в дверцы и не в боковую обшивку, а в стекла. Если стекла тонированные, их стараются выбить в первую очередь. Правда, с такой дистанции пуля стекло не выбивает, а только пробивает, оставляя дыры и трещины. Но, когда отверстий много, стекло может вылететь большим куском, открывая обзор. Впрочем, это процесс не мгновенный, такая схватка обычно длится несколько секунд. И потому все мы в микроавтобусе пока были под защитой тонированного стекла – естественно, кроме тех, кто сидел впереди. Но до них еще предстояло добраться, а это не так просто, потому что проезжать придется мимо меня, а я умею стрелять быстро. У меня фаланги указательного пальца на правой руке работают отменно и умеют преодолевать нагрузку спускового крючка намного быстрее, чем у обычного, нетренированного человека.

Следовало ловить момент. «Ниссан» приближался не быстро, но неуклонно, стволы автоматов высовывались все более отчетливо. И я поймал момент. Буквально за долю секунды до того, как раздалась первая автоматная очередь, приближение которой я почувствовал, я поднял руку и сделал два быстрых выстрела. Автомат тоже успел дать короткую очередь, но неприцельную. Пули порвали обшивку потолка прямо над окном. А я уже посылал очередные две пули во второе окно, прямо навстречу еще одному автоматному стволу. Здесь я уже опасался меньше и стрелял наглее. Просто я хорошо знаю психологию человека в бою, под пулями. Даже самый храбрый боец, когда пуля просвистит у него над головой, пригнется. Никто, когда в его сторону стреляют, не рвется сразу ответить очередью. Любой человек сначала интуитивно постарается себя обезопасить, податься в сторону или назад, и только потом выстрелить в ответ. Здесь уже действует инстинкт, который можно победить только выучкой. А если нет выучки, если нет соответствующего опыта, инстинкты будут сильнее.

Инстинкт сработал. Автоматный ствол в задней дверце подался чуть внутрь салона, а я уже послал туда одну за другой две пули. Не знаю, попала ли в кого-то вторая, но первая попала точно. А сделать и второй выстрел точным, как первый, мне помешал водитель, который развернул руль влево и газанул, перекрывая «Ниссану» дорогу. Но если водитель седана и волновался, то это не помешало ему среагировать, и сильного столкновения не произошло. «Ниссан» только зацепил «Фольксваген» и рванул дальше, резво набирая скорость. Наш водитель все же успел взяться за оружие и послал в «Ниссан» три короткие очереди сквозь заднее стекло. Скорее всего, стрелял он в водителя, но не попал. Капитан Магомедов так и просидел со своим «макаровым», чего-то ожидая, но не имея возможности выстрелить. А «Ниссан», потеряв разбитый бампер, передний обвес, фару и правое крыло, не снижая скорости, свернул во двор, через который намеревался, видимо, выскочить на соседнюю улицу. Перед этим у машины, похоже, от пули нашего водителя открылась крышка багажника, создавая дополнительную защиту. Но эта защита была уже не нужна. Организовать преследование мы не имели возможности, поскольку у микроавтобуса при столкновении оказалась поврежденной подвеска. Переднее колесо неестественно вывернулось. Дальнейшее движение было возможно только на эвакуаторе. Капитан Магомедов стал сразу звонить генералу Лукьянову. Тот, как я понял, пообещал вызвать полицию и прислать за нами другую машину.

– Александр Викторович, – обратился ко мне Магомедов, – вам после всех событий лучше не вмешиваться еще в одно. Генерал рекомендует вам пройти вперед на три дома, до угла. Машина уже выходит. Там вас заберут. А мы будем с ментами общаться.

– Все равно я пару человек подстрелил, – пожал я плечами. – Извлекут пули, спросят, кто стрелял, – что скажете?

Водитель, полуобернувшись, показал свой пистолет-пулемет.

– У нас патроны одинаковые – «девять на девятнадцать парабеллум».

Толковый парень. Вроде бы не оборачивался, но уже успел определить, из какого пистолета я стреляю. Впрочем, «Грач» стоит на вооружении и во внутренних войсках, водитель это оружие хорошо знал и видел в салонное зеркало заднего вида, как я готовился к схватке. Но и это приятно. С такими парнями можно идти на серьезные мероприятия.

– Да, с ментами это может прокатить, – согласился я, убирая пистолет и готовясь выйти из микроавтобуса.

На улице, несколько минут назад вроде бы почти пустынной по случаю сильной жары, уже начали собираться люди. Хорошо, что они не высыпали до того, как тут начали стрелять. Впрочем, тогда у них и причины собираться не было...

* * *

Я стоял на углу, на видном месте, и держал руки скрещенными перед собой. Внешне поза вполне мирная и выдает ожидающего кого-то человека. А когда человек ждет, ему необходимо как-то себя развлекать. А как можно развлекать себя в такой обстановке? Только поглядывая по сторонам. Я и осматривался – вполне равнодушно. Давно уже, еще с первых своих уроков в спецназе, я усвоил непреложную истину – никогда не выказывать свое внимание в боевой обстановке. Демонстративное внимание – это боевая поза. А ее не рекомендуется показывать противнику. Есть противник или нет его – он может появиться. Я выглядел вполне рассеянным, тем не менее внимательно контролировал не только проезжую часть дороги, но и тротуары в оба конца. И даже, когда по тротуару проходили трое молодых кавказцев, я попробовал, как пальцы моих рук берутся за рукоятку пистолета, который я устроил спереди под брючным ремнем, прикрыв полой камуфлированной куртки. Но кавказцев на московских улицах по нынешним временам не намного меньше, чем лиц славянской и прочей внешности, и реагировать на всякого проходящего было неразумно.

Стояние на посту завершилось появлением уже знакомой мне темно-серой «Тойоты Хайлендер». Генерал Лукьянов умел ездить по Москве так, как я – по деревне, не стесняясь давить травку на газонах, и потому прибыл быстро. Причем прибыл сам, понимая, что любая другая машина затратит на дорогу вдвое больше времени, и не желая подвергать мою драгоценную жизнь дополнительным испытаниям. Дверца открылась, и я быстро взобрался на высокое сиденье легкого внедорожника.

– Очередное боевое крещение прошло успешно, – сказал Николай Владимирович, пожимая мне руку. – Но эти парни уже чересчур обнаглели. В Москве хозяйничают, как у себя в горах.

– Они давно уже здесь хозяйничают. Со времен Ельцина началось, а Лужков продолжил. Скоро, надо полагать, название города сменят. Но мне лично Москвабад не сильно нравится.

Генерал не стал задерживаться на месте и сразу тронулся дальше. Только слегка сбросил скорость, когда проезжал мимо нашего микроавтобуса. Это выглядело естественным желанием. Все машины в таком случае притормаживают, чтобы посмотреть, что случилось. Капитан Магомедов ходил вместе с водителем вокруг машины и ждал приезда ментов. Но они, известное дело, обычно даже с «сигналками» на вызов едут медленно. Вот если по своим делам, то «сигналка» им существенно помогает...

Но я слегка поторопился со своими обвинениями. Не успели мы с генералом проехать до поворота на главную дорогу, как навстречу нам вывернули две ментовские машины – и со звуковым, и со световым сигналами. Видимо, торопились, но на московских оживленных улицах торопись не торопись – это мало кого волнует. Здесь все торопятся.

– Кавказцы? – спросил меня генерал.

– Не негры – это точно, – ответил я. – За рулем кавказец был. Лица остальных не заметил, видел только руки с автоматами. Стрелял в грудь над руками. Да, у одного небритый подбородок выглядывал. Неаккуратный такой подбородок, как у президента Ирана. Могу предположить, что кавказцы. Они бриться не любят.

– Сколько всего человек нападало?

– Я видел троих вместе с водителем. Но на заднем сиденье еще кто-то был. Один или двое – сказать не могу. Эти пострелять не успели. А их, думаю, наш водитель из пистолета-пулемета «накрыл». Толковый, кстати, старлей. Правильно машину им подставил и стрелять начал вовремя. Все правильно сделал.

– Сережа – толковый, – согласился генерал. – В боевой обстановке он надежнее Магомеда. Да, кстати, Магомед мне докладывал, что до тебя в СИЗО пытались добраться?

– Пытались, товарищ генерал. Лишняя мне забота...

Я подробно рассказал о происшествии в камере, не забыв усомниться в честности старшего следователя по особо важным делам Воронца, так до конца и не разобравшись сам, знал он, что меня ждет, или не знал.

– Думаю, что не знал, – предположил генерал. – Я с ним много лет знаком, он честный человек. Я со своей стороны пытался на него давить, он устоял. И чем теперь это тебе грозит?

– Адвокат предположил, что, наверное, еще одну подписку возьмут. О невыезде за пределы деревни. Как там, кстати, мама?

– В заброшенном доме ее четыре бойца страхуют. И еще двое с другой стороны сидят в дровяном сарае во дворе у священника. Батюшка сам предложил их у себя разместить. Но вокруг деревни все тихо. Кавказцам ты нужен, а не твоя мама. Это же не те бандиты, из леса. Они тоже бандиты, но сидят в кабинетах, и более цивилизованные, хотя, на мой взгляд, мало отличаются от первых. Тем не менее уничтожать членов семьи они, насколько мне известно, не намерены. Ты же сам чужие семьи не уничтожал?

– Я уничтожал только бандитов.

– Они тоже вроде бы членов семей не преследуют... Но, если будут иметь возможность через них устроить ловушку нужному им человеку, не побрезгуют этим. И свидетелей в таком случае оставлять не будут. Потому я и держу в деревне шесть человек. Присмотр круглосуточный плюс электронные средства предварительного обнаружения. Кое-что мы там выставили из современного охранного оборудования...

Генерал опять ехал быстро и уже сворачивал к медицинскому центру, где числился квартиросъемщиком. Перед входом стояли милицейский «уазик» и «Газель» с надписью «Прокуратура». Наученный горьким опытом, я засомневался.

– Не по мою ли душу?

– Нет, это ментовское начальство и прокуроры лечиться приезжают. Их здесь за «крышу» обслуживают.

– Ментовское начальство на «уазиках» не ездит, – возразил я.

– Это маскировка, чтобы никто не подумал, что большое начальство приезжает. Привычное дело. Если что-то против тебя будет, меня предупредят, не переживай.

Мы прошли в кабинет, где генерал сел за свой стол. Там, где раньше располагался капитан Магомедов, сейчас сидел лейтенант-десантник в полевой форме. Его рука под курткой была в гипсе, но, видимо, гипс был уже старым, и рукой капитан работал спокойно, набирая на телефонном аппарате с крутящимся диском какой-то номер, который упорно не хотел отвечать.

– Ванек, ты куришь? – спросил Лукьянов.

– Никак нет, товарищ генерал, – ответил лейтенант и отчего-то покраснел. – Я ни разу в жизни даже не пробовал.

– Тогда сходи прогуляйся. Просто воздухом подыши. Или дежурному пару анекдотов расскажи – он анекдоты любит. Минут на десять дежурного займи, пожалуйста...

– Понял, товарищ генерал. – Лейтенант встал, и только лишь не козырнул, выходя за дверь.

– Ну, что тебе сказать, Александр Викторович? – повернулся ко мне Лукьянов.

– Все, что должно меня интересовать, товарищ генерал, – скромно ответил я.

– Все... Радоваться пока не стоит, потому что наработано не слишком много. Но результат есть, и это главное... Не зря ты время в СИЗО проводил. Мы сумели выйти на них и даже собрали кое-какие документы, с которыми меня в соответствующих органах подняли на смех. Мне, однако, было не до смеха; тебе, думаю, тоже. И всем другим, кто входит в известный тебе список...

– Я особо и не радуюсь, – поддакнул я, входя в разговор. – Но готов к любому повороту событий.

– Это хорошо, что ты готов...

А эта фраза прозвучала грозным, почти угрюмым предупреждением, и я не мог не заметить этого. Генерал Лукьянов человек серьезный и не будет беспокоиться по пустякам.

– Я слушаю, товарищ генерал.

– Дело вот в чем. Если раньше был просто список, без нумерации, без какой-либо очевидной строгой очередности, то теперь положение изменилось. В связи с известными тебе событиями уже сегодня утром список был исправлен, выставлены номера – и ты стал первым номером. Первым в очереди на уничтожение. Понимаешь, что это значит?

– Если не выставят снайпера, во всех остальных случаях я имею возможность выжить. А от снайпера не спасет даже покровительство ФСО[16].

– В том-то и беда, – сообщил генерал, – что, согласно моим данным, они ищут хорошего снайпера.

– Таковые в большом дефиците. Среднего уровня найти можно, а вот хорошего...

– Хорошие действительно все на перечете, кроме того, под пристальным приглядом. Но они ищут снайпера среди боевиков. И даже получили согласие на привлечение какого-то специалиста из-за границы.

– Просили у «Аль-Каиды»? – Я назвал привычную структуру, в которую обычно отправляют претензии со всего мира.

– Хуже. Просили сначала у своих родных бандитов. А те, в свою очередь, обратились по своим каналам к американским спецслужбам. Разрешаю присвистнуть от удивления. И получили обещание помощи в обмен на какую-то информацию.

Меня лично такое сообщение не удивило. По косвенным данным, я давно знал, что «Аль-Каида», американские и английские спецслужбы работают в одной упряжке во многих направлениях. А присвистывать от удивления я не захотел. Во-первых, в присутствии генерала капитану свистеть не полагается, несмотря на предложение самого генерала; во-вторых, это не было неожиданностью; в-третьих, американских специалистов я ставил не слишком высоко, несмотря на прямо противоположное мнение самих американцев; в-четвертых, меня мама с детства свистеть отучила, считая это делом не слишком культурным.

– Тебя, вижу, это не волнует? – не дождавшись присвиста, спросил генерал.

– Так, слегка тревожит, – ответил я спокойно. – Честно говоря, меня такое положение вещей даже слегка радует. Не нужно никого искать. Жди только, когда они сами к тебе приедут и лбы под удар подставят – бей, не хочу! Все разрешится быстрее, чем могло бы произойти. И все прояснится. А я не люблю неясности в таких ситуациях.

– А снайпер?

– Снайпер – это хуже. Но вы меня, честно говоря, утешили. Американский снайпер – это, в принципе, не так уж серьезно. Даже высший класс у них на уровне наших рядовых бойцов. В мировой классификации особняком стоят только канадские армейские снайперы – это почти верная смерть. А американские меня не так беспокоят. Они предпочитают стрелять в тире – или оттуда, где им будет и комфортно, и безопасно. Мы дважды захватывали наемников-снайперов, служивших когда-то в армии США. Капризный народ с претензией на исключительность. В работе мало на что годятся. Хотя имеют великолепные винтовки. Этого у них не отнять, хотя следовало бы. И еще кое-что из вооружения отнять. Нам сгодилось бы...

– Что именно? – спросил Лукьянов.

– Есть такая штука... Мы тоже ее у бандитов захватывали. Хотели себе в батальоне оставить для насущных нужд, но потом решили, что лучше нашим конструкторам передать, потому что по эффективности она намного превосходит нашу «Сову»[17]. «Сова» часто сбивается при массовой активной стрельбе. Когда вокруг идет бой, она дает одни сбои. У американского «Бумеранга»[18] сбоев намного меньше. Да и компактность у него подходящая. Кроме того, спектр работы намного шире. Не знаю, честно говоря, как с простым «Бумерангом», – я слышал, что он тоже только на акустике работает. Нам попалась модификация «Бумеранг плюс». Этот уже интереснее.

– Работать с этими приборами умеешь? – спросил генерал, как будто пообещал конфетку.

Я побоялся, что в ярком фантике конфетки в действительности не окажется, и потому ответил сдержанно:

– Приходилось. И с нашей техникой, и с американской. И даже когда-то, в конце первой чеченской войны, пришлось попользоваться французским «Пиларом». Это устройство, честно говоря, еще хуже «Совы». Больше сбоев и никакого преимущества.

– Я сам не сталкивался, – признался генерал. – Поэтому даже принципа не знаю.

– Что касается «Совы» и «Пилара»... Акустический принцип. Сверхчувствительные датчики улавливают ударную волну от летящей пули. Компьютер за пару секунд высчитывает траекторию полета пули и выдает точку, откуда был произведен выстрел. Заодно называет калибр пули и, если есть в базе данных, марку оружия. Но с этим обычно бывают сбои. Иногда даже компьютер начинает зависать, и потому лучше эту функцию не активировать. Но точку приборы показывали, как правило, хорошо. Я в этом случае пускал в ход крупнокалиберный пулемет, который разносил точку выстрела на молекулы. Иногда даже гранатометом добавлял. В точке после такого обстрела не могло остаться даже живого муравья. Неприятность лишь в том, что в бою снайпер делает выстрел – и только тогда можно определить место. Но выстрел снайпера – это уже один погибший боец. «Бумеранг плюс» интереснее тем, что улавливает еще и световые лучи. Я не буду говорить, что нормальные снайперы будут работать с видимым целеуказателем только на киносъемках, это вы сами знаете. Но кроме целеуказателя, у снайперской винтовки есть и другие приборы. Тот же лазерный дальномер посылает луч, который «Бумеранг плюс» легко улавливает и выдает точку еще до выстрела. А это дает возможность хотя бы вовремя спрятаться, а потом принять меры. В моей ситуации, когда охота идет только на меня, не устроит ни «Сова», ни «Пилар». И даже простой «Бумеранг» не устроит. Только «Бумеранг плюс». Но где его найти, я не знаю. Тот трофейный прибор, что мы сдали, насколько я помню, еще год назад должны были направить на исследование нашим оружейникам – кажется, в Саров, где разрабатывали «Сову».

– Понятно, – сказал генерал. – Я сегодня разговаривал с твоим руководителем. Полковник обещал выделить для установки на мачте сотовой связи лазерно-детекторный комплекс SLD 500. Кажется, это прибор производства французской фирмы CILAS. Мачта сотовой связи у вас стоит рядом с деревней. Выставлять его будут уже сегодня вечером под видом прибора контроля пожароопасной обстановки в лесных массивах. Обзор у комплекса – триста шестьдесят градусов. Регистрирует любой оптический прибор, даже простой бинокль, и определяет точку, в которую прибор нацеливается. Этой точкой будешь ты. Но для этого тебе придется постоянно иметь при себе микрочип, иначе этот SLD 500 не сможет определить охраняемую зону и будет реагировать на все, даже на очки проходящего человека. Кстати, если на тебя кто-то будет смотреть сквозь очки, прибор среагирует. Имей это в виду, но не покупайся на возможное совпадение. Допустим такой вариант, что кто-то смотрит на тебя одновременно и сквозь очки, и сквозь прицел. Или через фотоаппарат и прицел. Ты считаешь очкарика или фотографа неопасным, а снайпер в это время стреляет. И всё...

– А говорили, товарищ генерал, что не знаете даже принципа работы таких приборов, – с укоризной сказал я. – Я про SLD 500 слышал. Но это не маршевый прибор, он без аккумуляторов тридцать килограммов весит. Потому мы с ним и не работаем. Следовательно, я и говорить про него не стал. Спецназ ГРУ бо€льшую часть службы проводит в марше, с перевала на перевал, в постоянном поиске. Но, думаю, что меня лично такая система охраны устроит вполне, потому что она предупреждает о грядущем выстреле до него, а не после.

– Еще бы она тебя не устроила! Такие системы охраняют президентов. Видишь, Александр Викторович, на какой уровень тебя занесло... На обслуживание снайпера, насколько мне известно, будет выделена группа бойцов. Предположим, мы его найдем. Но захватить его можно будет только с боем. Не вздумай в одиночку пытаться это сделать. А что касается моего знания предмета, то я лишь повторил то, что сказал твой начальник. Я с таким оборудованием не сталкивался и, возможно, больше не столкнусь. Но твою безопасность мы постараемся обеспечить. Я особенно...

– Почему – особенно? – поинтересовался я.

– Потому что и меня добавили в тот пресловутый список. Правда, не сильно уважили и разместили только в середине, тем не менее удовольствия я от этого всего не испытываю.

– Не тревожьтесь, товарищ генерал, – успокоил я его дежурной фразой, – вместе мы и это переживем...

* * *

Отвозить меня генерал сам не стал. Он вызвал машину, точно такой же микроавтобус «Фольксваген Калифорния», что и поврежденный, но выделил охрану более внушительную – четверых автоматчиков в «краповых» беретах. Что там происходило с разборками по поводу обстрела первой машины, известно пока не было. Только перед моим отъездом генералу позвонили и сообщили, что «Ниссан Тиана», из которого по нам стреляли, был угнан несколькими часами раньше на окраине Москвы. Машину нашли в одном из тихих московских дворов, когда она уже горела, подожженная. В машине были обнаружены три трупа, которые без экспертизы опознать будет невозможно – все они сильно обгорели. Свидетели показали, что двое мужчин вышли из этой машины и пересели в другую, без номеров, но той же модели, и уехали. Один из мужчин идти сам не мог, и второй его поддерживал. Свидетели видели все только издали, но уверенно утверждают, что оба были кавказцами. В чем, впрочем, не сомневались ни я, ни генерал Лукьянов. Из трех трупов, предположительно, два было на моем счету. Одного уложил водитель микроавтобуса, еще одного, видимо, он ранил. Целым, скорее всего, остался водитель, сумевший ускользнуть. Скорее всего, оставшимся в живых некуда было спрятать трупы товарищей, и поэтому они пошли на крайнюю меру, решив сжечь их вместе с машиной. Это естественно. Куда в чужом городе спрятать трупы, если сам под приглядом тех, кого не знаешь, как называть, – то ли привычно ментами, то ли непривычно полицией?

Но двое уцелевших – это, несомненно, не все, что имелось в арсенале у охотников за моей головой, и потому требовалось соблюдать осторожность. Сам я это понимал не хуже генерала, и потому от охраны не отказывался, хотя давно знаю, что в схватке побеждает не количество, а умение воевать, боевая квалификация сторон. Я не был уверен, но мог предположить, что охотящиеся на меня менты с Северного Кавказа могут лучше проявить себя в задержании преступника. Но в боевой, в настоящей боевой подготовке они «не тянут» на достойное противостояние спецназу ГРУ. Охрана мне нужна была на случай, подобный сегодняшнему дневному, хотя трудно было предположить повторение нападения на машину. Практика показывает, что после первого неудачного нападения должен последовать «разбор полетов» с последующим зализыванием ран и поиском другого варианта действий. И обязательно будет разрабатываться очередной план.

* * *

Незнакомый водитель микроавтобуса носил лейтенантские погоны и сильно отличался своим стилем вождения и от старшего лейтенанта, управлявшего первым «Фольксвагеном», и уж тем более от генерала Лукьянова. Но о последнем вообще трудно было говорить. Если бы его остановили инспекторы ГИБДД, я сильно сомневаюсь, что они решились бы применить к «краповому» генералу серьезные меры воздействия. К любому лейтенанту или старлею использовать все свои приемчики относительно законного прессинга они не постеснялись бы.

Лейтенант, видимо, получил подобающий инструктаж, как и остальные бойцы охраны, и потому постоянно посматривал то в левое, то в правое, то в центральное зеркало. Бойцы не переставая вертели головами и несколько раз озвучивали общее предупреждение. На мой взгляд, даже слишком часто. Это происходило, когда кто-то замечал машину с кавказцами или даже с одним кавказцем. Осторожность, может быть, и не лишняя, хотя повторное покушение тем же манером имело мало шансов на то, чтобы быть реальным, и это тоже следовало понимать.

Но ехали мы предельно медленно, что при духоте, царящей в салоне с неисправным «кондером», чувствовалось особенно сильно. Открывать окна не хотелось, потому что тогда к жаре добавятся еще и выхлопные газы множества машин разного калибра, в том числе и большегрузных автомобилей, которые традиционно сильно портят атмосферу. Реальности шоссе Энтузиастов именно таковы, и с этим все вынуждены мириться.

Дышать стало легче, когда дорога слегка освободилась, и уж совсем нормально, когда мы свернули на боковушку в сторону деревни и смогли позволить себе проветрить салон. Дорожная пыль уже не вызывала такого раздражения, и на нее не обращали внимания, хотя любая встречная машина заставляла нас въезжать в пылевое облако. Как назло, встречных машин было неприлично много. Кажется, здесь никогда раньше не было такого движения. Впрочем, все это можно было списать и на наше настроение...

* * *

К моему возвращению мама еще не вернулась с работы. Я не стал ей звонить, заранее зная, что она, даже обрадовавшись, все равно доработает до конца и придет только вечером, как обычно, после завершения всех дел. Такой уж у мамы характер, почти армейский. Она всегда уважала порядок, ставя личное ниже общественного.

К моему удивлению, машина не торопилась сразу уехать. Через переговорные устройства была вызвана охрана. Из пустующего дома подошли четыре бойца, еще двое перебрались через штакетник из двора отца Василия. Оказалось, приехала смена, но сменяли только пятерых. Шестой, улыбчивый, был командиром группы и оставался в охране дальше. Он представился:

– Капитан Сафронов. Можно Мишей звать, я не обижусь – в чинах мы одинаковых.

– Как долго вы будете там сидеть? – поинтересовался я.

– Как только запустят и апробируют систему наблюдения на вышке. Сегодня вечером смонтируют, завтра с утра будут пробовать. Пробовать-то будут сегодня, но там данные только на компьютер будет выдавать. Завтра утром синхронизируют со спутниками ГЛОНАСС. Чтобы вам не устанавливать связь и не сообщать по инстанции, они сами сигнал примут, сами и «тревогу» объявят. Если все работает, оставят у вас одного специалиста по обслуживанию – из ваших, из ГРУ, – а нас по домам разгонят.

– А специалист когда прибудет?

– Он уже здесь, с монтажниками на вышке копается. Есть возможность его в доме устроить?

– Без проблем. Не думаю, что мама воспротивится.

– Она уже согласилась. Я с ней утром говорил. И капитан этот заходил, знакомился.

– Тогда меня можно было и не спрашивать. Я здесь, можно сказать, на таких же правах.

Смена прошла быстро. Новых бойцов в курс дела вводил сам капитан Сафронов. Предварительный инструктаж, как я понял, был произведен заранее, и все знали, чем им предстоит заниматься. Миша же был краток – только распределил бойцов по местам. И сам надолго в мамином дворе не задержался. Должно быть, в полуразваленном доме у него было устроено мягкое место. За руль «Фольксвагена» сел уже другой боец, из только что сменившихся. Микроавтобус уехал, поднимая традиционную деревенскую пыль. Но следом за «краповыми» во двор вошел, поздоровавшись из-за калитки и спросив разрешения, отец Василий.

– Заходите, конечно, – пригласил я. – Чайку попьем, я в камере по чаю соскучился.

Я дождался священника и запустил его в дом первым. Потом вошел сам и сразу поставил чайник. Чайник электрический, закипает быстро. Это я маме привез. Сначала он «пробки» выбивал, и мне пришлось традиционные старые деревенские «пробки» сменить на нормальный предохранитель. После этого проблем с электричеством не стало.

– Я в принципе только на минутку, Александр Викторович. Спросить, как там все у вас? Обошлось?

Тем не менее я усадил иерея за стол и налил кружку чая. Поставил на стол и сахар, и варенье – что больше понравится. Сам я чай пью и без сахара, и без варенья. Иногда со свежими ягодами, и только. Хотя при заварке закладываю в чайник много листьев мелиссы. Это мой вкус, но и маме, я знаю, нравится. К мелиссе она меня еще в детстве приучила. И только после этого я начал рассказывать:

– Сначала не обошлось. И свидетель опознал, и экспертиза номер машины на кадрах видеосъемки определила. И в суде санкционировали арест. А потом мой адвокат стал сведения собирать – и первое, что он нашел, ленту энцефалограммы из госпиталя, где время прохождения указано. Как раз то время, когда я, по мнению следствия, убивал бедных чеченских мальчиков. Вместо того чтобы давать им убивать на дороге наших людей, к чему они и стремились.

– Мне ваша мама все рассказала. Вам ваша служба помогла?

Наверное, мама зря разоткровенничалась. Хотя священник и ей, и мне казался человеком серьезным и надежным. Но, когда дело сделано, изворачиваться не стоит.

– Мне помог «Комитет взаимопомощи участников локальных военных конфликтов». Это новая организация, и я стал первым, кого она поддержала.

– А охрана здесь, в деревне? Зачем? Вам кто-то намеревается мстить?

– Батюшка, знаете, как меня зовут бандиты там, на Северном Кавказе? – вопросом на вопрос ответил я.

– Нет. Не знаю. – Отец Василий сохранял полную серьезность и выглядел озабоченным. Но мы с ним, хотя часто беседовали о разных вещах, моей службы обычно не касались – хотя много говорили о положении на Северном Кавказе и об отношении к этому конфликту офицеров и солдат.

– Зовут меня там Саня Валар, то есть, в переводе, Саня Смерть. Конечно, это и с моей фамилией связано, но не только. Даже в большей степени с успешными действиями против бандитов. Я со своими солдатами за все то время, что довелось на кавказском солнышке нежиться, много неприятностей им доставил. И в благодарность за наведение порядка за мою голову назначили награду в таком размере, что здесь, в российской глубинке, и не снилось. Это одно. Есть и другое. Современные власти некоторых республик Северного Кавказа создали какую-то свою организацию, составленную из ментов, а это значит, что из бывших и во многом настоящих бандитов. И эта организация уничтожает спецназовцев и вообще военных, кто всерьез там отметился. Составлен целый список. И я в этом списке под номером один значусь, – я не хвастался, я просто вводил священника в курс дела. – Вы уж извините за беспокойство.

– Какое беспокойство? – не понял отец Василий.

– Два бойца у вас во дворе...

Иерей понимающе кивнул:

– Они меня не беспокоят. Сидят в сарае и даже в дом зайти не желают, когда я приглашаю. Хотя бы по одному заходили. Но – не желают. Скромные попались парни, верующие. Сразу благословения на доброе дело попросили. И новые сразу за благословением пришли. Так что беспокойства никакого нет.

– Они завтра должны уехать.

– Значит, вы с матушкой без охраны остаетесь?

– Отец Василий, вам, человеку духовному, простительно не понимать разницы между спецназом внутренних войск и спецназом ГРУ. Но разница эта есть. И сейчас по большому счету непонятно, кто кого охраняет. И вообще они были выставлены здесь для охраны мамы в мое отсутствие. А на случай появления в округе бандитов вся группа будет находиться неподалеку в лесном лагере.

– Только один уточняющий вопрос, Александр Викторович, и я пойду. Я понимаю, что вам отдохнуть нужно. Вопрос такой... Бандиты должны появиться или могут появиться? Улавливаете разницу?

– Разницу улавливаю, батюшка. И отвечаю откровенно. Они могут появиться, а могут и не появиться. Дело в том, что они наняли снайпера в США и могут обойтись только его выстрелом. Если выстрел будет точным, бандитам не будет смысла выходить на опасную для них дистанцию, с которой я буду их видеть.

– Еще один вопрос можно? Для удовлетворения любопытства... Но можете на него не отвечать. Разрешите?

– Бога ради...

– Неподалеку от развалин фермы были убиты четверо милиционеров с Северного Кавказа. Это та история, что так волнует нашего участкового. Это были...

– Это были охотники за моей головой. И потом еще один мент в соседнем доме. Он из той же серии, только одиночка. Хотел заработать пятьдесят тысяч долларов.

– Понятно, – отец Василий отставил от себя кружку с чаем, так к нему и не притронувшись.

Глава восьмая

Как ни странно, но отец Василий лучше меня почувствовал, что мне нужно отдохнуть. А я сам ощутил это только после его ухода. И, не дождавшись возвращения мамы с работы, принял душ, смывая с себя устойчивые камерные запахи – боли, страха, возмущения, издевательства, насилия и всего, что является обязательным атрибутом любых мест заключения.

Наверное, мне ничего не снилось, потому что проснулся я, как мне показалось, сразу, как только лег. Но короткий взгляд на настенные часы показал, что я проспал почти три часа. Это хорошо, когда выспишься, – ночью лучше реагируешь на посторонние звуки. Вообще-то я человек от природы спящий мало и не страдаю, если мне не удалось отлежать бока. И даже не выспавшись, на посторонние звуки привык реагировать так, как того требует обстановка.

В этот раз я среагировал на скрип калитки. Специально не стал смазывать петли, хотя у меня в машине лежала хорошая смазка. А этот скрип заменял отсутствующий и вообще не принятый в деревне электрический звонок.

По времени пора было вернуться маме. И без того, кажется, в очередной раз задержалась. Так и оказалось. Я услышал ее голос:

– Вернулся... И слава богу!

По открытой двери, по оставленной на крыльце обуви мама поняла, что я дома. Я встал и оделся по-армейски, за несколько секунд, – мама едва успела дойти до двери.

– Извини, проспал. Чайник не вскипятил.

– Да я уж сама справлюсь. А то обленилась при тебе... Ну, рассказывай. Надолго отпустили?

– Как получится. Хотелось бы, чтобы насовсем. Но пока только под подписку о невыезде.

– Из деревни? – пошутила мама так же, как недавно шутил я.

– За пределы Московской области. Но я пока уезжать и не собирался. У меня еще в госпитале дела остались. Да и в доме ремонт закончить нужно. – Я посмотрел в сторону двери на веранду. Как приехал, еще не посмотрел на свою предыдущую работу.

В прошлый приезд я поправлял дом на задах, он совсем уже прогнил. Пришлось подвести новые венцы, а то, гляди, и завалился бы. А дом был построен так, что веранда выходила не на фасад, а в сторону огорода, и, чтобы туда попасть, следовало обойти дом. Я только-только удосужился.

– Все обошлось?

– Обходится, – ответил я уклончиво.

Мама мой тон уловила, как улавливала обычно, и поняла правильно.

– Ладно. Не буду расспрашивать. Будет необходимость, сам скажешь.

В этом отношении она у меня молодец, никогда не надоедает. Если волнуется, не расспрашивает, а держит свое беспокойство при себе, понимая, что не всегда и всем можно делиться с матерью. А если делиться, это может вызвать еще большее беспокойство...

* * *

Почти сразу после прихода мамы на улице послышался звук двигателя машины. Громкий двигатель, голосистый. Такие бывают только у автомобилей российского производства. Даже китайские звучат на полтона ниже. Выглянул в окно, чтобы убедиться в своей правоте. За забором остановился «уазик» с армейским номером.

– Военная машина, – сказал я. – Похоже, ко мне.

– Наверное, Володя, – предположила мама. – Я тебе сказать не успела...

Я, кажется, понял, кого она имела в виду, но переспросил:

– Володя?

– Меня просили его здесь разместить. Он какое-то оборудование обслуживает.

– Я понял.

– Михаил, начальник охраны, которого прислал генерал, просил Володю устроить в доме. Ты охрану, наверное, уже видел?

– Успел познакомиться. И даже смену им привез.

– Так Миша уехал?

– Из старых только он один остался. Завтра уедет.

Дверь во двор, как обычно летом, была распахнута. Прибывший капитан постучал в косяк.

– Заходите, мы ждем вас, – позвал я.

Володя вошел, щелкнул каблуками, представился:

– Капитан Дубров, радиотехническое управление ГРУ.

Я шагнул вперед и просто протянул руку.

– Капитан Смертин, спецназ ГРУ. Можно просто Саня.

– Можно просто Володя, – с улыбкой согласился на более простое обращение Дубров. – Чаем угостите?..

* * *

Выставленная на вышке сотовой связи техника уже работала. Комплекс SLD 500 был оснащен системой беспроводной связи, которая в эксплуатации показала себя вполне устойчивой даже при сильных помехах со стороны. А сама по себе сотовая связь уже обещала помехи. Главное было в том, чтобы ноутбук Дуброва оставался постоянно включенным. При обнаружении объекта или объектов, осуществляющих наблюдение, комплекс передавал сигнал на ноутбук, а тот, в свою очередь, выдавал звуковой сигнал оператору. Но, поскольку ноутбук неудобно было таскать с собой включенным – скажем, по двору, – дублирование сигнала должно было происходить на сотовую трубку Дуброва и одновременно на трубку, оставленную генералом Лукьяновым для связи. Последнюю я забрал себе. Володя уже раскрыл на столе свой ноутбук и посмотрел на маму:

– Куда можно подключить? Чтобы никому не мешал и под рукой был.

Мама посмотрела на меня, я показал на угловой компьютерный столик. В блоке питания оставалось одно свободное гнездо для подключения. Пока я ходил в огород, чтобы нащипать для заварки мелиссу, пока заваривал чай, Дубров успел пристроить ноутбук на верхней полке поверх маминого сканера, чтобы не занимать стол и не мешать тому, кто будет работать за компьютером. То есть Володя стремился доставить нам своим присутствием как можно меньше хлопот. Приятная скромность, нечасто присущая современному, уверенному в себе человеку. Так же скромно капитан вел себя и за столом.

Мы только начали есть, когда ноутбук выдал долгий однотонный сигнал. И секунды не прошло, как одновременно раздался звук вызова сразу на двух трубках сотовой связи. Я по привычке даже попытался ответить, хотя уже во время своего традиционного «слушаю, капитан Смертин» понял, что это не обычный звонок, а сообщение с комплекса SLD 500. Более привычный к компьютеру капитан Дубров отреагировал мгновенно, нажал кнопку отбоя и быстро перенес ноутбук с верхней полки на компьютерный столик, где работать было удобнее. Программа была уже запущена. Я остановился за спиной капитана, чтобы посмотреть в монитор, но среди графиков, отображающих параметры сигнала, ничего не понял.

– Что-то очень близко, – сообщил Дубров. – Сигнал получен только от оптического анализатора, другого сигнала нет. Бинокль? Но слишком близко... Посмотри на улицу...

Я шагнул к окну и отодвинул штору, хоть слегка защищающую от надоевшей уже жары. И за кустами увидел двух человек. Незнакомый высокий парень разговаривал с девушкой, лицом он стоял к нашему дому. На солнце блестели его очки с затемненными стеклами.

– Это наш учитель истории, – сказала мама из-за моей спины.

– Что там? – не отрываясь от ноутбука, спросил Володя.

– Человек в очках, – сообщил я.

– Странно. На очки обычно бывает другая реакция. Может, они солнечные?

– С затемненными стеклами.

– Понятно. Отбой тревоги...

Дубров снова поставил компьютер на верхнюю полку и вернулся к столу.

– Так и будет реагировать на всех, кто остановится лицом к нашему дому? – без недовольства спросила мама.

– У вас в деревне много людей очки носит? – задал капитан встречный вопрос.

– Не много. Человек пять, наверное. Дома многие очками пользуются. В деревнях народ возрастной остался, молодежи мало. А возрастные, как правило, поголовно имеют проблемы со зрением.

– Да, пожилым людям дальнозоркость обеспечена, – подтвердил Дубров.

– Не люблю слово «пожилой», – сказала мама, как замечание на уроке сделала. – «Пожилой» – это производное от слова «пожил». И невольно напрашивается завершение в стиле Жириновского – «пожил, и хватит». Я не думаю, что человек в возрасте согласится...

– Согласен с вами, – миролюбиво сказал капитан. – И постараюсь исключить из своего лексикона это слово. У меня есть подобный опыт. Жена терпеть не может слова «супруга». Оно напоминает ей «подпругу». Мне тоже пришлось это слово забыть. А что касается частоты сигнала, то все будет зависеть от частоты появления объектов, отвечающих условиям поиска. По двум параметрам – оптическому и лазерному. Не думаю, что лазерный будет срабатывать на какие-то бытовые приборы, хотя помню случай, как комплекс отреагировал на сломанный медиаплеер. Там устройство тоже на основе лазера. Сбилась читающая лазерная головка, и луч вырывался сквозь щель в пластиковом корпусе. Но тут сработал принцип одновременных множественных совпадений. Обычно такого не бывает. Оптическая система может доставить больше беспокойства. Но комплекс способен обеспечить нашу круглосуточную безопасность в полном объеме. Это надежная техника.

Капитан Дубров говорил сухим техническим языком, и к такой манере речи нужно было привыкнуть. Мы с мамой привыкли легко.

Вечером, перед тем как лечь спать, я включил компьютер, чтобы почитать отклики на тему о происшествии на МКАДе. Там могли появиться суждения, которые меня интересовали. Я всегда проявлял любопытство по поводу вещей, которые так или иначе касались меня. К моему удивлению, тема стала уже обширной и занимала несколько десятков страниц сайта. Большинство людей, участвовавших в обсуждении, не могли быть и не были свидетелями событий, но все как один были на моей стороне. И москвичи, и жители других регионов. А многие очень резко прошлись по личности лжесолдата, который меня обвинил. Какими только эпитетами не наградили этого несуществующего бедолагу! И только потому, что он старался из чувства личной ничтожной мести подставить хорошего человека. Мнение складывалось устойчивое – хамство и наглость кавказцев достала уже всех, и все готовы оказать поддержку человеку, давшему им отпор. При таком единодушном взгляде можно было не сомневаться, что не только крупные города, но и глубинка разделяет такие взгляды...

* * *

Ночь прошла спокойно. Утром первым поднялся капитан Дубров, снял с полки свой ноутбук, пристроил на столе рядом с монитором и сел работать. Я только по звукам, не открывая глаз, следил за ним. Володя передвигался по дому беззвучно, как привидение, и старался не дышать, чтобы не потревожить меня с мамой. Но я привычно проснулся одновременно с ним от малозаметного движения рядом. Дождался, когда Дубров устроится за компьютерным столиком, и, чтобы умыться во дворе, а потом поставить чайник, вышел на кухню так тихо, что Володя даже не услышал за своей спиной моего передвижения. Но почти сразу же за мной встала мама, взявшая на себя добровольную обязанность кормить еще одного капитана. Она себя вела не так тихо и сразу поздоровалась:

– Доброе утро, Володя.

Дубров выскочил из-за столика так, словно ему категорически запрещалось туда садиться.

– Доброе утро, – сказал он в ответ. – Я вас разбудил?

– Нет. Я всегда в это время встаю. А Александр уже встал. Он у нас ранняя пташка. Слышите, чайник уже шумит...

И мама ушла ко мне на кухню. А я скоро вернулся в большую комнату с двумя кружками чая, одну из которых поставил перед Дубровым.

– Мне нужно подключиться к спутниковой системе, – словно оправдываясь за ранний подъем, объяснил Дубров.

– Подключайся. Моя помощь нужна?

– Нет. Сам справлюсь.

На вешалке, в кармане моей куртки, подала сигнал трубка, причем не моя личная, а генеральская. Но, поскольку ни трубка капитана Дуброва, ни компьютер сигнала не подавали, я понял, что это простой звонок. Скорее всего, от самого Лукьянова. И оказался прав.

– Здравствуй, Александр Викторович. Не разбудил?

– Здравия желаю, товарищ генерал. Никак нет, не разбудили. Я уже успел умыться и чай заварить. Буду капитана Дуброва поить.

– Нашли общий язык? Да, вы же с одной службы...

– Так точно. Только с разных служебных участков. Но капитан человек скромный, тихий, с ним трудно общий язык не найти. Он даже не матерится громко.

Дубров, конечно, слышал мои слова. Не знаю, как он на них мысленно реагировал, но вслух ничего не сказал. И вообще я пока еще не проверял, как у него с чувством юмора.

– Он сейчас должен проводить синхронизацию работы комплекса и управления со спутника, – сообщил Лукьянов.

– Да, товарищ генерал, он сейчас как раз где-то около космоса витает, – подтвердил я.

– Будем надеяться, что комплекс не подведет.

– Вечером поступило одно предупреждение: реакция комплекса на человека в очках, что остановился неподалеку лицом к нашему дому.

– Слава богу. Значит, вовремя успели.

Эти слова были важными и информативными, хотя и произнесены были словно бы между делом. Но и это было сделано нарочно, чтобы вызвать мою реакцию. Я свою реакцию скрывать не стал:

– Появился американец?

Генерал громко хмыкнул в трубку:

– Вот уж не знаю, насколько он американец. Официально числится студентом из Уганды – по крайней мере, по документам. Сейчас у студентов каникулы. Он был на родине – и внезапно вернулся раньше времени. Сам вышел на связь с нашими бандитами. Позвонил прямо из аэропорта, за ним выслали машину. И разговаривал с ними достаточно высокомерным тоном на плохом русском языке. Впрочем, это типично африканская манера поведения. Афроамериканцы слишком уж в себе уверены. Мы пытались отправить запрос в Уганду относительно студента, чтобы проверить, настоящий ли он, но нас на определенном этапе не слишком жестко, но настойчиво притормозили. Короче говоря, работать нам пока еще, слава богу, не запрещают, защищать друг друга впрямую не мешают, но и поддерживать не хотят. Что в такой ситуации будем делать, капитан?

– Дело, товарищ генерал. Дело будем делать...

Я не кривил душой, интонацией показывая, как мало меня волнует мнение высокого руководства. Я человек простой, и посылаю его не больше и не чаще, чем делает это весь простой народ.

– Тогда будь готов к тому, что угандийский студент проявит желание поздороваться с SLD 500. Он уже поехал к своим кавказским собратьям по вере. Встречаются на выезде из Москвы неподалеку от МКАДа. Мы контролируем и угандийца, и кавказцев через их sim-карты. Твои коллеги контролируют их и передают нам данные. Мы с твоей службой в один плуг запряжены, и тянем вместе. Земля такая, что под поверхностью много камней, но вместе мы надеемся это поле все же перепахать. С твоей, естественно, помощью. Что там, кстати, твой технический помощник?

Я оглянулся:

– Дубров!

Оглянулся и капитан.

– Генерал спрашивает, как дела?

– Я закончил подключение. Сейчас спутники сами проверяют связь и передают один другому координаты, чтобы при их смене не было перерыва в наблюдении.

– Когда будет готово?

– Наверное, уже готово. Я могу выйти, посмотреть на дом сквозь очки, если мне их дадут.

В комнату вошла мама:

– Я завтрак вам приготовила. Сама сейчас в школу пойду и очки надену. Посмотрю. Мне возвращаться нужно?

– Нет. Спасибо. Только посмотрите, – сказал Дубров.

– А смотреть долго?

– Одного взгляда хватит. Пару секунд. Комплекс должен сработать.

– Я только переоденусь.

– Минутку, товарищ генерал, – сказал я в трубку. – Сейчас опробуем комплекс. Дубров закончил подключение, пусть с другой стороны тоже систему проверяют.

– Они свою работу без нас знают, – сказал Лукьянов. – Работайте, я жду.

Мама ушла в свою комнату. Мы с капитаном поглядывали на монитор, но ждать пришлось недолго, потому что мама никогда любовью к долгим сборам не славилась, и скоро уже остановилась на пороге.

– Ну, с богом, – напутствовала она сама себя, вздохнула и открыла дверь.

Прошло меньше минуты – и раздался сигнал в ноутбуке и в трубке капитана Дуброва. Моя трубка промолчала, поскольку генерал Лукьянов все еще оставался на связи. Мне осталось только доложить генералу, что комплекс прекрасно сработал на мамины очки, но как сработает на оптический прицел или на лазерный дальномер – это мы выяснить не можем. Хорошо было бы просто показаться в зоне видимости комплекса обыкновенному снайперу и поиграть лучом лазерного дальномера, чтобы мы убедились в действенности комплекса.

– Ты, капитан, не на испытаниях находишься, – возразил Лукьянов. – Комплекс многократно испытан и ни разу не подводил. В более серьезных ситуациях испытывался. Можешь не беспокоиться. Вся сложность в правильном подключении к связи. Но по этому поводу беседуй не со мной, а с Дубровым. Мои полномочия и моя команда... Кстати, как там моя команда? Готова к завершению миссии?

– Сегодня я их еще не видел.

– Передай, что, возможно, придется ждать на месте, если снайпер двинется сразу в вашу сторону. И вообще, «до особого» пусть стремятся себя не выдавать.

– Понял, товарищ генерал. Сейчас схожу, предупрежу капитана Сафронова.

– Давай. Как только новости про снайпера появятся, я сразу сообщу. Держи трубку при себе.

– Понял, товарищ генерал, – повторил я. – До связи...

* * *

Миша Сафронов, видимо, ждал моего появления во дворе и поэтому сам вышел навстречу. На этом участке мне можно было передвигаться относительно спокойно. Я был с трех сторон прикрыт от снайпера домами и сараем, а с четвертой – старыми большими яблонями. Конечно, если снайпер имеет винтовку с тепловизорным прицелом, сквозь листву яблонь он меня увидит, но не будет уверен, я это или не я, потому что тепловизорный прицел ищет только цель, но не идентифицирует ее. Кроме того, снайпер еще не должен был прибыть на место. И, как только он покажет свою оптику, постарается измерить дистанцию до дома, его сразу вычислит комплекс SLD 500. А о времени прибытия снайпера должен сообщить генерал Лукьянов.

В общих чертах я обрисовал капитану Сафронову положение вещей.

– Значит, нам необходимо ждать в готовности здесь. – Миша сделал правильный вывод еще до того, как я успел передать распоряжение генерала. – Возможность выдвинуться отсюда у нас очень неплохая. Снайпер прежде всего будет контролировать дверь дома...

– Или двор, – предположил я. – Или машину. Будет ждать, когда я за руль сяду. У него есть возможность выбора, и на одной двери сосредотачиваться не стоит.

– Это конечно, – согласился Миша. – Но в любом случае, что бы он ни выбрал, прицел не даст ему возможности контролировать весь двор и ближайшие дома. Он обязательно возьмет под контроль единственно выбранное место. Так все снайперы работают, когда ждут. И мы сможем спокойно выдвинуться в его направлении. Главное, чтобы техника не подвела. Я с такой аппаратурой не сталкивался и поэтому ей не доверяю. Я вообще всему новому не доверяю. Для меня кулак всегда надежнее пистолета.

– Это не новая техника, – возразил я. – Ты, наверное, начитался романов про всяких антикиллеров... Снайперы там есть, а таких комплексов нет. Их начали разрабатывать сразу после убийства президента Кеннеди. Это, кажется, шестьдесят четвертый год прошлого века. За такой промежуток времени можно любую аппаратуру до ума довести. В наше время ни один уважающий себя президент не поедет в какой-то город, если охрана не доложит ему, что комплекс защиты от снайперов выставлен и работает.

– В первую чеченскую, – со вздохом сказал Сафронов, – я не воевал, но рассказов слышал много. Тогда снайперы сильно доставали.

– Вот тогда и сделали комплекс «Сова». Он переносной и компактный. А SLD 500 – стационарный и более мощный. И надежный, хотя я сам с ним не сталкивался. Но так говорит Лукьянов.

– Нашему генералу можно верить, – кивнул капитан.

Я вообще уже заметил, что все «краповые» относятся к Лукьянову как к последней инстанции – и с уважением, и с доверием. Хорошо, что пришлось работать именно с ним. Ко мне мои солдаты относятся так же, и я очень это ценю. Наверное, и генерал свое положение ценит, и потому постарается ни в чем не допустить ошибки.

– Значит, будь готов выступить по команде, – сказал я. – Я с вами выступлю. Покину дом через окно, и пусть снайпер ждет, когда Смерть подойдет к нему вплотную...

– Мы готовы. Кстати, вчера вечером из дома какой-то сигнал раздавался... И сегодня утром...

– Комплекс сработал на очки. Человек в очках остановился и посмотрел на наш дом. Комплекс одинаково реагирует и на очки, и на бинокль, и на прицел. Это по оптическим параметрам. Кроме того, ловит лучи радара и лазера. Ни один сопутствующий прибор от снайперской винтовки не останется незамеченным. Ну, может быть, только метеостанция, какими дальнобойные крупнокалиберные винтовки снабжают. Там уже связь осуществляется не с целью, а с метеоспутником.

– Значит, будем ждать сигнала. – Капитан Сафронов свою задачу понял правильно.

– Будем ждать. Ноутбук Дуброва определит точное местонахождение снайпера. И мы сразу выступаем. С другой стороны выступит группа, подготовленная генералом Лукьяновым. Нам еще важно друг друга не перестрелять. Если сигнал ноутбука вам здесь слышен, значит, это будет объявлением готовности.

* * *

Я не успел расстаться с «краповым» капитаном, как в кармане снова «подала голос» сотовая трубка. Значит, у генерала Лукьянова есть новости. На случай, если будут распоряжения для моей группы поддержки, я сделал знак Сафронову, чтобы он не отходил.

– Капитан Смертин. Слушаю, товарищ генерал.

– Готов, Александр Викторович?

– Готов. Только что вот передал ваши распоряжения капитану Сафронову.

– Это хорошо. Не отпускай его далеко. Я сейчас пару слов ему скажу, но сначала настрою тебя. Понимаешь, какой настрой должен быть на операцию?

– Какой, товарищ генерал?

– По-прежнему работаешь в «автономке». Исходи из этого.

– Тот же вариант, что с первыми четырьмя капитанами?

– Абсолютно. И с гарантированной головной болью у участкового мента. Чтобы никаких следов. Тебя кто-то из местных видел?

– Только отец Василий.

– С ним договориться можешь?

– Алиби?

– Да. Ты приехал на машине – и на той же машине уехал.

– Не знаю, захочет ли он врать. Я лучше скажу ему, что уезжаю сейчас. Пусть время запомнит. И попрошу его еще хотя бы день подержать у себя засаду. Это чтобы была причина зайти.

– Хорошо. Уедешь на своей машине?

– Да. Мне в госпиталь нужно.

– Это проще. С госпиталем твое командование общий язык найдет. Я сам позвоню. Машину есть где оставить?

– В соседней деревне у друга детства. Прямо во двор поставлю и бегом вернусь. Это займет полчаса.

– Действуй. И дай трубку Сафронову.

Я протянул трубку Мише.

Что говорил генерал капитану, я не слышал. Но можно было предположить, что он давал те же самые инструкции, что и мне, то есть рекомендовал создать головную боль для участкового. Похоже, что капитанские погоны старшему лейтенанту Сазонову, нашему участковому, удастся получить не скоро...

* * *

Священник к моей просьбе отнесся с пониманием.

– Да пусть еще хоть неделю сидят. Только вот меня в неудобное положение ставят. Вроде бы и в гостях, а в дом не заходят... Как-то не по– человечески получается. А так – пусть хоть неделю, хоть две здесь будут. Мне это не мешает. Нужно – значит нужно.

– Они, возможно, до вечера просидят. Потом их снимут. Нужно маму подстраховать. Мне сейчас из госпиталя звонили; ругают, требуют, чтобы появился. Пока в СИЗО был, меня, понятно, в госпиталь не отпускали. Обещают сегодня в камеру, то бишь в палату, надолго запереть... Ничего, отболтаюсь. Вечером вернусь.

– С богом. Выздоравливай.

Отец Василий перекрестил меня благословляющим крестом. Это когда пальцы собираются не просто щепотью, как мне мама объяснила, а символическим изображением первых букв имени Иисуса Христа. Я, как и полагается, склонил голову и сложил ковшиком руки, чтобы принять благословение.

На этом и расстались.

Капитану Дуброву что-то долго объяснять вообще необходимости не было. Он понятливый, несмотря на то что не оперативник, а технарь.

– Понял. Буду ждать. Если сигнал от комплекса поступит раньше, я позвоню.

Раньше определенного времени сигнал поступить никак не мог, даже если бандиты будут ехать на машинах со спецсигналами. На шоссе Энтузиастов всегда такое движение, что и с мигалкой не пробьешься. Но на всякий случай я дал последнюю инструкцию:

– Если сигнал поступит до моего возвращения, покидаешь дом через окно в боковой стене, – я показал пальцем, как указкой, – и предупреждаешь капитана Сафронова.

– Понял, сделаю, – согласился Володя.

Наконец-то я добрался до своей машины. Соскучился по ней. Ворота открыл сам, оставив право закрывать их капитану Дуброву. И моментально поднял на улице громадное облако пыли. Не люблю обращать внимание на всякие выбоины и колдобины – вот такой уж я, и ничего со мной не поделаешь. Впрочем, гнал я недолго. В паре километров от деревни повернул на разбитый тракторными колесами «проселок», но по колее не поехал, потому что для моей машины она слишком глубокая, а примял траву сбоку, образуя новую дорогу. И так еще пару километров до соседней полузаброшенной деревни, где жил мой одноклассник и друг детства Батухан, как мы в школе звали Диму Батуханова. В деревне на сегодня осталось всего три жилых дома, да еще московские дачники затеяли несколько строек. А Батухан безвылазно сидел дома. Судьба у него такая: по пьянке перевернулся на тракторе, повредил позвоночник, стал инвалидом. Семья Диму бросила. Вот и остался он со старушкой-матерью коротать дни на свою и ее мизерные пенсии.

От покойного отца, по национальности бурята, Диме досталось широкое улыбчивое лицо. Такая улыбка запоминается навсегда. И именно улыбкой Дима меня встретил.

– Мне говорили, что ты приехал. Думал, заглянет или не заглянет?

– Заглянул. Батухан, но, ты уж извини, на минутку... – Я даже дышать старался чаще, чтобы показать, что тороплюсь. – Выручай. У меня, понимаешь, вопрос очень серьезный. Я у тебя машину на время оставлю? Вечером заберу, тогда и посидим, поговорим. Пока только могу попросить тебя. Если будут спрашивать – а спрашивать обязательно будут, – утром ты меня не видел, машину я у тебя не оставлял, а приехал к тебе только вечером. Понял?

– А кто будет спрашивать?

– Сазонов, скорее всего. Толик...

Батухан закивал:

– Теперь все понятно. Машиной кого-то сбил?

– Нет. Если бы я сбил, то человека не оставил бы, повез в больницу. У меня дела серьезнее. Намного серьезнее.

– Вроде тех, что здесь недавно были? Когда четверых ментов-кавказцев угрохали?

– Не просто вроде тех, а из тех... – разоткровенничался я, но я знал, на кого можно положиться. – Продолжение. И такое же крутое. Выручишь, старина?

– Выручу, что ж не выручить...

– А мать куда дел?

– В больнице она.

– А сам-то как?

– Соседи в магазин ходят, приносят, что нужно. Я же не ходок... Сегодня уже были, недавно ушли. Теперь только послезавтра. Ставь машину, никто не увидит.

– Ладно. Ставлю. Еще раз извини, спешу. До вечера...

* * *

Солнце с утра начало шпарить кипятком. Я даже пожалел, что не взял с собой головной убор. Металлические пластины в моей черепной коробке, похоже, сильно нагревались, и это было не совсем приятно. Чтобы охладить голову, я бежал через поле быстро, но ветра, к сожалению, не было, и оставалось надеяться на то, что за полем начнется лесок – там, в березняке, всегда прохладнее. Я давно уже не бегал на скорость. После госпиталя позволял себе пробежки, пусть и в хорошем темпе, но все же в свое удовольствие. А сейчас бежал как на соревнованиях на длинную дистанцию. Дыхания хватало вполне. Только в голове сильно стучало и жгло.

Но поле благополучно закончилось. В лесочке я сбросил скорость, чтобы не оставить после себя просеку. Но дышалось здесь несравненно легче. Дальше можно было напрямую, через поле, добраться до кустов, за которыми начинались деревенские огороды. А можно было сделать круг и добежать до тех же кустов в обход, через заросли молодого березняка. Второй вариант мне нравился больше – лесной прохладой, но первый сберегал время, и я побежал напрямик. Опасений, что в лесочке можно встретить засаду, не было. Здесь нет ни одного дерева, на которое можно взобраться, чтобы рассмотреть деревню. Лесок этот вырос за последние лет семь-восемь самосевом, и теперь радовал глаз. Да, все-таки природа после многих лет хозяйственной деятельности человека восстанавливается. Это служило слабым утешением тому, что поля не возделываются, но восстановление рощи тоже не лишне.

Второе поле было не такое ровное, имело несколько холмов, вершины которых можно было рассмотреть даже из деревенских дворов, но я на холмы не взбирался, чтобы себя не демаскировать, и легко пробежал, петляя между ними. Вышел точно на ограду маминого огорода. Правда, чтобы еще и отцу Василию нечаянно не попасться на глаза, взял правее, не опасаясь, что меня увидит капитан Сафронов и его люди. Сафронов и вправду выглянул в оконный проем без рамы и помахал мне рукой. Я ответил тем же жестом и по уже протоптанной тропе перебежал из заброшенного двора в свой. Там скользнул между кустами черемухи за угол, потом под перилами на крыльцо и вошел в комнату одновременно с тем, как в кармане у меня зазвонила генеральская трубка. Только после этого я перевел дыхание, радуясь, что не сильно сбил его. Значит, отправляться на инвалидность мне еще рано.

Володя Дубров сидел за ноутбуком и смотрел не в монитор, а через плечо на меня.

– Жарко? – спросил он.

– Слегка, – ответил я, поднес трубку к уху и нажал клавишу разговора. – Капитан Смертин. Слушаю вас, товарищ генерал. Извините, что дышу тяжело. Бегом возвращался. Вот только-только вернулся...

– Вовремя ты успел. Пять машин уже свернули с Горьковского шоссе. Минут через двадцать будут у вас. Не думаю, что рискнут показаться в деревне, – будут искать место поблизости, где повыше. Таких точек три, не считая вышки сотовой связи. Пять машин, все заполнены. Значит, двадцать пять человек. Даже при прямолинейной атаке они имеют значительное численное преимущество. Вас восемь человек вместе с капитаном Дубровым, который, скорее всего, не боец. Можно считать, семь. Атаковать их вы возможности не имеете. Наши машины отстают примерно на час. Едет только шестнадцать человек. Это все, что мы на нынешний момент имеем в наличии. Шестнадцать плюс семь, получается двадцать три. Вас в любом случае меньше. На прямую атаку тоже надеяться не приходится. Но все мои люди – проверенные бойцы. Кто-то лучше, кто-то хуже, но все опытные, не менты и не бандиты. Вся надежда на тебя, Валар. Сумеешь организовать дело – будет толк. А с твоим-то опытом грех ничего не придумать...

Генерал впервые назвал меня кличкой, данной боевиками. Обычно он звал меня по имени-отчеству. Но к данной ситуации кличка подходила больше. К тому же он, как мне показалось, таким вот образом пытался меня настроить на боевой лад. Как на Северном Кавказе. Мог бы и без этого обойтись, я на подобные штуки не падкий.

– Понял, товарищ генерал. Оставляю на месте капитана Дуброва. Он сообщит мне, где устроится банда. И вам сообщит. Сам я с группой поддержки выхожу навстречу через поле. Все три точки, которые они могут использовать, я знаю. Предполагаю, что знаю одну, удобную для снайпера.

– Говори.

– Заброшенный полевой стан, старый сруб с высокой и проваленной сбоку крышей на вершине холма. Если винтовка у снайпера хорошая, он выберет это место. Там по прямой до маминого дома примерно километр триста метров.

– Предполагаю, что винтовка хорошая. Шел разговор про «двенадцать и семь». Мы советовались, что это может значить, и пришли к выводу...

– Калибр, – подсказал я. – Однозначно. У них есть «КСВ»[19] калибра «двенадцать и семь». Другой такой величины в стрелковой терминологии не существует. По крайней мере, я не знаю.

– Да, все наши специалисты пришли к выводу, что речь шла о калибре. Должно быть, снайперу привезли именно такую винтовку.

– Это очень плохо, товарищ генерал, – посетовал я.

– Да, калибр тяжелый. Он даже раненых не оставляет.

– Дело не в раненых. Дело в том, что практически все современные «КСВ», кроме устаревших российских, имеют в базовой комплектации прицел с тепловизором. А это значит, что нас смогут увидеть даже через кусты, если мы постараемся подобраться ближе. Пока я не вижу вариантов атаки. Если только нам срочно не доставят снайперскую винтовку с хорошим же снайпером и, естественно, с таким же прицелом.

– За рулем одной из машин – Сережа, тот старший лейтенант, с которым ты вчера познакомился. Ты, кстати, ему понравился. Работал, говорит, без суеты, давал дельные команды. И он слушался тебя, а не Магомеда.

– Да, он слушался меня, заметил. И что Сережа?

– У него пистолет-пулемет с оптикой. И с глушителем.

– «ПП-2000»? – спросил я.

– Да.

– Странно. Ни разу не видел пистолет с оптикой, – не удержался я от сарказма.

– Это все-таки пистолет-пулемет. И имеет выдвижной приклад. Сережа хорошо стреляет. А оптику при желании можно даже к «макарову» приладить. Только она будет тяжелее пистолета. Но, если умудриться приладить и приклад...

– Да еще и ствол удлинить раз в десять...

Генерал хохотнул.

– К сожалению, это все, чем мы можем оперировать. У всей группы «ПП-2000», некоторые с глушителями. Это можно использовать. Тепловизора нет ни одного. Будем работать с тем, что имеем. Будешь действовать? Или станешь настаивать на том, что не видишь вариантов? Что ты обычно делаешь, когда не видишь вариантов, Валар?

– Когда я не вижу вариантов, я действую, исходя из обстановки. Так и буду поступать. В этом случае мне требуется только одно. Но это требование категорично...

– Говори. Что тебе требуется?

– Чтобы мне не мешали.

– Кто тебе мешает и чем? – недовольно спросил генерал.

– Пока не мешают, но может возникнуть такая ситуация. Ваши бойцы – это готовый сработавшийся отряд. Они должны понимать друг друга с полуслова и поддерживать друг друга без слов. У меня другая система, и я не вправе ими командовать – у них есть свой командир. А у меня свои методы работы. Мне хотелось бы, чтобы сначала дали поработать мне, и только потом включался ваш отряд. Если будет возможность, я хотел бы на время позаимствовать пистолет-пулемет у старшего лейтенанта Сережи. С оптикой. Но, вполне возможно, что смогу обойтись и без него.

– Сафронов где? – спросил генерал.

– Только что мне из окна рукой махал. У себя на точке охраны.

– Я ему сейчас позвоню и прикажу, чтобы твои требования выполнялись. Весь отряд передается тебе в качестве поддержки. Слышишь, Валар?

– Слышу.

– Скажу честно, что в моей практике такого еще не бывало. Но твой руководитель сказал, что Рэмбо учился там, где ты преподавал. Хорошая характеристика. Я поверил. И ему, и тебе. Но поверю окончательно, если ты мне американского снайпера живым захватишь. Тогда я смогу заткнуть пасть тем, кто всеми способами тормозит наше движение. Понял ситуацию?

– Понял, товарищ генерал. Уж больно велика у снайпера охрана... Но я подумаю.

– Действуй.

Глава девятая

Капитан Дубров обиделся. Он хотел пойти с нами, и даже зачем-то вытащил свой пистолет, но я был категоричен. Мои аргументы были весомыми и не терпели возражений: противник имеет численное превосходство, хорошо вооружен; при таких обстоятельствах победить можно только умением, а никак не числом. А неумелого бойца придется защищать и оберегать вместо того, чтобы самому вести боевые действия. Моя практика знала много случаев, когда настоящим опытным бойцам приходилось жертвовать собой, чтобы прикрыть плохо обученного и не имеющего навыков солдата или офицера. Кроме того, мы выходили раньше времени, когда место дислокации группы еще не было определено. И капитан Дубров обязан был выполнять свои прямые обязанности, обеспечивая нас информацией.

Две свои трубки я переключил с простого на «виброзвонок», чтобы они не выдали меня в критический момент.

– Буду ждать звонка, – предупредил я. – Три точки определены, – я трижды ткнул пальцем в карту на мониторе. – Сообщишь нам точное место дислокации снайпера. Кроме того, допускаю такой вариант: если сразу они ничего не смогут увидеть, выставят в другую точку наблюдателя с биноклем. Наблюдателя тоже найди и сообщи. Если я на звонок сразу не отвечаю, не расстраивайся. Я жив, но ответить не могу, потому что противник близко. Жди, я потом сам позвоню.

– И вообще, ты же, Володя, без бронежилета, – заметил капитан Сафронов. – Мы таких в бой не берем.

– Валар тоже без бронежилета, – проворчал Дубров.

– Согласно приказу генерала, он – наш командир, а приказы командира, равно как и его действия, мы не обсуждаем.

– Мне бронежилет привезут в машине. В подарок от генерала, – соврал я. – Все, мы двинули...

Сам я еще не двинул. Дубров может и не понять, чем я занимаюсь, а вот Сафронов по ходу боя вполне способен сообразить; и потому, выпроводив его в окно, я забрался за печку и вооружился в дополнение к штатному пистолету последним своим трофеем – «Чезеттой-85». Думал было и «мини-узи» взять, но не стал. Зачем дурное оружие, на которое положиться не можешь? А чем набить карманы, я нашел в кладовке. Я, может быть, лучше других знал, что может пригодиться в боевой операции, и потому брал только необходимое. Дай бог, в этот раз оно останется невостребованным. Но я и в другой ситуации взял бы именно этот комплект, он всегда может оказаться необходимым...

* * *

С детства хорошо зная все тропки окрест, я повел группу за огородами и даже за кустами, чтобы никто из деревни нас не увидел. Два бойца, что сидели в сарае отца Василия, расстраивались, что не успели проститься с батюшкой – его не оказалось дома. Священник им по-людски понравился, и обижать его «краповым» парням не хотелось. Но, думаю, отец Василий человек достаточно мудрый, и должен понять, где есть вежливость, а где – необходимость и служба.

Памятуя свою недавнюю пробежку через поле, я успел сделать себе камуфлированную косынку из своей старой майки. Конечно, это не штатная бандана, имеющая фетровую полоску, собирающую пот, тем не менее голову она прикрывала. У моих спутников головы покрывали заслуженные береты, и потому я не боялся загнать их, сразу взяв быстрый темп. Впрочем, все равно темп был совсем не тот, который принят при марш-бросках в спецназе ГРУ. Я просто щадил «краповых» и предпочитал довести их до места не задыхающимися, а готовыми к выполнению боевой задачи. С этой же целью я и путь выбирал такой, где нас прикрывала тень. И так я скоро довел группу до развилки дорог. Повернув направо, можно было угодить в деревню к Батухану, пойдя прямо, – до Москвы пешком дотопать. Взяв левее, выйдешь как раз к бывшему полевому стану на холме. Раньше он был открыт всем ветрам, а сейчас холм с одной стороны основательно зарос молодым березняком. Причем зарос настолько, что пробираться там по прямой линии было невозможно.

Именно в березняке я и планировал устроить засаду. Но перед этим спрятал двух «краповых» в кустах на развилке и объяснил им задачу. Парни должны были встретить машины со своими сослуживцами, потом связаться со мной, а я уже сказал бы им, куда группе выходить и чего опасаться. Но до этого мимо оставленных парней должны были проехать машины с охотниками за моей головой. Об их проезде парни тоже должны были предупредить меня телефонным звонком. Можно было бы воспользоваться переговорными устройствами, которые были у всех «краповых», но это устройство не имело наушников и использовало только громкую связь. И потому я предложил всем «переговорки» выключить.

Дальше мы двинулись впятером, но не через березняк, где я намеревался оставить группу, а по дороге. Конечно, здесь был некоторый риск, но только в том, что пара бойцов, оставленных в засаде на повороте, завалятся спать и прозевают появление бандитов. Однако проспать пять машин сложно. Даже звук двигателей в лесной тишине должен разбудить самого заядлого засоню, а «краповые» такими вовсе не казались.

Полевой стан я помнил еще по тем временам, когда был жив колхоз. Тогда, в полевую страду это место, казалось, пахло потом, смешанным с пылью. Стан стоял недалеко от деревни. Здесь не было спальных мест, хотя имелась столовая, а также выставленные на мощных креплениях две большие емкости под солярку. Тут заправляли и ремонтировали сельхозтехнику, если только не требовалось крупного ремонта, для которого ее отгоняли в мастерские. С мелким ремонтом механизаторы справлялись сами.

У нас в семье никто в колхозе не работал. Папа был за границей и никогда в колхозе не показывался; мама работала в школе, и ей хватало своих забот; а я заглядывал на полевой стан только с кем-то из друзей по школе, чьи родители здесь работали. И не думал тогда, что буду его рассматривать как вероятное место активных боевых действий, не мог предположить, что когда-то они переместятся в срединную часть России. Но вышло именно так... И первое, что я отметил, – круг для отдыха, или, по-простому, «курилка». В землю было вкопано колесо от грузовика, и эта импровизированная чаша служила общей пепельницей. А вокруг нее были выставлены опоры из камней и на них уложены толстые доски, не сгнившие еще от времени, потому что всегда были испачканы промасленными штанами механизаторов. Пропитанное дерево, как известно, не гниет. Сейчас масло просохло, доски стали черными, но испачканными не выглядели. Как я был уверен, большая часть бандитов усядется именно здесь. Более того, даже «краповые», поднявшись со мной на холм, расселись на этих скамейках, хотя никто из них не курил. Должно быть, это была естественная реакция.

– Миша, нужно две гранаты, – попросил я капитана Сафронова. Тот вытащил из своего подсумка две «Ф-1» и молча протянул мне.

Я подобрал несколько подходящих по размеру камней, ножом сделал ямку в кругу рядом с пепельницей, куда и уложил гранаты, пока еще не подготовленные для взрыва. Готовить их следует только после завершения подготовительных работ. Только негры в африканских странах все стараются сделать наоборот, как мне часто рассказывали старшие офицеры, кому довелось поработать в Африке. Сколько туземцев ни учили, они все равно все делают так, чтобы создать себе опасную ситуацию. Часто сами взрываются и окружающих взрывают. Я вытащил шнур, стал прорезать ножом тонкую полоску-выемку от круга для отдыха до ближайших густых зарослей березняка. Как и предвиделось, шнур из кладовки я захватил не зря – пригодился. Я укладывал его так, чтобы шнур нигде не зажимало и резкий рывок должен был произойти свободно. И так до конца, до зарослей, где прорезать землю было уже невозможно. Но там шнур можно было тянуть и по корням деревьев – среди травы увидеть его невозможно. Только после этого я вернулся в «курилку», где «краповые» с любопытством наблюдали за моими приготовлениями. Одну за другой я поочередно приготовил к взрыву обе гранаты – разогнул предохранительные усики, сорвал кольца и примотал шнуром прижимные рычаги. Но не плотно, всего в три оборота шнура, после чего уложил гранаты в ямку и слегка прижал приготовленными камнями. Но накрыл так, чтобы камни к гранатам не прижимались и не мешали им свободно вертеться. Когда рванешь на себя шнур – а он прочный, из какого-то полимерного материала, – граната начнет вращаться, шнур уйдет, прижимной рычаг освободится, и через три-четыре секунды последует взрыв. Две гранаты «Ф-1» – это серьезная убойная сила. Поэтому, подумав, я кивнул одному из «краповых»:

– Будь другом... Вон там, на пожарном щите, совковая лопата со сломанной ручкой, а вон там – куча щебня. Три лопаты сверху насыпь. Только осторожно.

«Краповый» с удовольствием побежал выполнять приказ, отданный в такой мягкой форме. Тем не менее он его воспринял именно как приказ.

– Дополнительные поражающие элементы, – понял мою задумку другой «краповый».

– Точно, – подтвердил я. – Эти камни будут не хуже металлических осколков. Голову при попадании точно снесут.

– А если бандиты на другую точку двинут? – засомневался капитан Сафронов.

– Могут, – согласился я. – Но здесь им удобнее. И место не такое открытое. Там и им деревню видно, и их – из деревни. Я на их месте выбрал бы эту позицию. От нас они неприятностей не ждут – ну, разве только при близком контакте, потому что уже научены горьким опытом. Здесь же, на дистанции, они чувствуют себя уверенно и показываться не захотят. Но если все же... Тогда придется ждать темноты, поскольку в светлое время к ним подойти будет невозможно. В любом случае, по времени мы не проигрываем. Итак... Миша, эти гранаты на твоей совести, поскольку предоставлены тобой. Видел, куда я шнур протянул? Взрывать будешь по моему звонку. Или самостоятельно при критических обстоятельствах, которых мы постараемся не допустить. А на мою долю еще кто-нибудь пару гранат выделите, если не жалко. На всякий случай...

Два «краповых» бойца протянули мне по такой же гранате «Ф-1».

– Место командира определено, командир расставляет остальных. Все – в березняке. Так, чтобы себя не подставлять, но иметь собственный сектор обстрела. Каждый из них должен перекрывать часть сектора соседа. Михаил, продумай, по сколько градусов должен быть каждый сектор, и расставь бойцов. На твою долю, кроме гранат, тоже должен достаться сектор. Впрочем, ты его не выбирай, а контролируй двери здания. И так распределиться не забудьте, чтобы иметь возможность стрелять за углы. Иначе враги сразу их оккупируют, и бой затянется. Их слишком много для нас.

– Подмога в дороге, – напомнил Сафронов.

– Опоздание по сравнению с бандитами – час, – вспомнил я слова генерала Лукьянова. – Ждать не будем. Грамотно распределимся; мы укрыты, они на открытом месте, и нас не ждут. Они в основном менты, а не бойцы, и не сразу сообразят, что следует делать. Менты – не вояки.

– Ты сам где будешь? – с подозрением спросил Сафронов.

– В здании, – подтвердил я его опасения. – Если обстановка позволит. Сначала рассмотрю, что там и как... Я там был дважды, в далеком детстве. Лет прошло много, помню плохо; возможно, что-то изменилось. Посмотрю...

– Опасно, Валар. Слишком опасно...

– Посмотрю. Я себе не враг. Если опасно, залягу среди вас и выберу сектор... Всё, приступили к подготовке! Удачи.

– Удачи, – кивнул Сафронов.

Повторять ничего не пришлось – с дисциплиной у «краповых» дело обстояло не хуже, чем в спецназе ГРУ. Я даже проверять не стал, как они спрячутся, потому что парни все опытные и понимают, что от маскировки зависит жизнь всех и каждого. А у меня своих забот хватало. То, что я задумал, было делом дерзким, но вполне выполнимым. И я хотел довести его до конца.

Полевой стан представлял собой обыкновенный большой сруб под крышей, провалившейся с одного бока, но не сильно. Внутри сруб был вполне сносным и даже пригодным для того, чтобы там переночевать, если лень добираться до деревни. Механизаторы работали в поле посменно – одна смена спит, другая отдыхает. Ехать в деревню – давать кругаля, а это долго. Время сна после трудной смены тратить не хотелось, поэтому для механизаторов установили нары. На них и спали. Окна, давно лишенные рам и стекол, дышали пылью и гнилью, и мне казалось, что охотники за моей головой не захотят сидеть внутри. Тем более что места вокруг колеса в «курилке» хватало на всех.

Для снайпера подходящего окна, выходящего в сторону деревни, не было – с той стороны глухая стена. Но было чердачное окно. Проваленная крыша мало кого могла бы смутить. В целом она казалась крепкой, даже стропила не сильно просели; в некоторых жилых деревенских домах они были более слабые. Так что снайперу был прямой смысл забраться на чердак. Тем более что вскарабкаться туда было несложно, в чем я сразу убедился, поднявшись по приставной лестнице. И еще убедился в том, что провалена только верхняя крыша, а нижняя обрешетка еще держится. Должно быть, в какую-то из зим навалилась сильная метель, что в здешних краях не редкость, и снега насыпало только с одной стороны, вот кровля и не выдержала. А вся крыша в целом оказалась прочной, и свет на чердак поступал практически только из слухового окна, из которого мамин дом был прекрасно виден. Ну, и чуть-чуть сквозь щели в обрешетке; но это был слабый свет, не распространявшийся на весь чердак. То есть я увидел, что желал увидеть, и остался доволен.

Я не зря лазил на чердак маминого дома, да и на других чердаках в детстве побывал, так что знал, как в этих местах делают крыши, знал, как ставят стропила и подстропильники, как усиливают все крепления на случай частых в здешних краях сильных ветров. Осмотрелся. Луч фонаря выхватил верхний угол над слуховым окном. Как раз то, что мне нужно. На подстропильной балке можно было и стоять, и сидеть, свесив ноги над головой снайпера, и даже покачивать ногами в свое удовольствие. Есть ли снайперу необходимость смотреть, что у него над головой? Нет, разумеется. Там только пыль и мрак, как и везде кругом. Я взобрался на балку, присмотрелся. А вот мне сверху все было видно хорошо, кроме того, что делается во дворе. Но это я могу разглядеть во второе слуховое окно. И даже успею забраться на свое место до того, как снайпер займет позицию.

В это время у меня в кармане завибрировал телефон. Говорить мне можно было пока без стеснения, и я ответил:

– Капитан Смертин. Слушаю.

– Валар, это пост. Мимо нас проследовало пять машин. Без остановки. Знают, куда едут. По вашим следам. Нам сниматься?

– Ждите две свои машины. Мы здесь сами справимся.

– Валар, пять машин... В каждой по пять человек...

– Я должен повторить?

– Понял. Встречаем своих...

«Краповый» с поста на развилке даже обиделся, что его оставили вне боя. Но кому-то нужно было нас и там прикрывать. А двоим даже лучше. Я всегда говорю, что побеждают не числом. Впрочем, это, кажется, придумал не я, а великий Суворов.

Но я тут же позвонил капитану Сафронову:

– Миша, машины прошли поворот без остановки. Гонят сюда.

– Мы готовы. Все на позиции. Как ты?

– Я тоже на позиции. Тоже готов. Жди моего звонка на взрыв. Говорить я не буду – только позвоню, и можешь взрывать, не отвечая.

– Понял. Работаем. Слышу звук двигателей. Едут...

* * *

Я спустился ко второму слуховому окну, чтобы понаблюдать за охотниками. Любопытство мое понятно и простительно – ведь это не просто рядовые киллеры, а охотники за моей головой. Мне же всегда казалось, что она недурно сидит на плечах, и я всегда старался ее беречь. Вот, однажды не уберег – теперь таскаю дополнительную тяжесть в виде двух металлических пластин. Все бы ничего, даже шея от тяжести не устает, но беда другая – приходится носить волосы длиннее, чем я привык, и долго вертеться перед зеркалом, укладывая прическу, чтобы прикрыть пластины. Но волосами меня природа не обидела, и к новой прическе я уже привык, хотя она вовсе не армейская. Наш комбат такую поросль на голове не одобрил бы... Впрочем, меня еще должна отпустить к нему умная медицинская комиссия. А она может и не отпустить...

Я ходил только по балке, хотя и знал, что подо мной еще никого нет и никто внизу мои шаги услышать не может. Просто вырабатывал в себе привычку и возвращал прежние навыки осторожных действий. В окне, не имеющем стекла, был слышен звук двигателей нескольких машин. Она ехали уверенно – значит, знали, куда, и разведка была произведена до того, как было принято решение отправить меня на тот свет. Я правильно определил место, где бандиты решат устроить точку для снайпера. Но такое большое прикрытие, выделенное одному человеку, тоже должно было о чем-то говорить. Я еще не понимал, о чем, хотя мог предположить с большой долей вероятности.

Если бандиты уже были здесь, если они обследовали полевой стан, то наверняка наблюдали и за двором маминого дома. И кто знает, что они еще увидели? Они могли с таким же успехом или даже просто нечаянно посмотреть и на соседний дом. Я тоже иногда пользуюсь биноклем и знаю, чем он отличается от прицела автомата. Последний сразу наводишь на цель, которую видишь, а бинокль поднимаешь к глазам, закрывая обзор. И часто попадаешь не туда, куда нужно. То есть с биноклем еще необходимо искать место наблюдения. И можно нечаянно попасть совсем не туда, куда хотел. А чтобы определить, туда ли ты попал, наводишь резкость и видишь, что в твоем поле зрения нечто другое. И бандиты могли так увидеть «краповые» береты парней из группы капитана Сафронова. Если эти «береты» есть по одну сторону дома, то они могут быть и по другую. А «краповые» в таком количестве не водятся под одной крышей, если это не крыша казармы.

Короче говоря, охотники за моей головой могли случайно определить, что рядом с моим домом располагается сильная охрана. И резонно было предположить, что посты могут быть выставлены и где-то у дороги. То есть после удачного выстрела машину со снайпером могут просто подхватить на обратном пути. Репутация у «краповых» серьезная, не многим уступает репутации спецназа ГРУ. И потому охотники за моей головой решили обезопасить и себя, и снайпера – выставили мощное прикрытие, готовое подавить любую попытку нашего захвата малыми силами. А на постах больших сил и быть не может, иначе это уже будет не пост, а место временной дислокации подразделения.

Конечно, возможны и другие причины. Гарантия безопасности снайпера может быть обусловлена нашей репутацией серьезных парней, и бандиты, напуганные несколькими провалами, перестраховываются. Потеря четверых капитанов здесь, неподалеку от деревни, потом потеря еще троих в машине, да и двух уголовников в СИЗО – все это сказывалось на отношении ко мне. Никто не хотел играть в игры со Смертью. Они уже поняли, что это не просто такое прозвище; они осознали, что я несу им настоящую гибель. А человеку свойственно бояться смерти, хотя это по большому счету глупо.

Отец Василий не так давно беседовал со мной по поводу смерти и высказал интересную мысль – не знаю уж, свою или где-то прочитанную. Если принять во внимание последние данные науки, то первой жизнью человека считаются девять месяцев, когда он еще не появился на свет. Девять месяцев ребенок живет в утробе матери, думает ее мыслями, ощущает мир ее ощущениями, и для него эта жизнь настоящая. А потом приходит пора первой смерти. Для младенца рождение и выход в самостоятельную жизнь – это тоже смерть, смерть той, первой жизни, и страшное вступление в неизвестность со всеми ее трудностями. Но после первой смерти начинается новая жизнь, человек забывает про свою первую смерть и всячески опасается и избегает смерти следующей, потому что для него и за этой гранью, как и за первой, стоит неизвестность. Что там, за порогом второй смерти? Вечная жизнь в раю ли или в аду – или вечная пустота? Этого человек не знает, и потому ему страшно умирать. Я тогда спросил священника о вечной жизни после смерти. Никто ведь не знает этого – есть вечная жизнь или нет ее. Отец Василий улыбнулся и ответил на мой вопрос своим вопросом – целесообразно ли устроен весь земной мир, взаимосвязан ли он, взаимосвязаны ли явления природы? Что я мог ответить, если в этом вопросе ни у кого здравомыслящего сомнений быть не может...

– Тогда какова конечная цель жизни человека, если нет вечной жизни? – спросил иерей. – Выходит, человек живет только для того, чтобы накопить какие-то богатства, которые не может взять с собой после смерти, для того, чтобы вкусно поесть и доставить по большому счету удовольствие унитазу, отправив в него переваренную вкусную пищу?

Жить для удовольствия унитаза мне не хотелось. А верить в вечную жизнь – хотелось. Если бы все люди понимали смысл своего существования, они, возможно, иначе относились бы и к жизни, и к смерти. И жили бы иначе...

Я приблизился к маленькому окну и выглянул из-за угла, не показывая себя из темноты. К бывшему полевому стану подъехало пять машин. Люди вышли из них почти одновременно. Осматривались, громко разговаривали друг с другом гортанными голосами на незнакомом языке. Последним, как король, вышел молодой, сухощавый, какой-то вертлявый, как на шарнирах, негр. Кто это такой, догадаться было несложно, даже не имея информации от генерала Лукьянова, потому что негр держал в руках тяжелую и красивую винтовку...

Командовал всеми сухощавый человек с молодым лицом, но с полностью седыми волосами и такой же седой, аккуратно подстриженной короткой бородой. Красивый человек. Такие, насколько я знаю, особенно избегают встречаться со смертью. Они прекрасно осознают, что красивы, и потому видят свою не существующую в действительности избранность, высоко ее ценят и дорожат ею. Мертвым, увы, не дано заглядывать в зеркало. Зачем же тогда он сюда приехал? Неужели считает, как большинство, что смерть коснется кого-то другого, а уж его-то пощадит? Глупые надежды. Потому что в данном сюжете я сам – Смерть. Я жду их всех. И не собираюсь щадить людей, которые охотятся за моей головой. Я предпочитаю обезопасить себя и других хороших людей, что вошли в пресловутый список. А обезопасить себя я могу только одним способом...

Прибыли?

Здравствуйте, я ваша Смерть!

К счастью или к сожалению, моего обращения, произнесенного про себя, они не слышали. И потому не поняли, чем им грозит нынешняя поездка. Они даже выглядели веселыми, возбужденными и совсем не походили на тех же «краповых», которые сосредоточенно, внутренне сдержанно готовились к бою с противником, значительно превосходящим его по численности.

Большинство, как я и предполагал, сразу же уселось вокруг «курилки». И правильно сделали. Когда камень бросает человеческая рука, еще есть надежда, что останешься живым. Если человек пользуется пращой, надежда мизерная. А вот камень, взметенный взрывом двух гранат, – это наверняка смерть.

В сторону здания направились трое: седой красавец-командир, снайпер и какой-то, еще более вертлявый, чем негр, криволапый мужичок, суетившийся «шестеркой». Потом за ними двинулись еще трое. Им места в курилке не хватило, а стоять они не желали.

Я стремительно, но бесшумно перебрался на свою подстропильную балку и замер в темноте, как курица на насесте. Но пистолет на всякий случай приготовил. И не зря, потому что в открытый люк пробился и пробежал по крыше луч фонарика. Первым на чердак поднялся как раз «шестерка» – и сразу стал светить туда, где провалилась крыша, словно проверял ее устойчивость. За ним поднялся снайпер, не выпускавший из рук винтовку, и седой командир. «Шестерка» приготовился к пробной стрельбе, но стрелять не стал, на некоторое время продлив часы своего существования. Ему что-то сказал командир, и тот вместе со своим фонариком нырнул в люк, чтобы не мешать.

Седой командир и негр разговаривали друг с другом по-русски, но говорили немного. По крайней мере, не болтали, хотя негр выглядел человеком разговорчивым. Командир показывал в окно, а снайпер смотрел. Они изучали дом моей мамы. Определив цель, снайпер попросил не мешать ему, и командир, склонив в знак согласия свою красивую голову, ушел. Стрелок улыбался каким-то своим негритянским мыслям, потом даже стал напевать себе под нос старые добрые «Подмосковные вечера», которую не исполняли уже много лет. У нас сейчас что по радио, что по телевидению услышать хорошую песню – редкость. А тут я узнал забытые мотивы. И кто же напевал хорошую песню? Человек, который собирался меня убить. Да еще из другой страны и даже с другого континента...

Я обязательно выполню просьбу генерала Лукьянова и захвачу американского снайпера в плен. Мне почему-то показалось, что могут возникнуть проблемы только одного порядка – при захвате мой противник будет визжать, как недорезанная свинья. Кто видел хоть раз, как недорезанная свинья с визгом убегает от тех, кто не сумел сразу ее зарезать, поймет мои опасения по поводу подобного визга.

Внезапно возникла мысль. Мы ни разу с этим снайпером не встречались, и он не знает меня в лицо. И неизвестно, показывали ему мою фотографию или нет. А что, если он будет стрелять в человека, одетого в камуфляж, который выйдет на крыльцо дома? Но ведь выйти может и капитан Дубров. И тогда он пострадает вместо меня, а я не смогу обезопасить его... Впрочем, почему не смогу? Нужно только поторопиться. Уже, кажется, пора. Негр выставил в окошко тяжелый ствол своей винтовки и включил дальномер, чтобы правильно определить расстояние до крыльца. Через пять секунд у меня в кармане завибрировала трубка – капитан Дубров желал сообщить мне то, что я видел и без него, и лучше его.

Я вытащил трубку и нажал клавишу отбоя. Тут же нашел номер Сафронова и послал ему вызов. Несколько секунд ушло на то, чтобы капитан вытащил трубку из кармана, посмотрел на определитель, чтобы подтвердить абонента, – и после этого грохотнуло так, что зашевелились стены стана. Негр вздрогнул и посмотрел через плечо на люк, ведущий в комнату. Он не понимал, что там случилось. Но понял быстро, потому что монотонно заговорили четыре пистолета-пулемета «ПП-2000». Они обладают намеренно пониженной частотой боя, что уменьшает разброс девятимиллиметровых пуль и повышает точность стрельбы, и из-за этого звучат деловито и внушительно. Авторитетно, я бы сказал. Снайпер стал вытаскивать винтовку из окна, чтобы перейти к противоположному. И тут я решил, что пора вступать в дело мне. Я не стал спрыгивать негру на плечи, чтобы не поломать ему ключицы, – хватит с него и сломанного носа. Просто, придержавшись одной рукой за свою балку, спрыгнул на нижнюю и оказался перед стрелком. Тот разинул рот, показывая в темноте белые зубы. Чтобы не повредить себе пальцы, я двинул ему основанием ладони в широкий нос, моментально делая его в два раза шире. И только после удара представился:

– Здравствуйте, я ваша... Впрочем, я их Смерть... – сказал я, сорвал с гранаты кольцо и бросил ее в люк, откуда слышалась нерусская речь.

Голоса внизу прервались взрывом. На всякий случай я бросил туда же и вторую гранату, сам не сходя с балки, – и не напрасно, потому что один из осколков пробил-таки тонкий дощатый потолок и пролетел между мной и моим несостоявшимся убийцей, который зачем-то встал на ноги. Его винтовка отлетела в сторону, но он тянулся не к ней – он хотел со мной драться и принял боксерскую стойку. Мне, однако, времени терять не захотелось, и я просто показал ему прием, не имеющий отношения к боевому искусству. После моего пинка негр в самом деле завизжал недорезанной свиньей, зажимая что-то между ног, а я, схватив его за шиворот, швырнул в сторону люка. Пусть летит, пусть ломает ключицы или руки, только бы не визжал. Мне всегда было жалко свиней, которых режут.

А стрельба на улице между тем уже стихла.

– Миша! – рявкнул я в окно.

– Мы закончили, – крикнул в ответ Сафронов.

– Забери снизу снайпера, с ним Лукьянов поговорить хотел.

– С тобой все нормально?

– Нормально. Я иду. Только винтовку заберу...

* * *

Три одиночных выстрела показали, что раненых после этого боя не оказалось ни с одной стороны. С нашей – точно. Больше всего неприятностей бандитам доставил щебень, насыпанный на гранаты. Сравнительно небольшие камни просто врубились в человеческие тела. Ранения, несовместимые с жизнью, – официально это называется, кажется, так.

Докладывать генералу Лукьянову я доверил Сафронову. Поскольку я лично придумал, как нам пятерым уничтожить пятикратно превосходящего противника, докладывать об этом самому мне не хотелось, чтобы меня не приняли за хвастуна. Мише это сделать легче. Как раз, когда Сафронов закончил доклад, подошли два микроавтобуса «Фольксваген». Шестнадцать «краповых» бойцов сильно расстроились, что опоздали, но я не стал их утешать. В этот момент Миша передал мне трубку – со мной хотел поговорить Лукьянов.

– Капитан Смертин. Слушаю, товарищ генерал.

– Ну, Валар, спасибо твоему начальнику за такой подарок! Он поскромничал, когда давал тебе характеристику. Ты когда к нам приедешь?

– В медицинский центр?

– Да.

– Если можно, товарищ генерал, завтра после обеда. Сегодня мне нужно кое-какие дела закончить. И машину забрать, и маму успокоить...

– Хорошо. Чтобы все с комфортом могли поместиться, разрешаю забрать в качестве трофея лучшую машину бандитов. Мы сумеем переоформить документы, и это будет машина нашего Комитета. А тебя я завтра жду. Кстати, капитана Дуброва еще ночь потерпеть сможешь?

– Без проблем. А он, что, работу не закончил?

– Бригада монтажников за комплексом сможет приехать только завтра утром. Он вместе с ними и уедет. Все-таки это его хозяйство...

– Я не возражаю. Мама, думаю, тоже. Но я сегодня вернусь поздно – нужно друга-инвалида навестить. Пусть Дубров отдыхает.

– Добро, – согласился генерал. – Посмотри там, чтобы следов не осталось.

– След единственный: гражданин Уганды...

– С ним мы разберемся.

* * *

Я не захотел ехать на бандитском «Ленд Крузере» и сел в машину к старшему лейтенанту Сереже. Обратился к нему как к старому знакомому:

– Сережа, генерал сказал, что меня отвезут в соседнюю деревню. Я там машину оставил. Только хорошо бы сначала куда-то в магазин заскочить.

– А что нужно? – поинтересовался Сережа.

– Водки. В гости к другу детства поеду. А он пьющий, хотя и инвалид.

– Много?

– Что – много? Много пьющий?

– Водки много нужно?

– Хотя бы пару бутылок.

– У меня в машине есть. И гарантия, что не паленая. В деревенских магазинах сейчас только паленую отраву продают.

– Вот не знал... Я сам особо не употребляю и потому не покупаю.

– Не паленая, точно, – гарантировал Сережа. – Поехали, что ли... А то шуму было много, еще менты приедут...

– Пора, – согласился я.

Машины тронулись. «Ленд Крузер» ехал в середине – это на случай, если остановят менты. Три машины с вооруженными «краповыми» парнями проверять не будут, а одну могут и проверить. Тем более что номер не московский. Но до того, как выехать на шоссе, все три машины свернули в сторону. «Краповые» решили не разделяться и, таким образом, к Батухану меня доставил целый кортеж. На выходе старший лейтенант Сережа достал из ящика под сиденьем две бутылки водки и протянул мне.

– Сколько с меня? – на всякий случай спросил я.

– Уже рассчитались, – ответил старший лейтенант и закрыл дверцу. Машины развернулись и двинулись обратным курсом, а я, оглянувшись, увидел за воротами крышу своего «Тигуана».

Время близилось к вечеру, и Батухан ждал меня, зная, что если я обещал, то обязательно приеду. Я не понял, был он больше рад мне или водке, но настроение у него было приподнятое. Мне даже сначала показалось, что он уже слегка выпил. Впрочем, спиртным от него не пахло, а у меня нюх такой, что я солдата, который бутылку пива высосал, через всю казарму чувствую.

На стол накрывать пришлось мне, мне же пришлось и в огород сходить, нарвать зелени на закуску. У Батухана оказалась дома колбаса и яйца, и я быстро поджарил яичницу.

С первой бутылкой мы справились быстро, потому что в доме не оказалось рюмок и пили мы из стаканов. Только я открыл вторую бутылку, как рядом с домом остановилась машина. Я выглянул в окно.

– Так и есть. Он, собственной персоной...

– Кого там бесы тащат? – проворчал Дима.

– Кто еще может быть? Участковый. Старший лейтенант Сазонов по кличке Толик.

Участковый постучал в притолоку на крыльце и только потом, не дождавшись приглашения, вошел. Сначала посмотрел на стол, и только потом – на нас.

– А я мимо еду, смотрю, машина твоя у Димы во дворе. Дай, думаю, зайду, поскольку дома тебя не застал. Там, кстати, у тебя гость какой-то сидит, дожидается...

– Это не гость. Это офицер Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил России капитан Дубров. Ты его имел в виду?

– Его, его... А что ему у тебя надо?

– А тебе ключ от сейфа начальника ГРУ не предложить? – спросил я с пьяным вызовом.

Я был, конечно, не пьян. Я вообще в этом отношении крепок, и не помню случая, чтобы не мог полностью владеть собой после выпивки. Но перед участковым я вел игру, и он на нее купился.

– Я вот что... Не знаю, было здесь слышно, не было... А в нашей деревне все слышали взрывы и стрельбу. На полевом стане опять каких-то кавказцев перебили. Только с первым делом разобрались, тут новое... И опять кавказцы!

– Я ничего не слышал, – сказал Батухан.

– А я только недавно приехал, – сказал я.

– Где был-то?

Участковый вел допрос, словно беседовал с детьми. Типа, чтобы никто не догадался. И где их только учат так, что ослиные уши из-под фуражки торчат?

– В Москве был. В госпиталь ездил.

– И что в госпитале?

– На комиссию направляют. Хотят в инвалиды записать. Слабосильный, говорят, и глупый после ранения в голову.

– Я слышал, тебя тут недавно задерживали...

Толик упорно смотрел в окно, даже наклонялся при этом. Наверное, боялся, что кто-нибудь угонит его ментовский «уазик».

– И не просто задерживали, а в суд возили и арест оформили.

– А как же... Как выпустили?

– В тот же день второй суд был, и арест аннулировали. Судья умный попался. Оставил только подписку о невыезде за пределы деревни.

– Чего-чего?

– Не помню точно – то ли за пределы деревни, то ли Московской области. Может быть, даже России... Честно скажу, не помню...

Я выглядел уже прилично пьяным. И, кажется, даже Батухан поверил.

– Ты чего человека достаешь? У него и так на душе кошки скребут. Боевого офицера хотят в инвалиды записать, как меня... Соображаешь хоть?.. Будешь пить?

– А что ж не выпить с хорошими людьми! Я только стопочку, и все.

– Наливай, – распорядился Батухан.

Участковый спутал стопочку со стаканом. Налил полный и заглотнул одним махом. Даже я так не умею. Глотка ментовской закалки – это сила...

– Так, что, ничего не слышали, что там на полевом стане произошло?

Вот настырный. Никак не успокоится. Не иначе, хочет всю бутылку допить.

– Нет, не слышали, – сказал я и разлил остатки по нашим с Батуханом стаканам.

– Да, Саня, а мне тут передали, что тебе еще одну подписку оформляют. Что-то ты там в СИЗО натворил...

– Оформляют. Но пока еще не успели. Мой адвокат говорит, что дело даже не пахнет превышением мер самозащиты.

– А что случилось?

– Меня в камеру с тремя кавказцами посадили, у них бритва опасная была. Хотели мне глотку перерезать. Обидно стало. Я и не разрешил.

– И что? За то, что не разрешил?..

Участковый заглянул под стол – нет ли там еще одной бутылки?

– Вот за это и хотят дело возбудить. Но не проканает у них. Адвокат говорит, что состава преступления нет, я только защищался. А что у них позвоночники слабые, я не виноват.

– Позвоночники? – заинтересованно спросил Батухан, словно разговор шел именно о его хребте.

– Чем кончилось-то? – спросил Толик.

– Двое кончились от перелома позвоночника, а один сломанным носом отделался. Но я голыми руками бил, а у них бритва...

– Да, – с сожалением сказал участковый. – Здесь тебе ничего не предъявят.

– А что с первым-то делом? Сколько там у тебя человек уложили? Пятерых, что ли?

– Четверых. Предположительно, они к тебе приезжали. Мы так думаем, что мужик, которого ты в соседнем доме скрутил, признал в них бандитов и грохнул. Он не хотел ни с кем пятьдесят тысяч баксов делить.

– Пятьдесят тысяч баксов? – переспросил Батухан. – Какие пятьдесят баксов?

– Да вот, за голову Сани бандиты награду назначили – пятьдесят тысяч баксов. И ездят тут всякие охотники за головами, друг друга убивают... Сначала один четверых грохнул...

– А точно он? – с сомнением поинтересовался я. – Что-то он мне слабоватым показался. Я его одним ударом уложил.

– Он не сознается. Но у него пистолет обнаружили; так экспертиза точно говорит: трое из четверых были из этого пистолета застрелены. Здесь уж никуда, голубчик, не денется. Я потому, как только у полевого стана побывал, сразу к тебе и поехал. Думал, снова кто-то твоей головой интересовался. А там и спросить не с кого. Из автоматов стреляли, гранатами швырялись... Настоящая, короче, война. Нет, с такими делами никогда мне капитаном не быть.

Вздохнув, Толик встал. Относился ли его вздох к тому, что капитанские погоны от него упорно отодвигались, или к тому, что кончилась водка, я не понял. Но я узнал главное. Пока я вне подозрений по первому делу и нет никаких оснований считать меня подозреваемым по второму. А те дела, что ведет старший следователь по особо важным делам полковник Воронец, уладит толковый адвокат Максим Андреевич Карпов. Он мне и в самом деле показался специалистом высокого класса. Плохо только, что ходит без оружия и стрелять не умеет. Ездит то есть без оружия рядом с людьми, в которых часто стреляют. Надо будет подсказать генералу Лукьянову, чтобы вооружил адвоката и приставил к нему какого-нибудь спеца для обучения...

Эпилог

Хорошо, что проблемы с машиной у меня начались только тогда, когда все основные события благополучно закончились. Еще возвращаясь от Батухана, я услышал какое-то постукивание в двигателе, когда отпускал педаль газа. Набираешь скорость – все нормально, сбрасываешь – двигатель начинает стучать. С чугунной головой я не стал лезть под капот; да и вообще я всегда достаточно скептически относился к своим талантам автомеханика. То есть старался вообще и никогда не брать на себя то, к чему у меня нет ни знаний, ни умений, ни желания. Поскольку машина у меня еще на гарантии и все стадии техобслуживания я проходил аккуратно, то имел полное право надеяться на бесплатный ремонт, если только автомеханики сервиса не сумеют доказать, что поломка наступила – или грозит наступить – по моей вине. А я своей вины не видел. Поэтому, вспомнив, что автосервис работает до двадцати одного часа, позвонил и записался на осмотр. К моему удивлению, мне предложили приехать уже утром. Должно быть, образовалось какое-то «окно».

Но едва я поставил машину во двор, как мне позвонил генерал Лукьянов и потребовал, чтобы утром я заявился к нему в офис. Тон был деловой и почти бесцеремонный. Настоящий генеральский тон.

– Никак не могу, товарищ генерал, – вовремя вспомнил я, что генерал Лукьянов никогда не был моим командиром и едва ли будет им в будущем. – Мне утром машину в ремонт гнать. Только после этого.

– Возвращаться думаешь...

– Городским транспортом, – просто ответил я.

– Не советую.

В этом совете опытного разведчика было рациональное зерно.

– Тогда на такси.

– Не советую тем паче. Восемьдесят процентов таксистов в Москве – выходцы с Кавказа или из Средней Азии. Легко на неприятность нарваться. А с тебя неприятностей уже, мне думается, хватит. Или ты не согласен?

Здесь было уже два здравых зерна, и оба уже слегка проросли.

– Согласен, товарищ генерал, устал от неприятностей. Но пешком идти слишком далеко. Где-нибудь в горах, на свежем воздухе, это для меня было бы не расстоянием. А в Москве, среди выхлопных газов, я всегда задыхаюсь. У вас есть какие-то встречные альтернативные предложения? Я готов выслушать.

– Есть. Я к сервису машину за тобой пришлю. Старший лейтенант Сережа приедет, с прикрытием в количестве пары стволов.

– Буду ждать.

– А я буду ждать твоего звонка. Как только появятся неожиданные новости, сразу звони.

– Обязательно, товарищ генерал...

Я вообще не любитель пеших прогулок в пределах городской черты, и потому генеральское предложение показалось мне вполне подходящим. Тем более что я именно этого от него и ждал, если только не напрашивался на него сам...

* * *

Ночевал я, естественно, в деревне у мамы, не забыв выставить на ночь некоторые элементы предупреждения об опасности, то есть растянул перед крыльцом провод. Заметить его в темноте практически невозможно. Но все обошлось. В хорошем расположении духа я отправился в автосервис, где после почти часового осмотра машины на стенде меня несказанно вдохновил радостный оскал тиранозавра, который продемонстрировал мне мастер участка профилактики автомобилей. А проблемы возникли серьезные. Машине требуется серьезный ремонт, но запчастей нет, и придется ждать, когда их привезут из Германии. Тиранозавр предложил мне проявить смирение и ждать, потому что в случае эксплуатации машины ремонт может оказаться еще более серьезным. Мастер многозначительно ждал моей настоятельной и чем-то вещественным подкрепленной просьбы что-нибудь придумать. Но я не любитель подобных отношений, предпочитая не баловать обслуживающий персонал подачками. Пришлось согласиться подождать и разочаровать мастера. Договорившись, мы разошлись, не сильно довольные друг другом.

И только после этого я позвонил Лукьянову. Генерал пообещал выслать машину немедленно, но посоветовал не выходить к дороге, где я могу стать мишенью для пассажиров проезжающих мимо автомобилей. Любители проверить свое умение стрелять из движущегося транспорта всегда могут найтись, а у меня глаз на затылке, чтобы контролировать ситуацию вкруговую, так и не появилось. А стрелять из проезжающих машин у представителей кавказских народов сейчас стало модным. Они у себя таким образом ментов систематически уничтожают.

– А я-то, товарищ генерал, надеялся, что после вчерашнего нашего мероприятия такие любители перевелись... – вздохнул я. – Где же на них столько ментов найти? Или они оголили все фронты у себя в республиках?

– Линия фронта у них сильно поредела, – согласился Лукьянов. – Но я не буду объяснять тебе всего по телефону. Приедешь – тогда и войдешь в курс дела.

– Я утром не позавтракал. Здесь, в сервисе, кафе есть, буду сидеть там, – пообещал я. – Остается надеяться, что там меня хотя бы не отравят.

– Сережа найдет. Жди.

– А разговор надолго?

– Торопишься?

– Хотел еще и в госпиталь заглянуть.

– Сережа отвезет. После разговора. Устроит?

– Всегда приятно, товарищ генерал, иметь личного водителя. К тому же выполняющего функции охранника...

Лукьянов был настроен по-деловому и лишних слов не говорил.

– Я хотел тебя предупредить, чтобы сильно не расслаблялся. Сразу после вчерашней бойни по каналам МВД информация ушла по всей стране. В результате в некоем не известном нам городе на Северном Кавказе тоже было получено сообщение о происшествии. После этого состоялось экстренное заседание альтернативного нашему комитета, на котором обсуждалась сложившаяся ситуация. Были определены несколько человек, которые и будут лично отвечать за твое уничтожение. Ты признан виновным в гибели двух групп, каждая из которых считалась крайне опасной и очень боеспособной. Пока считается, что ты работал в одиночку, хотя уже известно, что у тебя существует прикрытие со стороны нашего Комитета. Возможно, меры будут приниматься и против нас, но пока все силы, как мне сообщили, будут брошены на твое уничтожение. Для них это вопрос чести. Грубо говоря, будет проведена персональная акция.

– Я готов встретиться с ними еще раз. Только сначала хотел бы завершить все дела в госпитале. У меня комиссия, что называется, «на носу»...

– Знаю я про твою комиссию. И именно об этом хотел поговорить.

– Вам предоставить мою медицинскую карту? – Даже ехидничая, я меру знал и палку не перегибал.

– Обойдусь. А вот план мне предоставь.

– Какой план?

– План по мерам самозащиты. Грубо говоря, скажи мне, где искать противника, если не знаешь его дислокации.

– Везде и всюду, – понял я мысль генерала сразу, еще до того, как она созрела до восковой спелости. – Вы хотите опять выманить их на меня?

– Я хочу воспользоваться тем, что имею возможность давать противнику любую дезинформацию, и намереваюсь распространить слух, что ты в госпитале. Они наверняка должны клюнуть на такую приманку. И мы в очередной раз сократим их ряды. Не мне тебе объяснять, как лучше устраивать засаду...

– Чтобы устроить засаду, товарищ генерал, следует дезинформацию разбавлять долей правдивой информации. Они могут иметь возможность проверки. И потому мне, скорее всего, лучше будет действительно лечь в госпиталь, а засаду доверить вашим людям. Единственное, что я предприму, – не сдам оружие, как полагается, а буду держать пистолет под подушкой.

– Возможно, это будет лучший вариант, – согласился Лукьянов. – Я его тоже обдумывал, но посчитал, что ты не захочешь валяться на больничной койке. Что терпения не хватит...

– На засаду, если она потребуется, у меня всегда хватит терпения. Однажды я сидел с группой в засаде тридцать три дня, и мы ничем себя не обнаружили, хотя устроились на огородах ингушского села. И дождались своего часа.

– Хорошо. Тогда будем решать оргвопросы.

– Оргвопрос может быть только один. Чтобы меня в госпитале не выгнали до комиссии.

– Это уже предоставь мне. До завтрашнего утра я сумею добиться необходимого нам решения. В результате не сомневаюсь, поскольку имею реальные рычаги давления. Надеюсь, до утра ты доживешь?.. Но я на всякий случай выставлю тебе охрану. Тебя отвезут в деревню и останутся с тобой, как и раньше, шесть человек.

– Четверых хватит, – решил я. – Двое в заброшенном доме, двое в сарае у священника. Вариант опробованный. Я закрываю третью сторону. Образуется «мешок».

– Тогда договорились.

Генерал Лукьянов протянул мне руку, которую я энергично пожал.

Понятно, что засадой в госпитале все не кончится. Она станет только проходным эпизодом, как и все предыдущие. И эти проходные эпизоды грозят стать постоянным условием моей дальнейшей жизни – если она все же, вопреки желанию противника, будет длиться долго.

А вообще интересно, сколько человек насчитывает вся ментовка Северного Кавказа?..

Примечания

1

На вайнахские языки смерть переводится как «валар».

2

Автомобили марки «Джип» явились развитием и продолжением марки «Виллис». Первый «Джип Рэнглер» практически очень мало отличался внешне от своего предка.

3

«МОН-50» – мина противопехотная, осколочная, направленного поражения, управляемая. Предназначена для выведения из строя живой силы противника. Начинена убойными элементами, вылетающими в направлении противника в секторе 54 градуса по горизонту на дальность до 50 метров, с высотой поражения от 15 сантиметров до 4 метров на предельной дальности. Взрыв производится оператором с пульта управления при появлении противника в секторе поражения, а также при срабатывании датчика взрывателя или натяжного взрывателя. Мины «МОН-100» и «МОН-200» имеют более значительную поражающую мощность, однако из-за собственного веса менее удобны в транспортировке вручную. «МОН-100» весит 5 килограммов, а «МОН-200» – 25 килограммов. И потому спецназ обычно предпочитает использовать «МОН-50».

4

Автоматический гранатомет «Балкан» 6Г27 – мощный автоматический гранатомет, допускающий эффективную дальность стрельбы до двух с половиной километров при темпе четыреста выстрелов в минуту. Имеет калибр 40 миллиметров. С 2008 года находится в войсках на испытаниях. На вооружение еще не принят. В сравнении со своими предшественниками гранатометами «Пламя» (калибр 30 миллиметров, эффективная дальность стрельбы до 800 метров) и «АГС-30» с теми же показателями, является более мощным и эффективным оружием.

5

«Поднос» – миномет 2Б14 «Поднос», калибра 82 миллиметра, находится на вооружении армии с 1983 года, но до сих пор пользуется популярностью за счет возможности мобильного использования. Миномет вместе с расчетом и с запасом мин легко помещается в автомобиле «УАЗ-469».

6

«РПК» – ручной пулемет Калашникова.

7

«Граната-лягушка» – выстрел для подствольного гранатомета и ряда других гранатометов «ВОГ-25П» или «ВОГ-25МП». После попадания в цель «граната-лягушка» подпрыгивает до полутора метров, и уже с этой высоты разбрасывает осколки, увеличивая сектор поражения, прежде всего лежащего человека.

8

Здание ГРУ находится на Хорошевском шоссе.

9

Звук выстрела получается громким за счет соприкосновения горячих пороховых газов, выходящих из ствола, с относительно холодным внешним воздухом. Устройство глушителя предполагает внутренний сетчатый контейнер с вольфрамовой стружкой, которая очень хорошо отнимает тепло у пороховых газов, выпуская из ствола уже не настолько горячий газовый концентрат, который способен на громкий звук.

10

«ПСМ» – пистолет самозарядный, малогабаритный, калибр 5,45 мм. Имеет сильный патрон со стальным сердечником, пробивающим бронежилеты второго класса, тогда как пистолет Макарова, имеющий калибр 9 мм, пробивает только бронежилет первого класса. Малые размеры и относительная плоскость «ПСМ» делают его удобным для скрытного ношения под гражданской одеждой. При этом специалисты считают «ПСМ» неудобным для стрельбы как раз из-за малых размеров. Так, спусковой крючок при производстве выстрела приходится нажимать не крайней фалангой указательного пальца, а средней, что сказывается на точности стрельбы. Есть у этого оружия и еще множество недостатков, не позволяющих рассматривать «ПСМ» как серьезное боевое оружие.

11

«Грач» – пистолет Ярыгина МР-433.

12

СИЗО – следственный изолятор.

13

До афганской войны в советской армии официально не существовало таких войск, как спецназ ГРУ. Отдельные подразделения носили десантную форму и считались подразделениями ВДВ, хотя подчинялись только командованию ГРУ. В Афганистан первоначально была введена только отдельная рота, дислоцировавшаяся в Кабуле. За первые три года войны кабульская рота спецназа ГРУ нанесла моджахедам больший урон, чем целые десантные подразделения, при этом потеряв только одного бойца убитым и троих ранеными. Сказывалась специфическая подготовка. Спецназ ГРУ вел в Афганистане, по сути дела, партизанскую войну против таких же партизан. Деятельность кабульской роты обсуждалась на заседании политбюро ЦК КПСС. И там же было решено создать аналогичные части в массовом масштабе. Сразу создали несколько отдельных батальонов, приказом сделав из мотострелков и десантников спецназовцев. Результат оказался плачевным. Эти батальоны, не прошедшие специфической подготовки, в первых же боях понесли серьезный урон. Только после этого за организацию взялись всерьез. Был создан специальный полигон в Чирчике, где готовили и тренировали бойцов спецназа ГРУ. Кстати, этой подготовкой занимался полковник В. Квачков, ныне старательно подвергающийся гонениям только за то, что открыто отстаивает свою патриотическую позицию… Но после подготовки на чирчикском полигоне новые части спецназа ГРУ уже стали выполнять свои задачи намного более качественно.

14

Курайшиты – племя, из которого произошел пророк Мухаммед. Согласно традиции, курайшиты считаются прямыми потомками пророка, как завещал сам Мухаммед. В Коране курайшитам посвящена отдельная сура. Каждый мусульманин обязан оказывать курайшитам помощь и демонстрировать почтение.

15

«Хозяин» – начальник тюрьмы или «зоны».

16

ФСО – федеральная служба охраны. Обеспечивает охрану высших должностных лиц государства, бывшее Девятое управление КГБ СССР, в начале девяностых годов выделенное в самостоятельную структуру.

17

«Сова» – российский акустический аппаратно-программный комплекс обнаружения местонахождения снайперов противника.

18

«Boomerang Warrior-X» – американский мобильный оптико-акустический комплекс обнаружения снайперов противника, имеет вес 349 граммов и габаритами напоминает армейскую фляжку.

19

«КСВ» – крупнокалиберная снайперская винтовка.

Content

Сергей Самаров
Капитан Валар. Призовая охота

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Эпилог

Примечания